Джордж Оруэлл

Пророчества, которые сбылись

© Леонтьева О. О., авт. – сост, 2025

© Мовчан А. Б., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Часть первая. Ложь как политика

Контуры тоталитарного будущего

(отрывок из эссе «Вспоминая войну в Испании»)

Борьба за власть между соперничающими группировками Испанской Республики[1] – тема больная и сложная. Мне не хотелось бы углубляться в нее, поскольку время еще не пришло. Я готов упомянуть об этом лишь для того, чтобы предупредить: не верьте ничему – или почти ничему – из того, что пишется про внутренние дела правительственными органами. Из каких бы источников ни исходили подобные сведения, они являются пропагандой, организованной в интересах той или иной партии, то есть, по существу, откровенной ложью. Правда о войне, если говорить в широком смысле этого слова, достаточно проста. Испанская буржуазия увидела возможность подавить рабочее движение и сделала это при поддержке нацистов и реакционеров по всему миру. Сомневаюсь, что получится определить суть произошедшего более точно.

Как-то в беседе с Артуром Кёстлером[2] я сказал: «История остановилась в 1936 году», – и он кивнул, сразу поняв, о чем идет речь. Мы оба подразумевали тоталитаризм – в целом, но особенно в тех частностях, которые характерны для гражданской войны в Испании. Еще в юности я убедился: ни об одном событии в прессе не расскажут правдиво, но лишь в Испании впервые стал свидетелем того, как средства массовой информации умудряются освещать факты таким образом, что их описания не имеют к действительности ни малейшего отношения. Право слово, уж лучше бы они лгали в открытую. Я читал о крупных сражениях, когда не прозвучало ни единого выстрела, и не находил в газетах ни строчки о боях, в которых погибли сотни людей. Я читал о трусости полков, на самом деле отличившихся беззаветной храбростью, и о героизме непобедимых дивизий, в реальности находившихся где угодно, только не на передовой. В Лондоне пресса с энтузиазмом подхватывала все эти небылицы, а воодушевленные ими интеллектуалы выдумывали глубокомысленные теории, основываясь на событиях, коих никогда не случалось. Короче говоря, я пришел к убеждению: историю можно писать, исходя не из того, что имело место, а из того, что должно было бы происходить согласно различным «партийным доктринам». Несмотря на весь ужас ситуации, в каком-то смысле все это не имело ни малейшего значения, ведь дело касалось лишь второстепенных деталей: борьбы за власть между Коминтерном и испанскими партиями левого толка, а также попыток российского правительства не допустить настоящей революции в Испании. Общая картина войны, которую рисовали испанские правительственные структуры, в целом не противоречила истинному положению дел. В их сообщениях упоминались все основные факты. Что же касается фашистов и их союзников, то разве существовала вероятность сколько-нибудь правдивого освещения происходившего с их стороны? Разве они способны были раскрыть свои истинные цели? Их версия событий являлась абсолютным вымыслом – и при имевшихся обстоятельствах чем-то иным быть и не могла.

Нацистам и фашистам удался единственный пропагандистский трюк – представить себя христианами и патриотами, спасающими Испанию от диктатуры русских. Чтобы этому поверили, требовалось лишь изображать жизнь в контролируемых правительством областях как непрерывную кровавую бойню. То, как подавали своим читателям события того времени Catholic Herald или Daily Mail, – это детский лепет, по сравнению с измышлениями фашистской печати в странах континентальной Европы. Кроме того, требовалось максимально преувеличивать масштабы вмешательства русских в дела Испании. Из всего нагромождения лжи, характерной для католической и реакционной прессы, я коснусь лишь одного момента – присутствия в Испании русских. Об этом до хрипоты кричали все приверженцы Франко, причем численность советских войск оценивалась чуть ли не в полмиллиона. На самом же деле никакой русской армии в Испании не было в помине. В стране находились летчики и техники, общим числом в несколько сот человек, – о целой армии не шло и речи. Это могут подтвердить тысячи иностранцев, сражавшихся в Испании, не говоря уже о миллионах местных жителей. Однако такие свидетельства для пропагандистов режима Франко не значили ровным счетом ничего, ни один из них не побывал на нашей стороне фронта. Зато этим пропагандистам хватало наглости отрицать факт немецкой и итальянской интервенции в Испании, хотя итальянские и немецкие газеты открыто воспевали подвиги своих «легионеров». Я затрагиваю только этот момент, но ведь в таком духе велась вся фашистская военная пропаганда.

Откровенно говоря, меня пугают такие вещи, ведь они заставляют усомниться в том, что в современном мире еще существует понятие объективной истины. Кто поручится, что эта (или схожая) ложь в конце концов не закрепится в умах? Как представят историю гражданской войны в Испании нашим потомкам? Если Франко сохранит власть, учебники истории напишут его ставленники, и тогда вымышленное (в духе вышеописанного) присутствие русской армии в Испании превратится в свершившийся факт, который будет заучивать не одно поколение школьников. Однако допустим, фашизм все же потерпит поражение и в сравнительно недалеком будущем в Испании восстановят, в той или иной форме, демократическое правление – как в этом случае будет выглядеть летопись гражданской войны? Какие исторические свидетельства оставит после себя режим Франко? Предположим, сохранятся архивы с документами, накопленными республиканцами, но как воссоздать подлинную хронику событий? Ведь я уже упоминал, что республиканское правительство тоже не гнушалось прибегать ко лжи. Занимая антифашистскую позицию, можно попытаться представить относительно правдивую историю гражданской войны, однако в любом случае она окажется пристрастной, и ей нельзя будет доверять во всех деталях. В конечном итоге какую-то историю все же напишут, и, когда из жизни уйдут все непосредственные свидетели войны, эта версия станет общепринятой. А значит, ради практических целей ложь неминуемо превратится в правду.

Всякая официальная история лжива – так сейчас принято считать. Готов согласиться с тем, что преимущественно она неточна и необъективна. Однако для нашей эпохи характерен отказ от самой идеи о том, что история может быть представлена правдиво. В прошлом лгали намеренно или приукрашивали события неосознанно. Стремясь установить истину, люди понимали: без многочисленных ошибок им не обойтись. При этом они свято верили в то, что существуют реальные «факты», которые так или иначе поддаются обнаружению. И действительно, всегда находилось немало вещей, с которыми соглашались практически все. Если в поисках информации о Первой мировой войне вы обратитесь, например, к Британской энциклопедии, то увидите, что многие ее материалы взяты из немецких источников. Британский историк может кардинально разойтись со своим коллегой из Германии по определенным пунктам, порой даже принципиальным, и все же останется массив, так сказать, нейтральных фактов, которые никто не возьмется оспаривать. Тоталитаризм уничтожает фундаментальные для человечества основы – признание того, что все люди принадлежат к одному биологическому виду. Нацистская доктрина решительно отрицает существование такого рода «правды». Согласно ее постулатам, к примеру, нет понятия «наука». Есть лишь «немецкая наука», «еврейская наука» и т. п. Конечная цель подобных рассуждений – оправдать чудовищную систему, при которой Вождь (или правящая клика) определяет не только будущее, но и прошлое. Если Вождь заявляет, что того или иного события «никогда не было», значит, его не было. Если он утверждает, что дважды два – пять, следовательно, так оно и есть. Эта перспектива страшит меня больше, чем авиабомбы, ведь опыт последних лет убеждает нас в том, что она вполне реальна.

Если Партии под силу запустить руку в прошлое и заявить о том или ином событии, что его никогда не было, – разве это не страшнее любых пыток или смерти?

Партия утверждала, что Океания никогда не была в союзе с Евразией. Он же, Уинстон Смит, знал, что Океания была в союзе с Евразией как минимум четыре года назад. Но чем это знание подкреплялось? Только его личным сознанием, которое в любом случае скоро уничтожат. Если все примут за правду партийную ложь, если все официальные источники будут рассказывать одну и ту же сказку – тогда ложь войдет в историю и станет правдой. «Кто управляет прошлым, – гласил лозунг Партии, – тот управляет будущим; кто управляет настоящим, тот управляет прошлым». Однако же прошлое, по своей природе подлежащее пересмотру, на практике никогда не пересматривалось. Сегодняшняя истина была верна всегда и на веки вечные. Проще простого. Для этого требовался лишь бесконечный ряд побед над собственной памятью. «Управление реальностью» – вот как это называется, а на новоязе – «двоемыслие»[3].

«1984»

Не детский ли это страх, не самоистязание ли – мучить себя видениями тоталитарного будущего? Однако прежде чем объявить тоталитарный мир утопическим кошмаром, давайте задумаемся о том, что в 1925 году сегодняшний мир показался бы нам наваждением, не способным стать реальностью. Есть два непременных условия, при которых есть шанс предотвратить фантасмагорию, когда «черное» вдруг становится «белым», а вчерашнюю погоду изменяют соответствующим распоряжением. Первое – это признать существование истины: как бы ее ни отрицали, она незримо стоит за вашей спиной и ее не низвергнуть ничем, включая методы, к которым прибегают в военное время. Второе – либеральные традиции продолжат существовать, пока в мире остаются непокоренные страны. Если только позволить фашизму или его гибриду воцариться на планете, оба эти условия исчезнут. Мы в Англии недооцениваем такую опасность, поскольку наши традиции и прежняя защищенность вселили в нас сентиментальную веру в то, что в конечном итоге все устроится наилучшим образом и самого страшного не случится. Мы веками воспитывались на книгах, где в финале торжествует Добро, поэтому почти инстинктивно верим в то, что Зло неизбежно само себя уничтожит. Пацифизм основывается, в частности, именно на этой вере и исходит из принципа: не противься Злу, оно тем или иным образом себя покарает. Однако с какой стати это произойдет? Где доказательства, что так и будет? Известны ли случаи, когда современное промышленно развитое государство не терпело бы крах после сокрушительного военного удара, нанесенного противником?

Возьмем, к примеру, возрождение рабства. Кто бы мог представить себе еще 20 лет назад, что оно вернется в Европу? А ведь это произошло прямо у нас на глазах. Разбросанные по всей Европе и Северной Африке трудовые лагеря, где поляки, русские, евреи и политзаключенные других национальностей за корку хлеба строят дороги или осушают болота, – это самое настоящее рабство. Единственное отличие заключается в том, что частным лицам пока еще не выдают разрешение на торговлю людьми. Во всем остальном – например, в том, что касается разделения семей, – условия, вероятно, еще хуже, чем были на американских хлопковых плантациях. Нет оснований полагать, что такое положение вещей изменится, пока сохраняется тоталитарный гнет. Мы не в состоянии понять всего, что он нам несет, поскольку каким-то мистическим образом склонны верить: режим, опирающийся на рабство, непременно должен рухнуть. Однако давайте сравним продолжительность существования древних рабовладельческих империй и любого современного государства. Цивилизации, построенные на рабстве, насчитывают по четыре тысячи лет.

Размышляя об античных временах, я с ужасом думаю о том, что сотни миллионов рабов, из поколения в поколение непосильным трудом поддерживавших благоденствие древних цивилизаций, не оставили о себе никакой памяти. Мы даже не знаем их имен. Скольких невольников можно вспомнить, перебирая события греческой и римской истории? Я сумел бы привести два, возможно, три имени: Спартак и Эпиктет[4]. В римском зале Британского музея хранится стеклянный сосуд, на дне которого выгравировано имя мастера: Felix fecit («Сделал Феликс» (лат.) – Прим. пер.). Я живо представляю себе этого бедного Феликса – какого-нибудь рыжеволосого галла с металлическим обручем на шее. Хотя на самом деле он, возможно, был свободным гражданином, так что, получается, мне достоверно известно только о двух рабах, и вряд ли кто-нибудь назовет больше. Все остальные канули в Лету.

New Road, 1943

У вас перед носом

Согласно многочисленным заявлениям, недавно появившимся в прессе, мы почти – если не полностью – не способны добывать столько угля, сколько требуется для наших собственных нужд и для экспорта, так как не можем привлечь в шахты достаточное число рабочих. Если верить статистическим данным, которые я видел на прошлой неделе, то получается, что ежегодно из отрасли уходит 60 тысяч человек, а приходит только 10 тысяч. Одновременно с этим – иногда на той же полосе газеты – сообщается, что привлекать для этих целей поляков или немцев нежелательно, ибо такой шаг может привести к безработице в угольной промышленности. Эти заявления не всегда исходят из одного и того же источника, однако, без сомнения, у многих людей эти противоречивые идеи могут перевариваться в головах параллельно.

Это всего лишь один из примеров образа мышления, который сегодня чрезвычайно распространен. А может, он и всегда был таковым. Бернард Шоу в предисловии к своей пьесе-притче «Андрокл и лев» цитирует первую главу Евангелия от Матфея, которая начинается с утверждения о происхождении Иосифа, отца Иисуса, от Авраама. В первом стихе Иисус описывается как «Сын Давидов, Сын Авраамов», и на протяжении последующих пятнадцати стихов прослеживается полная генеалогия рода. Затем, через один стих, объясняется, что на самом деле Иисус не являлся потомком Авраама, поскольку не был сыном Иосифа. По словам Бернарда Шоу, для верующего в этом нет никакого противоречия. В качестве аналогии он приводит беспорядки, устроенные в лондонском Ист-Энде сторонниками человека, назвавшегося Тичборном[5]. Протестующие были возмущены тем, что британского рабочего ущемляют в правах.

Если я не ошибаюсь, в медицине подобный образ мышления называется шизофренией. В любом случае это способность одновременно придерживаться двух убеждений, противоречащих друг другу. Весьма тесно с этим связано умение игнорировать очевидные и непреложные факты, с которыми рано или поздно придется столкнуться. Эти пороки особенно пышно процветают в нашем политическом мышлении. Приведу несколько примеров. Они никак между собой не связаны, взяты практически наугад и призваны продемонстрировать простые, безошибочно узнаваемые факты, которые игнорируются теми, кто в какой-то другой части своего сознания признает их существование.

Гонконг. В течение многих лет до войны все, кто знал о положении дел на Дальнем Востоке, понимали, что наши позиции в Гонконге весьма слабы и мы лишимся его, едва начнется большая война. Однако осознание этого было настолько непереносимым, что одно правительство за другим продолжало цепляться за Гонконг вместо того, чтобы вернуть его китайцам. За несколько недель до нападения Японии туда даже перебросили свежие войска, которым была отведена бессмысленная миссия – оказаться в плену. Затем грянула война, и Гонконг быстро пал – как все и предвидели.

Воинская обязанность. В течение нескольких довоенных лет почти все просвещенные граждане выступали за борьбу с Германией. Одновременно большинство осуждали наращивание вооружений, необходимое чтобы это противостояние было эффективным. Мне хорошо известны аргументы, приводившиеся в защиту этого парадокса. Некоторые из них достаточно серьезно обоснованы, однако главным образом это просто юридические отговорки. Еще в 1939 году Лейбористская партия проголосовала против обязательной воинской повинности, что, вероятно, сыграло свою роль в заключении русско-германского пакта и, безусловно, оказало катастрофическое воздействие на моральный дух французского общества. Затем настал 1940 год, и мы чуть не погибли из-за отсутствия сильной, боеспособной армии, которой мы могли бы располагать, если бы ввели воинскую повинность, по крайней мере, тремя годами раньше.

Рождаемость. Лет 20 или 25 назад понятия «использование противозачаточных средств» и «просвещенность» казались почти синонимами. По сей день преобладает мнение (аргументация может быть разной, но практически всегда сводится к одному и тому же), что многодетные семьи невозможно обеспечивать по экономическим причинам. Наряду с этим широко известно, что слаборазвитые страны лидируют по уровню рождаемости, а у нас он наиболее высок в самых неимущих слоях. Утверждается также, что убыль населения означает снижение безработицы и повышение общего уровня благосостояния. Вместе с тем, считается, что сокращающееся и стареющее население сталкивается с катастрофическими и, по всей видимости, неразрешимыми экономическими проблемами. Разумеется, все относящиеся к этой теме цифры весьма приблизительны, однако вполне возможно, что всего через 70 лет население страны составит около 11 миллионов человек, более половины из которых будут престарелыми пенсионерами. Поскольку – по разным причинам – подавляющее число граждан не хотят заводить большую семью, эти пугающие факты могут существовать где-то на периферии их сознания, будучи одновременно и хорошо известными, и как бы неизвестными.

ООН. Чтобы добиться хоть какой-то эффективности в деятельности этой международной организации, необходимо наличие у нее возможности влиять как на небольшие страны, так и на крупные державы. Она должна располагать полномочиями по инспекции вооружений и их ограничению, что означает право доступа ее официальных представителей к каждому квадратному метру территории любого государства. Также в ее распоряжении должны иметься вооруженные силы, превосходящие по численности другие национальные армии и подчиняющиеся только самой организации. Две или три великие державы, имеющие реальный вес на международной арене, никогда не обещали – даже для видимости – своего согласия хотя бы с одним из этих условий. Они разработали устав ООН таким образом, что их собственные действия никогда не станут предметом обсуждения. Другими словами, эффективность организации как инструмента поддержания мира равна нулю. Это было так же очевидно до начала ее деятельности, как и сейчас. Однако всего несколько месяцев назад миллионы сведущих людей верили в то, что работа ООН все же окажется успешной.

Нет никакого смысла множить эти примеры. Суть в том, что все мы способны верить в нечто ложное, даже понимая, насколько это не соответствует действительности, а затем, когда в конце концов наше заблуждение становится неоспоримым, самым бессовестным образом искажаем факты, стремясь доказать собственную правоту. Продолжать мыслить в подобном ключе можно бесконечно. Единственное препятствие на этом пути состоит в том, что рано или поздно превратная убежденность сталкивается с суровой реальностью, и случается это, как правило, уже на поле боя.

Его разум соскользнул в лабиринт мира двоемыслия. Знать и не знать, полностью сознавать правду и говорить тщательно продуманную ложь, параллельно придерживаться двух противоположных взглядов, понимая, что они исключают друг друга, использовать логику против логики, аннулировать мораль, взывая к морали, не верить в возможность демократии и верить, что Партия является гарантом демократии, забывать все, что надлежит забыть, а затем снова обращаться к этому, когда нужно, и снова ловко забывать. А самое главное, нужно применять этот же процесс к самому процессу – в этом вся тонкость: сознательно добиваться бессознательности, а затем опять-таки подавлять понимание проделанного самогипноза. Даже понимание слова «двоемыслие» требует двоемыслия.

«1984»

Достаточно внимательно присмотреться к повсеместной шизофрении демократических обществ – к практике лжи, к которой им приходится прибегать, чтобы заполучить голоса избирателей, к замалчиванию наиболее острых проблем, к искажению информации в прессе, – и невольно возникает соблазн поверить в то, что в тоталитарных странах меньше обмана и притворства, больше готовности оперировать реальностью. Там, по крайней мере, власти не зависят от благосклонности населения и могут позволить себе говорить ему чистую правду. Геринг заявил: «Пушки вместо масла»[6], – тогда как его коллега-демократ был вынужден ту же самую мысль сопроводить сотней лицемерных слов.

Однако на самом деле неприятие реальности везде одинаково и везде имеет одинаковые последствия. Русский народ годами приучали к мысли, что он живет лучше всех, и пропагандистские плакаты изображали советские семьи сидящими за изобильными столами, а пролетариат других стран умирающим от голода. Вместе с тем, рабочие в западных странах жили гораздо лучше, чем в СССР, поэтому недопущение контактов между советскими гражданами и иностранцами стало основным принципом внутренней политики Советского Союза. Кроме того, в результате войны миллионы простых россиян оказались в Европе, и после их возвращения домой первоначальное бегство от реальности неизбежно обернется различного рода трениями с властями. Немцы и японцы проиграли войну в значительной степени потому, что их правители оказались не способны признать факты, очевидные беспристрастному взгляду.

Чтобы рассмотреть то, что находится у вас прямо перед носом, требуется постоянная борьба. В ней поможет, в том числе, ведение дневника – или, по крайней мере, запись собственного мнения о важных событиях. В противном случае, когда какое-нибудь особенно абсурдное убеждение опровергается реальными фактами, человек может просто забыть, что его придерживался. Политические прогнозы, как правило, оказываются ошибочными, но, даже если кто-то когда-то сумел предсказать ход событий и их результат, понимание того, почему ему это удалось, может принести немалую пользу. В принципе, человек бывает прав только тогда, когда его желание или опасение совпадает с реальностью. Осознав это, он, разумеется, не избавится от субъективных ощущений, однако получит возможность до какой-то степени отделять их от собственных взглядов на данный момент и хладнокровно делать прогнозы, руководствуясь правилами арифметики. В частной жизни большинство людей ведут себя как реалисты. Когда они составляют недельный бюджет, дважды два у них неизменно равняется четырем. Политика же представляет собой некий субатомный, или неевклидов, мир, где часть может оказаться больше целого или же два разных объекта одновременно находиться в одном и том же месте. Именно по этой причине противоречия и нелепости, которые я отметил выше, в конечном итоге сводятся к тайному убеждению, что политические взгляды, в отличие от недельного бюджета, не придется проверять на соответствие реальной действительности.

Tribune, 22 марта, 1946

И черное стало белым…

Как-то вечером я присутствовал на многочисленном собрании Лиги за свободу Европы. Хотя официально это коалиционная организация (в ее работе, в частности, участвовал один член парламента от лейбористов), полагаю, можно с уверенностью утверждать, что в ней доминирует антироссийское крыло партии тори.

Я безоговорочно выступаю за европейскую свободу, однако чувствую себя гораздо счастливее, когда она сочетается с независимостью в других местах – например в Индии. Участники собрания были обеспокоены действиями России в Польше, в странах Балтии и т. д., а также нарушением принципов Атлантической хартии[7], которое подразумевается в результате этого. Более половины из того, что произносилось, звучало вполне разумно. Однако, как ни странно, выступавшие, осуждая российские меры давления на Польшу, вместе с тем стремились оправдать наши собственные меры давления на Грецию. Виктор Рейкс, член парламента от партии тори, весьма перспективный политик и откровенный реакционер, произнес речь, которую я счел бы вполне приемлемой, если бы она касалась только Польши и Югославии. Но, разобравшись с этими двумя странами, он перешел к разговору о Греции, и внезапно черное стало белым, а белое – черным. Со стороны достаточно большой аудитории не последовало ни протестующего свиста, ни удивленных междометий. Судя по всему, никто из присутствовавших не понимал, что навязывание квислингских правительств[8] народам, не желающим этого, в равной степени неправильно, кто бы ни пытался заниматься такой практикой.

Очень трудно поверить, что подобные люди действительно заинтересованы в политической свободе как таковой. Они просто обеспокоены тем, что Британия не смогла получить достаточно большой доли в рамках той «грязной» сделки, которая, очевидно, была заключена в Тегеране. После собрания я поговорил с одним из журналистов, чьи связи во влиятельных кругах гораздо обширнее, нежели мои. С его точки зрения, британская политика вскоре примет резкий антироссийский крен и при необходимости общественным мнением в этом плане манипулировать будет достаточно легко. По ряду причин я не верю в состоятельность его прогнозов, но, если он окажется прав, это будет на нашей совести, а не тех, кто нам противостоит.

Никто не ждет, что партия тори и подконтрольная ей пресса будут распространять правдивую информацию. Дело в том, что в последние годы «левые» СМИ в равной степени не давали объективной картины событий, касавшихся внешней политики. Когда речь заходит о проблемах, относящихся к Польше, странам Балтии, Югославии или Греции, разве есть разница между тем, как их освещает русофильская пресса или экстремистская пресса тори? И та и другая ставит факты с ног на голову. News Chronicle публикует статьи под крупными заголовками о боевых действиях в Греции, а сведения о том, что «против польской Армии крайовой пришлось применить силу», помещает мелким шрифтом в нижней части колонки. Daily Worker осуждает диктаторский режим в Афинах, а Catholic Herald – в Белграде. При этом никто не решается заявить – по крайней мере, в газете с большим тиражом, – что вся эта грязная игра в распределение сфер влияния, формирование правительств-квислингов, партийные чистки, массовые депортации, однопартийные выборы и стопроцентные плебисциты с моральной точки зрения одинаково порочна вне зависимости от того, ведем ее мы, российские власти или нацистское руководство. Даже в отношении таких откровенно варварских методов, как использование заложников, неодобрение с нашей стороны высказывается, только если к ним прибегают противники.

Что же мы наблюдаем в итоге? Один из результатов – стало намного легче вводить в заблуждение общественное мнение. Тори теперь могут провоцировать скандалы, когда захотят, отчасти потому, что по некоторым вопросам левые силы отказываются говорить серьезно и откровенно. Примером может служить русско-финская война 1940 года. Я не собираюсь оправдывать действия России в отношении Финляндии, но их нельзя назвать чрезмерно жестокими. Приблизительно так же мы поступили сами, захватив Мадагаскар. Таким признанием вполне можно шокировать общественность – и даже привести ее в нежелательную для британских властей ярость, – поскольку в течение многих лет ей целенаправленно внушали, что внешняя политика России с моральной точки зрения разительно отличается от политики других стран. И когда я на днях слушал выступление мистера Рейкса, меня вдруг осенило: если тори все же решатся завести разговор о Люблинском комитете[9], маршале Тито и на схожие по остроте темы, то – благодаря длительной самоцензуре со стороны левых сил – у них будет полная свобода действий в этом отношении.

Однако политическая бесчестность имеет и свою комическую сторону. На том собрании Лиги за свободу Европы председательствовала герцогиня Атолская. Минуло почти семь лет с тех пор, как герцогиня – саркастически прозванная Красной герцогиней – ходила в фаворитках газеты Daily Worker и придавала за счет своего авторитета существенный вес любой лжи, в то время распространявшейся коммунистами. Теперь она была вынуждена бороться с тем монстром, которого сама же помогла создать. Я уверен, что ни она, ни ее бывшие друзья-коммунисты не извлекли из этого никакой морали.

Tribune, 26 января, 1945

Ложь просачивается в сознание

Искажение дат в наши дни стоит в ряду излюбленных способов фальсификации истории. Морис Торез, французский коммунист, был амнистирован правительством Франции (его осудили за дезертирство). По этому поводу одна лондонская газета заявила, что Торез «теперь сможет вернуться из Москвы, где он жил в изгнании последние шесть лет».

В реальности же Морис Торез провел в Москве самое большее пять лет, о чем хорошо известно редактору газеты. Последние годы этот человек неоднократно заявлял о своем стремлении защищать Францию от немцев, однако, когда в 1939 году, в начале войны, его призвали в армию, он не явился на службу, а некоторое время спустя нашелся в российской столице.

Однако зачем потребовалось изменять дату? Чтобы создать впечатление, будто Торез дезертировал – если это вообще правда – за год до войны, а не после начала боев. Это лишь один из примеров того, как пытаются обелить поведение французских и других коммунистов в период действия российско-германского пакта. Я мог бы назвать множество подобных фальсификаций, имевших место за последние годы. Иногда не составляет труда придать событию совершенно иной оттенок, сдвинув дату всего на несколько недель. Однако такие подтасовки теряют смысл, если проявлять бдительность и следить за тем, чтобы ложь не просачивалась из газет в наше сознание и в учебники истории.

Прошлое не просто менялось, оно менялось непрерывно. Самым кошмарным было то, что он никак не мог понять: зачем совершался весь этот масштабный обман? Сиюминутные преимущества фальсификации были вполне очевидны, но конечная цель оставалась загадкой. Он снова взял ручку и написал:

Я понимаю, КАК это делают, но не понимаю – ЗАЧЕМ.

А может, думал он уже не в первый раз, я сошел с ума? Может, это сумасшествие – быть одному против всех? Некогда безумством считалась вера в то, что Земля вращается вокруг Солнца, сегодня – вера в то, что прошлое неизменно.

«1984»

Один журналист из числа тех, кто не ставит во главу угла соперничество с собратьями по перу, прислал мне экземпляр «Принципов или предрассудков», шестипенсовой брошюры Кеннета Пикторна, члена парламента от Консервативной партии. В сопроводительной записке он порекомендовал – эти слова были подчеркнуты красными чернилами – «после прочтения – сжечь».

Я, конечно же, не стал уничтожать брошюру, а отправил ее прямиком в свой архив. Вместе с тем, пожалуй, соглашусь с логикой журналиста: это совершенно отвратительная литература, и от подобных книжек из серии «Блокнот агитатора», составленных авторами типа Дж. Янга, Дугласа Вудраффа и капитана Л. Гамманса, веет душком.

Мистер Пикторн – один из самых образованных молодых депутатов парламента от партии тори – «молодой» в политических кругах означает, что ему нет шестидесяти. В своей брошюре он пытается доступно представить политику консерваторов в демократическом свете, в то же время осторожно критикуя левых. Оцените, как он искажает теорию марксизма:

Ни один из тех, кто утверждает, будто миром правят экономические факторы, сам в это не верит. Если бы Карл Маркс интересовался скорее экономикой, чем политикой, он сумел бы добиться в своем деле гораздо большего, а не пользовался бы подачками капиталиста Энгельса, время от времени продавая статьи в американские газеты.

Эти слова, адресованные несведущим читателям, подразумевают, что марксизм считает движущей силой истории индивидуальное стяжательство. На самом же деле Маркс не только не говорил этого, но утверждал практически прямо противоположное. Основная часть брошюры посвящена нападкам на принципы интернационализма. В качестве примера можно привести следующую выдержку: «Ни одному британскому государственному деятелю не должно быть разрешено проливать британскую кровь ради продвижения чего-то, что выше британских интересов». К счастью, мистер Пикторн пишет слишком плохо, чтобы иметь широкую аудиторию, однако некоторые другие авторы серии «Блокнот агитатора» пользуются большей популярностью. Партия тори всегда славилась как «партия тупиц». Вместе с тем, среди публицистов в ее рядах найдется немало толковых людей, и, когда тори поумнеют, настанет время сверить часы и заплатить по счетам.

Tribune, 17 ноября, 1944

Гунны и пацифизм

Журналист, который был со мной категорически не согласен по поводу массированных бомбардировок, не преминул добавить в ходе нашей беседы, что его при этом ни в коем случае нельзя считать пацифистом. По его словам, он понимал, что «гуннов обязательно нужно победить». Он лишь возражал против тех варварских методов, которые мы для этого используем.

Как мне представляется, вы приносите меньше вреда, сбрасывая бомбы на людей, чем называя их гуннами. Вполне объяснимо, что никто не хочет причинять смерть и ранения, если этого можно избежать, однако, как мне кажется, основной смысл заключается все же не в убийстве. Менее чем через сто лет мы все умрем, и большинство из нас – от омерзительного кошмара под названием «естественная смерть». Настоящее зло – это действовать таким образом, чтобы мирная жизнь стала невозможной. Война наносит ущерб самим основам цивилизации не теми материальными разрушениями, которыми она сопровождается (конечным результатом войны может быть даже увеличение совокупного производственного потенциала в мире), и даже не массовыми убийствами, а разжиганием чувства ненависти. Стреляя в своего врага, вы причиняете ему лишь вполне конкретное, единичное зло. Но, ненавидя его, выдумывая о нем ложь и заставляя детей верить в нее, требуя несправедливых условий мира, которые делают неизбежными дальнейшие войны, вы наносите ущерб не одному бренному поколению, а всему человечеству.

Как известно, наименее подвержены военной истерии солдаты, ведущие боевые действия. Они меньше кого бы то ни было склонны ненавидеть врага, проглатывать лживую пропаганду или требовать «карающего» мира. Почти у всех солдат – и это касается даже профессионалов в мирное время – весьма разумный взгляд на войну. Они осознают, что война – это отвратительное явление и что вместе с тем она зачастую бывает необходимой. Гражданским такое понимание дается с гораздо большим трудом. Отстраненное отношение солдата к войне в какой-то степени объясняется его чрезмерной усталостью, отрезвляющим воздействием постоянной угрозы для жизни и конфликтами с военными структурами. У обычного гражданина, находящегося в безопасности и сытости, чаще наблюдается избыток эмоций, и он склонен использовать их для выражения ненависти: к врагу, если он патриот, или к соотечественникам, если он пацифист. Однако менталитет войны – это то, с чем вполне можно бороться и что можно преодолеть, точно так же, как страх перед пулями. Проблема заключается в том, что ни союз «Залог мира»[10], ни ассоциация «Никогда больше» не в состоянии распознать менталитет войны, встретившись с его носителями. Между тем тот факт, что во время этой войны различные оскорбительные прозвища в адрес немцев – такие, как «гунн», – не прижились у широкой публики, представляется мне добрым знаком.

Одним из самых удивительных событий Первой мировой я считаю эпизод, который не был направлен на то, чтобы уничтожить противника. Напротив, он привел к спасению огромного числа жизней. Прежде чем начать масштабное наступление на Капоретто[11], немцы забросали итальянскую армию листовками с социалистической пропагандой. В них утверждалось, что немецкие солдаты готовы расстреливать своих офицеров и брататься с итальянскими товарищами и т. д. и т. п. Многие итальянцы поддались на эту агитацию, перешли на сторону немцев, чтобы побрататься с ними, – и попали в плен. Полагаю, над их простодушием откровенно посмеялись. Я слышал, что такая практика считается весьма разумным и гуманным способом ведения войны – чем она по существу и является, – если только ее единственная цель – спасти как можно больше жизней. И все же подобный трюк подрывает основы веры в человеческую солидарность так, как не смог бы ни один акт насилия.

Tribune, 4 августа, 1944

Часть вторая. «Плохой язык» виноват

Политика и английский язык

В наше время принято считать, что политическая литература – это плохая литература. В противном случае писатель, как правило, выглядит бунтарем, выражающим свое личное мнение, а не тем, кто проводит «линию партии». Господствующая точка зрения, какой бы она ни была, похоже, требует безжизненного, имитационного стиля. Политические диалекты, которые можно найти в брошюрах, передовицах, манифестах, официальных документах и речах заместителей министра, конечно же, различаются у разных партий, однако практически все они схожи в том, что в них почти никогда не встретишь свежих, ярких, незатертых оборотов речи. Когда слышишь, как какой-нибудь усталый оратор механически твердит с трибуны знакомые всем фразы: «звериный оскал», «неслыханные зверства», «железная пята», «кровавая тирания», «свободные народы мира», «встать плечом к плечу», – то зачастую возникает странное ощущение, что смотришь не на живого человека, а на манекен. Это впечатление усиливается, если на его очки падает свет, превращая их в пустые диски, за которыми нет глаз. И это не фигура речи. Оратор, использующий такого рода фразеологию, по существу уже стал машиной. Из его гортани вылетают звуки, но мозг не задействован, как это происходит, когда выступающий сам подбирает слова. Если речь неоднократно звучала из его уст, то нельзя исключать, что он уже перестал ее понимать. Так бывает с хористами в церкви. И этот сниженный порог сознания – если не обязательный, то довольно обычный фактор, благоприятствующий политическому конформизму.

Сегодня политическая речь и политическая литература главным образом призваны оправдать то, чему нет оправдания. Сохранение британского правления в Индии, чистки и массовые депортации в России, атомную бомбардировку Японии, безусловно, можно попытаться обелить, но лишь посредством аргументов, которые слишком жестоки для большинства людей и расходятся с заявленными целями политических партий. Исходя из этого, политический язык должен состоять в основном из эвфемизмов, бессодержательных вопросов и расплывчатых формулировок. Когда беззащитные деревни подвергаются бомбардировкам, жителей выгоняют в чистое поле, домашний скот расстреливается из пулеметов, а дома сжигаются – это называется «мирным урегулированием». Когда миллионы крестьян лишаются своих домов и вынуждены скитаться по дорогам страны, имея при себе лишь скудный скарб, – это именуется «перемещением населения» или «уточнением границ». Когда людей годами без суда и следствия держат в тюрьмах, пускают им пулю в затылок или отправляют валить лес в Заполярье и умирать в лагерях от цинги, – это объявляется «устранением ненадежных элементов». Такая фразеология пригождается, если требуется как-то обозначить определенные вещи, не создавая их образ в воображении читателя или слушателя. Представьте себе, к примеру, благополучного английского профессора, выступающего в защиту российского тоталитаризма. Этот человек не может заявить прямо: «Я полагаю, что в тех случаях, когда это приведет к нужным результатам, надо убивать своих оппонентов». Поэтому, скорее всего, он выразится примерно так: «Безусловно допуская, что у советского режима есть черты, которые гуманисты склонны осуждать, мы должны, я полагаю, все же согласиться с тем, что определенное ограничение прав на политическую оппозицию всегда сопутствует переходным историческим периодам и те трудности, с которыми пришлось столкнуться русскому народу, в дальнейшем окупятся существенными достижениями в различных областях».

Напыщенный стиль сам по себе является своего рода эвфемизмом в политической речи и политической литературе. Масса латинских слов ложится на факты, как мягкий снег, размывая очертания и скрадывая детали. Главный враг четкого, ясного языка – неискренность. Когда у кого-то реальные цели отличаются от декларируемых, он инстинктивно прибегает к длиннотам и устаревшим идиомам, как каракатица, брызжущая в минуты опасности чернилами. В наш век не существует такого понятия, как «держаться подальше от политики». Все сегодняшние проблемы – политические, а сама политика – это нагромождение лжи, уверток, глупости, ненависти и шизофрении. Когда отравлена общая атмосфера, неизбежно страдает и язык. Думаю, рано или поздно выяснится (это лишь предположение, которое мне пока нечем подтвердить), что немецкий, русский и итальянский языки за последние десять-пятнадцать лет благодаря диктатуре пришли в упадок.

<…>

Политический язык (и это в той или иной степени относится ко всем политическим партиям, от консерваторов до анархистов) предназначен для того, чтобы ложь выглядела правдиво, убийство – респектабельно, а пустозвонство – солидно. Никто не в состоянии тотчас изменить сложившуюся практику, однако мы, по крайней мере, можем отказаться от своих привычек. В наших силах, во всеуслышание высмеяв, отправлять заезженные и бесполезные фразы – например, «политика кованого сапога», «ахиллесова пята», «рассадник», «плавильный котел», «испытание на прочность», «настоящий ад» и прочие словесные отходы – в мусорную корзину, где им самое место.

Horizon, 1946

Проверенная, официальная ложь

В письме, опубликованном Tribune на этой неделе, один из читателей довольно жестко раскритиковал мое заявление о том, что служба Би-би-си является лучшим источником новостей, чем ежедневные газеты, и что она пользуется у общественности хорошей репутацией. По его словам, мне никогда не доводилось слышать, как простые рабочие кричат: «Выключите эту дурь!» в ответ на очередной выпуск.

Должен возразить: я нередко был свидетелем такой реакции. Еще чаще я видел, как посетители паба продолжали играть в дартс, слушать музыку и развлекаться другими достаточно шумными способами, когда начинался информационный выпуск Би-би-си. Однако я и не утверждал, что кому-то нравится эта служба или что кто-то считает ее интересной, серьезной, демократичной или прогрессивной. Я высказался лишь в том духе, что многие называют ее относительно надежным источником новостей. Мне неоднократно доводилось встречать тех, кто, услышав какую-то сомнительную новость, ждал подтверждения по радио, прежде чем в нее поверить. Соцопросы свидетельствуют о том же: уровень доверия к напечатанному в газетах существенно снизился, по сравнению с радиосообщениями.

В этой связи повторю сказанное ранее: по моему личному опыту, Би-би-си – сравнительно правдивый источник, который вполне ответственно относится к новостям и не распространяет лживых утверждений лишь потому, что их можно причислить к «новостным». В эфире, конечно же, время от времени звучат заявления, расходящиеся с действительностью, и любой слушатель это подтвердит. Но в большинстве случаев причиной являются невольные заблуждения авторов, готовящих материалы для эфира. Би-би-си можно обвинить скорее в стремлении избегать спорных или противоречивых новостей, чем в попытке заниматься откровенной пропагандой. В конечном итоге (раскритиковавший меня читатель Tribune упустил данный факт), репутация Би-би-си за рубежом довольно высока. Чтобы убедиться в этом, достаточно поинтересоваться у любого беженца из Европы, какую радиостанцию стран, вовлеченных в вооруженный конфликт, он считает наиболее честной. Та же самая ситуация отмечается и в Азии. Даже в Индии, население которой настроено к нам настолько враждебно, что отказывается от британских пропагандистских и развлекательных программ, все же слушают новости Би-би-си, веря, что они в значительной степени отражают реальное положение дел.

Даже если Би-би-си и распространяет официальную британскую ложь, она все же предпринимает определенные усилия для того, чтобы отсеять дезинформацию из других источников. Большинство газет, например, неустанно публикуют утверждения американцев о том, что они пустили ко дну весь японский военно-морской флот, не подвергая эти высказывания ни малейшему сомнению. Что же касается Би-би-си, то, насколько мне известно, она сразу же проявила недоверие к тому, откуда поступает эта весьма сомнительная информация. С такой же осторожностью новостная служба относится и к некоторым другим ненадежным источникам. Мне не раз доводилось встречаться с тем, что газеты печатали новости (нередко выставляющие Британию в негативном свете) на основе материалов немецкого радио – только потому, что они были «резонансными».

А ведь этот зал с полусотней служащих был лишь подсекцией – по существу, одной ячейкой – огромного и сложного Отдела документации. За ним, над ним, под ним располагались сонмы работников с самыми невообразимыми задачами. Имелись огромные типографии со своими редакторами, полиграфистами и прекрасно оборудованными студиями для подделки фотографий. Имелась секция телепередач со своими инженерами, продюсерами и актерскими труппами, специально подобранными за умение имитировать голоса. Имелись армии секретарей, которые только и делали, что составляли списки книг и периодических изданий, требующих ревизии. Имелись необъятные хранилища для переделанных документов и скрытые печи для уничтожения исходных версий. А где-то находились анонимные руководящие мозги, которые координировали всю эту деятельность и прокладывали политические курсы. В соответствии с ними одни события прошлого надлежало сохранить, другие – фальсифицировать, а третьи – вычеркнуть из истории.

«1984»

Если вы встретите в прессе что-то заведомо лживое и попробуете, дозвонившись до редакции, прояснить, откуда взялся этот материал, то от вас, как правило, попытаются отделаться стандартной фразой: «Простите, но мистера такого-то в настоящий момент нет на месте». Если вы проявите настойчивость и будете упорствовать в поисках истины, то, скорее всего, обнаружите, что вызвавшая ваше изумление история абсолютно безосновательна, но была опубликована по той причине, что смотрелась как весьма интересная новость, способная привлечь внимание читателей. За исключением тех случаев, когда речь идет о явной клевете, среднестатистический журналист испытывает удивление и даже своего рода презрение, если кто-то заботится о точности в отношении имен, дат, цифр и других конкретных деталей. Кроме того, любой репортер ежедневной газеты подтвердит: один из самых главных секретов профессии – умение создать впечатление, что есть интересная, резонансная новость, когда ее на самом деле нет.

* * *

К концу мая 1940 года в целях экономии бумаги было запрещено печатать в газетах анонсы. Однако отдельные издания еще некоторое время продолжали их публиковать. В ходе расследования выяснилось, что они использовали старые тексты. Такие заголовки, как «Немецкие танковые дивизии отброшены» или «Французская армия стойко держит оборону», можно было бы повторять неоднократно. Затем наступил период, когда распространителей прессы снабдили грифельной доской и мелом, и они сами стали писать анонсы статей, которые, таким образом, превратились в относительно правдивый источник информации, поскольку сообщали о том, что на самом деле было опубликовано в газете, которую вы собирались приобрести. Речь в такой импровизированной рекламе шла о реальных новостях, а не о сенсационной чепухе. Продавцы газет, которые зачастую не знали, в какую сторону пишется заглавная S, имели более адекватное представление о том, что такое резонансные новости, и вели себя более ответственно перед общественностью, чем их работодатели-миллионеры.

По мнению читателя, чье письмо было размещено на страницах Tribune, в том, что английские газеты печатают чепуху, виноваты общественность и журналисты, а не владельцы изданий. Тем самым он предполагает, что невозможно заставить даже солидную газету ограничиться одними только серьезными статями, поскольку читатели падки на всякую ерунду, и журналисты вынуждены идти у них на поводу. Думаю, на самом деле все не так. Сегодня с газетных полос практически исчезли бессмысленные статьи, а тиражи при этом не уменьшились. Вместе с тем я согласен (и я заявлял об этом раньше) с тем, что на журналистах лежит часть вины за публикацию статей-пустышек. Допуская деградацию своей профессии, они в значительной степени действовали вполне осознанно. При этом обвинять кого-то вроде Нортклиффа[12] в том, что он заинтересован в быстром приумножении капитала, – это, на мой взгляд, все равно что осуждать скунса за вонь.

* * *

Одна из загадок английского заключается в том, что, обладая гигантским словарным запасом, в сравнении с другими языками, он вынужден постоянно заимствовать иностранные слова и выражения. Какой смысл, например, говорить cul de sac, если имеется английское blind alley – «тупик»? Также к совершенно излишним французским фразам я бы отнес: joie de vivre, amour proper, reculer pour mieux sauter, raison d’etre, vis-à-vis, tete-a-tete, au pied de la letter и esprit de corps[13]. И таких примеров можно привести десятки.

Другие ненужные заимствования пришли в английский язык из латыни. Хотя есть и полезные сокращения, в их числе: i. e. (id est) – «то есть» и e. g. (exempli gratia) – «например». Кроме того, после начала войны английский буквально заразился немецкими словами, такими как Gleichschaltung, Lebensraum, Weltanschauung, Wehrmacht, Panzerdivisione[14] и тому подобными, которые начали употребляться повсеместно. Почти в каждом случае английский эквивалент этих слов уже существует или же его можно легко подобрать. Также наблюдается тенденция заимствовать американские жаргонизмы, не понимая их смысла. Например, довольно широко используется выражение barking up the wrong tree[15], однако, как показывает исследование, большинство людей не знают ни его происхождения, ни того, что именно оно означает.

Иногда действительно возникает необходимость перенять то или иное иностранное слово, однако в этом случае нам следует англизировать его произношение, как это практиковалось раньше. Если, например, так уж требуется заимствовать слово café (хотя на протяжении последних двухсот лет нам вроде бы удавалось достаточно хорошо ладить с родным английским coffee house), то его следует либо писать как caffay, либо произносить как «кейф». В свою очередь, перенятое нами из французского слово garage следует произносить как «гарридж». Ибо какой смысл засорять речь фрагментами иностранного произношения, которые достаточно сильно утомляют любого, кому не посчастливилось выучить этот язык?

Почему большинство из нас никогда не использует исконно английское слово, если есть греческое? Наглядный пример, подтверждающий мою правоту, – это то, как вдруг из оборота вышли английские выражения, обозначающие цветы. То, что еще 20 лет назад повсеместно знали как львиный зев, теперь именуют «антирринум», и это слово никто не может произнести по буквам, не заглянув в словарь. Незабудки все чаще называют «миозотис». Многие другие словосочетания, такие как «раскаленная кочерга» (Red Hot Poker)[16], «занимайся своим делом» (Mind Your Own Business)[17], «любовь – это сон» (Love Lies Sleeping)[18], «гордость Лондона» (London Pride)[19], исчезают из английских учебников ботаники в пользу бесцветных греческих названий. Мне лучше не распространяться слишком долго на данную тему, ибо в прошлый раз, когда я упомянул цветы в этой колонке в серии статей «Как мне заблагорассудится», одна возмущенная дама написала, что цветы – это «буржуазно». Однако я не думаю, что это пойдет английскому языку на пользу, если от названия «ноготки» откажутся в пользу «календулы», а ласкающий слух «розовый чеддер» (Cheddar Pink) превратится в Dianthus Caesius.

Tribune, 21 апреля, 1944

Язык ненависти

Не имея полномочий приводить в исполнение свои указы, но обладая такой же властью, как и большинство «правительств в изгнании», которые сейчас укрываются в разных странах мира, я выношу смертный приговор следующим словам и выражениям: «ахиллесова пята», «политика кованого сапога», «многоголовая гидра», «грубо попирать», «удар ножом в спину», «мелкобуржуазный», «трупный смрад», «искоренить», «железная пята», «кровавый угнетатель», «циничное предательство», «лакей», «подхалимаж», «бешеный пес», «шакал», «гиена», «кровавая баня».

Несомненно, этот список время от времени придется пополнять, однако на данный момент он может выступить в качестве определенной базы. В нем содержатся устаревшие метафоры и коряво переведенные иностранные фразы, которые в последние годы активно использовались в марксистской литературе. Помимо этой подборки, в современном английском языке, безусловно, можно встретить множество других лингвистических нелепостей и искажений. Есть официальный английский, или «застегнутый на все пуговицы», – язык документов, парламентских дебатов (в их наиболее благопристойные моменты) и новостных бюллетеней службы Би-би-си. Есть язык ученых и экономистов, которые инстинктивно, в силу специфики своей работы, предпочитают такие слова, как «противопоказано» и «дерегионализация» (то есть передача функций с регионального на национальный уровень). Наконец, существует американский сленг, который, несмотря на всю свою привлекательность, в долгосрочной перспективе грозит языку обеднением. Следует также отметить общую неряшливость современной английской речи с ее декадентскими гласными. Так, например, в Лондоне приходится пользоваться языком жестов, чтобы отличить «три пенса» (threepence) от «трех с половиной пенсов» (three-halfpence). Имеется тенденция делать глаголы и существительные взаимозаменяемыми. Однако меня сейчас интересует единственная разновидность плохого языка – «марксистский» английский, или язык политических памфлетов и брошюр. Его можно встретить в таких изданиях, как Daily Worker, Labour Monthly, Plebs, New Leader и других.

Многие выражения, используемые политической литературой, – это просто эвфемизмы или риторические приемы. Например, «искоренить» (или «стереть с лица земли») – нейтральный вариант более грубого «убивать», а «прагматизм» обычно подразумевает «непорядочность». Однако особенность марксистской фразеологии заключается в том, что она в основном состоит из переводных выражений. Характерная для нее лексика в конечном счете заимствована из немецких или русских фраз, которые пришли, соответственно, из Германии или России либо появились на основе двойного перевода без попытки найти подходящие эквиваленты. Вот, к примеру, текст в типично марксистском духе – обращение жителей Пантеллерии[20] к союзным армиям.

[Граждане Пантеллерии] воздали должное англо-американским силам за оперативность, с которой те освободили их от пагубного ига страдающего манией величия сатанинского режима, который, не довольствуясь тем, что в течение двадцати лет удушал, подобно чудовищному спруту, лучших итальянцев, а теперь превращает Италию в груду руин и источник нищеты по одной-единственной причине – безумного стремления к личной выгоде ее вождей, которые под маской пустого ура-патриотизма скрывают самые низменные побуждения и, войдя в сговор с немецкими головорезами, вынашивают глубоко корыстные планы, продолжая все это время с отвратительным цинизмом пить кровь тысяч итальянцев.

Этот в высшей степени нелепый абзац, по-видимому, является переводом с итальянского, однако суть в том, что никто не распознает его как таковой. С тем же успехом это может быть переложением с любого другого европейского языка (или же непосредственной перепечаткой материала Daily Worker), настолько текст пронизан духом интернационализма. Отличительная его черта – бесконечное использование готовых метафор. В том же стиле написан призыв Daily Worker к британскому адмиралтейству «изгнать бешеных псов с морей и океанов», когда итальянские подводные лодки топили корабли, доставлявшие оружие в республиканскую Испанию. Журналисты, не осознающие всей нелепости таких фраз и выражений, просто позабыли, что каждое слово несет собственную смысловую нагрузку.

Один мой знакомый из России рассказал, что русский язык богаче ругательствами по сравнению с английским, поэтому они не всегда поддаются точному переводу. Таким образом, когда Молотов называл немцев «каннибалами» (как это было переведено на английский), он, возможно, использовал какое-то слово, которое по-русски в этом контексте звучало вполне естественно, но имело к каннибалам лишь косвенное отношение. Местные коммунисты позаимствовали из издания Inprecor[21] и других источников целый ряд подобных грубо переведенных фраз и привыкли воспринимать их как оригинальные английские обороты. Коммунистический словарь ругательств, применяемых к фашистам или социалистам в зависимости от потребностей конкретного исторического момента, включает такие выражения, как «гиены», «политические трупы», «лакеи», «головорезы», «палачи», «кровопийцы», «бешеные псы», «преступники», «убийцы». Все это перевод – возможно, даже двойной или тройной, – но ни в коем случае не те фразы, которые англичанин обычно использует, чтобы выразить неодобрение. Тот, кто к ним прибегает, поразительно безразличен к их смысловой нагрузке. Поинтересуйтесь у любого журналиста, откуда произошло словосочетание «политика кованого сапога» и в чем его смысл, – и вы поставите его в тупик. Но использовать его он продолжит. Еще один пример: что означает «грубо попирать»? Об этом тоже мало кто знает. Если уж на то пошло, по моему опыту, очень немногие социалисты понимают суть слова «пролетариат».

Образцами марксистского стиля языка в его худшем проявлении можно назвать слова «лакей» и «подхалимаж». В дореволюционной России, по сути, феодальной стране, где толпы праздных слуг были частью социально-общественного устройства, обзывать кого-то «лакеем» имело смысл. Однако в Англии социально-общественный ландшафт совершенно иной. За исключением публичных мероприятий, в последний раз я видел лакея в ливрее в 1921 году. Хотел бы в этой связи отметить, что в обычной речи британцев слово «лакей» устарело еще в 90-х годах, а «лакейский» – около столетия назад. Тем не менее эти и другие столь же неуместные выражения используются в агитационных целях. В результате мы вынуждены встречаться со стилем письма, который имеет такое же отношение к живому английскому языку, как составление пазла к рисованию картины. Состряпать необходимый текст в подобном стиле – это всего лишь вопрос сочетания нескольких готовых фрагментов. Достаточно рассказать о многоголовой гидре, проводящей политику кованого сапога и при этом грубо попирающей кровавых гиен, – и поставленная цель будет достигнута. Чтобы убедиться в этом, достаточно полистать любую брошюру, выпущенную Коммунистической партией или другой политической структурой.

Tribune, 17 марта, 1944

Пропаганда и демотическая речь[22]

Знакомясь с правительственными брошюрами, информационными документами, газетными передовицами, речами политиков и их радиовыступлениями, а также с программами и манифестами любой политической партии, почти всегда поражаешься тому, насколько они далеки от понимания и запросов обычного гражданина. И дело не только в том, что такие высказывания предполагают наличие у аудитории знаний, которых в действительности нет, – зачастую все это правильно и необходимо. Просто порой возникает впечатление, что авторы этих текстов инстинктивно избегают ясного, общедоступного, повседневного языка. Невыразительные, тусклые речевые обороты представителей правительственных структур (достаточно упомянуть фразы типа «должным образом», «не останавливаясь ни перед чем», «в кратчайшие сроки», «ответ на этот вопрос утвердительный») слишком хорошо известны, чтобы акцентировать на них внимание. Газетные передовицы выдержаны либо в том же духе, либо написаны в напыщенном стиле, изобилующем архаичными словами и выражениями («подвергаться искушению», «доблесть», «могущество», «недруг», «вспомоществование», «отмщение», «презренный», «оплот», «бастион»), которые ни одному нормальному человеку и в голову не пришло бы произносить.

Политические партии левого толка специализируются на гибридной лексике, состоящей из русских и немецких фраз, переведенных крайне неудачно. И даже плакаты, листовки и радиопередачи, призванные инструктировать граждан и подсказывать им, что делать в определенных обстоятельствах, зачастую не достигают своей цели. Например, во время первых авианалетов на Лондон обнаружилось, что многие не знают, какая сирена означает «Воздушная тревога!», а какая – «Отбой!». И это после того, как граждане в течение нескольких месяцев, а то и лет имели возможность рассматривать плакаты, предназначенные для того, чтобы растолковать меры пассивной противовоздушной обороны. На этих плакатах сигнал «Воздушная тревога!» описывался как «пронзительная трель», однако эта фраза не давала ни малейшего представления о настоящем сигнале, так как звуки сирены мало напоминали пронзительную трель, и люди не соотносили их с этим предупреждением.

Когда сэр Ричард Экленд в первые месяцы войны готовил манифест для представления правительству, он привлек к работе сотрудников службы общественного мнения, чтобы те выяснили, какой смысл, если таковой вообще имеется, обычный человек усматривает в высокопарных абстрактных словах, то и дело употребляемых политиками. Обнаружилось их совершенно невероятное толкование. В частности, большинство опрошенных не знали, что слово «аморальность» может означать что-то, кроме сексуальной распущенности. Один человек считал, что «движение»[23] как-то связано с запорами.

Проведя вечер в пабе, вы убедитесь в том, что выступления радиокомментаторов и выпуски новостей не производят на обычного посетителя никакого впечатления. А все дело в том, что они составлены на высокопарном книжном языке и, следовательно, используют стиль, привычный для представителей высшего класса. В период Дюнкеркской операции мне довелось наблюдать, как группа чернорабочих перекусывала своей нехитрой едой в пабе, пока шла трансляция тринадцатичасовых новостей. Они продолжали невозмутимо жевать, и на их лицах не отражалось никаких эмоций. Но вот, буквально на мгновение, диктор, цитируя одного из солдат, которого подняли из воды на борт лодки, перешел на разговорный язык и произнес: «Ну пришлось, конечно, туговато. Зато я, по крайней мере, научился плавать!» Присутствующие сразу встрепенулись: это была обычная речь, поэтому она тут же достигла их ушей.

Несколько недель спустя, на следующий день после вступления Италии в войну, Дафф Купер[24] заявил, что опрометчивый поступок Муссолини «добавит руин к тем, которыми славится Италия». Предсказание было верным, и фраза прозвучала достаточно остроумно, но произвела ли она хоть какое-то впечатление на девять человек из десяти? А следовало лишь сказать все это простым языком: «Италия всегда славилась своими историческими руинами. Что ж, теперь их количество чертовски увеличится». Однако члены кабинета министров так не выражаются – по крайней мере, публично.

Можно привести немало примеров бесполезных лозунгов, которые, совершенно очевидно, неспособны вызвать сильные чувства или претендовать на то, чтобы их передавали из уст в уста: «Ты достоин победы!», «Свобода в опасности! Защищай ее всеми силами!», «Социализм – единственное решение!», «Экспроприируй экспроприаторов!», «Жесткая экономия», «Эволюция, а не революция», «Мир неделим!» А вот примеры лозунгов, написанных доступным языком: «Руки прочь от России!», «Заставим Германию заплатить!», «Остановите Гитлера!», «Нет налогам на наши животы!», «Купи “Спитфайр”![25]», «Право голоса – женщинам!» Есть примеры, представляющие собой нечто среднее между этими двумя категориями: «Иди до конца!», «Стремись к победе!», «Все зависит только от меня!» Сюда же можно отнести и некоторые высказывания Черчилля, например, «конец начала», «мягкое подбрюшье», «кровь, тяжелый труд, слезы и пот», «никогда еще столь многие не были обязаны столь немногим» (примечательно, что при устной передаче из последней фразы выпал книжный оборот «в области человеческих конфликтов»[26]). Следует принять во внимание тот факт, что практически все англичане весьма сдержанно относятся к тому, что звучит высокопарно и хвастливо. Лозунги вроде «Они не пройдут!» или «Лучше умереть стоя, чем жить на коленях!», способные привести в восторг континентальные народы, британцев – особенно рабочих – немного смущают. Однако главная ошибка пропагандистов и популяризаторов заключается в непонимании того, что разговорный английский и письменный английский – это разные вещи.

После моего недавнего выступления в печати с критикой марксистского жаргона, использующего такие выражения, как «объективно контрреволюционный левый уклонизм» или «радикальная ликвидация мелкобуржуазных элементов», я получил множество возмущенных писем от убежденных социалистов. Они обвинили меня в том, что я «оскорбляю язык пролетариата». Примерно в том же духе в своей последней книге «Вера, разум и цивилизация» профессор Гарольд Ласки пространно распекает Томаса Элиота, обвиняя его в том, что он «пишет для избранных». Однако Элиот как раз один из немногих писателей нашего времени, кто всерьез попытался творить на английском так, как на нем говорят. Строки наподобие:

Никто не приходил.

Никто не уходил.

Он брал молоко и за квартиру платил[27].

настолько близки к разговорной речи, насколько это вообще возможно в письменном тексте. А вот типичный пример творчества самого Гарольда Ласки:

В целом наша система представляла собой компромисс между демократией в политической сфере которая сама по себе является очень недавним явлением в нашей истории, и олигархически организованной экономической властью, которая, в свою очередь, была связана с определенными аристократическими рудиментами, все еще способными оказывать глубокое влияние на обычаи нашего общества.

Процитированный текст, между прочим, взят из напечатанной лекции, так что не составит труда представить себе следующую картину: профессор Ласки стоит за кафедрой и произносит его перед слушателями, со всеми скобками и прочими элементами письменного документа. Совершенно очевидно, что люди, способные говорить или писать таким образом, просто забыли, как звучит повседневная речь. Но это ничто по сравнению с другими отрывками, которые я мог бы почерпнуть из трудов профессора Ласки, или же из коммунистической литературы, или же, что лучше всего, из троцкистских брошюр. При чтении левой прессы складывается впечатление, что чем громче авторы кричат о пролетариате, тем больше они презирают его язык.

Я уже упоминал, что разговорный английский и письменный английский – это разные вещи. Такое различие существует во всех языках, однако в английском оно, судя по всему, существенней, чем в большинстве других. Разговорный английский насыщен сленгом, он использует сокращения везде, где только возможно, и представители практически всех социальных слоев в беседе весьма небрежно относятся к грамматике и синтаксису. Очень немногие англичане, если они говорят спонтанно, завершают предложение грамматически правильно. В какой-то степени это объясняется тем, что обширный словарный запас нашего языка включает тысячи слов, используемых на письме, однако практически не употребляемых в устной речи. Он содержит также тысячи слов, которые фактически устарели, но берутся на вооружение теми, кто хочет выставить себя начитанными и творческими людьми. С учетом этого можно обдумать, как добиться того, чтобы пропаганда – устная или письменная – все же достигала той целевой аудитории, для которой она предназначена.

Что же касается письменной речи, то пора решиться на ее упрощение. Первый шаг (и любая организация, проводящая опросы общественного мнения, могла бы сделать это за несколько сотен или тысяч фунтов стерлингов) – это выяснить, какие из абстрактных слов и выражений, обычно используемых политиками, на самом деле понятны широкой аудитории. Если такие фразы, как «беспринципное нарушение заявленных обязательств» или «вероломная угроза основным принципам демократии», для простого человека ничего не значат, то вряд ли имеет смысл их использовать.

Во-вторых, в письменной речи необходимо постоянно помнить о существовании устной. Как я сейчас продемонстрирую, изложить на бумаге разговорную речь на английском – дело достаточно сложное. Но если вы привыкнете задаваться вопросами: «нельзя ли это упростить? можно ли приблизить к разговорной речи?» – то сумеете избежать уродливых предложений, подобных тем, что процитированы из лекции профессора Ласки. Вряд ли в таком случае вы используете слово «ликвидировать», имея в виду убийство, или выражение «водоем для противопожарного водоснабжения», вместо пожарного резервуара.

Устная пропаганда предоставляет широкое поле для совершенствования речи. Именно здесь остро стоит проблема создания письменных текстов на разговорном английском.

Речи, радиопередачи, лекции и даже проповеди преимущественно записываются заранее. Самые талантливые ораторы (Гитлер, Ллойд Джордж) чаще всего говорили экспромтом, однако это большая редкость. Как правило – и в этом можно убедиться, послушав выступления в Гайд-парке, – человек, якобы импровизирующий в ходе своего спича, без конца повторяет различные клише. В любом случае высока вероятность того, что он произносит речь, с которой прежде выступал уже десятки раз. Лишь немногие исключительно одаренные ораторы могут добиться той простоты и доходчивости, которых в обычной беседе в силах достичь даже самый косноязычный человек. В прямом эфире редко кто решается на экспромт. За исключением отдельных программ (таких, например, как «Мозговой трест», которые, однако, также тщательно отрепетированы), каждое слово, произносимое по Би-би-си, записано заранее и воспроизводится в точном соответствии с этой записью. Подобная практика объясняется не только цензурными соображениями, но и тем, что многие спикеры могут спасовать при виде микрофона, если у них нет перед глазами заранее подготовленного текста. В результате получается тяжелый, скучный, книжный стиль, из-за объяснимого отвращения к которому большинство слушателей предпочитают выключить радиоприемник, едва услышав анонс того или иного выступления.

Может показаться, что задача приблизиться к разговорной речи решается за счет того, чтобы надиктовать, а не записать свое выступление. В действительности это не так. Диктовать кому бы то ни было всегда немного неловко. Человек стремится избегать долгих пауз – и все равно неизбежно делает их. Он хватается за шаблонные фразы и «мертвые» метафоры («находить новые варианты», «грубо попирать», «скрестить мечи», «решительно выступить в защиту»), которыми изобилует английский. Надиктованный текст, как правило, еще больше отличается от живой речи, чем написанный заранее. Из этого вытекает необходимость выработать действенный способ, который позволил бы переносить на бумагу обычный разговорный английский язык.

Но возможно ли это? Я полагаю, что вполне, причем посредством довольно простого метода, к которому, насколько мне известно, пока еще никто не прибегал. Он заключается в следующем: посадите подготовленного оратора перед микрофоном и позвольте ему высказаться, непрерывно или с паузами, на любую тему по его усмотрению. Проведите этот эксперимент с десятком спикеров, всякий раз фиксируя их речь. Для разнообразия сопровождайте это диалогом или беседой трех-четырех выступающих. Затем поручите стенографистке воспроизвести запись на бумаге, только не в сокращенном варианте, как они это делают по долгу службы, а слово в слово, с пунктуацией, которая покажется в данном случае уместной. И тогда – думаю, впервые – на бумаге появятся подлинные образцы разговорной английской речи. Скорее всего, они будут существенно отличаться от текста книг или газетных статей, но ведь разговорный язык предназначен не для чтения, а для прослушивания. Как мне представляется, на основе этих образцов можно было бы сформулировать правила разговорного английского и выяснить, чем он отличается от письменного. А когда удастся писать на разговорном языке, обычный оратор или лектор, который чаще всего вынужден заранее фиксировать текст выступления на бумаге, сумеет значительно приблизить его к естественной речи и сделать более понятным для слушателей, чем мы наблюдаем это сейчас.

Конечно, демотическая речь – это не просто разговорная речь, в которой непонятные для широкой публики слова сведены к минимуму. Существует также проблема стиля. Очевидно, что в современной Англии стиль речи «образованного» человека из высших слоев общества категорически неприемлем для оратора, обращающегося к большой аудитории. Все талантливые ораторы в Англии говорили либо на кокни, либо на провинциальном жаргоне. Успех выступлений Пристли в 1940 году был во многом обусловлен его йоркширским акцентом, который он, вероятно, порой даже немного утрировал. Пожалуй, редкое исключение из этого правила – это Черчилль. Слишком пожилой для того, чтобы овладеть современной манерой речи «образованного» человека из привилегированных слоев общества, он вещает с эдвардианским выговором представителей высшего класса, который для уха обычного англичанина звучит как кокни. Стиль «образованного» человека – своеобразной пародией на него является речь дикторов Би-би-си – не имеет никаких преимуществ, кроме того, что он понятен англоговорящим иностранцам. Вместе с тем в Англии его не особенно жалует даже то меньшинство, для которого он естественен. У остальных же трех четвертей населения этот стиль незамедлительно вызывает неприятие на классовой почве. Примечательно также, что в тех случаях, когда имеются сомнения в правильности произношения того или иного имени или названия, опытные ораторы всегда будут придерживаться варианта, характерного для пролетариата, даже если понимают, что это не нормативно. Черчилль, например, неверно произносил слова «нацист» и «гестапо» – так, как это делали обычные англичане. Ллойд Джордж во время Первой мировой войны говорил не «кайзер», а «кейзер», то есть использовал вариант, принятый у широкой общественности.

В первые дни войны правительству было чрезвычайно трудно убедить граждан получить продовольственные книжки. На парламентских выборах, даже при наличии обновленного списка избирателей, зачастую случалось так, что менее половины электората участвовало в голосовании. Это свидетельствует об интеллектуальной пропасти между властями и теми, кем они руководят. Однако такая же пропасть лежит между интеллигенцией и простыми людьми. Журналисты, как видно из их предвыборных прогнозов, никогда не знают, за кого могут быть отданы голоса широких масс. Революционная пропаганда на удивление неэффективна. Церкви по всей стране пустуют. Сама идея попытаться выяснить, что думает обычный гражданин, вместо того, чтобы додумывать за него и диктовать ему правильные мысли, весьма непривычна и не встречает отклика. Опросы общественного мнения подвергаются яростной критике как «слева», так и «справа». И все же, вне всякого сомнения, какой-то механизм для его изучения необходим любому современному правительству, причем даже в большей степени в демократической стране, чем в тоталитарной. Одним из действенных инструментов этого механизма выступает способность правительства говорить с обычным человеком словами, которые тот понимает и на которые живо отреагирует.

Сегодня пропаганда, похоже, добивается успеха, только когда она совпадает с тем, с чем люди и так согласны. Например, во время нынешней войны правительство сделало чрезвычайно мало для поддержания морального духа населения: оно просто использовало существующий потенциал доброй воли. И ни одной политической партии не удалось заинтересовать общественность жизненно важными вопросами, например проблемой Индии. Однако когда-нибудь у нас может появиться по-настоящему демократическое правительство, которое захочет рассказать гражданам о том, что происходит и что нужно делать дальше, какие жертвы необходимы и почему. Для этого потребуются определенные механизмы, первый из которых – это правильно выбранные слова и тон. Сейчас, когда вы предлагаете выяснить, что представляет собой обычный человек, и пытаетесь сблизиться с ним, вас либо называют интеллектуальным снобом, который «разговаривает с массами свысока», либо подозревают в заговоре с целью создания английского гестапо. Такая практика свидетельствует о том, насколько отсталым – на уровне XIX века – остается наше представление о демократии.

Persuasion, 1944

Часть третья. Свобода слова и цензура

Свобода печати

Предложенное Дж. Оруэллом предисловие к повести «Скотный двор»

Идея создания этой книги впервые возникла в 1937 году, но написана она была лишь в конце 1943-го. К этому моменту стало ясно, что опубликовать ее будет весьма сложно (даже несмотря на нынешний дефицит книг, обеспечивающий «спрос» на все, что только можно назвать книгой). И действительно, рукопись отвергли четыре издателя подряд, причем лишь один из них сделал это по идеологическим мотивам. Двое других уже много лет печатали тексты антироссийской направленности, а у четвертого вообще не было никакой политической позиции. Один издатель взял было книгу, однако затем решил проконсультироваться в Министерстве информации, которое, по-видимому, посоветовало ему воздержаться от такого шага или же, по крайней мере, настоятельно рекомендовало не публиковать ее. Вот отрывок из его письма:

Я уже упоминал об ответе высокопоставленного чиновника из Министерства информации в отношении повести «Скотный двор». Должен признаться, его реакция заставила меня всерьез задуматься… Теперь и мне очевидно, что публикация этой книги в настоящее время может быть расценена как крайне опрометчивое решение. Если бы притча касалась диктаторов и диктаторских режимов в целом, тогда с ее изданием не было бы проблем. Однако, как я теперь сам это вижу, в ней настолько детально и узнаваемо описывается развитие событий в Советской России, а также два ее диктатора, что ни к каким другим диктатурам, кроме российской, она не может иметь отношения. И еще одно: притча не казалась бы столь оскорбительной, если бы господствующим классом в ней были бы не свиньи[28]. Полагаю, выбор свиней в качестве правящего сословия, несомненно, уязвит многих и особенно тех, кто склонен к обидчивости, а у русских как раз есть такая черта.

Подобные рассуждения – дурной знак. Разумеется, крайне нежелательно, чтобы та или иная правительственная структура обладала полномочиями цензурировать литературные произведения, открыто не финансируемые государством, – за исключением цензуры в целях безопасности, против которой в военное время никто не возражает. Однако главную угрозу для свободы мысли и слова сегодня представляет вовсе не прямое вмешательство Министерства информации или любого другого официального органа. Если издатели и редакторы стараются не освещать определенные темы, то они делают это не из опасения столкнуться с судебным преследованием, а из страха перед общественным мнением. В Великобритании интеллектуальная трусость – это худший враг, с которым приходится сталкиваться писателю или журналисту, и этот факт, как мне кажется, у нас пока еще не обсуждается должным образом.

Как только соберут и сверят все поправки для того или иного номера «Таймс», эти номера перепечатают, а исходные – уничтожат, и исправленные экземпляры займут их место в подшивке. Процесс постоянного изменения применялся не только к газетам, но и к книгам, журналам, брошюрам, плакатам, листовкам, фильмам, звукозаписям, карикатурам, фотографиям – ко всему художественному и документальному, что могло иметь любую политическую или идеологическую значимость. Ежедневно и чуть ли не ежеминутно прошлое подгонялось к настоящему. Сейчас верность любого прогноза Партии можно было подтвердить документальным свидетельством, и не оставалось ни единой заметки, ни единого мнения, противоречащих нуждам текущего момента. Вся история превратилась в палимпсест, выскобленный дочиста и переписанный заново столько раз, сколько было нужно. Как только работа завершалась, не оставалось никаких доказательств какой-либо фальсификации.

«1984»

Любой непредвзятый человек с опытом журналистской работы признает, что во время этой войны официальная цензура никому особо не досаждала. Мы не чувствовали, что нас «направляют», как случается при тоталитарных режимах, хотя это и было вполне ожидаемым. У прессы, правда, имеются некоторые обоснованные претензии по данному вопросу, однако в целом правительство вело себя в этом отношении вполне прилично и на удивление терпимо к мнениям меньшинства. Самое зловещее в литературной цензуре в Англии заключается в том, что она в основном носит добровольный характер.

Непопулярные идеи замалчивают, а неудобные факты скрывают без каких-либо официальных запретов. Любой, кто долго жил за пределами Англии, знает случаи, когда сенсационные новости, которые вполне могли бы оказаться на первой полосе, не попадали в британскую прессу – и не из-за вмешательства правительства, а в результате общего молчаливого согласия, что «не стоит» упоминать этот факт. Это легко понять, когда речь идет о ежедневных газетах. Британская пресса чрезвычайно централизована и преимущественно принадлежит состоятельным людям, у которых есть все основания проявлять бесчестность в определенных важных вопросах. Однако та же скрытая цензура действует в отношении книг, журналов, спектаклей, кинофильмов и радиопередач. В каждый отдельно взятый момент существует общепринятая точка зрения, совокупность идей, с которыми, как предполагается, все здравомыслящие люди должны безоговорочно согласиться. Не то чтобы какое-то мнение запрещено, но высказывать его «не принято» – точно так же в Викторианскую эпоху было «не принято» упоминать брюки в присутствии дам. Каждого, кто посмеет бросить вызов превалирующей точке зрения, с легкостью заставят замолчать. По-настоящему непопулярное видение проблемы обречено остаться без внимания ежедневной прессы и интеллектуальных журналов.

Сейчас доминирующая точка зрения требует от нас безоговорочно восхищаться Советской Россией. Это всем известно, и почти все этому следуют. Любая серьезная критика советского режима, любое разоблачение фактов, которые советское правительство предпочло бы скрыть, практически не имеют шанса быть опубликованными. И этот общенациональный заговор с целью польстить нашему союзнику, как ни странно, происходит на фоне подлинной интеллектуальной терпимости. Ибо, хотя и запрещено осуждать советское правительство, допустимо в разумных пределах ругать наше собственное. Нападки на Сталина не напечатает почти никто, однако подвергать критике Черчилля разрешается – во всяком случае, в книгах и журналах. И на протяжении пяти лет войны, в течение двух или трех из которых мы боролись за выживание, без каких-либо проблем было выпущено бесчисленное количество книг, брошюр и статей с призывами к компромиссному миру. Более того, они не вызвали заметного неодобрения. До тех пор, пока речь не заходит о престиже СССР, принцип свободы слова соблюдается неукоснительно. Есть и другие запретные темы, о некоторых из них я еще упомяну, но господствующее отношение к Советскому Союзу – это, пожалуй, самый серьезный симптом, и он формируется как бы сам собой, без давления со стороны.

Раболепие, с которым основная часть английской интеллигенции с 1941 года впитывала и транслировала российскую пропаганду, поражало бы, если бы она не вела себя подобным образом и прежде. По целому ряду спорных вопросов позиция русских слепо принималась, после чего она публиковалась с полным пренебрежением к исторической правде или интеллектуальным приличиям. Приведу лишь один пример: новостная служба Би-би-си отметила двадцать пятую годовщину основания Красной армии, не упомянув Троцкого. С тем же успехом можно отметить годовщину Трафальгарской битвы и не вспомнить Нельсона. Однако это не вызвало никаких протестов со стороны английской интеллигенции.

Освещая внутренние конфликты в оккупированных странах, британская пресса почти всегда вставала на сторону сил, пользующихся благосклонностью русских, и яростно обрушивалась на их противников, даже если приходилось замалчивать очевидные факты. Наиболее вопиющим случаем можно считать историю с полковником Михайловичем, главой югославских четников[29]. Русские, у которых в Югославии имелся свой протеже в лице маршала Тито, обвинили Михайловича в сотрудничестве с немцами. Британская пресса немедленно подхватила эти нападки. Сторонникам Михайловича не дали возможности оправдаться, а противоречащие этому обвинению факты просто не были опубликованы. В июле 1943 года немцы предложили 100 тысяч золотых крон за поимку Тито и такую же сумму за выдачу Михайловича. Британская пресса растиражировала информацию о награде за Тито, но лишь одна газета упомянула, и то мелким шрифтом, про вознаграждение за выдачу Михайловича, и обвинения в сотрудничестве с немцами продолжились. Схожие вещи происходили и во время гражданской войны в Испании. Тогда фракции республиканцев, которые русские были полны решимости сокрушить, подверглись безосновательной клевете в английской левой [так в тексте] прессе, и никакие аргументы в их защиту, даже в форме письма, не публиковались.

Сейчас не только серьезная критика в адрес СССР считается предосудительной, но и сам факт ее наличия в ряде случаев держится в секрете. Так, незадолго до своей смерти Троцкий написал биографию Сталина – по всей видимости, это сочинение было достаточно субъективным, однако оно, безусловно, пользовалось бы спросом. Один американский издатель взялся за опубликование книги, и она уже была отправлена в печать (насколько мне известно, даже начали рассылать сигнальные экземпляры), когда Советский Союз вступил в войну. Книга была немедленно отозвана из типографии. Ни слова об этом так и не попало в британскую прессу, хотя очевидно, что существование такой книги и ее запрет – новость, достойная нескольких абзацев.

Важно проводить различие между цензурой, которой английская литературная интеллигенция подвергает себя добровольно, и цензурой, иногда навязываемой влиятельными кругами. Не секрет, что некоторые темы нельзя обсуждать по той причине, что они затрагивают чьи-то «личные интересы». Самый известный пример – это мошенничество с патентованными лекарствами. Опять же не стоит забывать, что католическая церковь оказывает существенное влияние на прессу и может в какой-то степени заглушать критику в свой адрес. Скандал с участием католического священника почти никогда не получает огласки, в то время как о происшествии, в котором замешан священник англиканской церкви (как, например, это произошло с настоятелем англиканской церкви округа Стиффки), аршинными буквами сообщат все газеты. Произведения с антикатолическим уклоном крайне редко появляются на театральных подмостках и на киноэкране. Любой актер подтвердит, что пьеса или фильм, критикующие или высмеивающие католическую церковь, наверняка подвергнутся бойкоту в прессе и, скорее всего, обречены на провал. Однако все это в целом невинно или же, по крайней мере, объяснимо. Крупная структура будет защищать свои интересы всеми имеющимися у нее средствами, и в таких случаях нет смысла вести открытую пропаганду. Вряд ли можно ожидать, что Daily Worker[30] опубликует факты, представляющие СССР в неприглядном виде, как и то, что Catholic Gerald выступит с осуждением папы римского. Но каждому здравомыслящему человеку понятно, что являют собой Daily Worker и Catholic Gerald.

Беспокоит другое: там, где речь идет об СССР и его политике, нельзя ожидать разумной критики или хотя бы обыкновенной честности даже от либеральных [такой термин – на протяжении всей рукописи] писателей и журналистов, которых никто не принуждает изменить свои взгляды. Сталин неприкосновенен, и отдельные аспекты его политики серьезно обсуждать запрещено. Это правило практически повсеместно соблюдалось с 1941 года, однако фактически оно действовало (причем в большей степени, чем иногда думают) еще за десять лет до этого. В течение всего этого времени критика советского режима со стороны левых сил воспринималась с трудом. Выходило огромное количество антисоветской литературы, однако практически вся она написана с консервативных позиций, явно бесчестная, устаревшая и создана по низменным мотивам. С другой стороны, существовал такой же мощный и почти столь же бессовестный поток пророссийской пропаганды, и любого, кто пытался здраво обсуждать жизненно важные вопросы, подвергали бойкоту.

Безусловно, не возбранялось публиковать книги антироссийского содержания, но, решаясь на это, следовало быть готовым к тому, что практически вся серьезная пресса либо проигнорирует вас, либо исказит ваши идеи. И публично, и в частном порядке вас предупреждали, что так «не принято». Ваши размышления, возможно, и являлись правдой, однако это была «несвоевременная» правда, обнародование которой якобы играло на руку тем или иным реакционным силам. Обычно такую точку зрения обосновывали международной ситуацией и острой необходимостью в тесном англо-российском союзе. Вместе с тем надуманность этих аргументов была совершенно очевидна. Английская интеллигенция (или значительная ее часть) демонстрировала просто феноменальную лояльность Советскому Союзу, и в глубине души ее представители считали богохульством подвергать сомнению мудрость Сталина. События в России и в других странах следовало оценивать исходя из разных стандартов. Ярые противники смертной казни приветствовали массовые репрессии в ходе чисток 1936–1938 годов, и считалось вполне нормальным трубить о голоде в Индии, одновременно утаивая аналогичные факты, происходившие на Украине. Если уж такая практика наблюдалась до войны, то вряд ли следовало ожидать каких-либо изменений интеллектуальной атмосферы в лучшую сторону сейчас.

Однако вернемся к моей книге. Большинство английских интеллектуалов отреагирует на нее однозначно: «Это не следовало публиковать!» Естественно, рецензенты, поднаторевшие в искусстве поношения, будут критиковать ее не по политическим, но по сугубо литературным мотивам. Они наверняка заявят, что это скучная и пустая книжка, на которую не стоило тратить бумагу. Не исключено, что так оно и есть, однако вряд ли этим все ограничивается. Никто никогда не скажет, что ту или иную книгу «не следовало публиковать» по той единственной причине, что она скверная по содержанию. В конце концов, ежедневно печатается масса всевозможного вздора, и это никого не беспокоит. Английская интеллигенция – или же значительная ее часть – будет возражать против этого сочинения лишь потому, что оно порочит их Вождя и, по ее мнению, тем самым наносит ущерб делу прогресса. Если бы моя книга была написана с других позиций, никаких возражений не прозвучало бы, пусть даже ее литературные достоинства были бы гораздо менее скромными. Взять, к примеру, Клуб левой книги[31] – его успех за последние четыре-пять лет свидетельствует о том, что его члены готовы мириться как с откровенной ложью, так и с корявым стилем, лишь бы книга рассказывала о том, что их волнует.

Здесь затронут в общем-то элементарный вопрос: имеет ли право быть услышанным всякое мнение, пусть даже оно будет непопулярным или нелепым? Задайте его именно в такой форме – и практически любой английский интеллигент посчитает нужным ответить «да». Однако облеките этот вопрос в более конкретную форму и спросите: «А как насчет критики Сталина? Такая критика должна быть услышана?» – и в ответ, скорее всего, прозвучит «нет». Если доминирующая точка зрения ставится под сомнение, принцип свободы слова теряет свою силу. Сейчас, когда речь идет о необходимости свободы слова и печати, никто не требует абсолютной свободы. Пока есть в мире организованные общества, должна существовать или, по крайней мере, всегда будет присутствовать определенная степень цензуры. Однако, как выразилась Роза Люксембург, свобода – это «свобода для другого» [так в тексте]. Этот же принцип содержится в знаменитом высказывании Вольтера: «Мне отвратительно то, что вы говорите, но я буду стоять насмерть за то, чтобы вы имели право это говорить».

Партия приказывает не верить своим глазам и ушам. Это ее главный, самый важный приказ. Сердце Уинстона упало, когда он подумал, какая гигантская силища противостоит ему, с какой легкостью любой партийный идеолог побьет его в споре, какие тонкие аргументы ему выдвинут, вещи, которых он даже не сможет понять, тем более опровергнуть. Однако правда была на его стороне! Прав был он, а не они. Простые, несмышленые, правдивые нуждаются в защите. Простые истины верны – вот за что надо держаться! Есть незыблемый мир, и законы его неизменны. Камень твердый, вода мокрая, предметы, которые ничто не удерживает, притягиваются к центру Земли. Проникшись чувством, что он обращается к О’Брайену и утверждает важную аксиому, Уинстон написал:

«Свобода – это свобода утверждать, что дважды два – четыре. Если это дано, все остальное следует из этого».

«1984»

Если интеллектуальная свобода, которая, без сомнения, есть один из отличительных признаков западной цивилизации, вообще хоть что-нибудь да значит, то у каждого должно быть право говорить и публиковать все, что он считает истиной. Единственное условие: это не нанесет очевидного вреда остальной части общества. И буржуазная демократия, и западные версии социализма до последнего времени принимали этот принцип как должное. Наше правительство, как я уже отмечал, все еще демонстрирует к нему некоторое уважение. Простые люди с улицы – наверное, отчасти потому, что высокие идеи не занимают их настолько, чтобы быть к ним нетерпимыми – все же понимают: «Каждый может иметь собственное мнение». И только – или же, во всяком случае, в основном – литературная интеллигенция и представители научных кругов, то есть те самые люди, которые призваны быть стражами свободы, начинают пренебрегать этим принципом – как в теории, так и на практике.

Одним из своеобразных феноменов нашего времени является либерал-ренегат. Помимо известного марксистского заявления об иллюзорности «буржуазной свободы», сейчас распространено утверждение о том, что защитить демократию можно исключительно тоталитарными методами. Согласно этому мнению, если кто-то любит демократию, то он должен всеми доступными ему средствами уничтожать ее врагов. Кто же эти враги? Оказывается, это не только те, кто открыто и сознательно нападает на демократию, но также и те, кто «объективно» подвергает ее опасности, распространяя ошибочные доктрины. Другими словами, защита демократии предполагает преследование любой независимой мысли. Этот аргумент использовался, например, для оправдания чисток в России. Даже отъявленный русофил вряд ли верил в то, что все жертвы чисток были виновны во всем, в чем их обвиняли, однако, если следовать этой логике, они, придерживаясь еретических взглядов, «объективно» вредили режиму. Таким образом, продолжая использовать тот же довод, правильным было не только зверски расправиться с ними, но и опорочить их ложными наветами. Этот же аргумент использовался для оправдания вполне сознательной лжи, распространявшейся в левой прессе о троцкистах и других республиканских группировках во время гражданской войны в Испании. К нему вновь прибегли, чтобы обосновать критику закона habeas corpus[32], когда в 1943 году был освобожден Мосли[33].

Эти люди не понимают, что, если выступить в поддержку тоталитарных методов, настанет время, когда эти методы будут использованы против них. Введите в практику сажать фашистов в тюрьму без суда и следствия, и, весьма вероятно, дело не ограничится одними только фашистами. Вскоре после того как ранее запрещенная газета Daily Worker вновь стала выходить, я читал лекцию в колледже на южной окраине Лондона. Аудитория была представлена рабочими и полупролетарской интеллигенцией (тех же людей можно было встретить на собраниях Клуба левой книги). Лекция касалась свободы печати, и, к моему удивлению, по ее завершении несколько человек спросили, не считаю ли я ошибкой снятие запрета на Daily Worker? Когда я решил уточнить, почему они так думают, мне ответили, что газета не проявляет должного патриотизма, а это недопустимо в военное время. В результате я обнаружил, что защищаю Daily Worker, которая делала все возможное, чтобы оклеветать меня. Но откуда у этих людей появилось такое тоталитарное мировоззрение? Совершенно очевидно, что они переняли его у тех же коммунистов!

Терпимость и порядочность глубоко укоренились в Англии, однако они не несокрушимы, и требуются сознательные усилия, чтобы их сберечь. В результате пропаганды тоталитарных доктрин у свободных людей ослабевает инстинкт, помогающий им определить, где их подстерегает опасность. Дело Мосли это наглядно иллюстрирует. В 1940 году было абсолютно правильным интернировать его, вне зависимости от того, совершил он с юридической точки зрения какое-либо преступление или нет. В то время мы боролись за выживание и не могли допустить, чтобы потенциальный Квислинг оставался на свободе. Однако держать его за решеткой без суда и следствия в 1943 году было уже возмутительным. Тот факт, что это мало кто понимал, оказался плохим симптомом. Вместе с тем нельзя отрицать, что кампания против освобождения Мосли в определенной степени инициировалась заинтересованными кругами, а отчасти помогла выплеснуться недовольству по другим поводам. Однако в какой мере наблюдаемое сейчас скатывание к фашистскому образу мышления обусловлено «антифашизмом» последних десяти лет и той беспринципностью, которую он повлек за собой?

Важно понимать, что нынешняя русомания выступает лишь признаком общего упадка либеральных традиций Запада. Если бы Министерство информации вмешалось в ситуацию и запретило публикацию моей книги, основная часть английской интеллигенции не усмотрела бы в этом причин для беспокойства. Слепая преданность Советскому Союзу является общепринятой практикой, и там, где речь идет о возможных интересах СССР, все готовы мириться не только с цензурой, но и с намеренной фальсификацией истории. Достаточно привести лишь один пример. После смерти Джона Рида, написавшего «Десять дней, которые потрясли мир» – рассказ очевидца о первых днях русской революции, авторские права на его книгу перешли британской коммунистической партии. Полагаю, ей Джон Рид их и завещал. Спустя некоторое время британские коммунисты, уничтожив первое издание (насколько это было в их силах), выпустили искаженную версию книги, где они исключили любые упоминания о Троцком, а также предисловие, написанное Лениным. Если бы в Великобритании еще оставалась радикальная интеллигенция, то этот подлог разоблачили бы и осудили во всех литературных изданиях страны. А так практически никаких протестов не последовало. Многие английские интеллигенты восприняли произошедшее как вполне нормальное действо. И эта терпимость или же очевидная нечестность [так в тексте; возможно, имелось в виду «терпимость к очевидной нечестности»[34]] значит гораздо больше, чем ставшее популярным восхищение Россией. Вполне вероятно, эта мода не продлится долго. Не исключено, что к моменту выхода в свет этой книги моя позиция относительно советского режима станет общепринятой. Однако что с того? Замена одной «общепринятой» точки зрения на другую не обязательно является шагом вперед. В качестве врага выступает «граммофонный» разум, а для него совершенно безразлично, согласен человек с той пластинкой, которая проигрывается в данный момент, или нет.

Мне хорошо известны все аргументы против свободы мысли и слова – как утверждающие, что ее не может быть, так и настаивающие на том, что ее не должно быть. Скажу одно: они меня не убеждают, поскольку наша цивилизация на протяжении четырехсот лет основывалась на прямо противоположных принципах. В течение последнего десятилетия я полагал, что существующий в Советском Союзе режим – это воплощение зла. И у меня есть право так говорить, хотя СССР – наш союзник в войне, в которой, надеюсь, мы победим. Если бы мне пришлось выбирать цитату в свое оправдание, я бы привел строку из Джона Мильтона: «По известным законам древней свободы». Слово «древний» здесь подчеркивает тот факт, что интеллектуальная свобода – это традиция, уходящая корнями в глубокое прошлое, традиция, без которой наша западная культура вряд ли могла бы существовать. От нее многие интеллигенты явно шарахаются. Они решили придерживаться принципа, согласно которому книгу следует публиковать или запрещать, хвалить или ругать, ориентируясь не на ее достоинства, а в соответствии с политической целесообразностью. И те, кто на самом деле занимает другую позицию, вынуждены соглашаться с ними – просто из трусости. Примером тому является неспособность многочисленных и громогласных английских пацифистов выступать против распространенного восхищения советским милитаризмом. По их мнению, любое насилие – это зло, и на каждом этапе войны они призывали нас сдаться или, по крайней мере, согласиться на мир на компромиссной основе. Однако заявлял ли кто-либо из них хотя бы раз, что война, когда ее ведет Красная армия, – это тоже зло? Никто не будет отрицать, что у русских есть право защищаться, тогда как для нас [поступать так же] – это смертный грех. Объяснить подобное противоречие можно только одним: трусливым желанием не отставать от основной массы интеллигенции, чей патриотизм имеет отношение скорее к Советскому Союзу, чем к Великобритании.

Я знаю, что у английской интеллигенции имеется масса причин для оправдания своей робости и нечестности. Более того, мне прекрасно известны все аргументы, которые она приводит. Однако давайте тогда больше не будем нести чушь о защите свободы от фашизма. Если свобода вообще хоть что-то да значит, то она заключается в праве говорить людям то, что они не желают слышать. Обыватели до сих пор неосознанно придерживаются этого принципа и действуют в соответствии с ним. У нас, в Великобритании – но не обязательно во всех остальных странах, ибо иначе было в республиканской Франции и по-другому сейчас в Соединенных Штатах – как раз либералы боятся свободы, и интеллектуалы стремятся очернить интеллект. Именно для того, чтобы обратить внимание на этот факт, я и написал это предисловие.

1945. Впервые опубликовано в литературном приложении Times в 1972 г.

Предисловие Дж. Оруэлла к украинскому переводу «Скотного двора»[35]

Меня попросили написать предисловие к украинскому переводу «Скотного двора». Я понимаю, что обращаюсь к читателям, о которых ничего не знаю, да и они вряд ли имели возможность слышать обо мне.

Вероятнее всего, они ожидают, что в предисловии я познакомлю их с историей создания «Скотного двора», но сначала мне хочется рассказать кое-что о себе и о том опыте, в результате которого сформировалась моя нынешняя политическая позиция.

Я родился в Индии в 1903 году. Мой отец служил там в английской администрации, и наша семья относилась к обычным семьям среднего класса – военных, священнослужителей, правительственных чиновников, учителей, юристов, врачей и т. п. Образование я получил в Итоне, самой дорогой и снобистской британской частной школе-пансионе[36]. Поступить туда я смог благодаря стипендии, поскольку отец не располагал средствами, чтобы отправить меня в подобное заведение.

Вскоре после окончания Итонского колледжа (мне тогда не было и двадцати лет) я отправился в Бирму, где поступил на службу в Индийскую имперскую полицию. Это была военизированная полиция, род жандармерии, наподобие испанской Guardia Civil (гражданская гвардия) или французской Garde Mobile (мобильная гвардия). Я отдал ей пять лет. Служба мне не нравилась, и, как результат, я возненавидел империализм, хотя в то время националистические настроения в Бирме практически никак не проявлялись и отношения между англичанами и бирманцами не отличались враждебностью.

В 1927 году, находясь в отпуске в Англии, я подал в отставку и решил стать писателем, однако вначале мои усилия на поприще литературы не имели особого успеха. В 1928–1929 годах я жил в Париже, сочинял короткие рассказы и повести, которые никто не хотел печатать (потом я все их уничтожил). В последующие годы я влачил полуголодное существование, едва сводя концы с концами. Только с 1934-го я смог зарабатывать на жизнь писательской деятельностью. До этого времени мне иногда месяцами приходилось жить среди бедняков и полукриминальных элементов, обитавших в нищих кварталах и промышлявших попрошайничеством и воровством. Тогда я был вынужден общаться с ними из-за недостатка средств, но позже их образ жизни меня заинтересовал. Я месяцами исследовал (на этот раз целенаправленно) положение шахтеров на севере Англии. До 1930 года я не считал себя социалистом. На самом деле у меня в то время еще не было строго определенных политических взглядов. В последующем я стал сторонником социализма – скорее из отвращения к тому угнетению и ущемлению прав, которым подвергалась беднейшая часть промышленных рабочих, чем из теоретического восхищения обществом с плановой экономикой.

В 1936 году я женился. Практически на той же неделе началась гражданская война в Испании. Мы с женой хотели поехать в эту страну, чтобы сражаться на стороне испанского правительства. Нам удалось отправиться туда спустя шесть месяцев, после того как я закончил свою очередную книгу. В Испании я почти полгода провел на Арагонском фронте, пока в районе города Уэска фашистский снайпер не прострелил мне горло.

На ранних этапах гражданской войны иностранцы, как правило, не разбирались во внутренних конфликтах между различными политическими партиями, поддерживающими испанское правительство. В результате ряда случайных обстоятельств я вступил не в интернациональную бригаду, как большинство иностранцев, а в ополчение ПОУМ[37], то есть примкнул к испанским троцкистам.

По этой причине в середине 1937 года, когда коммунисты получили контроль (или частичный контроль) над испанским правительством и начали преследовать троцкистов, мы с женой оказались в числе их жертв. Нам повезло выбраться из Испании живыми и даже ни разу не подвергнуться аресту. Что касается наших друзей, то многих из них расстреляли, другие же долгое время провели в тюрьме или просто исчезли.

Эта охота на людей в Испании совпала с «большими чистками» в СССР и стала их своеобразным дополнением. В обеих странах характер обвинений (а именно: «сговор с фашистами») был одинаковым. Что касается Испании, то у меня были все основания полагать, что эти обвинения сфабрикованы. Я извлек ценный урок из тех событий: они продемонстрировали мне, как легко тоталитарная пропаганда может управлять мнением просвещенных людей в демократических странах.

Мы с женой стали свидетелями того, как невинных людей бросали в тюрьму только потому, что они якобы усомнились в общепринятых догмах. Однако, вернувшись в Англию, мы обнаружили, что множество образованных и здравомыслящих обозревателей принимали на веру самые фантастические истории о заговорах, предательстве и саботаже, которыми пресса потчевала читателей, освещая Московские процессы.

Именно в этот момент я как никогда ясно осознал, насколько негативное влияние советский миф оказывает на западное социалистическое движение.

Гражданин Океании, отрезанный от внешнего мира и от прошлого, подобен человеку в межзвездном пространстве, который не знает, где верх, а где низ. Правители такого государства обладают абсолютной властью, какой не было ни у фараонов, ни у цезарей. Они не должны допускать, чтобы их подданные умирали от голода в неудобных количествах, и вынуждены поддерживать военную технику на столь же низком уровне, что и их противники; соблюдая эти минимальные требования, они могут извращать реальность, как им вздумается.

«1984»

Здесь мне хочется сделать отступление, чтобы более подробно описать свое отношение к советскому режиму.

Мне не довелось побывать в России, и мои знания о ней ограничиваются тем, что можно почерпнуть из книг и газет. Даже появись у меня такая власть, я все равно не стал бы вмешиваться во внутренние дела Советского Союза: не хотелось бы осуждать Сталина и его соратников исключительно за их варварские и недемократические методы правления. Вполне возможно, что они, преисполненные благими намерениями, не могли действовать иначе в сложившихся обстоятельствах.

Однако, с другой стороны, мне было чрезвычайно важно, чтобы люди в Западной Европе увидели советский режим таким, какой он есть на самом деле. С 1930 года я не наблюдал почти никаких признаков того, что СССР движется к социализму в подлинном смысле этого слова. Напротив, меня поражали явные свидетельства его превращения в иерархическое общество, где у правителей так же мало причин расстаться со своей властью, как и у любого другого правящего класса. Вдобавок рабочие и интеллигенция в такой стране, как Англия, не в состоянии понять, что сегодняшний СССР разительно отличается от того, каким он был в 1917 году. Отчасти это объясняется тем, что они не желают это осознавать (то есть хотят верить в то, что где-то действительно существует социалистическое государство), а отчасти тем, что для них, привыкших к относительной свободе и умеренности в общественной жизни, весьма трудно вообразить тоталитаризм.

Однако следует помнить, что Англию нельзя считать однозначно демократическим государством. Это капиталистическая страна с большими классовыми привилегиями и (даже сейчас, после войны, которая всех несколько уравняла) с существенным различием в доходах. При всем при том, ее граждане уже несколько сотен лет живут без серьезных социально-экономических потрясений, английские законы относительно справедливы, а официальным новостям и статистике почти всегда можно верить, и, что не менее важно, выражать мнение меньшинства здесь не сопряжено со смертельной опасностью. В подобной атмосфере обыватель не имеет реального представления о таких вещах, как концентрационные лагеря, массовые депортации, аресты без суда и следствия, цензура прессы и т. д. Все, что человек читает об СССР, автоматически переводится в английские реалии, и он наивно верит лжи тоталитарной пропаганды. Вплоть до 1939 года и даже позже большинство англичан были неспособны оценить истинную природу нацистского режима в Германии, а теперь они находятся под воздействием таких же иллюзий относительно советского режима.

Это нанесло существенный вред социалистическому движению в Англии и имело серьезные последствия для британской внешней политики. На мой взгляд, ничто так сильно не способствовало искажению первоначальной идеи социализма, как вера в то, что Россия – это социалистическая страна и всем действиям ее властей следует если не подражать, то, во всяком случае, находить оправдание.

Таким образом, за последнее десятилетие я окончательно убедился в том, что, если мы хотим возродить социалистическое движение, необходимо разрушить миф о Советском Союзе.

По возвращении из Испании я решил сделать это посредством истории, которая была бы понятна любому и без труда переводилась на другие языки. Однако конкретные детали ускользали от меня, пока однажды (я жил тогда в небольшой деревне) мне не повстречался мальчик лет десяти, который гнал по узкой тропинке огромных размеров ломовую лошадь, нахлестывая ее всякий раз, как она пыталась свернуть в сторону. В тот момент у меня мелькнула мысль, что если бы только такие животные осознали свою силу, то мы бы потеряли над ними власть, и что люди эксплуатируют животных во многом так же, как богатые эксплуатируют пролетариат.

Я принялся анализировать теорию Маркса с точки зрения животных. Для них очевидно, что концепция классовой борьбы в человеческом обществе – это чистой воды иллюзия, поскольку всякий раз, когда возникает надобность в эксплуатации животных, люди объединяются против них: подлинная борьба идет между животным и человеком. Исходя из этого, мне было уже нетрудно со всеми необходимыми подробностями рассказать свою историю. Я, однако, не мог взяться за перо до 1943 года, так как постоянно был занят другой работой. В конце концов я включил в свое сочинение некоторые события – в частности, Тегеранскую конференцию, – произошедшие в то время, когда я уже писал. Таким образом, основные контуры повести складывались у меня в голове в течение шести лет, прежде чем она была изложена на бумаге.

Мне не хотелось бы комментировать свою повесть: если она не говорит сама за себя, значит, мои усилия были напрасными. Вместе с тем стоит подчеркнуть два момента. Во-первых, хотя многие эпизоды взяты из реальной истории русской революции, они представлены схематично и их хронология изменена – это требовалось для симметрии повествования. Во-вторых (большинство критиков упустили это из виду, возможно, потому что я не сделал соответствующего акцента), у некоторых читателей может сложиться впечатление, что книга заканчивается примирением свиней и людей. Однако замысел был другим. Напротив, мне хотелось завершить повесть на громкой ноте разногласия между персонажами, потому что я писал ее сразу же после Тегеранской конференции, которая, как всем казалось, обеспечила наилучшие отношения между Советским Союзом и Западом. Лично я не верил, что такие добрые отношения продлятся долго, и, как показали последующие события, не ошибся.

Даже не знаю, что еще мне следует добавить. Если кого-то интересуют подробности моей личной жизни, то могу сообщить следующее: я вдовец, у меня есть сын, которому скоро исполнится три года. Что касается профессии, то я писатель, а с начала войны по большей части работал журналистом.

Мои публикации в основном выходят в Tribune, общественно-политическом еженедельнике, преимущественно представляющем левое крыло Лейбористской партии. Обычного читателя могут заинтересовать следующие мои книги (если только кто-нибудь из тех, кто читает эти строки, сможет найти их на украинском языке): «Дни в Бирме» (роман о Бирме), «Памяти Каталонии» (документальная повесть, созданная по следам моего участия в гражданской войне в Испании) и критические эссе (они по большей части посвящены современной английской литературе и любопытны, скорее, с социологической, чем с художественной точки зрения).

Prometej, 1947

Умение держать язык за зубами

В политических кругах Великобритании часто используется фраза «играть на руку». Это своего рода заклинание, призванное скрыть неприятную правду. Когда вам говорят, что, озвучивая тот или иной вопрос, вы «играете на руку» некоему зловещему врагу, вам следует уяснить: ваш долг – немедленно заткнуться.

Например, если вы произносите что-либо оскорбительное о британском империализме, это означает, что вы играете на руку доктору Геббельсу. Критикуете Сталина – играете на руку изданиям Tablet и Daily Telegraph. Осуждаете Чан Кайши – играете на руку Ван Цзинвэю и так далее, примеры можно множить до бесконечности.

Зачастую такие обвинения могут быть вполне объективными и справедливыми. Иногда затруднительно нападать в споре на одну из конфликтующих сторон, не поддерживая при этом – хотя бы временно – вторую. Некоторые критические высказывания Ганди очень пригодились японцам. Представители радикального крыла партии тори не преминут использовать в своих интересах антироссийские выпады той или иной стороны, не обращая внимания на то, кто станет их источником: троцкисты или же правые. Империалистические круги США не прочь отыскать в литературных произведениях любые детали, порочащие репутацию Британской империи. А если вы напишете что-нибудь правдивое о лондонских трущобах, то через неделю этот материал наверняка прозвучит по нацистскому радио. Но какой же в таком случае выход? Сделать вид, что в Лондоне трущоб не существует?

Каждый, кто имел хоть какое-то отношение к рекламе или агитационным мероприятиям, без труда вспомнит случаи, когда его заставляли лгать в том или ином жизненно важном вопросе, потому что обнародовать правду означало бы вооружить этими фактами противника. Например, во время гражданской войны в Испании разногласия между различными фракциями правительства так и не были должным образом отражены в левой прессе, хотя они касались принципиальных вопросов. Журналистов левого толка, освещавших в то время события в Испании, предупредили, что обсуждение противостояния между коммунистами и анархистами дало бы Daily Mail возможность заявить, что «красные» воюют друг с другом, и единственным результатом стало бы ослабление левого движения в целом. Daily Mail, вероятно, упустила несколько историй, способных ужаснуть ее читателей, потому что репортеры держали язык за зубами, однако, как итог, некоторые важные уроки не были усвоены – и мы по сей день от этого страдаем.

Tribune, 9 июня, 1944

Бесчестная «объективность»

В последние годы я был прилежным собирателем брошюр и довольно постоянным читателем всевозможной политической литературы. Что в наше время все больше поражает меня – как, впрочем, и многих других, – так это невероятная порочность и бесчестность политических споров. Я имею в виду не только то, что дискуссии носят острый характер, – они именно такими и должны быть, когда речь заходит о серьезных темах. Суть в следующем: похоже, если есть возможность набрать в споре очередное очко, практически никто не считает, что его оппонент заслуживает быть выслушанным или что объективная истина имеет хоть какое-то значение. Когда я просматриваю свою коллекцию брошюр (консервативных, коммунистических, католических, троцкистских, пацифистских, анархистских – всяких), мне начинает казаться, что почти все они имеют одинаковую ментальную атмосферу, хотя акценты стоят по-разному. Никто не занимается поиском истины, все выдвигают свои «доводы», полностью пренебрегая необходимостью придерживаться принципов объективности или достоверности, и самые очевидные факты могут быть проигнорированы в том случае, если они неудобны той или иной стороне. Одни и те же пропагандистские уловки встречаются почти повсеместно. Даже чтобы просто классифицировать их, потребовались бы десятки страниц. Однако сейчас мне бы хотелось обратить особое внимание на одну очень распространенную и весьма спорную привычку – игнорировать мотивы своего оппонента. Ключевое слово здесь – «объективность».

Считается, что важно оценивать лишь объективные действия человека, а не его субъективные чувства. Таким образом, пацифисты, препятствуя военным усилиям, «объективно» помогают нацистам. Следовательно, тот факт, что они могут негативно отзываться о фашизме, не имеет никакого значения. Я и сам не раз это подчеркивал. Тот же аргумент применяется и относительно троцкизма. Троцкистов часто считают – по крайней мере, коммунисты – активными и сознательными агентами Гитлера. Однако, когда вы указываете на многочисленные и очевидные причины, согласно которым это утверждение вряд ли соответствует действительности, вновь упоминается принцип «объективности». Критика Советского Союза идет на пользу Гитлеру, следовательно, «троцкизм – пособник фашизма». Коль скоро это установлено, появляется веское основание для обвинения троцкистов в сознательном предательстве.

Попытки следовать такому принципу не только бесчестны, но и чреваты серьезными последствиями. Если игнорировать мотивы людей, то предугадать их действия становится намного сложнее. Ведь случается, даже сбитый с толку человек способен осознать, к чему приведет его поведение, и сделать соответствующие выводы. Вот простой, но вполне вероятный пример. Пацифист выполняет какую-то деятельность, которая дает ему доступ к важной информации военного характера. К нему обращается секретный агент, работающий на Германию. В этих обстоятельствах его субъективные чувства действительно имеют определяющее значение. Субъективно симпатизируя нацизму, он предаст свою страну, если же это не так, то воздержится от подобного шага. Схожие ситуации (хотя и менее драматичные) возникают сплошь и рядом.

На мой взгляд, некоторые пацифисты внутренне симпатизируют нацизму, а в радикальные партии левого толка неизбежно будут внедрены фашистские шпионы. С учетом этих обстоятельств крайне важно выяснить, кто из пацифистских кругов честен, а кто нет. Обычные огульные обвинения только усложняют задачу. Атмосфера ненависти, в которой ведется политическая полемика, не позволяет спорящим адекватно воспринимать соображения такого рода. Бывает невыносимо признать, что оппонент может быть одновременно и честным, и умным. Гораздо приятнее сразу же выпалить, что он дурак или негодяй, или и то и другое, нежели выяснять, кто же он на самом деле. Именно такой склад ума, помимо всего прочего, сделал политическое прогнозирование на редкость безуспешным занятием.

Tribune, 8 декабря, 1944

Сквозь розовые очки

Недавняя статья венского корреспондента Tribune[38] вызвала поток гневных писем, в которых читатели называли его дураком, лжецом и выдвигали другие стандартные обвинения. Помимо этого, комментарии содержали достаточно грубые намеки на то, что ему следовало бы промолчать, даже если он совершенно уверен в собственной правоте. Автор публикации уже сам дал краткий ответ в Tribune, однако затронутый вопрос настолько важен, что, как мне представляется, имеет смысл обсудить его более подробно.

Всякий раз, когда А и Б конфликтуют друг с другом, любой, кто нападает на А или критикует его, неизбежно обвиняется в пособничестве Б. И зачастую оказывается – как объективно, так и при поверхностном анализе, – что он облегчает задачу Б. По этой причине сторонники А требуют: заткнитесь и прекратите вашу критику или же, по крайней мере, критикуйте «конструктивно», что на практике означает «благожелательно», «без негатива». При таком подходе остается всего один шаг до утверждения, что высший долг журналиста – это замалчивание и искажение общеизвестных фактов.

Итак, если разделить мир на А и Б и предположить, что А представляет собой прогресс, а Б – реакционность, то можно заявить, что ни один факт, наносящий ущерб А, не должен быть обнародован. Но прежде, чем сделать такое утверждение, следует понять, к чему оно приведет. Что мы подразумеваем под реакционностью? Я полагаю, все согласятся, что нацистская Германия являла собой реакционность в ее наихудшей форме (или в одной из наихудших). Что ж, именно британцы, которые во время войны нередко поддерживали нацистских пропагандистов, сейчас утверждают, что критику СССР можно считать чем-то «объективно» профашистским. Я имею в виду не коммунистов в период их антивоенных выступлений, а левые силы в целом. По большому счету, нацистское радио получало материалы для своих пропагандистских передач скорее из британской левой прессы, чем из правой. И вряд ли могло быть иначе, поскольку серьезную критику британских государственных структур можно найти, главным образом, именно в левой прессе. Каждая разоблачительная статья с описанием лондонских трущоб или социального неравенства, каждый критический выпад в адрес лидеров партии тори, каждая публикация с осуждением британского империализма была очередным подарком для пропагандистского аппарата Геббельса. Следует отметить, что такого рода «подарки» приносили нашему противнику реальную пользу, поскольку немецкое разоблачение «британской плутократии» имело существенный эффект в нейтральных странах, особенно в начале войны.

Хотел бы привести в качестве примера два эпизода, демонстрирующих то, как пропагандисты стран гитлеровской коалиции могли черпать материалы из британских источников. Японцы в одном из своих англоязычных журналов в Китае опубликовали по частям произведение Роберта Бриффо «Закат и разрушение Британской империи»[39]. Бриффо, хотя и не являлся коммунистом в прямом смысле слова, открыто симпатизировал советской власти. В его книге содержатся отдельные выпады в адрес самих японцев, однако, с точки зрения японской стороны, это не имело особого значения, поскольку основная направленность произведения была антибританской. Примерно в то же время немецкое радио транслировало сокращенные версии книг, по их мнению, наносящих ущерб престижу Великобритании. В этих передачах прозвучали, в частности, отрывки из романа Эдварда Форстера «Поездка в Индию»[40]. Насколько я понимаю, немецким пропагандистам даже не пришлось прибегать к искажению текста. Он был по своей сути настолько правдив, что вполне подошел для использования в целях фашистской пропаганды. Как выразился Уильям Блейк:

Правда, сказанная злобно,

Лжи отъявленной подобна.

Тот, кто знаком с заявлениями Форстера, прозвучавшими в ответ на чтение его романа немецким радио, сумеет осознать всю значимость и силу воздействия этого произведения на читателей.

Всякий, кто когда-либо писал в защиту непопулярных идей или же стал свидетелем событий, могущих вызвать споры, испытывал непреодолимое искушение исказить или скрыть факты. Причина этого заключается в том, что любое честное заявление в подобных случаях будет содержать разоблачения, коими могут воспользоваться недобросовестные оппоненты. В такой ситуации необходимо прежде всего учитывать долгосрочные последствия. Может ли замалчивание или ложь послужить делу прогресса, или же за этим последует противоположный результат? Читатели, выступившие с яростными нападками на венского корреспондента Tribune, обвинили его в лживости. Судя по всему, они также подразумевали, что приведенные им факты не следовало обнародовать, даже если они соответствуют действительности. Попытаюсь угадать их мысли: 100 тысяч случаев изнасилований в Вене – это плохая реклама советскому режиму, поэтому, даже если они имели место, о них не нужно было упоминать. Таким образом, получается, что англо-российские отношения будут только процветать, если утаивать неудобные факты.

Проблема заключается в том, что, если вы солжете кому-либо, его реакция будет намного более бурной, когда правда выйдет наружу (а это в конечном итоге случится). Приведу пример того, какие могут быть последствия у преднамеренной лжи. В левой прессе партия «Индийский национальный конгресс» неоправданно представляется в весьма благоприятном свете. Как результат, читатели готовы поверить в то, что эта организация правого толка относится к числу левых структур, придерживается принципов интернационализма и соблюдает демократические ценности. Если же им доведется пообщаться с реальным представителем Индийского национального конгресса, то они несказанно удивятся. Мне не раз приходилось сталкиваться с подобным. То же относится к просоветской пропаганде. Те, кто поддался ей, рискуют после внезапного и болезненного прозрения испытать отвращение к самой идее социализма и отвергнуть ее. В этой связи, как мне представляется, хотя коммунистическая и околокоммунистическая пропаганда на определенном этапе и оказала содействие российской внешней политике, в конечном итоге она приведет к замедлению распространения социализма.

Обязательно найдутся веские, благородные причины для сокрытия правды. Эти причины могут быть обусловлены самыми разными целями, но практически всегда объясняются стандартными фразами. Одни мои работы не публиковались из опасений, что они не понравятся русским, другие – по той причине, что в них критиковался британский империализм и их могли цитировать антибритански настроенные американцы. Сейчас нам говорят, что любая откровенная критика сталинского режима «усилит настороженность России», однако буквально семь лет назад нам твердили – в отдельных случаях те же самые газеты, – что прямая критика нацистского режима подстегнет настороженность Гитлера. Еще в 1941 году некоторые католические газеты заявляли, что присутствие министров-лейбористов в британском правительстве усилило настороженность Франко и заставило его лишь больше склониться в сторону стран гитлеровской коалиции. Оглянувшись назад, каждый способен увидеть: если бы только британский и американский народы поняли в 1933 году (или приблизительно в то время), чего добивался Гитлер, то войны можно было бы избежать. Точно так же следует признать, что первый шаг к установлению нормальных англо-российских отношений – это отказ от иллюзий. В принципе, большинство готово согласиться с данным утверждением, но отказ от иллюзий означает обнародование фактов, а они зачастую оказываются неприятными.

Аргументы насчет необходимости воздержаться от разглашения правды, поскольку это «сыграет на руку» неким зловещим силам, бесчестны в том плане, что к ним прибегают в тех случаях, когда это выгодно. Как я уже отмечал, те, кто больше всего беспокоились о том, как бы не сыграть на руку тори, меньше всего заботились о том, чтобы не стать пособниками нацистов. Католики, требовавшие «не обижать Франко, так как это идет на пользу Гитлеру», в течение многих лет до этого в той или иной степени сознательно предпринимали шаги, поддерживавшие Гитлера. За подобного рода аргументами всегда скрывается намерение вести пропаганду в интересах той или иной общественно-политической группировки и заставить ее критиков замолчать, заявив, что они «объективно» занимают реакционные позиции. Это весьма заманчивый трюк, я сам неоднократно прибегал к нему, однако следует признать его бесчестность. Полагаю, люди будут гораздо меньше пользоваться им, если будут помнить, что преимущества лжи всегда быстротечны, а сама ложь живет недолго. Нередко кажется, что замалчивание или приукрашивание фактов – это наша прямая обязанность. Тем не менее подлинный прогресс может быть обеспечен только благодаря росту просвещения, что означает непрерывное разрушение мифов.

Наряду с этим тот факт, что противники свободы слова вообще пишут письма в Tribune, является косвенной – и весьма любопытной – данью уважения ценностям либерализма. «Не критикуйте! – требуют эти люди. – Не раскрывайте неудобные факты! Не играйте на руку врагу!» И одновременно сами подвергают яростной критике политику Tribune. Неужели им не приходит в голову, что, если бы те принципы, которые они отстаивают, применялись на практике, их письма никогда бы не были опубликованы?

Tribune, 23 ноября, 1945

Часть четвертая. Писатели и тоталитаризм

Укрощение литературы

Около года назад мне выпала возможность побывать на собрании ПЕН-клуба по случаю трехсотлетия «Ареопагитики» Мильтона – памфлета, который, как вы наверняка помните, написан в защиту свободы печати. На распространенных заранее приглашениях была приведена знаменитая фраза Мильтона о грехе «убийства» книги.

Выступили четыре оратора. Первый из них произнес речь, в которой действительно упоминалась свобода печати, но лишь в отношении Индии. Второй довольно нерешительно и расплывчато утверждал, что свобода – весьма неплохая вещь. Третий сосредоточился на критике законодательства, касающегося непристойностей в литературе. Четвертый посвятил основную часть доклада защите чисток в России. Говорившие с мест в большинстве своем обсуждали проблему безнравственности в литературных произведениях и законы, призванные бороться с этим явлением. Другие воспользовались случаем, чтобы пропеть дифирамбы Советской России. Весьма показательно, что все спикеры высказались в поддержку моральной свободы – открытого обсуждения в печати вопросов пола. Однако никто не упомянул о политической свободе. Среди нескольких сотен собравшихся, из которых около половины имели прямое отношение к писательской деятельности, не нашлось никого, кто решился бы указать на то, что свобода печати, если это вообще что-то да значит, подразумевает право критиковать и возражать. Примечательно, что никто не привел ни единой цитаты из памфлета, которому якобы посвящалось заседание. Также не упоминалось о книгах, «убитых» в Англии и Соединенных Штатах во время войны. По сути, собрание стало демонстрацией в поддержку цензуры.

В этом нет ничего удивительного. Сегодня идея свободы мысли подвергается нападкам одновременно с двух сторон: с одной находятся ее теоретические недоброжелатели – апологеты тоталитаризма, а с другой – непосредственные, реальные враги в лице монополий и бюрократии. Любому писателю или журналисту, желающему оставаться честным, мешает скорее общественное настроение, чем возможные репрессии. Против него работают многочисленные факторы: сосредоточение средств массовой информации в руках горстки богачей; монополия на радио и кинематограф; нежелание публики тратить деньги на книги, из-за чего практически всем писателям приходится зарабатывать на жизнь литературной халтурой; вмешательство официальных структур, таких как Министерство информации и Британский совет, – они, безусловно, помогают автору выжить, но при этом отнимают у него время и диктуют свое мнение; а также продолжающаяся в течение последних десяти лет атмосфера войны, негативного воздействия которой не избежал никто.

Каждая правящая группа ведет войну против своих же подданных, и целью такой войны является не захват чужой или удержание собственной территории, а сохранение в неприкосновенности своего общественного строя. Поэтому само слово «война» утратило изначальный смысл. Пожалуй, можно сказать, что война, став постоянной, перестала быть войной. Со времен неолита и до начала двадцатого века она оказывала особое воздействие на людей, но сейчас все сменилось чем-то совершенно иным. Того же эффекта можно было бы достичь, если бы все три сверхдержавы отказались враждовать между собой и согласились жить в вечном мире, оставаясь неприкосновенными внутри своих границ. В таком случае каждая из них точно так же была бы замкнутой вселенной, навсегда избавленной от отрезвляющего влияния внешней угрозы. Подлинно перманентное состояние мира ничем не отличалось бы от перманентной войны. И пусть подавляющее большинство партийцев понимают его лишь поверхностно, но именно в этом состоит глубинный смысл лозунга Партии: ВОЙНА – ЭТО МИР.

«1984»

В наше время все направлено на то, чтобы превратить писателя, как и любого другого художника, в мелкого чиновника, который корпит над темами, спущенными «сверху», и не осмеливается говорить вслух то, что ему представляется правдой. Однако в борьбе с этим роком он не получает никакой помощи от коллег и ближайшего окружения. Нет такого значимого общественного мнения, которое убедило бы его в том, что он прав. В прошлом, по крайней мере, на протяжении столетий доминирования протестантизма, идеи бунта и интеллектуальной честности тесно переплетались. Еретиком – политическим, моральным, религиозным или эстетическим – считался тот, кто отказывался идти против собственной совести. Такое мировоззрение отражено в гимне возрожденцев[41]:

Осмелься быть Даниилом!

Осмелься быть против всех!

Осмелься стремиться к цели!

Осмелься поведать о ней!

Чтобы осовременить этот гимн, следует каждую строчку начинать с частицы «не», поскольку характерная особенность наших дней заключается в том, что бунтари против существующего порядка – во всяком случае, наиболее многочисленные и типичные – оспаривают также идею интеллектуальной честности. Призыв «осмелься быть против всех!» преступен идеологически и опасен на практике. Независимость писателя и художника разъедается, словно ржой, скрытыми экономическими силами. Одновременно ее подтачивают те, кто должен был бы выступить в ее защиту. Именно о них сейчас и идет речь.

На аргументы против свободы мысли и печати, как правило, не стоит обращать внимания. Любой, кто имеет минимальный опыт публичных выступлений и участия в дебатах, знает их наизусть. Мне не хочется тратить время на опровержение расхожих тезисов из серии: «свобода – это иллюзия» или «при тоталитарных режимах у человека больше независимости, чем при демократических». Лучше я рассмотрю гораздо более продуманное и опасное утверждение о том, что свобода нежелательна, а интеллектуальная честность представляет собой форму антиобщественного эгоизма. Хотя на передний план обычно выходят другие аспекты этого вопроса, спор о свободе слова и печати по существу является дискуссией о желательности или, напротив, недопустимости распространения лжи. Фактически речь идет о праве достоверно освещать текущие события – или делать это настолько правдиво, насколько это достижимо с учетом неосведомленности, невежества, предвзятости и самообмана, которые неизбежно свойственны любому наблюдателю. Может показаться, что я утверждаю, будто бы прямой «репортаж» – это единственная область писательской деятельности, которая имеет значение в контексте всего вышесказанного. Однако чуть позже я попытаюсь показать, что на любом литературном уровне и, вероятно, в каждом виде искусства в той или иной форме возникает одна и та же проблема. Между тем, прежде всего необходимо избавиться от той наносной шелухи, которая обычно мешает вести соответствующую полемику.

Враги свободы мысли всегда стремятся представить свою позицию как призыв к дисциплине в противовес индивидуализму, при этом вопрос о соотношении правды и лжи, насколько это только возможно, уходит на задний план. Хотя акценты могут расставляться по-разному, писателя, который отказывается продавать свои убеждения, неизменно клеймят как жалкого эгоиста. То есть его обвиняют либо в желании запереться в башне из слоновой кости, либо в склонности к нравственному и интеллектуальному эксгибиционизму, либо в попытке воспрепятствовать неизбежному ходу истории для того, чтобы сохранить незаконные привилегии.

Католики и коммунисты схожи своей уверенностью в том, что их противник не может быть одновременно честным и умным. И те и другие убеждены: «истина» уже раскрыта, и еретик, если он не последний глупец, ее знает, однако не готов в этом признаться из эгоистических побуждений. В коммунистической литературе нападки на свободу мысли обычно маскируются разглагольствованиями о «мелкобуржуазном индивидуализме», «иллюзиях либерализма XIX века» и т. п. и подкрепляются такими ругательными определениями, как «романтический» и «сентиментальный», на которые трудно что-либо возразить, поскольку они слишком расплывчаты. Таким образом, спор отклоняется от реальной проблемы. Можно было бы согласиться – и большинство просвещенных людей готовы это сделать – с коммунистическим тезисом о том, что абсолютная свобода достижима только в бесклассовом обществе и наиболее близок к свободе тот, кто работает над его созданием. Однако сюда в обязательном порядке добавляется совершенно необоснованное утверждение, которое гласит: Коммунистическая партия как раз и добивается построения бесклассового общества, и в Советском Союзе эта задача уже решается. Если допустить, что первое утверждение неизбежно влечет за собой второе, то можно будет оправдать почти любое посягательство на здравый смысл и элементарную порядочность. Тем временем цель оказывается достигнута: о существе вопроса все уже практически забыли. Свобода мысли означает право говорить о том, что ты на самом деле видел, слышал и ощущал, а не обязанность выдумывать факты и чувства. Привычные выпады против «бегства от проблем повседневности в мир иллюзий», «индивидуализма», «романтизма» и так далее – это всего лишь демагогический прием, цель которого – придать искажению истории респектабельный вид.

Когда 15 лет назад человек отстаивал свободу мысли, ему приходилось защищаться от консерваторов, католиков и лишь в небольшой степени – поскольку в Англии они не играли существенной роли – от фашистов. Сегодня же в этом вопросе ему противостоят коммунисты и «сочувствующие». Не следует преувеличивать непосредственного влияния со стороны не слишком многочисленной компартии Великобритании, однако нельзя отрицать и пагубного воздействия на английскую интеллектуальную жизнь русского мифа. Из-за этого известные факты замалчиваются и искажаются до такой степени, что возникают сомнения в самой возможности когда-либо воссоздать правдивую историю нашего времени.

Достаточно привести всего один пример. Когда Германия потерпела поражение, выяснилось, что огромное количество советских граждан перешли (без сомнения, в основном по мотивам неполитического характера) на сторону немцев и воевали в их рядах. Кроме того, небольшая, но отнюдь не мизерная часть российских военнопленных и перемещенных лиц отказалась возвращаться в СССР, и по крайней мере некоторые из них были репатриированы против воли. Эти факты, сразу же ставшие известными многим журналистам, почти не упоминались в британской прессе, в то время как просоветски настроенные публицисты в Англии продолжали оправдывать чистки и депортации 1936–1938 годов, утверждая, что в Советском Союзе «не было квислингов». Туман лжи и дезинформации, окутывающий такие темы, как голод на Украине, гражданская война в Испании, политика России в отношении Польши и т. д., возникает не только из-за сознательного обмана. Любой писатель или журналист, симпатизирующий СССР (имеется в виду, в такой форме, как это устраивает русских), вынужден мириться с преднамеренной фальсификацией ключевых исторических моментов.

Передо мной, по всей видимости, очень редкая брошюра, написанная Максимом Литвиновым в 1918 году и освещающая события русской революции. В ней не упоминается Сталин, но высоко оцениваются Троцкий, Зиновьев, Каменев и другие. Как могут отнестись к подобному сочинению честные коммунисты? В лучшем случае, отдельные мракобесы заявят, что это нежелательный документ и его следует запретить. Если же по тем или иным причинам было бы решено опубликовать искаженную версию брошюры, которая после внесенных правок очерняла бы Троцкого и содержала ссылки на Сталина, то ни один верный принципам партии коммунист не осмелился бы протестовать. В последние годы уже публиковались подделки, почти столь же грубые, как эта. Однако важен даже не сам факт их появления. Примечательно, что, узнав о подобной практике, левая интеллигенция никак не реагирует. Зато неопровержимыми считаются следующие доводы: говорить правду в данный исторический момент «неуместно» или ее обнародование «сыграет на руку» определенным политическим силам. При этом мало кого беспокоит перспектива того, что ложь, которой они потворствуют, в конечном итоге может из газет попасть в учебники истории.

Организованная ложь, практикуемая тоталитарными государствами, вовсе не является, как это иногда утверждают, временным средством, наподобие дезинформации в военное время. Она выступает органической, неотъемлемой частью тоталитаризма, которая продолжит существовать даже после того, как отпадет необходимость в концентрационных лагерях и тайной полиции. Среди мыслящих коммунистов распространена не афишируемая легенда о том, что, хотя сейчас советское правительство и вынуждено прибегать к таким методам, как пропитанная ложью пропаганда, сфабрикованные судебные процессы и т. п., оно исподволь фиксирует подлинные факты и когда-нибудь в будущем предаст их гласности. Как мне представляется, мы можем быть совершенно уверены в том, что это не так. Менталитет, определяющий подобные действия, свойственен скорее либеральному историку, убежденному в том, что прошлое нельзя изменить, а достоверность сведений об исторических событиях – это нечто само собой разумеющееся.

С тоталитарной точки зрения, историю следует скорее создавать, чем изучать. Тоталитарное государство, по существу, является теократией, и его правящая каста ради незыблемости своего положения должна считаться непогрешимой. Однако, поскольку никто не безупречен, часто возникает необходимость изменить прошлое и доказать, что той или иной ошибки не было допущено или те или иные воображаемые победы действительно имели место. С другой стороны, любая значимая корректировка политического курса требует соответствующего изменения доктрины и переоценки деятельности видных исторических личностей. Подобное происходит повсеместно, но в обществе, где на каждом конкретном этапе разрешено только одно-единственное мнение, это неизбежно ведет к откровенной фальсификации истории.

Прошлое, рассудил он, не просто изменили, его, по сути, уничтожили. Разве можно установить точно хотя бы самый очевидный факт, когда его не подтверждает ничего, кроме твоей памяти?.. Невозможно установить, что из этих легенд было правдой, а что – выдумкой. Уинстон не мог даже вспомнить дату возникновения самой Партии. Он полагал, что не слышал слова Ангсоц до 1960-го, но возможно, что в своей староязычной форме – то есть «английский социализм» – оно было в ходу и раньше. Все растворялось в тумане. Хотя иногда можно было уличить и явную ложь. К примеру, согласно партийным учебникам истории, Партия изобрела самолет, но это было неправдой. Он помнил самолеты с самого раннего детства. Но доказать ничего было нельзя. Не было никаких свидетельств. Лишь один раз за всю свою жизнь он держал в руках неопровержимое свидетельство фальсификации исторического факта…

«1984»

Тоталитаризм нуждается в постоянном перекраивании прошлого, и в долгосрочной перспективе, скорее всего, потребует отказаться от веры в само существование объективной истины. Наши собственные сторонники тоталитаризма обычно склонны утверждать, что, поскольку абсолютная истина недостижима, то большая ложь ничем не хуже маленькой. Они подчеркивают, что все исторические свидетельства носят предвзятый характер и неточны. По их мнению, полагаться на свои органы чувств – это просто вульгарное мещанство, ибо современная физика доказала, что воспринимаемое нами как объективная действительность является лишь иллюзией.

Тоталитарное общество, сумевшее надолго утвердиться, судя по всему, создало бы шизофренический образ мышления, при котором законы здравого смысла действовали бы в повседневной жизни и в отдельных точных науках, но запросто игнорировались бы политиками, историками и социологами. Уже имеется масса людей, считающих возмутительной фальсификацию научных трудов, но наряду с этим не видящих ничего криминального в искажении исторических фактов. Именно в точке пересечения литературы и политики тоталитаризм оказывает наибольшее давление на интеллигенцию. В отношении точных наук такой угрозы сейчас нет. Это отчасти объясняет тот факт, что во всех странах ученым легче, чем писателям, поддерживать свои правительства и отказываться от критики их требований.

Чтобы не отклоняться от заданной темы, повторю сказанное в самом начале: в Англии непосредственными противниками правды – а следовательно, и свободы мысли – являются владельцы средств массовой информации, киномагнаты и бюрократы. Однако в долгосрочной перспективе ослабление стремления к свободе мысли у самой интеллигенции грозит стать наиболее опасным симптомом. Может показаться, что я постоянно рассуждаю о влиянии цензуры не на литературу в целом, а лишь на одну область политической журналистики. Допустим, Советская Россия представляет собой своего рода запретную зону для британской прессы. Предположим, такие вопросы, как Польша, гражданская война в Испании, советско-германский пакт и тому подобное, не подлежат серьезному обсуждению и, если уж вы обладаете информацией, противоречащей общепринятому мнению, от вас ожидают либо ее искажения, либо сокрытия. Если все так и есть, то при чем тут литература в широком смысле слова? Ведь не каждый писатель – это политик, и не обязательно каждая книга – это прямой «репортаж». Разве даже при самой жесткой диктатуре отдельно взятый автор не способен сохранить внутреннюю свободу и изложить или завуалировать свои идеи, противоречащие общепринятым, таким образом, чтобы власти – которые, как правило, всегда слишком недалеки – не распознали их? В любом случае если уж писатель согласен с господствующей точкой зрения, то почему это должно непременно его сковывать? Разве литература или другие виды искусства не расцветают наиболее ярко в обществе, где отсутствуют серьезные конфликты мнений и резкое расхождение во взглядах между художником и его аудиторией? И следует ли предполагать, что каждый писатель – это бунтарь или, по крайней мере, исключительная личность?

Всякий раз, когда кто-либо пытается защитить свободу мысли от притязаний тоталитаризма, он неизбежно сталкивается с этими аргументами. В их основе – абсолютное непонимание того, что такое литература и как (или, скорее, почему) она возникает. Они исходят из того, что писатель – это либо шут, либо продажный халтурщик, способный с легкостью переключаться с одного пропагандистского вектора на другой, как шарманщик, меняющий мелодии. Но в конце концов, зачем вообще пишутся книги? Если не брать в расчет низкопробное чтиво, то литература – это попытка повлиять на взгляды современников, фиксируя жизненный опыт. Что же касается свободы мнений, то нет большой разницы между простым журналистом и самым «аполитичным» писателем с богатым воображением. Журналист несвободен и осознает это, когда вынужден транслировать ложь или утаивать от читателей те новости, которые кажутся ему значимыми. Писатель-творец несвободен, если ему приходится подделывать личные ощущения, с его точки зрения, отражающие реальность. Да, в его силах переиначить и карикатурно изобразить действительность, чтобы донести свой замысел. Однако он не может исказить картину собственного сознания и искренне говорить, что ему нравится то, что на самом деле не нравится, или он верит в то, во что в принципе не верит. Если заставить автора поступать таким образом, его творческий дар в итоге угаснет. Также ему не решить проблему, избегая острых тем. Не бывает абсолютно аполитичной литературы – и уж тем более в наш век, когда на поверхность сознания всплывают страхи, ненависть и симпатии чисто политического характера. Даже одно-единственное табу способно разрушить сознание, ибо всегда есть риск того, что любая мысль, если ей позволить свободно развиваться, может привести к запретным идеям. Из этого следует, что атмосфера тоталитаризма смертельно опасна для прозаика, хотя поэт – во всяком случае, лирик – вероятно, и сочтет ее пригодной для творчества. И в любом тоталитарном обществе, сохранившемся более двух поколений, возникает реальная угроза гибели художественной прозы – той, что существует в настоящем виде на протяжении последних четырехсот лет.

Случалось, литература процветала и при деспотических режимах, однако, как часто отмечалось, деспотии прошлого не были тоталитарными. Их репрессивный аппарат всегда оказывался неэффективным, правящие классы обычно были либо коррумпированы, либо апатичны, либо придерживались взглядов, граничивших с либеральными, а господствующие вероучения зачастую противоречили доктринам об абсолютном совершенстве и непогрешимости человека. Тем не менее в целом проза достигла расцвета в периоды демократии и свободы мысли. Новизна тоталитаризма заключается в том, что его доктрины не только неоспоримы, но и зыбки. Их приходится принимать под страхом вечного проклятия, при этом нужно быть готовым к тому, что они могут измениться в любой момент.

Рассмотрим, к примеру, различные, абсолютно не совместимые взгляды, которых английский коммунист или «сочувствующий» был вынужден придерживаться по отношению к войне между Британией и Германией. В течение многих лет, до сентября 1939 года, от него требовалось, чтобы он возмущался «ужасами нацизма» и на каждом шагу обличал Гитлера. После сентября 1939 года ему на протяжении двадцати месяцев следовало верить в то, что Германия испытала больше несправедливости, чем творила сама, и слово «нацист» – по крайней мере, в печатном тексте – должно было полностью исчезнуть из лексикона. Сразу же после того, как в 8 часов утра 22 июня 1941 года он услышал выпуск новостей, ему было предписано снова поверить в то, что нацизм представляет собой самое отвратительное зло в мире.

Политическому деятелю легко закладывать такие виражи, но с писателем дело обстоит иначе. Если по указанию «сверху» ему предписано менять свою позицию, он должен либо лгать об истинных чувствах, либо решительно подавлять их. В любом случае он разрушает свой творческий потенциал. Писателя не только покинут новые, свежие идеи, но и сами слова, которые выходят из-под его пера, будут казаться мертвыми. В наше время политическая литература практически полностью состоит из готовых фраз, скрепленных между собой, как детали детского конструктора. Это неизбежный результат самоцензуры. Чтобы писать простым, ясным и понятным языком, следует думать бесстрашно, а если человек думает бесстрашно, он не становится политически ортодоксальным. В «эпоху веры» могло быть и по-другому, ведь тогда господствующая религия установилась уже давно и не воспринималась слишком серьезно. В этом случае человек мог или мог бы освободить основную часть сознания от воздействия официального вероучения. Тем не менее стоит отметить, что на протяжении единственной эпохи веры в истории Европы проза практически исчезла. За весь период Средневековья почти не появлялось произведений художественной прозы, а исторических сочинений было немного. Властители умов средневекового общества выражали свои самые глубокие мысли на мертвом языке, который практически не изменился за тысячу лет.

Тоталитаризм, однако, приносит не столько эпоху веры, сколько эпоху шизофрении. Общество принимает тоталитарные формы, когда его структуры становятся вопиюще искусственными, то есть когда правящий класс утрачивает свои функции, но удерживает власть силой или обманом. Такое общество, как бы долго оно ни существовало, никогда не сумеет стать терпимым или интеллектуально стабильным. Оно не решится ни на правдивое изложение фактов, ни на эмоциональную искренность, потребные для литературного творчества.

К 2050-му, если не раньше, никто по-настоящему не будет владеть староязом. Вся литература прошлого будет уничтожена. Чосер, Шекспир, Мильтон, Байрон останутся только на новоязе, но не просто измененными, а значащими прямо противоположное. Изменится даже литература Партии. Даже лозунги. Откуда появится лозунг вроде «свобода – это рабство», когда упразднят само понятие свободы? Вся атмосфера мышления станет другой. Фактически, мышления в нашем сегодняшнем понимании уже не будет. Правоверность означает отсутствие мысли и самой необходимости в ней. Правоверность бессознательна.

«1984»

Однако нет необходимости жить в тоталитарной стране, чтобы быть развращенным под влиянием тоталитаризма. Само по себе распространение определенных идей может стать ядом, который, отравляя атмосферу, исключает для литературы одну тему за другой. Везде, где существует ортодоксия – или же две ортодоксии, как нередко случается, – хорошая литература исчезает. Это наглядно продемонстрировала гражданская война в Испании. Для многих английских интеллигентов она стала серьезным потрясением, но они не сумели искренне написать об этом. Существовало только две вещи, которые разрешалось говорить о войне, и обе были откровенной ложью. В результате на эту тему было напечатано огромное количество статей – однако почти ничего стоящего для прочтения.

Сложно сказать, воздействует ли тоталитаризм на поэзию столь же пагубно, как на прозу. В силу целого ряда причин поэту все-таки несколько легче творить в авторитарном обществе. Во-первых, бюрократы и другие лица из числа «прагматиков» обычно слишком презирают поэта, чтобы интересоваться его сочинениями. Во-вторых, то, что он пытается выразить, – то есть что будут «подразумевать» его стихи, если изложить их в прозе, – ему самому не особенно важно. Мысль, заключенная в стихотворении, всегда проста и для этого текста не более существенна, чем для картины изначальный сюжет. Стихотворение – это сочетание звуков и ассоциаций подобно тому, как картина – это сочетание мазков. Более того, в коротких отрывках поэтического текста, например в припеве песни, поэзия вообще может обходиться без смысловой нагрузки. Именно в связи с этим поэту довольно легко избегать опасных тем и не высказывать ереси. Даже если он ее по оплошности допустит, у нее есть все шансы остаться незамеченной. Однако основное отличие хороших стихов от хорошей прозы заключается в том, что они не обязательно являются результатом индивидуального творчества. Некоторые поэтические жанры, такие как баллады, или же, с другой стороны, искусственные стихотворные формы могут создаваться совместно целыми творческими коллективами. Слагались ли древние английские и шотландские баллады отдельными авторами или же их придумал народ, остается спорным вопросом – в любом случае они не индивидуальны в том смысле, что постоянно изменяются, передаваясь из уст в уста. Даже в напечатанном виде не встретить двух совершенно одинаковых версий той или иной баллады. Многие примитивные народы сочиняют стихи сообща. Кто-то начинает импровизировать, очевидно, аккомпанируя себе на каком-то музыкальном инструменте. Когда первый певец замолкает, другой добавляет строку или рифму, и так продолжается до тех пор, пока не появится на свет целая песня или баллада, конкретный автор которой останется неизвестным.

В прозе столь тесное сотрудничество невозможно. Серьезную прозу пишут в одиночестве, тогда как вдохновляющее осознание себя частью творческого коллектива действительно благоприятствует особому типу стихосложения. Стихи – пусть и не гениальные, но в своем роде хорошие, – способны выжить даже при самом суровом инквизиторском режиме. В обществе, где свобода и индивидуальность уничтожены, все равно существует потребность либо в патриотических песнях и героических балладах, прославляющих победы, либо в изощренной стихотворной лести. Такие вирши можно писать по заказу или же сочинять их совместно, в соавторстве, при этом не обязательно отказывая им в художественной ценности. Проза – другое дело, поскольку прозаику не сузить круг своих мыслей, не уничтожив творческое воображение.

Однако история тоталитарных обществ или групп людей, придерживающихся тоталитарных взглядов, свидетельствует о том, что потеря свободы негативно сказывается на всех формах литературы. Немецкая литература практически исчезла во времена гитлеровского режима, и в Италии ситуация в этом отношении была не менее печальной. Русская литература, насколько можно судить по переводам, пришла в заметный упадок с первых дней революции, хотя некоторые поэтические произведения кажутся лучше прозаических. За последние 15 лет было переведено очень мало русских романов, заслуживающих серьезного к себе отношения. В Западной Европе и Америке значительная часть литературной интеллигенции либо состояла в коммунистической партии, либо активно сочувствовала ей, однако все это левое движение создало чрезвычайно мало книг, достойных прочтения. Ортодоксальный католицизм, судя по всему, оказывает серьезное негативное воздействие на определенные литературные формы, особенно на роман. Много ли наберется за последние 300 лет добрых католиков, которые были бы одновременно хорошими романистами? Все дело в том, что отдельные темы несовместимы со славословием, и тирания – одна из них. Еще никому не удалось написать стоящую книгу, восхваляющую инквизицию. Поэзия имела бы шанс выжить в эпоху тоталитаризма, а некоторые виды искусства или полуискусства – такие, как архитектура, – даже могли бы получить определенные выгоды от тирании. Однако у прозаика остается единственный выбор – промолчать или умереть. Художественная проза в том виде, в каком мы ее знаем, является продуктом рационализма, протестантской эпохи, личной независимости. А уничтожение свободы мысли пагубно влияет на профессионализм журналиста, социолога, историка, романиста, критика и поэта – именно в такой последовательности. Когда-нибудь в будущем, возможно, возникнет литература нового типа, способная отрешиться от личных чувств и правдивых жизненных наблюдений, но в настоящее время это даже сложно представить. Гораздо более вероятно, что если либеральной культуре, в атмосфере которой мы жили с эпохи Возрождения, придет конец, то вместе с ней погибнет и художественная литература.

Печатные издания, вне всякого сомнения, останутся. Любопытно, какие именно материалы для чтения уцелеют в жестком тоталитарном обществе. Газеты, по-видимому, будут исправно выходить до тех пор, пока телевидение не достигнет более высокого уровня. Однако даже сейчас есть сомнения, что огромные массы людей в промышленно развитых странах будут испытывать потребность в какой-либо литературе, кроме газет. Во всяком случае, вряд ли они готовы тратить на печатные издания хотя бы часть того, что тратят на другие развлечения. Вероятно, романы и рассказы будут полностью вытеснены кинофильмами и радиопостановками. При этом, возможно, уцелеет какая-нибудь низкопробная сенсационная беллетристика, создаваемая по принципу конвейера, который сводит живое человеческое творчество к минимуму.

Судя по всему, человеку не составит труда обеспечить сочинение книг с помощью машин. Механизированный процесс уже можно наблюдать в кино и на радио, в рекламе и пропаганде, а также в примитивных видах журналистики. Диснеевские фильмы, по существу, создаются фабричным методом, при котором необходимая работа выполняется частично механически, а частично – группами художников, вынужденных подчинять свой индивидуальный стиль единым требованиям. Радиопостановки обычно готовят безразличные к творческому поиску писаки, а тема и стиль изложения задаются заранее. Но даже в этом случае результат их труда – всего лишь сырье, которому продюсеры и цензоры придадут нужную форму. То же самое можно сказать и о бесчисленных книгах и брошюрах, сочиняемых по заказу правительственных ведомств. Еще более конвейерный процесс характерен для штамповки коротких рассказов, романов, публикуемых частями, и стихотворений для дешевых журналов. Такие газеты, как Writer, изобилуют рекламой «литературных школ», наперебой предлагающих вам готовые сюжеты по несколько шиллингов за штуку. Некоторые из них также предоставляют вступительные и заключительные фразы для каждой главы. Другие снабдят вас своего рода алгебраической формулой, с помощью которой вы можете самостоятельно строить нужные сюжеты. У третьих в распоряжении имеются колоды карточек с персонажами и ситуациями, и вам остается лишь перетасовать и сдать, чтобы оригинальные истории рождались сами собой.

Вероятно, именно таким образом в тоталитарном обществе и будут создаваться литературные произведения – если только литература останется востребованной. Воображение и даже, насколько это возможно, сознание будут исключены из процесса писания. Спланированные в общих чертах бюрократами, книги будут проходить через столько рук, что в итоге смогут называться индивидуальным продуктом не больше, чем автомобиль «Форд» в конце сборочного конвейера. Разумеется, все получившееся таким образом будет полной ерундой. А все, что не является макулатурой, будет угрожать государственному устройству. Литературное же наследие постараются уничтожить или, по крайней мере, тщательно переписать.

Между тем, тоталитаризм еще нигде не смог обеспечить себе безусловной победы. Наше общество в целом по-прежнему либерально. Чтобы реализовать право на свободу слова, необходимо бороться с экономическим прессингом и пристрастностью общественного мнения, но пока еще не с тайной полицией. Позволяется говорить или печатать практически все, что угодно, если только не привлекать внимания. Однако, как я уже упомянул в начале эссе, наибольшая опасность заключается в том, что сознательными врагами свободы выступают те, для кого она должна быть дороже всего. Широкую общественность, так или иначе, все эти проблемы не волнуют. Она не одобрит преследований еретика, однако вместе с тем не станет прилагать особых усилий для его защиты. Люди в большинстве своем достаточно разумны и одновременно слишком недалеки, чтобы придерживаться тоталитарных взглядов. Прямая, сознательная критика свободной мысли исходит от самой интеллигенции.

Вполне возможно, что, не поддавшись влиянию данного мифа, интеллигенты-русофилы стали бы жертвами другого, схожего с этим. Однако в любом случае русский миф существует, и действует он весьма негативно. Когда видишь высокообразованных людей, равнодушно взирающих на притеснения и преследования, невольно задумываешься, что достойно большего презрения – их цинизм или недальновидность. Например, многие ученые слепо поклоняются СССР. Судя по всему, они считают, что удушение свободы не слишком значимая вещь, пока это не затрагивает их самих. СССР – огромная, быстро развивающаяся страна, которая остро нуждается в научных работниках и, следовательно, относится к ним весьма доброжелательно. Если только ученые избегают опасных научных областей, наподобие психологии, они оказываются в привилегированном положении. Писатели же подвергаются жестоким преследованиям. Таким литературным проституткам, как Илья Эренбург или Алексей Толстой, платят огромные деньги, но единственное, что имеет хоть какую-то ценность для уважающего себя автора – это свобода самовыражения, а у них она отнята. И английские ученые, которые с таким энтузиазмом вещают о возможностях, открывающихся перед их коллегами в России, вполне способны это понять. Однако, надо полагать, они исходят из следующего посыла: «Писателей в России преследуют – ну и что? Я-то ведь не писатель». Они не могут понять, что любое посягательство на свободу мысли и на концепцию объективной истины в конечном итоге несет угрозу всем областям знания.

В настоящее время тоталитарное государство терпимо к ученым, потому что нуждается в них. Даже в нацистской Германии, за исключением евреев, к ним относились достаточно хорошо, и немецкое научное сообщество в целом не оказывало Гитлеру сопротивления. На современном историческом этапе даже самый авторитарный правитель вынужден считаться с физической реальностью, отчасти вследствие сохранившегося либерального образа мышления, отчасти из-за необходимости готовиться к войне. До тех пор, пока нельзя полностью игнорировать материальную реальность, до тех пор, пока дважды два – четыре, например при составлении чертежа самолета, ученый выполняет возложенные на него обязанности и даже пользуется определенной свободой. Его пробуждение наступит позже, когда тоталитарное государство существенно укрепится. Между тем, если он решит встать на защиту науки, его задача – проявить солидарность со своими коллегами из числа литераторов и не относиться равнодушно к тому, что писателям затыкают рот или доводят до самоубийства, а газеты систематически лгут.

Однако, как бы ни обстояло дело с естественными науками, музыкой, живописью и архитектурой, несомненно то, как я уже попытался показать что литература обречена, если только исчезнет свобода мысли. Она обречена в любой стране, где сохраняется тоталитарный строй. Более того, любой писатель, оправдывающий тоталитарные взгляды, преследования и фальсификацию действительности, тем самым уничтожает себя как писателя. Это неизбежно. Никакие выпады против «индивидуализма» и «башни из слоновой кости», никакие смиренные банальности о том, что «истинная индивидуальность достигается только через отождествление себя с обществом», не помогут изменить тот факт, что продавшийся ум – это ум порочный. Литературное творчество невозможно без стихийного озарения, а язык неизбежно меняется. Не исключено, что рано или поздно мы научимся отделять литературное творчество от честной мысли. Сейчас же мы знаем лишь то, что воображение, подобно некоторым диким животным, не способно размножаться в неволе. Любой писатель или журналист, отвергающий этот факт – а почти все нынешние похвалы в адрес Советского Союза означают или подразумевают такое отрицание, – по существу, ставит на кон свою собственную литературную судьбу, рискуя закончить саморазрушением.

Polemic, 1946

Писатели и Левиафан

Положение писателя в эпоху полного контроля государственных структур над всеми сферами человеческой деятельности – это тема, которая уже довольно широко обсуждалась, хотя существенная часть информации, относящейся к ней, пока еще недоступна. Я не собираюсь в этой статье высказываться ни за, ни против государственного покровительства искусству. Мне хотелось бы лишь определить, какие именно требования, исходящие от государственной машины, которым нас хотят подчинить, отчасти объяснимы господствующей среди интеллигенции атмосферой – то есть в данном контексте мнениями самих писателей и художников, степенью их готовности повиноваться или же, напротив, сохранить живым дух либерализма. Если лет через десять выяснится, что мы пресмыкались перед кем-то вроде Жданова, значит, мы это заслужили. Совершенно очевидно, что в среде английских литераторов уже сейчас сильна симпатия к тоталитаризму. Впрочем, меня больше беспокоит не какое-то организованное и сознательное движение, вроде коммунистического, а влияние политического мышления на людей доброй воли и возникающая перед ними необходимость принимать сторону той или иной политической силы.

Наш век – это век политики. Война, фашизм, концентрационные лагеря, резиновые дубинки, атомные бомбы и прочее в таком роде – вот о чем мы каждодневно пишем, даже если не называем вещи напрямую. И мы ничего не можем с этим поделать. Если ты оказался на тонущем судне, то все твои мысли будут только о кораблекрушении. Однако тем самым не только существенно ограничивается круг тем для размышления, но и наше отношение к литературе окрашивается пристрастиями, которые, как мы порой осознаем, не относятся к числу литературных. У меня часто возникает ощущение, что даже в лучшие времена литературная критика представляет собой сплошной обман, поскольку в отсутствие каких-либо общепринятых критериев – любой объективной внешней ссылки, которая могла бы подсказать, какую книгу можно считать «хорошей», а какую «плохой» – всякое литературное суждение состоит лишь в том, чтобы сформировать набор правил для оправдания интуитивного предпочтения. Истинной реакцией читателя на книгу (если она вообще вызывает у него хоть какой-то отклик) обычно является «нравится» или же «не нравится», а все остальное – это лишь попытка рационально объяснить данный выбор. Однако, как мне представляется, подобный критерий не идет вразрез с литературными принципами, им противоречит следующий подход: «Эта книга соответствует моему мировоззрению, и поэтому мне необходимо найти в ней какие-то достоинства». Разумеется, можно, расхваливая книгу по политическим мотивам, быть при этом вполне искренним и действительно принимать ее. Вместе с тем, зачастую случается так, что чувство идейной солидарности с автором произведения вынуждает идти на откровенную ложь. Любой, кому доводилось рецензировать книги в периодических изданиях политического характера, это хорошо знает. Да и в целом, если ты пишешь для газеты, чьи взгляды разделяешь, то поддакиваешь ей, а если для газеты неблизкой тебе политической направленности, то умалчиваешь о своих взглядах. В любом случае бесчисленные произведения, спорные по своей идеологической ориентации – за Советскую Россию или против, за сионизм или против, за католическую церковь или против и т. д., – получают соответствующую оценку еще до того, как будут прочитаны, а по существу, даже еще прежде, чем будут написаны. Заранее известно, какие отклики появятся в этой газете, а какие – в той. И при всей практике бесчестности, которую уже едва ли осознают, поддерживается видимость того, что для оценки книг применяются подлинно литературные критерии.

Безусловно, вторжение политики в литературу было неизбежным. Оно бы все равно произошло, даже не возникни такой феномен, как тоталитаризм, поскольку у нас появились угрызения совести, которых не было у наших дедов, в результате осознания чудовищных несправедливостей и страданий, существующих в мире. И это мучительное чувство вины, побуждая нас ее искупить, делает невозможным чисто эстетическое отношение к жизни. Сегодня никто не смог бы посвятить себя литературе так самозабвенно, как Джойс или Генри Джеймс. Но к сожалению, приняв на себя политическую ответственность, мы тем самым подчиняемся ортодоксальным доктринам и «партийным установкам» со всеми вытекающими отсюда последствиями: робостью и бесчестием.

В отличие от писателей Викторианской эпохи, у нас есть тот недостаток, что мы живем среди четких политических идеологий и заранее знаем, какие идеи будут признаны еретическими. Современный писатель живет и пишет в постоянном страхе – и не перед общественным мнением в широком смысле этого слова, а перед мнением той группы, к которой он принадлежит. К счастью, таких групп, как правило, несколько. Однако существует и доминирующая ортодоксия, противостоять которой весьма рискованно, поскольку зачастую этот шаг означает сократить свои доходы наполовину на долгие годы вперед. Очевидно, что около пятнадцати последних лет такой доминирующей ортодоксией, наиболее влиятельной среди молодежи, является «левизна». Для нее ключевыми словами становятся «прогрессивный», «демократический» и «революционный». Ну а к ярлыкам, которых приходится опасаться, отнесены: «буржуазный», «реакционный», «фашистский». В наши дни практически каждый человек, включая большинство католиков и консерваторов, является «прогрессивным» – или желает, чтобы его таковым считали. Никто и никогда, насколько мне известно, не назовет себя «буржуазным». Точно так же и тот, кто достаточно грамотен, чтобы знать это слово, ни за что не признает за собой антисемитизма. Все мы, как на подбор, настоящие демократы, антифашисты, антиимпериалисты, презирающие классовые различия, выступающие против расовых предрассудков и так далее и тому подобное. Ни у кого нет сомнений в том, что нынешняя «левая» ортодоксия предпочтительнее довольно снобистской, ханжеской, консервативной ортодоксии, доминировавшей 20 лет назад, когда самыми влиятельными литературными журналами были Criterion и (более низкопробный) London Mercury. Ведь, как ни крути, заявленная цель «левых» – это создание жизнеспособного общества, о котором действительно мечтает большинство людей. Однако у «левых» также есть своя ложь, а их отказ признать это делает невозможным серьезное обсуждение определенных вопросов.

Вся левая идеология – как научная, так и утопическая – разработана теми, кто не ставил перед собой непосредственной задачи прийти к власти. Именно поэтому она была экстремистской и с очевидным презрением относилась к монархам, правительствам, законам, тюрьмам, полиции, армии, знаменам, границам, патриотизму, религии, общепринятой морали – то есть ко всему существующему порядку вещей. Мы еще помним, как левые силы во всех странах боролись против тирании, казавшейся непобедимой, и было легко предположить, что стоит свергнуть вот эту конкретную тиранию (капитализм), и социализм сразу же займет ее место. Более того, левые унаследовали от либералов некоторые весьма спорные верования, например: правда непременно восторжествует, подавлять означает губить самих себя или человек по природе своей добр, а злым он становится только под влиянием окружающих условий. Эта доктрина перфекционизма присуща почти всем нам, и именно под ее воздействием мы протестуем, когда, например, лейбористское правительство выделяет огромные средства дочерям короля или же проявляет нерешительность по поводу национализации сталелитейной промышленности. Однако, всякий раз сталкиваясь с жестокой реальностью, мы начинаем мучиться противоречиями, не желая в этом признаваться.

Первым серьезным ударом по левой идеологии стала русская революция. В силу целого ряда достаточно сложных причин практически все английские левые были вынуждены охарактеризовать режим, установленный в результате этой революции, как «социалистический», в то же время молчаливо признавая, что его сущность и практика чужды всему, что понимается под «социализмом» в самой Англии. В результате выработалось какое-то извращенное мышление, допускающее, что такое понятие, как «демократия», может иметь два несовместимых значения, а такие действия, как создание концентрационных лагерей или массовая депортация, – быть одновременно правильными и неправильными.

Следующим ударом по левой идеологии стал подъем фашизма, который своими успехами уничтожил свойственные левым силам пацифистские и интернационалистские устремления, что, однако, не привело к существенному пересмотру этой идеологии. Опыт фашистской оккупации убедил европейцев в том, что уже давно было известно из собственного опыта колониальным народам: классовые противоречия не имеют первостепенного значения, поскольку существует такое понятие, как общенациональные интересы. После Гитлера стало трудно всерьез рассуждать о «внутреннем враге» и о том, что национальная независимость ничего не значит. И хотя все мы об этом знаем и при необходимости действуем, исходя из данного знания, по-прежнему преобладает ощущение, что заявить об этом прямо означало бы совершить предательство. Наконец, самая большая трудность заключается в том, что левые силы сейчас у власти, и поэтому они обязаны взять на себя всю полноту ответственности, принимая выверенные решения.

Левые правительства почти всегда разочаровывают своих сторонников, поскольку, даже когда удается достичь обещанного ими процветания, обязательно возникает необходимость пережить трудный переходный период, о котором прежде если и упоминалось, то лишь вскользь. Вот и сейчас мы видим, как наше правительство, находясь в крайне тяжелом экономическом положении, вынуждено, по существу, преодолевать последствия своей же собственной пропаганды. Кризис, в котором мы находимся, – это не какое-то внезапное бедствие, типа землетрясения, и вызван он был не войной – она лишь усугубила его. Еще десятки лет назад можно было предвидеть, что произойдет нечто подобное. Начиная с XIX века наш национальный доход, который частично зависел от иностранных инвестиций, частично – от надежных рынков сбыта и дешевого сырья из колониальных стран, был крайне нестабильным. Было ясно: рано или поздно что-то пойдет не так, и мы будем вынуждены уравновешивать экспорт с импортом. И когда это произойдет, уровень жизни в Англии, включая качество жизни рабочего класса, неизбежно снизится, по крайней мере, на какое-то время. Однако левые партии, которые громогласно выступали против империализма, никогда вразумительно не разъясняли этих фактов. Иногда они были готовы признать, что британские рабочие в определенной степени живут за счет обворовывания стран Азии и Африки, но при этом они всегда стремились создать впечатление, что мы, отказавшись от награбленного, как-то сумеем сохранить свое процветание. А ведь рабочих, главным образом, и завлекали социалистическими идеями, утверждая, что их эксплуатируют, – тогда как грубая правда заключалась в том, что в действительности они сами выступали в роли эксплуататоров.

Сейчас, судя по всему, наступил момент, когда условия жизни рабочего класса невозможно сохранить на достигнутом уровне, не говоря уже об их улучшении. Даже если мы заставим богатых уйти, народным массам все равно придется либо меньше потреблять, либо больше производить. Не преувеличиваю ли я масштабы хаоса, в котором мы оказались? Возможно, это так, и я буду только рад обнаружить, что ошибаюсь. Однако мне бы хотелось подчеркнуть, что сама эта проблема не подлежит откровенному обсуждению среди людей, придерживающихся левой идеологии. Такие меры, как снижение зарплаты и увеличение продолжительности рабочего дня, считаются по сути антисоциалистическими и, следовательно, должны быть изначально отвергнуты, какой бы удручающей ни была экономическая ситуация. Гораздо безопаснее уклоняться от решения проблем, притворившись, что мы можем все исправить, перераспределив существующие доходы.

Принять ортодоксию – значит навсегда унаследовать неразрешенные противоречия. Возьмем, к примеру, тот факт, что все разумные люди испытывают отвращение к индустриализации и ее последствиям, но при этом они осознают, что борьба с бедностью и освобождение рабочего класса требуют наращивания ее масштабов. Или же вспомним, что некоторые абсолютно необходимые работы выполняются только по принуждению. Вот еще одно противоречие: невозможно успешно осуществлять внешнюю политику без наличия мощных вооруженных сил. Подобных примеров множество. Каждый раз напрашивается вывод, который совершенно очевиден, но доступен лишь тем, кто не подвержен влиянию официальной идеологии. Обычная же реакция в таких случаях – задвинуть вопрос, так и не получивший ответа, в дальний угол своего сознания и продолжать жонглировать фразами с противоречивым смыслом. Нет нужды долго рыться в периодических изданиях, чтобы обнаружить последствия такого мышления.

Я, конечно же, не собираюсь утверждать, что духовная бесчестность свойственна одним лишь социалистам и представителям левых сил или что она в наибольшей степени распространена среди них. Дело в том, что принятие любой политической доктрины, по-видимому, просто несовместимо с литературной честностью и принципиальностью. Это в равной степени относится к таким движениям, как пацифизм и индивидуализм, хотя они и заявляют, что находятся вне повседневной политической борьбы. На самом деле все слова, кончающиеся на «изм», похоже, влекут за собой атмосферу пропаганды. Верность той или иной общественно-политической группировке необходима, однако, пока литература остается продуктом деятельности индивидуумов, для нее такая приверженность подобна яду. Как только та или иная доктрина начинает воздействовать на литературу – пусть даже вызывая с ее стороны лишь неприятие, – результатом становится фальсификация, а зачастую и фактическое разрушение творческого потенциала.

Что же из этого следует? Нужно ли заключить, что обязанность каждого писателя – «держаться подальше от политики»? Конечно нет! Как я уже сказал, ни один разумный человек не может ее сторониться – собственно говоря, и не сторонится в такое время, как наше. Я лишь предлагаю более четко, чем сейчас, разграничить наши политические привязанности и преданность литературе. Кроме того, следует признать, что готовность совершать неприятные, но вместе с тем необходимые поступки вовсе не требует бездумного соглашательства с заблуждениями, которые им обычно сопутствуют.

Когда писатель начинает заниматься политикой, он должен делать это как гражданин, как человек, но не как писатель. Я не считаю, что он имеет право, руководствуясь исключительно своими чувствами, уклоняться от будничной грязной работы в сфере политики. Подобно многим другим, ему, возможно, предстоит выступать в продуваемых сквозняками аудиториях, писать мелом лозунги на тротуарах, агитировать избирателей распространять листовки и даже, если это необходимо, участвовать в гражданских войнах. Но, что бы он ни делал, служа своей партии, он никогда не должен творить в ее интересах. Его задача заключается в том, чтобы четко прояснить: творчество – это нечто особенное, не имеющее к политической деятельности никакого отношения. Действуя в соответствии с поставленными задачами, ему необходимо быть готовым полностью отвергнуть, когда это потребуется, официальную идеологию. Ему нельзя ни при каких условиях отклоняться от логики мысли, даже если она способна привести к еретическим выводам. Он не должен категорически возражать против того, чтобы раскрыли его неортодоксальность, поскольку рано или поздно так и произойдет. Не исключено даже, что для писателя это плохой знак, если его сегодня не подозревают в реакционных тенденциях, точно так же, как 20 лет назад было плохим знаком, если его не считали человеком, симпатизирующим коммунизму.

Но означает ли все это, что писатель должен не только противиться диктату политических боссов, но и воздерживаться от упоминания политики в своих книгах? Еще раз: конечно же нет! Нет причин, по которым он должен избегать этого, если ему так хочется. Но пусть он говорит о ней как частное лицо, как сторонний наблюдатель, как, на крайний случай, партизан, оказавшийся на фланге регулярной армии. Подобная позиция вполне совместима с обычной – и полезной – политической активностью. Если писатель, например, считает, что войну необходимо выиграть, пусть он в ней участвует как солдат, отказавшись при этом прославлять ее в своих книгах. Иногда, если писатель честен, происходит так, что его произведения и политическая деятельность фактически противоречат друг другу. Бывают случаи, когда это нежелательно, но тогда выход заключается не в том, чтобы принудительно искажать свои побуждения, а в том, чтобы промолчать.

Кто-то посчитает пораженческим или двусмысленным мой совет творческой личности, когда назревают конфликты, разделить свою деятельность на две части. Однако я просто не вижу, как практически он может поступить иначе. Замыкаться в башне из слоновой кости бессмысленно и нежелательно. Подчинять свою личность не только партийной машине, но даже партийной идеологии, значит поставить на себе крест как на писателе. Мы весьма болезненно переживаем эту дилемму потому, что осознали необходимость заниматься политикой, но в то же время понимаем, насколько это грязное и унизительное дело. И большинство из нас все еще верит в то, что любой выбор, даже политический, лежит между добром и злом, и, если что-то необходимо, значит, оно правильно. Думаю, нам следует избавиться от этого убеждения, которое уместно лишь в самом юном возрасте. В политике приходится рассчитывать исключительно на выбор между большим и меньшим злом, при этом бывают ситуации, которые возможно преодолеть, лишь уподобившись дьяволу или сумасшедшему. Война, например, может оказаться необходимостью, хотя это, безусловно, ненормально. Даже всеобщие выборы нельзя считать приятным или поучительным зрелищем. И если уж ты вынужден принимать во всем этом участие – а, на мой взгляд, каждому приходится это делать, за исключением тех, кто готов оправдаться старостью, глупостью или лицемерием, – то нужно суметь сберечь свое «я».

Для большинства людей эта проблема не стоит в такой форме, поскольку их жизнь и так разделена. В действительности они живут лишь в часы досуга, и в эмоциональном отношении ничто не связывает их деловую деятельность с политической. По большому счету, от них, как правило, и не ждут, чтобы они ради политической лояльности принижали свою профессию. А вот от художника, в особенности от писателя, именно этого и добиваются – по сути, это единственное, что постоянно требуют от них политики. Если писатель отвергает такие притязания, это не значит, что он обрек себя на бездействие. В любом из двух своих воплощений, каждое из которых в определенном смысле и составляет его целое, он может, если понадобится, действовать не менее решительно и жестко, чем все остальные. Однако его творчество в той мере, в какой оно имеет хоть какую-то ценность, всегда будет результатом усилий более здравомыслящего «я», которое остается в стороне, фиксирует все происходящее и признает его необходимость – но отказывается обманываться относительно истинной природы этих событий.

Politics and Letters, 1948

Литература и тоталитаризм

В начале своего первого радиовыступления[42] я заявил, что наше время вряд ли можно назвать веком беспристрастной критики. Это эпоха причастности, а не отстраненности, и сегодня особенно трудно увидеть литературные достоинства в книге, с выводами которой ты не согласен. Политика – в самом широком смысле этого слова – вторглась в литературу и отныне правит бал. Именно по этой причине мы теперь так остро чувствуем борьбу между личностью и обществом. Когда задумываешься о том, насколько сложно сейчас выдавать честную, непредвзятую критику, становится понятно, какие угрозы подстерегают литературу в ближайшем будущем.

Мы живем в эпоху, когда существование независимой личности находится под угрозой (возможно, следовало бы лучше сказать: в эпоху, когда над человеком нависла угроза утратить иллюзию своей независимости). Ведя речь о литературе и – прежде всего – о критике, мы инстинктивно воспринимаем свободу личности как нечто само собой разумеющееся. Вся современная европейская литература – я веду речь о литературе последних четырехсот лет – построена на концепции интеллектуальной честности или, если вам будет угодно, на максиме Шекспира «Своей природе верен будь!». Первое, чего мы требуем от писателя, – это чтобы он не лгал, говорил то, что на самом деле думает и чувствует. Худшая характеристика для произведения искусства, – это то, что оно неискреннее. И к критике это относится даже в большей степени, чем к литературе, в которой всегда присутствует определенная доля позерства, манерничанья и даже откровенного лукавства. Это не имеет принципиального значения, если только писатель не лжет в самом главном. Современная литература – по существу, явление глубоко индивидуальное. Она либо правдиво выражает мысли и чувства личности, либо не стоит ровным счетом ничего.

Как я уже упоминал, для нас это утверждение – нечто само собой разумеющееся, однако стоит облечь его в слова, как осознаешь, какая над литературой нависла угроза. Ведь сейчас царит эпоха тоталитарного государства, которое не предоставляет – а возможно, и не в состоянии предоставить – личности никакой свободы. Когда упоминается тоталитаризм, сразу же вспоминается Германия, Россия, Италия. Однако, как я полагаю, нужно быть готовым к тому, что это явление способно распространиться по всему миру. Времена свободного капитализма подходят к концу, и страны одна за другой внедряют централизованную экономику, которую можно назвать социализмом или государственным капитализмом, как кому больше нравится. Это означает, что иссякает и экономическая свобода личности, то есть существенно подрывается сама возможность поступать так, как хочется: выбирать себе работу, передвигаться куда угодно по всей планете. До недавнего времени трудно было предвидеть последствия таких перемен. Никто в полной мере не осознавал, что исчезновение экономической свободы окажет влияние на интеллектуальную свободу. Социализм обычно воспринимался как некая разновидность либеральной системы с высокой моралью. Расчет строился на том, что государство возьмет на себя заботы о вашем экономическом благоденствии и освободит от страха перед нищетой, безработицей и т. д., но при этом не будет вмешиваться в частную интеллектуальную жизнь. Что искусство будет процветать так же, как в эпоху либерального капитализма, и даже в большей степени, поскольку художник отныне не будет подвержен экономическому принуждению.

Однако теперь, на основании накопленного опыта, приходится признать, что эти идеи оказались иллюзиями. Тоталитаризм посягнул на свободу мысли в невиданных ранее масштабах. И важно понимать, что его контроль не только носит негативный характер, но и преследует конструктивные цели. Он не просто запрещает вам выражать – даже допускать – определенные мысли, но и диктует, о чем именно вам следует думать. Он создает для вас идеологию, стремится управлять вашими эмоциями, пытается установить кодекс поведения. Насколько это возможно, изолирует вас от внешнего мира, замыкает в искусственной среде, в которой вы оказываетесь лишены критериев для сравнения. Тоталитарное государство старается контролировать мысли и чувства граждан, по меньшей мере, в такой же степени, в какой оно контролирует их действия.

В этой связи возникает весьма значимый для нас вопрос: выживет ли литература в такой атмосфере? Думаю, следует ответить предельно кратко: нет, не выживет. Если тоталитаризм превратится в общемировое и постоянное явление, то литература – какой мы ее знали – перестанет существовать. И нет смысла утверждать – хотя на первый взгляд это и кажется допустимым, – будто бы исчезнет лишь литература, созданная в Европе после Ренессанса.

Имеется несколько значительных различий между тоталитаризмом и другими существовавшими в прошлом ортодоксальными системами – как в Европе, так и на Востоке. Наиболее важное заключается в том, что эти системы практически не менялись, а если и менялись, то медленно. В средневековой Европе церковь диктовала, во что следует верить, но она, по крайней мере, позволяла человеку придерживаться одних и тех же убеждений от рождения до смерти. Она не требовала, чтобы в понедельник верили в одно, а во вторник – в другое. И сегодня так же дело обстоит для приверженца любой ортодоксальной церкви: христианской, индуистской, буддистской, мусульманской. В каком-то смысле круг его мыслей изначально ограничен, однако эти ограничения он соблюдает всю свою жизнь, и на его религиозные чувства никто не посягает.

При тоталитаризме все происходит с точностью до наоборот. Особенность тоталитарного государства заключается в том, что оно контролирует мысли своих подданных – и не фиксирует их на чем-то постоянном. Устанавливает неоспоримые догмы – и меняет их изо дня в день. Нуждается в догмах, так как ему необходимо абсолютное повиновение граждан, – и не может обойтись без изменения этих догм, что продиктовано потребностями силовой политики режима. Объявило себя непогрешимым – и в то же время ставит под сомнение само понятие объективной истины.

В конце концов Партия объявит: дважды два – пять, и в это придется поверить. Рано или поздно так и будет – вся их политическая логика требовала такого поступка. Ведь партийная философия отрицает не только важность опыта, но и саму реальность внешнего мира. Здравый смысл – вот ересь из ересей. А самое ужасное не то, что тебя убьют за инакомыслие, а возможность их правоты! В конце концов, а откуда мы знаем, что дважды два – четыре? Откуда мы знаем, что существует сила тяжести? Откуда мы знаем, что прошлое неизменно? А если и прошлое, и внешний мир существуют лишь в нашем сознании и наш разум можно контролировать – что тогда?

«1984»

Возьмем самый простой и вместе с тем очевидный пример: до сентября 1939 года каждый гражданин Германии должен был относиться к русскому большевизму с ужасом и отвращением, а после сентября 1939 года – с восхищением и симпатией. Если Россия и Германия вступят в войну друг с другом – что может произойти в ближайшие несколько лет, – то нам неизбежно придется вновь наблюдать очередную резкую перемену. Как предполагается, чувства гражданина Германии, его любовь и ненависть при необходимости должны незамедлительно изменяться на прямо противоположные.

Вряд ли есть необходимость указывать на то, насколько негативно влияют подобные вещи на литературу. Ведь творчество – это, главным образом, чувство, не всегда контролируемое извне. Легко на словах придерживаться общепринятых взглядов, сколько-нибудь значимое произведение может быть создано только, если автор ощущает истинность того, о чем он пишет. В противном случае творческий импульс отсутствует. Весь накопленный нами опыт свидетельствует о том, что резкие эмоциональные перепады, требуемые тоталитаризмом от своих подданных, невозможны с точки зрения психологии. Именно по этой причине, как я полагаю, литература, какой мы ее знали, прекратит свое существование, если тоталитаризм восторжествует во всем мире. Там, где он побеждал, так и происходило. В Италии литература искалечена, в Германии ее практически не осталось. Главное литературное развлечение нацистов – сожжение книг. И даже в России литературный ренессанс, которого мы когда-то ожидали, так и не состоялся. Видные русские писатели либо кончают жизнь самоубийством, либо исчезают в тюрьмах – такая тенденция обозначилась вполне определенно.

Ранее я уже отмечал, что либеральный капитализм, без сомнения, движется к своему финалу. Исходя из этого, может показаться, что, по моему мнению, и свобода мысли обречена. Однако я не думаю, что это действительно так, и в заключение хочу подчеркнуть: у меня нет сомнений в способность литературы выжить там, где либерализм пустил глубокие корни, – в государствах, где не развит дух милитаризма, в странах Западной Европы, в Северной и Южной Америке, в Индии и Китае. Я верю – пусть это просто робкая надежда, не более того, – что эти государства, неизбежно придя к принципам обобществленной экономики, сумеют создать социализм в нетоталитарной форме, при которой свобода мысли сохранится и с исчезновением экономической свободы. В любом случае это единственная надежда, за которую может ухватиться каждый, кому литература небезразлична. Каждый, кто понимает ее значимость, кто видит ключевую роль, которую она играет в истории человечества, должен также сознавать безусловную необходимость противостоять тоталитаризму не на жизнь, а на смерть, вне зависимости от того, навязывают ли его нам извне или изнутри.

Listener, 19 июня, 1941

Пластичность прошлого – главный постулат Ангсоца. Он гласит, что события прошлого объективно не существуют, они остаются лишь в письменных документах и в человеческой памяти. Прошлое – это то, о чем свидетельствуют документы и воспоминания. А поскольку Партия полностью контролирует все документы, как и умы всех своих членов, прошлое становится таким, каким его желает видеть Партия. Также отсюда следует, что прошлое при всей его изменчивости ни в какой момент не меняли. Поскольку едва его пересоздают в соответствии с текущим моментом, оно тут же становится единственным возможным прошлым. Это верно даже в тех нередких случаях, когда какое-то событие меняется до неузнаваемости по несколько раз за год. Партия всегда владеет абсолютной истиной, а абсолютная истина не может быть отличной от текущего момента. Управление прошлым, как можно догадаться, зависит прежде всего от тренировки памяти. Привести все документальные свидетельства в согласие с правоверностью текущего момента – задача чисто механическая. Но необходимо и помнить, что события происходили желаемым образом. А если необходимо перекраивать свою память и подделывать документы, значит, необходимо и забывать, что ты это делал. Освоить такой трюк не сложнее, чем любое другое умственное упражнение – это под силу большинству членов Партии, во всяком случае, тем, кто вместе с правоверностью обладает умом. На староязе это называлось прямо – управление реальностью. На новоязе это называют двоемыслием, хотя двоемыслие включает в себя и многое другое.

Двоемыслие – это умение придерживаться одновременно двух противоположных убеждений и верить в оба. Партийный интеллектуал знает, в каком направлении должны меняться его воспоминания, а потому не может не понимать, что подтасовывает реальность. Практикуя двоемыслие, он убеждает себя, что реальность не пострадала. Весь этот процесс требует сознательности, иначе не добиться нужной точности, но он же требует и бессознательности, иначе останется ощущение фальши, а значит – вины. Двоемыслие – это самая суть Ангсоца, поскольку главное занятие Партии – это сознательная дезинформация при твердом следовании своей цели с самым искренним видом. Говорить расчетливую ложь и искренне верить в нее, забывать ставший неудобным факт, а потом в случае нужды извлекать его из забвения на определенный срок, отрицать наличие объективной реальности и в то же время учитывать ее, несмотря на отрицание, – все это абсолютно необходимо. Даже при использовании слова «двоемыслие» приходится применять двоемыслие. Ибо, используя это слово, вы признаете, что искажаете реальность, но прибегаете к двоемыслию и стираете память об этом – и так без конца, чтобы ложь всегда на один скачок опережала правду. В конечном счете именно посредством двоемыслия Партии удалось – и, судя по всему, будет удаваться еще тысячелетиями – остановить историю.

«1984»

Примечания

1

(Вторая) Испанская Республика – республиканский период после низложения монархии до установления диктатуры Франсиско Франко с 1931 по 1939 год. (Здесь и далее прим. пер.)

2

Артур Кёстлер (1905–1983) – британский писатель и журналист, уроженец Венгрии еврейского происхождения. Во время гражданской войны в Испании дважды посетил эту страну.

3

Здесь и далее перевод Д. Шепелева.

4

Эпиктет (ок. 50 – ок. 135) – древнегреческий философ, представитель стоицизма, основал в Никополе философскую школу.

5

Дело Тичборна – судебный процесс, состоявшийся в 60-х и 70-х годах XIX века в Англии и получивший большой общественный резонанс. Дело касалось претензий заявителя, объявившего себя пропавшим наследником баронетства Тичборнов.

6

Изначально этот тезис выдвинул Рудольф Гесс в своей речи от 11 октября 1936 года. Герман Геринг активно развивал его в следующей формулировке: «Что вы предпочтете – масло или пушки? Пушки нас делают сильными, масло – всего лишь толстыми». Йозеф Геббельс 17 января 1936 года заявил: «Мы можем обойтись без масла, но не можем обойтись без оружия. Стреляет не масло – стреляют пушки».

7

Один из основных программных документов антигитлеровской коалиции, принятый британским премьером Черчиллем и президентом США Рузвельтом 14 августа 1941 года. Позже к хартии присоединились СССР (с рядом оговорок) и другие страны коалиции. Атлантическая хартия была призвана определить устройство мира после победы союзников во Второй мировой войне и послужила основой создания ООН, а также будущего политического и экономического миропорядка.

8

Коллаборационистское правительство. В 1942–1945 годах в оккупированной Германией Норвегии существовало «Национальное правительство»; пост президент-министра на протяжении всего существования режима занимал лидер норвежских фашистов Видкун Квислинг (1887–1945).

9

Официальное название – Польский комитет национального освобождения. Временный (c 21 июля по 31 декабря 1944 года) орган просоветской исполнительной власти Польши, образованный по результатам раздела страны в 1939 году между Советским Союзом и гитлеровской Германией.

10

Неправительственная организация, созданная в Великобритании в 1934 году в целях пропаганды пацифизма.

11

Битва при Капоретто (октябрь – декабрь 1917 года) – одно из крупнейших сражений времен Первой мировой войны, в котором с обеих сторон приняли участие свыше 2,5 млн человек; в результате этой операции австро-германских войск итальянская армия понесла громадные потери как в людских силах, так и в вооружении.

12

Альфред Хармсворт (1865–1922), с 1905 года – барон Нортклифф, с 1918 года – виконт Нортклифф – английский бизнесмен и общественный деятель, создатель первой британской массовой деловой газеты Daily Mail.

13

(Фр.) Joie de vivre – жизнерадостность, amour proper – самолюбие, reculer pour mieux sauter – взяв хороший разбег, raison d’etre – смысл жизни, vis-à-vis – визави, tete-a-tete – с глазу на глаз, au pied de la letter – в буквальном смысле, esprit de corps – чувство локтя.

14

(Нем.) Gleichschaltung – стандартизация, насильственное приобщение к господствующей идеологии, Lebensraum – жизненное пространство, Weltanschauung – мировоззрение, Wehrmacht – вооруженные силы Германии, вермахт, Panzerdivisione – танковая дивизия.

15

Barking up the wrong tree (англ.) – лезть не в свое дело.

16

Kniphofia (греч.) – книфофия ягодная.

17

Soleirolia soleirolii (греч.) – солейролия солейролийская.

18

Amaranthus caudatus (греч.) – амарант хвостатый (другое название растения на англ. – Love Lies Bleeding – «любовь истекает кровью»).

19

Saxifraga umbrosa (греч.) – камнеломка тенистая.

20

Пантеллерия – итальянский остров вулканического происхождения в Средиземном море, в 100 км к юго-западу от Сицилии и в 70 км к востоку от африканского берега (Тунис).

21

Международные журналы, издававшиеся с 1921 года Коминтерном и Четвертым интернационалом на английском, немецком и французском языках для публикации новостных материалов международного коммунистического движения и официальных документов Коминтерна.

22

Демотика – одна из форм египетского письма, применявшаяся для записи текстов на поздних стадиях развития египетского языка (возникла в середине VII века до н. э. в Нижнем Египте); представляет собой упрощенный скорописный тип письма. Трудность прочтения демотических текстов состоит в том, что один знак, с одной стороны, имеет несколько значений, а с другой – несколько вариантов написания, сильно отличающихся друг от друга.

23

Movement (англ.) – движение, bowel move-ment – дефекация.

24

Альфред Дафф Купер (1890–1954) – британский политик, дипломат, военный, писатель.

25

Британский истребитель времен Второй мировой войны; часть машин была поставлена в СССР по ленд-лизу.

26

Уинстон Черчилль произнес эту фразу 20 августа 1940 года в палате общин Соединенного Королевства, и полностью она звучала так: «Никогда еще в области человеческих конфликтов столь многие не были так многим обязаны столь немногим». Имелись в виду усилия Королевских ВВС и другого летного состава союзников, участвовавших в битве за Британию.

27

Отрывок из стихотворения Томаса Элиота «Суини-агонист. Фрагменты Аристофановой мелодрамы» (пер. А. Сергеева).

28

Не совсем ясно, является ли это соображение собственной идеей мистера… или оно исходит от Министерства информации, однако рекомендация явно носит официальный характер [прим. Дж. Оруэлла].

29

Драголюб Михайлович (1893–1946) – югославский и сербский военный деятель. После окончания Второй мировой войны продолжил борьбу против правящего режима Федеративной народной республики Югославия (ФНРЮ), был объявлен вне закона, схвачен в ходе спецоперации и расстрелян по приговору Народного суда ФНРЮ.

30

Печатный орган Коммунистической партии Великобритании (газета выходила с 1930 по 1966 год).

31

Издательская группа, основанная в 1936 году издателем Оруэлла Виктором Голланцем в целях публикации и распространения дешевых книг социал-демократического и лейбористского направления.

32

Законодательный принцип английского уголовно-процессуального права, тесно связанный с принципом неприкосновенности личности. В соответствии с ним запрещалось держать арестованного в тюрьме без суда.

33

Освальд Мосли (1896–1980) – лидер английских фашистов; после начала войны с гитлеровской Германией был интернирован, однако в ноябре 1943 года выпущен на свободу.

34

Разница между этими двумя вариантами текста заключается в возможной случайной замене предлога of на союз or.

35

Украинский перевод повести предназначался для украинцев, после Второй мировой войны проживавших в лагерях для перемещенных лиц в Германии, в английской и американской оккупационных зонах. Оригинал предисловия был утерян, здесь приводится перевод украинского варианта на английский язык.

36

Частные школы закрытого типа – это нечто противоположное «национальным школам». Подобных престижных и дорогих средних учебных заведений в стране не так много. До последнего времени в них принимали лишь отпрысков богатых аристократических семей. Банкиры-нувориши XIX века мечтали отдать туда своих сыновей. В этих учебных заведениях основное внимание уделяется спорту, который, как принято считать, формирует мировоззрение истинного джентльмена, властного и жесткого. Среди этих школ Итон занимает особое место. Говорят, Веллингтон как-то заявил, что победа при Ватерлоо была предопределена на спортивных площадках Итона. Еще недавно подавляющее большинство тех, кто так или иначе правил Англией, были выпускниками частных закрытых школ [прим. Дж. Оруэлла].

37

POUM (исп. Partido Obrero de Unificación Marxista) – рабочая партия марксистского единства.

38

Когда венский корреспондент Tribune сообщил об ужасной обстановке в городе и правдиво описал чудовищное поведение некоторых представителей российских оккупационных войск, отдельные читатели выразили протест против того, что они назвали «клеветой» на Красную армию [прим. Дж. Оруэлла].

39

R. Briffault, The decline and fall of the British empire. Книга опубликована в США в 1938 году.

40

E. M. Forster, A Passage to India. Книга опубликована в Великобритании в 1924 году.

41

Возрожденцы – радикальная протестантская секта.

42

Речь идет о выступлении Дж. Оруэлла на Би-би-си The Frontiers of Art and Propaganda («Границы искусства и пропаганды») в апреле 1941 года.

Content

Джордж Оруэлл
Пророчества, которые сбылись

Часть первая. Ложь как политика

Контуры тоталитарного будущего

У вас перед носом

И черное стало белым…

Ложь просачивается в сознание

Гунны и пацифизм

Часть вторая. «Плохой язык» виноват

Политика и английский язык

Проверенная, официальная ложь

Язык ненависти

Пропаганда и демотическая речь

Часть третья. Свобода слова и цензура

Свобода печати

Умение держать язык за зубами

Бесчестная «объективность»

Сквозь розовые очки

Часть четвертая. Писатели и тоталитаризм

Укрощение литературы

Писатели и Левиафан

Литература и тоталитаризм

Примечания