Фатьма Алие Топуз

Девушка с лютней

© Гашимли Дж., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2025

1

Вода, льющаяся из высеченного в порфире и мраморе узорчатого шадирвана[1] в маленький, подобный блестящему зеркалу бассейн, отражала лунный свет четырнадцатой ночи лучше, чем фонтаны, украшенные электрическими лампами. Просторный мраморный двор особняка, одного из самых красивых в Дамаске, заливался ярким светом, словно был полдень. За пределами широкого мраморного двора, на лужайках садов, оставленных для цветов, кусты роз и жасмина местами отбрасывали тени, местами покрывали землю белыми лепестками, словно пятна облаков. Земля напоминала небо, небо напоминало землю, приятные запахи цветов, растущих под кронами деревьев, смешивались с ароматами жасмина и розы. Словно дождь лился с неба свет луны, воздух наполнялся дыханием природы. Несколько девушек, сидевших на стульях у фонтана, наслаждаясь свежестью, вели беседу. Одна из них спросила:

– Ситти[2] Бедия приглашена на сегодняшний вечер?

– Да, приглашена. Я видела её вчера, она собиралась прийти.

– Ах, вот бы она сыграла нам на лютне… Какая свежесть!

– Что за пустые слова! Разве не знаешь, что она не будет играть?

– Да, но я бы на её месте только бы и делала, что играла. Честно, не понимаю её.

– А что тут понимать? Она просто не хочет играть у всех на глазах, как другие музыканты.

– Какое высокомерие!

– Я бы так не сказала! Она же играет на лютне только для нас. Как можно так подумать? Она же не играет на свадьбах или кому-то по вечерам, – заметила одна из девушек.

Другая сказала:

– А вот и она!

С другого конца двора в сторону фонтана направлялись три фигуры, девушка в чаршафе[3], а за ней две темнокожие рабыни[4]. Все девушки оживились и разом поднялись со своих мест.

– Сестра! Как же долго ты заставила нас ждать. Уж было начали волноваться, что ты не придешь, – сказала одна из них.

Бедия сбросила с себя бордовый чаршаф с шелковой вышивкой. Она развязала узелок на поясе, юбка поверх её крепового энтари[5] упала на белый мрамор двора.

– Неужели вы ждали так долго? – сказала она.

Каждая предлагала ей свой стул.

– Посидишь с нами немного? – спрашивали они её.

Бедия уселась между ними. Из смотревших во двор окон крытой террасы, которая переходила в большую гостевую комнату, бил свет множества свечей, казалось, что внутри было очень людно. Взор Бедии был устремлен на террасу, как на панораму, в которой виднелись роскошные люстры, разноцветные абажуры, силуэты женщин в платьях из розовых и желтых тканей. По звукам мизраба[6], гуляющего по струнам, стало понятно, что сейчас настраивали канун[7].

Заметив, что Бедия задумалась, одна из девушек сказала:

– Хоть ты и беседуешь с нами, а всё смотришь в окна зала.

– Мой взор и сердце всегда там, где играет инструмент. Я пойду, – сказала Бедия, поднялась и быстрым шагом направилась к особняку.

Мраморный пол террасы разделялся на две части бассейном, в который непрерывно текла вода из шадирвана. Помимо двери, ведущей со двора, на террасу можно было войти через другую дверь на противоположной стороне бассейна. Через эту дверь, над которой висели разведенные в стороны позолоченными кисточками голубые бархатные шторы с вышивкой, можно было разглядеть богатое убранство комнаты. Скамьи, расставленные вдоль стен, были обиты расшитой позолотой бархатной тканью, вокруг комнаты были постелены разноцветные хлопковые ковры и шёлковые ткани, стены украшены золотым орнаментом, а полки, также украшенные позолотой, до потолка были уставлены ценной посудой.

Когда Бедия вошла, то увидела в центре переполненной террасы певицу-еврейку, которая, закрыв глаза и положив руки на канун, уже начала затягивать мелодию своим трогательным голосом. Щеки ее были нарумянены, брови подведены сурьмой, на голове был острый хотоз[8], скрученный из двух ярких тканей, закрепленных алмазной брошью. Её шея была украшена ожерельями из жёлтого янтаря, белых бусин и ярких камней, на пальцах, на всех пальцах, кроме больших, были разноцветные кольца. Она была одета в энтари из жёлтой тафты со свисающим с плеч розовым кафтаном. Эта певица, чей вид не мог не вызвать удивления и, может, даже смеха у чужестранцев, которые не привыкли к таким нарядам, вызывала слёзы у каждого, кто её слушал, своим печальным голосом. И сейчас эта женщина сорока пяти лет и сама скорбела от своего тонкого голоса, воспевая: «О возлюбленный! О сердце моё! О душа моя! О мой воздух!»

Иногда она открывала глаза, которые казались намного меньше из-за доходящего до висков рисунка бровей, чтобы посмотреть на пораженную её голосом публику. Взглянув на её брови, настоящая форма которых была неразличима из-за тёмной сурьмы, её лицо, настоящий цвет которого скрывался за румянами и белой пудрой, её изящные и тонкие губы, сложенные в скрывающей намек улыбке, и её нежные очертания, человеку проницательного ума нетрудно было вообразить, сколько сердец погубила она, сколько браков разрушила, сколько домов лишила тепла очага. Эта женщина с ярким лицом в своем захватывающем наряде, певшая с кануном на руках, была невероятно красива. В ней не было ничего красивого, но всё в её позе, её взгляде, её голосе и её состоянии делало ее прекрасной.

Дочь этой певицы Науме, Хелула, служившая ей и жонглером, и акробатом, и куклой, и что бы та ни пела, сидела рядом с ней и ждала, когда мать от растяжных мелодий и скорбных пешрефов[9] перейдет к танцевальным ритмам. Рядом с Науме сидела, положив рядом с собой небольшой перламутровый бубен, ещё одна из её родственниц и тоже ждала от нее танцевальной музыки, чтобы поддержать этим бубном ритм. Бедия же сидела среди своих знакомых и время от времени вместе с ними аплодировала Науме. Когда Науме наконец сменила ритм на танцевальный, в такт ей загремел перламутровый бубен, и посреди зала начала извиваться Хелула.

Она была ниже среднего роста, немного полная, у неё был маленький ротик, чёрные глаза и незаметные под широким узором сурьмы брови, лицо её было ярко накрашено. На этой девице на вид двадцати четырёх или двадцати пяти лет был белый муслиновый энтари с вышитыми красными розами, украшенный бантами из синих лент и белыми кружевами. Её обувь была из красного атласа, расшитого позолотой, через которую были видны белые чулки. На её груди было несколько алмазных брошей, на каждом из пальцев по три-четыре кольца, от локтей до запястий её руки обвивало множество украшенных бриллиантами браслетов из золота и цветного стекла. На её шее висело жемчужное колье с бриллиантами, на голове были красные, белые и жёлтые перья, цветы, которые держались на алмазных брошах и булавках. Её руки были открыты до локтей, и когда она извивалась, танцуя, сквозь открытый вырез ее платья было видно, как колышется ее грудь.

Каким же милым издалека казалось это создание, чье тело извивалось, дрожало, изгибалось и трепетало среди огней люстр и свечей зала. Плотный слой устюбеча[10] скрывал естественный цвет ее кожи, но меня это не интересовало. Я не желала знать, что за брови прятались под сурьмяным узором, словно нанесенным пальцами, были ли они широкими или тонкими, изогнутыми или прямыми. Когда она извивалась и взмывала вверх, развевались перья на её голове и розы её платья, когда трепетал ее призывно изгибавшийся стан, звенели браслеты на её руках. Она бросала красноречивые улыбки, лукавые взгляды, кокетничала и соблазняла танцуя.

Бедия, желавшая отдохнуть здесь, забыть о своих тревогах, наблюдала за танцовщицей, улыбаясь ей в ответ. Но спустя некоторое время Бедия побледнела, губы её начали дрожать. Бедия не могла оторвать взгляд от рук Хелулы, которыми та качала из стороны в сторону в танце, и не хотела верить тому, что видела. Но она понимала, что все это ей не снится. Весь ее облик говорил о том, как много в ней гнева, но она пыталась держать себя в руках и ничем не выдать себя. И все же окружающим стало ясно, что она не в себе. Когда одна из женщин подошла к ней и, наклонившись, спросила: «Ситти Бедия! Вы узнали ваши браслеты?» – все обрело совершенно новый смысл. О Господи! Значит, все уже знали об этом, все только и говорили об этом. Теперь Бедия поняла, что те самые браслеты, которые, как она думала, лежали в её шкатулке, сейчас украшали руки Хелулы. С недавних пор она начала догадываться, где пропадает ее муж по ночам. Выходит, все это время он проводил, любуясь ею, находя отраду в этой танцовщице. Выходит, она была причиной всех её сердечных страданий. Из-за неё она плачет, из-за неё её оставляют одну, из-за неё её обворовывают. Бедия не знала, как ей уйти, не привлекая внимания. Ей хотелось оказаться дома, запереться в своей комнате.

2

Отец Бедии, Назми Бей, был родом из Стамбула и с юности интересовался музыкой. Его увлечение музыкой, наслаждение ею привело к тому, что он растратил всё наследство, доставшееся ему от отца. Поскольку он был образованным, то, когда у него не осталось ни гроша в карманах, он прибегнул к своим знаниям и талантам, дослужившись до хорошей государственной должности. Он не только проводил время, слушая музыку, но и усердно учился играть и благодаря своему таланту считался среди музыкантов мастером. Вдобавок к этому он был ещё и поэтом и композитором, исполнял песни и музыку собственного сочинения. Лучше всего Назми Бей играл на скрипке.

До того как на свет появилась наша Бедия, у Назми Бея уже были дочь и сын. Бедия родилась после того, как Назми устроился на государственную службу в Сирию с зарплатой в сто лир. К тому времени Назми уже устал от блудней и гульбы. Отныне его отрадой стал дом, где после работы усаживался в своем уголке, чтобы отдохнуть. Но если Назми и перестал искать удовольствий на стороне, то от музыки он отказаться не смог. Если ему иногда не удавалось поиграть на скрипке по вечерам, то он обязательно читал свои стихи. Голос у него был красивый, он был превосходным певцом. Сначала у Назми родилась дочка, потом сын. Бедия появилась на свет через четырнадцать лет после своего брата. Назми очень любил свою маленькую дочь, всё свободное от работы время он проводил дома с ней. В доме Назми было принято, чтобы дети не шумели, ложась спать. Бедия часто засыпала под звуки скрипки своего отца, мелодии, которые он сочинял, были её колыбельными. Назми всегда пел: когда он сидел, нараспев читал свои стихи, когда гулял. Он пел песни, даже когда был чем-то занят, тихо напевал что-то своим прекрасным голосом, и Бедия никогда не расставалась с ним. Он вдохнул музыку в её маленькое тельце, музыка стала частью её жизни, когда она качалась на качелях, когда была одна. Когда отец не пел и не играл, она сама подбирала мелодии и тихо их напевала. Она делала это так же естественно, как любой ребёнок, который жаловался на сломанные качели или хотел чего-то. Когда Бедии исполнилось три или четыре года, в отрывках песен, которые она старалась напевать своим тоненьким голосом, чувствовалась мелодичность и гармония.

У Назми был брат, который также получил должность в Дамаске и переехал туда. По вечерам, когда после работы два брата начинали играть – один на скрипке, другой на кануне, – Бедия уже не могла просто слушать их. Она брала какую-нибудь палочку и терла её о свою руку, словно смычок, или же выдергивала из метлы соломинки и проводила по ним пальцами, будто играла на кануне, подражая своим отцу и дяде. Назми Бей был счастлив, видя любовь Бедии к музыке и её талант, которого не было у других его детей. Его заветной мечтой было, что дети разделят с ним его пристрастие к музыке. Его старшие дети любили слушать музыку, но все его попытки научить их играть на инструментах были безуспешны. Они овладели азами, но сравниться в мастерстве с отцом не могли. Разглядев в маленькой Бедии увлечение музыкой и талант, которых он не видел в других своих детях, Назми вновь обрел надежду. Бедия подрастала, и его надежды росли вместе с ней.

Когда Бедия играла или была чем-то занята, она негромко пела вполголоса, и Назми тайком наблюдал за ней и с наслаждением слушал. Когда Бедии исполнилось восемь, Назми заказал для нее маленький канун, подходящий для её небольшого роста. Сначала Бедия занималась со своим отцом и дядей, но потом для углубленных уроков ей наняли в учителя пожилого музыканта по имени Эбу А., чьи знания и опыт были сопоставимы с его возрастом. У Назми не хватало терпения, чтобы научить её аккордам и теории игры на инструментах. Но он хотел сам научить дочь играть после того, как она освоит азы. Мастерство Эбу А. было известно и в других городах, у него учились играть многие музыканты. И именно у такого учителя Бедия начала брать первые уроки.

Бедия всему училась очень быстро, поражая отца своим талантом. Очень скоро она доросла до совместных выступлений с отцом и дядей. Нужно было видеть радость в глазах Назми. Но больше всего он ждал, когда они начнут разучивать макамы[11], которые требовали мастерства и практики. Но этого пока не позволяли ни возраст Бедии, ни её опыт. Впрочем, со временем она освоила и это. В скором времени брат Назми женился и переехал в свой дом, и оставшиеся вдвоем отец и дочь со скрипкой и кануном в руках разучивали куплеты и исполняли композиции. Каждый вечер их дом наполнялся гармониями и мелодиями.

Бедия начала играть вместе со своим отцом, ей было десять лет. Вскоре мастерство её возросло, и ей вручили настоящий четырехструнный канун. Чтобы ей было удобно держать его в руках, для инструмента сделали особую подставку. Следуя традиции, во время занятий под ноги Бедии Эбу А. подкладывал деревянную доску, чтобы, играя на инструменте, она одновременно отбивала ритм ногой.

По мере того как Бедия росла, увеличивалось и её мастерство. К своим тринадцати годам она уже превосходно музицировала на кануне, и все ею восхищались. Несмотря на то что Бедия долго и усердно училась играть и играла прекрасно, особенно в дуэте с отцом, её сердце лежало к скрипке. Всегда, когда отца не было рядом, она брала в руки скрипку и играла с ней, пытаясь разобраться в ее устройстве. Когда она заметила, что одни и те же песни на разных инструментах звучат по-разному, то почувствовала, что звучание скрипки ей нравится больше. И, наблюдая за игрой отца, она сама научилась играть на ней некоторые мелодии. Назми, увидев интерес дочери, начал обучать её игре на инструменте. Три с половиной года Бедия училась играть на скрипке у своего отца. И эти занятия походили на другие: те же аккорды, те же композиции, оставалось только привыкнуть к струнам и отточить мастерство. Бедия практиковалась по три-четыре раза в неделю, по утрам и вечерам. И когда она взяла в руки скрипку и начала импровизировать, даже такой искусный мастер, как её отец, был поражен. Когда играла дочь, плакал отец, когда играл отец, плакала дочь. Если на кануне Бедия играла превосходно, потому что отточила свое мастерство, то совершенство её игры на скрипке определяла её любовь к инструменту. Когда отец и дочь играли вместе, он играл на скрипке, а она аккомпанировала ему на кануне. Когда она импровизировала на скрипке, отец ей подпевал. Иногда они так увлекались, что играли ночи напролёт. По вечерам, сидя на террасе, около журчащего фонтана посреди устланного мрамором зала, Бедия брала в руки скрипку и начинала музицировать. Когда Назми видел, какие аккорды она перебирала и какие ноты извлекала, он с восхищением вопрошал: «Господь, на что еще она способна?» Но сама Бедия не считала это чем-то серьезным, в ее импровизации мелодии перетекали одна в другую, подобно воде, словно это было для нее естественно. И когда Назми слышал её игру, глаза его наполнялись слезами от гордости, и каждый раз по мере развития мелодии он начинал горько плакать.

Своему мастерству в музыке Бедия была обязана труду своего отца, который обучал её и наставлял. Они постоянно говорили о музыке, и из этих разговоров Бедия узнавала много нового и интересного о тонкостях музыкального искусства. Например, отец учил её, как играть макам раст следующим образом:

– Дочь моя, смотри! Начни от ноты раст, затем, перебирая дюгах, сегях, чаргах, нева, хюсеини, эвич, гарданийе, поднимись до мухайер. Затем спустись с мухайер через герданийе, аджем, хюсеини, нева, чаргах, сегях, дюгах, раст, ырак и аширан, дойди до йегях. Повторно, зажимая йегях, перебери аширан, ырак, раст, дюгах и заверши на ырак и раст. Хоть это правило и создано для музыкальных инструментов, певцы тоже могут его применять во время пения. Особенно во время импровизации. Когда меняют стиль, то вместо чаргах переходят на хиджаз, а вместо сегях – на кюрди, исполняя раст в своей уникальной манере.

Или же, описывая макам махур, он говорил:

– Сначала выбери эвич и герданийе, затем поднимись до мухайер, открывая высокие сегях и чаргах. Потом перебери нота за нотой до буселик и заверши на раст.

Когда они учили макам саба, он говорил:

– Сначала начни с макам сегях, чаргах и газель, поднимись до хюсеини, аджем, герданийе и шехназ. Затем, придерживаясь того же ритма, снова спустись к чаргах и закончи на сегях и дюгах.

Эти объяснения помогали Бедии, и осваивать макамы становилось всё проще. Но кроме простого описания макамов, уроки Назми сопровождались пояснениями и упражнениями. Он объяснял, через какие ноты нужно соединять макамы во время импровизации, как они связаны и что означают. Затем Назми переходил к истории музыки, описывал структуру макамов, рассказывал о великих музыкантах прошлого, их вкладе в музыку, их жизни. Как известно, любой знаток интересуется мастерами своего искусства. Даже самый известный художник знает имена талантливых художников, интересуется их образом жизни, изучает технику рисунка. Даже когда Бедия и Назми не брали в руки инструмент, их дни были наполнены историями о музыкантах, композиторах и самой музыке.

Голос Бедии был столь же чарующим и чистым, как сама мелодия. Она пела так изысканно и гармонично, что её голос и звук инструмента сливались в единое целое. Во время пауз в песнях она наигрывала на инструменте такие мелодии, что нельзя было не удивиться её мастерству. В одну из ночей Назми, опершись на руку, будто околдованный слушал, как Бедия играет на скрипке. Уловив его задумчивое настроение, Бедия, желая немного развеселить отца, позволила своему воображению увести мелодию в сторону. Вспомнив колыбельную, которую всегда напевала ей сестра, она перенесла её на струны своей скрипки. Для Бедии не составляло труда выразить мелодию голосом или инструментом, она пела так чисто и точно, словно оттачивала свое мастерство годами. Услышав нежную мелодию, Назми заулыбался, но внезапно его глаза сомкнулись, будто он заснул. Но нет, он не спал, а пребывал в каком-то сладостном забвении. Увидев, что её попытка рассмешить отца погрузила его в ещё большую задумчивость, Бедия вдруг сменила мелодию на весёлую. Тогда Назми, придя в себя, с нежной улыбкой на лице сказал:

– Ах, моя дочь, ты можешь и развеселить меня, и заставить плакать. Только ты можешь меня очаровать и вновь пробудить от грез!

Как-то вечером, вернувшись с очередной свадьбы, Бедия встречала отца с работы и воскликнула:

– Ах, отец! Сегодня я увидела кое-что новое! Это было так чудесно!

Назми заволновался:

– Что это было, дочь моя?

– То, что я услышала сегодня на свадьбе! Я думала, что нет ничего прекраснее пения скрипки. Но это… Инструмент, что был в руках того музыканта, Эбу Омер эль-Джерраха! Ах, отец, я в восторге!

– Ах, уд! Ты никогда его не видела?

– Где же я могла его увидеть? Среди женщин никто на таких не играет, и я ни разу не слышала этого инструмента на свадьбах. Это какой-то новый инструмент, отец?

– Новый? Почему новый? Если ты хочешь узнать, когда был изобретен уд, то предания о нём уходят в глубь веков. Говорят, что уд изобрёл Ламех, сын Кабиля[12], что был сыном Адама, мир ему и благословение Аллаха. Это, конечно, немного преувеличено, ведь для того, чтобы изобрести уд, нужно было бы сперва изобрести струну. Но существует также легенда о том, что Ламех создал инструмент под названием мусикар[13]. Это предположение звучит правдивее, ведь духовые инструменты по своей природе вероятно, появились раньше струнных. Есть ещё версия, что уд изобрёл пророк Давуд[14], мир ему и благословение Аллаха. Это не кажется таким уж невероятным. Как бы там ни было, уд является одним из самых древних инструментов.

– Ах, это правда, отец? – воскликнула Бедиа.

– Это не мои слова, дочь моя, так сказано в книгах. Говорят, что после смерти пророка Давуда, мир ему и благословение Аллаха, уд долгое время висел на стенах Мечети эль-Акса, испуская лучи света. Однако во времена вавилонского царя Бухтуннасара[15], когда тот опустошил Иерусалим, уд исчез. Позднее, во времена Искандера Зулькарнайна[16], когда музыка снова обрела популярность, уд появился вновь. В других же преданиях говорится, что изобретателем уда был философ по имени Батламиус[17]. И еще, раньше у арабов уд назывался «киран».

– Ах, у уда такая богатая история!

– Да, но здесь стоит обратить внимание на кое-что, дочь моя. Был ли уд всегда в том виде, в котором он существует сейчас? Если Ламех, сын Каина, действительно был его создателем, то является ли уд, который звучал в его руках, тем же самым инструментом, который связывают с именем пророка Давуда, мир ему и благословение Аллаха? А что, если инструмент, который назывался «киран», просто сменил своё название и стал удом? Или, может быть, форма и струны у уда со временем менялись и в него вносились какие-то изменения? Об этом стоит подумать, дочь моя!

– Пророк Давуд играл на уде?

– Говорят, что он его изобрел. Однако инструмент, на котором он действительно играл, назывался мизмаром[18]. Но тот ли это мизмар, который известен как флейта Руми? Есть также версия, что инструмент пророка Давуда – это инструмент, который франкийцы[19] ныне называют арфой.

– Интересно, какая из этих версий верна?

– Мы не можем сказать, что ни одна из них не верна, ведь у нас нет подтверждений, доказывающих обратное. Но и утверждать что-либо наверняка тоже трудно. Может быть, что после пророка Давуда, во времена Бухтуннасара, принесшего разорение и хаос, уд был утрачен и затем вновь изобретен в эпоху Искандера Зулькарнайна, когда музыкальное искусство процветало. А возможно, что уд Ламеха со временем исчез, и пророк Давуд создал новый инструмент. Но были ли эти уды такими же, как сегодня, мы не знаем.

– А скрипка, отец? Она ведь старше уда, верно?

– Напротив, уд древнее. В книгах франкийцев говорят, что уд, или инструменты подобного рода, восходит ко временам Ламеха, тогда как трёхструнная скрипка, называемая ребек, впервые появилась лишь в пятом веке. Я слышал от одного человека, который видел старинные музыкальные инструменты в музеях Европы, что эти ребеки напоминают наши современные трёхструнные кеманчи. А вот четырёхструнная скрипка, такая как сейчас, появилась только в пятнадцатом веке.

Говорят, что ученик Аристо[20], Искандер Зулькарнайн, играл на инструменте, который назывался мусикар. Даже Филатун[21] играл на музыкальных инструментах. Но нигде не упоминается, чтобы кто-то из них играл на скрипке. И даже на инструменте Фисагора[22], что жил задолго до них, играли с помощью мизраба, и он не был похож на скрипку. Корпус у него был деревянным, нити шелковыми, и позже его усовершенствовали с помощью расставленных ладов.

Рассказывают, что Фисагору три ночи во сне являлся голос: «Иди к берегу моря, там тебе откроется знание». И три дня он шел к морю, ничего не понимая, ничего не находя. От скуки, наблюдая за кузнецами у моря, которые ритмично ковали железо, он придумал этот инструмент. Ну хорошо, а были ли до Фисагора инструменты, в которых струны из шёлка или растительных волокон натягивались на деревянную основу?

Легенды приписывают изобретение струнных инструментов древнегреческому богу Гермесу. А в Ветхом Завете говорится, что сын Кабиля, Юваль, стал праотцом тех, кто играет на арфе и на флейте. Хоть эти предания очень древние и проверить их истинность невозможно, но они помогают человеку понять и составить представление о древнейших музыкальных инструментах. Теперь ты видишь, дитя моё, из всех этих преданий становится понятно, что уд, который ты назвала «новым», на самом деле один из древнейших инструментов.

– Древний или новый – он прекрасен!

После этих слов Бедия так выразительно посмотрела на отца, что Назми, улыбнувшись, сказал:

– Завтра вечером, дочь моя, и у тебя будет уд.

И на следующий вечер у Бедии был уд. Как мог Назми отказать дочери? Однажды он заказал для неё напёрстки для кануна из чистого золота, украсил их алмазными птицами, окантовал канун серебром, а рукоять смычка для скрипки украсил бриллиантами. Уд, который стоил всего пять лир, был не такой уж и большой тратой.

Неудивительно, что Бедия посчитала уд чем-то новым. Ведь в те времена в Дамаске этот инструмент еще был редкостью. Долгое время внимание публики было приковано к скрипке и кануну, а в свадебных оркестрах кроме них звучали только сантур, даф и дарбука, и уд ещё не получил широкого распространения. Позднее он начал появляться в руках мастеров, приехавших из Египта. Их игра на уде привлекла внимание, инструмент быстро завоевал популярность, и многие стали учиться этому искусству. Среди выдающихся уди[23] того времени был и тот самый Омер аль-Джеррах, которого слышала Бедия. В Дамаске уже существовали знаменитые музыкальные ансамбли, состоявшие как из мусульманских, так и из еврейских женщин. Они играли на свадьбах и пирах, но до того времени среди них еще не было уди, да и сам уд как инструмент был им неведом.

В скором времени для Бедии нашли наставника среди еврейских музыкантов по имени Й., который искусно играл на уде. Как когда-то, начиная учиться игре на кануне, Бедия овладевала техникой щипков и постановкой рук, а затем, осваивая скрипку, привыкала к движению смычка и работе с ладами, так и при обучении игре на уде ей нужно было привыкнуть к правильному использованию мизраба и работе с ладами. Управлять смычком скрипки – дело тонкое, но и мастерство владения мизрабом на уде требует не меньшей искусности. Ведь кто угодно может провести смычком по струнам скрипки или ударить мизрабом по уду, извлекая звуки. Но без мастерства из скрипки выйдет лишь скрип, а из уда – пустой звон.

С тех пор как Бедия взяла в руки уд, она забросила канун. А когда её игра на уде достигла совершенства, она совсем перестала играть на скрипке. Хотя скрипка ей очень нравилась, все же именно уд трогал ее душу. Ведь страсть к музыке была в крови Бедии, и особое наслаждение она получала, аккомпанируя собственному голосу. Назми, посвятивший много времени обучению вокалу, передал свои знания дочери. Бедия стала не только мастером игры на инструменте, но и прекрасной певицей. Среди всех инструментов уд оказался для неё самым подходящим. Звук кануна был слишком громким и подавлял её голос, а для того, чтобы затмить звучание скрипки, требовался сильный и яркий вокал. Голос Бедии, хотя и был проникновенным, трогательным и чарующим, не обладал нужной мощью. Уд же идеально подчёркивал красоту её вокала.

Игра на уде позволяла Бедии выразить и мастерство музыканта, и мастерство певицы, неустанно восхищая Назми. С момента, как она начала осваивать уд, она стала еще великолепнее. Мелодии уда и её нежный голос сливались в чарующую гармонию. День ото дня Бедия всё больше привязывалась к нему, преклонялась перед этим невероятным инструментом. Собственная игра и пение начинали вдохновлять её саму. С тех пор она больше не брала в руки скрипку. На скрипке ей аккомпанировал отец. Уд и скрипка – два выразительных инструмента, находящиеся в руках двух талантливых музыкантов, двух певцов, – производили незабываемое впечатление. Это нужно было видеть и слышать. Но они были не из тех, кто играл за деньги для всех желающих. Их искусство было доступно только избранным. Играли и пели они в первую очередь для собственного удовольствия. Но только ли для удовольствия?..

Нет, музыка для них была жизненной необходимостью, словно пища или вода, и они чувствовали это всей душой. Некоторые вечера проходили так: Назми, сочинив новую песню, учил Бедию играть на уде, а затем, подхватывая мелодию, они вместе исполняли её дуэтом. Уд и скрипка в их руках создавали уникальные созвучия, которые оба развивали и совершенствовали по мере игры, забывая про ужин. Для них духовное наслаждение было важнее телесного. Их любовь к искусству была искренней и глубокой.

Назми обожал Бедию не только потому, что она пошла по его стопам, став музыкантом и певицей, но и потому, что она была ему сродни душой и сердцем. Её брат Шеми никогда не завидовал сестре. Хотя он сам не умел играть на инструментах, он был тонким ценителем музыки и наслаждался её игрой. Его любовь к Бедии была безграничной. Шеми не просто любил сестру – он был готов отдать всё, чтобы сделать её счастливой. Их отношения были полны бескорыстия и взаимной заботы. Если у Шеми появлялись лишние деньги, он тратил их на подарки для Бедии, а та, в свою очередь, никогда не колебалась, если нужно было помочь брату. Но их щедрость не исходила из желания использовать друг друга. Их единственной целью было помочь друг другу во всём, избежать нужды и не знать лишений и горя. У Бедии не было секретов от Шеми. Шеми никогда не скрывал ничего от сестры: ни мыслей, ни чувств, ни желаний. Они были не просто братом и сестрой, но и сердечными друзьями.

Шеми женили в молодости, но его супруга, родив ему дочь, скончалась от потери крови. Девочку, которой дали имя Михрибан, Бедия приняла как родную. Несмотря на свою молодость, она окружила ребёнка материнской любовью. Бедия не только заботилась о малышке, но и старалась облегчить боль утраты для своего брата. За это Бедию любили все: её отец, её брат, её мать. О том, что значит счастье, можно было спросить у Бедии. Она была всеобщей любимицей. Её домочадцы заботились о ней, старались сделать её жизнь радостной, каждый пытался вызвать улыбку на её лице. Канарейка в клетке пела, чтобы развеселить её, попугай подражал разным голосам, словно хотел её порадовать, а пушистый кот терся о её ноги, перекатывался по полу, желая поиграть с ней. Семь белых и две черные служанки стремились угодить маленькой госпоже дома, стараясь обеспечить её покой и комфорт. Все вокруг любили её, а она отвечала взаимностью. Разве это не счастье?

А что её сверстники? Как же они восхищались ею, как умоляли сыграть на уде! Но Бедия не была музыкантом, игравшим на заказ. Она могла взять в руки инструмент лишь по просьбе друзей. Но игра её всегда восхищала, завораживала и покоряла. Не только её искусство пленяло окружающих, но и ее добрая душа. Если бы тогда у Бедии спросили, что такое быть отвергнутой или презираемой, она бы не смогла ответить, потому что никогда не испытывала ничего подобного. На свадьбах, приемах, в гостях её встречали с сияющими лицами и искренней радостью. Тогда Бедия словно жила в другом мире, полном счастья и заботы. Она не могла представить себе жизнь иной, вообразить, что такое беды и горе. Её дни проходили удивительно легко и радостно, каждый день пролетал, полный счастливых мгновений. Именно у Бедии следовало спросить, каков вкус жизни.

Браслетам и кольцам, которыми Бедию, с одной стороны, одаривал отец, с другой – брат, уже не было места на ее руках и пальцах. Когда она сказала Шеми: «Брат мой, хватит уже, это слишком!» – он ответил ей, «Ну что я могу поделать, Бедия! Ведь нельзя же сразу носить все серьги и ожерелья, поэтому я дарю тебе кольца и браслеты». На что Бедия снова возразила: «Брат мой, я говорю о том, что ты слишком много покупаешь!» Но Шеми с довольной улыбкой на лице лишь заявил: «Ах! Бедия! Значит, много, да? Ты отказываешь мне даже в столь малом удовольствии?» – что заставило её смутиться.

Когда Бедия, в своих перламутровых налинах[24], с обрамленной золотом и бриллиантами пряжкой ремня на талии, входила на мраморную террасу с бассейном, лица Назми и Шеми озаряла улыбка. На гордость и счастье, которые виднелись в их глазах, она всегда отвечала нежным, полным любви взглядом. Когда они просили воды, она брала хрустальные бокалы, наполняла их в фонтане и заботливо приносила им, и они еще больше восторгались ею.

Если у Назми дома не гостили мужчины, он всегда проводил время вместе с Бедией. Однако Шеми не всегда мог присоединиться к ним, так как любил выпить и избегал появляться в таком состоянии перед отцом. В такие вечера он даже предпочитал не садиться ужинать за общий стол, а отужинать вместе с Хаджи Лала. Так как Хаджи Лала помогал ему скрыть свое пристрастие к алкоголю, он постепенно привык ужинать с ним, редко ужиная за отцовским столом. В доме Назми употребление алкоголя считалось позором. Хоть Назми и сам выпивал, но делал это тайно, скрывая даже от жены. Однажды она почувствовала исходивший от него запах спиртного, но сделала вид, что ничего не заметила. Он запрещал говорить об алкоголе дома, и жена следовала ему и никогда не поднимала этот вопрос. Даже если бы она увидела воочию, как он подносит бокал к своим губам, она не стала бы ничего говорить, ведь это было бы проявлением неуважения к мужу. Дети тоже вели себя так, будто не имели понятия о том, что их отец выпивает. Их так воспитали, и такое поведение они переняли. Когда по вечерам Назми собирался пить, то Хаджи Лала тайком готовил ему напиток, незаметно приносил в мужскую часть дома и тихо прятал в укромном месте. А Назми в свое удовольствие наслаждался напитком и только после этого заходил в женскую часть дома. Так и получалось, что Хаджи Лала хранил тайны как отца, так и сына.

Назми любил своих детей и пользовался их глубоким уважением. Ближе всего ему была Бедия, благодаря их общему увлечению музыкой. Они были не только отцом и дочерью, но и друзьями. Шеми, хотя и был уже взрослым мужчиной, имевшим собственного ребёнка, рядом с отцом был лишь мальчиком. В семье Назми соблюдалась строгая иерархия и уважение к старшим.

В молодости Назми вел разгульную жизнь, но позже раскаялся в этом. Он хотел, чтобы его сын избежал ошибок, которые когда-то совершил он сам. Однако Шеми, несмотря на наставления отца, не мог устоять перед теми же соблазнами молодости. Назми хотел, чтобы его сын узнал обо всех тех ошибках молодости, которые он совершил, прежде чем совершать их самому. Действительно, нет ничего прекраснее, чем прожить юность так, чтобы, оглядываясь в прошлое, не испытывать стыда и сожаления. Именно такой жизни Назми хотел для своего сына. Он желал, чтобы его дети никогда не совершали ничего постыдного. Вспоминая свою молодость и видя состояние своего сына, Назми своими наставлениями старался удержать Шеми от ошибок, сделать его более благоразумным.

Назми был не только поэтом и музыкантом, но и образованным человеком, писателем и философом. Беседы с детьми он часто посвящал наставлениям, которых, по его мнению, они должны были неукоснительно придерживаться. Он хотел, чтобы его слова оказывали на детей безусловное и непреложное влияние. Шеми каждый вечер был обязан отчитываться перед отцом о том, как и где провел время после работы. Отец желал убедиться, что его сын не совершил поступков, противоречащих его наставлениям, считая подобное поведение проявлением крайней дерзости. Шеми, будучи склонным к выпивке, иногда хотел провести вечер вне дома. Однако в доме такое поведение было категорически недопустимо и уж тем более противоречило наставлениям отца. Назми настойчиво утверждал, что пьянство – это величайшее зло, а уж состояние опьянения – непростительная вина. И все же, несмотря на эти принципы, сам Назми пил, хотя и старался делать это тайно. Жена и дети вели себя так, словно ничего не замечали. Но и Шеми пил тайком.

Конечно, Назми был прав: его наставления были прекрасны и справедливы. Однако он требовал от сына следовать наставлениям, которые сам не всегда мог соблюсти. Шеми, будучи значительно старше своей сестры Бедии, прекрасно помнил и знал, каким был его отец в молодости. В том доме, где Назми хотел видеть сына всё его свободное время, раньше он сам появлялся лишь изредка. Если бы Назми признал свои прошлые ошибки и рассказал, как горько он о них сожалеет и что они принесли ему только вред, его слова могли бы обрести больший вес. Но Назми настолько стыдился своего прошлого, настолько раскаивался, что не только избегал его обсуждения, но даже не намекал на него в разговорах с сыном. Эта осторожность происходила из крайней деликатности и нравственности Назми, что резко отличало его от многих, кто не стеснялся рассказывать о своем прошлом. Но каждый раз, когда он говорил сыну: «Человек не должен опускаться до таких поступков. И просить прощения за такие грехи – безобразие. Нельзя совершать подобных ошибок!» – он не мог помешать Шеми вспоминать об ошибках самого Назми.

В памяти Шеми всплывали образы грустного дома и печальной матери, он вспоминал, как, просыпаясь ночью, спрашивал у нее: «Мама, который час? Папа еще не вернулся?» Она лежала, отвернувшись от него, и её ответы навсегда запечатлелись в его памяти. Внимательный ребёнок, заметив что-то странное в голосе матери, кидался ей на шею и видел горькие слёзы несчастной жены, пропитавшие подушку, в которую она уткнулась лицом. Затем он вновь засыпал и просыпался от внезапного шума, видя, как мать с трудом пытается раздеть и уложить спать едва стоявшего на ногах отца. Он видел, как глава семьи, отец, взрослый мужчина, на котором держался дом, был не в состоянии раздеться, сказать что-то связное. Тот человек, которого Шеми хотел уважать и бояться как отца, как защитника семьи, был беспомощным и полагался на помощь женщины. Но на следующий день Шеми понимал, что это не страшный сон, а действительность его семьи, но говорить об этом с матерью он не решался. Всё происходило так, словно ночью ничего не было. И Шеми вёл себя так, словно ничего не видел. Он видел из окна, как по вечерам мужчины из других домов приходили вовремя, стучались в двери своих домов. В их доме таким счастьем похвастаться не могли. Место отца за ужином часто пустовало. Измученная же душевными страданиями, осунувшаяся лицом мать его, еще молодая, которая, казалось, только вступила в возраст, когда жизнь должна быть наполнена радостью, не могла придать тепла и уюта семейной трапезе. Когда Шеми стал спрашивать у матери, почему отец не возвращается по вечерам, где он проводит ночи, она краснела, начинала запинаться. Дрожащими губами она невнятно проговаривала: «А… так… у него работа! Пригласили на ужин! Он со своими друзьями…» Но волнение его матери, её растерянность вызывали у Шеми ещё больше подозрений. Если отец ужинал в гостях, то отчего она проводила вечера у окна, ожидая его? Почему на столе для него всегда стояли тарелка и приборы и ужин всегда начинался намного позже?

Иногда отец приходил домой вовремя, но был в совершенно ином состоянии, чем с утра. Взгляд его был другим, речь была грубее, и он был зол. Шеми, его сестра хотели видеть в своем отце фигуру, достойную уважения, но не находили ничего в речах этого пьяного человека. Они слушались его приказов, произнесенных сухим голосом, но его пьяные проявления нежности вызывали у них отвращение. Мать в отчаянии то краснела, то бледнела, она не хотела, чтобы Шеми и его сестра видели отца в таком состоянии. Это молчание, эта недосказанность между родителями и детьми терзали Шеми. Однажды он решился спросить у сестры, где отец пропадает вечерами и ночами, почему не приходит домой, ведь он не смел задать этот вопрос матери. Его сестра, опустив глаза, молчала, пока Шеми вновь и вновь повторял свой вопрос. Наконец бедная девочка сказала:

– Разве это наше дело? Зачем нам вмешиваться в дела взрослых?

Но Шеми не был доволен таким ответом и продолжал расспрашивать её. Сестра твердо сказала ему:

– Не смей задавать подобные вопросы никому, особенно матери! Ты только сделаешь себе хуже!

– Я уже спрашивал, – ответил Шеми.

– И что же она тебе сказала?

– Ничего!

– Значит, она пожалела тебя, потому что ты тогда был еще маленький! А сейчас послушайся меня и не расспрашивай о таком!

– А что случится?

– То же, что случилось со мной.

– А что с тобой случилось?

– Ах, бедный братик! До чего же ты сегодня любопытный!

– Ну, сестра, неужели и у тебя я не могу спросить? Ах, неужели в этом доме мне все чужие? Или я всем чужой? Ну ответь же! Что случилось, когда ты спросила? Чтобы я тоже знал, чего ждать!

Сестра его помрачнела и сказала:

– Когда я спросила об этом маму, вместо ответа она дала мне пощечину.

– И что, больше никогда не спрашивала?

– Нет, – сказала она.

И слово это «Нет» было исполнено такой боли, было таким многозначительным, что Шеми задрожал. И в многозначительной интонации, и в едва заметной улыбке, выражавшей тонкую иронию, Шеми ощутил весь ужас ситуации. Хоть, кроме «нет», сестра ничего не сказала, он всё осознал, и спрашивать что-либо у матери не было необходимости. Шеми был уже не ребёнком, ему было двенадцать или тринадцать лет. Он сел на стул рядом и подавленным голосом проговорил:

– Я больше не буду ничего спрашивать, сестра! И у тебя тоже ничего не буду спрашивать, будь уверена! И не хочу ничего знать и понимать. Если то, что я узнаю, сделает отца безнравственным в моих глазах, я вообще не хочу ничего знать.

Сестра, взволнованная его печалью, робким голосом сказала ему:

– Нет ничего безнравственного, брат мой. Тебе так показалось.

Но отчего-то оба этих бедных ребёнка начали плакать.

Шеми сквозь слёзы проговорил:

– Бедная мамочка!

– Бедная наша мамочка и бедная твоя сестра! – ответила ему взволнованная сестра.

– А что ты? Ты выйдешь замуж, будешь счастлива со своим мужем, – ответил Шеми, вытирая слёзы.

– Ах, никогда!.. Я не такая терпеливая, как наша мама! Я знаю, что не буду мириться с подобным поведением мужа. Я многое готова вынести, но уже сейчас чувствую, что такое не перенесу. И как я смогу что-либо сказать своему мужу? Как смогу его упрекнуть? Если отец не пожалеет меня и разрушит моё будущее, то и чужие люди не станут жалеть.

Разве мог Шеми стереть из памяти такие воспоминания? Бедия была младше его на четырнадцать лет и даже понятия не имела о том, что подобное было в прошлом их семьи. Она всегда знала отца славным, добрым и благородным человеком, в её глазах он был ангелом.

Назми вёл себя так, словно Шеми ничего не помнил о прошлом. Он хотел запугать Шеми последствиями бурной молодости. Намерения его были благими. Если Шеми будет поступать согласно его наставлениям, то он станет хорошим сыном, достойным мужчиной, славным мужем и замечательным отцом… И да, великолепным примером для своих детей.

Но молодость Назми не была примером для подражания для собственных детей. Его наставления сыну были похожи на попытки научить его новому языку, не объяснив алфавит. Назми женил своего сына рано. И Шеми никогда не обижал свою жену. Он не мог, потому что воспоминания о страдающей, несчастной матери навсегда ранили его сердце. Он знал, насколько тяжелы мучения женщины, чьим доверием злоупотребили. И он не хотел, не мог причинить того же еще одной бедной женщине. Но всё же смерть забрала у него хрупкую и несчастную жену, которой он так дорожил. Спустя год после свадьбы, подарив Шеми дочь, она вскоре умерла от кровотечения. Его жена, потеряв надежду выжить, сказала мужу: «Милый, я ухожу. Я готова со всем расстаться. Но не с тобой. Да! Не думаю о смерти, мне больнее от разлуки с тобой. Береги наше дитя. Прошу тебя, не отдавай её в руки другой женщины. Шеми! Шеми! Любовь твоя, в которой ты меня уверял, была искренняя? Ты правда меня любил?» На что Шеми ответил: «Я люблю тебя, всё ещё люблю!» Измученная женщина напоследок попросила мужа: «Я ухожу. Обещай, что никому, кроме меня, не скажешь „жена“, что никого больше не возьмешь замуж, никем меня не заменишь. Ты можешь обещать это мне, несчастной, молодой, любящей тебя? Чтобы я покинула этот мир со спокойной душой? Ты клянешься мне?»

И Шеми был верен своей клятве. И после этого никогда не женился. Сколько бы ему ни говорили, ни советовали, он отказывался. Малышка Михрибан была любимицей своей тети Бедии. Бабушка и тетя хорошо заботились о девочке. Шеми тоже её лелеял.

Несмотря на наставления Назми и давление с его стороны, Шеми продолжал проводить многие вечера в компании друзей, причиной чего была его тяга к спиртному.

В те вечера, когда он был дома, отец рассказывал им истории и притчи, пытаясь наставить детей на правильный путь. Назми очень боялся за Бедию. Мысль о том, что такая чувственная девушка может влюбиться, заставляла беднягу содрогаться.

В своих наставлениях он пугал их любовью, устрашал страстью. Когда Шеми слушал его истории о людях, что жили в воздержании и избегали пороков, он еле сдерживался, чтобы не спросить: «Я не чей-то сын, я – твой сын! Каким ты был в моем возрасте?» Но Бедия, которая не знала подробностей прошлого отца, внимательно слушала его наставления.

Назми хотел, чтобы его дочь занималась только музыкой. Он долго думал над тем, какие истории рассказывать своим детям, чтобы в них она не услышала слов «любовь» и «страсть».

В один из вечеров он рассказывал ей о жене Кади Шурайха[25], которая была достойной того, чтобы называться примерной женой[26]. А затем Шеми читал ей истории из Мюстатрефа[27] о мучительной любви Зульфы[28]. Он говорил Бедии:

– То, что человек не читает и не видит такие истории, не мешает тому, чтобы он испытал их в своей жизни. Это естественные вещи. К примеру, твои друзья, разве ты не слышишь о любви и страсти из их уст? Разве можно не слышать об этом, не знать этих чувств? Возможно, все слова, что ты слышала, восхваляют любовь, возносят её, но от этого понимание твое является односторонним.

Я считаю, что отгораживать молодых людей от таких тем неправильно, это нужно обсуждать и объяснять с разных сторон, в том числе рассказывать об опасностях любви. Ведь если утверждать, что любви, привязанности и страсти нет, то как быть с такими влюбленными, как Зульфа?

Всё это время люди лишь описывали любовь. Но знаешь ли ты, как сильно пренебрегают объяснением и изучением любви? Многие поэты восхваляют любовь. Авторы романов заставляют читателей завидовать влюблённым. Романтические истории любви, которые происходят вокруг, достигают даже ушей детей, их невозможно скрыть. А теперь представь, как напрасно пытаться оградить молодёжь от опасностей любви, лукавить, будто таких вещей не существует, и желать, чтобы они никогда об этом не знали и не слышали. Допустим, я тоже пожелаю, чтобы ты никогда не слышала о любви.

Но разве это возможно? Даже если воспитывать детей в пещере, в уединенной крепости, где такие слова никогда не прозвучат, этого не избежать. Сама природа им всё объяснит: в воздухе, что они будут вдыхать, в ветре, что обнимет их тела. Ах, сколько же мудрых сказаний и притч об этом пришло к нам из прошлого! Вот, например, история о юноше, что рос в пещере, которую освещало лишь закрытое стеклом окно на потолке. Однажды он разбил стекло игральными костями, что были у него в руках, взобрался по сложенным друг на друга вещам и вылез из пещеры. Привыкнув к яркому свету вокруг, он увидел зарезанную чёрную курицу, багровая кровь которой, растекаясь, пропитывала белый снег. Над телом курицы стояла девушка, в которую юноша сразу влюбился. Ведь кожа её напоминала белый снег, её брови и глаза – чёрное перо курицы, а её румяные щеки и губы – кровь на снегу. Сколь бы выдуманной эта история ни казалась, настолько же она полна поучений. Ведь снег, курица, кровь символизируют собой естественные потребности. В те времена, когда все выражалось и объяснялось при помощи символов, мудрецы описывали любовь так. Очевидно, что люди, которые придумали эту историю, были людьми не пустыми.

Тебе уже восемнадцать лет, Бедия! И мне уже тридцать один год. Но отец всё ещё считает меня ребёнком, я не могу возразить ему, не могу вмешиваться в его дела. Но ты – моя сестра, мой друг, знаешь все мои тайны. Когда жена моя умерла, мне было стыдно кричать, рыдать в присутствии отца, я не хотел досаждать ему своими слезами. Но тебе я не давал спать ночами, в слезах изливая тебе, как горит мое сердце, как разрывается моя грудь. Когда ты плакала вместе со мной, мне казалось, что боль моя утихала. Когда ты делила со мной горе, страдания мои будто ослабевали. Ты стала мне не просто сестрой, а самым близким другом. И именно наша дружба позволяет мне открывать свои чувства, не испытывая ни малейшего стеснения.

Бедия ответила брату:

– Ах, братец, твои слова являются лучшими наставлениями для младшей сестры. И как ты и сказал, наша дружба – наше подспорье в этом деле. К примеру, с отцом мы можем сыграть любую музыку, какую захотим, потому что мы друзья по инструменту. С тобой же мы друзья по беседам и можем свободно разговаривать о чём угодно.

Шеми продолжал:

– Действительно, есть и девушки, о которых рассказывает отец. Но не все же девушки такие. Мне кажется, что вместо «Вот, все девушки такие» нам нужно говорить вам «Девушки не должны быть такими». Ведь если ты увидишь других девушек, живущих по-другому, ты сочтешь нас лжецами. И будешь права, если заявишь нам об этом. Так мы сможем еще раз поговорить о важных вещах. Но во втором случае ты ничего не сможешь сказать, независимо от того, как близко и открыто мы разговариваем. Ты будешь стесняться и смущаться, говоря об их образе жизни. Но если же ты увидишь кого-то, подобного Зульфе, всё будет совершенно иначе. Если ты тогда спросишь меня: «Что это такое?!» – я соглашусь. Однако позже ты сама поймешь и воскликнешь: «Как же она влюблена!» Воскликнешь, но, возможно, даже не подумаешь о том, что это за любовь…

Бедия слышала от отца и брата много подобных слов. Но девушка всегда могла уловить и понять прекрасное во мнениях обеих сторон. И всё же мысли её занимал уд. Каждый раз, когда она видела новый уд, она хотела купить его, приговаривая: «этот более изящный», «у этого звук глубже», «а у этого нежнее», «а на этом очень удобно играть мизрабом». Шеми знал, что уд будет лучшим подарком для сестры, и однажды подарил ей еще один:

– Бедия, этот уд тебе очень понравится, но у него есть один недостаток!

Бедия сразу взяла в руки инструмент, осмотрела его корпус, перебрала струны, проверила звук, но не заметила какого-либо недостатка. Она с непониманием посмотрела на брата.

– Cможешь спрятать от отца? Можно будет прикрывать гриф пальцами, если будешь играть ему. Подумай, ведь я взял его с условием, что смогу вернуть, – сказал Шеми, улыбаясь.

После этих слов Бедия повернула гриф уда и посмотрела на него. На желтоватой поверхности под струнами был вырезан бейт[29]: «Küllü şeyin sivâ’l-hıyaneti fi’l-hubbi yehtemilü»[30].

– Как красиво! Как прекрасны эти слова! – воскликнула Бедия.

– Вот уж поистине прекрасно придумано написать это на уде,– ответил Шеми.– Какое важное напоминание на музыкальных инструментах, говорящих языком любви. В Маснави[31] сказано: «С устами воздыхателя своего коль я сочетал бы [уста], подобно свирели, я то, что нужно сказать, поведал бы [ему]»[32]. Среди завораживающих мелодий инструментов и песен из уст людей, что заставляют человека забыться, слова эти являются прекрасным наставлением: «В любви терпимо всё, кроме измены». Да, поистине прекрасные слова!

– О! Я люблю этот уд больше, чем все остальные, брат мой. Ты можешь быть уверен, я ни за что не покажу его отцу. Если всё же он увидит, я скажу: «Я взяла его, но не заметила надпись, подумала, что это просто орнамент» – и всё уладится!

Бедия росла в окружении дружественных бесед и семейного тепла, а между тем уже достигла возраста невесты. И по обычаям Дамаска, даже немного задержалась. Но будучи из Стамбула, семья Назми не спешила выдавать своих дочерей замуж в одиннадцать или двенадцать лет, как принято было здесь. Но даже по стамбульским меркам, девятнадцатилетняя Бедия уже давно задержалась в отцовском доме. Для Назми и Шеми вопрос о замужестве Бедии был очень щепетильным. Мать Бедии даже боялась заикнуться Назми о сватавшихся к ним семьях, потеряв всякую смелость. Если раньше можно было отвечать, что девочка еще маленькая, то теперь этот ответ уже не подходил. Назми же на подобные слова отвечал лишь пугающим молчанием.

Однажды вечером Назми и Бедия вновь разыгрались. Мелодии уда и скрипки и трогательный голос Бедии слились в прекрасную гармонию. Шеми, который изрядно выпил в тот вечер, вместо того чтобы, как обычно, пойти в их с Бедией комнату, не смог устоять перед этими мелодиями и зашёл к ним. Шаги его были шаткими, лицо перекошено, глаза были налиты кровью, а невнятная речь только подтверждала степень его опьянения. Назми вспыхнул от гнева. Он не знал, как ответить на такую дерзость, на такую наглость. Он швырнул прочь скрипку и, с презрением глядя на Шеми, закричал:

– Какое бесстыдство! Какая невоспитанность!

Бедия задрожала от страха. Уводить Шеми из комнаты было уже слишком поздно. Назми уже успел увидеть, в каком он состоянии. Бедия лишь с ужасом ожидала последствий. Единственным её утешением была мысль, что Шеми уважает и почитает отца и не станет выказывать ему большего неуважения. Она надеялась, что всё обойдется. Действительно, Шеми сразу же попытался взять себя в руки и, покачиваясь, двинулся к выходу, сказав:

– Простите меня, отец. Я совершил ошибку…

Назми вскочил с места и толкнул Шеми так, что тот упал на пол.

– Можно ли простить такую ошибку?! – гневно воскликнул Назми.

Шеми с покорностью и мольбой ответил:

– Если я прошу прощения, обещаю не повторять такого, разве можно отказать в прощении? Вы меня больше не увидите в таком состоянии.

– Ах, ты считаешь, что твоя ошибка только в этом? Если я не увижу тебя таким, то другие могут? Твоя главная вина заключается в том, что ты довёл себя до такого состояния! Разве ты сам себе не противен?

– Вы правы, отец. Я сделаю всё, чтобы больше не оказаться в таком состоянии, – ответил Шеми.

– Значит, будешь стараться, так? Что ты, ребенок, что ли? Как может тот, кто себя не контролирует, называться человеком? Я хочу, чтобы моим сыном восхищались его семья и окружающие, чтобы он был источником моей гордости! А вместо этого вижу его в таком жалком и позорном состоянии! Нет! Этого я не потерплю! Ты поклянешься, что больше не притронешься к спиртному! Клянись! – гневно настаивал Назми.

Шеми, опустив голову, молчал. На шум сбежались мать и слуги, но никто не осмеливался вмешаться, все боялись ярости Назми. Он, не переставая, всё бил и толкал Шеми, который, споткнувшись, оказался уже у края дивана.

– Ты поклянешься! – снова закричал Назми, продолжая трясти сына.

Шеми не произносил ни слова. Его молчание еще больше разжигало гнев отца. В ярости Назми ударил голову Шеми об пол. На полу лежал дивит[33], острый край которого рассек лоб Шеми. Кровь текла по лицу его, но Шеми продолжал молчать.

Увидев кровь на лице сына, Назми не смог сдержать ярости:

– Ты идешь против меня, вот как? Ты не подчиняешься моему слову? Отказываешься клясться? Противишься мне?

Тогда Шеми ответил:

– Как я могу давать клятву, если не уверен, что смогу сдержать её? Разве это не будет большим грехом?

После этих слов Назми, державший сына за горло, отпустил его и закричал:

– Уходи! Уходи!

Бедия подхватила Шеми под руку и отвела его в их комнату. Она вымыла его лицо и уложила в постель.

Спустя несколько месяцев, одной ночью, Назми возвращался домой из гостей. В этот вечер он был сильно пьян и шёл шатаясь, ноги его путались. Шеми, выглянув из-за двери комнаты на шум, выразительно оглядел отца с головы до ног. Назми, ничего не сказав на это, прошёл мимо сына. Потом он попросил таз и кувшин, чтобы совершить омовение перед намазом. После намаза он в окружении сына, дочери и супруги, стоя перед молитвенным ковриком, заявил:

– Будьте все вы свидетелями. Я клянусь, что больше не возьму в рот ни капли спиртного.

Все были поражены. Спиртное? Это слово никогда не произносилось в присутствии Назми. Все вели себя так, словно даже не подозревали о его пристрастии. После этих слов в комнате повисло удивленное молчание.

– Мой сын только что выразительно оглядел меня с головы до ног. Взгляд его произвёл на меня ужасное впечатление, – смущённо добавил Назми.

Бедия покраснела от стыда и выбежала, направившись в свою комнату. Шеми пошел за ней. В ярости она обратилась к нему:

– Что ты наделал? Ты доволен собой?

Шеми ответил:

– Но разве ты не видела, как он унижал меня в тот вечер при всех, на глазах у прислуги и рабов? Я лишь посмотрел на него, словно говоря: «Ты так стыдил меня, но посмотри, в каком состоянии находишься ты сам!» Я не думал, что всё зайдёт так далеко.

Бедия, сильно разозлившись на Шеми, сказала:

– Разве ты не знаешь, что отвечать на укоры родителей нельзя? Даже если они несправедливы, родители не обязаны отчитываться перед детьми. Есть вещи, на которые нельзя отвечать! То, что ты сделал, ужасно. Жаль, что тебе приходится слышать такие слова от младших. Как мы смеем открывать рот против родителей?!

Хотя Шеми раскаивался в своем поступке, было уже слишком поздно.

Через некоторое время здоровье Назми начало резко ухудшаться. Врачи диагностировали проблемы с кровообращением из-за того, что его организм так привык к алкоголю. Они советовали ему отказаться от спиртного постепенно, чтобы не причинить вред организму. На что Назми рассказал врачам о своей клятве, о том, что вернуться к алкоголю нельзя. Неясно, было ли это связано с тем, что он резко бросил пить, или был смертельно болен, но Назми слабел все больше. Они всё реже музицировали по вечерам, затем и вовсе прекратили. Иногда играла только Бедия, а отец слушал, он больше не мог аккомпанировать ей. Позже его болезнь развилась настолько, что он не мог даже слушать музыку. Симптомы болезни становились невыносимыми.

Мать Бедии, осознав серьезность положения, начала торопить свадьбу дочери, чтобы отец смог застать её замужество. Если раньше к этому вопросу подходили нехотя и медленно, то теперь всё делалось в спешке. Когда семья не хотела замужества дочери, женихи появлялись один за другим, теперь же их было немного. Мать получившего образование капитана, которая давно сваталась к ним, несмотря на отказ, всё равно продолжала заглядывать к ним в гости. Её сын Маиль Бей, даже спустя два года отказов, всё ещё хотел Бедию в жёны. Еще одним претендентом стал богатый торговец шестидесяти лет. И мать Бедии, и Шеми поддерживали его кандидатуру. Они считали, что его крупное состояние обеспечит Бедии приятную и беззаботную жизнь. Когда Шеми рассказал ей об этом, Бедия ответила:

– Я никогда даже не думала о таком, брат мой!

– О чем не думала?

– О шестидесятилетнем женихе в шароварах и салте[34]. Я даже вообразить себе такого не могла!

– Но, Бедия, у него состояние в пятьдесят тысяч лир! Тебе же нужно подумать и о своем благополучии, ведь так?

– Я до сих пор никогда не думала об этом.

– Как это?

– Я никогда не думала, что благополучие и счастье в браке могут зависеть от денег!

– О, бедное дитя! Ты еще понятия не имеешь, как устроен этот мир! Кроме того, человек этот хороший!

– Если этот мир устроен так, что мне нужно выйти замуж за этого пожилого господина-торговца, то я не желаю ничего знать!

– Как знаешь! Твое согласие в таких вещах тоже важно!

Болезнь Назми не давала ему право решающего голоса в этом вопросе, как раньше. Для такого человека, как Назми, который привык решать все вопросы семьи, быть хозяином дома, его нынешнее положение было пагубным. Было видно, что он постепенно чахнет и угасает. Понимая, что с ним происходит, несчастный отец тоже как можно скорее хотел увидеть дочь в свадебном платье.

В это время мать капитана Маиль Бея снова начала свататься. Сам Маиль часто проходил мимо дома Назми. Позже ему представили Бедию. Маиль был элегантным, молодым и очень красивым юношей, именно такого мужчину Бедия могла представлять в своих мечтах. Прошли месяцы… Бедия видела Маиля множество раз. Он часто притворялся, будто что-то покупает в лавке напротив их дома, и разговаривал с ней, смешил её. И вот этот претендент, который добивался её уже два года, начал занимать мысли и сердце Бедии. Её удивляло, почему Шеми предлагал ей в женихи шестидесятилетнего торговца, но ни разу не упомянул этого красивого и элегантного молодого человека. Мать Бедии, желая выдать дочь замуж как можно скорее, начала соглашаться с предложениями матери Маиля. Предполагалось, что после свадьбы Маиль переедет в их дом. Однако заставить Шеми согласиться на эти условия было невозможно. Он не хотел отдавать Бедию за Маиля. Хоть Бедия и услышала об этом, но не могла ничего сказать. Наконец, под давлением матери, Шеми согласился ещё раз обсудить всё с Бедией. Он считал, что его несогласия будет достаточно, чтобы она также отказалась от этой идеи. Однажды вечером он сказал своей сестре:

– Все думают, что я мешаю твоему замужеству. Но ведь подходящего претендента просто нет! Да! Я тоже хочу, чтобы ты вышла замуж как можно скорее. Отец хочет увидеть твоё счастье. Но посмотри сама раньше, когда тебя не хотели выдавать замуж, женихи появлялись один за другим, а как только мы захотели – их почти нет. Мать желает, чтобы ты вышла за этого капитана. Она почти решилась. Но ее смущает моё несогласие. Но разве так можно?! Это ведь не мелочь! Разве ради такого жениха мы всё откладывали до сих пор? Я не считаю это правильным. Знаю, что, откладывая столько, мы потратили твоё время, но до этого момента причиной тому был не я. Если появится достойный человек, я с радостью дам свое согласие. Но если мать не послушает и выдаст тебя замуж без моего одобрения, то что же я смогу сказать? В любом случае хочу, чтобы ты знала: если они не послушают меня, то ты сама не соглашайся! Без твоего согласия они не смогут выдать тебя замуж!

Бедия в ответ на эти слова лишь промолчала. Тем временем другие пытались её убедить. Приходили гости, поддерживали кандидатуру Маиля, хвалили его. Они говорили, что до своих двадцати одного – двадцати двух лет Бедия не вышла замуж только потому, что ей никто не нравился. Но если упустить и этот шанс, то она вообще никогда не выйдет замуж. Раньше Бедия не обращала внимания на слова о том, что она не выйдет замуж и останется в отцовском доме. Она проводила время с отцом, наслаждалась музыкой и радовалась жизни. Но с тех пор как Назми заболел, Бедии нечем было заняться, она чувствовала скуку и одиночество, нуждалась в друге. Шеми уходил рано утром, а возвращался поздней ночью. Их мать, не обращая внимания на возражения Шеми, уже приняла решение. Поэтому Шеми снова просил Бедию не давать своего согласия, на что она вновь ответила молчанием. Он понял, что она тоже желала выйти замуж за Маиля, но всё равно настаивал на том, чтобы сестра отказалась. Когда, в конце концов, Бедия сказала брату: «Он всяко лучше, чем твой торговец!» – Шеми ничего не ответил и больше не поднимал этот вопрос.

Бедия вышла замуж. Она была довольна и счастлива в браке. Маиль ей очень нравился. Первый год прошёл в счастливой гармонии. Единственное, что омрачало её счастье, это болезнь Назми. На второй год болезни Назми скончался.

После его смерти детям достались дом, несколько рабов и рабынь, а также по полторы тысячи лир наличными с проданного имущества. На продажу также было выставлено их поместье. Шеми, который был назначен каймакамом[35] в один из каза[36], перед отъездом отвел Бедию в сторону и сказал:

– Сестра, я уезжаю. Помни, что у тебя есть любящий брат. Если ты будешь в нужде, знай и помни, что мой дом, мой хлеб – твои. Одно лишь желание у меня, единственное счастье в этом мире для меня – видеть тебя счастливой.

Эти слова показались Бедии неуместными, но взгляд Шеми выдавал его беспокойство за её состояние и будущее. Однако когда он заметил, что у Бедии, которая не имела ни малейших сомнений касательно благополучия своего брака, изменилось лицо, он сказал:

– Ну, если что… Я хотел сказать, что если вдруг тебе захочется сменить обстановку или совершить небольшое путешествие, то мой дом – это твой дом.

После отъезда Шеми отношения между Маилем и Бедией некоторое время складывались благополучно. Однако вскоре, когда умерла мать Бедии, Маиль, не желая больше жить со свояченицей в одном доме, решил переехать в собственный дом и забрать Бедию из отцовского дома. И никто не смог воспротивиться его настойчивости и упрямству.

Они с Бедией и её двумя рабынями переехали в отдельный дом. Вечерами они иногда вместе музицировали, хоть страсть Бедии к уду постепенно угасла. Маиль тоже играл на уде, чему научился в доме у Бедии у её учителя Й. Однако когда Бедия начинала играть сложные мелодии, которые они разучивали вместе с отцом, Маиль начинал скучать и засыпать. Для него музыка была лишь весёлым развлечением. Семейное счастье продолжалось недолго. Маиль стал часто приходить домой поздней ночью сильно выпившим или не приходил вообще. Бедия проводила ночи, проливая слёзы. Деньги стали быстро исчезать. Маиль тратил немалые суммы на то, чтобы хорошо выглядеть и содержать дом. И если сестра Бедии жила спокойно благодаря доходу от сдачи дома в аренду, то её собственное состояние таяло на глазах. Печаль, которую она испытывала из-за поведения мужа, была так велика, что денежные проблемы для нее были несущественными, и она совсем не думала о них. Все её мысли были о муже. Почему он не возвращается домой по вечерам? Где он проводит ночи? Она не могла думать ни о чём другом. Когда она спрашивала его, он отговаривался, что провёл одну ночь у какого-то приятеля, другую где-то ещё, третью там-то, а порой был слишком пьян, чтобы объясняться.

Единственным спутником Бедии по ночам был её уд. Она играла, плакала, и инструмент отзывался на её боль. Как сильно отличалась её игра теперь от той, что была прежде. Больше не было восхищенных аплодисментов и возгласов Назми, её учителя, её отца. Где же то веселье, та радость, те сладкие чувства… Те моменты, когда она пыталась растрогать отца своей музыкой, её усилия, чтобы он пустил слезу от её таланта… Теперь плакала одна она. И уд, словно чувствуя боль этой несчастной женщины, помогал литься её слезам. И этим горьким мелодиям, что сопровождались печальными вздохами Бедии, отвечал лишь следующий стон задетых струн. Ни одобрения, ни восхищения больше не было, как не было рядом ни другого голоса, ни единого звука. Порой ночами Бедия, играя, так погружалась в музыку, словно теряла себя, желая утонуть в мелодии, раствориться в ней, умереть. Она хотела, чтобы душа её, охваченная этими горестными мелодиями, взмыла ввысь сквозь облака. Бывали ночи, когда она целыми часами пребывала в таком состоянии, не приходя в себя.

Почему Маиль не возвращался домой? Неужели он был так зависим от алкоголя, что засыпал в домах друзей, с которыми ночами выпивал? Или… она боялась сказать это сама себе.

Из-за небольшого наследства в сто лир, что достались Маилю, ему пришлось ехать в Египет. Бедия поехала с ним. Она была поражена, увидев популярность уда в Каире. Если в Сирии этот инструмент был не особо популярен, то в Египте уд пользовался большим уважением. Она была восхищена игрой местных уди, чье мастерство достигло невероятных высот. Они провели в Каире шесть месяцев. Страсть Бедии к уду вновь разгорелась, она не хотела уезжать. Она поняла, что её собственное мастерство не стоит здесь ровным счётом ничего, что ей нужно учиться и учиться ещё усерднее. И Маиль стал приходить домой по вечерам. Бедия не хотела покидать Каир – как из-за занятий на уде, так и из-за умиротворенного поведения мужа. Когда они вернулись в Дамаск, она снова начала брать уроки у мастеров, приехавших из Египта.

Однажды Маиль забрал из дома канун с серебряной отделкой и серебряный футляр для него, сказав, что хочет переплавить серебряные части в новый кофейный сервиз. Но время шло, а сервиз так и не появлялся. Раздосадованная Бедия отправилась к ювелиру, чтобы выяснить, почему работа затянулась. Ювелиром, который, по словам мужа, занимался их кофейным сервизом, был Тома. Она пожаловалась ему, что нельзя так долго изготавливать кофейный сервиз, на что мастер лишь удивленно молчал. И чем дольше он молчал, тем больше злилась Бедия. Наконец он сказал:

– Ситти, о каком сервизе идет речь?

– Как каком?! О сервизе, который у тебя заказал Маиль Бей!

– Это какая-то ошибка, Ситти! Вероятно, Маиль Бей заказал его у другого ювелира.

И говоря эти слова, Тома язвительно улыбался. Если он и правда заказал его у другого ювелира, то что это за странная улыбка? Потому что… серебро действительно было у Томы, но не для изготовления сервиза. Маиль продал его. Эта язвительная улыбка поразила Бедию, как отравленная стрела. У неё закружилась голова. Впервые в жизни она испытала такое унижение. Она с трудом дошла до дома. Почему?.. Почему он попросил её канун, что подарил ей покойный отец? Почему он не сказал, что ему нужны деньги? Это означало одно: он не мог объяснить, на что они потрачены. Потому что он всегда просил у неё деньги для расходов на одежду и дом. Она металась между желанием всё понять и страхом узнать правду. Ведь если она узнает правду, все её надежды, всё счастье будет разрушено, жизнь её будет отравлена. Эта тайна убивала её, но в то же время казалась ей менее мучительной, чем правда.

Её вечная задумчивость и печаль утомили даже её рабынь. Дом стал слишком тягостным для них. Они начали говорить, что хотят, чтобы их продали, хотят служить в других домах. Бедия была глубоко уязвлена их намерением покинуть её в такой момент, когда ей были нужны те, кто заботился бы о ней, поддерживал. Равнодушие рабынь, для которых она столько сделала, чьи нужды всегда удовлетворяла, которых никогда не обижала, ранило её и так измученное сердце. «Если им не хватает верности, пусть уходят!» – говорила она. Разве они не знали, что она не спит ночами, рыдает, плачет, страдает? Значит, они уходили, потому что им надоели её рыдания и стенания. Бедная девушка! Она и не думала, что люди по-настоящему познаются в трудную минуту. Ей еще предстояло узнать, что такое унижение и подлость! Ей еще предстояло понять, что представляют собой люди! Ей еще только предстояло понять, что дружбу и человечность знают только богатые, счастливые и благополучные. Она ещё только поймет, что те, кто окружает ее в минуты веселья и радости, не будут рядом в час беды. Она считала поведение своих рабынь вздором. Она не понимала, что если бы они остались, если бы разделяли с ней горести и беды, то сделали бы нечто доселе невиданное. Судьба уже нанесла ей первые удары. И сколько таких ударов ей ещё предстояло вынести! Она будет раздавлена всё новыми ударами судьбы, тогда же и поймет, каков этот мир, эти люди, и самое важное – та дружба, в которую она так верила.

Рабыни добились своего: их продали. Однако деньги быстро исчезли, и новых на их место купить не удалось. Вместо них Бедия наняла лишь одну помощницу, с которой жила. Именно тогда происходили события того самого вечера, с которого начался наш роман.

3

После той ночи Бедия несколько дней провела больной в постели. Маиль однажды вернулся домой глубокой ночью, но у Бедии не было сил встретиться с ним лицом к лицу. «Если я посмотрю ему в лицо, я не смогу оставаться с ним», – говорила она. Однако она не могла заставить себя отказаться от него, потому что любила. Несмотря на измену и позор из-за ситуации с браслетами, она понимала, что продолжает его любить. Бедия удивлялась сама себе, но ее чувства к этому подлому мужчине, который подарил браслеты своей жены какой-то танцовщице, каждую ночь угождающей желаниям множества мужчин своими танцами, не остывали.

«Лучше бы он продал их, купил что-нибудь новое и подарил ей, чем бросать мои бедные браслеты, которые я носила столько лет, в такую грязь и мерзость… Ах, как ему самому не стало противно от этого?!» – сокрушалась она.

Унаследованное от отца поместье, что было выставлено на продажу, наконец купили, и Бедии досталась доля в тысячу лир. Часть из этих денег она потратила на домашние нужды, часть же одолжила Шеми, который растратил свою долю. Но брат и сестра никогда не спорили из-за денег, у них всё было общим. Если Шеми брал в долг у Бедии, то он всё равно продолжал помогать ей, покрывал её нужды. Так как Маиль был капитаном, то расходы на дом покрывались из сбережений Бедии.

Учитель Й., у которого Бедия брала уроки игры на уде, был евреем. Они жили с Науме в одном квартале и были соседями. Он, не выдержав, рассказал Бедии о том, что Маиль проводит каждую ночь у Хелулы и всё, что имеет, несёт ей. Когда Бедия ответила ему: «Я знаю, я знаю обо всём…» – учитель удивленно воскликнул: «Так чего же ты ждешь?! Возьми его за шиворот! Разве можно так всё оставлять?» Бедия лишь ответила горькой улыбкой. Что она могла сделать? Неужели пойти в еврейский квартал, прямо в дом Науме, из которого всё выходят мужчины, ищущие запретных удовольствий, и за шиворот потащить домой своего мужа?

Так прошел год. Хозяин дома, в котором устраивались вечера, вновь приглашал Бедию. Но мысли о том, что там снова будут играть Науме и её дочь, страх столкнуться с ними, не давали ей согласиться. Но объяснять причину она не хотела и потому была вынуждена согласиться.

Да, это снова была Науме! Теперь все обо всём знали, знали, что Маиль не расставался с Хелулой. Эта история была у всех на устах, и когда Хелула увидела Бедию, то помрачнела. Но никто не мог этого заметить за густо нанесенными белилами, что скрывали смущение на её покрасневшем лице.

Только её нерешительные взгляды, странно поджатые губы и дрожавшие руки выдавали её состояние. Бедия старалась не показывать свою боль, не выдавать своё огорчение, вновь и вновь успокаивая бешено бившееся сердце. Её равнодушный вид и полное безразличие мучили Хелулу. Когда в перерыве принесли подносы со сладостями и фруктами, Бедия отказалась под предлогом того, что у неё болит живот. Она вышла на веранду, отошла в самый дальний угол и закурила сигарету. Она облокотилась на балюстраду, желая отдохнуть от шума толпы. Она сделала несколько затяжек, когда услышала за собой тихие шаги. Кто это? Хелула. Сердце Бедии бешено застучало. Она пыталась успокоиться и взять себя в руки. Она пришла сюда, чтобы успокоиться, унять своё волнение, но вошла та, что была причиной её беспокойства. Некоторое время Хелула не могла произнести ни слова. Наконец она подошла к Бедии, опустила голову и тихим голосом сказала:

– Ситти Бедия! Прошу вас, примите мои извинения.

Бедия не обратила внимания и холодно ответила:

– За что?

– За то, что известно всем и вам в том числе. Мы с вами люди искусства, я признаю ваше достоинство, ваше мастерство. Я уважаю вас и выражаю вам свое восхищение.

Бедия, перебив её, спросила:

– Какие же люди искусства? И вы тоже относите себя к ним? Насчет вашей матери я, возможно, и согласилась бы, да! Но вы… О, Хелула! Разве можно считать себя человеком искусства, лишь кривляясь на сцене в перьях?

– Пускай будет по-вашему, я просто дочь человека искусства. Но всё же я ценю и уважаю вас, так как вы этого заслуживаете. Если бы вопрос был только в деньгах или том, чтобы завоевать чье-то сердце для собственного самолюбия, поверьте, мужчин для этого много! И вы знаете, сколько их может быть у меня. Но я бы никогда не посмела увести вашего мужа! Я бы сделала всё, чтобы отвергнуть его! Но, Ситти! Но… – голос Хелулы дрожал, она готова была расплакаться, – есть другая причина! У меня есть оправдание, достойное вашего прощения!

Увидев, что Бедия равнодушно стоит и сохраняет молчание, Хелула, вставая на колени у ног Бедии, сказала:

– Я люблю его!

Бедия начала смеяться.

– Почему вы смеётесь, Ситти Бедия? – спросила Хелула. – Моё поведение, мои поступки по отношению к вам, как к великому музыканту, как к женщине, достойной уважения, причиняют мне муки. Столько лет я видела вас, чувствовала любовь и уважение к вам, всегда была в восторге от вашего искусства, вашего воспитания, а сегодня я стала причиной вашего несчастья, отнимаю у вас того, кого вы любите, заставляю вас проводить так много времени в разлуке с ним… Ах! Всё это так недостойно вас! Я прошу прощения за свои преступления, оправдывая их лишь любовью и страстью, и надеюсь на ваше сострадание.

Бедия с горькой улыбкой ответила:

– Бедная Хелула! Вы думаете, что обманываете всех и что обманутые вами люди только рады этому? Вы говорите, что любите? Ах! Странно! Разве вы умеете любить? Знаете ли вы, что такое истинная любовь к человеку, к его личности? Знаете ли вы, что такое любовь и привязанность? Бедняжка! Если бы это было так, ваше сердце давно бы треснуло и раскрошилось от тысяч страстей! И как старый кувшин, который уже не может удерживать воду, в вашем сердце вы не смогли бы удержать любовь Маиля. Но, как я думаю, сердце ваше в порядке и здравии. Вы не знаете, что делается с сердцем, в которое хоть раз вошли любовь и привязанность! Вы никогда не знали боли от ран, которые оставляют разлука и измена в таких сердцах! Вы умеете лишь ранить такие сердца! Вы сама мастерица этого дела! Вы обманываете несколько мужчин сразу, заставляете их верить в вашу любовь, завоевываете их, но когда они уходят, вы не чувствуете никакой скорби. Вы без сожаления вытягиваете из них всё, что можете, а затем выбрасываете их, когда вам вздумается. Даже не испытывая сострадания, когда они покидают вас! Где же тогда любовь и привязанность, о которых вы говорите! Вы не только забираете у своих любовников деньги и имущество. Когда они уже не могут дать вам ни копейки, вы забираете у них честь и достоинство. Вы доводите их до мошенничества, обмана и воровства!

Хелула побледнела от этих слов и воскликнула:

– Ох! Ситти! Это уже слишком! Да! Теперь я вижу, что ошиблась, приняв в дар браслеты, что по праву принадлежат вам. Но я взяла эти браслеты не из собственной жадности, а потому, что они были даны мне мужчиной, которого я люблю. Я не задумывалась об этом, когда носила их. Но вы сами видите, что эти браслеты самое дешевое и простое из моих украшений. Вы знаете, сколько у меня драгоценностей, я всегда их ношу на себе. Ваш муж, даже воруя, не может сравниться в богатстве с другими моими любовниками. И время, что я провожу с ним, не приносит мне денег, одни лишь убытки. Ведь я могла бы провести его со многими богатыми мужчинами. Сколько же упрёков из-за этого я выслушала от матери! Но я всегда ей отвечаю, что, если они вольны покупать каждый час моего дня за деньги, я всё же имею право уделить несколько часов желаниям собственного сердца. О, Ситти! Как по-вашему, разве я не устаю каждый день и каждую ночь натянуто улыбаться, кокетничать и флиртовать, танцевать и привлекать внимание мужчин? Порой я устаю так, что до дрожи хочется покоя и тишины. Когда мне грустно, когда я хочу побыть наедине с собой, я должна притворно улыбаться; когда мне хочется спать, я должна петь и танцевать до утра, раздавать напитки… угождать мужчине, который мне совершенно не нравится, только потому, что он платит мне… Но разве я не делаю это всё ради моей овдовевшей матери, моих младших сестер, чтобы прокормить их, заработать им на жизнь?

Бедия с кислым выражением на лице сказала:

– О! Несчастная! Разве только так можно зарабатывать на жизнь? Разве только так можно выживать?

– Ситти Бедия! Моя мать не дала нам иного воспитания. Она всё это время кормила нас, поддерживала нас, и теперь я обязана помогать ей. А что ещё можно было сделать? Если вдова с тремя детьми остаётся в нищете, легко ли ей найти мужа? Когда женщина вынуждена зарабатывать, чем ещё ей можно торговать, кроме своей улыбки и тела?

– Есть и другие способы заработать – швеей, прачкой, можно работать на рынке.

– О! Куда же ей девать трёх детей, когда она пойдет работать? В карман положить? И что за гроши она будет получать? Разве можно будет прокормить четыре души на эту жалкую сумму? А мать нам смогла нанять няню и в школу отдала. Хоть немного, но писать-читать мы умеем.

– Ну ведь хорошо! Значит, твоя мать тоже знает грамоту. Почему же вместо того, чтобы водить в дом мужчин, вы не стали обучать соседских детей грамоте?

– Что за странные речи вы ведете, Ситти! Кто из соседей пошлёт к нам своего ребёнка? И что они могут заплатить? Неужто нам надо было бегать, стучать в двери, выпрашивая детей в ученики? Мужчины как большие дети, они охотно приходят сами, неся в руках горсти золота и бриллиантов.

От этих слов Бедия вздрогнула. Слова Хелулы о том, как тяжко женщине заработать на хлеб, были ужасны. Она поняла, что сама, возможно, скоро останется без денег. И если Маиль её оставит, ей будет невыносимо тяжело. Она вспомнила о Шеми.

Она спросила у Хелулы:

– Разве среди ваших родственников нет мужчин, которые могли бы вам помочь?

– Есть! Дяди по матери и по отцу! Но один сам нуждается, собственным заработком не может обеспечить свою семью. Сейчас мы ему помогаем! А у другого дяди жена настоящая стерва, она всегда оскорбляла мою маму! И ради неё он выгнал нас из своего дома. Когда в одну из зимних ночей мы остались без угля, мы пошли к ним попросить немного. Когда совсем не было еды, попросили хлеба… Но нам даже дверь не открыли. Зато теперь они очень милые. Дядя приходит к нам, чтобы подлизаться, попросить денег у мамы, получить что-то в дар. Жена его ходит на свадьбы с моими сумками и платьями. Понимаете, Ситти? Мы стали на этот путь, потому что никто не проявил к нам человечности, никто не помог. Никто не дал и гроша, когда мы умоляли, были на грани нищеты. Но когда мама начала петь, все начали платить, лишь бы услышать её голос, её музыку, лишь бы увидеть её глаза, лишь бы взглянуть на её губы. Те, кто раньше отвечал на наши просьбы «Господь поможет», сейчас говорят «Любые деньги! Всё, что захочешь!», кричат «Играй! Играй! Пой! Еще раз!»

Вы говорите, что мы обманываем мужчин, обворовываем их, склоняем к дурным поступкам. Но мы делаем это только потому, что мужчины сами этого хотят. Они сами толкнули нас на это. Если бы они с такой же охотой помогали тем, кто плачет, кто страдает, кто нуждается, с какой бегают за нами, чтобы одарить своими деньгами и золотом, то, возможно, таких женщин, как мы, было бы намного меньше! Бывали дни, когда одна из моих младших сестер сидела у мамы на руках, а другая спала на моих коленях. На продрогшие от холода руки, что с утра до вечера были открыты для милостыни, не падало ни куруша[37]. А если мы что-то и получали, то это были копейки. И этого не хватало на нас четверых. Когда в одиннадцать лет я взяла в руки бубен и начала играть с ним, нам начали подкидывать серебряные монеты. Я улыбалась, я плясала, и мне давали золотые. На эти деньги мы покупали мясо, птицу, пироги. Затем накопили и смогли нанять для младших няню. Ах, а сейчас у них есть собственная гувернантка! Когда у нас не было одежды, с каким же трудом мать вымаливала хоть одно старое платье для нас. А сейчас мужчины крадут драгоценности своих жён и приносят мне. Вот так, Ситти! С достоинством просить милостыню или так зарабатывать на жизнь… Мы видели и то, и то!

Бедия нахмурилась:

– Но просить милостыню, это не работа! И уж точно не достойная!

– Мы работали, но всё равно не могли ни прокормить себя, ни одеть, ни согреть!

– Хелула! Свою собственную греховность и проступки ты скрываешь за поэтическими и философскими рассуждениями. Может, тебе удастся убедить тех, кто в таком же положении и ищет утешения и оправдания. Ты так много говоришь о бедности и голоде, разврате и богатстве, но так мало о достоинстве и целомудрии! Для целомудренных людей всё совсем иначе! Ради того, чтобы сохранить свое достоинство, они не то что голода и наготы, даже смерти не будут страшиться! Ты говоришь о том, как сохранить жизнь! Они же не захотят жить, если не смогут сохранить свое достоинство! Они не хотят жить без достоинства! Они будут отказываться от золота и богатств, что нельзя приобрести честным путем. Даже если будут довольствоваться лишь куском хлеба! Они готовы замерзнуть от холода, умереть от голода. Потому что знают, что не смогут найти ничего похожего на ту радость, которую им дарует целомудрие, ни в чём другом. И все алмазы и шелковые платья, что вы купили ценой своих фальшивых улыбок и искушающих танцев, не сравнятся с достоинством, украшающим лицо целомудренного человека. Не просто не сравнятся! Они меркнут и чернеют на фоне их прелестного сияния.

Хелула почувствовала всю тяжесть слов Бедии.

Бедия продолжала:

– Есть такая вещь, как совесть, Хелула! И она не дает людям вести себя так, как ты. Вкус даже черствого хлеба, но добытого с честью, намного приятнее, чем любые пироги, сладости и мясо, о которых ты говоришь!

Бедия продолжала, хоть её слова и прерывал дрожащий голос Хелулы, молящей «Ситти! Ситти!»:

– Я не знаю, почему ты решила сегодня начать этот разговор, зачем попросила меня высказать тебе все это! Если ты хотела меня задеть, знай, что у тебя не получилось!

Хелула смиренно ответила:

– Нет, Ситти Бедия! Меня мучило и ранило то, что вы не обращали внимания на меня, молчали, терпели и не пытались меня задеть, когда видели. Да! Признаюсь, я всегда испытывала к вам уважение, восхищалась вашим талантом! Я лишь хотела уверить вас, что мои действия исходят не из желания украсть вашего мужа, а из чистой любви! Вы же знаете, Ситти! Женщине вроде меня, что получала золото горстями, незачем обворовывать вашего мужа. Меня влекут не его деньги, а его глаза. Ах… Его прекрасные глаза!

Побледневшая Бедия с трудом сдерживала себя:

– Очевидно, он тоже тебя любит… Вместо того чтобы проводить время со мной, он идет к тебе. Значит, любит тебя. Оставляет меня ради тебя. Меняет меня на тебя. И очевидно, что и ты его сильно любишь, и раз так, оставить его тебе не будет трудно. Потому что я его не люблю.

Бедии с трудом дались эти слова. Её сердце сжалось, забилось чаще от лжи, которую она произнесла. Хелула смотрела на неё в растерянности. Она прислонилась к мраморной стене, опираясь на обитый перламутровой тканью диван. После того как угощения были съедены, Науме начала петь танцевальные песни. Но Хелулы не было видно, и все удивленно звали ее: «Хелула! Хелула!» – так громко, что их голоса отражались от мраморных стен зала.

Бедия сказала:

– Тебя зовут. Ты не слышишь, как кричат: «Хелула!»?

Хелула замерла на месте. Её веки сомкнулись, и она стояла, словно окаменев. Бедия вышла к гостям. Устроившись на диване, она указала рукой в сторону веранды и сказала:

– Хелула там.

Науме покраснела, сердясь на дочь за ее столь внезапное исчезновение. Она вспотела от волнения. Несколько человек поспешили на веранду. Кто-то взялся за край ее платья, кто-то за руку, кто-то за локоть, и так ее вернули обратно к гостям. Хелула словно парила в воздухе, начала танцевать, разводя руки в стороны и откинув голову назад. Та же улыбка, те же игривые взгляды, кокетливые движения… Ни следа от её прежней печали. Бедия с удивлением думала: «Была ли фальшивой та печаль или это – ложная радость?»

Следующим вечером Бедия сидела тоскуя, уткнув лицо в ладони. Служанка, отлучившаяся под предлогом навестить свою мать, пообещала вернуться к вечеру, но не вернулась. Бедия впервые в жизни осталась в доме одна. Ветер трепал кровлю, слышался стук черепицы, она дрожала, и ее сердце билось все быстрее. Она боялась взглянуть по сторонам, как будто стены могли скрывать нечто страшное. Она плакала. Она желала лишь одного – чтобы Маиль вернулся сегодня домой. Часы пробили полночь, и он пришел. Но каким он был! Был ли он пьян или сошел с ума? Трудно было понять. Сжимая кулаки, скрипя зубами, он схватил Бедию и сказал: «Ах ты! Вот как ты обо мне говоришь?!» Бедия не понимала, что происходит. Он выглядел так, словно хотел швырнуть ее оземь, избить, разорвать и растерзать. «Значит, не любишь меня? Не хочешь меня? Бросишь меня, значит, да?» – прорычал он, и Бедия все поняла.

Маиль всё размахивал кулаками. Он достал пистолет и дрожащей рукой пытался взвести курок. Но он был настолько пьян, что едва держался на ногах. Его удары едва ли могли причинить ей вред, и он никак не мог справиться с оружием. Осознав ужас всей ситуации, Бедия попыталась предотвратить худшее, спросив его: «Но кто же тебе это сказал, Бей? Чьи это слова? Разве я сошла с ума, чтобы говорить такое?» Ее слова смутили Маиля. Бедия продолжала: «Кто оклеветал меня? Кто сказал тебе эту ложь, скажи!!! Пусть этот человек предстанет передо мной! Это мог сказать лишь враг, желающий мне зла!» Она хотела услышать от Маиля, кто сказал ему эти слова.

Маиль растерялся, он не мог ответить «Хелула!», иначе бы он признал свои отношения с ней. Он смягчился и успокоился. Наутро он даже не стал упоминать о произошедшем. Бедия же поняла, что сплетнями и интригами Хелула пытается разрушить её брак. Но ещё больше она злилась на Маиля, который дал Хелуле такую власть над собой. Но ей было приятно видеть, как Маиля ранили её слова о том, что она его не любит. Как будто словами «Я не люблю его!» она за всё ему отомстила. Она гордилась тем, что сохранила свое достоинство, когда они пытались заставить её страдать, плакать. Однако она размышляла: отчего эти слова так разозлили его? Было ли это из-за уязвленного самолюбия или потому, что эти слова были сказаны его любовницей? Или потому, что Бедия могла его бросить? Почему Маиля так задели эти слова, когда он сам бросил её ради Хелулы, заставив страдать и плакать? Этого Бедия не могла понять.

И если, когда она говорила, что не любит его, язык ей повиновался, то сердце – нет. Внутренняя борьба между сердцем и разумом разрушала её тело. Кашель, судороги, обмороки валили её с ног, собственное тело ей казалось крепостью, что не выдержала штурма.

Лежа в постели, мучаясь от боли в теле, терзаясь от боли в сердце, она желала собственной смерти. Она начала кашлять кровью, но не обращалась к врачам. Каждый раз, когда она видела кровь на платках, убеждала себя, что лучше умереть, чем дать сердцу взять верх и унизить себя.

В своей пустой комнате, напоминающей могилу, её единственным другом был уд. Когда у неё не было сил играть, она гладила его, шепча: «Ах, только ты меня понимаешь, только ты плачешь со мной, только ты ждёшь меня». Для занятий к ней все ещё два раза в неделю приходил учитель Й. В дни, когда она не могла играть, он играл для неё. Этот человек, ему было около пятидесяти лет, был известен своей честностью и достоинством и давал уроки во многих семьях. Й. любил каждого своего ученика, но больше всего переживал за Бедию. Он часто видел Маиля в доме его соседки Науме, где иногда бывал сам, подрабатывая музыкантом в её игральном доме. В одну из ночей, когда Бедия больная лежала дома, он снова пришел к Науме и увидел Маиля, сидящего около Хелулы, которая играла на уде какую-то весёлую мелодию. Феска его слетела, воротник рубашки был распущен, пуговицы расстегнуты. Он жалобно говорил: «Жизнь моя! Душа моя! Играй! Как же прекрасно ты играешь!» Увидев эту картину, учитель пришёл в ярость. Его задело даже то, что Маиль хвалил такую бездарно сыгранную мелодию. Й. вспомнил игру Бедии на уде и её состояние в последние дни. Он больше не мог держать себя в руках, схватил Маиля за руку и сказал ему:

– Пойдем-ка выйдем! Скажу тебе пару слов!

Маиль ответил:

– Оставь нас, старик! Не порть молодым удовольствие! Уходи!

Й. словно хотел взять его за руку и дотащить до самой постели Бедии:

– Если тебе нравится уд, то послушай, как играет настоящий мастер!

Но Маиль не двинулся с места.

Хелула, которая на вечерах всегда аккомпанировала матери на кануне, давно научилась основам правильной игры. Но Науме не смогла передать дочери свой голос и талант. Этому нельзя было научиться, это нельзя было перенять. Она лишь изредка пела вместе с матерью. В этот вечер Хелула пела песню и лишь слегка перебирала струны уда, подчеркивая определенные ноты. Но мало кто обращал внимания на такую игру, ведь одновременно с этим она подмигивала, бросала игривые взгляды и что-то нежно шептала одними губами. Это всё, чего хотели гости. Й. хотел увести Маиля оттуда, бросить к постели Бедии. Ему было всё равно, что на дворе полночь. Но Маиль всё вырывался из его рук. Хелула, поняв, о чём они говорят, протянула Маилю уд:

– Давайте, Маиль Бей! Играйте!

Она начала с задором танцевать с платком в руках. Она смотрела на Маиля заигрывающими взглядами, приказывала ему, что играть. А сама пела игривую песню под его мелодии. Й., который научил Маиля играть на уде, подошёл к нему и прошептал:

– Ты здесь развлекаешься и совсем не думаешь о несчастной, что страдает в постели.

Маиль отдернул голову, чтобы не слушать его, и сказал:

– Не порть мне настроение!

Когда Й. снова пришёл к Бедии, он рассказал ей о Маиле:

– Прошлым вечером мне было так досадно, что я хотел силой притащить его сюда. Но я это сделаю! Даже если он будет кричать и сопротивляться, я всё равно приведу его!

Бедия вздохнула и ответила:

– Прошу вас, не делайте этого. Я сама не буду заставлять его приходить домой и вас также прошу воздержаться.

– Но почему, Ситти?

– Если вы его заставите, это будет против его воли. А принуждать мужчину, который сам не хочет быть рядом… О нет, я этого не потерплю!

Й. понял, что она права.

Бедия сменила тему:

– Учитель, сыграйте для меня. Сейчас, когда ваша ученица не может играть сама, играйте вы, чтобы отвлечь меня от моей боли и подарить немного покоя.

Й. почувствовал ещё большую жалость к ней. Бедия стремилась забыться, забыть о своей боли, хотя бы на мгновение почувствовать радость.

Так прошло немало времени. Если Бедия находила в себе силы, то брала в руки уд и играла до изнеможения, пока сама не падала на постель и уд не падал из ее рук. Однажды ночью она снова взялась за уд и стала перебирать макамы, начиная с ушшак, на каждом повторяя бейт, выгравированный на инструменте: «В любви можно стерпеть всё, кроме измены». Она играла один макам за другим и, вздыхая, думала: «Этот бейт будто написан для меня». Она чувствовала, что не может жить так, что терпение её иссякло. Она понимала, что, несмотря на все предательства, она всё ещё любила этого человека, и корила себя за это. И как сильно она его любила! Бессильная, залитая слезами, с разорванным на груди платьем, она вновь и вновь хваталась за уд. Она останавливалась, лишь чтобы вытереть слезы, оторвать от злости еще один кусок платья или же яростно бить себя в грудь, чтобы вырвать эту любовь из сердца.

Уже миновала полночь. Бедия вновь перебирала струны и напевала бейт. В это время зашёл Маиль, жестом показал ей не останавливаться и сел рядом. Бедия поиграла еще немного и отложила уд в сторону. Маиль молчал и внезапно умоляюще обратился к Бедии:

– Спаси меня, Бедия! Спаси меня! Помоги мне!

Бедия удивленно смотрела на него.

– Да! Сам я не смогу! Помоги мне! Найди выход! Спаси меня! – продолжал Маиль.

– Но, Бей, от чего я должна тебя спасать? Не понимаю, о чем ты, – ответила Бедия.

– Ах, как будто ты не знаешь!

– Нет! Я ничего не знаю!

– От этой женщины, от этой чудовищной страсти, от этого проклятия! Я не могу избавиться от этой одержимости. Я не могу совладать с собой. Ах! Ты знаешь, прекрасно знаешь!

– Может, и знаю. Но если я молчала об этом, как ты смеешь говорить это мне? Маиль Бей, я не твоя сестра! Ты любишь её. Да, я знаю! Ты любишь её, а не меня! Бросаешь меня ради неё. Но как ты смеешь говорить мне это?

– Бедия, я знаю, что такая жизнь не приносит счастья ни тебе, ни мне. Я хочу взять себя в руки, хочу вернуться к своей семье, к жене, но не могу этого сделать. Я не могу оставить эту женщину. Я не понимаю, заклятие это или колдовство? Узнай, прошу. Найдём способ избавиться от этого. Я не хочу, чтобы это продолжалось.

– Ах, Бей! Колдовство, о котором ты говоришь, – это твоя дурная натура. Если ты ищешь такие пути, жалуйся своей сестре. Я твоя жена! Если ты сам открыл это, если ты сам признался мне в предательстве, сам сказал, что любишь другую женщину, то больше между нами ничего не может быть как прежде.

– Что ты хочешь сказать?

– Я не хочу быть обузой человеку, который меня не любит и не хочет. Я не позволю унижать своё женское достоинство. Вот и всё!

– Ах! Ну это мне решать!

Бедия ничего не ответила, разделась и легла в постель. На следующий день она отправила Шеми телеграмму следующего содержания: «Придумай предлог, чтобы как можно скорее забрать меня отсюда. Никому не говори, что это от меня».

Шеми был каймакамом в каза, находившемся в трёх днях пути от Дамаска. На четвертый день после отправки телеграммы в дом Бедии пришёл раб Шеми, Хабеши Рустем, с двумя лошадьми. Шеми отправил его в тот же день, когда получил телеграмму. Одна лошадь предназначалась для Рустема, другая, с паланкином, для Бедии. Рустем, который с пяти лет рос в доме Назми, пришел с вестью о том, что Шеми плохо себя чувствует и хочет увидеть свою сестру. Когда Маиль увидел Рустема, он сказал Бедии:

– Бедия, это твоя уловка!

– Какая уловка?

– Те слова, что ты недавно ночью говорила мне…

– Маиль Бей! Имей совесть! Когда бы я успела рассказать об этом своему брату? Как мы могли что-то такое замыслить? Кроме того, прошу тебя, не огорчай меня такими пустыми подозрениями, когда я только что получила весть о том, что мой брат нездоров.

Маиль был потрясен:

– Не может быть! Нет! Нельзя! Ты не поедешь, я не отпущу тебя!

– Да и я сама не очень здорова, нуждаюсь в смене обстановки. Не настаивай напрасно! Я поеду!

Дни шли, Рустем ждал. Маиль всё ссорился с Бедией. Теперь он каждый вечер возвращался домой. Он боялся, что Бедия сбежит от него. Оставалось два дня до отправления каравана в каза, где был Шеми. Маиль не давал Бедии собирать вещи.

– Забери мои вещи, если хочешь! Но меня не удержишь! Я всё равно поеду! Да и зачем мне столько вещей? Я еду ненадолго.

– Если бы я был уверен, что ты вернешься, я бы согласился тебя отпустить! Но я знаю, что ты что-то задумала, Бедия!

Решив, что лучше убедить Маиля в том, что она вернется, чем продолжать споры, Бедия сказала:

– Как же я могу не вернуться? Ты сам видишь, я оставляю все свои вещи. Я возьму лишь несколько платьев.

Хоть Маиль и продолжал сомневаться, он понял, что сопротивляться бесполезно.

Наступил день отправления каравана. Утром у дверей дома Бедии стояли ее лошадь и нагруженная вещами лошадь Рустема. В одну из корзин были уложены узелки с одеждой и продуктами, в другом – матрас и небольшие подушки для Бедии.

Бедия собиралась взять с собой один из своих пяти удов, но Маиль ей не позволил.

– Нет! Вот этого не будет!

Бедия удивилась.

Маиль пояснил:

– Чтобы ты мыслями была здесь, уды должны остаться. Возможно, ты не выдержишь тоски по инструменту и вернешься!

Бедия взмолилась:

– Но Бей! Забери, если хочешь, мой узелок с одеждой, но не делай этого! Ты же знаешь, я и недели без уда не проживу!

– Вот чтобы ты вернулась быстрее, я и не отдам его!

Из глаз Бедии покатились слезы:

– Бей, не делай этого, умоляю тебя…

– Напрасно стараешься, Бедия! Я оставлю здесь то, что тебе дороже всего, чтобы ты вернулась скорее!

Поняв, что взять с собой уд невозможно, опечаленная Бедия села в паланкин. Маиль помог ей подняться, затем, заглянув внутрь паланкина, сказал:

– Бедия! Я так ужасно себя чувствую! Пощади меня! Передумай, оставайся! Пойдем домой. Я клянусь, то, что было, больше не повторится.

– Разве я жаловалась тебе, разве я хоть раз что-то сказала на этот счет? Почему ты так говоришь?

– Лучше бы ты сказала что-то, лучше бы мы поссорились! Ссоры между мужем и женой часто заканчиваются примирением. И эта ссора бы стала началом примирения после пережитых обид. Но твое молчание и отчужденность пугают меня!

– Ты не видишь, что со мной происходит, Маиль? Мне так нужна перемена обстановки! Что случится за несколько недель? Будто до сих пор мы каждый день проводили вместе! Эта пара недель пройдет быстро!

Маиль замолчал, уязвленный этим намеком. Он сел на коня и отправился рядом с паланкином Бедии. Рустем следовал за ними. Через полчаса они добрались до места сбора каравана. В караване было около тридцати животных: некоторые были нагружены товарами купцов, другие предназначались для пассажиров. Когда караван показался издалека, Маиль остановил лошадей, слез со своего коня и снова попытался остановить Бедию:

– Бедия! Ну давай вернемся!

Бедия с улыбкой отвечала:

– Маиль Бей! Ты ведешь себя так странно. К чему это ребячество? Разве можно возвращаться после того, как я уже отправилась в путь? К тому же мой брат нездоров. Как я могу не поехать?

Маиль покачал головой:

– Веду ли я себя странно или схожу с ума – не знаю! Но чувствую, что сегодня произойдет что-то ужасное. Ты говоришь, что хочешь уехать, но ведь сама не можешь отпустить меня, Бедия! Не уезжай напрасно!

Бедия поняла, что укоры или колкости только раззадорят Маиля, и спокойно ответила:

– Бей, зачем ты так говоришь, ведь я уезжаю ненадолго?

– Если бы я был уверен, что это не уловка!

Бедия промолчала. Маиль продолжал:

– Ну вот, ты не отвечаешь мне!

– Но, Маиль Бей, твои сегодняшние речи совершенно сбивают меня с толку. Подумай сам! Я оставляю здесь все свои вещи. Со мной только этот небольшой узелок. Разве я могу не вернуться? Разве так уезжает тот, кто не собирается возвращаться?

Когда караван уже трогался, Маиль сел на своего коня и продолжил следовать за ними. Бедия заметила это и сказала:

– Маиль Бей, нам пора проститься. Не утруждай себя больше.

Маиль не ответил и продолжал ехать рядом. Караван прошел еще два часа, но Маиль все так же ехал рядом. Некоторое время спустя Маиль снова приблизился к паланкину и снова сказал:

– Бедия! Давай вернемся!

Бедия не ответила. Караван продолжал путь. Прошло еще четыре часа, и Бедия снова обратилась к Маилю:

– Маиль Бей, мы уже очень далеко от города! Тебе надо возвращаться! Прошу тебя, не езжай дальше, ведь я буду беспокоиться.

Маиль ответил:

– Нет! Я не вернусь один! Ты, я и Рустем! Давай вернемся, Бедия! Отправим Рустема обратно через пару дней, я напишу весточку твоему брату и отправлю с этим караваном. Скажу, что плохо себя чувствую и не могу отпустить тебя! Давай, ангел мой, не упрямься!

– Ну хватит тебе уже упорствовать, как ребёнок! Не заставляй меня волноваться о том, что ты вернешься один!

Маиль понял, что уговорить Бедию невозможно. Безнадежно повторив ещё несколько раз фразу «Давай вернёмся», он наконец развернул лошадь и направился к Дамаску.

Когда Бедия увидела, как удаляется Маиль, она облегченно вздохнула. В глазах у нее потемнело, она внезапно побледнела. Ей казалось, будто ее сердце вырвали из груди, будто её душу вытянули из тела. Она чувствовала невыносимую боль и тоску в сердце. Прижав руки к груди, она сказала:

– Ах! Я хотела раздавить тебя, вырвать! А ты убиваешь меня! Убей, погуби меня! Только не дай мне начать ненавидеть себя! Не дай мне совершить поступок, за который буду презирать себя, поступок, который осудила бы в других! Но получится ли? Ах, как же я страдаю! Люблю! Ах, как сильно я люблю!

Она хотела открыть занавес паланкина и закричать: «Маиль! Вернись! Забери меня с собой! Давай вернёмся домой!»

Иногда ей хотелось сказать Рустему: «Рустем! Догони его, верни Маиля!»

Она чувствовала свою слабость перед любовью. Закрыв лицо руками, она упала на подушки в паланкине и горько плакала. Она вновь и вновь повторяла слова, которые не могла произнести рядом с ним, которые не хотела признавать. «Люблю».

Она думала про себя:

«Люблю! Ах, но почему я всё ещё люблю? Почему я не думаю о том, через что прошла за эти годы? Любить мужчину, который бросил меня ради каких-то девиц, разве это не унижение? Если бы он любил меня, разве поступил бы так? Любить того, кто не любит, какое это тяжкое испытание. Ах, как же я несчастна, как же я одинока…»

Бедия хотела, чтобы её сердце, наполненное этой обидой и горечью, разорвалось от боли. Но, несмотря на все эти предательства, несмотря на все эти страдания и унижения, её сердце всё еще билось. И понимая это, Бедия возненавидела свое сердце.

В отчаянии и боли от разлуки она продолжала ехать. На третий день, примерно в двух часах пути от города, караван проходил мимо деревьев, под которыми у воды было привязано несколько лошадей и верблюдов и сидело несколько человек.

Когда караван приблизился к ним, один из людей вскочил на лошадь и направился к ним. Рустем с радостью сообщил:

– Ах, Ситти, это он! Сайди[38]!

Бедия приподнялась и осмотрелась. Но у неё уже не было сил вглядеться в даль.

Рустем сказал:

– Сайди идёт. Посмотрите, как далеко он выехал, чтобы встретить вас!

Шеми погнал животное галопом и, приблизившись, окликнул Рустема. Тот остановил свою лошадь и лошадь Бедии. Караван продолжил свой путь, оставив позади их и Шеми. Приближаясь к паланкину, Шеми воскликнул:

– Добро пожаловать, сестра! – и увидел Бедию в изнеможении, бледную и с запавшими глазами. В ужасе он спросил:

– Ах! Что с тобой случилось, Бедия? Шеми понял, что допустил неосторожность, сказав это, но не смог удержаться:

– Довести себя до такого состояния и не дать мне знать… Что за ребячество!

Он взял её исхудавшую руку. Когда Бедия, которая едва могла двигаться из-за слабости, попыталась поднести руку Шеми к своим иссохшим, обожжённым лихорадкой губам, Шеми сам поцеловал эту обессиленную и бледную руку.

Лошадей подвели к деревьям, в тени которых были расстелены ковры, вокруг были расставлены корзины с едой и кувшины с водой. Повар жарил ягненка, насаженного на вертел, над огнем в вырытой яме. Мальчишка-слуга доставал из корзинок свежее масло, сливки и другую еду, раскладывая их на тарелки и блюда. На большом турецком ковре лежали две маленькие подушки. Бедии помогли спуститься с паланкина, она оперлась на колено Шеми, как на ступеньку, а Рустем держал её за руку, не давая упасть. Брат с сестрой устроились на этих маленьких подушках.

Шеми обратился к Рустему:

– Кофе, Рустем! Пусть его скорее приготовят и подадут!

Увы! Все эти приготовления были напрасны для Бедии, которая едва могла сделать глоток воды. Шеми слышал о том, что происходило с Маилем, его похождениях, но не стал вмешиваться в их супружеские дела, надеясь, что Бедия сама ему все расскажет. Однако увидев, в каком состоянии была его сестра, он забеспокоился, не слишком ли далеко это всё зашло. Несмотря на долгий отдых, Шеми не решался упомянуть имя Маиля, и Бедия тоже не говорила ни слова. Наконец, сдерживая стыд, Бедия произнесла:

– Брат мой, он не позволил мне ничего взять. Всё забрал себе.

На это Шеми ответил:

– Величайшее благо, что ты вернулась живой. Зачем тебе вещи? Здесь есть и дом, и вещи – всё, что тебе нужно, сестра!

На глазах Бедии выступили слезы:

– Но он даже не дал мне забрать инструменты, – проговорила она, – сколько бы я ни просила его.

– Разве это беда? Если тебе нужен уд, я закажу тебе лучший из Дамаска. Как только приедем домой, сразу распоряжусь, – успокоил её Шеми.

Бедия же печально заметила:

– Но как же мне быть совсем без вещей? Чем я буду пользоваться?

Бедия приехала к Шеми не только чтобы уйти от Маиля, она также хотела на некоторое время остаться у него. Но не хотела обременять его. Она планировала продать свое имущество, на эти деньги арендовать маленький домик, открыть лавку и жить спокойно, пусть и не богато.

Шеми же на всё это лишь ответил:

– Сперва приведем тебя в порядок, а там видно будет!

Верный слуга Рустем, ни о чём не подозревая, но радуясь тому, что его хозяева вместе, разложил льняные салфетки на коленях Шеми и Бедии. Еда подавалась и убиралась, но Бедия почти ничего не ела, Шеми, расстроенный этим, тоже потерял аппетит.

– Мы же привезли свежее молоко, Рустем! Пусть подогреют! – сказал Шеми. И, обратившись к Бедии, добавил: – Мы привезли столько еды. Но я ведь не знал, что ты так больна… По дороге из деревни люди доили коз, я купил у них кувшин молока!

Бедия смогла выпить молоко. Тепло солнца, свежий воздух и горячее молоко оживили застывшие черты ее лица. На щеках появился лёгкий румянец. После еды арабы, которых пригласил Шеми, начали петь песни за деревьями.

Бедия сказала брату:

– Ах, вот эта пища мне по вкусу, брат. Спасибо за все твои хлопоты и угощения. Но за музыку я благодарна больше всего.

Звук воды, льющейся по камням, и шелест теплого ветра, нежно касающегося деревьев, добавляли изысканности газелям[39] певцов. Из этих звуков – шелеста камыша, шума воды, молчания камней и земли, шепота ветра и шелеста деревьев – рождалась музыка, выражающая не только радость, веселый смех и удовольствие, но и слезы печали, горькую улыбку, скорбь. Музыка эта точно была описана Мевляной в строках: «Подобных свирели яд и противоядие кто видел? Подобных свирели воздыхателя и тоскующего кто видел?»[40]. Созданная в этом слиянии гармония действовала не только на Бедию и Шеми, она трогала даже камни и горы, отражаясь от них печальным эхом. Бедия чувствовала, как в её груди рождается нечто подобное тому, как рождается звук в пастушьей флейте или мехах гармоники, наполняемых воздухом. Что-то в её груди, подобное огню, о котором сказал Мевляна: «Огонь есть сей зов свирели, но не ветер. Всяк, кто не обладает этим огнем, пусть сгинет!»[41] – стремилось вырваться из её уст. И вся сила её голоса должна была проявиться в одном-единственном слове, в протяжном, горестном вопле. В одном-единственном имени крылась вся ее боль, ее тоска и несбывшиеся мечты. В дрожащей интонации и протяжной мелодике ее крика Шеми должен был услышать все, что она чувствовала, все, что пережила. В тот миг страдание переполняло Бедию, и она готова была разрыдаться от боли, но чужое присутствие сковывало ее, не давая проявить свои чувства, и от этого было еще больнее. Ее боль должна была излиться здесь, под аккомпанемент этой пронзительной музыкальной гармонии. Наконец хлынули слезы… Она разрыдалась… Шеми, сперва решивший, что её так растрогала музыка, удивился, когда услышал ее горький плач.

– Бедия! Отчего ты плачешь, сестра?!

Ах, как горело у нее в груди, тугой, словно меха гармоники! И Бедия осознала, в чем разница меж ней и инструментом: гармоника ждала чужих пальцев, ей же предстояло самой сыграть мелодию собственной боли. Собравшись с силами, она подавила готовое сорваться с губ имя «Маиль» и, горько вздохнув, испустила слабый стон: «Мой уд!»

Шеми пытался утешить её:

– Ну что в нем такого, Бедия? Зачем из-за этого плакать? Разве трудно купить новый?

– Но, брат мой, как мне не думать о нём в таком месте? Как мне не грустить из-за того, что он не со мной?

Шеми понимал, что состояние Бедии было вызвано её несчастьем. Бедии казалось, что она сходит с ума, и оттого она печалилась еще больше. Но она сочла правильным говорить, что она плачет от тоски по своему инструменту, нежели по Маилю.

Конечно, она лгала Шеми. Единственное, чего она хотела, о чем она могла думать, был не уд, а Маиль. И не тот Маиль, который заставлял её плакать и страдать. А Маиль из прошлого, за которого она вышла замуж, который ещё не предал самого себя, который еще не изменил ей, который еще не решился на такую подлость, как запятнать её достоинство грязью и мерзостью плотских пороков. Она хотела быть рядом с тем Маилем, наслаждаться его утонченностью, смотреть на него, слушать эту музыку вместе с ним, рассказывать ему о своих переживаниях, говорить с ним так, как она никогда не смогла бы с братом. Сейчас, когда вокруг было все, чем она восхищалась, рядом не было её возлюбленного, её мужа. Она хотела, чтобы он был рядом и говорил ей:

«Видишь, Бедия! Природа учит нас любви. Этот водопад учит нас плакать от радости, эти цветы учат нас смеяться, эти птицы на ветках учат нас любить друг друга, а ивовые ветви, склонившись, будто целуют землю под собой, учат нас поклоняться друг другу в любви. И эта жизнь вокруг приветствует две судьбы, две души, нашу любовь, нашу страсть, наш общий путь. Эта музыка, этот язык любви напоминают нам, что жизнь есть любовь, а любовь есть жизнь, говорят, что жизнь без любви невозможна». Но, увы! Вместо этой прекрасной мечты, этой идеальной картины она видит его пьяную походку, опухшие багровые глаза, перекошенный рот, трясущиеся руки и порочное тело, утонувшее в плотской грязи. И этот образ больше не может говорить ей о любви и нежности. Она видит в нём только предательство. Он вызывает у неё лишь отвращение. Но от чего же Бедия всё ещё любила его? Как могут существовать вместе такая любовь и такое сильное отвращение? Она не хотела быть рядом с ним, но всё же с трудом заставила себя уйти от него. Противоречивость собственных чувств поражала Бедию. О, как же она была оскорблена, как сильно презирала его, что считала одно лишь пребывание рядом с ним унижением! Но в то же время она любила его так сильно, что не могла справиться с чувствами.

Пока Бедия, погрузившись в себя, размышляла о своих чувствах, наступил вечер. По приказу Шеми корзины и ковры были убраны. Все сели на своих лошадей и верблюдов, а Бедию усадили в паланкин.

Арабы ловко играли в джирит[42], пока процессия медленно двигалась. Шеми то и дело спрашивал у Бедии: «Сестра, ты довольна? Тебе весело?» Шеми старался оказать ей теплый прием, показать ей свою любовь. Из-за такого неспешного темпа и игры в джирит двухчасовой путь должен был растянуться на три часа. Солнце заходило, собирая свои золотистые лучи, как будто прятало их за горизонт вместе с надеждами, мечтами и счастьем Бедии. Оно вновь взойдёт завтра, чтобы осветить мир. Но подарит ли ей счастье завтрашний день?

Тринадцатая ночь была залита светом полной луны – все вокруг напоминало убранство комнаты невесты. Камешки, сверкающие на земле, напоминали агатовые бусины и, казалось, были покрыты тончайшей вуалью лунного света. Араб красивым голосом начал петь газель. Его трогательные слова были о душе, возлюбленном, луне, любви и верности.

Бедия, казалось, обезумела в своем паланкине. Она думала: «Эй, Зульфа! Неужели и ты проводила ночи под луной где-то в этих местах, около Дамаска? Неужели и тебя охватывали те же чувства, та же музыка и пронзающие душу слова?»

Была ли Бедия очарована или забылась? Её мысли были рассеяны. Она видела перед собой некий образ. Этот символ красоты, воплощение утонченности смотрел на нее с насмешкой, словно издеваясь над ней. Этот образ словно говорил: «Ты ведь осуждала влюблённых, не так ли?»

В этом волнении и смятении Бедия не могла поделиться своими переживаниями с кем-либо, так как рядом не было никого, кому она могла бы излить душу. Этот образ стал её единственным утешением. Она хотела поговорить хоть с кем-то, поделиться своими мыслями. И она спрашивала себя: «Неужели я сама создала этот образ в своём воображении, чтобы найти утешение? Или этот болезненный вихрь мыслей вызвал его к жизни?»

Но Бедия не думала об этом. Она хотела лишь найти ответ на насмешливый вопрос. Она ответила сама себе: «Да, Зульфа, ты тоже плакала из-за любви, как и я. Но, хоть слова одни и те же, смысл их совершенно противоположен. Ты плакала из-за любимого, который предал тебя ради денег. А я – из-за человека, который предал меня ради другой женщины».

На красивых губах этого образа появилась насмешливая улыбка. Его глаза выражали презрение. «Бедная, несчастная! И тебя постигла та же судьба! Ты плачешь из-за мужчины, который украл твои драгоценности, продал твои вещи, оставил тебя одну, не думая о твоей боли, и тратил всё на продажных женщин. Ты плачешь, потому что полюбила такого человека! Но почему ты его любишь?» Бедия желала заключить этот образ в объятия, словно желая попросить прощения за сказанное прежде. Она протянула руки, чтобы обнять его, но вдруг образ растаял. Бедия потерла виски, чтобы прийти в себя. Это помогало ей.

Когда они дошли до дома, дочь Шеми выбежала к двери. Эта несчастная тоже осталась вдовой совсем юной, в пятнадцать лет. Бедия улеглась на приготовленную для неё постель. На следующий день Шеми привёл врачей, чтобы начать лечение Бедии. Ему хотелось, чтобы его сестра поправилась как можно скорее.

Окна их дома выходили на городскую площадь. Как-то днем Бедия приподнялась на своей тахте и посмотрела в окно. Думая о том, как далеко она от Маиля, она заплакала. Шеми, который постоянно приходил её навестить, снова застал её в слезах. Конечно, он спросил, почему она плачет. Бедия стеснялась своих слез и ответила:

– В этом красивом месте, с таким чудесным видом, когда всё вокруг располагает к радости, я захотела сыграть на своем уде. Плачу я потому, что он не со мной.

Шеми тут же выбежал из дома. Тогда уд ещё не был широко распространён по всей Сирии, и он решил проверить, найдется ли подобный инструмент в их городе. Канун и скрипки были повсюду, но уда нигде не было. В конце концов он нашел уд у телеграфиста, который приехал из Дамаска. Шеми всеми правдами и неправдами достал инструмент. Он вернулся, смеясь, и принёс его Бедии:

– Больше не плачь! Вот твой уд!

У Бедии больше не осталось повода для слёз. Она прижала уд к себе, спрятала под плащом и обращалась к нему, как к возлюбленному. Теперь ей только и оставалось, что играть на нём. Только с ним она могла делиться своими переживаниями.

Время шло, но Бедии не становилось лучше. Шеми не жалел денег на лечение сестры. Он даже пригласил врачей из Бейрута. Спустя три месяца Бедия, начала поправляться. Всё это время письма от Маиля приходили одно за другим. Он умолял Бедию вернуться. В каждом письме писал о своем раскаянии, обещал измениться. Он боялся того, как всё это может закончиться, он говорил, что больше так не может. Бедия не ответила ни на одно письмо. Когда ей стало лучше, она попросила брата забрать её вещи из дома Маиля, спасти её из его рук. Она обещала, что больше к нему не вернется. Из писем своих друзей из Дамаска Шеми узнал, что Маиль распродал все вещи и истратил вырученные деньги на развлечения с Хелулой. Теперь оставалось спасти только саму Бедию. Маиль отказывался разводиться с ней, и им пришлось нанять адвоката. Позже они назначили его представителем интересов Бедии в Дамаске. Маиль всё упрямился. Он говорил Шеми, что любит свою жену, не может отказаться от неё, просил его убедить Бедию вернуться к нему. В Дамаске начался суд, представитель Бедии требовал развода. Он также заявил, что она отказывается от претензий на уже утраченное имущество и денег, обещанных при заключении брака. Маиль, понимая, к чему всё идет, испугался. Чтобы не дать суду расторгнуть брак, он решил сменить место службы. Он перевелся в Салоники. Перед отъездом из Дамаска он отправил Бедии следующее письмо:

«Душа моя!

Ты не осознаешь, какое ужасное дело ты затеяла из-за одной обиды, из-за своего упрямства. Я перевожусь в Салоники. Буду ждать одного лишь твоего слова, чтобы забрать тебя оттуда. Не расстраивай меня! Нет, не уничтожай меня! Не губи меня! Я понял, что не могу жить без тебя. Дурная прихоть, отвратительная страсть так надолго отдалили меня от тебя. И вот теперь я отрекаюсь от того, что не давало мне быть с тобой. Разве это не доказательство моей любви?

Если бы ты знала, как мне было больно слышать, будто ты не хочешь видеть меня! Если бы я понял, насколько ты дорога мне, как я люблю тебя, пока ты была рядом, возможно, всего этого бы не произошло. Но человек не умеет ценить то, что имеет. Разве, отказавшись от причины нашего несчастья, я не доказываю свою любовь к тебе? Сжалься! На все мои письма и мольбы я прошу лишь одного слова от тебя. Скажи только „приезжай“! Яжду этого приказа с огромным нетерпением».

Бедия не ответила. Несмотря на то что она всё ещё любила Маиля, она не ответила ему. С того дня, как они расстались, Маиль испытывал сильное раскаяние, но Бедия напоминала себе, как он распродал всё её имущество и растратил деньги на Хелулу. Она думала о том, насколько губительно было доверить себя такому мужчине, неспособному отвечать за самого себя, и переложить на него ответственность за свою жизнь. Маиль носил украшения своей жены любовнице, продавал её вещи, оставляя её ни с чем, только чтобы удовлетворить свои прихоти и желания. Бедия понимала, что человек, который уважает себя и хочет жить достойно, никогда бы так не поступил. Этот вопрос собственной чести стал препятствием для её чувств к Маилю. Она больше не могла видеть в нём того Маиля, которого любила всей душой, который был воплощением её мечтаний. Этот Маиль казался ей совершенно другим, чужим.

Ах, если бы прежний Маиль, до того как проявил всё своё бесчестие, попросил её вернуться, она бы даже не сказала «приходи», она бы сама побежала к нему. Но теперь она не могла даже ответить на его письмо. Через месяц стало известно, что Маиль уехал в Салоники. Он оставил Хелулу и сбежал от неё. Чтобы затянуть дело о разводе, он отправился в Салоники, надеясь, что, пока будут идти разбирательства, Бедия передумает. Спустя шесть месяцев Шеми перевели в другой каза. Бедия отправилась с ним. Время от времени Маиль продолжал писать письма, приглашая Бедию в Салоники, но так как она не отвечала ни на одно из них, он перестал писать.

Через два года после переезда в Салоники стало известно, что Маиль умер. Он спился, полностью разрушив своё здоровье. Его измученное тело однажды ночью в безумной попытке осушить последнюю бутылку у кровати не выдержало – у него пошла кровь горлом, и через несколько часов он скончался. Смятенное, неугомонное тело, которое никогда не находило покоя, теперь стало неподвижным, безжизненным, словно камень или иссохшее дерево.

Когда эта новость дошла до Бедии, от горя она не знала, куда себя деть. Бедняжка, она всё ещё любила его! Все ещё любила. Она продолжала любить. Даже когда я говорила с ней, чтобы написать эти строки, она признавалась, что всё ещё любит. Она сказала, что так же, как когда-то любила Маиля при жизни, сейчас она любит его образ и воспоминания о нём. Ей было тяжело рассказывать мне, какой-то писательнице, о том, как она расставалась с Маилем. Сердце её сжималось, не давая говорить. Когда она пыталась рассказать о его печальной судьбе, ей становилось плохо и слова застревали в горле. Только собравшись с силами, она смогла сказать:

«Сейчас вы видите мои слёзы. В уединении я всегда плачу. Несмотря на всю ту боль, несмотря на его предательство, я продолжала любить этого человека. Но его признание в том, что он любил другую, то, что он рассказал мне об этой любви и страсти, разбило мне сердце. Ах! Это унижение – одно из тех, которые женщина никогда не сможет забыть. Я знала, что продолжаю любить, но в те моменты чувствовала отвращение к своему сердцу. Я говорила себе: „Такое сердце я бы тоже разбила“».

После того как Бедия узнала о смерти Маиля, она потеряла покой. Шеми был вновь переведён на службу в другое место, и для этого они должны были проехать через Дамаск. Когда Бедия прибыла в Дамаск, она поняла, что не сможет справиться со всеми воспоминаниями, связанными с Маилем. После нескольких дней, проведённых в Дамаске, Шеми собирался отправиться на место новой службы. В это же время уважаемая и добропорядочная семья, с которой Бедия давно была знакома, уезжала в Стамбул. У Бедии появилось желание отправиться в Стамбул. Она захотела увидеть величественную столицу султаната, о которой она столько слышала. Шеми с радостью согласился на это. Он дал ей деньги на дорогу, пообещал высылать пять лир ежемесячно, пока она будет жить в Стамбуле, и выделил средства на обратный путь, если Бедия захочет вернуться раньше. Также он дал ей двадцать лир на карманные расходы. Бедия аккуратно положила свой уд в сундук и начала готовиться к поездке.

4

Пароход до Стамбула отбывал из Бейрута. За несколько дней до отправления Бедия приехала в Бейрут, чтобы навестить своих старых друзей. Дома её встретила темнокожая служанка, которая сообщила, что хозяйки сейчас нет, но предложила немного отдохнуть и выпить кофе. Она также добавила, что в соседней комнате хозяйку дожидается еще одна гостья. Служанка сразу признала Бедию, так как её господа и семья Бедии ранее общались в Дамаске.

После долгой дороги, да ещё и с подъёмом по крутому склону, Бедия согласилась отдохнуть. Она прошла через устланный мрамором зал и вошла в комнату. Там сидела молодая женщина в белом чаршафе. Бедия, не снимая своего чаршафа, села напротив. Увидев, что женщина смутилась и покраснела, Бедия начала вглядываться в её лицо. Она не узнавала её. Вдруг женщина, словно невольно, произнесла: «Ситти Бедия!» Бедия была совершенно ошеломлена. Незнакомка знала её. Бедия подумала, что, возможно, эта женщина видела её, когда она, ещё до замужества, приезжала в Бейрут и провела здесь несколько месяцев.

– Вы меня знаете? – спросила Бедия.

Женщина кивнула, её руки дрожали, а голос застрял в горле.

– Вы местная? – продолжила Бедия.

– Теперь да, – ответила женщина.

– Могу я узнать ваше имя?

– Вот уже шесть месяцев я мадам Соломон.

Читателям не стоит удивляться, что женщина в чаршафе оказалась еврейкой. В те времена в арабских городах и еврейки, и христианки выходили на улицу покрытыми и только дома могли появиться перед гостями без платка. Эта традиция ещё не исчезла полностью, и в наши дни можно встретить таких женщин. Но удивление Бедии было связано не с тем, что женщина оказалась еврейкой. Её поразило то, что незнакомка знала её и была так взволнованна.

– Вы меня не узнали, Ситти Бедия? – спросила женщина.

– Вы хотите сказать, что я тоже вас знаю? Значит, мы встречались? А я думала, что вы просто где-то меня видели.

– О, Ситти! Вы знаете меня уже много лет!

Бедия начала вглядываться в её лицо с ещё большим вниманием. Да! Она знала эти глаза, этот голос. Ещё до того, как она окончательно поняла, кто перед ней, её охватила дрожь. Она не хотела верить в это! «А вдруг я ошибаюсь?» – думала она.

Да, Бедия много раз видела Хелулу на праздниках, на вечерах. Она много раз видела, как та танцует, развлекает гостей. Но она никогда не видела Хелулу без макияжа, она не знала, какие брови скрыты под толстым слоем черной сурьмы, какие губы были за яркой помадой. И эта молодая женщина, сидевшая сейчас перед ней, была не накрашена. Но эти глаза! Глаза, смотревшие в самую душу, заставлявшие её сердце дрожать… Этот голос, который когда-то так ранил её сердце…

Она открыла в её сердце старые раны. Ни одна из них не притронулась к кофе, который подала служанка. Хелула смотрела перед собой, а Бедия не сводила с неё глаз.

Спустя некоторое время Хелула сказала:

– Неужели вы не можете узнать Хелулу, Ситти? Ведь прошло три года с тех пор, как мы виделись в последний раз. Но наши встречи были не такими редкими, чтобы вы могли меня забыть!

Бедия внезапно побледнела и ответила:

– Да, это так. Но в таком виде я вижу тебя впервые.

Хелула продолжила:

– Разве вы не слышали, что я вышла замуж?

– Я никого не расспрашивала о тебе, точно так же как никто из моих друзей не упоминал тебя.

Эти слова словно молния поразили Хелулу. Она сказала:

– Ситти, вы имеете полное право осуждать меня и порицать, и я не могу винить вас за это. Отношения с вашим мужем стали причиной вашего несчастья.

Бедия ответила:

– Между ним и тобой не было ничего такого, чего бы ты не делала с другими мужчинами. В моем несчастье виноват он. Он сам должен был задуматься о своих поступках по отношению ко мне. Это было твоим ремеслом, твоим заработком. Ты предала не меня, а себя. Лишив себя того, что называют честью, ты предала саму себя. Но какое мне до этого дело? Твою судьбу не я решаю. Ты сама начала этот разговор. К чему сейчас все эти слова?

– Я сказала, что не стану обижаться на ваши слова. Наоборот, я благодарна вам за то, что, поняв ваши страдания, я пришла к тому, что имею сейчас.

– О чём ты?

– Я изменила свою жизнь, Ситти. Я больше не танцую. Моя мать теперь отдыхает. Я вышла замуж. Я счастлива! Я обрела покой! Мы устроили моих сестёр в пансионаты. Мы внесли плату за их обучение и даже вложили деньги на их приданое в банк. Они не будут жить так, как жили мы. Мы переехали в Бейрут. Думаем осесть здесь. И за всё это я бы хотела поблагодарить вас. Я всё думала, смогу ли снова вас когда-нибудь увидеть.

– Почему вам кажется, что вы должны отблагодарить меня?

– Я хочу поблагодарить вас за мою нынешнюю жизнь. Поблагодарить вас за то, что вы помогли мне раскаяться…

– Ты хочешь сказать, что на тебя подействовали мои слова, сказанные на той террасе?

– И это тоже! Но то было лишь началом. Самое важное случилось потом…

Бедия смотрела на Хелулу, ничего не понимая. Хелула продолжила:

– Когда я сказала вам, что люблю вашего мужа, я говорила правду. Я не испытывала таких чувств к другим. Не буду отрицать, что хотела, чтобы этот мужчина принадлежал мне. Я хотела завладеть им. Но после того как вы оставили его и ушли, я была поражена тем, что увидела в нем. Я видела, как Маиль, который всегда оставлял вас ради того, чтобы провести время со мной, начал уставать от меня. Со временем я поняла, что он стал питать ко мне неприязнь, видеть во мне врага. Потом мне стало ясно, что, проводя время со мной, он пытался забыть вас. Мне было тяжело видеть, как человек, которого я любила, так охладел ко мне. И чем чаще я вспоминала его прежнюю страсть, тем больше меня удивляли перемены в нем.

Однажды вечером пришло еще несколько мужчин, и мы сидели все вместе. Моя мать пела. Я пыталась играть на уде, вернее, пыталась подбирать мелодию на тех нотах, которые она брала. Этот уд был подарком от Маиля, одним из ваших удов. Все восторгались прекрасным звуком этого уда. Поздравляли меня с новым инструментом, спрашивали, кто его сделал. И я, не зная, что отвечать, сказала, что это уд одного мастера. Все начали спрашивать: «Чей же? Чей он?» Чтобы придать инструменту больше достоинства, я уже почти произнесла ваше имя, но Маиль в этот момент внезапно побагровел. Он набросился на меня, схватил меня за запястье, вырвал уд из рук и с яростью швырнул его на пол. Затем он начал топтать его ногами, гневно приговаривая: «Чтоб тот, кто принес тебе этот уд, был так же раздавлен». Этого унижения у всех на глазах я не выдержала. Маиль не обратил на меня внимания и ушёл. И больше он не возвращался. Три дня спустя мы случайно встретились в Аджем Бостан, когда я прогуливалась. Он сидел под тенью ив у ручья и пил. Он увидел меня, но избегал смотреть на меня. Я решилась подойти к нему. Он видел, как я приближаюсь, но никак не реагировал. Я положила руку ему на плечо и сказала: «Маиль! Я сильно обиделась на тебя за тот вечер». Он пожал плечами и слегка скривил губы, словно желая сказать: «А мне-то что?» Его безразличие сильно задело меня. Ни один из мужчин никогда так не обращался со мной. Раньше, конечно, я видела подобное в его отношении, но в этот раз всё было иначе. Когда он оставался у нас на ночь, я, чтобы понять его чувства к вам, иногда спрашивала его: «А разве твоя жена тебя не ждёт?» На что он также пожимал плечами. В этот же раз ему была безразлична я сама.

Я сказала ему: «Ты разбил тот красивый уд и вместе с этим разбил мое сердце». Он нахмурил брови и ответил: «Нельзя даже показывать такой уд в подобном месте, не то что играть на нем. Ошибкой было не разбивать его, а вообще приносить туда!» Когда же я спросила его: «Но какое ты имел право так больно сжимать мою руку?» – он ответил: «Если бы ты всё же произнесла то имя, ты бы не отделалась так легко, Хелула». Когда же я спросила, отчего нельзя произносить ваше имя, он сказал: «Это имя нельзя произносить в таких местах». Я в шутку его переспросила: «Вы так сильно её ненавидите?» – на что он ответил: «Напротив, я так её уважаю, так её люблю!»

Ситти Бедия! Какую же зависть я тогда испытала! Да! Всю свою жизнь я завидовала только одной-единственной женщине – вам! Когда я увидела, с каким уважением, с какой любовью Маиль относился к вам, меня затрясло от ревности! Я хотела забрать Маиля, привести его обратно к себе домой. Только представьте, до какого унижения я дошла – хоть он и оскорбил, обидел меня, я слезно умоляла его вернуться. Он сказал: «Только если ты больше никогда не произнесешь её имя». Я удивилась, спросила: «Даже наедине?» – «Да, – ответил он, – её имя не для твоих уст. Я не могу позволить твоим грязным губам опорочить ее светлое имя». Эти слова ранили меня. Но я всё же хотела успокоить его, поэтому старалась не злиться на него. Забрала его домой. Я слышала о его просьбах вернуться к нему, как он отказывался отпускать вас. Узнав, что он уезжает в Салоники, я поняла, как тяжело мне будет вынести эту разлуку. Я бросилась к его ногам. Я говорила, что не выдержу, что погибну. Чтобы доказать свою любовь к нему, я обещала, что откажусь от всего, уеду с ним, просила его взять меня в жёны, ведь в исламе это разрешено. Я говорила, что отдам все свои платья, все бриллианты, всё, что у меня есть, матери. Я собиралась убедить её, что заработанного нами ей и сестрам хватит до конца жизни, чтобы она согласилась меня отпустить с ним! Ах! Знаете, что он ответил на всё это? Вам понравится! «Хелула, с такими женщинами, как ты, можно развлекаться! Но не жениться!» И этот удар был самым тяжелым. Я понимала, что этот несчастный хочет отомстить мне за вас и за себя. Он хотел унизить меня и уничтожить самого себя. Я попросила наших еврейских друзей в Салониках сообщать мне о Маиле. Они рассказывали, что, потеряв вас, он запил. До самой смерти он горевал и изнывал от боли, произнося лишь «Бедия». Никто не слышал «Хелула» из его уст. Ах, Ситти! Ваши мужья, выбирая нас, заставляют вас ночами ждать, страдать. Да, их страсть к нам бывает сильной! Но любовь к вам остается навсегда.

Хелула видела, как, слушая её слова, Бедия менялась в лице, как она была охвачена переживаниями. Но она продолжала:

– Ситти! Я вижу, что расстроила вас, но всё же хочу продолжить. Я тоже пострадала от этого. Но я неправильно выразилась, я хотела сказать, что мечтаю о таком же уважении. Я поняла, что те, кто испытывает страсть к таким женщинам, как я, сорят перед нами деньгами ради собственного удовольствия и развлечения. Я же хотела быть любимой. Я хотела любви, предназначенной лишь для меня одной. Не могу описать, как меня тогда одолевала зависть к благопристойным женщинам. Я искала лекарство от этого, какое-то решение. Я поняла, что лекарством моим станет раскаяние. Мне казалось, что раскаяние изменит мою жизнь, сделает меня одной из тех женщин, которых уважают, которых любят совершенно иначе, и мне становилось приятно от этих мыслей. Состояние, которое мы накопили, было достаточным, чтобы обеспечить будущее моей матери, сестер и моё собственное. Я поделилась своими мыслями с мамой. Оказалось, она тоже очень устала. Она желала покоя. Она понимала, что стареет, что её голос, который всех восхищал, потеряет свою красоту, перестанет приносить доход. Мы привели все свои дела в порядок и решились переехать в Бейрут. Я вышла замуж за сына одного из своих родственников. Мы вложились в общее дело, и он открыл лавку, занимается торговлей. В этой новой жизни я счастлива настолько, насколько это возможно. Но всё равно эта жизнь не такая, как у женщин, которым я завидовала. Потому что, Бедия, то, чем обладаете вы, нельзя купить за деньги или получить через раскаяние. Конечно, раскаяние приносит прощение. Раскаяние позволяет войти в круг добродетельных. Но оно не может уничтожить следы, воспоминания и тени прошлого. Теперь я понимаю, какие усилия, терпение и жертвы требуются от добродетельных женщин, чтобы не потерять своей нравственной чистоты. Эту горькую истину я поняла, когда собиралась замуж. Я хотела выйти замуж за кого-то из тех, кто сходил с ума от моего танца, кто сыпал золотом ради моей улыбки. Но никто их них не принял мое предложение. Да, те, кто приходил ко мне ради недозволенной страсти, отказались от моего предложения замужества. Я думала, что с таким крупным состоянием смогу выйти за того, за кого хочу. Но оказалось, что деньги не имели никакого значения. И я видела, как отказавшие мне мужчины женились на девушках без гроша, на менее красивых, но которые никогда не теряли своей нравственной чистоты. Вот, Ситти Бедия! Именно зависть к вам дала мне такую жизнь, позволила мне испытать хоть немного семейного счастья. За это я вам признательна.

* * *

На следующий день около девяти часов утра отправлявшийся из Бейрута пароход Lloyd Company[43] поднял якорь и осторожно тронулся в путь. Среди пассажиров этого парохода была и Бедия. Она сидела на одной из скамеек на верхней палубе и наблюдала за тем, как пароход отходит из порта. С каждым оборотом гребного колеса она всё больше и больше отдалялась от берега. Её сердце заныло, когда она поняла, что оставляет здесь единственного дорогого человека – своего брата Шеми. Её охватила печаль: «Ах, Сирия! Скоро я вернусь к тебе! Ведь мой брат с тобой, я не выдержу долгой разлуки с ним!» Если бы люди помнили о своей слабости и бессилии, они бы никогда не произносили такие слова, как «я вернусь», «я приеду», «я сделаю». Скоро? Ведь прошло уже несколько лет, как Бедия не возвращалась туда. Теперь же ей было незачем туда возвращаться. Зачем ей возвращаться, если её дорогого брата Шеми там больше нет?

Когда Хелула рассказывала на террасе ей о том, как трудно женщинам приходится, чтобы заработать себе на жизнь, Бедия находила утешение в мысли, что ей никогда не придется знать такой жизни. Ведь у неё был Шеми, на которого она всегда сможет положиться. Но она даже не задумывалась, что самое ненадежное на этом свете – человеческая жизнь, каждый день, каждый миг находящаяся в опасности. И что Шеми был таким же смертным человеком. Она не знала, что, покидая этот берег, она уходит не на несколько месяцев, а навсегда.

Когда пароход уже отдалился от берега, Бедия устремила свой взор к открытому морю, в сторону, куда двигался пароход. Пароход раскачивался на огромных волнах, которыми славился Бейрут. Это лодос[44] волновал море.

5

Первым, что привлекло Бедию, когда она прибыла в Стамбул, были мелодии и стиль местной музыки. Её удивила система нот, с которой она никогда не сталкивалась в Дамаске. Она быстро поняла, что одного только наблюдения будет недостаточно. Она сразу же подалась в ученицы к одному из мастеров, который играл на уде. Она начала изучение нот и училась играть по ним.

Когда я впервые встретила Бедию в Стамбуле, она сказала мне:

– Ах, Ситти! До чего же Стамбул красивый! Даже такие, как я, приехавшие на время, не хотят отсюда уезжать. Говорят ведь, человек всегда больше всего любит и ценит место, где родился и вырос, но Стамбул заставил меня почувствовать обратное. Как же вы, стамбульцы, которые родились и выросли здесь, были правы, испытывая тоску по этому городу, находясь в Дамаске! А какая здесь музыка… О, здесь музыка – целая наука. Знаете, чем я сейчас занимаюсь? Я учусь нотной грамоте. Как много времени мы тратили напрасно! Всё полагались на силу памяти!

Я сказала ей:

– Со всем твоим опытом и мастерством, и ещё и зная нотную систему, ты будешь играть еще лучше! Но если ты будешь полностью полагаться на ноты, то не сможешь сыграть арабские мелодии, для которых нужен мизраб. Потому что у нас нотная грамота ещё не получила такого же развития.

Бедия ответила:

– Да, здесь не играют мизрабом!

Через некоторое время я снова встретила Бедию. За это время она значительно усовершенствовала игру в стиле алатюрка[45] и уже свободно играла по нотам. Бедия так увлеклась музыкальными уроками, что попросила брата дать ей возможность подольше пожить в Стамбуле, объяснив это желанием продолжить занятия. Единственное, чего хотел Шеми, – это видеть свою сестру счастливой, и потому дал свое согласие и обещал высылать ей деньги на проживание в Стамбуле.

Как Бедия училась у мастеров, так и мастера учились у неё. Эти уважаемые музыканты, влюбленные в свое искусство, не видели ничего постыдного в том, чтобы обучаться у Бедии арабским мелодиям и технике игры мизрабом. Некоторые, сочинив новые песни, даже говорили: «Бедия-ханым, послушай эту песню! Я сочинил основные куплеты, а проигрыши сочини ты!» – и давали ей писать части композиций. Они гордились вкладом своей ученицы в свою музыку. Где бы она ни встречала известного уди, Бедия сразу же старалась научиться у него чему-нибудь. И такую ученицу каждый мастер охотно учил своему искусству.

На одной из свадеб Бедия была поражена тем, как один из самых известных ансамблей Стамбула исполнял арабские песни. Слыша эту обезображенную музыку, она сильно расстроилась, но вместе с тем не могла перестать смеяться. Один из мастеров арабской музыки сказал ей:

– А чего ты ожидала? Здесь можно встретить только пару мужчин, умеющих играть арабские мотивы, и они тоже приезжие, как ты. Но и они не из тех, кто играют на свадьбах. А если захочешь найти настоящего арабского уди, то тебе скажут о двух-трех людях, и то они из высшего общества, и не каждому повезет послушать их игру.

Бедия продолжала осваивать ноты. С момента, как она приехала в Стамбул, прошло уже два года, и она все ещё наслаждалась уроками. Она не только научилась прекрасно играть по нотам, но и начала записывать с их помощью музыку. Однако она поняла, что, помимо нот, есть еще другие вещи, над которыми нужно работать. Она хотела научиться у мастеров глубине музыки. Бедия уже не думала, что её учителем должен быть только уди.

Она не собиралась учиться играть на уде. Она прекрасно им владела. Она хотела развиваться в музыке, будь то уд, скрипка или вокал – это не имело значения.

По прошествии этих двух лет из письма Шеми она узнала, что из-за того, что теперь назначения и размещение каймакамов осуществляются в Дерсаадете[46], ему нужно будет приехать туда, чтобы получить новое назначение. Он разрешил Бедии остаться в Стамбуле, если она не хочет возвращаться в Дамаск, говоря, что ему так будет даже проще.

И вот, на второй год жизни Бедии в Стамбуле, Шеми, недовольный климатом своего прошлого каза, приехал в Дерсаадет, чтобы получить новое назначение. Он сразу направился в дом, который снимала Бедия. И наконец брат и сестра, разлученные на два года, встретились.

Шеми сказал ей:

– Сестра моя, как хорошо, что ты живешь в таком доме, особенно теперь, когда и я здесь! Я только приехал, а уже окружен домашним уютом!

В скором времени его определили в один из каза в Сирии. Перед отъездом он вручил ей какую-то бумагу и сказал:

– На всякий случай, сестра! Пусть это будет у тебя. Это расписка за те пятьсот лир, что я занял у тебя.

Пятьсот лир? Ах! Разве эти пятьсот лир Шеми уже не выплатил Бедии множество раз? Деньги, потраченные на её лечение, деньги, на которые он одел её и обул, когда она сбежала к нему ни с чем, золотые браслеты, кольца, часы, которые он покупал ей, чтобы она не переживала за те, что украл и распродал Маиль, – вся эта поддержка и забота о ней были куда дороже, чем эти пятьсот лир.

Они стояли перед разгорающимся камином. Бедия бросила расписку в огонь. На глазах Шеми выступили слёзы.

– Ты настоящая сестра! Значит, ты доверяешь мне! Спасибо тебе! Я не посмею злоупотреблять этим. Я каждый месяц буду откладывать деньги и на накопленные пятьсот лир куплю тебе какую-нибудь недвижимость, которая будет приносить доход!

На это Бедия лишь ответила:

– Это ты научил меня искренности, доверию, верности и человечности! И это мой ответ на всё то, что я получила от тебя! Я благодарна тебе за всё! Мне не нужно ни богатства, ни имущества, только твое здоровье и благополучие!

Через неделю Шеми выехал на новое место службы.

Бедия уже четыре года жила в Стамбуле. В одну ночь мне довелось услышать её игру на уде, которая поразила меня. Мелодии алатюрка, которые она исполняла мизрабом, великолепно звучали на уде. Когда мы остались наедине, я сказала ей:

– По-настоящему прочувствовать мелодию уда можно только с помощью мизраба. Но почему ты не обучаешь других этому прекрасному искусству? Ты же видишь, как в Стамбуле все увлеклись удом! А найти настоящего мастера-уди очень трудно. Все только и ищут. Знаешь, сколько бы ты зарабатывала?

Я увидела, как эти слова расстроили Бедию.

– Ситти! Кто вам сказал, что я нуждаюсь в деньгах?

– Такого никто не говорит. Я говорю: разве плохо, если ты будешь зарабатывать больше, чем те пять лир, что дает тебе брат?

Но увидев, что Бедия обиделась, я добавила:

– Я лишь хотела сказать, что было бы чудесно распространить это искусство.

Несколько месяцев спустя брат Бедии был назначен каймакамом в каза, находящийся очень близко к Стамбулу. Бедия очень обрадовалась, услышав эту новость. Она думала, что теперь сможет часто видеться с любимым братом. Она ждала телеграмму от брата. Телеграмма пришла… Но что в ней было?

Однажды во сне Бедия увидела Шеми. Он говорил ей: «Сестра, дом Михрибан сгорел! Ей негде жить!» На что она ответила: «Ах, брат мой! А разве у меня нет дома? Пусть приезжает!» Проснувшись, она была опечалена этим сном. Она пошла к одной из своих близких подруг и рассказала ей: «Ах! Мне совсем не понравился этот сон! Лишь бы всё было хорошо!» Когда она сидела в гостях, ей принесли телеграмму. Никто в доме не знал, что сказать Бедии. В телеграмме сообщалось о смерти Шеми.

Через несколько недель Бедия открыла двери своего дома для Михрибан и Рустема. Михрибан обняла тетю, а верный Рустем, находивший наибольшее удовольствие в служении своим хозяевам, упал к ногам своей госпожи. Поскольку Шеми долгое время не работал и находился на содержании государства, то законная выплата, полученная Михрибан, была небольшой. Этой суммы едва хватило на лекарства для бедной девушки. Им нужны были деньги на содержание дома. Но где она могла их взять?

Они смогли прожить так некоторое время. Но каким образом, никто не мог понять, и Бедия никому не рассказывала. Вещи, одна за другой, уходили в бедестен[47], и на вырученные деньги они продолжали жить. И когда дело дошло до последней шубы, до последнего бархатного кафтана, последнего шелкового платья, последнего сервиза, Бедия начала задумываться. Ей нужно было найти решение до того, как и эти вещи будут распроданы. Ведь деньги скоро закончатся… А что потом? Этот вопрос оставался без ответа.

В доме больше не было мужчины, который мог бы работать и содержать их. Рустем, который путал арабский и эфиопский языки и не умел толком разговаривать по-турецки, мог бы податься в грузчики, но на эти вырученные, может быть, шестьдесят пара[48] не смог бы прокормить себя и их и содержать дом. Но даже работать грузчиком он не мог. Смерть господина подкосила его, когда они приехали к Бедии, он уже был болен, тело его ослабло. Михрибан тоже не выдержала горя утраты отца, всё время лежала в постели, не в силах двигаться. Три души, и две из них больны… Как они могли выжить? Они были больны и слабы так же, как и Бедия, когда она приехала к Шеми. Тогда Шеми тратил все свои деньги на ее лечение. Бедия сейчас тоже тратила всё, что имела. Но этого не хватало! И что же будет потом? Из них троих только она, Бедия, могла работать. Ей нужно было найти работу, найти деньги! Но как? Этот вопрос был таким же острым, как и «что потом?». И ни на один из этих вопросов ответа у Бедии не было.

Тогда ей вспомнились слова, сказанные Хелулой на террасе. Она затрепетала от ужаса. «Когда женщине нужно зарабатывать…» – говорила она. Да, теперь она вспомнила. «…что она может продать? Что она может предложить?» Бедия вспомнила и ответ, который тогда ей дала. Но ведь нужно помочь этим бедным больным! Надо найти им врачей, купить им лекарства! Нельзя же дать им умереть! Но для Бедии это было невозможно! Если она была готова выбрать смерть для себя, то не могла позволить умереть им! Нужно было работать, зарабатывать для них! Но как? Снова это «как»! Что она могла предложить? Что она умела? Что она могла продать? Продавать больше было нечего. У неё не осталось ничего, кроме собственного тела.

Кто же позаботится об этих трех несчастных душах? Но даже для её друзей и приятелей, которые приходили к ней встретиться, поговорить, послушать её музыку, не то что они втроем, даже она одна стала бы непосильной обузой. Она понимала, что для того, чтобы найти работу, ей нужно было быть здоровой. Болеть ей было нельзя. Ведь это тело, её несчастное тело, было так необходимо им троим. Это все, что у неё было. Но как она могла его использовать? Она думала о словах Хелулы, что можно было продавать свои улыбки, взгляды и игривые манеры. Да и сама Бедия была красивее и Хелулы, и Науме. У неё было всё: и голос, и мастерство игры, и молодость. Она могла бы зарабатывать, как они. Она могла бы утонуть в золоте и драгоценностях. Эти мысли не давали ей покоя, но вместе с тем и приводили в ужас. «Так нельзя! – говорила она себе. – Это тело нельзя использовать для улыбок и кокетства! Нужно честно трудиться!» Она не хотела продавать свои улыбки, как Хелула. Она не хотела петь и играть на публику, как Науме. Она хотела продавать результаты своего долгого и упорного труда. Не кокетничая, не флиртуя, не охотясь за сердцами, напевая «ах, любовь моя!». Она хотела работать с честью и достоинством, трудиться со всей серьезностью и строгостью. После долгих раздумий Бедия надела свое последнее платье, последний кафтан, последний платок, последний чаршаф, предупредила Рустема и Михрибан, чтобы сегодня вечером её не ждали, и вышла из дома.

Я обрадовалась, когда она пришла ко мне под вечер. Она до поздней ночи играла нам на уде. Утром мы снова с ней разговаривали, и она, раскрасневшись, сказала мне:

– Ситти! Помните, вы рассказали мне кое о чем? Теперь я это сделаю!

Я не поняла, о чем она говорит. Что такого я могла ей сказать? Никак не могла вспомнить.

– О чем ты? – спросила я.

Она никак не могла сказать. Она краснела, её дыхание сбивалось. Слёзы катились из её глаз, она пыталась их сдержать. Пересилив себя, она наконец сказала:

– О том, что мне нужно давать уроки!

Тогда я всё поняла.

– Верно.

– Мне нужно найти учеников. Найти место для занятий.

– Это вовсе не проблема! Пустяки! Даже не переживай об этом. Есть только одна вещь, о которой стоит подумать. Ты быстро найдешь учеников, пока народ интересуется удом. И кроме мест, которые я могу порекомендовать, тебя захотят нанять другие люди. И когда к тебе обратятся, не соглашайся сразу, скажи: «У меня много занятий. Я подумаю, смогу ли найти время, и сообщу вам в ближайшие несколько дней». И обязательно возьми их адреса. И в эти несколько дней никому не говори, не показывай виду, что что-то планируешь. Ведь если ты попадешь в скверный дом или семью, то можешь растерять всех уважаемых клиентов! Это очень важный момент, на который нужно обратить внимание!

Бедия сказала:

– Спасибо, Ситти!

Бедия очень быстро нашла учеников. Со временем их стало еще больше. Поначалу преподавание утомляло её. Однажды холодной, снежной зимой она сильно простудилась. Тяжёлое воспаление лёгких совсем лишило её сил. Она была между жизнью и смертью. Михрибан, эта бедная девочка, всё ходила вокруг её постели. Рустем, ночи напролет сидя на коленях, не смыкая глаз, ждал, когда его госпожа проснется, чтобы не пропустить время принятия лекарств. Даже несмотря на то, что Бедия находилась в полудреме и не могла его видеть, он всё равно сидел на коленях рядом с ней каждую ночь, чтобы не показать непочтительности.

Бедия с трудом выздоровела. Однако ее восстановление затянулось. Она долгое время была слаба, и все то время, что она не могла давать уроки, они жили в долг. Рустем задолжал крупную сумму местным торговцам. Деньги на врачей и лекарства тоже взяли в долг. Когда Бедия смогла преподавать снова, она решила сократить расходы, чтобы расплатиться с долгами. Они переехали в другой дом, с меньшей арендной платой. Дом этот был в ужасном состоянии. Бедия спала наверху, а внизу была комната Рустема. После целого дня уроков, уставшая и вымотанная, Бедия сразу ложилась спать. Она хотела восстановить силы. Но каждый раз, когда она шевелилась или пыталась повернуться на кровати, пол в ее комнате так сильно скрипел, что заснуть было невозможно. Она не отдыхала.

Однажды Рустем сказал ей:

– Ситти, вы совсем не спите! Я каждую ночь слышу, как вы ворочаетесь. Вам неудобно?

– Да, Рустем. Я не могу так спать. Пол в моей комнате так сильно шатается и скрипит…

В одно утро Бедия, уже покрытая, собиралась идти на занятия. Рустем, готовивший её резиновые галоши, обратился к ней:

– Ситти! Сегодня ночью вы хорошо спали?

– Да, Рустем! Уж не знаю как, но сегодня я так хорошо выспалась!

– Ситти, это потому, что я подпер пол в вашей комнате деревянными балками.

– Где же ты нашел балки? – улыбаясь, спросила Бедия.

– В доме арендодателя было очень много балок. Я сказал ему: «Вашему дому подойдут в самый раз, дайте мне несколько!» – и забрал.

– Ты всё, что осталось нам от наследства отца. Но твою верность я бы не променяла даже на миллионы, – сказала она, растроганная до слёз верностью своего раба.

Теперь Бедия, помимо того, что покрывала свои расходы, начала откладывать деньги на жилье. Ученики были довольны пунктуальностью Бедии, её последовательностью и усердием. Родители, недовольные учителями-мужчинами и их частыми пропусками занятий, отказывались от них и отдавали своих детей на обучение Бедии. Один день в неделю Бедия выделяла своим собственным занятиями. Она не перестала учиться музыке. Вместе со своим учителем она пыталась записывать нотами арабские песни, исполняемые с помощью мизраба. Она исписывала свои тетради нотами старых композиций и красивых мелодий и сама начала сочинять песни и композиции.

Два года назад она пришла ко мне и высыпала из своего платка деньги. Золотые монеты.

– Ситти, это деньги, которые я заработала благодаря вам, – сказала она.

Я спросила, что она имеет в виду.

– Именно вы посоветовали мне зарабатывать уроками. Я благодарна вам за то, что вы не позволили нам впасть в нищету и мы смогли выжить благодаря честному труду. Причем жить не в бедности, а очень даже хорошо. Я накопила на дом, купила участок земли. Вот деньги, их хватит! Вы построите мне дом! Я сама в этом ничего не понимаю. Да и времени у меня свободного нет, сами знаете, каждый мой час уже продан.

Да, бедная женщина! Даже час её жизни не принадлежал ей. Каждый был уже продан ученикам. И эти золотые монеты передо мной были платой за её усилия, ее труд, её борьбу. Мне казалось, если бы эти монеты могли заговорить, они бы рассказали, каким усердием, каким тяжким трудом они были заработаны. Бедия не получала золотые горстями, как Хелула. Она зарабатывала их по одному, медленно. Они достались ей нелегко, требовали усилий и старания. Но как же прекрасен был вкус хлеба, который она заработала своим трудом!

Бедия оставила деньги и ушла, даже не стала снимать свой чаршаф. Она спешила на занятия. Она собиралась отработать купленные у нее часы.

Она построила прекрасный дом, с устланным мрамором двором. Большой особняк с пятью комнатами, двумя залами. Она переехала в него и сразу влюбилась в свой новый дом. Рустем был невероятно счастлив, так как теперь ничего не шаталось и не скрипело и его госпожа могла спать спокойно.

Однажды я увидела Рустема в костюме с полосатыми рукавами. Я спросила у Бедии:

– Что это значит?

– Пока я жива, я хочу, чтобы и он смог зарабатывать на хлеб. Он так долго служил нам. Не хочу, чтобы он пропал, если со мной что-то случится. Отец одного из моих учеников помог ему устроиться слугой. Со временем он будет зарабатывать больше.

У Бедии была еще одна мечта. У неё был дом, он был застрахован, и теперь она хотела накопить денег и открыть лавку, чтобы содержать дом. Тогда она наконец смогла бы отдохнуть. Она будет играть на своем любимом уде только для себя, только в свое удовольствие. Отныне только уд её любовь, её радость, её единственный собеседник. Она обнимала его, говоря:

«Ты – мой верный спутник, который никогда не покидал меня, не бросал меня! Мой истинный друг! Ты тот, кому ведомы мои печали, кто понимает мое сердце, знает все мои тайны! Ты всегда был рядом! Ты единственный, кто не покинул меня, ты не предал меня! Когда-то ты был причиной моей радости и веселья, моей забавой, а теперь ты стал источником моего существования, тем, кто приносит мне хлеб и деньги! Ты – часть меня, моя душа, мой любимый!»

6

Бедия, прочитав мой роман Refet[49], вдохновилась и попросила меня, вашего покорного слугу, записать историю её собственной жизни. Я записывала все, что она мне рассказывала, и читала ей вслух эту книгу по мере ее создания. И вот были написаны последние страницы пятой главы, и роман был завершен. Но мы заблуждались, когда думали, что это конец. Роман был ещё не окончен. Ах, как же полна заблуждений судьба человека! Когда она сказала, что и не подозревала, что, покидая берег Бейрута, она больше не вернется в Сирию, я была удивлена её беспечности. И сейчас я думаю, как сильно ошиблась, думая, что роман завершился так прекрасно.

Бедия яростно боролась за свою любовь. Она хотела сохранить своё достоинство, женскую честь, не дать жизни растоптать их. И смогла. Она хотела зарабатывать, обеспечить жизнь трех людей честным трудом. Она старалась. Она проявила настойчивость. И сумела. Она дала Михрибан и Рустему благополучную жизнь. Кроме того, она сделала то, что сумел бы сделать не всякий мужчина, – построила дом для своей семьи. И добилась этого своим трудом. Она обустроила свой дом. Она открывала двери своего дома всем желающим и давала уроки раз в неделю. К ней приходило много учеников, за каждое занятие они платили одну серебряную монету. Мраморный двор прямо перед входом в комнату Рустема каждую субботу заставлялся множеством пар обуви. В одной из комнат собирались ученики и по очереди проходили к Бедии заниматься. Ученики приносили с собой только нотные записи, инструментов они не брали. В комнате учительницы находились два уда и два кануна, на которых они играли. А по пятницам она занималась сама. Несмотря на то что она была мастером, Бедия всё равно неустанно училась, ей нравилось быть ученицей, нравилось трудиться над нотными тетрадями вместе с другими мастерами. Все остальные дни она давала уроки. И так она смогла добиться такого успеха, такого заработка, что, живя без мужчины, она не просто не знала бедности, а жила достойную жизнь. Её друзья и ученики любили её, она была популярной. Её часто просили сыграть на уде, хотя бы немного. Она давала уроки последовательно, не пропуская ни одного занятия, в отличие от многих мастеров-мужчин, и к ней шли всё новые ученики. Ни снег, ни дождь, ни мороз не были для нее препятствием. Она никогда не жаловалась. Она никогда не относилась к своим урокам халатно.

Сейчас она мечтала купить лавку, которая приносила бы доход, чтобы наконец отдохнуть и перестать зарабатывать уроками игры на уде – ведь, по ее словам, инструмент был ее возлюбленным и ее душой. Тогда она смогла бы играть на нем в свое удовольствие. До желанной покупки оставалось совсем недолго, судя по тому, сколько денег сейчас получала Бедия. Уже несколько месяцев Бедия говорила, что чувствует усталость. Меня удивляли её слова: внешне она казалась сильной, живой, трудолюбивой, она неутомимо работала. Бедия играла на уде каждый день. Ночами она тоже играла в свое удовольствие. Получается, что она играла не переставая. Правые рукава её пальто, кафтанов и платьев не выдерживали постоянной игры, изнашивались и рвались. Для каждого платья она просила сшить дополнительный рукав, и когда один изнашивался, она меняла его на новый. Она говорила, что никогда не тратила своих денег на платья. Подарков её учеников на праздники ей хватало на целый год. Но силы у Бедии иссякли. И вот болезнь вновь дала о себе знать. Она говорила, что это всего лишь простуда, но недели шли, а она всё не могла встать с кровати. Она не могла давать уроки и вместе с тем отменила и занятия у себя дома по субботам до тех пор, пока не выздоровеет. Она чувствовала боль в правой стороне. Врачи категорически запретили ей играть на уде. Но запретить ей играть означало лишить её заработка, забрать хлеб. Она еще не могла купить лавку, чтобы перестать давать занятия. Сперва она хотела обставить новый дом мебелью. Важно было и то, что женщина, полная любви и страсти, отдала всю себя музыке, всю свою любовь и привязанность она отдала уду, который стал для неё воплощением музыки. Уд был для неё не только источником дохода, но и пищей для её души, тем, что давало ей вкус к жизни. Она не могла жить без уда! Однажды, держа в руках уд, она сказала мне:

– Ситти! Я всегда говорю, что уд для меня друг, возлюбленный, любимый, мой хлеб. Но ещё и нечто большее… Уд – это мой спаситель. Если бы не уд, что было бы со мной! Куда бы я излила свою страсть? Чем бы я могла утолить свою безумную любовь? Чем бы я могла занять это беспокойное, молодое сердце? Чем бы я могла облегчить потребность моей чувствительной души в любви?

Можно понять, насколько тяжелым ударом для Бедии стал запрет врачей. Когда ей не разрешили играть, она просила своего учителя играть для неё. Иногда Бедия вставала с постели, немного ходила, но вскоре снова ложилась. Она становилась всё слабее. Когда она не могла ничего делать из-за бессилия, она слушала мелодии уда. Бедия как будто хотела, чтобы уд исцелил её. Даже готовясь к намазу, она лежала, покрытая платком, и слушала уд. Бедия не могла слушать игру новичков или любителей, ей играл только уди. И в минуты слабости музыка трогала её еще сильнее. Она погружалась в музыку настолько, что забывала о слабости ее измученного тела, лежавшего в постели. Пока мастер играл ей на уде, она была очарована, будто медленно-медленно поднималась с постели, возвышалась над нею. Она как будто смотрела на свою комнату с высоты, смотрела на свою постель и собственное тело, лежащее на ней. Хотя её глаза были закрыты, она видела многое. Затем она теряла из виду свое тело, мастера, играющего ей прекрасную мелодию, свою комнату. Она видела цветущие поля, залитые солнечным светом. Птицы пели ей свои сладостные песни. Водопады наполняли воздух гармонией своих струй. И среди всего этого было слышно, как поет уд. Но это не было просто игрой, не было простой мелодией. Ничьи руки не касались струн. Для нее пел сам инструмент, сам по себе. Как прекрасен и прозрачен был этот уд! Словно высечен из хрусталя или алмаза.

А его звук! Каким печальным, каким трогательным, сладостным и нежным был его голос! Инструмент пел для неё мелодии, которых она никогда не слышала, и она сосредоточенно пыталась запомнить их, чтобы затем записать.

Впереди, среди деревьев, прекрасная девушка играла на скрипке. Что это были за мелодии, что за чудесные мотивы! Эта девушка, в сверкающем, словно тысячи бриллиантов, платье, звала её жестом: «Подойди!» И нежным голосом пела: «Подойди, сыграй со мной на уде!» Мелодия скрипки вторила её голосу. Чтобы ответить на зов, Бедия тянулась к уду. Но чем ближе она подходила, чем сильнее тянулась к инструменту, тем дальше он ускользал от неё. Уд словно отступал. Она бросилась к нему, попыталась схватить его. Но едва её рука коснулась струны, уд растворился, исчез у неё в руках. И вот уже нет ни скрипки, ни девушки, ни уда – ничего не осталось… Нигде не видно тех, кто играл для нее, кто звал ее. Но мелодии… Музыка, музыка, она осталась в самой музыке. Вдруг она услышала какое-то движение. Открыв глаза, она увидела, как Михрибан дрожащими руками массирует её плечи. Рустем, как обычно, благоговейно массирует её ноги. Они испугались, решив, что она потеряла сознание. Когда Бедия открыла глаза, она спросила: «Где учитель? Почему он не играет?» Она повторяла: «Ах! Какие композиции, какие мелодии… Я никогда не слышала ничего подобного! Если бы только я могла их запомнить, о! Я могла бы придумать новый макам!»

7

В один из дней я пришла к одной из своих подруг. Из ее дома открывался вид на Галатский Мост, Сарайбурну, Моду и Принцевы острова. Даже почтовые паромы, стоявшие у Топхане, прекрасно смотрелись из окон её дома. Со стороны дома, выходившей на море, был сад. Окна дома были украшены узорчатыми кафесами[50].

– Какой чудесный вид! – воскликнула я.

– Ты знаешь, как я устала от этого вида? Смотрю с самого утра, – ответила моя подруга.

Я посмотрела на неё в удивлении. Она продолжила:

– Я уже несколько часов пытаюсь развеселить себя этим видом. Движением паромов в порту, видом на острова, суетой людей и оживленными улицами, красотой Модинского мыса. Пытаюсь найти в этом удовольствие. Но всё тщетно, я устала. Не знаю, может это из-за того, что паромы и острова мешают глазам объединить море и небо в одно полотно. Мне нравится смотреть на море, не видеть его границ, когда нет преград для взора. Но сегодня этот вид меня угнетает. Казалось бы, вот Стамбул, вот холм Чамлыджа всегда на виду. Да! Вид потрясающий! Город, холмы, горы, море, поезда, паромы, лодки – всё перед глазами, всё восхищает, захватывает взгляд и мысли. Но сегодня мне грустно, весь день в голове мечется одна мысль, но я никак не могу прийти к какому-то итогу, будто слова ускользают и не дают сложить из них что-то содержательное. И от этой ограниченности моих мыслей мне грустно. И ещё мне грустно от того, что природа, такая чудесная, такая прелестная, всегда говорит о своих истинах таким непонятным, таким неясным языком. Ах! Человеческий род обречен на слабость!

Я была озадачена словами и видом своей подруги, совсем несвойственными ей. Она будто бы искала повод, чтобы что-то сказать. Она снова заговорила:

– И бедная птица – добыча охотников, и рыбы становятся едой друг для друга, и берега неустанно получают пощечины от волн, и эти зеленые горы после весны обречены на осень! Вот эти ослы, нагруженные мешками, обречены нести этот тяжелый груз, и лошади, что двигают трамваи, обречены быть битыми хлыстом! А эти дети, они обречены на обман!

Я посмотрела в сторону, куда она показала, на сад перед домом. На ветках вишневого дерева сидели дети, другие стояли под ним. Некоторые съедали вишни, которые срывали. Некоторые срывали вишни и бросали вниз своим друзьям. Кто-то, собрав полную горсть, уже спускался вниз. Некоторые вишни падали в воду зацветшего бассейна, который давно не чистили. Одни расстроенно поджимали губы, не тянули руки, давая понять, что не станут их есть. Другие, те, что не могли удержаться, совали руки в бассейн и проглатывали вишни. Вся эта сцена была наполнена радостью и весельем, детский смех разливался по всему саду.

Моя подруга продолжала:

– Бедные дети… Как те вишни, которые вы упустили из рук, ваши стремления, надежды ускользнут от вас в тот самый миг, когда вам кажется, будто вы уже их поймали! Смейтесь! Смейтесь! Ведь только сейчас вы можете искренне смеяться. Смейтесь, пока не увидите пустоту ваших грез, тщетность ваших надежд. Идите по жизни к вершинам ваших судеб, мечтая о светлом будущем, поглощенные чудесной, но ложной картиной мира, наслаждайтесь радостями жизни! Идите, думая, что вас ждет успех, счастливый финал. А потом, когда увидите перед собой пропасть, вы поймете цену вашим радостям, вашему торжеству. Сколько бы вы ни страшились, сколько бы ни боялись, сколько бы ни стремились избежать беды… Несмотря ни на что, против собственной воли вам придется сделать шаг вперед.

Видя её мрачное состояние, я попыталась сменить тему и показала на строящийся особняк рядом с её домом:

– Ещё не закончили?

– Они стараются, так усердно трудятся. Как они устают, бедняги! – сказала она.

– А что в этом плохого? – спросила я.

– А что хорошего? Столько усилий, стараний, столько мучений! К чему все это, если всё равно мы обречены покинуть этот мир!

– Обречены, да, обречены! Да что с тобой сегодня?

– Ведь Бедия тоже должна умереть!

Эти слова поразили меня. Я видела Бедию всего две недели назад. Она лежала в постели без каких-либо ухудшений. Говорили, что она просто простудилась. Мы с ней чудесно поговорили, она встала с постели, прогулялась по комнате. Она пожаловалась, что роман долго не публикуется. Её обрадовали мои слова о том, что работа завершена. Она с нетерпением ждала, когда книгу пустят в печать.

Пока я стояла в недоумении, моя подруга продолжила:

– Ей осталось жить всего две-три недели! Так сказали врачи после осмотра. Оказывается, у неё острый туберкулёз!

Я не верила в то, что слышу. Бедия пережила столько страданий. Она вынесла столько мучений и невзгод и преодолела их. Она трудилась, старалась и добилась исполнения своих желаний. Ей оставалось только открыть магазин. И к чему все эти свершения? Ради чего? Можно сколько угодно не верить этому, но правда была такова. Михрибан и Рустем, потерявшие Шеми, теперь лишились и Бедии.

Бедия скончалась на втором месяце своей болезни. И конец её истории оказался трагичным. Больше десяти месяцев я не могла найти в себе силы закончить этот роман. Воспоминания о ней, мысли о ней были настолько тяжелы, что не оставляли сил для того, чтобы дописать книгу. Я постоянно вспоминала о ней. Бедии больше нет! Не стало ее музыки, ее голоса! Как тонко она чувствовала, каким живым был ее ум! Неужели всему настал конец? Но я должна была закончить начатое. Ведь желания и стремления Бедии стали для меня ее последней волей.

Примечания

1

Шадирван – тип фонтана, который строят во дворах мечетей, медресе и дворцов. Используется для обеспечения питьевой водой, ритуального омовения, а также в качестве декоративного элемента.

2

Ситти – устаревшая уважительная форма обращения к женщинам в Османской империи. Производное от «seyyideti» – госпожа.

3

Чаршаф – свободная верхняя одежда, которой покрываются женщины. Представляет собой свободный халат, обычно чёрного цвета. Турецкий вариант абайи или никаба.

4

Рабство в Османской империи существовало до начала XX века. Чаще всего рабами были жители африканских стран, из региона Кавказа и Сирии.

5

Энтари – женское платье османского периода Х-образного силуэта, распашное по центру от линии талии или с двумя разрезами по бокам.

6

Мизраб – разновидность плектра, используемая для игры на ряде ближневосточных струнных музыкальных инструментов. Представляет собой кольцо с «когтем» – выступом для защипывания струны.

7

Канун – струнный щипковый музыкальный инструмент типа цитры, с трапециевидным корпусом.

8

Хотоз – головной убор трапециевидной или конусовидной формы, украшенный вышивкой или драгоценными камнями.

9

Пешреф – форма инструментального исполнения в османской классической музыке, музыкальная прелюдия.

10

Устюбеч – свинцовые белила, которые использовались как косметическое средство.

11

Макам – ладово-мелодическая модель в ближневосточной музыке. Макамы составляют ладовую основу широко развитых в интонационно-мелодическом и композиционном отношении одноголосных вокальных и инструментальных произведений. В турецкой классической музыке насчитывается 590 макамов.

12

Имя Каин в мусульманской традиции.

13

Мусикар (мискал, или скал) – многоствольная флейта, также известная как флейта Пана.

14

Давуд – исламский пророк и второй царь Израильского царства после Талута. Отождествляется с библейским царём Давидом.

15

Турецкая версия имени Навуходоносор. Имеется в виду вавилонский царь Навуходоносор II.

16

Имя Александра Македонского в мусульманской традиции. Зулькарнайн – «двурогий», т. е. покоривший оба рога вселенной – запад и восток.

17

Имя Птолемея в мусульманской традиции.

18

Мизмар – духовой инструмент, вариация флейты.

19

Франкийцы – обобщенное название всех европейцев, употреблявшееся в Османской империи в XIX веке.

20

Имя Аристотеля в мусульманской традиции.

21

Имя Платона в мусульманской традиции.

22

Имя Пифагора в мусульманской традиции.

23

Уди – так называют мастеров игры на уде.

24

Налины – деревянные туфли на высоком каблуке, которые украшались серебром, перламутром или вышивкой.

25

Кади Шурайх ибн-Харис – один из выдающихся толкователей фикха (исламской юриспруденции).

26

Фатьма Алие часто обращается к жене Кади Шюрейха, Зейнеб бинт-и Хадир. В серии статей «Известные мусульманки» она пишет следующее: «Она поняла истинную суть брака. Брак – это одно, любовь – другое. И поэтому, когда она вышла замуж, она стала сначала женой своего мужа, а позже его возлюбленной» [Fatma Aliye, Ünlü Müslüman Kadınlar, haz. Raşit Gündoğdu, Inkılap Yayınevi, 2011.].

27

Müstatref – прозаическая антология автора аль-Ибшихи, в которую включены краткие рассказы, анекдоты, остроумные изречения, исторические рассказы. Его содержимое отличается яркой литературной ценностью, а также дает представление о культурных и социальных традициях того времени.

28

Фатьма Алие также упоминает Зульфу в некоторых своих статьях: «Зульфа, одна из известных поэтесс периода Омейядов, была рабыней. Она родилась в Медине в семье рабов, и люди того времени были так очарованы ее красотой и достоинствами, что о ней было написано множество стихов. Зульфу купил Саид ибн Абдулмалик за миллион курушей. Но, несмотря на все богатство и великолепие, ее сердце принадлежало её первому хозяину» [Fatma Aliye, Ünlü Müslüman Kadınlar, haz. Raşit Gündoğdu, Inkılap Yayınevi, 2011.].

29

Бейт – двустишие в поэзии народов Востока, выражающее законченную мысль.

30

В любви можно стерпеть всё, кроме измены.

31

Маснави – обширная поэма Джалаладдина Руми, которая оказала огромное влияние на суфийскую традицию и исламскую литературу. Поэма состоит из шести сборников и двадцати пяти тысяч стихов.

32

Румм Джалал Ад-Дин Мухаммад. Маснави-Йи Ма‘Нави («Поэма о скрытом смысле»). Первый дафтар (байты 1–4003) – Пер. с перс. О. Ф. Акимушкина, Ю. А. Иоаннесяна, Б. В. Норика, А. А. Хисматулина, О. М. Ястребовой / Общ., науч. редакция и указ. А. А. Хисматулина. СПб.: «Петербургское Востоковедение», 2007. – 23 с.

33

Дивит – перьевая ручка со специальным отсеком для чернил.

34

Салта – пиджак, расшитый золотом и драгоценными камнями.

35

Каймакам – в Османской империи глава администрации уезда.

36

Каза – административно-территориальная единица второго уровня.

37

Куруш – серебряная монета Османской империи, равная одной сотой лиры.

38

Сайди – устаревшая уважительная форма обращения к мужчинам в Османской империи.

39

Газель – форма в классической арабской и персидской поэзии.

40

Румм Джалал Ад-Дин Мухаммад. Маснави-Йи Ма‘Нави («Поэма о скрытом смысле»). Первый дафтар (байты 1–4003).– Пер. с перс. О. Ф. Акимушкина, Ю. А. Иоаннесяна, Б. В. Норика, А. А. Хисматулина, О. М. Ястребовой / Общ., науч. редакция и указ. А. А. Хисматулина. – СПб.: «Петербургское Востоковедение», 2007. – 22 с.

41

Румм Джалал Ад-Дин Мухаммад. Маснави-Йи Ма‘Нави («Поэма о скрытом смысле»). Первый дафтар (байты 1–4003). – Пер. с перс. О. Ф. Акимушкина, Ю. А. Иоаннесяна, Б. В. Норика, А. А. Хисматулина, О. М. Ястребовой / Общ., науч. редакция и указ. А. А. Хисматулина. – СПб.: «Петербургское Востоковедение», 2007. – 22 с.

42

Джирит – традиционный турецкий конный вид спорта.

43

Lloyd Company – австрийская компания, занимавшаяся пассажирскими и грузовыми перевозками на османских землях в XIX веке.

44

Лодос – сильный юго-западный ветер.

45

Алатюрка – традиционный турецкий жанр музыки. В XIX веке его рассматривали как противоположность западному стилю.

46

Дерсаадет – «врата счастья». Употреблялось в Османской империи для обозначения Стамбула.

47

Бедестен – часть крытого рынка, в котором продавались ценные товары.

48

Пара – серебряная монета Османской империи, равная одной четырехтысячной лиры.

49

Refet – роман Фатьмы Алие, написанный в 1898 году.

50

Кафес – декоративные решетки, которые ставились на окна, зачастую сделанные из дерева.

Content

Фатьма Алие Топуз
Девушка с лютней

1

2

3

4

5

6

7

Примечания