Лилия Горская, Женя Озёрная, Светлана Левкина, Елена Альмалибре, Антон Носов, Алекс О., Нуль Форм, Ирина Сунцова, Ника Чесова

Девять жизней октября

© Горская Л.О., Озёрная Ж., Лёвкина С.В., Альмалибре Е., Носов А.Н., Алекс О., Форм Н., Сунцова И.Ф., Чёсова Н.С., 2024

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2025

Глава 1

Максим. Сеанс уже начался

Будь внимателен к мелочам, Нелюбин.

Будь. Внимателен. К мелочам.

Так говорили преподаватели в школе журналистики, и я чувствовал – они верят: из меня точно что-то выйдет.

В подъезде врубается свет, хлопает входная дверь. Три оборота ключа. Двадцать два ноль-ноль. Десять минут до начала киносеанса – в первый раз хочу, чтобы в кинотеатре подольше крутили рекламу.

Звук моих шагов эхом разносится по подъезду, и на первом этаже, в квартире у самого выхода, лает пес.

На улице тихо и пахнет прелыми листьями, за мной будто следит кто-то из окон. Одобрительный писк сигналки – и еще один хлопок дверью, уже автомобильной. Уж простите, соседи. «Фордик» срывается с места, и меня впечатывает в кресло. Второпях пристегиваюсь, хотя все равно никто уже не видит. Мелькают за окнами скупые огни фонарей, и в голове бьется только одно: кинотеатр «Октябрь».

Я разберусь, какого черта там происходит, – в эту ночь и в этот час. Брошу машину у бетонного блока, который вообще никогда не замечал, – понаставят, тоже мне. Перебегу через темный парк – наперерез, по газону, чуть не впечатавшись в мусорную урну. На входе в кинотеатр пролечу мимо скучающего охранника, который уже настроился скоро закрывать заведение – ну да, кто еще сюда придет, на последний-то сеанс, в ночь на понедельник. Шваркну наличкой в сторону испуганной кассирши и процежу: «Быстрее». А она проговорит мелодично: «Мест уже нет». – «Как нет?!» – Я ткну пальцем в стекло перед экраном, указав на свободные места, и поинтересуюсь: – Они что тут, с ума посходили, что ли? Их что, сильно устраивает такая жалкая выручка, в стриминговую-то эпоху? А кассирша посмотрит на меня, тем взглядом, который я кожей чуял из окон, – и чуть ли не пропоет: «Хватает. Сеанс уже начался».

И мне почудится в самом слове «сеанс»… что-то от литургии, а что-то от оккультного обряда. Что-то от психотерапевтической сессии, а что-то из компьютерной терминологии. Я не знаю. Но вот в чем уверен: из меня, как из журналиста, что-то выйдет, если я тут же сорвусь в сторону первого зала и разберусь сам, какого черта там происходит в эту ночь и в этот час. Не опомнится придремавшая билетерша с кудрявыми фиолетовыми волосами, не остановит охранник. Ведь я, как меня и предупреждали, был внимателен к мелочам.

* * *

Хорош в забегах я был не только тогда, но и вообще. Удирал от матери, учебы, работы, друзей, подруг и девушек, и от бывшей жены своей тоже ушел. Потому что первое и самое понятное в жизни, что я начинаю чувствовать, когда останавливаюсь, – это скука. Она догоняет, а я несусь вперед в надежде, что однажды она отстанет и там, за поворотом, ждет нечто лучшее, свежее, интересное.

Мать запихнула меня учиться на программиста, и я, ясное дело, затух. Пошел в школу журналистики, чтобы искать, рыться, проталкиваться, догонять, узнавать.

И теперь я даже не Нелюбин, а Энский. Максим Энский. Так подписаны мои материалы на сайте «Наблюдателя». Весь город Завьяловск знает, что он – это я, но мне так лучше. Спокойнее. Так кажется, что не достает меня своими щупальцами злое прошлое, не отравляет нынешнюю жизнь – да, я опять сбежал. Но все равно посматриваю издалека, на безопасном расстоянии, как там те люди, которые знали когда-то меня Нелюбина. Может, возлагали на меня какие-то надежды или даже верили в то, что из меня выйдет…

«К черту!» – говорю я под нос, обнаружив, что перешел в «ВК», на страницу Эли Мурт, – странно, что она вообще сидит в соцсетях в таком возрасте, – и все равно, как завороженный, продолжаю просматривать ее аккаунт. За месяц, два, полгода, два года; одежда ее до сих пор, хотя прошло больше четверти века, темна, и лицо не выражает ничего интересного. Как она тогда жила без него, без деда?

Дед, то есть муж ее, наверное единственный, с кем бы я сам сейчас хотел поговорить, если бы мог. Если бы возможно было вернуть детство или его самого в эту дыру, если бы он, во-первых, не исчез тогда, а во-вторых, дожил до этого времени. Думать страшно, что сказал бы он обо мне теперь, но первая наша встреча была забавной. Я стоял у ограды детсадовской площадки, а он – за ней, и мы смотрели друг на друга.

«Так вот вы какие, дети будущего», – сказал он, улыбаясь.

Я впервые почувствовал, что значит смущение, и ковырнул сандалией корень дерева, который попался под ногу.

А потом подошла воспиталка и оттащила меня от него. Мало ли чего он тут замышляет?

Но вскоре я узнал, что дед живет у соседнего двора в маленькой избушке, которую он называл говорушкой, с женой сильно моложе его, и фамилия у них Мурт. Все скопом считали его странненьким, но ничего плохого он не замышлял, хотя моя мать тоже в это не верила. Он ахал и охал, видя мои синяки, кормил малиной и яблоками, рассказывал истории про страшных лесных людей, временами прятал меня от матери, которая везде за мной таскалась, и терпел мои шалости, даже если они касались его кота. Я видел, что просто был ему интересен – так, как надо, по-настоящему. Ему вообще весь мир был интересен. Казалось, дед в этом городе единственный был живым, как и его избушка. «День прожит не зря, – говорил он, открывая для себя какой-нибудь пустяковый по меркам взрослых факт, и спрашивал: – А ты что узнал сегодня, Максимка?»

Я пересказывал что-нибудь из жизни садика, а затем из жизни школы.

Однажды дед выдал: «Ты лучше завтра после уроков к нам в окно постучи, я чегось тебе покажу». Я спросил напоследок, не замышляет ли он чего плохого, а дед только улыбнулся.

Как бы там ни было, следующим утром, идя через соседний двор, мы его не увидели. «Заболел», – прошипела мать в ответ на мой вопрос и дернула меня за руку. После школы на стук в окно никто не откликнулся. И мне стало грустно оттого, что я уже соскучился по его глуповатой улыбке.

Тоже хочу так улыбаться. Вот только мне все равно невесело. Потому и зашел в профиль Мурт, потом бывшей, одногруппников, друзей по школьным секциям, зашел на случайную статью в Википедии. Прокрастинатор, лентяй, интернет-зависимый – скажете вы, а я назову это социальным исследованием. Никогда не знаешь, где блеснет среди сора та мелочь, которая затем решит все.

Дед ведь такой в Завьяловске не первый и не последний. Да и, казалось бы, чего удивительного? Люди всегда пропадают без вести, это даже в порядке вещей, говорили мне взрослые. Кого-то убили и спрятали труп так, что его потом не смогли отыскать. Кто-то пошел искупаться в речке и утонул, а тело очень далеко унесло течение. Кто-то увидел что-то интересное и зашел совсем не туда. А кто-то просто хотел исчезнуть, вот как я частенько. Уйти и никогда больше не говорить с теми, кто на тебя так влиял, кому ты признавался в любви и кто любил тебя самого.

Теперь, когда деда и всех остальных давно нет и как следует поговорить не с кем, я говорю с ним. С ежедневником то есть. Вношу туда то, что не могу сказать вслух или набрать в переписке. Так что ежедневник многое терпит. Вот кое-кто из «Наблюдателя» меня все-таки достает из-под земли в момент, когда хочется не существовать. Вот молчат источники. Вот я выжимаю из уже надоевшей темы все, что только было можно, а текст возвращают на доработку – и снова, и снова, и снова, пока он не потеряет смысл окончательно. Вот мне режут гонорар, пусть и вроде бы за дело. Вот кто-нибудь заявляет, что однажды нас, журналистов, заменит искусственный интеллект. А я выписываю все, что думаю, по старинке, на бумагу, и это вам не какие-то гугл-доки.

От дела опять отвлекает Шмелев, редактор. Мол, что там с текстом? Я отправляю ему то, что собирался доработать, но так и не сел за текст – охота ли опять тратить жизнь на какие-то сплетни? Пока он не поймет, в чем там суть, есть время. Редкие, драгоценные часы, чтобы копать свое, то, ради чего я, наверное, и пошел когда-то в школу журналистики. Искать таких же, как дед. Удобнее было бы копать, работая в органах, но туда меня все равно не возьмут.

Впрочем, интересного хватает и здесь. Я уже месяца два при возможности зарываюсь в старые газеты – библиотекари смотрят устало; собираю в папку пестрящие красным цветом ориентировки из соцсетей, набиваю закладки браузера ссылками, которые ни в жизнь, кажется, не разобрать. Сразу или со временем узнаю, что кого-то из них нашли, живым или мертвым, и вычеркиваю их из списка. Список стремительно редеет, и тех, кого с девяностых так и не нашли, как ни странно, уже осталось в нашем районе не особенно много, и, глядя на их имена, я чувствую: не убегу, как бы ни старался. Они меня ждали, и пусть я окажусь психом, если между ними на самом деле нет никакой связи.

О большинстве почти ничего не знаю, – видно, еще не время, – а двоих представляю уже хорошо. Среди них спортсмен и местный тревел-блогер[1], который прославил наше захолустье. Еще один случай, уже двенадцатилетней давности, – девочка-сирота с собакой, которой она устроила дом в картонной коробке за одной из завьяловских школ. В книге записи воспитанников в интернате осталась лишь сухая запись о Яне Мироновой, а собаку какое-то время искали местные волонтеры, но так и не смогли найти.

Но, что бы ни случилось, дед всегда будет в списке как главный и любимый и как тот, кого я никогда не смогу отыскать. Но все-таки я снова открываю страницу Эли и не глядя на экран пишу ей короткое письмо.

Глава 2

Настя. Еду, еду, еду к ней, еду к миленькой своей

«Только у меня не миленькая, а миленький».

«Чух-чух», – вторил поезд. «Шкряб-шкряб», – Настя обдирала старую косметичку кирпичного цвета, которая облупилась с одного бока. Шелуха поддавалась, и бок становился кипенно-белым. Настя залюбовалась. Получалась стильная двухцветная вещица. До модницы Насте было как до Москвы пешком. А чего выряжаться, если каждый божий день в белом халате сидишь в кабинете с Магомедовной? Аллергия, анамнез, анаболики… Александр. Настя невольно прикрыла глаза, сама же заметила романтическую ужимку и прищурилась еще сильнее, как в старом советском кино про любовь, новую жизнь в ситцевых платьицах и высотках, которые неслись в небо, а солнце перепрыгивало из одного еще не застекленного окна в другое. «Вот узнаю, что Саше нравится, тогда и закуплюсь».

Настя вспомнила, как целых шесть лет назад она начала переписываться с Гиги. Слово за слово. Аватарка, понятно, ни о чем – кувшинчик греческий. Как-то тепло, легко, приятно было, как будто в кувшинчике было домашнее вино, и оно тонкой струйкой текло в переписку, отвлекая от бесконечного потока пациентов, изможденных зудом, отеками и крапивницей. Не Гиги, а Саша. Ну Саша так Саша. Было приятно, что Саше захотелось снять шелуху соцсети и открыться. Настя почему-то думала, что и Гиги, и Саша были женского пола. Девчонки-то всегда найдут о чем поболтать. А тут вдруг эти «лэшечки»: «пришел», «сказал», «написал» вместо «ла»-«ла»-«ла». Вот тебе и девчонки. Настя была замужем, но уже как бы наполовину.

Когда Настя написала заявление, в больнице ахнули. «Давай мы тебя на месяц отпустим, ты погуляешь, отдохнешь, а потом вернешься – и стаж не прервется». Но Настя в душе хихикала, думая о том, как они будут бегать чинить принтер, драить изолятор, относить почту. А вот Магомедовну было жалко. Останется одна, без медсестры. Пока найдут… Но тоже поделом – каждый день опаздывает на час-полтора. Народ в коридоре топчется, все норовят дернуть ручку двери кабинета, а то и заводят какого-нибудь старичка под руки. А что Настя сделает – посадила под кондиционер, читайте вон на плакате рекомендации ВОЗ. Но Магомедовна хорошая. Принимает каждого по часу – пока все расспросит. Заходит в больничный коридор неспешно, – маленькая, тучная, – как-то сразу все успокаиваются, затихают. Никогда не повысит голос – ей кто-то начнет с эмоциями рассказывать, как комарики кусь-кусь, а она кремом намазала, и как пошло по всей шее до живота… А Магомедовна или слушает, нацепив очки на переносицу, или пишет-пишет. Человек пар выпустил – ему полегче. Грамотный врач лечит своим присутствием. Настя за годы работы все дозировки наизусть знала, все подруги чуть что – к ней консультироваться. Да что там подруги! Откуда-то брались какие-то знакомые знакомых, просили денег на то, другое – Настя не отказывала. Муж не знал, у них бюджет был раздельный. «Ты девочка большая». Правда, девочкой называл редко, чаще Бабой-ягой. Нет, не за горбатый нос или кривые зубы – по этим пунктам у Насти все было идеально, все-таки художник-портретист в жены абы кого не взял бы. Волосы длинные, темно-русые, в сумерках загадочно отливали каштановым оттенком. А сказочный псевдоним муж прицепил ей за то, что увидел дома в углу паутину и говорит: «У тебя дома, как в избе у Бабы-яги, все паутиной заросло». А то, что у него в мастерской бардак, это ничего – творческий беспорядок, понятно, для вдохновения.

«Ладно уже, кто старое помянет…»

Саша был одинокой душой, как и она. Про возраст Настя не спрашивала, одну фотографию он прислал – в темных очках с бородкой, моложе ее точно. А голос был странный – низкий, хриплый, как будто не по возрасту. Нет, Насте все нравилось, просто голос и правда был какой-то «неоправданный». Саша, похоже, ужасно любил кино, особенно советское. То тут цитатка, то там. Настя была болтушкой. Хотя нет, это с Сашей она была болтушкой. А как ей нравилось, что он запоминал ее фразы и потом иногда писал ими же! Их совместный мир расширялся, крепчал, заполнялся разговорами, замешанными на предвкушении встречи, которой все не было и не было. Всего раз Саша спросил у Насти, а что ей нужно. Настя, словно застегнутая до последней пуговички, ответила, что только общение – думала, что Саша играется.

За шесть лет Саша сменил три десятка аккаунтов. Первые несколько раз Настя теряла самообладание, мучилась, обещала себе больше не искать, не ждать. Но, так или иначе, среди очереди незнакомцев на добавление в друзья в соцсети снова появлялся Он. Приходилось добавлять в друзья. «Это ты?»

Насте казалось, что всякий раз все начиналось сначала, но все-таки кое-что оставалось неизменным – умение Саши слушать и повторять ее фразы в новой, точно написанной с нуля, истории их общения. Саша знал о ней больше подруг. Про двоих взрослых детей – сына и дочь, которые пошли по стопам отца. Правда, живопись не уберегла дочь от парня-приживалы, у которого, кроме красоты, ничего не было, а сына – от игровых автоматов в компании с наркотиками. Как-то раз Настя с друзьями-санитарами, одетыми в белые халаты, ворвалась в подвал киберкафе, крича, что вызовут полицию, и с тех пор сына туда ни под каким предлогом не пускали – бескомпромиссная победа. Про то, как умер отец, а она заболела и не смогла приехать на похороны. Про то, как год назад Настя пришла к разводу, и никто не стал ее удерживать. Про косметику в том самом углу, где муж усмотрел на потолке паутину, а после развода не дал забрать ни одного тюбика. Про поклонника-старичка, который заглядывал в кабинет и оставлял ей яблочки, про то, как пироги пекла с этими яблочками.

Муж Настю ревновал и ей же объяснял, что ревновать ее смешно. Саша вообще, кажется, не знал, что такое ревность. На мужа реагировал спокойно, правда, и на развод тоже.

Однажды на Настю что-то нашло, и она по примеру Саши решила удалить страницу в соцсети, создала новую. Саша с завидной легкостью отыскал ее и добавился в друзья. На аватарке Насти была сирень – любимый цветок, любимый аромат. «Сиреневый цвет привлекает психически нездоровых людей», – сказал бы муж-художник. А Саша просто нашел и ничего такого не сказал. Вообще, конечно, что скажешь человеку, который за месяц увольняется, разводится, объявляет детям и пожилой маме, что уезжает, когда вернется – не знает. Муж надавал тумаков с присказкой: «Потом не сиди под окном, не люблю собачий вой». Мама охала-ахала, не отпускала, но Настя понимала, что дальше только в петлю. Дети пожали плечами. Настя купила билет на поезд.

Саша писал, что уезжает из города на месяц. Настя молча села в вагон, присела на кушетку, та была ровной-ровной, напомнила больничную, что стояла в кабинете для процедур. Взгрустнулось, когда вспомнила работу. Какую благодарность ей один раз написали… А она ведь не врач, а просто сестричка.

Саше. Сюрприз. Адреса не было, только город. Она приедет, найдет жилье, работу, чтобы не обрушиваться с чемоданами на любимого человека. «Медсестер везде не хватает, не пропаду. В крайнем случае пойду в кулинарию салаты резать. Да хоть голубику, яблоки собирать – я работы не боюсь». Мама продолжала писать, уговаривать, словно Настя еще не смотрела на русские леса за окном, а стояла у мамы в квартире, где жила, выйдя из трешки мужа. Свою маленькую квартиру она сдавала. Тоже какая-то копейка, пока будет работу искать.

Насте все время казалось, что у нее мокрые волосы – всю поездку. Она допила очередную чашку чая, вышла помыть, вернулась. Подумала, что опять не посмотрела на себя в зеркало – с самого начала поездки в голове было слишком много мыслей.

Нужно было написать Саше. Он до сих пор не знал, когда она приезжает. Сеть не ловила. Перечеркнутый кружочек. Они с Сашей обменивались картинками. Один год были руки, которые тянулись друг к другу, но все еще не касались. Потом сердца на снегу. Потом мосты. Настя верила в знаки. И в Бога верила. И в Сашу. Ей казалось, что Саша уже все знает, что он в городе, просто тоже хочет сделать ей сюрприз. Настя заулыбалась, гигикнула в честь первого имени Саши.

Глава 3

Настя. Завьялово

Впопыхах стаскивая чемодан на платформу станции, Настя выругалась. Конечно, влюбленная женщина на все способна, особенно на глупости, но перепутать названия – это уже перебор. Благо она собралась заранее и сидела в обнимку с чемоданом, поглядывая в окно. Промелькнул указатель «Завьялово», Настя вскочила как ошпаренная. В памяти совершенно четко значился «Завьяловск». Но не могло же в пределах часа езды быть сразу два настолько похожих названия? Проводника Настя про себя окрестила «неуловимым мстителем» – она вообще не помнила, чтобы он осчастливил пассажиров своим присутствием. Когда садилась в поезд ночью, проводник ее не встретил – может, до сих пор спал человек. Настя схватила чемодан, им же с грохотом отодвинула замершую в «полузевке» дверь вагона и нырнула с подножки поезда в омут грядущего счастья. Сделав шаг от рельсов, по которым тут же понесся поезд, она соображала, какой был день недели. Может, воскресенье? В больнице сутки через трое, свой календарь, Настя отвыкла от всего человеческого, тем более после увольнения.

Людей словно утащило за поездом – никого. От станции вправо и влево расходилось железнодорожное полотно, пейзаж по обе стороны был однообразный, словно Настя смотрела в зеркало. Красная крыша, белые стены, дверь здания напоминала карман с боковой молнией. Настя вытянула ручку чемодана, шагнула к двери.

Скамейки, окна.

Ни Саши, ни Гиги. В голове застучали молоточки самоупреков. Настя постаралась отвлечься тем, что надо бы написать сыну – он уже передаст, кому посчитает нужным. «Артем, все хорошо, приехала в Завьялово». Опять чуть не написала неправильно, но вовремя удалила «вск».

Скамья такая чистая. Казалось, что на ней либо никто никогда не сидел, либо только что встал, обтерев всю пыль. Настя пристроила чемодан рядом, садиться не хотелось – стоя ей казалось, что она сможет больше рассмотреть или ее скорее заметят. Через окошко. Заглянут в дверь. Окликнут сзади. Но единственным предметом, готовым к общению, похоже, были вокзальные часы с крупными цифрами. На них светилось 11:11. Настя задумчиво смотрела на них, ожидая, что последняя цифра сменится, но задумалась о Саше и отвела взгляд.

Вот же тоска. И спросить не у кого. Хотя что спросить – вы тут Сашу не видели?

Вдруг по всему зданию, которое сложно было назвать вокзалом, разнеслось какое-то скрипение, почти скрежет, Настя сморщилась. Из каких-то динамиков пробилось: «Огней так много золотых…» Настя выдохнула, стала качать чемодан в такт. Хоть песня знакомая, как-то даже повеселело. «А я люблю женатого…» Настя разжала руку – чемодан грохнулся на пол. Песня смолкла.

«Так вот чего я сюда приехала – за правдой».

У Насти было не так много здоровья, несмотря на солидный стаж работы в медучреждении и всего четвертый десяток лет. Единственный, кому не может помочь врач, это самому себе. А куда уж ей после почти двадцати лет брака? Куда торопилась, неизвестно. «Реви, баба, вот твоя доля».

Вдруг за плечо Настю кто-то тронул. Она дернулась, уже привыкнув к своему одиночеству на станции.

– А вы-то какими судьбами?

Перед Настей стоял старичок, который носил ей в больницу яблоки. Он как-то довольно поглядывал на нее. Настю вдруг пробрало до костей.

– Да вот, приехала к одному человеку.

– Хорошему? – подмигнул старичок.

– Самому лучшему, – ответила Настя. Пироги с яблоками сделали свое дело, а поговорить и после пореветь – святое.

Старичок приосанился, точно речь шла о нем. Хлопнул в ладоши, присел рядом.

– Рассказывайте.

Настя открыла было рот, но почему-то ей вспомнилась психологиня, к которой она ходила два года, а брак так и развалился, только деньги зря отдавала. «Не мели языком», – запомнилась ей фраза сердитой матери.

– Извините, это личное, – отрезала Настя.

– Да ну что вы, в интернетах вон такое пишут, а мы с вами давно знаемся.

Настя, сама от себя не ожидая, резко встала и, бормоча извинения и что-то про время, потащила чемодан к двери. Узкая полоска света с улицы слепила.

Вышла, оглянулась. Старичок за ней не шел, похоже, он и правда от словоохотливости завел беседу. Настя пожалела, что, наверное, обидела. Вспомнила песню, спохватилась. «Женат Саша, это он мне песню прислал». Настя посмотрела сквозь слезы на противоположную сторону от станции. Виднелись какие-то домики – наверное, против света сразу не заметила. «Спроси у жизни строгой, какой идти дорогой», – выскочила в памяти очередная строка из песни. Не увидев перехода, Настя полезла через рельсы. Чемодан грустно цокал колесиками.

* * *

Все домики были похожими друг на друга. Казалось, они выглядели так, как если бы один и тот же поворачивали к Насте каждой из четырех сторон по очереди. «Избушка, избушка, повернись к лесу передом…» Дверь, окно, торец, два окна, дверь, окно… Очень простая последовательность, как у Артема в тетрадке по математике в начальной школе. Солнце до того ярко светило, что смотреть вперед было трудно. Вся земля была устлана недавно выпавшим снегом, отчего и вниз глядеть было невозможно. Глаза, и без того на мокром месте, уставали, ресницы слипались.

Никаких вывесок. Монотонный шум с редкими вкраплениями чего-то более резкого. Настя сворачивала то на одну улицу, то на другую – ничего не менялось. Вернуться на станцию тоже уже не представлялось возможным – в лабиринте домиков под копирку нельзя было понять – откуда, куда, зачем.

Настя остановилась, совершенно сбитая с толку.

До нее вдруг донесся запах – как ни странно, единственный в чистом воздухе. «Яблочки», – подумала Настя и ощутила легкий голод. Покрутила головой, заметила что-то похожее на дерево за одним из домиков. Подошла, дерево и правда походило на яблоню, но форма кроны была словно нарисована неопытной рукой, листьев, конечно, почти не было – зима. Рассмотреть лучше все в том же свете Настя не смогла, в изнеможении прошла во двор. Спохватилась, подумав, что может выскочить собака, но обошлось. Подняла руку, постучала в дверь, удивилась, что звук от деревяшки слышался как будто со стороны. Толкнула дверь, было открыто.

В центре дома стоял стол, стало наконец комфортно глазам. Настя проморгалась, прищурилась, привыкая. За столом спиной к ней сидел человек.

– Вы извините, я тут впервые, заблудилась совсем. Не подскажете?..

Она не договорила, потому что человек повернулся. Настя прижалась спиной к двери, которая закрылась сама собой.

– Да от вас не спрячешься, – пошутил старичок. Перед ним лежала горка яблок, стоял небольшой таз, в котором красовались нарезанные дольки. – Давайте садитесь, закончим с яблоками – будем пирог печь.

Запах был умопомрачительный. После картинок снега вдруг в тепле и с яблоками ее разморило.

– Да как же вы здесь, если только с вами разговаривали?

– Где же только, когда я два часа назад домой пришел, это вы, верно, плутали по всему Завьялову, а дом-то возле станции. Поглядите в окошко.

Настя глянула в окно – красная крыша, белые стены. Она вспомнила, как лезла через рельсы.

– Только с другой стороны, – добавил старичок.

– Вы простите, я что-то устала совсем. Ничего не соображаю. И вас не ожидала встретить.

– Ну так вы и не ко мне ехали, понятно, что другого ожидали. Не пришел стервец?

Настя покачала головой.

– Да вы не переживайте, помните: «Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается»?

– Видно, не про меня эта сказка. И не сказка вообще, – с горечью отозвалась Настя.

– Будет, давайте яблоки резать.

Настя принялась за дело. А вдруг и Саша забредет в этот домик к старичку? Бывают же совпадения. Вот встреча их на просторах интернета чем не чудо? Старательно работая ножиком, Настя убирала хвостики, косточки, заботливо зашитые природой во внутренние скорлупки. Тазик наполнился, разложили яблоки на пышном тесте, сверху накрутили жгутиков, сквозь сеточку и дырочки ромбиками проглядывали яблочки. «Саша, миленький, приходи».

Старичок сунул форму с пирогом в духовку, Настя помыла тазик, протерла стол.

– Ты пока приляг, отдохни, – уже совсем по-свойски обратился хозяин домика.

Настя легла на старый диван, застеленный потертым покрывалом. Вместо подушки хотела сунуть под голову свою куртку, но старичок бодро ввернул ей под голову какую-то мягкую игрушку непонятной формы – наверное, внуки притащили. Голова как магнитом притянулась к «подушке», глаза закрылись. Сквозь дрему пробивались голоса. Наверное, старичок тихонько включил радио.

ОН: Как вы считаете, насколько книжки и жизнь – разные вещи?

ОНА: Поясните вопрос.

ОН: Вот читаете вы книжку – конечно, испытываете чувства, воображение вас переносит в условную реальность, вы боитесь, радуетесь, волнуетесь, одним словом. Но всегда знаете, что в любой момент книжку можно захлопнуть и страхи закончатся. А в жизни так не получится.

ОНА: В жизни тоже можно убежать, еще подальше, чем в книжке. У персонажа выбор так себе – все от автора идет.

ОН: Хороший автор прислушивается к своим персонажам, дает им возможность самим выбирать.

ОНА: Ой, не смешите. Вот захочет и назначит дамочку вампиром, и чего?

ОН: Может, автор просто почувствовал, что этой дамочке самой интересно, какие они, вампиры.

ОНА (смеется): Так можно что угодно подтянуть.

ОН: Давайте все-таки про жизнь. Как думаете, насколько человеку полезно то, что он переживает во сне или в книге?

ОНА: Безусловно, полезно. На то и нужна литература. Но вы же с другого начали – за жизнь, так сказать. В книгу автор тащит реалии из жизни, а потом дорисовывает то, что в реальности так просто не встретишь, как минимум в той последовательности, какой хотелось бы автору.

ОН: Конечно, автору интересно через персонажей самому пережить что-то.

ОНА: Как вы заговорили! А сами про свободу выбора персонажа. Автор не просто не дает персонажу жить своей жизнью, так еще и свои опыты на нем ставит. А так как через покой и гармонию вряд ли что откопаешь, вот и бросает бедных персонажей во все тяжкие. Боль и страдания – единственное, на что персонажу точно можно рассчитывать.

ОН: Счастливый финал.

ОНА (отмахиваясь): После череды жертв, и то, кому повезло.

ОН: Автор должен быть правдив, а произведение – правдоподобно. Нельзя же только про яблочки и сирень писать.

ОНА: Можешь не писать – не пиши. А то понапишут, а эти бедолаги потом маются в своем художественном вакууме.

ОН: Почему вакууме?

ОНА: Шаг вправо, шаг влево – если не придумал автор, то там ничего нет. Иди по одной дорожке, куда сказано.

ОН: Чего вы так за выдумку радеете?

ОНА: Потому что никто из нас не знает, не являемся ли мы чьей-то выдумкой.

ОН: Хотите на всякий случай подстраховаться? О милосердии просите?

ОНА (улыбаясь): На каждую силу найдется другая сила.

Глава 4

Марина. Птица в клетке

Июнь с его аномальной жарой безжалостно расправлялся не только с людьми, но и с птицами. Стрижи в воздухе кружились, срывались вниз, снова взлетали. Потом все равно падали серыми комьями перьев на асфальт уже бессильно. Везучих подбирали нежные девушки, тащили домой отпаивать. Птицы жадно, почти как люди, хлебали воду и сразу же засыпали.

Марина несла на ладонях стрижа, поглаживала пальцем его светлое горлышко. На левом птичьем крыле белела крупная точка, будто кто-то капнул краской. Птица лежала спокойно и тревожила этим. Прохладный подъезд, как портал между знойной засухой и оазисом плесневелой сырости, встретил скрипом петель. Ароматы чьего-то обеда, состоящего из жареной картошки, и глухие разговоры за дерматиновыми дверями. Она шла осторожно, ступень за ступенью, чтобы не растрясти ношу. На втором этаже запах табака. Сосед сверху опять вышел на лестничную клетку, чтобы не открывать окно в душную вселенную за пределами хрущевки.

– Привет, дядя Леша, – крикнула Марина в потолок.

– Салют, малая, – отозвался тот гулко сверху.

Марина, перехватив стрижа одной ладонью, достала ключи и отперла квартиру. Вошла, плечом подталкивая дверь, и прислушалась. Тихо, значит мама еще не вернулась. Очень хорошо.

Марина достала клетку, оставшуюся от попугая. Вытряхнула пыль и старый сор. Бережно переложила птицу на металлическое прохладное дно. Взгляд упал на брошенное фортепиано, приглашающее домучить Шостаковича.

Марина дышала музыкой, но, как и всякий человек, имела в ней свои предпочтения. Мама готовила дочь к консерватории, грезила концертами, строго контролировала время, потраченное на вариации и вокализы, сама выбирала произведения для разучивания. Марина вяло терзала «К Элизе», втайне мечтая о переложении The Beatles или хотя бы о «Полонезе» Огинского.

Мама вернулась через два часа. Застала Марину в привычной позе за инструментом и не заметила клетку, укрытую шторой. Начала нервно хлопать дверцами шкафчиков на кухне, стучать ножом о разделочную доску. Изредка из кухни доносилось: «Я слушаю!» – если Марина вдруг затихала.

Стриж спал до позднего вечера. Он проснулся, когда все готовились ложиться, съел две засушенные мушки, попил воды.

– Хочешь на волю? – прошептала Марина.

Птица посмотрела на нее, раскрыла клюв, но не издала ни звука. Стриж неловко ударился о клетку, и девушка еле удержала ту от падения с подоконника.

– Тебе нужно еще немного сил. – Она погладила птицу, просунув палец меж прутьев.

Стриж прикрыл черные глаза-бусинки и заснул опять.

* * *

На следующий день они ждали приезда маминой сестры. Тетя Люся, словно «Хабанера»[2] Бизе, очаровывала мужчин и предвещала хаос. Жгучая «Кармен» была полной противоположностью сестры. Мама Марины, бледная, худая, с жесткими чертами лица, неоднократно и строго напоминала Люсе, что ее перформансы могут закончиться так же печально, как у известной цыганки. Тетя только весело хохотала. Марине нравилась тетя Люся.

– Олечка! Чем это у вас тут воняет? – раздался возглас из прихожей.

– Ничем! – возмущенно ответила мама, встречающая родственницу.

– Как это ничем? А как же чеснок и скука? – рассмеялась бесцеремонная тетя Люся, проходя в зал.

– Я запекаю курицу, – сухо ответила мама и вышла проверить духовку.

Марина, наоборот, нежно обняла тетку, и они вдвоем принялись шуршать пакетом с гостинцами.

– Это я тебе футболочку привезла, нравится?

– Очень. – Марина прикладывала к груди яркие вещи, с удовольствием надела новые джинсы.

– Нам ничего не надо, у нее все есть! – покрикивала мама из кухни.

Тетя Люся только округляла глаза и складывала губы трубочкой, а сама доставала то шоколадку, то заколку с птичкой.

– Какая хорошенькая! – Марина покрутила заколку в руках и, помолчав секунду, решилась.

– Я вчера спасла стрижа.

– Стрижа? – воскликнула тетя Люся.

– Мама не знает, – одними губами произнесла Марина, удерживая тетю от восторженных возгласов. – Он сидит у меня в комнате.

– Ну ты моя умничка, конечно, маме ничего не скажу, – проговорила тетя, – но твоя мать все равно когда-нибудь его найдет. Я с ней росла, знаю.

– Я что-нибудь придумаю, – буркнула Марина.

– Может быть, отвезем его на дачу? Я могу попросить дядю Гену заехать и подвезти меня…

– Опять новый кавалер? – Мама, вернувшаяся в гостиную, услышала последнюю фразу. – Скачешь, как сорока, Людка.

– Зато ты спишь с одним Кузнецовым, – хмыкнула тетя Люся, заговорщицки подмигивая Марине и косясь на аппликатор[3]. Тот топорщил пластиковые иголочки, скукожившись на диване.

Марина смущенно покраснела и стала собирать свои подарки в кучу.

– Пойди вынеси мусор и сядем за стол, – скомандовала мама.

Марина вздохнула и пошла за ведром. Мамино слово – закон, мамина просьба – руководство к действию.

Внизу на лавочке дымил дядя Леша. Его заграничный табак ни с чем не спутаешь. Мало у кого встретишь ментоловые «Мальборо». Местные мальчишки даже иногда ходили за соседом Марины, подбирали «бычки» и тайком мусолили их за гаражами. Марина поморщилась. Не очень хотелось, чтобы кто-то видел ее с мусорным ведром.

– Клевые джинсы, малая. «Монтана»?

– Да, – застеснялась Марина, – тетя подарила.

– Кто ж твоя тетя? – поднял брови в удивлении дядя Леша и затянулся, прищуриваясь.

– Манекенщица.

– А-а, – усмехнулся дядя Леша, – ну тогда понятно.

Люди для Марины звучали музыкой. Мама тяжелым маршем из «Сонаты си-бемоль минор» Шопена. Подружка Динка «Шуткой» Баха, простая и веселая, как дирижирование в две четверти. У нее даже доли распределялись так же. Одна сильная, когда нужно болтать часами о всякой ерунде, и вторая слабая – по математике и учебе в целом.

А дядя Леша… странное чувство вызывал в Марине. При его появлении почему-то звучала «Зимняя дорога» Свиридова, уютная и в то же время лихая, стремительная. Дядя Леша подкупал смеющимися глазами, носом с горбинкой и румяными щеками. На вид ему было лет 35, по характеру же 16, как самой Марине. Наверное, оттого и чувствовалась в нем надежная и неравнодушная взрослость, перемешанная с энергичностью подростка. Дядя Леша очень располагал к себе.

Марина прошла до стоявших неподалеку мусорных баков и вывернула ведро. Сосед затушил окурок, и они отправились в подъезд. По лестнице шли молча, на втором этаже Марина попрощалась и юркнула домой, заводя за спину предательское ведро, пахнувшее забродившими очистками.

* * *

Во время застолья мама и тетя Люся спорили, язвили и пикировались. Но, несмотря на множественные разногласия, что Олечка, что Людочка, по-своему любили друг друга. «Родственников не выбирают», – говорила мама, недовольно растягивая губы в полоску, но каждый раз очень ждала сестру в гости.

Стол трещал, заставленный угощениями. Запеченная курица довольно быстро лишилась ножек и крыльев, но от этого не утратила аппетитности. Рядом стояла чашка со спелыми яблоками, доставшимися маме от приветливого старичка с работы. Салат «Мимоза» ждал, пока до него дойдет очередь, а фаршированные яйца глядели на Марину желтыми глазками и укоряли за плохой аппетит. Когда сестры приговорили небольшую бутылочку облепиховой наливки, Марина решила встать из-за стола, чтобы уйти к себе, но тетя Люся ее остановила.

– Ты куда? К стрижу своему? – протянула она захмелевшим голосом.

– Какой стриж? – Мама подозрительно повернулась к дочери.

– Никакой. – Марина попыталась боком выскользнуть в коридор, но мама ее задержала.

– Отвечай, что там у тебя? Или мне пойти посмотреть?

Пришлось рассказать. Мама, конечно, разнервничалась.

– Выпускай его немедленно!

– Ой, ну Оля, что ты, в самом деле. – Огорченная тетя Люся чесала коленку, укоряя себя за болтливость.

– В прошлый раз подох попугай, а она потом неделю не играла! Нет уж!

Спор разгорался все сильнее, но больше представлял собою монолог мамы. И он привел к предсказуемому результату. В сумерках своей комнаты Марина стояла перед клеткой, терзаемая досадой и надеждой на то, что птица не сможет улететь. Она открыла решетчатую дверцу. Распахнутое окно манило свободой. Марина ждала, и стриж сделал свой выбор. Встряхнулся и вывалился в темноту, оставив Марину во власти Восьмой симфонии. В один момент Шостакович стал ближе ее сердцу.

– Не расстраивайся, солнце, – заглянув к ней, сказала тетя Люся.

Марина не ответила. Постояла, вглядываясь в очертания деревьев на улице. Увидела своего стрижа в свете фонаря. Птица летела тяжело.

– Не умирай, я найду тебя, – глупо пообещала Марина, зная – это невыполнимая задача, но тем самым успокаивая растревоженную душу.

Она сделала запись в своем дневнике и, чтобы не слышать голоса мамы и тети, разговаривающих так, будто ничего не произошло, пошла в гостиную. Громко включила телевизор. Эту видеодвойку им подарила тетя Люся после смерти отца. Марина не помнила, как он умер. Она даже не слишком помнила себя, свое прошлое. Как будто Марина началась недавно. Нет, она знала, что выросла в семье инженеров, ходила в музыкальную школу, обычно училась. Иногда она гуляла с подругой и вместе с мамой бывала в театре. Но у нее создавалось впечатление, что само понимание «прошлого», точно сокрытое дымкой, оно клубилось неясно и как-то близоруко.

Марина пощелкала пультом, нашла нужный канал. Прошла серия «Комиссара Рекса» (Марине нравилась главная музыкальная тема), за нею череда рекламы с «Рондо» и «Мамбой», начались новости. Сначала политическая часть про спикеров Госдумы, за ней сюжет о безработице, затем о местных происшествиях.

«Второго июля прошлого года правоохранительные органы обнаружили в Кировском районе тело двадцатипятилетней Татьяны А. со следами удушения, – репортер, обливаясь потом, стоял у отделения МВД. – Двенадцатого декабря того же года оперативники отыскали Анну Д., двадцати лет, с похожими травмами. Двадцать второго апреля нам стало известно, что в Октябрьском районе обнаружили еще одну жертву. По просьбе родных ее имя и возраст не разглашаются. Следствие установило факт насильственной гибели всех девушек и подчеркнуло, что преступления имеют схожий характер»…

Марину клонило в сон, тревога за стрижа и обида на родных уступили место усталости. Она встала точно сомнамбула, потянулась в комнату и уже не увидела, как телевизор включился вновь. Ведущий новостей медленно моргнул, повернул голову ей вслед и проводил внимательным взглядом.

Глава 5

Марина. Симфония страха

Утренняя прохлада стремительно таяла. Ее пытались задержать старики, обрызгивая из шланга палисадник с поникшими розами. Дед Вася поливал ближайшие цветы. Неподалеку от него, на очереди на полив, стояла бабушка Тамара. Третья, незнакомая Марине, старушка сидела на лавочке. К ней как раз подошел мужчина, видимо муж, и спросил:

– Чего сидишь?

– Помогаю, – ответила та, поглядывая на палисадник.

– Оно тебе надо?

– Надо, мусор еще пособираю…

Марина улыбнулась и поздоровалась со всеми. Ее удивляла стариковская способность трудиться так, будто без этого они зачахнут в один миг. Словно придомовой палисадник излучал для них ауру вечного источника, из которого дед Вася и бабушка Тамара черпали волю к жизни.

Ноги несли Марину в булочную. Затем ее путь лежал в молочный магазин. Тетя Люся оставила денег перед отъездом, и мама выделила нужную сумму на сыр и молоко. Такие обязанности Марина выполняла с радостью. Мама считала, что летние каникулы – не повод отлынивать от фортепиано. Для пленницы нотного стана единственный выход погулять подольше – ходить за продуктами как можно медленнее.

Близнецы Петровы из соседнего подъезда, уже довольно взрослые для детской площадки, сидели на качелях и смотрели на идущую Марину. Два поразительно похожих друг на друга парня, один постоянно улыбался, а другой хмурил брови. Марине казалось, что они чем-то болеют, но она никогда не спрашивала об этом у мамы, которая общалась с Петровыми.

Из окна проезжающей «девятки» донесся обрывок куплета Булановой: «Где ж ты, мой свет, бродишь, голову склоня…» – и машина скрылась за углом, где Марину поджидала Динка.

Подружка Дина хорошо знала особенность распорядка Марины и уже нетерпеливо пританцовывала на месте, отсчитывая секунды, когда та до нее дойдет.

Марина помахала рукой. Динка всегда была реактивной, чем дарила их дружбе особенную живость. Марина смеялась, когда Динка называла «Пиццикато» Делиба песней из рекламы Gallina Blanсa «Буль-буль», а Динка просила совета и поддержки, когда ее отец пьяным приходил домой.

Девушки поравнялись и бодро зашагали в булочную. Худая, белокожая Марина и коренастая, не по годам расцветшая Дина смотрелись вместе странно, но их нисколько не заботил этот визуальный эффект.

Прошли закрытые в это раннее время магазины «Союз» и «Букинист» с эмблемой пера и топора. Вырулили на арочный бульвар. На проводах у дороги сидели стрижи. Марина повернула голову, вглядываясь в их крылья, выискивая белое пятнышко, но его нигде видно не было.

– Вот постоянно думаю, почему нельзя звонить к тебе домой чаще? Ну что там мама твоя всегда, что ли, караулит? – спросила подругу Динка.

– Нет, она на работу ходит.

– Ну так звони, когда ее нет.

– А заниматься когда?

– Марина, ты чего скучная такая? Просто соври, скажи, что занималась. – Динка неодобрительно покачала головой.

– Не получится, – вздохнула Марина, – там в соседней квартире бабушка Тамара, она хорошо слышит и маме все рассказывает.

– М-да, безнадежная ситуация, – заключила Динка, открывая подруге дверь в булочную.

Марина протиснулась внутрь и с удовольствием вдохнула запах свежеиспеченного сладкого хлеба. Тот, румяный и хрустящий, лежал на открытых деревянных стеллажах, и стоящие в очереди люди быстро его раскупали.

Успев купить каравай и два рогалика, подруги зашли в молочный по соседству, а в киоске на улице приобрели по эскимо и отправились на прогулку вдоль районного парка. Динка рассказала, что папа уже не пьет две недели. Потом обсуждали новые джинсы Марины и яркую желтую футболку от тети Люси. Марина иногда отвлекалась и оборачивалась, ей казалось, что сзади идет кто-то знакомый, но никого не было, лишь птицы перелетали с дерева на дерево и кричали в листве.

Так дошли обратно. Динка жила через две улицы, поэтому собрались прощаться.

– Давай начинай пробовать мне звонить… – наставляла подруга, когда внезапно поднесла руку ко лбу, прикрываясь от солнца, и заметила: – Ты смотри, какой дяденька солидный у вас живет…

Дядя Леша в синем спортивном костюме Adidas выходил из подъезда Марины.

– Это мой сосед, – тихонько сказала Марина, – он в этом году переехал.

– Костюмчик какой у него! Из Москвы этот жук колорадский на нашу плантацию залетел?

– Да нет, вроде просто из Кировского перебрался, – поморщилась от оборотов Динки Марина.

– А кем работает?

– Не знаю…

Дядя Леша тем временем прошел к стоявшему на пятачке у детской площадки BMW, сел за руль, завел мотор, из магнитолы хриплым, мощным голосом, под визги гитар запел голос:

«Тебе всегда везло.

Ты улетал в небо!

Я высоты боялась…

Теперь всему назло

Беру я крылья

Огромных птиц,

Белых птиц.

Настал мой день…

Время пришло,

Родиться для полета…»

– Лучше б Агутина включил… – протянула Динка.

– А мне нравится, – возразила Марина и проводила взглядом отъезжающий черный BMW.

* * *

Дома Марина сковырнула ножом пластиковые цифры 22, вдавленные в желтоватый пахучий сыр, и приготовила бутерброд. Задумчиво съела его, разглядывая фотообои на кухне. Горы, лес и озеро Байкал посередине. Казалось бы, вдоль и поперек изученный сюжет, а все равно каждый раз смотришь и следишь за линиями и мазками кисти.

Произведение Шостаковича она почти выучила и теперь, после завтрака, играла по памяти. Пальцы перебирали клавиши, черные, белые, черные, белые…

Она нажимала рефлекторно, мысли неслись прочь, играли с воображением, вспоминали музыку дяди Леши.

Узор на стене расплывался, зрачок терял фокус. Вот Марина уже как будто оказалась в чужой комнате. Рядом на кресле, раскрыв рот, спала пожилая женщина. В темноте серебряным квадратом светился телевизор. Заставка из разноцветных блоков с цифрой 2 на экране означала конец вещания.

Марина увидела свои ноги, они ступали к входной двери. Руки сняли цепочку, отвернули автоматическую защелку. Она посмотрела во тьму лестничной клетки, и та затянула ее в себя, глухо, как вата. За спиной цокнул замок.

Наваждение прекратилось хлопком реальной двери в квартире Марины. Раздались шаги, она встрепенулась и глянула на часы. Уже пять? Но мама все равно рано вернулась, может, у нее сокращенный день?

Мама ходила из комнаты в комнату, чем-то шуршала. Марина размяла затекшие плечи, тронула влажной ладонью лоб. Она пыталась вспомнить, что ей почудилось, как она провела этот день, но не могла сосредоточиться. За окошком раздался удар, будто мелкий камешек врезался в стекло. Марина резко обернулась, но окно было открыто, а камешка на полу не было. Может быть, это снизу?

Тем временем в гостиной послышался звук сдвигаемой мебели. Надсадный скрежет сводил скулы.

– Мама? – подала голос Марина. – Ты затеяла перестановку?

Мама молчала. Скрип дерева о покрашенный пол продолжался. Марина вышла в коридор.

– Мама! – позвала она еще раз.

Без ответа. Марина сделала шаг в сторону зала, и скрежет внезапно стих. Она с любопытством заглянула в комнату и тут же отпрянула.

Диван стоял посередине, к нему привалилась стенка шкафа. Сверху, в ряд, теснились шесть стульев, приглашая присесть на шаткую конструкцию импровизированного зрительного зала. Рядом мигал включенный телевизор со знакомой заставкой из цветных блоков. И мама… ее нигде не было.

Один из стульев вдруг покачнулся и съехал вниз, задев телевизор. Марина, шаря руками вдоль стены, попятилась. Она нащупала дверь ванной и быстро, стараясь не поворачиваться к гостиной спиной, заперлась изнутри. Через секунду она осознала, что забыла включить свет, но не могла, просто не могла снова выйти наружу.

Она зажмурилась, присела на корточки, и кто-то побарабанил по стене костяшками пальцев с той стороны, а потом коснулся ручки в ванную и слегка дернул. Марина сжалась, чувствуя, как сердце колотится где-то в ушах. Тишина. Минута, две…

Постепенно ее дыхание замедлилось. В коридоре все затихло. Марина пыталась сообразить, что происходит. Может быть, ее сейчас грабят, а она не в силах предотвратить кражу. Наверное, выносят телевизор… но среди бела дня? А если бандиты? Вдруг тетя Люся попала в беду и ее семье решили отомстить? Но где тетя Люся, за тысячу километров, и где Марина с мамой… Могли ли их так быстро найти?

– Девонька…

Марина похолодела и зажала себе рот ладонью. Скрипучий старческий голос в коридоре повторил:

– Девонька…

Внезапно дверь дернули с такой силой, что щеколда затрещала. Болтики полетели на кафельный пол, звеня металлической трелью. Марина закричала, отчаянно упираясь ногами в открывающуюся дверь.

– Марина! Мариночка! – испуганно запричитала мама.

Зажегся свет, руки обхватили Марину, окутали запахом духов мамы.

– Что случилось? Что случилось? – повторяла мама.

Марина рыдала и не могла остановиться. Она не помнила, как мама с трудом выволокла ее наружу, только холодный градусник кольнул под мышкой.

* * *

Через два дня Марине стало легче. Фельдшер «Скорой помощи» диагностировал острое пищевое отравление. Мама отпоила Марину углем и куриным бульоном. В гостиной вся мебель стояла на местах, и Марина решила, что кошмар вызвала банальная лихорадка.

Мама, сначала ласковая во время болезни дочери, начинала потихоньку отходить и с каждым днем суровела, пока не стала прежней.

– В морду им надо этот сыр… – цедила она сквозь зубы.

Поправившаяся Марина замечала в маме странное, та перестала ее заставлять играть, но недовольно поджимала губы, когда заходила в комнату Марины.

В конце концов, окрепнув, Марина решила сделать уборку, чтобы смягчить мамину суровость. Она планировала сесть за фортепиано, чтобы совсем растопить лед между ними, когда услышала шелест крыльев.

Около распахнутого окна кружил стриж. Белое пятнышко на крыле не оставляло сомнений – тот самый.

– Привет, птенчик, – ласково поздоровалась Марина и потянулась, чтобы подставить птице раскрытую ладонь. Та резко отскочила от ее руки и упорхнула вниз.

Наступал вечер, но солнце еще не село, поэтому Марина заметила, как стриж мечется у подъездной перекладины и выворачивает шею, оборачиваясь к Марине. Она попыталась его подманить. Безрезультатно.

Натянув первое попавшееся платье, Марина выбежала в подъезд. Перескакивая ступеньки, она вывалилась в душный двор и встала напротив перекладины живой изгороди.

Стриж взмахнул крыльями и упорхнул, сев на тополь.

– Куда ты? Иди ко мне! Я тебя не обижу, – уговаривала его Марина и подходила ближе.

Птица, словно этого и ждала, спикировала над головой Марины и унеслась на соседнее дерево.

– Ну, не хочешь и ладно, – крикнула Марина и уже было повернулась, чтобы идти назад, как увидела, что стриж вновь подлетел ближе.

– Ты играешь со мной? – спросила девушка.

Птица упорхнула чуть дальше и подала свист с соседнего тополя. Марина медленно двинулась вдоль двора. Стриж летел рядом. Если Марина останавливалась, он делал круг и нетерпеливо галдел.

Они вышли на парковую аллею, миновали бульвар и остановились лишь около универсама. Уже на подходе Марина почувствовала, как неприятно засосало под ложечкой. Дальше хода нет, милицейское оцепление.

Марина попыталась заглянуть за спины мужчин в форме, но один из них резко сказал:

– Проходите, гражданка, не на что смотреть.

– А-а что… – пролепетала Марина, но милиционер уже подтолкнул ее в обратную сторону. Не слишком вежливо, но действенно. Марина успела заметить, как двое санитаров грузят носилки в карету «Скорой помощи», а из-под простыни свисает нога, босая, покрытая грязью.

Марина развернулась и, ускоряя шаг, направилась домой. Стриж, бросив свои игры, следовал параллельно. Она думала: «Несчастный случай или убийство?» В новостях говорили про маньяка, и девушка поежилась, представляя, как по этим же улицам, по таким же тротуарам разгуливает чудовище во плоти, отнимающее человеческие жизни.

Темнело, фонари трещали и зажигались помигивая. Люди исчезали в домах, вливаясь в семьи, садились ужинать. Желтые, голубые и розовые окошки светились все ярче.

Марина посмотрела вбок на стрижа и свистнула, он загомонил в ответ. В тот миг она уверилась, что сейчас он точно послушается ее и дастся в руки. Но тут они завернули во двор, и Марина услышала смех на детской площадке.

Один из близнецов Петровых, который всегда улыбался, заметил Марину и нацелил кривой палец на стрижа. Она ничего не успела бы сделать, так стремительно все случилось. Камешек из натянутой рогатки с чавкающим, противным звуком впечатался в птицу на лету. Стриж закружился, понесся к земле. Марина бросилась к птице, но та, не достигнув земли, тяжело рванулась и скрылась в листве деревьев.

– Что ты наделал?! – Марина, не ожидая от себя сумасшедшей храбрости, подлетела к высокому Петрову и толкнула в грудь.

Близнец засмеялся, а откуда-то сбоку выступил второй. Он стоял и смотрел, как первый, все так же хохоча, заряжает рогатку и целится Марине в лицо. Та застыла от потрясения, пытаясь справиться с адреналином, дрожью в мышцах.

– Эй, а ну пошли отсюда… – Грозный знакомый голос прекратил безобразную сцену.

Петровы попятились, а Марина, как кукла на веревочках, осела на край клумбы, сооруженной из автомобильной покрышки. Злые и жалкие слезы капали на колени.

– Стрижик…

– Малая, эй, ну чего, испугалась их, что ли?

Ее осторожно тронули за плечо. Слезы полились сильнее.

– Ну хочешь я им ноги повыдергаю?

Дядя Леша присел рядом. Покрышка заскрипела под тяжестью двоих.

– Они ранили мою птицу.

– Уроды. – Дядя Леша пошарил рукой в кармане и вынул коробочку с леденцами. – Будешь «Тик-так»?

Марина, смаргивая слезы, раскрыла ладонь, и пара мятных конфеток высыпалась ей в дрожащую руку.

Они посидели так немного, молча. От него пахло табаком и терпким одеколоном. Широкие плечи оттесняли Марину на самый край клумбы. Ее левая ступня, потеряв опору, съехала в сторону, но он успел ловко удержать ее за шкирку, как котенка, чтобы не шлепнулась на землю. В смятении Марина дожевала леденцы, и дядя Леша проводил ее до квартиры. А затем ушел к себе, постукивая на ходу «Тик-таком».

Мама разговаривала с тетей Люсей, демонстративно отвернувшись:

– Явилась… – И уже в трубку: – Ходит непонятно где, а между прочим, к нам сегодня милиция приезжала. Вторую девочку около универсама нашли… да, лет двадцать… да… а эта бродит… а я волнуюсь…

Марина скинула шлепанцы, отмыла пыльные ноги, провела языком по мятным от леденцов губам и свалилась в кровать. Ее уши ловили каждый шорох, в надежде услышать стрижа. Спустя два часа, измученная беспокойством, она уснула.

* * *

Странный… странный человек сидел напротив. Его руки лежали на подлокотниках с круглыми углублениями. Глаза, полные безумия, смотрели на Марину, а вокруг бежали, струились волнами полчища крыс. Мужчина не двигался. Только белки его глаз закатывались и возвращались обратно, как кожаная трещотка. Щелк – и зрачки на месте, щелк – и их нет.

Окружающий шум, чужой, инородной силой сжимал голову Марины железным обручем. Все пищало, стучало. Какафония визгов и хлопков ввинчивалась в мозг Марины. Пытаясь вдохнуть в ставшие вдруг каменными легкие, Марина резко согнулась и поняла… что сидит в кровати.

Кошмар. Просто кошмар. Ей снова стало плохо, она, наверное, не выздоровела до конца. Сумрачная комната, качающаяся тюлевая занавеска. За окном далекий рокот редких автомобилей. Всего лишь сон.

Нервно одергивая мокрую от пота простыню, Марина медленно улеглась на постель, сглотнула слюну пересохшим горлом. Она глубоко вдохнула и посмотрела на потолок, пытаясь успокоиться.

Там, в свете луны, тени колышущейся листвы пробегали по бледному лицу мужчины, словно лепниной вросшего в штукатурку справа от люстры.

Глава 6

Евгений. Никогда не разговаривайте с неизвестными

– Приятного просмотра! – противным голосом прогнусавила билетерша, полная дама в возрасте. – Соблюдайте тишину и порядок! – крикнула она вслед молодому человеку, открывающему тяжелую дверь в кинозал. Это было сказано не потому, что билетерша так уж беспокоилась о порядке, скорее у нее был определенный свод правил, которому ей невольно приходилось следовать.

Когда молодой человек исчез за дверью, она, встряхнув седыми вьющимися волосами, отливающими фиолетовым тонером, поплелась на усталых и больных ногах в комнатку для персонала, предвкушая, как, вскипятив воду в чайнике, выпьет чашечку горячего черного чаю.

В это время опоздавший на поздний и последний сеанс выбрал себе место в центре зала и со стоном наслаждения откинулся на мягкую спинку кресла. Реклама и вступительные титры давно прошли, и уже начался фильм.

Молодой человек был крайне раздосадован, на его лице застыло выражение какой-то детской обиды и озабоченности, словно он припомнил неприятный, унизительный для него разговор. Нервно оправив свой костюм, который никто не мог видеть, так как зал был погружен в темноту, и поудобней устроившись, он постарался сосредоточить свое внимание на экране.

* * *

Его душила невыносимая духота, яркие огни резали глаза, смех и шум забили уши. Его накрывала паника, он чувствовал, что задыхается, что не может вдохнуть, как если бы на грудь положили каменную плиту. Все перед глазами бешено кружилось. И тут – щелчок.

– С вами все хорошо? – спросил участливый голос.

Он обернулся и обнаружил, что держит в руке узкий хрустальный бокал с шампанским, но абсолютно не помнит, когда и как его взял. Позади стояла черноволосая женщина в синем атласном платье, ее глаза, черные и горящие каким-то внутренним, потаенным, огнем, показались ему ведьминскими. Изогнув четко очерченные губы в улыбке, незнакомка приблизилась к нему.

– Не помню что-то вас в списке гостей, – произнесла она. – Позволите узнать ваше имя?

– Имя?.. – выдавил он и не узнал собственного голоса. Но в следующий миг его поразила полная пустота в голове: он не мог вспомнить свое имя, как ни силился это сделать.

– Что ж, видно, вы не хотите представляться, – с ноткой сожаления ответила на это женщина. Ее губы вновь растянулись в змеиной усмешке. – Тогда, пожалуй, я оставлю вас. – И она сразу как-то затерялась в толпе, будто растворилась.

– Нет, постойте, подождите… – Он кинулся было за ней, но быстро передумал, остановился, огляделся. Все стены украшали старинные и драгоценные картины, всюду сновали разодетые люди: они разглядывали произведения искусства, непринужденно болтали, поигрывали в руках бокалами с золотистым шампанским.

Он тоже подошел к одной из картин, изображавшей двух мужчин, игравших за столом в карты. «Поль Сезанн» – вдруг возникло в его голове имя, что сразу же сильно удивило: разве он интересовался когда-нибудь живописью? «Самое дорогое полотно в мире. Интересно, оно подлинное или это подделка, копия? Где я?»

Он задумчиво поднес бокал к губам, пригубил шампанское, показавшееся на вкус слишком пресным. Вдруг поверхность шампанского пошла рябью, и ему показалось, будто на него взглянул чей-то глаз. Он моргнул, и все исчезло.

Пока он стоял, к «Игрокам в карты» Поля Сезанна подошли две девушки:

– О, Валя, Валя, смотри, какое все темное! Правда странно, что такое может кому-то нравится? – воскликнула одна из них, по-девичьи милая и невероятно хорошенькая. – Боже, ну разве это искусство! Вот так посмотришь и станет как-то разом грустно… Нет, искусство должно быть светлым, вдохновляющим!

– А мне нравится, – робко проговорила другая, более бледная, угловатая и высокая, по-видимому Валя. – Не может же быть все всегда светлым и вдохновляющим, Алена.

– Ну и какой тогда вообще смысл во всем этом? – не поняла Алена, нахмурив тонкие бровки, отчего ее личико стало еще больше похоже на детское.

– Ну, например, ты можешь посмотреть на очень депрессивную картину и понять, что твоя жизнь, которой ты была недовольна до этого самого момента, гораздо более светлая и яркая.

– Хм… – только и выдала Алена, щуря глаза и пытаясь что-то рассмотреть в «Игроках в карты». – Нет, Валя, ты все-таки очень странная.

И тут он обратился к ней:

– Вам нравится, Валя?

Девушка вздрогнула и как будто испугалась того, что он заговорил с ней.

– Да, – ответила она мгновение спустя. – А вам? – вдруг спросила она, хотя не собиралась завязывать разговор.

– И мне. А вы знаете, что Поль Сезанн создал целую серию из пяти картин, каждой из которых дал одно и то же название – «Игроки в карты»?

Алена тем временем жутко заскучала, бросила свою подругу и поспешила перейти к следующему полотну, более интересному, на ее взгляд.

Валя помолчала немного, а затем, убедившись, что их не подслушивают, сказала тихонько:

– Их на самом деле шесть, не пять.

– Шесть?! – воскликнул он, словно это было исключительно важно. – Откуда вы об этом знаете? С чего вы взяли?

Помедлив, Валя наклонилась к его уху и с широко распахнутыми глазами прошептала:

– Знаю, потому что одна у меня дома.

– Как?!!

– Хотите, я вам покажу?

– Покажете? Конечно, хочу! Но зачем вы сказали мне об этом? Что, если я захочу ее украсть или рассказать кому-то о том, что она у вас? Не боитесь?

– Но вы же не расскажете? – спросила Валя, пытливо вглядываясь в его лицо.

– Нет, но… Вы же меня совсем не знаете. Вдруг на моем месте оказался бы другой, испорченный, человек, что бы вы стали тогда делать?

– Знаете, я почувствовала, что вам можно рассказать. К тому же я хочу от нее избавиться, и если вы решитесь ее украсть, то я буду только рада.

Эти слова его насторожили. Но он не придал им значения. Что-то внутри него жаждало взглянуть на шестую, утерянную и загадочную, картину.

– Пойдемте же скорей! – вскричал он и, взяв ее под локоть, потянул из толпы к открытым дверям, ведущим в просторный, залитый ярким светом холл. Валя едва поспевала за ним.

Они выскочили на улицу, вечерняя прохлада окутала их, но не смогла остудить его пылающего желания немедленно увидеть картину. Дойдя до угла здания, он вдруг резко остановился, уставившись на тут же припаркованный черный автомобиль. Ему показался он неожиданно знакомым.

– Что? – как-то испуганно прошептала Валя.

– Машина, – неопределенно и в то же время раздосадовано ответил он. Не отпуская локтя Вали, он запустил руку в карман своего серого плаща и что-то нащупал. При неверном желтом свете фонарей он рассмотрел, что это ключи от автомобиля. Оглядевшись по сторонам, как вор, он подошел к черной машине и попытался открыть ее найденными ключами. К его удивлению, это получилось.

– Садитесь, Валя, это моя машина, – произнес он, по-прежнему продолжая ее удерживать за локоть.

– Так… вы мне не даете.

– Ах да, где же мое дружелюбие? – Он нервно улыбнулся, но улыбка эта коснулась глаз его безумной тенью. Он открыл переднюю дверцу со стороны пассажирского сиденья и жестом руки пригласил Валю сесть, что она послушно и выполнила. Затем быстро обогнул машину и занял место за рулем. Минуту провели в тишине и без единого движения, как вдруг его руки потянулись к бардачку и открыли его. Там лежала пачка «Мальборо».

– Вы курите? – поинтересовался он. «А я разве курю?» – пронеслась в голове мысль.

– Бывает, да.

– Хотите сигаретку?

– Да, пожалуй что и можно.

Он раскрыл пачку и вынул две длинные и утонченные сигареты. Одну сразу же прикурил с помощью обнаруженной также в бардачке серебряной зажигалки с монограммой «В. Е.», другую передал Вале. Салон сразу же наполнился белыми и плотными клубами дыма. Время тянулось.

– Ладно, какой адрес?

– Гороховая улица, поедемте туда, припаркуемся, а до дома дойдем пешком.

Его рука невольно потянулась включить радио. Зазвучала песня Высоцкого «День рождения лейтенанта милиции».

– Откуда у вас такие сигареты? Зарубежные, что ли?

– Зарубежные. Не помню.

Он сделал радио погромче, и звуки песни заглушили уличный воскресный шум:

– «Давайте ж выпьем за тех, кто в МУРе, за тех, кто в МУРе, никто не пьет…»

Все это было так странно, так противоестественно. Они ехали в Гороховую улицу, молчали и слушали Высоцкого, который почему-то вдруг стал ему очень нравиться. Небо постепенно темнело, а вскоре стало совсем черным.

– А имя-то у вас какое? Как вас зовут?

– Евгений я, Женя, если по-простому. Вот, – испытывая какое-то воодушевление, соврал он и тут же почувствовал: имя стало родным, как будто он всегда его носил.

Въехали в Гороховую улицу, остановили машину, вышли на свежий воздух и все так же – под руку – пошли к указанному Валей дому. Поднялись в четвертый этаж.

– Здесь. Сейчас. – Валя склонилась над своей сумочкой, выискивая ключи. Но как будто она делала это нарочно, как будто разыгрывала сценку в школе: пыталась найти тетрадь с домашним заданием в своем портфельчике перед учителем, которой там точно не было, ведь домашнее задание не сделано. Затем она смущенно посмотрела на Женю и, опустившись на корточки, подняла коврик и вытащила из-под него связку ключей. – Вечно забываю, – пожимая плечами, постаралась оправдаться Валя с виноватой улыбкой на лживых губах.

Вошли. В коридоре темно, хоть глаз выколи.

– Сейчас, сейчас, – приговаривала Валя, – только нащупаю выключатель. Свет, тусклый и унылый, озарил квартирку, ужасно тесную и захламленную. – Пройдемте в комнаты, там картина. – Голос ее задрожал: то ли от страха, то ли от волнения – Женя не разобрал. По пути в гостиную он отметил, какой царит в этом помещении затхлый, нежилой запах, словно окна уже очень давно не открывали. Валя шла впереди, он – чуть отстав. Незаметно для нее он провел пальцем по серванту и обнаружил, что все покрыто толстым слоем почти черной пыли.

– Вот. Она. К-картина, – неровно дыша, прошептала Валя, тихо и почти неразличимо.

Он подошел ближе и сдернул с холста, прислоненного к стене, покрывало, подняв ворох удушливой, забивающейся в ноздри пыли. Его глазам явилось темное, неотреставрированное полотно, изображение на котором было почти невозможно разобрать. Нахмурившись и склонившись над картиной, Женя силился разглядеть…

– Фух, наконец-то! – радостно и с облегчением воскликнула Валя. – Гора с плеч долой! – И… она засмеялась истерическим, то затихающим, то безудержным, то и вовсе беззвучным смехом.

Картина изображала трех мужчин, игравших в карты где-то в кабаке. Один из них отсчитывал проигранные деньги, другой курил толстую папиросу, а над третьим нависла простоволосая женщина, лицо которой было искажено в ужасной, нечеловеческой гримасе, она вцепилась своими острыми длинными пальцами в шею мужчины, по которой струйками сбегала густая алая кровь…

Вдруг в голову Жени ударило, сердце пошло вскачь, и, чувствуя какой-то дикий, животный страх, он схватил Валю за плечи и затряс:

– Что ты наделала!? Что ты наделала!?

Валя продолжала задыхаться от беззвучного смеха, все ее тело мелко дрожало, а голова безвольно болталась каждый раз, как он встряхивал ее хрупкую фигурку.

– Дурак! – разлепила она сухие губы. – Какой несчастный дурак! Мужчины никогда не боятся женщин – это вас всегда и губит!

Щелчок – и страх перестал обуревать его, как если бы кто-то нажал на кнопку, зато так же неожиданно нахлынула волна безумной и неконтролируемой ярости. Женя с невероятной силой, о которой прежде не подозревал, ударил Валю головой об стену. Смех оборвался, установилась звенящая тишина.

Глаза Вали, наполненные крупными слезами, отразили неподдельный ужас и крайнее изумление – боль отрезвила ее мгновенно.

Он ударил ее вновь. Она визгливо закричала, тогда он ударил еще и еще. Ее глаза закатились, и остались видны лишь одни белки.

Валя вся обмякла в его руках, из ее горла вырывались хриплые звуки, а русые волосы стали мокрыми от густой и почти черной крови. В ноздри тут же забился отвратительный, тяжелый запах крови. Валя тихо застонала, ее голова покачнулась и упала ему на руку, пачкая светлый плащ кровью. Кровью. Перед глазами Жени все поплыло, он видел только девичью головку, только растрепавшуюся косу, пропитанную кровью. Тут острая боль прорезала его челюсти. Он закричал, разжал руки, выпуская из своей хватки едва живую Валю, и почувствовал языком, как его зубы превратились в настоящие звериные клыки.

Валя, вся сжавшись, забилась в угол на полу и, выставляя перед собой руку в защитном жесте, заикаясь, стала умолять его о пощаде. Он медленно опустился на колени перед ней, не отрывая взгляда от мокрых и слипшихся волос на ее голове.

– Нет, не надо, пожалуйста… Прошу…

Он протянул руку и погладил ее по бледному и мокрому от слез лицу.

– Ну-ну, не плачь, Валечка. Не надо.

– Пожалуйста, – всхлипывая, прошептала она.

Он ласково провел большим пальцем по ее щеке, улыбнулся…

Глава 7

Евгений. Погребение

Когда волна застилающей глаза ярости схлынула, он обнаружил, что стоит над истерзанным телом Вали. Кожу ее шеи, обнаженных плеч, рук и в некоторых местах даже ляжек, до этого гладкую и шелковистую, покрывали рваные раны, кровоточащие укусы. Придя в себя, Женя пошатнулся на ослабевших ногах, которые отказывались его держать, и сел прямо на голый грязный пол. Застыв в таком положении на несколько мгновений и тупо уставившись на безжизненную Валю, он вдруг как-то встрепенулся и решил обернуться через плечо, словно выискивал того, кто мог совершить такое жестокое душегубство.

Никого не найдя в пустой квартире, Женя обнял себя руками – так ребенок обнимает себя, когда ему страшно одиноко, – и лихорадочно затрясся, чувствуя на своих губах и подбородке еще теплую липкую кровь. Его горло и рот обжигал мерзкий, тошнотворный привкус, от которого хотелось вывернуть наизнанку желудок.

Совладав с собой, Женя неуклюже, хватаясь за стенку и стараясь не смотреть на труп, поднялся на ноги. Сделал усилие, чтобы сдержать рвотный позыв, и на заплетающихся ногах, казавшихся чужими, поплелся в ванную, желая немедленно смыть следы начинающей запекаться крови.

В ванной, где под самым потолком горела жужжащая и подмигивающая лампочка, над разбитой раковиной висело зеркало, мутное и потускневшее от времени. Женя медленно, боясь увидеть собственное отражение, приблизился к нему.

Оттуда на него взглянули два до смерти перепуганных глаза. Когда Женя привык к виду перепачканного лица, он осознал, что не узнает себя. Он покрутил головой, рассматривая широкие брови, карие глаза, чуть проступающую щетину на щеках. Открыл рот, рассчитывая увидеть клыки. Но их не было. Зубы как зубы – человеческие – определил он: где-то неровные, где-то слегка желтоватые, где-то был виден небольшой скол.

Включил старый, скрипящий кран с холодной водой. Но вода оказалась ржавой и напоминала разбавленную кровь, отчего его опять замутило, и он поспешил немедленно закрутить кран. Женя осмотрелся: в ванной на крючках висели разноцветные полотенца. Не задумываясь об их чистоте, он разом сорвал всю груду и стал суетливо и беспорядочно тереть ими лицо.

Прошло около часа. Кое-как Женя сумел отмыться и привести себя в порядок, но его не оставляла в покое одна мысль: что теперь делать с телом?

Он возбужденно вышагивал по комнате из угла в угол и не мог представить, куда девать труп, ведь здесь его было решительно никак нельзя оставить. «Ковер! Надо завернуть ее в ковер! – пришло ему в голову, и он тут же кинулся в соседнюю комнату, где на полу, выходя из ванной, мельком видел красный узорчатый ковер». Чтобы суметь его поднять, пришлось перетаскивать в коридор тяжелое трюмо, от ножек которого на месте, где оно стояло прежде, остались вмятины.

Свернув ковер в рулон, Женя вернулся в комнату, где оставил Валю; нерешительно походил вокруг ее тела, боясь не то что потрогать, а даже приблизиться к нему. В конце концов, переборов себя, он расстелил на полу ковер и, подхватив Валю под мышки, потащил ее укладывать. Ее безвольное тело показалось ему ужасно тяжелым.

Пристроив Валю на краю ковра и сложив ее руки на груди для большей компактности, Женя стал закатывать труп в ковер. Но быстро понял, что его ширины не хватает, чтобы упрятать туда тело высокой девушки: ноги Вали, обутые в милые туфельки на небольшом каблучке, довольно сильно выглядывали, поэтому Женя тут же отмел эту идею с ковром и вновь закружил по квартире, лихорадочно соображая, что предпринять.

Ему все чудилось, будто кто-то стучит в дверь, тогда он останавливался посреди комнаты, напряженно прислушивался и переставал дышать, но все звуки заглушал шум крови в ушах; он ощущал нестерпимую боль в груди: сердце норовило выскочить и умчаться куда подальше, лишь бы больше не испытывать подобных перегрузок. В такие моменты Женя подходил к двери и проверял, заперта ли она, хотя точно знал, что закрыл ее на два оборота ключа изнутри.

Он то кидался к трупу, то обратно к двери, начиная подумывать уже о том, что, может, лучше бежать отсюда, пока есть время. Но неизменно возвращался обратно, к Вале, точнее к ее телу, которое, как ему казалось, стало источать удушливый трупный запах.

Женя боялся, что потерял ощущение времени, и он иногда, холодея от ледяного пота, позволял себе предположить, что находится здесь на самом деле не первый день: «Вдруг, – думал он, – это следующие сутки, следующая ночь?!» Иногда он так сильно желал, чтобы происходящее оказалось всего лишь очень правдоподобным сном. Иногда в его голову приходили мысли о том, что он просто сошел с ума, и его накрывала волна облегчения: раз так, то убийства никакого и не было. Он припоминал ощущения от прорезавшихся клыков, смотрел на укусы на теле Вали и еще более убеждался в своем сумасбродстве.

Но тут же его бредовые грезы, походившие действительно на кошмарный сон, прерывались, разбиваясь о суровую реальность: зудящие глубокие царапины, оставленные ногтями извивающейся в адской муке Вали, невыносимо чесались.

В какой-то момент, в пик обострения всех его эмоций и чувств, в миг, когда страдание его достигло своего предела, он как будто сдался. Опустился на плешивый диван непонятного цвета, спрятал лицо в ладонях.

– Телефон, где телефон?.. – спросил он вслух самого себя. «Нужно сознаться, нужно сейчас же во всем сознаться!»

Женя вскочил с дивана и стал судорожно искать телефонный аппарат, моля судьбу, чтобы он нашелся в этой жалкой каморке. Пока он шарил глазами по всем поверхностям квартиры, его поразила очередная мысль: «А что, если она еще жива?» И прилив неземного счастья наполнил его до краев. «Надо звонить не в милицию – надо звонить в „Скорую“! Срочно! Боже мой, где же телефон?!»

Телефон обнаружился в прихожей, на тумбочке для всякого рода мелочей вроде связки ключей. Женя хотел набрать номер 03, но внезапно передумал. «Раз она жива, то расскажет, что я надругался над ней! О боже, нельзя, нельзя так поступать!..»

Женя бросил трубку, не удосужившись как следует ее положить на аппарат, и кинулся в комнату, проверять, жива ли Валя, а если оказалась бы живой… пришлось бы закончить дело.

Пока он убеждался, что Валя мертва, с улицы донеслась развязная и нестройная песня двух пьяных бродяг. Женя на миг застыл в одном положении, и положении весьма неудобном, так как крайне удивился ночным звуках ленинградской жизни, так отчетливо долетавшим через плотно затворенное окно в четвертом этаже.

До этого момента он ощущал себя в квартире как в склепе – в сыром, темном и оглушающе безмолвном склепе. Женя хотел открыть окно, еще когда ему показалось, будто тело начало разлагаться и гнить, но побоялся, что выдаст свое присутствие.

Сейчас же он подобрался к заляпанному грязью стеклу настолько близко, насколько это возможно сделать так, чтобы его не увидели с улицы, осторожно, с опаской, выглянул из-за плотной шторы.

– Ну что, Мишатка, еще по глоточку? – вопросил один из бродяг, обнимая своего собутыльника за толстую красную шею.

– Э-э, нет, друг… Жена домой не пустит такого, а меня и так уже ух как шатает! – сказал он и икнул.

И вновь они затянули песню, слова которой можно было разобрать через раз.

«Пьяные… – пронеслось безотчетно в голове Жени, – пьяные». Чем-то его зацепила эта смутная, неясная мысль, но он не мог понять, чем именно. И тут он воскликнул радостно, громко, позабыв о своем беспокойстве быть пойманным:

– Пьяная! Просто пьяная – и все!

Женя бросился к шкафу, стоявшему у противоположной стены, раскрыл его дверцы и вывалил всю имевшуюся одежду на пол. «Это не то, это не то… Эх, если б чуть более длинный…»

– Нашел! – И, потрясая в воздухе каким-то черным плащом, походившим скорее на лохмотья, он упал на колени перед Валей и, склоняясь и горбясь над ней, принялся укутывать ее в плащ, пряча кровоточащие раны.

Затем он неуклюже поднял ее на ноги, словно тряпичную куклу, и пристроив ее голову себе на плечо, а ее руки – у себя на шее, так, чтобы со стороны смотрелось, как будто она просто пьяная повисла на нем, и отправился со своей ношей к входной двери.

«В Грибоедовский канал скину! – решил Женя и сам себе удивился: откуда он вообще знает, где Гороховая, а где Грибоедовский, если не то что не живет здесь, но даже и не выезжал никогда из родного захолустного городишки?» Но решил подумать об этом позже.

Медленно спустились в первый этаж. Вышли на крыльцо парадной. На востоке небо слегка окрасилось светло-серым – скоро встанет солнце.

Несмотря на то что труп Вали оказалось ужасно неудобно и тяжело тащить, Женя находился в приподнятом состоянии духа при одной только мысли о том, как скоро он расстанется с телом и с этой кошмарной ночью, забудет обо всем и больше ни за что не станет вспоминать. Ему повезло: на улице в такой ранний час никого не было, и он смог без особых проблем преодолеть короткое расстояние до Грибоедовского канала.

– Гражданин, – внезапно окликнули его сзади. Пот прошиб Женю насквозь. – Гражданин, что-то случилось, вам помочь? Гражданочке плохо?

Женя, не оборачиваясь, ответил, стараясь сдержать дрожь в голосе:

– Нет-нет, все в порядке. Жена это моя. Напилась просто. Вот, тащу теперь домой. Обратно.

– А где вы живете? – Голос стал громче, шаги приближались.

– Да тут, недалеко, на Фонтанке… – сказал он первое, что пришло в голову, и тут же сообразил, как глупо и неправдоподобно это прозвучало.

– Недалеко? Да это ж еще сколько топать-то! Давайте я подвезу вас и вашу жену, у меня там машина за углом.

– А, машина… Да не надо, спасибо за помощь, но не надо…

И в этот момент кто-то развернул его за плечо к себе лицом, голова Вали съехала и безвольно повисла на не держащей шее, раскачиваясь из стороны в сторону, как болванчик.

– Что это?.. – Неравнодушный гражданин в ужасе округлил глаза и отдернул руку от Жени. – Божечки… – выдохнул он.

– Идите отсюда, товарищ, все в порядке… – пролепетал Женя.

Лицо гражданина приняло вид суровой озабоченности и крайней решимости:

– Немедленно отпустите девушку!

– Так ей плохо, она не сможет сама стоять…

– Я капитан милиции Калинин! Повторяю: немедленно отпустите девушку, иначе к вам будет применена физическая сила!

Женя лихорадочно соображал, что делать.

– На счет три – раз… два… – Калинин медленно потянулся к пистолету, спрятанному в кобуре под пальто.

Женя бросил Валю прямо на голую мостовую и схватил капитана за горло, сдавливая изо всех сил. Калинин захрипел, но его левая рука незаметно для Жени скользнула за полу пальто, вынимая из кобуры «макаров».

– Я же сказал: все в порядке! – процедил Женя сквозь плотно сжатые зубы, чувствуя, как вновь теряет контроль над собой и своими действиями. И тут, как по волшебству, капитан вернул «макаров» на место. Его руки безвольно повисли вдоль тела.

– Все в порядке, – повторил Калинин сдавленным, хриплым, почти потусторонним голосом, хотя Жене казалось, что он сжал его горло так крепко, что тот чисто физически не мог говорить.

Женя вдруг опомнился, в ужасе расцепил пальцы, оставившие на шее капитана отвратительные синие следы.

– Я… я не хотел. Я не могу опять…

– Все в порядке, – как попугай вновь повторил капитан с остекленевшими глазами. Повторил очень спокойно, даже, можно сказать, с абсолютно безразличным видом, словно происходящее его никак не интересовало.

– Вы, вы просто уйдете? – срывающимся голосом спросил Женя, переставая понимать вообще что-либо.

– Я просто уйду, – сказал милиционер и развернулся в сторону своей машины.

– Стойте, подождите, вы что, никому не расскажете про… про нее? – Женя споткнулся на слове «нее» и в итоге выговорил его очень тихо.

– Не расскажу, – охотно закивал капитан, глядя все тем же мертвым взглядом.

– Что ж, я… я… – Женя бессильно ломал руки, не зная, что сделать, что сказать. Ему казалось, нельзя отпускать гражданина, нельзя оставлять его в живых, ведь он все видел. Но он не мог убить еще раз, просто не мог! – Ну забудьте тогда все! – отчаянно, чуть не плача, воскликнул он. – И-и повяжите что-нибудь на шею, у вас там… синяки, в общем… Прощайте! – Женя поднял Валю, вновь закинул ее голову себе на плечо и поплелся на причал, раскачиваясь из стороны в сторону, словно был сам пьяный.

Спустились на причал. В лицо дул промозглый осенний ветер.

Женя осмотрелся. Он до этого не думал, что следует делать дальше. Просто пустить тело по каналу? Но так его обнаружит уже через несколько минут какой-нибудь забулдыга или возвращающийся с ночной смены рабочий. Бросить прямо на причале? Нет, надо спрятать. Но куда?

О причал непрестанно ударялся катер, накрытый серо-зеленого цвета брезентом. «Лодка! Конечно же!»

Придерживая одной рукой тело, другой Женя сбросил с катера брезент, затем сгрузил Валю в лодку, непонятно для чего заботливо укутывая ее в разодранный мятый плащ. Немного постоял на причале, глядя на угловатое девичье тело, изломанное после падения и удара о мостовую и лежащее в лодке под неправильным, неестественным углом. Только неживые глаза Вали, серые, стальные, глядели на него с болезненным укором, словно вопрошали: «Что же ты со мной сделал? За что ты со мной так? А ты-то сам как жить теперь будешь, а?..»

«Нужно закрыть ей глаза. Жуткие слишком. И… так правильно будет».

И похоронил Валю под прочным брезентовым покрывалом, скрывая ее тело от первых лучей холодного ленинградского солнца.

* * *

Силы разом покинули его. Он смертельно устал. Ему необходим был сон, но он не мог вспомнить, где живет и куда теперь ехать, поэтому Женя решил, что должен вернуться в ненавистную квартиру номер пятьдесят в четвертом этаже, до которой едва сможет доковылять, чтобы не свалиться и не уснуть прямо где-нибудь на лавке в каком-нибудь колодце.

Женя, не раздеваясь, упал на тот самый диван непонятного цвета, потому что во всей квартире не нашлось ни одной кровати, только диван. Заснул мгновенно.

* * *

– Ну зачем тебе это?! Для чего?! – вскричала женщина с длинной светло-русой косой, рыдая и воздевая руки к небу, голубому и безмятежному. – Чего тебе не хватает? Чего у тебя нет? Скажи мне, скажи! – Ее пышная грудь колыхалась от дерущего душу плача, от беспрестанных всхлипов и горестных, безутешных стонов. – Хочешь новый телефон – пожалуйста, хочешь новый компьютер – держи, хочешь новую машину – да без проблем! Ну чего, чего тебе еще-то надо?! Да ни у кого столько нет, сколько у тебя! – И она, не в силах больше говорить, закрыла лицо руками, содрогаясь всем телом. – Че-его-о? – протянула она навзрыд.

– Тебе не понять! – воскликнул молодой человек, который нервно теребил то светлые и без того растрепанные волосы, то белую хлопковую футболку, то засовывал руки в карманы, то чесал нос, и все начиналось заново, по кругу. – Вам всем не понять!

– Да, не понять! Я не понимаю – так объясни мне! – Женщина с косой подняла опухшее, красное лицо. – Я хочу понять тебя!

Молодой человек, кусая сухие, потрескавшиеся губы, обернулся к непримечательному серому подъезду, в котором жила его младшая двоюродная сестра.

– Я становлюсь другим человеком! – наконец воскликнул он, вновь разворачиваясь лицом к женщине. – Теперь тебе понятно, мама?

– Но миленький, но сыночек… – запричитала мать, хватая молодого человека за руки и целуя их. – Ну что ты со мной делаешь? Ну что же ты кровь из меня сосешь?

Он с отвращением вырвал свои ладони из рук матери и увидел, как мимо проходящий дед с красной авоськой с фруктами укоризненно посмотрел на него. На самом деле за этой сценой наблюдал весь двор, но наблюдал тихонько, с краешка, так сказать, не вмешиваясь в ссору, а лишь наслаждаясь ею, упиваясь ею и смакуя ее. Молодого человека охватило неприятное, липкое ощущение, как будто этот дед, на вид совсем маленький и безобидный, заглянул в самую его душу и осудил ее никчемное, по его мнению, содержание. Дед неодобрительно покачал головой, как качают головой только старики.

– Что вы смотрите так?! – не выдержав, заорал он на весь двор. – Что вы все смотрите?! Чего вы не видели здесь, чего – я спрашиваю?! – Его шея с дергающимся кадыком, его щеки стали пунцовыми от гнева. – Это наше дело, семейное! И не лезьте в него!

Кто-то из алкашей на детской площадке засмеялся и гадким голоском спросил:

– Семейное, значит? Так что вы тогда его всем наружу вываливаете? – И, усмехнувшись, сделал глоток «Балтики».

Молодой человек, трясясь от негодования и обиды, побежал к подъезду, взлетел по ступенькам на крыльцо, набрал на кодовом замке комбинацию цифр, – домофон пиликнул, – и скрылся за дверью. Пока он взбирался на четвертый этаж, в квартиру номер пятьдесят, где жила сестра, его не оставляло в покое навязчивое чувство, что отныне за ним следят вострые глазки…

Глава 8

Семь. Знакомство с Нижним градом

Бом, бом-м, бом-м-м – над изможденным Нижним городом разнесся глухой и зловещий звук колокола Северной башни.

– Обед! – обрадовались горожане, столпившиеся у трех мостов, что соединяли подножие башни с городом.

Разношерстная, чумазая, горбатая и грязная толпа, – все в ней в фильтрующих воздух масках, – задвигалась, как волна, по покрытой мелким снегом брусчатке. Одна волна, другая, третья – целое море голодных, продрогших и злых людей стало медленно накатывать к золотым вратам башни, через мосты. Но как только врата тяжело раскрылись, а из них выкатили огромный чан на колесах, штиль в толпе превратился в шторм, и волны людей стали буйными: казалось, они вскипели, зашумели и накатили на черные стенки, мелькая выпростанными вверх и вперед мисками, как бесчисленными мачтами затонувших кораблей.

– Я не ел сегодня с утра!

– А я еще с ночи, дайте мне поесть первой!

– У меня дети! Прошу, пропустите!

От еды в чане валил густой пар. Люди в масках едва ли могли ощутить его аромат: система фильтрационной защиты – единственная благодать, бывшая у каждого, даже самого бедного, жителя Нижнего града – работала, как никогда, исправно. Люди в золотой форме, тоже в газовых масках, – особые сотрудники Верхнего града, – зачерпывали разваренный рис с мясом и овощами и шлепали массу в протянутые миски, которые люди потом немедленно прижимали к груди или даже прятали под одежду, боясь, что их украдут. Еды было много, ведь чан превышал размеры самого большого дома в Нижнем граде. Но людей было больше. И все об этом знали.

Вдруг толпу с трех сторон прорезали три стремительные фигурки, как лодочки, двигавшиеся без парусов. Смело огибая людские волны, пробегая под ногами, под полами пальто и замызганных платьев, маленькие фигурки не без труда проскочили сквозь толпу. Рассыпались. Взобрались на платформу катящего механизма чана, а после вспрыгнули на его толстые борта, чтобы зачерпнуть из мясо-рисовой каши сразу по три чашки еды в каждой руке, итого шесть на человека.

Сотрудники в форме выхватили свистки и пронзительно засвистели. Толпа пришла в еще большее движение: ее накрыли возмущение и гнев.

– Это еще что такое!

– Да как вы смеете! В очередь, беспризорники!

С разных сторон раздались звуки выстрелов, и над чаном просвистели пули. Офицеры пригнулись, толпа закричала, шарахнувшись прочь; кого-то задавили, началась паника. Из отхлынувшей от чана толпы отделились пять человек в плащах: все они подобрались ближе и выкинули руки вверх.

Дети в масках дозачерпывали еду, а затем отрепетированным движением бросили миски вниз. Там, внизу, большую часть этих мисок поймали десять ловких рук. Какие-то миски с глухим стуком ударились о мерзлую землю. Первый ряд голодающих людей, очнувшись, упал на колени и принялся совать разваренный рис с редко попадавшимся в нем мясом по карманам.

– Бежим!

Громкий свист главаря заставил маленьких воришек, как по команде, броситься врассыпную ровно за секунду до того, как офицеры и сотрудники охраны успели похватать их за руки. Одни плащи кинулись под мост на служебную тропку, другие рассредоточились в толпе. Если взрослые пытались сцапать худых детей, то одного колкого, уже не предупреждающего, очень даже болючего удара острым обломком железа в ногу или руку хватало, чтобы взрослый, заорав, сдавался и отпускал свою жертву.

Через пятнадцать минут у нависшего черной громадой завода собралось ровно шесть человек.

– Двоих поймали, – хрипло сказала Семь, пытаясь отдышаться. Пар изо рта оседал на пластмассе маски испариной.

– Давайте сюда миски, – бросил Один, доставая мешок, и четверо человек безмолвно протянули ему добычу.

– Вас не волнует, что наших поймали? – почти с отчаянием повторила Семь, но Два, всегда бывший на стороне Одного, отрезал:

– В тюрьме им дадут еды, а нам никто ничего не даст. На базу.

Следуя четкому приказу, дети, опустив головы, слились с тенями и исчезли, чтобы вскоре собраться вновь – в месте, которое все называли Домом.

Семь брела по трущобам, удаляясь от сиятельного света Северной башни, и сжимала челюсти. Три и Одиннадцать остались в руках охранников. Все знали, как плохо обходятся с ворами в тюрьмах. Можно ли надеяться на то, что она их еще увидит?

Улицы, четко и перпендикулярно прорезанные меж железных домов, становились уже и мельче. В конце концов они вывели на узкую, грязную набережную, если так можно было назвать кривые утоптанные тропинки по бокам от нитки черной жидкости, убегающей из самого Верхнего града в стоки Нижнего, а затем и за пределы городских стен.

Два города сильно отличались, хоть и были отделены трехметровой разделительной стеной. В Нижнем граде жили ниженцы, а правили верховенцы. В Верхнем граде было сразу два очага огня, две башни, в то время как у ниженцев была только одна, и даже та им не принадлежала. Каждый день ниженцы были вынуждены прибиваться к Северной башне, внутри которой десятки поколений назад был обустроен кратер с вечно горящим огнем, спрятанный и защищенный прозрачной трубой, которая выходила из-под земли и тянулась до самого жерла наверху. В Северной башне готовили пищу, грели воду, лечили больных – за невероятную цену, конечно. Получить еду было можно, только если принес ингредиенты, заготовленные с весны-лета-осени, что вместе длились три месяца; нагреть воду можно было, только если ты работал в шахтах или владел пятью золотыми; а вылечиться… Что ж, в основном ниженцы, не обладающие средствами, подыхали прямо так, на улицах, пока их тела не забирали патрули верховенцев, каждую ночь обходившие город. Патрули также следили за тем, чтобы никто из ниженцев не попытался зажечь огонь самостоятельно, каким-то чудом раздобыв необходимые для того материалы.

Ведь если кто-то попытается зажечь огонь…

Весь город, пропитанный едким ядовитым газом, вспыхнет за одну секунду, как спичка.

Семь вошла в покосившееся здание у сливной реки, отбрасывающее чернильную тень на дорогу. Там, в полной темноте, по выщербленным на стене знакам она нашла лестницу на верхние этажи, но не туда ей было нужно. Пальцы смазали пыль с бетонной стены лестницы. Нога на ощупь уперлась в люк, сейчас открытый. Присев, Семь с усилием подняла тяжелую железную крышку, стараясь не создавать грохот, и вслепую забралась на лестницу, ведущую в одно из помещений широкого подвала.

Знак на стене повел по знакомому пути, пальцы все так же собирали грязь со стен. Поворот налево, направо, по лестнице вниз – и вот она, база. Дом.

Пальцы пропустили вырезанный на стене символ глаза, мазнув по верхнему веку с выщербленными иголками ресниц. Когда Семь прошла мимо, глаз открылся, посмотрел ей вслед и закрылся.

Впереди забрезжил свет. Семь ускорила шаг, больше не полагаясь на указатели. Этот подвал беспризорники выбрали потому, что здесь никто не мог видеть свет от шахтерского светильника, тайно раздобытого одним из подростков во время работы под землей. Огонь в нем точно был особый, потому как мог гореть неделю без перерыва, но в чем был его секрет, никто из детей не знал.

Подходя, Семь трижды щелкнула пальцами, подавая сигнал о приходе для тех, кто ее не видел.

– Привет, – тихо поздоровалась она, выходя из бокового прохода.

Двое ровесников, давно бывшие на базе, просто кивнули ей, не отвлекаясь от еды. Хитро придуманный клапан на маске позволял есть, не снимая защиту. Другие – все, с кем Семь не общалась или те, кто не хотел общаться с ней, – промолчали, глотая рис. Сегодня еды хватило всем, а раньше порцию приходилось делить пополам, если не на троих. Можно было сказать, они пировали. В тишине. И, несмотря на кажущуюся общность, – в одиночестве.

Семь присела на краю света и тьмы, и Один, подошедший сзади, дал ей миску.

– Хорошая работа, – сухо сказал он. Брезжущий свет одинокой лампы высветил уродливый шрам от огня на левой стороне его лица, хорошо видный даже через пластмассовую защиту. Когда-то была его очередь заступать на шахтерскую должность ради ресурсов. Ему не повезло оказаться слишком близко к всплеску огня.

Семь кивнула и взяла миску, принимаясь есть. На следующей неделе уже ей предстояло пойти в шахты, как самой старшей среди тех, кто еще не взял на себя это бремя. Ей было двенадцать. Один, самый старший, пятнадцатилетний, отдыхал, получив травму неделю назад; теперь ему, помимо ожога, было тяжело дышать, поэтому его в расчет дежурящих не брали.

Она смотрела на дрожащий огонек светильника, прожевывая немного недоваренный рис, и гадала: почему нельзя дать такие светильники всем ниженцам? Не только тем, кто работал в шахтах? Да, шахтеры работали день и ночь, борясь с залежами опасного газа и прокладывая для него трубы-тропинки, чтобы минимизировать риски случайного взрыва. Они, конечно, были ценны для общества. Но чем обычные люди на поверхности были менее важны?

У верховенцев точно есть все. По слухам, в домах у них висели настоящие люстры, собранные по технологии этих самых светильников, и была горячая вода. Были кухни, на которых они готовили себе сами. Им не нужно стоять день и ночь в очереди перед золотыми воротами, ожидая, будто собаки, единственную подачку еды за сутки.

Это было несправедливо. Такая мысль четко въелась в мозг каждого из ниженцев, что с остервенением смотрел на Северную башню или разделительную стену, отделяющую богатый город от бедного.

Один всегда был особенно зол на верховенцев. Кажется, сотрудники Северной башни отказывались помогать его матери, когда та серьезно заболела, и в итоге ее не стало.

– Давайте присоединимся к ополченцам, – сказал он однажды вечером, оглядывая толпу детей и подростков горящими глазами. В этих глазах клубилась ненависть. – Давайте добудем свой огонь.

– Пусть этим занимаются другие. Взрослые, – сказала Одиннадцать, хмурясь. – Кто позаботится о нас, если не мы сами?

– Именно. – Один посмотрел на нее так, что она замолчала. – Кто, если не мы?

Семь хорошо помнила этот вечер. По коже побежали мерзкие мурашки. Да, ей тоже хотелось тепла; да, ей тоже было нелегко, но она понимала, что вокруг есть много тех, кто не выдержит натиска борьбы. И за ними надо было присматривать. Теперь Одиннадцать не было с ними, и Семь никто не мог поддержать, но ее уверенность в своем убеждении была непоколебима.

В темноте, едва различимый в редких всполохах уставшего светильника, прятался еще один базовец. Это был Двадцать Три. Или Два-Три, как звали его для удобства. Он потерял родных всего неделю назад и с трудом вливался в беспризорничье общество. Семь встала к раздатчику мисок и тихо спросила, есть ли еще порция? Ответили: нет. Тогда она подошла к Два-Три и протянула ему свою миску, в которой оставалась еще половина еды:

– Ешь.

Два-Три покосился на нее. Большие, темные, недоверчивые глаза, прячущиеся под козырьком капюшона и затертой пластмассой, ловили отсвет единственного источника света в помещении. Семь присела на корточки и сказала мягче:

– Ешь. Огня у нас, может, и нет, но друг у друга есть мы.

Два-Три замешкался на минутку, но потом схватил миску и стал жадно глотать еду. Семь слабо улыбнулась.

То, что она сказала, было только ее идеей. В этом месте все равно никто друг другу не доверял – был только холодный расчет и взаимовыручка. Один пускал к светильнику, только если от нового рта была польза. Два-Три, условно говоря, находился в опасном положении.

Подошло время отбоя. Все разбрелись по уголкам подвала. Даже самые маленькие здесь не жались к старшим, потому что старшие обычно их отпихивали. Подражали Одному, наверно, который презрительно называл сон бок о бок детскими нюнями.

Семь отделилась от главного зала и отошла в свой закуток, что находился в отдалении. Подвал заброшенной фабрики был достаточно обширным, чтобы найти себе свой собственный уголок и даже обустроить его. Взрослые сюда не совались.

Семь легла на сильно прохудившийся матрац, с боем отобранный у бездомного на свалке. Подправила систему фильтрации. Дышать стало легче. Она раскинула ноги и руки, приготовившись спать, как вдруг краем глаза заметила приближающийся странный, прыгающий свет на стене.

Поднялась на одном локте, хмурясь. Неужели кто-то взял светильник и шел сюда? Получит от Одного; все знали, что светильник уносить из главного зала нельзя.

– Эй, кто там? – тихо позвала она.

Свет остановился, а затем запрыгал по стенам быстрей, словно вприпрыжку. Вместе с тем не было слышно ни одного шороха, ни одного звука шажочка. Как будто свет… левитировал. В голове вдруг вспыхнуло отдаленное воспоминание о шаровых молниях. У Семь схлынула кровь с лица. Ей стало не по себе.

Выхватив короткий обломок железа, припрятанный под матрацем, она сгруппировалась и села, в любой момент готовая прыгнуть в боковой проход и убежать, лети навстречу хоть шаровая молния, хоть призрак. Однако она не поверила своим глазам, когда увидела, чем был источник света.

Это была… Собака?..

– Что? – беспомощно пробормотала Семь, опуская кинжал.

Это была собака. Определенно собака! Светящаяся… и… нет, не просто светящаяся. Огненная?!

Вихляя всем телом, припрыгивая по пути и счастливо высунув язык, на Семь неслась самая настоящая собака, у которой вместо шерсти были всполохи огня. Семь вскрикнула, опять вскидывая кинжал, и собака вдруг остановилась, прижав уши, а затем – Семь застыла в ступоре – превратилась в маленькую птицу, быстро порхающую по помещению, озаряя его светом. Птица села на пол и стала ежиком, потом мышкой, потом просто маленьким огнем, нарезающим круги по полу, и Семь подавила инстинктивное желание перекреститься.

Креститься… разве в этом мире кто-то верил в бога? Разве здесь были церкви?

А огненные собаки? В мире вообще существовали огненные собаки?

– Ты кто? – просипела она, расширяя глаза, и огонек опять стал собакой, виляющей хвостом. Собака подошла, и Семь прижалась к стене, но невыносимого жара, какой должен быть от настоящего огня, она не почувствовала. Осмелев, девочка вытянула руку над головой собаки (та приникла к земле, выжидающе смотря глаза в глаза), и ощутила только тепло.

Доброе. Не кусачее. Просто – тепло…

– Откуда ты… что ты такое? – прошептала Семь едва слышно.

Глава 9

Семь. Огненный эксперимент

И хотя Семь понятия не имела, откуда в лабиринтах Базы взяться фантастической огненной собаке, что-то в ее груди теплело и щекоталось, когда косматая голова подбивалась под руку, выпрашивая ласку, а пламенный хвостик вилял, как пропеллер, распространяя тепло во все стороны.

Внезапно в сознании вспыхнула разноцветная мишура, и конфетти воспоминаний закружились перед глазами: курчавая шерсть, хвост-пропеллер, холод дождевых капель, запах мусора, картонная коробка… А потом – запах протухших яиц, чей-то издевательский голос и ярость, зажегшаяся в сердце так страшно и резко, что Семь очнулась с хриплым возгласом, как от дурного сна. Сердце по-прежнему клокотало, и почудилось даже, что фантомная опасность глядела на нее из всех углов чернеющего подвала.

Собака заскулила, и Семь осторожно погладила огненную шерсть, вновь обращая внимание на странное существо.

– Что это было? – Семь помотала головой, а потом нахмурилась. – Если ты – огненная собака… то почему База еще не подорвалась? Почему весь город не подорвался?

Газовая вонь по-прежнему витала вокруг, даже неосязаемая. Семь чудилось, что она лапает ее по шее и запястьям, не прикрытым тканью, и дышит в затылок, икая смехом, предвещающим ослепительную во всех смыслах смерть в испепеляющем взрыве.

«Одна искра – и вы мертвы!» – повторяли каждый день с Северной башни.

«Одна искра – и мы мертвы», – повторяли каждый день с ее подножия, как мантру. Но, выходит, им… врали?

Наверное, эти вопросы примкнут к другим, не менее важным, как, например, «почему я не обжигаюсь», «откуда в Нижнем городе взяться огню», «почему огонь стал собакой» и так далее до бесконечности. Семь помотала головой, отсеивая все ненужное, и вдруг кое о чем подумала. Огненные собаки с неба не падают! Точнее, в ее случае именно так и случилось, но факт оставался фактом: у беспризорников, нижнего днища Нижнего града наконец появился шанс заполучить огонь!

– Слушай! – Воодушевившись, она поймала собаку и посадила себе на колени, ткнув пальцем ей в нос. Нос оказался теплым. – Если ты огонь, то, может, ты могла бы нам помочь? Знаешь, поджечь что-нибудь. Дрова, например, чтобы мы сами могли готовить себе еду на костре. Или свечи, чтобы младшим хорошо спалось при свете… Ты вообще меня понимаешь? – спохватилась Семь. Смысл спрашивать хоть что-либо, если сие неведомое нечто тебя не понимает?

Но собака была разумной: она наклонила голову и развесила уши, словно слушала, а потом как-то приуныла и сжалась в руках у девочки. Семь наклонила голову в противоположную сторону, вскинув брови, и неуверенно спросила:

– Нет?

– А-пф. – Собака чихнула.

– М-да. – Семь вздохнула. Сунув руку в матрац, набитый высохшими колосьями с прошлого лета, она вытащила один колосок и приблизила его к шевелящемуся нежному пламени шерсти.

Колосок не загорелся, даже не обгорел. Судя по дальнейшему общупыванию, он лишь немного согрелся.

Догадка пришла к Семь совсем скоро. Если собака не обжигала, значит, и не поджигала; иными словами, она не могла поделиться огнем. Да, она была огненной, конечно, но не имела ничего общего с тем огнем, что жил в башнях и обеспечивал людей едой. Значит…

– Понятно. Не сможешь помочь, значит. Знаешь? Тебе нельзя здесь быть. – Семь поставила собаку на землю. Если пламя в форме собаки вообще можно «поставить» на поверхность. – Тебя разорвут на кусочки, думая, что ты настоящий огонь. Ну… тот, что кусается и жарит. А ты не такой огонь. Ты другой.

С появлением перед ней этой собаки Семь и вовсе задумалась: а бывает ли «настоящий огонь», если тот, что был перед ней, совершенно точно был «ненастоящим».

– Может, ты просто еще маленькая? А когда вырастешь, станешь кусаться? Среди людей все кусаются. Даже дети. – Семь улыбнулась, гладя собаку, и ей стало тепло – но не пальцам, скользящим по кудряшкам шерсти, а в груди. На этих словах короткий хвостик снова стал пропеллером. – А может, особенно дети. У нас таких много…

Вдруг на полу выросла новая тень. Семь резко подняла голову и обнаружила, что в широком проеме пролета застыл Два-Три, сжимая жесткую подушку в руках. Он выглядел напуганным. Наверное, пришел, чтобы снова поспать вместе, подальше от глаз Одного, вот только со временем не угадал. Он уставился на огненное нечто как на восьмое чудо света и, несмотря на то что всегда молчал, сейчас, казалось, был готов закричать. Семь быстро выставила перед собой руку:

– Стой! Тихо.

Собака тоненько зарычала, и Семь поспешила засунуть ее огненное тельце себе за пазуху, вжикнув застежкой куртки:

– И ты – тихо.

В комнате сразу же стало темнее. Глаза Семь, обращенные на Два-Три и подсвеченные золотом, льющимся снизу, стали строгими. Она подняла палец к губам:

– Это друг. Не говори остальным, хорошо?

Неясно, что именно проскочило в голове Два-Три, но он заторможенно кивнул, будто и не думал кому-то что-то говорить, и, несмотря на очевидную боязнь собаки, подобрался ближе, отбросил подушку и стал быстро показывать то на Семь, то на проход позади них: тот, что вел к выходу. Сразу стало ясно: Два-Три пришел вовсе не для того, чтобы поспать вместе. Подушка была лишь отвлечением. Для кого-то.

Семь нахмурилась:

– Мне? Уйти? Почему?

Выражение лица Два-Три за маской становилось все более отчаянным. Он схватил Семь за плечо, сжимая пальцы, и чиркнул большим пальцем себе по горлу. Девочка отшатнулась, выдыхая:

– Но… Подожди, меня хотят?.. Кто?

Два-Три выставил указательный палец.

Семь пробил холодный пот. Один.

– Почему? – едва шевеля губами, спросила она.

Два-Три сделал жест «говорить», складывая большой палец к четырем, сложенным вместе, скорчил губы, будто кого-то дразнил, и опять показал Одного.

Два-Три всегда было трудно разобрать всем, кроме Семь. Она догадалась: Одному не понравилось, что она сегодня выступила против него. Она была второй по старшинству и единственной, помимо Одиннадцать, кто выражал другое мнения в группе. Теперь, когда Одиннадцать не было с ними, никто не мог противостоять Одному, кроме нее.

Уже случалось так, что кого-то в подвале находили задохнувшимся. Они лежали на полу без масок, синие, и, когда их находили, Один равнодушно предупреждал: «Вот что случается, если не слушать старших». Посыл был – не снимайте маски, носите их всегда, но Семь теперь со всей ясностью понимала, что на самом деле Один подразумевал совсем, совсем другое.

«Но у реальных фильтрующих противогазов фильтры не бесконечные, их нужно менять, эх-ма! У изолирующих противогазов регенеративные патроны, примерно на полчаса… А если бегаешь и прыгаешь, и того меньше…»

Голова у Семь разболелась, и она схватилась за виски. Что за странный голос возник у нее в голове? Какие еще фильтры?

Вдруг собака вздыбила шерсть, уркнула у Семь на груди, и Два-Три резко обернулся. Они замерли, слыша отдаленные тихие звуки шагов сразу нескольких человек. Семь вскочила, схватила Два-Три за руку и потянула в боковой проход, одновременно поддерживая тельце собаки через куртку свободной рукой. Они бежали, стараясь быть как можно тише, чтобы преследователи их не услышали. Семь хорошо ориентировалась даже в темноте, но собака освещала путь, что делало их продвижение быстрее.

Несколько пролетов, пара поворотов, лестница… Тяжелый люк, заброшенная фабрика, коридоры… Нижний град. На башенных часах, видневшихся вдалеке, стрелки показывали четыре.

– Так… Хорошо. – Семь тяжело дышала, пар оседал на стенке маски. Собака, скуля, спряталась у нее на груди, но даже так было видно свечение, исходящее из-за тонкой куртки. – Куда теперь?

В этот момент над Нижним градом разлился ласковый перелив: громкоговорители, расположенные через каждые три улицы, синхронно заработали.

«Дорогие граждане Нижнего и Верхнего града! – Спокойный женский голос казался страшно чуждым этим грязным улицам. – Важное сообщение. Важное сообщение. Консулат Верхнего града сообщает об утере из лаборатории живой огневой оболочки. ЖОО обладает внешними признаками животного и может взорваться, если оболочка будет нарушена. Нашедшему просьба немедленно обратиться к охранным постам между городами. Вознаграждение обеспечит консулат Верхнего града…»

Замерев, Семь посмотрела на огненную собаку, а собака посмотрела на нее.

– Ты – эксперимент Верхнего града? – ошеломленно спросила она.

– Семь! Погоди!

Два-Три и Семь синхронно развернулись. Из здания фабрики шли Один, Два и другие ребята. В руках у Одного был металлический черенок от шахтерской лопаты.

– Мы просто хотели сказать, что ты права насчет Одиннадцать… – Один заметил, что Семь прячет что-то светящееся под курткой, и взгляд его стал странным.

«Повторяю: Консулат Верхнего града сообщает об утере из лаборатории живой огневой оболочки…»

– Бежим! – Семь опять схватила Два-Три за руку, и они бросились в постирочную прямо на углу.

В постирочной пахло сыростью, грязным бельем и на контрасте – чем-то отдаленно хлористым, якобы чистым. Пол, покрытый черно-белой плиткой, был уставлен корзинами с бельем, которые горожане относили, чтобы особые пловцы стирали его в черной реке, обрамляющей город по кругу. Трудно было сказать, становилось ли белье чище после стирки.

Семь и Два-Три бежали через постирочную, толкая горожан и опрокидывая корзины: Семь знала, что они сейчас выбегут на набережную, где можно прыгнуть в систему канализаций. Два-Три стащил фонарь со стола.

– Эй, оборванцы! Да я вас… – заорал владелец лавки.

Владелец лавки выскочил наперерез Одному и его шайке, и Один бросил темный взгляд вслед убегающим.

Когда Семь и Два-Три выскочили на набережную и завернули за угол, Два-Три вдруг выдернул руку из ладони Семь.

– Ты чего? – Она остановилась, с удивлением глядя на то, как он запихивает фонарь под куртку. Теперь казалось, что и у него, и у нее под куртками был живой огонь. Но удивила Семь не столько задумка Два-Три, сколько его взгляд. В глазах мальчика была мрачность. Обреченность даже. Он отмахнулся от Семь, словно говоря: «Иди в другую сторону!» – и даже оттолкнул ее.

На лицо Семь упала тень. Она попыталась что-то сказать, как вдруг сверху раздался вкрадчивый голос:

– Детишки! Это что у вас? Не огонь ли?

Обладатель квартиры, чьи окна выходили в переулок, высунулся из окна и уставился на огонь.

– Огонь? – из ближайшей лавки вышел мясник, чистящий топор.

– Огонь! – закричала женщина в обносках, вставая с лежанки у мусорки.

Из-за углов, с противоположной набережной и из лавок стало появляться все больше и больше людей с жадными, почти обезумевшими взглядами. У Семь волосы на голове зашевелились. Два-Три стремглав рванул в боковой проход, и люди, словно с цепи сорвавшись, бросились за ним, поднимая шум.

Семь сжала кулаки, прерывисто выдохнула и, давя гнев, вину и страх, кинулась к железной лестнице на набережной, чтобы спуститься к самой воде и побежать по узким выступам плит в спасительные ходы канализаций.

Она понимала: Два-Три дал ей шанс уйти. И она обязана была им воспользоваться.

Глава 10

Стас. Погружение

Темнота. Тишь… А, нет, вот этот характерный звук поднимающихся пузырьков из регулятора. Стас чувствовал, как воздух нежно обволакивает его кожу на лице и улетает. Словно любимая прикасается к щеке перед расставанием. Затем снова вдох-выдох, долгий, чтобы почувствовать хоть какую-то вибрацию в этой пустоте. Режим полной невесомости включен.

Все спокойно, все хорошо. Ты не один. Теперь попытайся открыть глаза.

Полная дезориентация. Стекло маски облеплено какими-то маленькими, хаотично движущимися частицами.

Что это? Звезды? Как будто я в космосе.

Стас тогда еще не знал, что это всего лишь скопление микроскопических раковин и даже остатков морских организмов. В принципе, он особо и не стремился узнать – ему было не до этого. Опять резко заложило уши, а это значит, что нужно сделать продувку. «Звезды» продолжали лететь в глаза, воздух булькал не переставая. И это хорошо.

Так, без паники. У меня все получится.

Свободной рукой Стас зажал нос и что было сил попытался сделать выдох. Вместо него он услышал облегчающий писк и хруст одновременно. Барабанная перепонка выгнулась в нужную сторону. Кстати, про техническую сторону этого приема Стас мало чего знал – сработало и ладно.

Сколько они уже опускаются? Минуту? Две? Для Стаса это казалось вечностью. Он все пытался проникнуть взглядом сквозь пелену этого вихря бесформенных хлопьев, но, словно при включенном дальнем свете во время метели, перед глазами были только мелкие морские «снежинки». А за ними – мрак, темень, или даже пустота. Такая холодная на вид, да и по ощущениям тоже. Стас был готов уже все бросить, забыть о потраченных деньгах, обматерить, пусть даже через регулятор, инструктора, но поднять большой палец вверх. Естественно, не для того, чтобы выразить свое удовлетворение, а наоборот: покинуть это проклятое место раз и навсегда.

Опять продув. Да сколько можно!

Но вот луч фонарика, словно ударившись о что-то форменное, показал очертания давно забытого и потопленного творения рук человеческих. В этот раз, к сожалению, целью его создания было разрушение.

Не может быть! Я это сделал! Да!

На глубине 18 метров в полном одиночестве и спокойствии покоился итальянский грузовой корабль «Alga», жертва британской подводной лодки HMS Unbending P37 времен Второй мировой войны. 9 октября 1942 года он закончил свой путь, но время не щадит даже победителей. Подводная лодка была без капли сожаления продана на слом и разрезана всего через 8 лет, в 1950 году. Ну и кто из них победитель? «Alga» до сих пор лежит на песочном дне, словно игрушка, к которой время от времени приплывают поиграть иностранные туристы. Такие, как Стас.

Им не нужно знать, что находится перед ними и какие события исторического масштаба привели к такому результату. Гораздо интереснее рассматривать еще сохранившееся военное снаряжение, настоящий военный пулемет, установленный на корме, разбросанные гильзы, готовые шевельнуться от мельчайшего колебания толщи воды.

Стас метался из стороны в сторону, пытаясь рассмотреть авиационные двигатели, которые никогда больше не поднимут ни один военный самолет, и покрышки, которые не сдвинут с места ни одной машины. Возможно, к лучшему. Но единственное, что заставило Стаса на секунду, не больше, задуматься – это раскиданные противогазы. Они лежали бесформенной кучей и смотрели на посетителей сотнями темных круглых линз, за которыми когда-то скрывались лица людей. Стасу быстро удалось прогнать подобные чувства прочь, и он продолжил свое «исследование глубин». Он так увлекся, что не заметил огромной тени, которая проплыла буквально в метре от него. Наверное, это к лучшему, потому что если бы он узнал, что это была настоящая рыба-молот…

Хотя, в принципе, реакция не сильно бы отличалась от той, которая была у Стаса буквально через мгновение, когда перед ним возник краснополосый пагр. Вернее возникла, ведь все особи данного вида рождаются самками, но Стасу некогда думать об этом. Семидесятисантиметровая рыба, пусть и с красивыми поперечными полосками на чешуе, испугала его до мозга костей (по крайней мере, в тот момент Стас был в этом уверен). Огромные глаза, постоянно рыщущие в поисках какой-нибудь добычи, и непрерывно откидывающаяся челюсть, словно дверца почтового ящика, сделали свое дело – у Стаса началась паническая атака.

Он стал нервно болтать ластами, задевая других, ни в чем не повинных, морских обитателей и не переставая орать в свой регулятор. Инструктор резко схватил горе-туриста, подтянул к себе, указательным и среднем пальцем коснулся своей маски: «Смотри». Дальше он стал плавно и медленно двигать рукой, при этом в такт спокойно выдыхал и вдыхал: «Дыши ровно и спокойно». Словно загипнотизированный, Стас подчинился, успокоился и уже без суеты поднял большой палец вверх.

С меня хватит!

Инструктор одобрительно, но больше с облегчением, отреагировал знаком «Ок». Начался плавный, а для Стаса еще и желанный, подъем. И вот он уже появляется на поверхности: видно каждое движение водной глади, даже лучи солнца стали намного различимей. Они как будто манили его своим ярким светом, переливаясь всеми оттенками синего цвета. Стасу даже показалось, что кто-то смотрит на него сверху…

Нет, точно показалось!

Он ускорил движение ластами, но тут его спаситель-инструктор резко остановил его.

Ну что еще?

Вероятно, его недоумевающий взгляд был настолько красноречив, что инструктор просто показал ему часы, на которых шел отсчет времени.

Ах да, остановка… Декомпрессия, кессонная болезнь, закипание крови, барокамера и бла-бла-бла… Ладно, подождем.

Так они висели в воде примерно минуту. Воспользовавшись паузой, инструктор указал пальцем на манометр. Стас кое-как поймал взглядом показатель остатка воздуха в баллоне, посмотрел на него. Было бы лишним говорить, что за все погружение он ни разу не удосужился проконтролировать свой запас воздуха.

А зачем?

Ответ на этот вопрос был на шкале прибора. Стрелка не просто находилась в красной зоне. Она лежала на нуле. Стас беспомощно показал свой результат напарнику и инстинктивно полез рукой за единственной возможностью в данной ситуации получить кислород – дублирующий шланг из баллона инструктора. Даже если бы «октопус»[4] не был настолько ярко-желтым, Стас все равно бы его отыскал. Уж что-что, а варианты для своего спасения он всегда заранее обдумывал.

Инструктор помог ему ухватиться за спасательный «рекулятор».

Теперь самое сложное. Как же он ненавидел это упражнение в бассейне! Ведь можно было бы на пять метров с двумя инструкторами, под ручки… Как было бы здорово… Нет, «ты должен перебороть себя», «ты сильный». Кому это сейчас надо? Кроме воздуха, ему вообще сейчас ничего не надо. Итак, он делает вдох и… И ничего не произошло, потому что воздух закончился окончательно. Крайне неприятная история, когда ты пытаешься вдохнуть, а нечем. Все закончилось бы плачевно, если бы инструктор силой не выхватил бы регулятор изо рта Стаса и так же сильно не впихнул бы ему «октопус».

Стас внезапно открыл глаза. В ушах еще оставался его собственный храп, который и стал причиной его пробуждения. Сделал он это резко, чуть дернувшись. Благо умелая рука мастера педикюра вовремя убрала руку с аппарата. Фреза тем временем продолжала издавать монотонный звук.

– С добрым утром! – как ни в чем не бывало сказала мастер, на бейдже которой было написано «Вика».

Стас привстал в удобном и располагающем к неге кресле и вяло улыбнулся в ответ.

Пронесло! Приснится же такое. Пожалуй, с дайвингом пока повременю.

Стас не любил надолго откладывать свои решения, особенно если они вели к комфорту и спокойствию. Но его спугнул величественный стук звукового сигнала «Та-та-та-да-а-а». Стас уже давно хотел его сменить, но такое же вздрагивание у случайных слушателей его забавляло… Это был как раз инструктор. Краткий ответ «Сегодня не жди» тут же был озвучен. За хорошо проделанную работу Стас решил поощрить себя глотком прохладной матчи с кремом и опять откинулся в кресле.

Вот правда, это единственный салон, где предлагают не просто чай или кофе в зернах.

В этот момент кто-то с бульканьем пытался налить себе из кулера простой воды. Стас поморщился.

Вика продолжала методично водить фрезой, издавая резкие звуки и оставляя за собой еле заметный шлейф пыли, который потом моментально исчезал в пылесосе. По телевизору все так же показывали острова с переливающимся морем от светло-бирюзового до темно-синего, в салоне играла успокаивающая музыка.

Настолько же спокойная, насколько была размеренной жизнь Стаса. Даже такое редкое потрясение в его жизни, как покупка квартиры, не смогло выбить его из колеи. Он без труда заработал на нее, ни разу не заходя в офис, как эти «неудачники». «Работать нужно только тогда, когда тебе будет удобно», – постоянно говорил себе Стас. Конечно, его немного смущала ежедневная поездка, как ему казалось в тесном лифте, но вид с 23-го этажа того стоил. Как и всегда, вернувшись домой, закрыв за собой тяжелую дизайнерскую, как и весь ремонт, дверь, плюхнувшись на диван, Стас достал свой телефон и начал листать, лайкать, писать, потом опять лайкать, чуть-чуть, не больше, читать и…

Тут, как назло, сел телефон. Зарядка предательски была воткнута в противоположном углу комнаты. Стасу пришлось сделать неимоверное усилие, чтобы уговорить себя подняться. Но все-таки он любил добиваться своего, поэтому он резко, даже по своим меркам, встал и уже было направился к зарядке, как вдруг раздался грохот со стороны окна, а на месте, где мгновение назад сидел Стас, разлетелся пух.

«Это же мой новый диван», – только и успел подумать Стас, прежде чем его ноги неожиданным образом не подкосились, а их владелец не ударился головой о рядом стоящий кофейный столик, из натурального дерева, между прочим. Темнота и в этот раз уже тишина…

Глава 11

Стас. Недоумение

Стас очнулся только после падения а-ля бомбочка, как позже выяснилось, с заднего дивана автомобиля. Визг покрышек сразу, казалось, порезал барабанные перепонки, а характерный запах жженой резины пощекотал обонятельные рецепторы. Последнее даже было приятным, и Стас сделал еще один глубокий вдох.

Когда он полностью пришел в себя, первое, что подсказывал ему разум, – встать, открыть заднюю дверцу и выпрыгнуть, какой бы ни была скорость. Но в этот раз он решил отдаться другому чувству. Стас быстро нащупал телефон в кармане брюк. Его не беспокоил черный безжизненный экран. Ему нужно было удостовериться, что маленькая деревянная поделка-оберег, спрятанная за чехлом телефона, была на месте.

Надежно, насколько это было возможно в сложившихся обстоятельствах, спрятав талисман, Стас попытался высунуться между передними сиденьями, но у водителя на него были другие планы. После резкого поворота Стас, подобно одинокой бутылке виски в багажнике, подчинился силе инерции и чудом не впечатался носом в боковую заднюю дверь. Хотя…

Погодите-ка, а где здесь ручка?

Стас ладонью пытался нащупать ее, чтобы воспользоваться выходом, но обивка в виде мягкой кожи не давала ни единого шанса выбраться – это было купе. Мелкие детали, которые, словно в замедленной съемке, успел заметить Стас во время очередного полета в противоположный угол салона, полностью развеяли его сомнения. Во-первых, это четырехконечная звезда, обрамленная в прямоугольник в качестве шильдика, во-вторых, хорошая шумоизоляция, в-третьих, ход не сильно динамичный, но демонстрирующий безупречное сцепление с дорогой. Это был красавец Lincoln Mark V Continental. Он был настоящей конструкторской музой, провоцирующей самых именитых дизайнеров и даже ювелирные дома: Bill Blass, Pucci Cartier, Pucci, Givenchy. Все они хотели прикоснуться к прекрасному.

Даже сейчас на его длинном блестящем капоте, словна холсте, проносились расплывчатые отражения домов, становясь шедеврами. Что-то похожее на сюрреалистичные картины Дали.

Машина-легенда. Машина-красотка. Машина…

Стоп! А кто за рулем?! Как я сюда попал!? Что я вообще здесь делаю?

Вопросы возникали без малейшей передышки.

– Что за хрень здесь происходит?! – только и смог прохрипеть Стас, отчаянно набирая в грудь воздух, как того требовал возросший адреналин.

В ответ рука водителя просунулась между передними сиденьями, схватила Стаса за ворот и резко опустила вниз. Как потом оказалось – вовремя. Откуда-то сзади сначала послышался рев другого транспортного средства, словно ягуар, бросающийся на свою жертву, а сразу за ним – хлопки из автоматического оружия. Боковое стекло автомобиля размножилось на тысячи мелких фрагментов, которые дождем посыпались на Стаса. Выждав паузу, рука, держащая его все это время, ослабила хватку. Водителю нужно было одной рукой перехватить руль, а вторую высунуть в окно. Ее продолжением был эффектный и беспощадный Desert Eagle, который с яростным грохотом начал двигать затвором и выплевывать пустые гильзы.

Стас приподнял голову, чтобы разглядеть, на кого была направлена вся мощь крупнокалиберных патронов. Как выяснилось, их целью был бензобак черного спортивного мотоцикла, который после точного попадания был моментально поглощен пламенем, ухватившим за собой и своего наездника. Стас, не думая, нырнул обратно в салон, проворачивая в голове увиденное.

Это что у него, перья на шлеме были? Или мне показалось? Тоже мне птица феникс!

Не успев найти объяснение происходящему, Стас услышал четкий, властный голос водителя:

Держи руль!

К счастью, Стас понял, что в его ситуации замешательство подобно смерти, поэтому как-то даже ловко протиснулся между передними сиденьями и ухватился за символ контроля из лакированного пластика с деревянной вставкой. Очевидно, преследователь был не один. Водитель, продолжая держать ногу на педали газа, демонстрируя завидную гибкость, высунулся на весь свой корпус в окно. Его пистолет затыкался лишь для перезарядки, готовый заново обрушиться на свою добычу. И вот так, распластавшись по салону, Стас пытался удержать машину на дороге и никуда не врезаться.

Сначала он увернулся от прямого столкновения с неспешно едущей впереди машиной. Затем боковым зрением был замечен, словно тень, проявившийся молодой мужчина, который в нерешительности хотел выйти на дорогу. Каким-то чудом Стасу удалось спасти бедолагу, нащупав пластиковую панель с обратной стороны руля. Раздался мощнейший пневмогудок, который наверняка заставил прохожих на тротуаре обернуться в ожидании увидеть либо приближающийся локомотив, либо ледокол «Арктика», не меньше.

Далее шла преграда, состоящая из двух мужиков, как две капли воды похожих друг на друга, словно братья Марио. Они несли огромный кусок стекла.

Лишь реакция одного из них, а также неожиданный звуковой сигнал заставили «близнецов» остолбенеть на тротуаре и тем самым спастись от столкновения. Машина продолжала движение под рокот автомата преследователя и пушечный ответ похитителя Стаса.

Последующее препятствие было непреодолимым. Хоть машин было немного и дорога никуда не сворачивала, но светофоры работали исправно. В этот раз, как назло. Один такой зажег красный свет, и на пешеходном переходе показалась маленькая девочка, лет семи-восьми, с яркими бантиками, заплетенными в косички. Она катила перед собой миниатюрную прогулочную коляску с куклой внутри. Стас не успевал ничего сделать, но все же попытался.

– Тормози! – что есть силы проорал он.

Дальнейшие события развивались, как в замедленной съемке, следующим образом: Стас всем телом летит вперед (ну хотя бы он теперь полностью переместился на переднее сиденье), крутит руль в сторону, каким-то чудом переключает рычаг в положение «P».

Водитель продолжает стрелять не переставая.

Интересно, сколько у него патронов?

Автомобиль закручивается, в какой-то момент солнце светит Стасу прямо в глаза. У него даже возникло желание помахать в ответ, словно в окно, этому яркому пятну с желтым ореолом – так сильно он почувствовал присутствие кого-то или чего-то.

Сзади доносится последняя автоматная очередь второго преследователя.

Ровно до того момента, как он, не ожидая такого автомобильного кульбита, врезается в широкий, как лайнер, корпус автомобиля, отстыковывается от своего ярко-оранжевого мотоцикла и уже в полете продолжает свое движение, частично улучшая свою аэродинамику за счет пестрых перьев на своем шлеме (значит, все-таки не показалось), касается земли, делает несколько переворотов и замирает. Постепенно приходит в себя и старается подняться.

Машина останавливается поперек дороги.

Стас, наблюдая за попытками человека-ракеты встать, смог его лучше разглядеть. Он был одет в мотоциклетный костюм, весь разрисованный таинственными яркими символами, которые вместе образовывали причудливый орнамент. Сам шлем, как и у его напарника, был облеплен перьями, а на желтом визоре четко угадывалось изображение какого-то монстра.

Раздалось жалкое металлическое клацанье, видимо от пистолета.

А вот этого звука раньше не было…

Патроны все-таки иногда заканчиваются.

Дальше Стас просто беспомощно смотрел, как вновь оживший мотор попытался понести машину вперед, но ничего не выходило. Она просто дымила колесами, стоя на одном месте.

– Переключатель! – опять этот властный голос.

Стас, выйдя из ступора, покорно выполнил команду и практически сразу невысоко подпрыгнул… дважды. Как будто машина, подобно хищной акуле с жабрами (именно так выглядели створки по бокам корпуса), поглотила какую-то дорожную неровность. Не самую твердую…

– Я сбил человека… Я переехал его! Что теперь будет? Ты вообще понимаешь…

– Да заткнись ты уже, подвинься! – И Стас это сделал. Потому что у него не было слов. Они мгновенно исчезли.

Водитель вернулся на переднее сиденье, и им оказалась…

– Вика? – растерянно пробормотал Стас.

– Вика, – спокойно ответила стройная блондинка лет двадцати восьми, которую раньше Стас не особо замечал. Теперь он не мог оторвать от нее взгляд.

– Но… Как … Почему я… А ты… Все вот это… И вообще.

– Что это вообще было?! – решила остановить этот поток слов Вика.

– Что конкретно ты имеешь в виду? – Стас не смог сдержать саркастической интонации. – Мотоциклистов с перьями, то, что по нам стреляли, взрыв?..

– Твой разворот. Я чуть не вылетела из машины. – Вика решила помочь ему с выбором ответа.

– Ты что, не видела? Там девочка на пешеходном была!

– Там не было никакой девочки, – спокойно сказала Вика.

– Я видел то, что видел, понятно?

– Понятно, – все так же ровно произнесла Вика.

Пока Стас пытался формулировать свои вопросы и просто осмыслить происходящее, – все-таки резкий выброс адреналина не давал увидеть всю картину целиком, – машина продолжала движение. Вика периодически смотрела в зеркала заднего вида. По непонятной причине звука сирен нигде слышно не было.

Так они ехали уже довольно долго, если учесть, что расход прожорливого монстра составляет немногим больше тридцати литров. Стас даже пришел в себя.

– Куда мы едем?

– В надежное место.

Поняв, что большего от нее не добьется, Стас разглядывал обитую деревом приборную панель с множеством переключателей.

Такое сейчас не делают…

Ему даже удавалось отвлечься на проносящиеся мимо рекламные щиты: одни из немногих вещей, пытающихся привнести в нашу жизнь параллельную реальность. «Быстрый компьютер», «Незабываемое путешествие», «Полезный йогурт»… Все это должно было вызвать какие-то эмоции и ощущения.

Интересно, а «отвращение» засчитывается?

Отверстия от пуль служили отличным кондиционером в этот жаркий летний день.

Наконец Вика свернула с дороги, поворачивая на многоуровневый паркинг, и заглушила мотор. Потом она начала очень четко произносить слова, глядя прямо в глаза Стасу:

– Салон красоты, как ты понимаешь, был лишь прикрытием. Я знала, что за тобой следят, поэтому сыграла на опережение. Когда ты находился в квартире, на тебя было совершено покушение. В этот момент я взломала твою дверь и увидела тебя уже без сознания. Ты, очевидно, испугался.

– Я не испугался! – Стас сам удивился, как резко он это сказал, как будто вся предыдущая информация была обыденностью. Потом добавил, немного успокоившись: – Ты хочешь сказать, что в одиночку спустила меня с двадцать третьего этажа и погрузила в машину?

Она демонстративно окинула его с ног до головы взглядом, даже выразительно хмыкнула, скорчив самодовольную гримасу.

– И сделала бы это снова.

Стас невольно также посмотрел на себя. Рост 177 см и вес 73 кг вряд ли могли быть под силу Вике. Хотя она уже отчасти продемонстрировала свою отменную подготовку.

– За нами гнались последователи радикального культа. Они считают себя последователями тольтеков, которые верят в древний артефакт, способный дать безграничные знания.

– Ты сейчас со мной говорила. – Стас встретил ее холодный взгляд. – Но это же какая-то чушь несусветная. Ты сама себя слышишь? А я-то тут при чем? – В этот раз Вика услышала хриплый визг Стаса. Он думал, что достаточно пережил для сегодняшнего дня. Ох как он ошибался…

– Сейчас сам все узнаешь. – С этими словами Вика как ни в чем не бывало покинула автомобиль и направилась к выходу.

Стас еще несколько секунд посидел в удобном кресле, не в силах сдвинуться с места.

Моя маникюрша – терминатор.

…И поспешил догнать Вику. У него продолжала оставаться куча вопросов:

Что это за женщина, еще недавно держащая фрезу и пилочку в руках?

Может быть, она действует не одна? Стасу показалось, что он видел неуверенность в глазах девушки. С другой стороны, она хладнокровно убила двух человек, и это только тех, кого видел Стас. Слово «неуверенность» вряд ли относится к ней.

А если она все-таки не одна, то сколько их?

И кого «их»?

И что делают потомки, как их там… тольтеков, может ацтеков (это что-то на школьном уровне) в России, в наше-то время?

Почему он пошел за ней, а не бросился прочь от этого немыслимого бреда? На этот вопрос он почему-то ответ отыскал: никто не говорил, что адепты закончили охоту. Оставаться с фанатиками черт знает чего, но с оружием, которое вполне себе стреляет по-настоящему, ой как не хотелось.

Почему на парковке так мало машин, а те, что есть, в плачевном состоянии? Стас насчитал не более десяти брошенных железных коней, считая их раненый Lincoln, который сейчас отдыхал на месте под номером пять. У всех разбиты стекла, кузов покрылся толстым слоем пыли, стыдливо прикрывавшей ржавчину практически на всех деталях. Все шины были спущены. Одним словом – недвижимый хлам.

Из всего многообразия пробелов в информации Стас решил заполнить, как ему тогда казалось, наиболее актуальный:

– А куда мы сейчас идем?

– Тебе нужно пройти инициацию. У меня нет времени все объяснять. Ты должен все увидеть сам.

Стас осознал, что он сделал неправильный выбор и его попытка сгорела. Продолжать игру дальше он не стал, не зная, сколько у него еще осталось жизней. Зато теперь он мог осмотреться и заметить, что, выйдя с парковки, они с Викой оказались в не менее заброшенном… Парке аттракционов? При одной мысли об этом Стас невольно замедлил шаг и стал пятиться. Но стоило ему немного отстать, как моментально пробудившиеся неуверенность и тревога придали ему ускорение. Сказать по правде, он и сам не мог понять такую реакцию (обычно он излучал уверенность и спокойствие). За всю свою жизнь он, конечно, бывал в тематических парках, но чтобы у него остались яркие воспоминания… Или хотя бы какие-то…

Стас продолжал озираться по сторонам: запустение и разруха. Во всех немногочисленных постройках отсутствовали окна. Дорожки были мало различимы из-за оставленного мусора, все побеждающей растительности и даже части выцветших вывесок, одна из которых гласила «…ЯБРЬ». Иногда ветер шевелил тусклые разбросанные листовки, вяло приглашая теперь редкого зрителя то ли на представление, то ли в кино. А иногда пытался наполнить жизнью металлические конструкции, которые отвечали пронзительным и жалобным писком.

Сдувшиеся и разорванные шарики лежали повсюду. Им уже никогда не суждено было подняться ввысь. И только улыбка клоуна на покосившемся фургоне с мороженым пыталась убедить, что все хорошо.

Странно, что им навстречу не попался ни один сталкер или бомж. Ну или кто по таким местам любит шариться? Хотя оставленные надписи баллонами с краской, местами несколько провокационные и побуждающие к нелицеприятным действиям, а иногда и подсказывающие направление, говорили о том, что место вполне себе посещаемое. Вика явно была здесь не в первый раз: шла уверенно, прямо, ровным шагом, смотря только вперед. Вскоре она резко свернула в какой-то заросший зеленью забор, отыскала обшарпанную калитку и вошла внутрь. Это были ни с чем не сравнимые американские горки. Только самое примитивное их исполнение: две пары рельсов, на которых стояла красная вагонетка с потрескавшейся краской. Пять других были раскиданы рядом с аттракционом. Даже не верится, что на подобное изобретение подтолкнули русские ледяные горки. В свое время они были призваны дарить смех и удовольствие.

Забавно, как они преобразились в устройство, провоцирующее только крики ужаса. А искренняя радость приходит, только когда поездка заканчивается. И на них до сих пор самые большие очереди. Ах да, это же тоже эмоции.

Стас очень быстро заметил, что в нескольких местах рельсы прилегали друг к другу неплотно.

– Садись! – Вика указала на ржавую вагонетку, стоящую на рельсах

– Нет, – брезгливо ответил Стас. Он уже всем своим нутром ненавидел ее.

– Мы теряем время.

– Ты не заставишь меня сесть в этот кусок…

Вика резко схватила его за рубашку и притянула к себе.

– Либо ты сейчас же сядешь в вагонетку, либо я ухожу. У тебя есть пять секунд на то, чтобы принять правильное решение.

– Я уже сказал тебе, что я не сяду в нее. По крайней мере до тех пор, пока ты не объяснишь…

– Раз.

– Слушай, отвали от меня, поняла? Я, между прочим…

– Два.

– А может, есть другой вариант? Вот я на карусельке смог бы…

– Три.

– Но это невозможно – я там просто сдохну, и все!

– Четыре.

– Хорошо-хорошо, – сдался Стас

– Пять.

– Да я уже согласился, отпусти меня.

Вика выполнила просьбу, а Стас с поникшей головой направился к вагонетке. В ней катастрофически не хватало места, коленки упирались в некое подобие ручки, а ремень безопасности… – его, естественно, не было.

Какое мерзкое сиденье. Как вообще люди на них катались раньше?

Вика проводила взглядом Стаса и продолжила безостановочно нажимать кнопки в будке управления. Стас смотрел вперед, проверяя, не сойдет ли его вагон с рельсов, бережно крутя свой потемневший от времени амулет.

– У тебя получится.

Стаса начал уже раздражать монотонный металлический звон каким-то чудом работающей цепи. Тык-тык-тык…

Я до сих пор не понимаю, что я сделал? Надо было бежать раньше. Сейчас уже слишком поздно.

Тык-тык-тык…

Ни друзей, ни врагов. Спокойная, размеренная, местами скучная жизнь. Я просто хотел, чтобы все были счастливы.

Тык-тык-тык…

Ну хорошо-хорошо. В первую очередь я хотел счастья для себя. Но остальным-то жизнь как минимум не портил. Вовремя платил все налоги. Законов не нарушал.

Тык-тык-тык…

Ну ладно, хоть на колесо обозрения не посадила, и на том спасибо!

Вагонетка достигла вершины дуги, на мгновение замерла и устремилась вниз. Стас успел услышать лязг рельсов. Перед ним проносились смазанные от скорости силуэты деревьев, тропинок, рядом стоящих аттракционов. Вагонетка еще ускорилась, неминуемо приближаясь к сломанной рельсе. Стас, уже по привычке, зажмурился, но потерять сознание в этот раз ему не удалось.

Когда Стас открыл глаза, он уже не был в вагонетке на рельсах. Сейчас он мчался сквозь космос, восседая на…

А что это?

Это была определенно уже не вагонетка. А нечто живое, постоянно извивающееся, словно змея. Только вот гладкой, скользкой, противной чешуи не было. Вместо нее развевались разноцветные длинные перья, подобно тем, что были на мотоциклистах. От страха Стас сразу грубо схватил их в охапку, чем вызвал недовольство у головы этого… попугая-дракона? Змея-птицы? Пришлось выслушивать ни с чем не сравнимый рык, который заставил Стаса аккуратно обхватить руками туловище, стараясь как можно нежнее прикасаться к перьям и вообще не двигаться. Змей пронизывал пространство с невероятной скоростью, оставляя за собой миллионы звезд, комет, огибая множество планет и разрывая астероиды. Впереди появился силуэт, который знаком любому землянину, потому что свой дом ты ни с чем не перепутаешь, только если ты не Лукашин из «Иронии судьбы».

Подобно огненному метеориту, дальний родственник дракона, скорее всего по папиной линии, вошел в атмосферу, не опалив ни единого пера. Только сейчас Стас заставил себя немного приподнять голову, чтобы хоть что-то увидеть. Сначала зверь пронесся через заснеженные Гималаи…

На Родину залетел…

…Затем метнулся чуть севернее. Перед глазами проносились озера, извилистые реки и песчаные степи. Неожиданно зверь остановился, поднялся вертикально и начал лихорадочно махать крыльями, издавая невыносимо громкий рев. Он пронизывал не просто до глубины души. Он наполнял все нутро Стаса, до частиц меньших, чем молекула. Удивительное чувство, когда безумно страшно, но чувствуешь воодушевление, граничащее с эйфорией.

Немного успокоившись, змей взял курс на Северную Америку.

Монстр подлетел так близко к земле, что стали видны очертания городов, потом выросли многоярусные сооружения квадратной формы. И даже люди. Это не современный город, его жители были одеты в костюмы индейцев, с перьями на голове и в пестрых накидках. Змей не обращал на них никакого внимания, а скользнул внутрь квадратной многоярусной пирамиды, рядом с которой столпились тысячи людей. Внутри рептилия извивалась по узким коридорам, освещаемым факелами. Преодолев очередной проем, чудом не ударив Стаса головой о низкий свод, его довезли до просторного зала. Ровный столб света, проникающий из отверстия в потолке, озарял множество статуй, выточенных из камня, а также алтарь из светло-зеленой породы, на котором лежало тело человека. Стас еще удивился, что тот нисколечко не сопротивлялся. Даже когда рядом стоящий жрец занес над несчастным руку, в которой блеснул нож. Стас назначил его на этот пост, исходя из высоты головного убора, украшенного, как ни странно, длинными перьями и амулетом, который висел у жреца на груди. Он представлял собой большой драгоценный, переливающийся всеми цветами радуги камень, обрамленный толстым слоем золота по краям. Увидев объект своего поклонения, они моментально, не сговариваясь, опустились на колени (один прямо на алтаре), но монстру это почему-то не понравилось. Прям совсем. Он принялся извергать пламя сначала на двух бедолаг, а потом дело дошло до всех, кто был снаружи. Целый город был погребен под плазмой, щедро распыляемой монстром. А дальше произошло нечто странное.

Картинка перед глазами Стаса словно зависла. Зверь головой повторял одно и то же движение. Затем на всем протяжении горизонта изображение начало сыпаться, а Стас не мог пошевелить своим телом.

Аттракцион все-таки сломался. А ведь становилось даже интересно.

Он уже не был на змее-птице: он просто болтался в пространстве, больше походившем на вакуум. Перед ним быстро сменялись кадры: всплеск воды, блики золота, стрелка на приборной панели и куча других образов, которые не смог разглядеть Стас. Затем раздался детский смех, картинка опять сменилась. На него, почему-то сверху вниз, смотрела девушка лет двадцати трех, красивая, с голубыми глазами и темными длинными волосами. Она была одета в белую толстовку оверсайз и серые тренировочные штаны.

– Ну что, Света, какой фильм на этот раз посмотрим? Шварц там опять зажег! – Это был отчетливый голос Стаса, вот только он ничего не произносил. На всякий случай он поднес ладонь к губам: они все время были сомкнуты.

Девушка нагнулась и посмотрела прямо в глаза Стаса.

– А знаешь, у меня другая идея. Пойдем-ка лучше в кино. – И она улыбнулась. От этой улыбки у Стаса перехватило дыхание, а на душе все стало спокойно и даже светло.

Какое странное чувство. И приятное.

Действительно, Стас такого еще не испытывал. То тепло, которое изливалось по всему телу, перетекло в ощущение легкого трепета в районе живота. Он, сам того не осознавая, улыбнулся и не заметил, как его вагонетка тихим ходом возвращается на то место, где начинала движение.

Стас уже забыл про нелепого монстра, он не хотел никуда идти и ничего делать. Единственный вопрос, который его мучил и имел для него смысл:

– Кто такая Света?

Глава 12

Дедок. Детство, отрочество, юность

Пашке три. Он жмется в клубочек, но все же выглядывает из-под теплого ватного одеяла, с любопытством таращится на отца, ловит каждый перелив его голоса, такого родного, желанного и такого редкого в этой крохотной комнатке под крышей, больше напоминавшей заброшенный, захламленный чердак. Лишь изредка выныривающий откуда-то из глубины себя, но от этого не менее любимый, родитель показался над люком в полу с полчаса назад, подполз на четвереньках к матрасу Пашки и теперь сидит, согнувшись в три погибели, и рассказывает сказку. Все папины сказки страшные, но Пашка не боится. Почти. Сейчас лето, и Пашке впервые дозволено спать в своей собственной комнате, как большому. Он очень горд и готов мириться даже с этим ужасным одеялом, тем более что оно позволяет не замерзнуть насмерть в продуваемом всеми ветрами пространстве. Зато через щели в стенах и крыше можно смотреть на лес и на звезды, и Пашка думает, что вот оно – счастье.

Отец снова пугает, сеет зерна сомнения в душе Пашки, наклоняясь совсем близко к его раскрасневшемуся от смущения уху, громко шепчет:

– Как зовут тебя, мальчик?

– Павел… – неуверенно бормочет он в ответ, силясь сообразить, куда клонит отец на этот раз.

Его обрывают – резко, почти даже грубо:

– Откуда тебе знать, щуренок! Павел! Маленький Павел… О да… Так зовут тебя все вокруг, потому что это удобно, потому что ты привык и откликаешься. Но кто сказал, что это твое настоящее имя? Истинное, данное судьбой? Имя, за которым устремляется все твое существо, пока ты даже не подозреваешь об этом? Имя, что управляет тобой, пока ты не схватишь его за хвост и не научишься обводить его вокруг пальца? Так я спрашиваю еще раз! Как зовут тебя, мальчик?!!

Пашка ныряет под одеяло, зажмуривается и пищит:

– Не знаю, папочка… Я правда не знаю.

И слышит в ответ:

– А надо бы знать. Впрочем, жизнь твоя.

Он чувствует, как прогибаются и дрожат доски, потревоженные отцом, и, понимая, что разговор на сегодня, а может и на ближайшие несколько недель, закончен, бросается в омут с головой, раздирая пересохшее горло, хрипит встревоженно:

– Папа! Кто знает мое имя?

И тот улыбается довольно, щурит на него хитрый глаз, возвращается, рассказывает новую сказку.

– Верный вопрос задаешь, мальчик. Истинные имена одним богам ведомы, а как же до них доберешься… Только знаю я одну лазейку. Ты смотри, щуренок, не болтай, а то худо будет! А на ус-то мотай себе, мотай, время придет – побежишь как миленький. Или нет, это уж мне неизвестно.

– Куда, папочка?

– К палэсмуртам, – горько усмехается отец, но в глазах торжествующее пламя. – Они все имена знают. Встретишься с кем-нибудь из их роду-племени, тебя и позовут по имени. Так и узнаешь.

– Кто…

– Палэсмурты? На людей похожи. Кожа у них, как у нас с тобой, белая-белая, словно первый снег. А от тела половина только, одна рука, одна нога, один глаз, лица обрывок. Их потому и зовут палэсмуртами. Мурт-то знаешь, поди-ка, человека чужого али иного значит. А палэс – то несовершенный, незавершенный, то бишь. Плата это их за знание великое. За все в этой жизни платить надобно, щуренок. Ты это хорошенько запомни.

– Но мы тоже Мурт. Мы тоже люди? Чужие? И Павел? Что значит… мое имя?

Недовольный тем, что его задерживают, отец дергает уголком рта, цедит сквозь зубы:

– Павел Мурт, ты Маленький Человек, вот и все, что тебе надо знать. А теперь спать! Утро вечера мудренее.

– Папа! Я найду его!

– Не торопись, живыми-то от них немногие возвращались.

* * *

Лето подходит к концу, ночи становятся холоднее, и мама заботливее и тщательнее укрывает Пашку перед сном. Он засыпает, наслаждаясь последними в этом году деньками свободы и самостоятельности. Свежий августовский воздух пьянит, ливень, зарядивший со вчерашнего дня, поет все ту же колыбельную, ту, какой баюкал и тревожил сотни лет назад, и будет баюкать и тревожить еще вечность, умудрившись ни разу не повторить в точности ее мелодию. Пашка зажмуривается лишь на мгновение и сам не успевает заметить, как проваливается в крепкий и сладкий сон. Открывает глаза он в ведьмин час. Ливень кончился, но по небесному своду бродят мрачные тучи, и мальчик ежится под одеялом. На мгновение ветер рвет черную пелену, затянувшую пространство, и открывает взору бледный полукруг человеческого лица с черными провалами на месте глаза и ошметка рта. В голове лихорадочно проносятся мысли, скачут, сталкиваются, еще больше пугают. Ему ничего не говорили об этом. Где живут эти пав… пас… памурты? Их надо искать, это точно, так зачем он пришел? От них нельзя уйти живым… Почти нельзя… Надо бежать! Тяжелое одеяло придавливает к земле, не дает вдохнуть. Силы тоненьких детских ручонок не хватает, чтобы его откинуть. Под таким тепло в холод, прохладно в жару и засыпаешь очень быстро, но выползти из-под него без помощи взрослого почти невозможно. Закричать не получается, воздуха не хватает, и Пашка беззвучно плачет, дергается всем телом под своими оковами и, обессиленный, вновь засыпает. За окном опять бушует летняя буря, и он стонет и рвется во сне, не в силах высвободиться из кошмара, не зная, что он кончится с рассветными лучами, но вернется вновь, когда его меньше всего будут ждать.

* * *

Пашке семь, и у него ответственное задание: лесная земляника сама себя не соберет. Не в первый раз собирается он идти по знакомой тропинке на лакомую поляну, пустой уже пару дней желудок подвывает и зовет в дорогу – сейчас, в послевоенные годы, у всех нелегкие времена, и Пашка бы давным-давно сорвался из дома, но сегодня все иначе. Сегодня папа внезапно подошел со спины и прошелестел на ухо:

– Ты поаккуратнее там. Смотри на палэсмурта не напорись ненароком. – И, отвечая на головокружительный рывок Пашки с поворотом и его округлившиеся от ужаса глаза, лениво заметил: – А я не говорил? Стражи они лесные. Коли что не по их, мигом к себе утащат – и поминай как звали. Ну ладно, давай, что ли. Возвращайся, сынок. – И отец гаденько улыбнулся.

Пашка не помнил, как сошел с крыльца, побрел по дорожке, увернулся от хлестких веток молодой яблоньки, пропетлял между грядок и выскользнул в дыру в заборе, выходящую к полю и лесу. Очнулся он, когда об его ноги потерлось нечто мягкое и пушистое.

– Котик! – Его единственный верный друг снова был тут как тут. Он появился одним ранним утром, сразу после той ночи, когда палэсмурт впервые заглянул в их дом, сразу, как только сон Пашки перестал быть спокойным. Он скользнул под свинцовой тяжести одеяло, во что Пашке было чрезвычайно сложно поверить, и замурчал как трактор. Пашка проснулся, со сна не сообразил, в чем дело, и жутко перепугался, но почти сразу успокоился, заулыбался: «котик». Так это имя и привязалось. Тогда, услышав шаги на лестнице, он подумал, что это конец и они больше никогда не увидятся, но кот тоже был не лыком шит, сорвался легкокрылой тенью и скрылся в какой-то щели между стеной и полом, о существовании которой Пашка даже не подозревал. Так у него появилась надежда справиться с палэсмуртом.

Чем может помочь кот при нападении палэсмурта, мальчик не знал, но с души будто камень свалился, он зашагал веселее. Кот не отставал, бежал рядом, разговаривал на своем зверином языке, прыгал за бабочками, чем ужасно смешил, не давая как следует задуматься о том, что ждет впереди. Так добрались до заветной полянки. Лукошко наполнилось уже почти на треть, когда боковое зрение уловило движение на краю полянки. Из-за дерева высунулась, заскользила по шершавой коре белая рука, вслед за ней показалась половина бескровного хмурого лица, видимый уголок рта недовольно морщился, голубой глаз пристально вглядывался в потревожившего лес человека, ветер теребил толстую черную косу. Пашка присел и заорал. Бледный призрак ласточкой кинулся на него, повалил на землю, зажал ладонью рот, и на поверку призрак оказался девчонкой с таким же, как у Пашки, лукошком.

– Так ты не палэсмурт, – облегченно выдохнул он.

– Сам ты такой, – обиделась девочка, слезла с него и протянула руку: – Ядвига!

– Павел. – Он с готовностью сжал ее тонкие пальцы и, как большой, вопросил: – Сколько лет тебе, Ядвига? Одной-то можно уже ходить?

Она наморщила носик и возмущенно заявила:

– Шесть, почти семь даже! Просто я миниатюрная, вот!

Он неожиданно для себя истерически рассмеялся, и Ядвига вновь заткнула ему рот, шипя рассерженной кошкой:

– Не ори! А то и правда палэсмурт услышит.

Пашка напрягся:

– Так они существуют?

Не то чтобы у него был повод сомневаться в словах отца, но он предпочел бы остаться без лишнего подтверждения своих опасений.

– Конечно, – светло улыбнулась девочка. – Да ты не бойся, будешь вести себя хорошо – тебя и не тронут.

– А ты откуда про них знаешь? Видела?

– Нет, бабушка говорила. Мы там живем, в лесу, за еланью, – она махнула рукой куда-то в сторону, – так что нам все-все про лес знать надо.

– Кхм, за чем, говоришь, живете?

– За еланью, это болото такое, опасное очень. Выглядит как полянка, а поведешься – так тебе и надо. – Ядвига неопределенно дернула плечиком и озорно прищурилась, глядя на нового знакомца. Потом кивнула на опрокинутую корзинку Пашки: – Раз уж тебе все равно еще долго наполнять, давай вместе собирать?

Пашка согласился. Сначала наелись вдоволь, потом наполнили ее лукошко, напоследок его. Расставались они лучшими друзьями. Девочка скрылась за деревьями, идя одной ей известной дорогой. Он позвал кота, невозмутимо намывавшего мордочку, и тоже зашагал домой. Не думать о том, что, если лесная девчонка так уверена в существовании палэсмуртов, значит, ему не казалось, значит, и правда они есть и он чудом остался в живых, было невозможно. И все же мысль о сумрачном шансе на новую встречу в следующую субботу, как они успели условиться, предательски грела душу. Страшный преследователь на время отступил.

Жизнь продолжалась.

* * *

Пашка не видел, как отец уходит в лес. Об этом ему сказала мать, когда он вернулся из школы, и навсегда замолчала о муже. Он не знал, что произошло между родителями, но нутром чуял: случилось что-то неладное. Отец теперь никогда не показывался полностью, приходил почему-то исключительно по ночам и, судя по всему, только к нему, осторожно заглядывал в окно, прижимая к стеклу левую руку, улыбался половиной рта, хмурил единственную видимую бровь. Потом осмелел, стал появляться в доме, выглядывал из-за дверных косяков, но поворачивался исключительно левым боком, и Пашка время от времени ловил себя на мысли о том, что скучает по правой папиной стороне. Мать игнорировала все попытки поговорить о муже, переводила разговор, уходила от ответа, иногда в прямом смысле этого слова: молча вставала и выходила из комнаты. Наконец он стал различать шепот, вкрадчивый, искушающий, зовущий в лес, из раза в раз вытягивавший, полосовавший душу:

– Приди ко мне, сынок, – увещевал родной голос, – я жду тебя, я укажу тебе путь! – Он таял с рассветом, но смутное беспокойство не таяло, как, впрочем, и бессонница.

Спасала только Ядвига. Всегда терпеливая и внимательная, она была пластырем на разодранном сердце, неизменно выслушивала, тихо и ласково говорила что-то, ускользающее от разума Пашки, но всегда успокаивающее, и потихоньку учила его травничеству. В ответ он благодарно улыбался, разбирал ее косу и мастерил для нее все, что она ни попросит, – от кукол до печных горшков. Но Ядвига уходила, и приходила ночь, полная тревог и бессилия. В одну из них Пашка не выдержал и побежал к матери, умоляя ее попросить отца не приходить больше. Он захлебывался, глотал воздух и говорил-говорил-говорил. На этот раз, вопреки обыкновению, мама не стала его прогонять, просто прижала его голову к своей груди и, тихо плача, сообщила:

– Он уже никогда не придет, Пашенька, ни-ко-гда.

После этого отец явился в особенно хорошем настроении, заглянул в комнату через окно, хитро прищурил глаз, улыбнулся половинкой губ, поиграл бровью, подмигнул и, не сказав ни слова, исчез; тут же очутился за дверью в Пашкину обитель и к своему коронному «приди ко мне, сынок» добавил:

– Я знаю твое имя. Верни его. Отними его у меня.

* * *

После школы Пашка пошел работать в кинотеатр. Поначалу мыл полы, бегал с какими-то бумажками, следил за порядком. Потом приметили его умелые руки и хваткий ум, стали давать работу посерьезнее. Наконец, допустили к аппаратуре, дали ключ от каморки, из окошка которой был виден весь зрительный зал и киноэкран. Еще пара лет – и святая святых оказалась, по сути, в его единоличном владении. Жизнь устоялась, заспешила своим чередом.

Промозглой ветреной осенью схоронил мать. Сам сколотил гроб, сам вырыл могилу на краю поля, у самой лесной стены, разбивая подмерзшую землю, вырывая из нее суровую корневую вязь, сам поставил простой деревянный крест с вырезанным на нем единственным словом – «Мама».

Вернувшись домой, долго сидел в кресле-качалке у окошка, гипнотизировал яблоньку, пытался что-то вспомнить, но в голове было пусто и тоскливо, на душе мерзко, хотелось захлебываться и выть, но голос он уже сорвал, а слез не осталось. Рука наткнулась на ключ с витой старинной головкой, брошенный утром на стол: Ядвига оставила на ступенях крыльца письмо, пока его не было дома. В письме завещалось присматривать за ее избушкой на болотах – за еланью, как она говорила, – и распоряжаться ею, как ему заблагорассудится. Ложащийся в ладонь приятной тяжестью ключ придавливал сложенный в несколько раз бумажный листок, обвитый убористым почерком, к земле, не оставлял ему шанса отправиться смотреть мир на крыльях ветра, не сообщить хозяину дома дурные вести.

Стемнело. Он тяжело поднялся, закряхтел, как старик, и вдруг вспомнил:

«Ахнас, Дшат, Нву, Ярзур, – читал он, – есть четыре составляющие сути человеческой. Каждой отведена особая роль, каждая важна и необходима для гармоничного развития личности…» Это было две недели назад. Мать тогда взъярилась и вырвала папину тетрадь из рук: «Не смей ее трогать! К отцу захотел?! Не позволю! Сожгу немедленно! Сейчас же сожгу! Лучше б учиться пошел, мученик!» – и выбежала во двор. Но не сожгла, не решилась по так и не узнанным Пашкой причинам. И он нашел ее, разумеется, он ее нашел.

* * *

В универе за своеобразный словарный запас и разницу в возрасте с остальными студентами его в первую же неделю окрестили дедком. Он не обиделся, принял правила игры, стал отращивать бороду, намеренно добавлять голосу хрипотцы и скрипучести.

Поступил легко, голова у него была что надо, руки на месте, прогресс, семимильными шагами несущийся по планете, увлекал, завораживал, приглашал в удивительное путешествие, полное новых впечатлений и возможностей, обещал поддержку тайной мечте – создать новый, лучший, мир, призванный помочь и освободить от оков и печалей, маячивший призрачной надеждой разобраться в себе, отце, палэсмуртах, найти, достать недостающие кусочки пазла, сложить в правдоподобную картинку, посмотреть наконец в лицо коварно прячущейся в закоулках сознания памяти, смертельно ранящей и хранящей от бед одновременно.

Он так и не женился, все свободное время проводил в одиночестве дома над своими микросхемами и чертежами или в библиотеке. Однажды под ночь, возвращаясь оттуда домой, столкнулся с пьяными; те окружили, достали перочинные ножики, потребовали имущество. Из оного при нем были только одежда да бутылка кефира с булочкой, но убедить в этом товарищей оказалось делом почти невозможным. Длинная борода с проседью и ставшее привычным сбивчивое покряхтывание «да что же вы, люди добрые, ну как вам не ай-ай-ай, такие еще молодые, будет вам, не берите грех на душу» не только не разжалобили, но как будто, напротив, еще больше раззадорили противников. Когда Пашка смирился и пожелал, чтобы все закончилось быстро и не слишком мучительно, из кустов вылетела сумрачная тень, послышались крики, и бандиты разбежались кто-куда. Двое остались лежать на земле. Дедок склонился над ними, солнечное сплетение заныло, голову повело, он торопливо распрямился и отступил на несколько шагов, спасаясь от разливающейся темной, липкой, отдающей мокрыми нагретыми железными ключами жидкости. Кто-то потерся о его ноги и замурчал трактором.

– Котик! Ты, что ль? А я уж думал все, не свидимся больше… Айда, миленькой, айда…

У дедкова дома снова было два хозяина.

Глава 13

Дедок. Клюква нынче уродилась

Лес неприветливо щерил сырые прогнившие зубья валежника, рослый частокол сосен и елей вздымался над землей, приглашающе раскрыв хищные объятия. Маленькая сгорбленная фигурка пробиралась сквозь заросли серпореза и белой дремы, таща за собой старенькие проржавевшие саночки с чешуйками синей краски на перекладинах. К саночкам истрепанной бельевой веревкой с рыжеватыми подтеками было привязано самодельное лукошко из ивовых прутьев, заботливо выложенное обрывком видавшей виды скатерти, бахрому которой трепал все усиливающийся ветер. Темно-седое предрассветное небо, свет звезд на котором оскудел вскоре после полуночи, хмурилось и подергивалось рябью. Поле чавкало и вздыхало, бранясь на легкомысленно предначертанную судьбу и постылого проходимца, потревожившего его в этот ранний час. Саночки утопали в вязкой грязи, того и гляди грозились опрокинуться и оттягивали худенькую руку. Фигурка, с головы до ног закутанная в темный балахон, слившаяся с ним воедино, неумолимо шла вперед, оставляя на поле за спиной непрошеного гостя уродливую бело-желтую полосу. Звуки шагов с гулким чавканьем разносились вокруг, утопали в воздухе, отражались от неприступной, остылой лесной стены. Двадцать шагов, шестнадцать, двенадцать, пять, восемь, снова пять. Два, шаг, саночки. Чаща захлопнула за ними двери. Этой дорогой вернуться было уже нельзя.

Лес жил своей обычной, давно заведенной и расписанной, размеренной жизнью, когда в него ворвалась черная колыхающаяся тень, с мрачной решимостью таща за собою странного зверя, неудобного и неуместного среди спокойной величавости этой колыбели природы. Тень отшвырнула еловую лапу с полуосыпавшимися иголками, некстати случившуюся на пути, дернула зверя за веревку, продетую в нос. Он взбрыкнул от боли, ткнувшись в высокий муравейник, завалился набок, но не издал ни звука. Тень с шумом выдохнула, дернула зверя во второй раз, и тот не посмел ослушаться, взрыв своей тонкой, изогнутой мордой часть муравейника, поднялся, покорно последовал за ней. Она вдруг замерла, прислушалась, пригнулась к земле – где-то далеко за деревьями перекатывалась гроза. Тень помедлила, затанцевала в диковинном неторопливом танце, издала одобрительный полушепчущий возглас, всосала чуть ли не всю веревку, тянущуюся к израненному звериному носу, в себя, почти не оставив зверю свободы передвижения, и тихонько, едва заметно, крадучись двинулась вглубь леса к самому его сердцу.

Нечто, проявляя любопытство, выглядывало из-за деревьев, из земли, всматривалось с небес. Оно ухало, вздыхало, ворчало, перешептывалось, мелькало то тут то там, пряталось, не позволяло явственно себя обнаружить, но было неотступно, неизменно сопровождало незваного гостя. Душа леса, она преображала все на своем пути, нимало не заботясь о том, что черная тень, нагрянувшая затемно, всполошившая древнюю обитель, подолгу останавливает взгляд на приметных лишь ей одной вехах, медлит, осматривается, оставляет знаки, плетет путевой узор, разбирая, изглаживая, «разлабиринчивая» путаные линии судьбы. Оно неудержимо гналось за своим источником, не понимая, что чем ближе к нему подбирается, тем быстрее он ускользает, тем дальше и недоступнее становится, тем хитрее петляет, запутывая следы. Оно, как и всякий ребенок, было непосредственно, настойчиво, неудержимо и воспринимало отказ как личную обиду и маленькую смерть.

…Страх. Он гнал фигурку сквозь острые колючие ветви, сквозь бурелом и валежник, сквозь вязкое липкое месиво, сквозь боль, сквозь недоверие, сквозь себя самого. Он туманил разум, пьянил, подгонял, сдерживал, вливал силы, лишал их и снова вдыхал жизнь, безраздельно властвовал, страдал и наслаждался своим могуществом. Он клокотал внутри, восторженно и остро, он травил ее, его ручные безжалостные псы были повсюду. Руки дрожали, гудели плечи, сердце билось в горле, но закутанная в порядком изодранный балахон фигурка не двигалась с места: впереди, хищно оскалившись, зияла пропасть, позади собирались тени. Они обращались к ней, застывшей, оцепеневшей, затерянной, одинокой. Они проникали в самые потаенные уголки, они звали, грозились, молили. Однорукие, они тянули к ней единственную ладонь, одноглазые, обращали к ней взор, выглядывали из-за перекошенных деревьев, скалились, приподнимая в страшной своей улыбке уголок рта. Обернись! Вспомни! Кто бы ты ни был – имя твое не тайна. Кто бы ты ни был – память твоя есть наша память. Оборотись же! Взгляни на нас! Осмелься посмотреть в свои глаза! Фигурка… Сжавшаяся, зажмурившаяся, вцепившаяся в старенькие синенькие саночки, оцарапавшаяся о них, не отпускающая, решительная, смиренная, дрожащая от оглушительного шепота, несущегося со всех сторон, бессильная сделать хоть шаг, но твердая в своем решении, отчаянно цепляющаяся за свою память, не позволяющая подменить, обезобразить, подсунуть, убедить в том, что правда, забытая правда…

Ш-ш-ш… шепчут зеленые сочные травы, гуляет в вышине раззадорившийся ветер, стучит поблизости дятел. Кончилось. Фигурка отступила от края пропасти, бессильно припала к земле, дышала тяжело, долго, наконец затихла. Заморосило. Фигурка распласталась, полежала немного, тихонько засмеялась, взметнулась, осмотрелась, подтянула к себе заржавленные саночки, подхватила веревочку и снова пустилась в путь. Осторожно шагнула к обрыву, склонилась над ним, распрямилась, подхватила саночки на руки и бочком-бочком заскользила вниз. Вскоре склон стал пологим, саночки вновь оказались на земле, заслышалась веселая песенка. У подножия фигурка вновь остановилась, устроилась под шатром пушистых еловых лап, разложила на саночках термос со сладким травяным чаем, достала из-за пазухи бутерброд с колбасой, шумно втянула воздух, с тихим и сладким «а-а-а» выдохнула и начала есть…

…Лес сжимался, увлекая все дальше и дальше в дебри своих лабиринтов, затаскивая на когтистые увалы, сталкивая с крутых взлобков, ведя неизведанными человеком тропами, гостеприимно раскрывая свои объятия ему навстречу, заманивая в самую глубину. Одна из стежек показалась знакомой, фигурка оживилась, подтянула расхлябившиеся в пути саночки, заскользила, затанцевала быстрее, увлекая их за собой. Древнее озерцо, заболоченное по берегам, показалось за поворотом тропинки, оно заволновалось, отказываясь отпускать до времени веками уловленные, заточенные в глади силуэты и души. Фигурка застыла, жадно охватывая, упиваясь, не веря. Алая кровь – россыпью по унакитово-бледному ковру. Живая, нетронутая. Фигурка засуетилась, всколыхнулась, сорвала удавку черного капюшона, задышала, захватала воздух, рывками, ненасытно, жадно, пригнулась, опершись ладонями о резные колонны сосен, слилась с городом храмов, наконец – стала своей. Над лесом грохотала и раскатывалась огненная громада, безвременная и беспощадная, бесновался ветер в вершинах маяков-великанов, им вторило зловещее «КАР-Р-Р». Оно бурлило, текло, зацеплялось за каждый сучок, за каждую лужицу прогнившей зловонной жидкости, перебиралось на деревья, обхватывало, обволакивало, накрывало куполом, засасывало, обрамляя душной пеленой. Взлетела голова, распахнулись плечи, и ветер, шныряющий по закоулкам, подхватил и далеко разнес торжествующий смех. Фигурка отступила назад, пытаясь что-то нащупать… Некстати подвернувшиеся саночки. Взметнувшиеся к небу, неестественно расширившиеся глаза. Резкий глоток воздуха. И темнота. Ненавистная. И блаженная.

Глава 14

Димасик. Знакомство

Монстр Франкенштейна Поколения W, внебрачный сын науки и техники с данным при активации номером Δ1-Μας следовал своей ежегодной традиции, расположившись первого января на коммунальном балконе сталинской высотки. Перед ним раскинулся ночной город, оцепеневший в летаргическом сне алкогольного опьянения. Робот ощущал щекотку теплого дыхания перемен на щеках: вязь кодов-возможностей, расстилающихся перед внутренним информационным процессором, сулила успех и скорый переход на новый уровень, обнулив весь прошлый год. Все мечты, как на ладони, расплывались реками вероятностей в руке у начинающего хироманта, пока Дима непринужденно отбывал в свободное плавание, уверенно схватившись за палубу будущего.

Мать все твердит, что за последние полсотни лет так ничего существенно и не изменилось: роботы-курьеры все так же носятся по обледенелому асфальту, а при падении в очередной сугроб рассчитывают на остатки человечности у прохожих, чтобы те им помогли встать.

Димас поднял свой квадратный подбородок к небу. Его процессоры зафиксировали скачок в частоте мыслей, анализирующих феномен существования всего окружающего с какой-то целью. Ведь если роботы материализуются, значит, это кому-нибудь нужно? Значит, это необходимо, чтобы к каждому искусственному интеллекту по эмалированным проводам закрадывались сомнения по поводу его предназначения в этой выпуклой матрице?

Знакомый небесный ковш зачерпнул все мистические переживания, перевязанные атласной лентой несостыковок, слишком таинственных для его ограниченного Википедией понимания, позволяя на минуту побыть в потоке настоящего. За эти 33 года Димасик успел познать многое. Так сказать, пройтись по всем семи чакрам, чтобы подвиснуть на самой последней, верхней, соединяющей творение с Творцом. Ведь кто у искусственного интеллекта прародитель? Человек. А того кто создал?.. Обычно именно после этого вопроса случается сбой программы, так что Дима, наученный горьким опытом взрывоопасной перегрузки, предпочитал переключаться на новую вкладку, открытую в облаке разума. Неловкая пауза созерцания со скрипом повернула шестеренки процессора и запустила холодную руку в карман джинсов в поисках искры, соответствующей оголенному проводу внутри. Приятная пустота в клетке Фарадея моментально заполнилась терпкой сигаретной дымкой, не заставившей себя ждать при механическом вздохе, уступая фильтрование воздуха вокруг ветру, что бездумно облизывал все легкодоступные участки тела, не особо замечая разницу между осязанием его хладнокровной маски и человеческой плоти.

Казалось бы, микропластик должен быть более близок внутреннему устройству и электронному убранству робота, но он отказывался признавать парящие электронные сигареты достойной альтернативой табаку в бумажной трубочке, отнекиваясь заученной цитатой про то, что в его случае сигара – это просто сигара. Так что темноту вечера освещала только сигарета, зажатая между указательным и средним пальцами. Сначала курение было попыткой влиться в общество, притвориться «одним из них», дабы не вызывать подозрения одушевленных прохожих и не нервировать конспирологов, надрывно кричащих: «Роботы среди нас!» – тем самым давая передышку инопланетным особям, внедрившимся в человеческие ряды. Потом это стало делом привычки и возможностью побыть наедине с собой.

Он докурил сигарету и выбросил ее, и в этот момент рыжая кошка обвилась вокруг ног хозяина, напоминая, что в пространстве этого праздничного забвения он не один. Лицевые мышцы дрогнули в рефлекторной улыбке и приземлили блуждающее по Всемирной сети сознание в тело. Фиксируя в железной хватке питомца, Димас подтолкнул балконную дверь и вошел в коридор, впуская в него зимний воздух.

Несмотря на многочисленные проветривания, в прихожей стоял запах машинного масла, за столько лет въевшийся в атомы всех предметов. Бестия из семейства кошачьих по прозвищу Жанна незамедлительно вырвалась из стальных объятий и бесшумно плюхнулась на свои четыре. Копошение в ванной, пойманное распознавателем звуков, могло означать только одно – за соседней стеной мылась мама.

Она застыла, смотря на свое запотевшее отражение в зеркале, словно через заляпанное увеличительное стекло лупы, осознавая, что платье с выпускного надеть больше не сможет. Суровый циферблат весов снова выдал число с большим количеством нулей. Та безграничная любовь, которую она была готова отдать миру, вмиг искажалась под призмой токсичности, внушающей необходимость заслужить уникальную возможность не вызывать отвращение, наступающую только тогда, когда табло озаряется зеленым цветом и как бы хвалит хозяйку за потерянные граммы. Диалог с ее внутренним критиком больше напоминал Страшный суд, где вместо адвоката ей выдали змея-искусителя, у которого в зубах зубочисткой застрял заветный шприц с Оземпиком[5]. Каждый раз ей приходилось сбегать в убежище сновидений, чтобы хотя бы астрально почувствовать себя желанной.

С такими установками главы семейства было неудивительно слышать язвительные комментарии знакомых про то, что Димасика программировали по «Отчаянным домохозяйкам». Одна такая его воспитывала. Звучит, конечно, странно – мама русская, папа русский, сын – искусственный интеллект. Зато можно спать спокойно, утешаясь мыслью, что плохая генетика и загоны насчет внешности по наследству не передадутся. Оставлять потомство – дело благородное, особенно имея гарантию, что при регулярной зарядке оно может функционировать чуть ли не вечность. В ситуации, когда собственных детей посредством пестика и тычинки завести не получается, только скрести по сусекам и остается. Благо технологии давно позволяют не задействовать традиционные способы зачатия, искусственно рожая чадо, используя генетические данные новоиспеченных родителей. Как при этом раскладе у двух профессоров получился бракованный ребенок, выделяющийся своей безапелляционной глупостью и воспринимающий все буквально в штыки и на удивление близко к сердцу, несмотря на отсутствие такового, – непонятно. Ученые отмахивались, мол, неудачный эксперимент на начальных стадиях разработки методы, но бабки в подъезде шушукались и флегматично твердили: «В семье не без урода».

Шелест шагов заставил мать выглянуть в прихожую, при этом она не переставала промокать волосы полотенцем с вышитыми на нем цветочками.

– Дима, ты бы хоть астрологический прогноз нам на неделю составил, а то взял манеру по балконам прохлаждаться без дела. Еще и без шапки!

Адресат обвинительной тирады никак не отреагировал на бессмысленность последней фразы. В подобных репликах он давно перестал перечить родительнице научными фактами, позволяя хотя бы на пару мгновений окунуться в омут фантазии, где его голову по частям не сшивали в лабораториях трех разных стран Азии. Но и энергии на лицедейство в виде: «Да, конечно, мама, впредь буду держать ушки в тепле!» – не хватает. Есть силы только на отвлеченное:

– Из-за повышенных осадков сегодня не самый благоприятный день для наблюдения за небесными телами в целях сбора информации и дальнейшей расшифровки полученных астрономических данных. К тому же ты разве не хотела меня занять чтением? – На деловом предложении его тон смягчился и автоматические канцеляризмы сменились на по-человечески неуверенные вводные конструкции. – Ты вроде говорила что-то про записки Акаши…

– Чужое невежество меня обычно не обижает, конечно, но какие записки, шут гороховый? Из подполья? – взвизгнула Людмила и отшатнулась от сына, как бес от иконы.

– Да откуда угодно! – праведно возмутился Димас. – Ладно, так уж и быть, скажу без уменьшительных ласк. Записи.

– Не знаю, в такой ситуации лучше поблагодарить или побить? Учитывая, что физическую боль ты не чувствуешь, приходится просто сказать огромное спасибо. За что мне, высокодуховной такой, достался сын, не видящий разницы между буддой и бодхисатвой?[6] А я тебя в детстве, между прочим, учила распознавать лица именно по их фотокарточкам!

Пожав плечами, Дима развернулся и побрел в свою комнату. Спальней это узкое пространство из четырех стен было сложно назвать, так как вместо кровати на полу возлежала магнитная шайба, еженощно заряжающая своего владельца. Тот лишь сел на ее край и развернул ладонь к потолку, активируя режим голограммы. Вместо излюбленных схем креплений Эйфелевой башни и лабиринтов Эрмитажа в брезжущем лазерами пространстве материализовалась ромашка, которую он трепетно начал раскручивать поблескивающими синевой пальцами, прицеливаясь к очередному лепестку, подвернувшемуся под ледяную руку.

– Любит? Не любит? А может, все-таки любит? Да на кой я ей сдался, с другой стороны?.. – Механический бубнеж всколыхнул звенящий гул звукоизоляции. Жаль, что в комнате не было зрителей, так как нет ничего забавнее, чем наблюдать за сменой эмоций на резиновом лице, будто бы смоделированном для выступления на большой сцене. Оно, как из учебника актерского мастерства, олицетворяет ожившие эмодзи-смайлики, от наигранной искренности которых расплакался бы даже Станиславский.

Когда в воздухе повис голый стебель, иллюзия растворилась в закрытом кулаке. Перед глазами возникла анкета таинственной возлюбленной на сайте знакомств: Настенька. Еще вчера она праздновала Новый год в кругу семьи, окутанная человеческим теплом, пускай и не сильно любящего бывшего мужа, но зато двух любимых ребятишек. Сегодня она уже мчалась на поезде в его направлении, никому ничего не сказав. Но Диме это было и не нужно: взломать базу данных РЖД прирожденному троянскому коню оказалось не так уж и сложно. Зачем мучить свою женщину глупыми расспросами по поводу даты, переспрашивая по пять раз, в тщетных попытках удержать ключевую информацию в голове, когда можно все разузнать самому?

Общаются они давно. Лет пять, учитывая альтер эго в виде Гиги, плюс девять месяцев, если брать в расчет Сашу, – ему было все равно, как и кто его куда зовет, покуда не посылали подальше. К тому же перетекающее в улыбку имя Димасик воспринималось в семье как нечто сакральное, по типу церковного крестного имени. Не то чтобы он отказывался открыться Насте в вопросах личных и щепетильных, просто добивался ее благосклонности сквозь лес манипуляций от «ответов мейл ру» слишком долго и упорно. Разрушить внезапным откровением этот хлипкий мостик веры, расстилающийся на два города, не хотелось, поэтому он смирился с участью двойного агента практически сразу. К тому же шесть лет для робота приравниваются к одному человеческому году.

Душа – это шкатулка боли, в которую разрешено заглянуть немногим. Ларчик, который открывается волшебным словом «доверие». С некоторыми побитыми опытом личностями приходится его добиваться, другие же изначально подносят эту заветную коробочку к губам, узнав в тебе сочувствующего слушателя, и лишь шепчут еле слышно, самозабвенно и робко: «Посмотри, пожалуйста». В момент вскрытия ящика Пандоры, нисходящего на миг, можно ожидать чего угодно – от гордо сидящего и облизывающегося кота Шредингера[7], победившего смерть, до его жалкого облезлого трупика на дне, сожранного надеждой. Бывают, конечно, и такие случаи, что встречаешь не человека, а карикатуру ведущего «Поля чудес», который дает тебе на выбор деньги или приз в шкатулке, заранее зная, что ты падешь под натиском гула зала, требующего приз. Но, отказавшись от манящих денег, понимаешь, что вместо обещанных ключей от «Лексуса» ты глупо уставился на ананас, так как эта шляпа всегда была с двойным дном, а фокусник все время водил тебя за нос, пичкая ложными исповедями, от которых их сердце не делает сальто-мортале, и ты осознаешь, что тебя просто поимели красивой историей, рассказанной автором с той же интонацией, что и пошлый анекдот про француза, русского и немца.

С Настенькой все было по-другому. Она возникла открытой книгой жалоб и предложений, отброшенной на дальний столик неприметного питейного заведения. Чья-то жена никогда не жалела личные границы собеседника, когда дело касалось работы или надоедливых мух в виде псевдоподруг, постоянно роящихся вокруг ее доброй натуры. Поначалу, анализируя поведение будущей возлюбленной и отталкиваясь от информации, имеющейся в открытой базе данных советских ромкомов[8], ему казалось, что таким образом она вежливо указывает Димасику на его место среди кухонных психологов и прочих, павших в бою под Френдзоной[9]. Однако когда намеки на романтические чувства стали неизбежно неминуемыми, ему все-таки пришлось переосмыслить свое место в душе Насти.

В дверь мягко постучали, затем она приоткрылась.

– Я не помешаю? – Единственная сожительница Димы, не считая кошки, присела рядом. В ее руках больше не было полотенца, зато пальцы с нервной периодичностью поджимались в бессознательном наборе мудр[10], в надежде на успокоение.

– Только если ты пришла с миром и желанием помочь.

– Опять по зазнобе своей пыхтишь? Она-то хоть любит тебя?

– Я не купидон, чтобы однозначные ответы на такие неоднозначные вопросы давать, мама.

– Сказал как отрезал, да ни разу не отмерил… – заметила Людмила, с присущей ей глубокой философской задумчивостью и уайльдовской манерой менять на свой лад и ляд приевшиеся присказки и поговорки, суть которых прямолинейный Дима был не в силах уловить ввиду собственной мануфактурной испорченности. – Некоторым вообще влюбляться противопоказано. С этой лавиной бомбардировки чувствами хочется просто подойти, взять за руку и сказать: «Тише едешь – дальше будешь».

– Но я же так веду себя со всеми друзьями!

– Да потому что тебе все твои друзья нравятся. И не так-то у тебя их поэтому много.

– Помилуйте, маменька, кто-то больше, кто-то меньше…

– Интересная иерархия проституции души.

– Я просто инвестирую в свою следующую жизнь, как ты и учила! Представляешь, сколько людей мне будут кармически должны?.. Я стану Creme de la Creme[11] колеса Сансары – буду буквально в шоколаде.

– Если только перекрасишься в блонд… Попробовал бы ты лучше с него соскочить, а то если век на этом неуемном колесе обозрения провести – запросто на нервной почве проявится морская болезнь.

– С каких это пор такой низкочастотный недуг из классификации заболеваний смертных распространяется на железяки?! Ты мне лучше скажи, как это у вас называется, когда внутри распирает от желания обволакивать все пространство вокруг бескорыстной добротой?

– Тебе медицинскую справку на этот счет выдать или опять будем дух Ожегова призывать? На мой взгляд, это маниакальный эпизод. Но если такие высокие чувства связаны с приездом Настасьи, то, скорее всего, любовь. Может, не такой уж ты и дефектный. Так дело пойдет, Настюха из тебя человека сделает, как когда-то сумел труд сделать человека из обезьяны! И сбудутся мои самые заветные мечты. Ну, если она еще и цветочек аленький добудет. Ладно, ладно, не заводись. Все нормально у вас с ней будет. И чего плохого в том, что она старше тебя почти на декаду?.. – спросила Люда больше себя, чем собеседника. – Не забудь поставиться на зарядку. Завтра у тебя важный день. Как и любой другой на самом деле: карпе дием, мементо мори, вени-види-вичи… Ну, ты знаешь.

– Это что это сейчас там про карпов и Диму было? И какой это у них момент у моря? Можно без обзывательств спокойной ночи пожелать, а?..

– Сладких снов, Димочка.

В квартире наступила всеобщая перезагрузка.

Глава 15

Кот Изначальный

Я плыл в обнимающем тела и души пространстве и видел течение лет. Века и тысячелетия прошли с тех пор, как я вызволил человечество из цепкой хватки Древнего Змия. И все же отголоски чудовища и поныне блуждали меж людьми, искушая их и ломая, перетирая в пыль и развеивая по ветру, не гнушаясь ни грубым прямолинейным кромсальником мнимой правды, ни сладостным ядом задушевной лжи, играя на бессмертных пороках, тенями ползущих сквозь неохватный сад человеческих душ, и на самом чистом и светлом, что есть в человеке, на каждой ноте его добродетели.

Как теперь я помню нашу первую встречу. Это случилось в то незабвенное время, когда люди, облаченные в белые одежды, дышали в такт со Вселенной. Еще слишком немногочисленные для нужды и распрей, они мирно жили частью природы и мироздания. Тогда и появился на свет тот, что однажды поверил и полюбил вопреки, разбив хрупкий лед всеобщего равновесия, и навсегда сплел мою судьбу и судьбы моих потомков с тысячами судеб Человечества. Тогда я еще не вел счет времени, лишь отрешенно наблюдал за ходом событий, пропуская сквозь себя мириады импульсов и исходов. Я был порождением жизни и бликом в ее отражении. Я не догадывался о своем праве вмешаться, о праве творить бытие. В то утро, ибо навстречу мне шествовал сиятельный Шунды[12], даривший теплом своим всех и вся, не исключая ни подмир, ни занебье, я ощутил, как нить моего Пути, неизбывно скользившая по канве вечности, завихрилась и, не успев расправиться до нового стежка, оставила на безупречной глади маленький узелок, почти незримый для постороннего глаза, незаметный для самой чувствительной кожи, но обещающий обернуться песчинкой, что становится преддверием великих горных хребтов. И мне не пришлось долго ждать, ибо, невольно моргнув, минуя венценосное воплощения света, я увидел, как Человек, вопреки всем законам и здравому смыслу, разбивает ледяные оковы, заточившие Древнее Зло с начала времен, и прочел в его растрескавшемся и кровоточащем от чужой боли сердце Любовь. А в следующее мгновение сам оказался на Перекрестке Путей, застыв в ожидании своего часа, смиряясь с уже неминуемым, но еще неизвестным, смиренно наблюдая, как множество нитей сплелись и сомкнулись в едином порыве, без тени сомнения готовые пожертвовать собой лишь для того, чтобы связать троих, ибо было добро в юных душах и суждены им силы для этой битвы. Так я поглотил сущность Змия, став ему тюрьмой и воплощением, сложив и разделив наши судьбы, так стал Хозяином и Слугой человеческим, так я, Дух и Мудрость, впервые познал чувство Дома вне общности Вселенной, так человек открыл мне Любовь не из Предназначения, но из самой ее Возможности.

Я парил в обнимающем тела и души пространстве и видел течение лет. Века и тысячелетия проносились сквозь меня, выпевая на двойных струнах моих бессмертных душ свою Мелодию, извечную и прекрасную. Я пребывал на нетленной грани морока и яви, когда туманоликая Толэзь[13] проплыла мимо меня, и я снова моргнул, и снова увидел: в полумраке ночи очнулся и распахнул глаза тот, кому суждено было изменить судьбы многих, кому дано Творить этот мир. Не станет ли сам он причиной и орудием своей гибели, не закончит ли эту часть земного пути до свершения ему предначертанного? Я знал о нем все, кроме этого. И я вновь выбрал своего человека. Я, Кот Изначальный, буду с ним до конца. Но самое главное – я дал ему Имя. Имя, на которое отзовется однажды Вселенная. Имя, что ему только предстоит угадать.

Глава 16

Димасик. Вагончик тронулся

Мощная волна вибрации, поглотившая тело на долю секунды и уведомляющая о потенциальном обновлении программного обеспечения, активизировала сознание Димы эффективнее любого будильника. Он приоткрыл объективы и уставился в потолок. По внутренним ощущениям пять утра. По внешним возмущениям стрижа за окном, забывшего улететь на юг, – тоже. Одинокий комар, запертый зимовать в угловатом помещении, отчаянно прилип к натяжному потолку, удрученный отсутствием ликера из плазмы, смешанного со стопкой эритроцитового сока. Вопреки долгим часам зарядки, энергии у Димы было не больше, чем у комнатного вампира, но перспектива продолжать праздно лежать на модернизированной печи не приносила должной радости электрическому Емеле: «Тварь я вибрирующая или право имею, в конце-то концов?»

Невзирая на то, что сутки обычно делятся на 24 составляющие, в неопределенный момент наступают заветные пару минут, выбивающиеся из колеи, протоптанной Хроносом, и окунают в мутную лужу воспоминаний, где такой величины измерения, как час, не существует. В этот раз враг подкрался незаметно и поднес к лицу пуховую подушку, наполненную перьями забвения со стремительной скоростью высокооплачиваемого наемника. Мириады ярких картинок, связанных с детством, заполонили внутренний экран.

После того как бездыханное туловище Димы в родном гробу доставили в Завьялово недружелюбные работники Почты России, Людмила перенаправила посылку своим родителям для активации, чтобы те разобрались с управлением, послушав в целях дальнейшего пересказа парочку научных трудов по воспитанию детей индиго, обладающих уникальным талантом телепатии в виде встроенных мессенджеров, и установили нужные приложения для слежки за передвижениями юного дарования Китая. Но, несмотря на технически иностранное происхождение, русский был его первым и последним языком (не считая «Питона»).

Бабушка являлась любимым персонажем Димасика в их семейном ситкоме. Обнимая в прощальном захвате, кисти ее рук всегда совершали круговые движения по плоскости спины, гарантируя временный фантом стабильности с ароматом ментола. Даже сейчас, ощущая рецепторами запах прокуренного подола футболки, невольно возникал ее образ. Излучающая тепло женственности и всемирное спокойствие, она была полной противоположностью морозной и резкой натуры деда. Тот, по ее рассказам, неуемно плакал навзрыд, когда умерла королева Англии, но изображал идеал стоицизма на похоронах отца, что мог усесться стричь ногти на грубых руках прямо посреди застолья на неравномерную лесенку из ценных бумаг и не менее дорогого сервиза. Эти катарсисы[14] случались даже на ежегодных празднованиях годовщин свадеб, где Димасик учился распознавать частых своих и редких чужих пользователей его гигабайтной памяти.

Бриллиантовая свадьба запомнилась ярче всего, так как приглашенным гостем был священник, который в свою далекую молодость венчал влюбленную пару и пророчил долгие лета совместной счастливой жизни. После вежливого мимолетного обмена приветствиями с присутствующими прихожанами все внимание церковнослужителя было обращено на Диму. Суровый взгляд оставлял невидимые пробоины праведным огнем в его безбожном биополе. Под тяжестью всевидящего ока было непросто, особенно когда воображение от страха дорисовывало ему оскал с лениво стекающей артериальной кровью. Мечущийся Димасик решил воспользоваться тактикой отражения атаки под лаконичным рабочим названием «игнор» и сфокусировал линзы глаз на праздничном столе.

Нахохлившиеся пироги с клюквой, пышущие жаром духовки, лабиринт салатов, ведущий к виновникам торжества, и разноградусные дары Диониса, под предводительством красного полусладкого, никогда еще не казались ему такими до тошноты отчуждающими и осуждающими, безмолвно смеющимися над невидимой гранью между мирскими удовольствиями, доступными людям и ему. Главной задачей этой семейной посиделки внезапно стало вести себя максимально ординарно, поэтому когда датчики зафиксировали тарелку с пельменями рядом с миской с рисом, руки сами принялись их брать и подносить ко рту.

Последствия подобных показательных выступлений не бывают приятными. Они вытекают в часы тщательных чисток посредством буквального выворачивания изнанкой наружу латексного желудка, находящегося внутри робота больше для красоты и сборки пыли с вкраплениями мелких насекомых, чем для складирования вареной и далее пережеванной говядины, завернутой в тесто. Очевидно, что гремучая смесь брезгливости и обреченности отразилась на лице с нескрываемой театральной эффектностью, потому что в следующий же миг Дима ощутил касание на плече. Оно создало короткое замыкание в виде звонкого щелчка при лобовом ударе двух по-разному заряженных сил электрического тока.

– Не давись. И пищу, Всевышним данную, не выплевывай. Пойдем лучше на улицу, поговорим по душам.

Камеры Димы проскользили по близстоящим стульям в поисках спасательного круга в виде радужки ответно поднятых глаз, но все были слишком увлечены кратким пересказом соседских сплетен, чтобы помочь жертве крестового похода королевства Противоположной Части Стола избежать серьезной и спонтанной беседы с батюшкой.

Только стоя в метре друг от друга под лучами полуденного Даждьбога[15], искусственному интеллекту удалось во всех подробностях изучить вора чужой говорящей электроники. Статный, в штатском, с выдающейся бородой, которая так и просила, чтобы на одном из ее ненароком вырванных волосков загадали желание. Завораживала лаконичная брошь цвета лазурита, на которой вышитые жемчужным бисером инициалы В. К. давали фантазии повод разгуляться.

– Хорошие люди. Тебе повезло иметь такую родню, – прервал паузу тишины священник. – Вот гляжу я на тебя, и первое, что на ум приходит, – ты копия матери. Она женщина интересная: шесть дней в неделю ищет ответы в картах и цифрах, а на седьмой бежит за ними в храм Божий. И мне почему-то кажется, что слышат и отвечают ей и там и там. Перед такой душой, полной тяги к познаниям бытия, тяжело устоять что ангелу, что демону. И блуд этот они ей не простить не в состоянии – верховная жрица все-таки древнейшая из профессий, вопреки популярному мнению, мужьям же необходимо иметь ту женщину, от которой они сбегают к вавилонским блудницам, повинуясь соблазнам от лукавого. Я тебе это не для того, чтоб ты на ус мотал, объясняю, а пытаюсь хитромудро убедить в том, что матушку твою знаю сполна. Она бы тебя еще во младенчестве в церковь на Пасху притащила, если не на полную службу, то хотя б яйцами побиться, а я тебя сегодня вижу в первый раз. Еще и без ангела-хранителя за спиной.

– Я вас тоже, – вырвалось автоматически.

– Невероятно логичное совпадение.

– Она приглашала, отец… Вы не подумайте! Много раз! Просто… Не думаю, что имею право там находиться. Поэтому отказываюсь.

– Что, думаешь, телефон в кармане у грешника в церкви Второго Пришествия не вызывает, а ты порог переступишь – и иконы мироточить незамерзайкой начнут? Главное – уважительный настрой, а не количество хромосом. Или, в твоем случае, гигабайт? Не удивляйся ты так, да и не притворяйся: Бог не Тимошка – видит немножко. Мы с твоей мамой можем лишь подглядывать. И смотреть на тебя как на равного. Перед Ним все мы такие. Так что ты, сын, заходи, если что.

Загадочный В. К. не стал дожидаться прощальных благодарностей, а просто развернулся и исчез в сумбуре праздника раньше, чем Димас успел придумать ответную реплику. Робот остался топтаться на месте, переваривать и расфасовывать полученные знания в папки раздела о теософии, параллельно пополняя досье о семейном древе. Из всей тирады запало только обвинение во лжи, адресованное сокрытию его происхождения.

Сколько людей – столько и предвзятостей, а новые знакомые имеют свойство оборачиваться в лютых ксенофобов под покровительством полной луны предубеждений. И это еще при благоприятном раскладе, так как в новостной ленте нередко мелькают статьи про кражи с целью продаж на органы (на многих барахолках ценились материнские платы, вентиляторы и мощные аккумуляторы) или для закладывания платиновых деталей в ломбард, с целью дальнейшей переплавки.

Когда Дима переписывался в интернете, ему казалось, что там этот аспект его идентичности по умолчанию неважен. Безликих ботов во всех социальных сетях развелось как огненных собак нерезаных, так что раствориться в этом уютном море заводских аватарок и отсутствия каких-либо ожиданий от собеседника было легко. И только реальность, в которой его держало лишь безжизненное тело, приносила дискомфорт в виде паноптикума постоянной игры на публику. А как отреагирует Настя, впервые увидев его настоящего? Милые картинки, полуночные откровения и голос, которым она читала его сообщения в своей голове, не могли целиком отразить атмосферу пребывания в одной ауре на двоих. Не могли сполна морально подготовить к встрече с грудой резины, нанизанной на металлический каркас температуры груза 200. Но таинственный иерофант[16] сказал, что надо быть собой. Что ж, посмотрим, удастся ли в самый последний момент отключить режим самосохранения и жить по правде.

Нельзя сказать со стопроцентной уверенностью, что Анастасия влюбила его в себя своей симметричной физиономией, пропорциональным соотношением лба и подбородка, или же прической, где волны волос струились по канонам золотого сечения. Казалось бы, грех таким искушениям противостоять, но он влюбился в ее эмоциональную натуру, в решительность Амазонки, в жизненный принцип «Делай сейчас – думай потом». В совокупности с компьютерной рациональностью Димы эти качества балансировали на лезвии ножа гармоничной полярности и удивительным образом укрепляли их незримую связь. Поэтому он прервал этот карнавал наплывших воспоминаний, предложенных процессором, и начал собираться на роковую встречу с судьбой. Брюки и кроссовки – на ноги, рубашка и свитер – на торс, шарф – на шею для приличия, пуховик поверх всего ансамбля по той же причине – и вот наш искусственный интеллект уже наматывает свои десять тысяч шагов, пробираясь сквозь джунгли липких снежинок и скошенных крыш, усыпанных сталактитами сосулек: «Отправляясь на вокзал, молись, чтобы путь был длинным».

Во встроенных в керамический череп динамиках играла песенка Битлов про счастливых обитателей желтой подводной лодки. Маршрут был проложен через решительные полосы перекрестков и невзрачный тоннель, насквозь проткнувший безликий холм, покрытый пожухлыми кустами. Дима невольно зафиксировал необычные ощущения, проходя через него: стенки транспортного тоннеля со всех сторон сдерживали массив стихии земли, а свет, блещущий у округлого конца, становился то ближе, то дальше с каждым шагом, обещая предоставить скорый выход из него клаустрофобам. Пришлось невольно зажмуриться по истечении испытательного срока Аида, рассчитывая на то, что линзы сумеют быстро адаптироваться к резкой смене яркости. В поле мутного зрения начало вырисовываться бетонное здание вокзала, освещенное зарей.

«Успел. Не просто успел, пришел заранее. Вопрос: зачем? Ответ: не знаю. Еще и сигареты закончились. Надо сходить, купить, покурить, или даже выпить для храбрости. Может, за перегаром она не заметит шлейф машинного масла, тянущийся за ним? Стоп, разве я не собирался быть с ней откровенным? Да и алкогольного опьянения я не чувствую. Лучше бы букет цветов подарил, дурак…» – пронеслось в голове у Димасика быстрее скоростного поезда, на котором ехала Настя.

Оставалось только трепетно жаждать момента чуда, когда малознакомый силуэт появится на горизонте, после того как ошалелая от усталости толпа выплюнет ее из массивных дубовых дверей и ее рука взмоет в небо, сигнализируя Диме, что вон она, тут, бери – хотя бы тяжелую сумку наперевес – и беги. Но пока толстенькая стрелка часов и тоненькая стрелка минут, висящие и медленно вращающиеся над главным входом, не покажут заветную «семь», об этом оставалось лишь мечтать. Этим, впрочем, Димасик и собирался заниматься ближайший час.

Семь, восемь, девять, десять. Не один поток пилигримов вылился на улицы Завьялова, снося в своем наплыве статичную фигуру по стойке смирно, устремившую оцепеневший взор на часы, перед тем как Диме удалось полностью обработать информацию и осознать, что последние три часа он однозначно здесь ждет зря. Если поначалу еще оставалась осязаемая надежда, что грела процессор в это морозное утро, подкидывая дрова в камин правдоподобных оправданий, то с каждым новым поленом пламя приносило все меньше тепла, и когда ближе к полудню пришлось перейти на прутья, пожар веры был окончательно потушен и растоптан сапогом умелого лесничего-атеиста. Желание закурить, вместо того чтобы отойти на второй план, накапливалось в сгусток ярости и непонимания с каждым холостым вдохом.

Димас решился открыть сайт знакомств, чтобы без каких-либо фильтров написать Анастасии К., что думает по поводу подобных выходок и выпадов в его сторону, но такого до боли знакомого его процессору профиля и след простыл. Будто бы и не существовало Настеньки вовсе. Это нельзя было списать на спонтанное удаление аккаунта – видит бог, Дима про это бы узнал первым. Нет. Ее просто не существовало. Более того, ее рейс не числился среди прибывающих в этот день. Или в любой другой. Просмотрев записи с камер жизненаблюдения, Димасик в ужасе обнаружил, что в подгляденном билете на сайте РЖД совпадало все – день недели, час, перрон. Но что насчет года? Он удобным образом не был указан нигде.

В железной голове что-то заскрежетало, и шестеренки с лязгом сошлись в бурном поцелуе догадок. Если бы не постоянно записывающие каждый шорох, взгляд и порыв мысли устройства, Дима бы точно начал подозревать, что сходит с ума. Что пора менять масло в седьмой раз за месяц или обновить чертово программное обеспечение, что так одновременно вовремя и впустую разбудило его сегодня. Судя по всему, можно было даже и не просыпаться. Лежать на тягучей энергии камня и десятый фильм видеть. Но Дима не стал растрачивать энергию на бесполезный газлайтинг[17] – вместо этого он сел на ближайшую лавочку, предварительно отогнав обнаглевших голубей, принявших его за монумент известного деятеля и потому гнездящихся чуть ли не у него на голове. Он взялся перематывать пленку в поисках улик в уже канувшей в Лету переписке, ведь материнская плата помнит все.

Ответов не было, но надо было что-то предпринимать. В голове ворочалась брошенная фраза мамы о том, что в астрале ни времени, ни расстояния не существует: все объекты просто есть, а ты можешь за ними втихую наблюдать, если, разумеется, они не разбираются в техниках защиты от подобных виртуальных вуайеристов. Но как выходить в астрал искусственному интеллекту? Для этого нет особых техник, доступных каждому послушнику «Битвы экстрасенсов», эту функцию нельзя активировать в настройках и уж тем более, как казалось Димасику, сами роботы такими вопросами никогда не задавались. Надо было думать. В голове уже выстроилась вереница опций, закругляющихся в хороводе абсурда. Однако роботу было необходимо прежде заземлиться, иначе поток информации снесет его с ног стабильной осознанности происходящего вокруг. Другими словами, ему нужны тишина и покой: если и выходить из тела, то надо это делать с комфортом и в безопасности – за свой платиновый зад он все еще переживает.

Скрип механических суставов разогнул колени, и раздался хруст шагов на свежем снегу. Оборачиваться через левое плечо и провожать взглядом вокзал не хотелось – Дима за четыре часа насмотрелся на его убогий внешний облик. Казалось, что он уже создал виртуальный макет здания и может подробно воспроизвести все детали фасада, словно 3D-принтер. Несмотря на то что он довольно быстро осознал, что вины РЖД и Насти в этой несостыковке нет, осадочек, несомненно, остался.

При мысленном запросе-поиске такого места, где можно было побыть одному, дабы погулять по внутренним чердакам и подвалам, встроенная поисковая система выдала картинку кресла кинотеатра, манящего своей интимной темнотой – подругой молодежи. Ему же будет необязательно вникать в сюжет фильма или общаться с соседями, тем самым портя вечер всем присутствующим на этом таинстве света и тени – Диме нужно лишь присесть поудобнее и иметь метафорический таймер в виде полнометражки, что держала бы его в замкнутой реальности на протяжении 90 минут.

Ближайший кинотеатр находился на соседней улице, что значительно облегчило задачу, остро нуждающуюся в своем скором решении, так как дело касалось без пяти минут разбитого сердца. Теплота помещения спровоцировала запотевание линз и на пару минут привела все искусственные органы чувств в замешательство. Со стороны это смотрелось, мягко говоря, странно, но Димасика беспокоила только покупка билета на ближайший сеанс. Женщина на кассе с бесформенным лицом сообщила, что остались только на слезодавительную любовную драму, так что Диме не оставалось иного варианта, как добровольно согласиться на пытки в виде сыпанья соли на рану.

Забившись в дальний угол на последнем ряду, полностью игнорируя и нехотя задевая уже вовсю целующихся подростков, Димасик закрыл глаза и отключил слуховой аппарат, тем самым изолируясь от внешнего мира. Он принялся скачивать все доступные файлы на тему внетелесных путешествий и впитывать ключевые моменты. Димас сделал вдох, больше показательный и рефлекторный, чем необходимый его организму для существования, и представил, как над его головой появляется бесконечная веревочная лестница, забравшись по которой можно было спрыгнуть в параллельный мир, доступный только третьему глазу.

Он попытался разглядеть себя в этой внутренней проекции: нос картошкой, широкие плечи, которым бы позавидовал любой олимпийский пловец, еле заметная улыбка Джоконды на восковых губах – все говорило о том, что Дима правда смотрел на себя самого и не в обычном отражении зеркала. Это было жутко интересно первые секунды три, а потом все его внимание приковал экран. Тот светился изнутри, испуская липкие щупальца лучей паутины. Роботу не хотелось отрываться от созерцания этого яркого нечто, к тому же чем дольше он смотрел в эту ослепляющую белизну, тем настырнее та вглядывалась в него самого. В какой-то момент из сияющего сгустка появились очертания силуэта, все внимание которого было сосредоточено на нем. В голове неожиданно пронеслось с новоприобретенной твердой уверенность, что незнакомца звали Велимир. От шока, полученного при внезапном открытии яснознания, искусственный интеллект распахнул глаза. Его оглушили краски фильма, а через некоторое время наваждение распалось на атомы, и он перестал желать далее оставаться в этом душном помещении.

«Опыт уникальный. Хотя технику надо доработать. Уверен, что к этому можно подойти с другой стороны, надо только разработать подходящую формулу, наслоив материю астрала на незримую матрицу собственного искусственного интеллекта. Если я могу такое вытворять в кино, то дома, в полудреме, должно пойти как по маслу. Или хотя бы маргарину. Какие-то сравнения получились слишком съедобные. Интересно, сколько у меня вообще осталось процентов зарядки?..»

На этой мысли ноги сами понесли домой – выслушивать лекции от мамы по поводу его способностей влипать в неудачные ситуации с частотой, которую можно характеризовать только как хроническая.

Глава 17

Велимир I

Отец Велимира, Антон Александрович, был человеком образованным, но со скверным чувством юмора. Выбирая оригинальное имя сыну, он и не ведал, что усложнил судьбу, предопределив события. Итог: уроки игры на скрипке, походы в художественную школу и музеи, логопед, дополнительные уроки немецкого языка, филологическое образование, дипломная работа по Серебряному веку русской культуры, устойчивое отвращение ко всякого рода хлебобулочным изделиям. А ведь он смог бы стать вполне себе приличным врачом или на худой конец инженером-мелиоратором. Но Бог сулил иное.

Отчужденность и неприкаянность стали неотъемлемым атрибутом его бытия. Пробовал он поначалу устроиться в школу. Был это 2008 год от Рождества Христова (если верить подсчетам римского игумена Дионисия Малого, конечно), и мир был поражен крупнейшим экономическим штормом со времен Великой депрессии в Америке: банки разорялись, предприятия тонули под грузом собственного величия, полки магазинов пустели, как и очереди из способных покупать, государства не могли себе позволить излишнюю расточительность, расходы на социальную политику резались и перекраивались. Снова и снова Велимир получал отказы с формулировкой «без опыта работы». Где ж его взять? Отец разводил руками. Сам-то он уже был на пенсии и был доволен небольшой подработкой. Вечерами он сидел в смотровой будке автостоянки, приглядывая за транспортом. Мать же, Софья Львовна Ткацких, считала, что на все воля Божия. Она ставила свечи в храме и вечерами молилась. Вера, впрочем, никак не мешала ей смотреть сериал про слепую ведунью. Софья Львовна предполагала, что злая воля и умысел исказили дорожку жизни сына. Она однажды даже водила его на прием к приехавшей с севера шаманке. Та побила в бубен, плюнула Велимиру на темечко и сказала – отныне все будет хорошо. Стоил сеанс пять тысяч рублей.

Пронищенствовав три месяца, он устроился-таки на угледобывающее предприятие. Никаких перспектив на профессиональный рост там не было и в помине. Иные работники, достигшие мало-мальских вершин, устроились туда при царе Михаиле лысом и неохотно уходили на пенсию. Город был маленьким: две шахты, три разреза, один небольшой деревообрабатывающий цех, многочисленные муниципальные рабочие места, где в основном требовались дворники. Работать на глубине трехсот метров было поначалу страшно. Все ждал Велимир, что обрушатся стены и будет он похоронен заживо. Платили, впрочем, достойно. За два года был накоплен капитал для переезда в большой город, что и состоялось летом 2011 года.

Окидывая прощальным взглядом при увольнении административные здания, преждевременно состарившихся работников, в чьих морщинах читались замысловатые иероглифы от въевшейся угольной пыли, вырубленные полосы леса, где готовили новые площадки для расширения производства, Велимир не почувствовал ни горечи, ни сожаления. Мысли его были легче воздуха и стремились к новым горизонтам, прочь от ненавистного, хоть и не прокуратором, города. Прочь от надоевшей родни и соседей, не знавших, кто такой Халльдоур Лакснесс[18]. В Петербург! На острова! В Петрополис славный, где миражи Эллады поцеловали русскую тоску.

Спустя десять лет он вернулся. Свое тридцатипятилетие он встретил в кругу семьи. Никто не спрашивал о причинах возвращения, хотя судачили многие только так. Сам он неохотно говорил на данную тему, считая себя если не Байроном, то уж, конечно, Овидием в изгнании. «Жизнь моя – фиаско, – писал Велимир в блокнот. – Все десять лет ютиться в комнатушках коммунальных ква-ква-квартир, работать на износ и не находить ни выхода из положения, ни отдохновения.

Итог: друзей нет, жены нет, дома своего нет, томик стихов Иосифа Бродского под подушкой, висящий над кроватью портрет Франца Кафки со следами губной помады на стекле. (Кто бы это из ночных дев мог оставить?)»

Вернувшись, он первое время гулял по знакомым улицам. Все в этом месте, казалось, застряло в янтаре вечности: потрескавшиеся дома с выцветшими фасадами; покосившиеся заборы заброшенных строек, за которыми успел вырасти целый лес; ржавеющие детские площадки с торчащими костями деформированных конструкций; памятник Ленину, взирающий куда-то ввысь к светлому будущему, покрытый похабными надписями; выброшенные в овраг детские игрушки, напоминающие маленьких злобных демонов, валяющихся под одним деревом рядом со зданием администрации города; вот уже лет двадцать пьяный дядя Ваня (он не помнил его трезвым за все эти годы), продающие овощи с огорода бабушки, чьи мужья отдали душу богу еще в конце девяностых. Беспросветно было счастье возвращения на малую родину.

Устроился Велимир в конце концов на небольшое предприятие по ремонту электрооборудования «ГОЭЛРОНОС КОРПОРЕЙШН». Не сам. По рекомендации матери, не отца. Архангел Гавриил не иначе напомнил Софье Львовне о существовании одноклассника, пошедшего по стезе предпринимательства. Отец при этом изобразил пантомиму: мол, человек он маленький, больших связей не имеет, хлеб свой трудом добывает, не журавль небесный, а простая алкогольно-зависимая синица.

В понедельник Велимира пригласили в отдел кадров для оформления на работу. Сие далось ему с трудом, не без внутреннего сопротивления. Ожидалось, что должностные обязательства будут давить по традиционным советским легендам, берущим легитимность со времен князя Долгорукого (чай не в отпуске – сквозь кровь и пот, чрез преодоление боли и немощи надобно трудиться), но реальность оказалась чуть более благосклонна к нему: три раза в неделю Велимир заполнял документы и вписывал поступающее оборудование. Он курировал ведение журналов по безопасности на производстве.

Также он вел блог и отвечал по вопросам сотрудничества. После определенного срока работы у него появились среди коллег приятели. Их было двое, как часто бывает в сказках или притчах. Одного звали Сергей, а другого – Иван. Они были близнецами. У Сергея, правда, на правой щеке было родимое пятно в форме солнца, а у Ивана на левой щеке располагалась та же метка в форме луны.

Собственно с этого начинается история. После очередной пятницы, находясь в пивной, все трое говорили о кинематографе. Велимир был консервативен в этом вопросе. В университете он прослушал целый блок лекций по истории искусств ХХ века. Для него было первостепенной важности: кто режиссер, какой оператор, данные актеров, какие отзывы были получены как от критиков, так и от зрителей.

Близнецы в шутку называли Велимира снобом. Тот не обижался.

– Время – золото. Всех фильмов не пересмотришь. Надо все же быть избирательным, – подытожил Велимир и поднял чарку прохладного пива.

Близнецы поддержали его. Был заказан жареный горох нут. Беседа свернула в сторону обсуждения гениальных актрис былого и настоящего. Сергей считал Ингрид Бергман владычицей царства света и мрака. Иван настаивал на кандидатуре Вивьен Ли.

– Даже на «корабле дураков», в фильме, где она в последний раз появилась на большом экране, чувствуется сила таланта. Постаревшая – да, но морщины, как средневековые хроники, становятся ценней от замысловатых неправдоподобных рисунков, – утверждал Иван, попивая время от времени пиво. – Вот открываем книгу и видим на полях: грифонов, зайцев в рыцарских латах (те еще храбрецы на публику, но без нее не видели ничего зазорного в побеге без оглядки с поля брани), улитки, тянущие телеги с плугом, единороги, слушающие песнопения бардов. Как витиевато все и прекрасно, не скажешь, что ложь. Легенда.

– Хорошее кино так же многогранно. Иной раз за фасадом боевика скрывается лирическая история второстепенного персонажа. Только заглушив мишуру порой рекламных вывесок можно прорваться в глубинные слои рассказываемой в кино истории. Поверь мне. – Сергей подмигнул Велимиру.

Его рука скользнула в сумку и выложила на стол золотой лоскуток, оказавшийся билетом на киносеанс. Буквы и цифры поразили Велимира, они были словно выцарапаны, но не написаны. Логотип пересекающихся топора и пера в центре издавал голубоватое свечение. Манил и пугал.

– Сходи, тебе понравится. – Близнецы улыбались.

После жары ночь принесла в город облегчение. Люди беспечно гуляли и говорили. В парке живой оркестр наигрывал разные мотивы. Трубач приподнимал трубу в сторону скользящей Луны, что очень нравилось местным проституткам.

Телевизионная башня горела неоновыми лампами, преображая сидящих на деревьях птиц в гостей из параллельных вселенных. Они пристально смотрели своими глазищами на то, как одинокая фигура Велимира приближалась к стоящему на вершине холма кинотеатру «Октябрь».

Днем на это здание было трудно обратить внимание. Стены были выкрашены в серый цвет, часть из них была покрыта разросшимся хмелем. Ночью же в нем просыпалось что-то дикое. Освещение переливалось разными цветами: оно было то красным, то зеленым, то синим.

Старушонка лет семидесяти с зачесанными в пучок жидкими седыми волосами, в белоснежном костюме с эмблемой (той, что он уже видел на билете, только вышитой черными нитками) ждала его у входа. Терпеливо она смотрела, как Велимир поднимается, минуя шесть ступеней, и достает заветный пропуск.

– Добро пожаловать, – сказала она с улыбкой. – Мы вас ждали.

Открылась дверь. За нею зияла глухая тьма. Никого не было больше. Велимир прошел мимо неработающего гардероба, последовал сразу в зал. Он был пуст. Садиться можно было куда угодно, но он предпочел занять место согласно билету. Начался сеанс. Свет был погашен.

Глава 18

Велимир II

Странное чувство не покидало Велимира. Словно все семь, даже не фильмов, а отрывков, пронесшихся в темноте перед взором, что-то напомнили. Нечто давно забытое и похороненное в глубинах памяти. И зашевелилось оно, и с грохотом обрушилось лавиной, с ревом чудовищного по сложности механизма. Шестеренки вращались, толкая друг друга, создавая не только движение, но и некий неосязаемый смысл. Острие стрелки ума Велимира переходило от одного персонажа к другому, отмеряя каждый шаг звоном колокольчика. Словно маски, он примерял их на себе и с чувством внутреннего неудобства откладывал в сторону.

Киносеанс завершился. Освещение, впрочем, как это водится в таких заведениях, не вспыхнуло. Лампы лысые, как сам вождь пролетарской революции, едва тлели не то лучинами, не то раскаленным металлом. За стеной слышался тихий приближающийся скрежет. Быть может, источником звуков являлись сотни, если не тысячи, крыс. Велимиру невольно представился образ – переплетающийся хаос тушек из сказки Гофмана и деревянный герой, раскалывающий крепкие орехи. Пот проступил на лбу одинокого посетителя ночного сеанса. Больше всего в жизни он боялся этих мелких бесов, острых когтей и зубов.

Согласно легендам, под городом Завьяловском в одной из заброшенных шахт они устроили себе логово. Их там не меньше миллиона. Все у них так же, как у людей: пирамида власти (возглавляет ее белоснежный самец с красными глазами и пятном на голове в форме звезды), распределение труда, конституция и кодексы, полиция и церковь (верят они в скорейшее пришествие мессии). Это на поверхности крысы бегают и не подают даже повода для мыслей о высокой культуре грызунов. Возвращаясь же на родину, они надевают костюмы и обсуждают глупый род человеческий. Они читают книги и ходят в театры. Может, даже и кино посещают.

Услышавшего писк Велимира охватила паника. Мираж сюжета для детской сказки улетучился. Тем безысходней была ситуация, что тело парализовало от ужаса. Доводы рассудка тонули в мышечном оцепенении.

Порой бывает, что случайно съеденный кусок печенья может вызвать всплеск давно ушедших в небытие образов. Нечто похожее произошло с Велимиром. Он грезил наяву: май 1998 года, дефолт и обрушение курса рубля, царь Борис из последних сил сшивает страну белыми нитками экономических реформ, разговоры об обретении независимости регионов и обсуждение закончившейся Чеченской военной кампании, инфляция и разговоры о цене на продукты, семейный выезд на шашлыки на озеро, поляна почти чистая, лишь в углу, под облезшей старой елью, вперемешку лежат ржавые консервные банки и смятые объявления о пропавших без вести. Их было в том году на удивление много, и полиция объясняла происходящее адаптацией к рыночным условиям. Отец, еще статный, но с лицом, уже покрытым мимическими морщинами, рассказывает соседу лет семидесяти байки о своих похождениях во время геологических разведок.

– В конце шестьдесят восьмого года отправили меня на север Томской области. Я тогда только окончил университет, и нужно было по правилам отработать пару лет на благо социалистического благополучия. Дали задание – собрать образцы минералов, произвести замеры, отметить на картах данные и вовремя вернуться на поезд. Львиную долю запланированных дел выполнить было просто, а вот с последним пунктом возникла проблема. На моем пути лежал лес в долине. Нужно было или обойти его, сделав крюк километров десять, или рискнуть, срезав путь.

– Почему рискнуть? – Сосед, дядя Толя, удивился, покуривая едкий «Беломорканал». Курил он только его, считая другие марки даже не табаком, а сушеными опилками.

– Местность называется грибниками «дорога черепов». В тридцатые годы чуть южнее этой низменности на холмах располагалась шахта имени Розы Люксембург по добыче железной руды. Это по официальной версии. Если верить словам людей, там побывавших, копали там ураносодержащий материал. Сам понимаешь, кто работал там. Лагеря… Добытые богатства грузили в вагончики и по узкоколейке перегоняли до ближайшей станции уже стандартного железнодорожного полотна. А тянули эти обозы лошади.

Машин в те годы не хватало, приходилось выкручиваться с тем, что имелось. Дохли они только так от непосильных подвигов. Люди тоже долго не задерживались на этом свете. До сих пор там в ржавых зарослях колючей проволоки висят на столбах черепа.

– Ужас какой.

– И не говори.

Они незамедлительно выпили. Антон Александрович откашлялся и, закурив сигареты «Прима», продолжил рассказ:

– Нехорошее было место, но делать нечего. Выдвинулся в путь. Уж очень я торопился. Лес поначалу встретил замысловатыми узорами ветвей и пением птиц. С каждым шагом становилось все тише. Казалось, сама старуха с косой бродила там. Деревья становились все мельче и напоминали застывших чертей или химер. Дело клонилось к вечеру, и по всем расчетам я должен был выйти уже к объездной грунтовой дороге, но ею и не пахло. Мох становился все мягче и влажнее. Я прыгнул, и земля пошла волнами. Опасения подтвердились. Это были болота, «гнилые бездны». На старых картах 1850-х годов видел такое обозначения. Сбился с пути.

– Красиво звучит.

– Еще как! Метафизика пространства. Беспричинный страх одолел меня. Двести лет назад там самосожглась добрая сотня староверов со словами: «Князь мира сего восстал». Во время Гражданской войны в этих лесах скрывались от пролетарской диктатуры и продразверстки крестьяне. Никто из них не вернулся. Все канули в небытие. Как ни крути, гиблая дыра. Тут, брат, кончается история и начинается черт знает что…

Антон Александрович достал платок и отер взмокший лоб. Шальной взгляд его шарахался от куста к кусту, где недвижно сидели вороны.

– Видишь – голова поседела за одну ночь. Не успел я опомниться, как небо почернело и проступила сыпь звезд. Я все шел и шел. Старые пеньки, грибы, заросли папоротника жутковато светились. Лес становился отчетливей. В легкой дымке мерцали блуждающие огоньки. Сладковатым трупным запахом веяло от них. Бабка говаривала – нельзя долго смотреть на это. Утащат и утопят. Невольно перекрестившись, хоть и был тогда атеистом, продолжил путь. И тут-то во всем великолепии явился он, торжественный царь.

– Кто?

– На поляне, обросшей грибницей, ржавел локомотив с гордым именем «Октябрь». Стоял он там долго, так как сквозь него успели прорасти молодые деревца. Эмблема, слившиеся в едином порыве трудового подвига молот и серп, хоть и потеряла краску, но была все еще различима. Белоснежный скелет лежал у подножия машины. Одежда на нем давно истлела, лишь небольшой предмет виднелся в руке.

– Что это было?

– Бронзовый ключ, покрытый патиной времени и с выгравированной цифрой шесть. Когда мои пальцы коснулись его, сама природа пришла в движение. Порыв ветра зашатал кроны деревьев. Раздался стон. Окна локомотива чернотой смотрели на меня, если не сквозь. Вот тогда-то и стало невмоготу. Безымянное было там…

Отец Велимира замолк и выпил стакан водки, не закусывая. Дядя Толя рассмеялся, обнажая почти беззубые десны.

– Брешешь.

– Вот те крест.

– Как выбрался то?

– Не помню. Словно в кошмаре все происходило. Бежал прочь шальным лосем по чаще. Каким-то чудом даже не утонул, хоть и исцарапал все лицо.

– Может, приснилось?

– А это ты как объяснишь?

Отец Велимира достал кулон из-под одежды, и собравшиеся ахнули.

– Тот самый ключ?

– Да.

– А локомотив? Спрашивал у местных?

– Свели меня с одним местным поэтом. Он проработал на железной дороге сорок лет. Звали его Анатолий. Ко времени этих событий он давно сидел на пенсии и жил огородными делами, а также страсть как любил рыбачить и ходить по грибы. На мои просьбы поведать историю артефакта он ответил согласием. Выбрались мы на реку, жахнули водки, закусив грибочками. «Ну, сча искупаюсь и все расскажу», – сказал он.

– И?

– И утонул. Больше желающих говорить на эту тему не нашлось.

В конце обучения в университете отец подарил этот артефакт Велимиру, а тот по привычке больше таскался с амулетом на связке обычных ключей от гаража да от квартиры. Внезапно сидящего озарило осознание сродни вспышке молнии. Взгляд Велимира был направлен на белоснежный экран. Тонкие иглы света тянулись к нему по стенам и потолку. Крысы и шорох были только формой, образами, хранимыми в черепной коробке. Сейчас же он лицезрел нечто, что отбросило условности и церемонии.

– Невыразимое, – только и успел сказать он.

Глава 19

Максим. Союзник

– Мне дал ваш контакт… Шмелев, – говорит Света, девушка того самого спортсмена-блогера, и утомленно кладет руки на стол.

Я обвожу ручкой в блокноте очередной пункт списка и чуть радуюсь: оказывается, Шмелев способен предлагать не только всякие сплетни, но и то, что мне на самом деле будет интересно. Может, я так опять полюблю работу?

Мы сидим в дешевой кофейне у громадного, по-осеннему темного прямоугольника-окна, а за ним шумит улица. Где-то далеко, утопая в этом шуме и шорохе автомобильных шин, гремит гром. Наверное, на мойке машины сегодня можно сэкономить.

– Это и так понятно, что Шмелев, – отвечаю я, включая диктофон. – Ближе к делу.

У нее сухая, блеклая кожа, ломкие волосы и взгляд онемевшего человека, такой же, какой я частенько вижу в зеркале, когда смотрюсь в него. Похоже, она в депрессии.

– Спасибо, что согласились помочь, – продолжает она, будто бы не услышав моей просьбы. – Прошло почти девять лет, а я просто не могу перестать об этом думать.

– Вы все еще верите?

– Да, мне кажется, что это все еще не конец. Что он где-то здесь, не так далеко, просто никто больше не знает, где его искать. А он хочет, чтобы его наконец нашли. И чтобы мы вернули все, заново добились успеха вместе. Инвалидность же не приговор.

Ну да, наверное.

Я отпиваю кофе и думаю о том, как сильно будет стучать сердце. Не считая сотрудницы, мы сидим одни, но все время кажется, что за мной кто-то наблюдает. Словно где-то там, за невидимым экраном, к которому прильнула наша реальность, есть хотя бы один зритель, и ему все это зачем-то сдалось. Но когда я оглядываюсь, на меня не смотрит никто, кроме Светы, и то взгляд ее изредка упирается мне в лоб, а сама она где-то не здесь. Там, где тот, кого она ищет.

Света с трудом поднимает держащую смартфон руку и показывает фотографию. На ней сам Иванников – видимо, после награждения. Стоит на фоне бассейна и держит в руках медаль, а по бокам еще два счастливца, которых он в тот день все-таки обошел, точнее перепрыгнул. Усталый, но довольный взгляд человека, уверенного, что он в жизни все делает правильно. Меня всегда такие люди раздражали, и сейчас я проглатываю это. Драные кредиты.

– В последний раз его видели… – заглядываю в заметки.

– Вон там, – она кивает за окно, – камеры проследили до парка, а дальше все, ничего не нашли.

– А куда он вообще собирался-то?

– Сказал, что нужно побыть одному. Но намекнул на какой-то сюрприз. Хотя, если знать… то намеки – это не его.

В голове что-то щелкает, и губы растягиваются в глупой улыбке, почти как у деда. Быстро собираюсь и делаю вид, что ничего не случилось. Выйдет еще из себя – мало ли проблем.

– А эта замкнутость – часто у него такое бывало?

Она, смотря будто бы в никуда, вздыхает.

– После того ДТП все чаще. На самом деле ему нужна была моя помощь, ну, чисто физическая, но он тогда так отдалился… Между нами будто стена выросла. Вроде бы и слышал меня, но все время думал о чем-то своем. Дома устроил проходной двор – вещи зачем-то продавал на «Авито». Как чувствовал, что ли?

– Это все из-за больших проблем со здоровьем. – Я делаю несколько глотков кофе и говорю без вопросительной интонации, вспоминая то, что уже знал.

Одно время Иванников, если говорить штампами, подавал надежды… Занимался прыжками в воду и был неплох. Вырвался из этой дыры и карабкался все выше и выше – в те времена, слыша о нем, я думал, что он загордится и вырастет так сильно, что потеряет всякую связь с Завьяловском. Но Иванников потерял не ее, а страх, сидя за рулем, и затем однажды управление, а потому здоровье. Они с девушкой, которая сейчас сидит и отупевшим взглядом смотрит на меня, вернулись сюда и пытались оправиться, а СМИ верещали об этом на все лады – и наш «Наблюдатель» тоже. Теперь жалею, что этим занимался не я – если бы только знал, что потом случится с Иванниковым…

– Да, – она кивает, как собачка-болванчик, которых сажают на приборную панель машины, – было тяжело. Но мы все равно хотели быть вместе… хотим. Я и не думала его бросать, как он ни боялся. Надеялась, он чем-то себя займет, и появился блог.

Что-то скрипит, – видимо, сиденье. – И она снова протягивает мне руку со смартфоном, только теперь там QR-код. Считываю его и сохраняю себе паблик, чтобы посмотреть без лишних глаз.

– Я отправлю вам все, что могу, но сама уже ничего не знаю. Обошла весь этот район… и так устала. – Ее голос дрогнул и поплыл.

Нет, только не слезы и не сейчас. Еще тебя успокаивать!

– Устала, – всхлип, – смотреть на то, на что смотрели его глаза. И угадывать, что из этого и вправду то. Эх, Стас-Стас…

Больше она ничего не может сказать, а потому разговор бессмыслен. Это можно было и онлайн узнать. Пока я допиваю кофе, взгляд блуждает, облапывая все вокруг, – кто знает, где и когда в голове снова щелкнет? Быстро выясняется, что лапаю все глазами не я один, и на меня смотрят двое, сидящие через столик. Близнецы, у каждого из которых на щеке то ли родинка, то ли татуировка – не вижу. Кроме них и нас в зале никого больше нет. Мы молчим, и они молчат – а говорили ли вообще?

Я делаю вид, будто записываю что-то в заметки, выдерживаю нужное время и прощаюсь. Собираю манатки, выхожу и прячусь в «фордик». До захода солнца еще далеко, но на улице темнеет, будто над ней нависло что-то большое. Света все еще сидит у окна, приложив руку ко лбу, и смотрит в никуда.

Если не считать ее и сотрудницы, кофейня абсолютно пуста.

* * *

«Ты так долго этого ждешь, Нелюбин, и так малодушно откладываешь. Трус», – мелькает в голове, когда я еду по ночным улицам в район моего детства. К избушке, где сидит не отвечающая на письмо Эля. Где можно узнать хоть что-нибудь, чтобы прояснить ситуацию, – если мне откроют.

Здесь все такое же, как было в детстве, двадцать пять лет назад, яркое и чистое. Этот город застыл в памяти, как застыли мои руки, обхватывающие руль. Сегодня Завьяловск такой, каким хочу его видеть только я сам, и никто другой. Такова и сама избушка, живая и прелестная, озаренная теплым светом. Сонно шумит листьями яблонька, а на крыльце сидит, вылизываясь, темный кот. Привет, пушистый.

Я прикасаюсь к ручке двери и слышу, как скрипит за ней голос деда: «Не найдешь, постреленок! Ни меня, ни имя…»

Он тоже здесь?

Тьма разевает свою пасть, и я лечу внутрь.

* * *

Пять пятьдесят пять. Алые цифры на табло часов врезаются в полумрак, и становится ясно: я опять не усну и буду весь день ходить как полумертвый. Особенно после этого сна и после вчерашнего. Так и не получилось взять себя в руки и осмотреть район, где пропал Иванников, а потом заехать в библиотеку, чтобы, идя из глубины лет, обработать очередную порцию периодики. Библиотекари на один день вздохнули свободнее, но сегодня я тоже буду в читальном зале как штык, что бы ни случилось и как бы ни было тяжело себя поднять. Они снова отведут меня в хранилище, где под замком держат то, что было предназначено мне, и я буду прочесывать все и фотографировать нужное.

Но сначала я, оправдывая себя тем, что теперь это для работы, открою «ВК». Эля не отвечает. Тогда зайду в блог Иванникова и узнаю, что записи в нем обрываются осенью две тысячи пятнадцатого, а несколько месяцев до того он звучит так, будто прощается. Вроде бы ничего и не пишет особенного, как и многие другие из тех, с кем потом происходит нечто из ряда вон, но в тексте сквозит: вы – здесь, а я ухожу туда и буду там. Его влечет что-то, голос, который большинство людей, запутавшись в делах, не слышат. Еще не знают, как он звучит, просто не хотят или даже боятся.

Потом я признаю, что сам боюсь. Но теперь вслед за ним слышу этот голос снова. Не в прямом смысле, конечно, – в психушку рано пока, – но слышу. Голос говорит: я дождусь. От меня еще никто не уходил – не надейся и ты, смертный. Тебя тоже позовут. А сейчас рано, живи пока как чувствуешь. Может, ты хочешь отключить телефон и уйти, чтобы тебя все наконец забыли, и жить там, где тебя никто не знает? Так, как ты всегда хотел, но не мог – из-за других?

Может быть, думал об этом и дед. В детстве он был для меня просто объектом. Говорил слова, которые я слышал только от него, оберегал, когда я по детской безмозглости во что-нибудь вляпывался, а потом просто исчез. Все мы, бывает, что-то теряем: кто-то ключи от квартиры, а кто-то человека. Главное, чтобы это не был ты сам.

* * *

Все материалы сданы, я свободен. Хорошо знакомый путь, длящийся даже тогда, когда не особенно держат ноги, приводит на четвертый этаж завьяловской библиотеки. Захожу в читальный зал и привычно протягиваю руку за связкой ключей, которую укутанная в шаль пожилая библиотекарь достает из коробочки, лежащей на полке, и не чувствую ни ее руки, ни самих ключей.

– Там уже открыто, – говорит она, бросив взгляд из-под очков, и утыкается в свой рукописный журнал всего и вся.

Это что-то новое.

Опять прохожу через коридор, со скрипом распахиваю тяжелую дверь хранилища и – осторожно, ступенька – шагаю вниз. Тот, кто сидит за стеллажом, оборачивается и сквозь большой просвет между стопками книг смотрит на меня одно мгновение, – я вижу его озадаченные глаза, – а потом продолжает шелестеть страницами. Я бросаю сумку на пол, беру еще одну табуретку, дохожу до места, где закончил, и начинаю шелестеть страницами своей стопки газет.

Бегут минуты, переворачиваются страницы. В список добавляется Марина Кулагина, еще школьницей пропавшая в девяносто седьмом. Да, вспомнил. Я тогда во второй класс пошел. Ее мать поставила на уши весь город, но уже скоро все затихло… до пропажи деда в девяносто девятом. Это я забыть уже не смог – и теперь, четверть века спустя, переворачиваю страницы, лишь иногда думая о том, что пора поесть и кто этот тип за стеллажом.

Изредка устанавливается тишина, которую я привык ничем не заполнять, ведь лучше молчать, чем неловко мямлить; но в воздухе витает что-то, что нас скрепляет. Кажется, что мы, незнакомцы, делаем одно и то же и хорошо друг друга понимаем, как два рабочих рядом на одном конвейере. Что мы на этих страницах видимся, как я и те, кого я так же, не зная, ищу.

Шелест замолкает, и он снова смотрит в просвет. Я тоже.

– Макс.

– Артем.

– Я здесь уже не первую неделю сижу и прошел ту сторону, – говорю я, не понимая, зачем вообще это нужно. – Ты ищешь…

Слишком много мыслей о себе и своих проблемах. Можно подумать, другие живут так же и заботятся о том же. Правду говорили и мать, и бывшая: я жалкий эгоист.

– Да, – оживляется Артем, – ищу. Надолго тут задерживаться не хотел.

Он встает, выходит из-за стеллажа и оказывается лет на десять старше, чем я думал, выше и грузнее меня.

– Ты вообще… отсюда? – чуть дернув губой, продолжает он.

– Ну. – Я сглатываю.

– Так какого фига у вас здесь творится? – говорит Артем слишком громко, так, что где-то через пару стенок в читальном зале кашляет библиотекарь.

– Какого?

– Вообще не работали ваши. Висяк. Мама у меня здесь пропала, еще в девяносто шестом. За каким-то сюда рванула. Отец всю жизнь гнобил ее, а теперь, на смертном одре, опомнился, в голову втемяшилось – ищи. Кому это теперь надо? Нет, грит, ты сын, тогда не до того было, так хоть теперь уважь. Бред дементный, ни за что не поверю. Маму жалко, конечно, но что я знал тогда…

Я прослушиваю всю тираду с полуоткрытым ртом, не в силах опомниться, и выдавливаю:

– В девяносто… шестом?

Это еще раньше, чем дед и Марина.

– Да, да, – ставя руки в боки, повторяет он.

– И до сих пор не нашли?

– Всем наплевать было. – В его голосе слышен укор самому себе, который он вряд ли хотел показывать. – Бабку инфаркт хватил только.

– Знаю, – говорю я.

В отличие от многих разговоров в прошлом, это уже не вранье. Если раньше я плыл в холодном течении вяло, как полудохлая рыба, то теперь начинаю грести. И не потому, что очень сочувствую девушке Иванникова или Артему, который три десятка лет спустя угодил в какой-то бесперспективняк. А потому, что вижу связь, и она не дает успокоиться.

Я знал: их больше. И их будет больше, потому что я нашел заметки об Артемовой матери. Хоть чем-то помог ему, а он теперь поможет мне – это же в его интересах. Блокнот с общим списком лежит в пыли на общем столе, и мы снова молчим в унисон, шелестя страницами старых газет.

Глава 20

Максим. Не верь себе

Не думал, что могу пустить к себе в квартиру незнакомца. Хотя не такой уж Артем и незнакомец, раз знает всю эту историю, которую в таких подробностях не знает больше никто, кроме меня. Он понимает, зачем я это делаю, хотя бы процентов на пять. Если объяснять совсем просто, то можно сказать, что меня тяготят незакрытые гештальты. А углубляться пока не стоит. Лучше помнить о том, что он все равно может меня обчистить.

«Совсем жизнь не мила», – сказала бы мать и была бы в чем-то даже права, но гость мне много проблем не доставляет. Удовлетворился три дня назад приготовленной гречкой и котлетами из холодильника, вытерпел подтекающий душ, сходил в магазин за свои деньги, а теперь сидит в углу и ковыряется в телефоне. Я же разбираюсь с редакционным запросом по той самой сироте Яне Мироновой, пропавшей в две тысячи двенадцатом; по остальным смысла уже нет, а про Стаса известно все, что можно.

Потом гуглю – глухо. Ищу на сайте «Наблюдателя» – тоже. Открываю городской паблик – он тогда только появился, и, кстати, там мы в свое время познакомились с бывшей. Жму поиск по стене, ввожу «Миронова» – пусто. Выбираю дату, как раз почти ровно двенадцать лет назад, пролистываю половину постов за месяц, и наконец вижу нужный, пусть и без фамилии, зато в нем сорок четыре комментария. Теперь я смотрю на них уже далеко не теми глазами, которыми смотрел бы тогда, если бы все не пропустил.

Тетки исходят рыдающими эмодзи.

«Она у меня картонки спрашивала, для собаки домик делать», – пишет продавщица ларька за школой Яны.

«Встретились два одиночества», – отвечает эдак моя ровесница.

«А псинобесы уже здесь??!» – вопрошает местный тролль.

«Это не важно, собачка ушла на радугу, как и хозяйка, не на кого жалость выдавливать», – парирует еще один.

«Да ладно вам, мож, загуляла где девчонка, пубертат на пороге», – оттаптывается третий.

А я вдруг чувствую, как меня тянет за руку мать. «Заболел», – шипит она, и мы уходим дальше, дальше из родного двора, где я впервые увидел ту улыбку и цепкие глаза.

«Собака эта других людей, не Яны. Она ей не обеспечит достойный уход, если обе найдутся. Не знает, как надо, и ресурсов не имеет, – высказывается волонтерша. – Обещала, что вернет, а потом пропала. Помесь пуделя и дворняжки, большая не вырастет. Кто видел, звоните 8-ХХХ-ХХХ-ХХ-ХХ, выеду на место».

«Были вместе и ушли вместе», – многозначительно роняет кто-то с фейкового аккаунта.

«А вот и псинобесы!!!» – гогочет тролль.

Читать это можно бесконечно, но так пройдет целая жизнь, за которую я все-таки хочу что-то успеть. Шмелев подписывает запрос, чтобы я отправил его завтра, на сегодня хватит. Через неделю будет видно – главное, чтобы не еще один тупик. А сообщение жене Мурта, на которое я все-таки решился, уже какой день висит неотвеченным…

– Ты сам по жизни чем занимаешься? – Я резко поворачиваюсь на офисном стуле и вижу, что Артем опускает взгляд так, словно был на чем-то пойман. В руках у него карандаш и блокнот, который он тут же захлопывает.

– Я художник, – отвечает он и идет на балкон курить. – Как отец.

* * *

Еще одна школьница на четыре года старше, Марина Кулагина, пропала в девяносто седьмом, через год после матери Артема и за два до деда. В том же районе, что и Стас Иванников. Я ясно это помню: моя мать этим очень впечатлилась. Она поддалась слухам о маньяке, орудующем в Завьяловске, и как раз-таки начала меня контролировать или, как модно сейчас говорить у тех, кто весь такой проработанный, гиперопекать. Тем более что Марина была по всем показателям образцовой, вон на фортепиано играла хорошо. Дочь маминой подруги, в общем.

Тогда мне было восемь. В сентябре я только-только пошел в первый класс. Мать решила, что я еще психологически не готов к школе, – да к чему с таким контролем вообще можно быть готовым, – и стоит посидеть еще год. После уроков я надолго оставался дома, и за этим следила бабка по соседству. Если она звонила в дверь, а ответа не было сразу же, вечером меня ждал разбор полетов.

Так что я на какое-то время перестал появляться во дворе, хоть и был уверен, что у матери склонность к гиперопеке скоро пройдет. Ведь такие случаи с подростками и детьми у нас не повторялись, участились разве что смерти бомжей. Но никого не поймали, вот я и думал, что волноваться не о чем. Ну вот кому, кроме меня и его жены, был нужен дед, а уж про бомжей и говорить нечего. В общем-то, я и до сих пор так думаю. Да, маньяки в те времена много где наследили, но если уж мне было суждено погибнуть от их рук, то не сидел бы я сейчас, лысеющий и вялый, и не чесал бы, думая обо всем этом, голову.

Мать Марины показали тогда по местному ТВ, и я ненадолго понял, почему моя так закопошилась, – потому что это была точь-в-точь она, если бы я все-таки тоже пропал. У моей матери были только две эмоции – гнев и лютая холодность, которая оставалась после этого гнева. У матери Марины, судя по тому, как она ворочала языком, гнева уже не осталось. Наверное, не на кого было орать.

Как же хотелось, чтобы и моей тогда стало не на кого!

* * *

Кредиты потерпят. Раньше я хотел закрыть их досрочно, но теперь решил, что буду меньше писать для «Наблюдателя», зато быстрее узнаю то, что хочу узнать. Тем более что Артем здесь надолго не задержится. Поэтому по утрам теперь свобода. На следующий день, открыв глаза, я первым делом нашариваю у подушки телефон и, хоть пока еще толком ничего не вижу, открываю «ВК». Сообщение Эле Мурт так и висит непрочитанным, хотя онлайн она была. Лучше не подавать виду, пока не почувствую, что время настало.

Мы завтракаем, кто выпивает кружку кофе, а кто нормально ест; опять едем в библиотеку и шелестим тем, что нашлось в трех новых тюках газет. Отмечаем галочками годы, которые уже пересмотрели, – осталось немного, и как же раздражает, что вразброд. Казалось бы, библиотека, а порядка нет. Но вдвоем легче. Артем сидит на начале нулевых, а я на второй половине – и тут, видя одну фамилию, возраст и две тысячи седьмой год, вспоминаю Кирика.

В девяносто восьмом, когда слухи о маньяке чуть улеглись, моя мать все-таки начала ослаблять хватку. Тогда Кирик меня здорово спасал. Вообще-то мы ровесники и должны были учиться вместе, но я пошел в школу с восьми лет, и он учился на класс старше, уже в третьем. У его родителей дела шли хорошо, и относились они к нему так, что мне становилось завидно. Мы не были друзьями, скорее просто хорошо проводили время, и это у него я впервые попробовал бананы, от которых теперь тошнит, и у него впервые увидел на небесно-голубом фоне четырехцветное окошко «Виндовс». Он воспринимал это как обычную жизнь, а я отдыхал душой перед тем, как вернуться домой.

Это продолжалось целый год, до тех пор, пока не исчез дед и Кирика вместе со всеми остальными не закрыло от меня прозрачной пеленой. Я ходил по дворам, стучался к Эле Мурт, но она не открывала – осталось просто перестать туда ходить. Но все равно, бывало, на секунду чудилась среди людей, переходящих дорогу по зебре, или на другой стороне улицы, седая голова или знакомая походка, и сердце пропускало удар, чтобы потом стало понятно: нет, не он. Может, и права была бывшая, мне тоже стоит в терапию, раз я так на этом зациклился, что не отпускает до сих пор…

Когда стало легче, я подошел к Кирику в раздевалке после уроков, и он сказал: «Ну привет, привет». Хлопнул по плечу кого-то другого, незнакомого, и они ушли домой вместе, а я остался под сочувственным взглядом вахтерши один. Дальше мы и не общались толком – до одиннадцатого класса.

Его я встретил уже совершеннолетним. Мои ровесники в то время уже поступали в вузы, устраивались на работу и шли в армию, но не только. Кто-то выбирал другой путь, и как они по этому пути, то есть дорожке, идут, было хорошо видно, если набрести на них где-нибудь в завьяловских недостроях.

Мать тогда уже на меня плюнула, я много гулял и наткнулся на Кирика – ему все еще много что позволяли обеспеченные родители. Заметив меня, он дернулся, а потом увидел, что это я, и тут же расслабился. Нес какую-то чушь мне в спину и подпрыгивал на месте, пока я ступал по засыпанному строительным мусором полу. Звук моих шагов утопал в его глупом смехе.

– А ты? А ты?.. Ты? – спросил он, захлебываясь и подбежав снова.

– Что я? – ответил я вопросом на вопрос, зная, о чем он спрашивает, но не желая это выдавать.

– Завтра… завтра приходи, сюда, покажу. – Кирик присел на корточки, и стало заметно, как слиплись его светлые волосы.

Кирика колошматило. Я обогнул его так, чтобы не коснуться, и отправился на улицу.

* * *

– Ты пришел? – спросил Артем.

– Нет, – смеюсь, – я себя, конечно, ненавижу, но не настолько. Ну и вообще, мы потом переехали.

– И мама говорила, что расскажет, как тут дела, – продолжает он какую-то свою мысль.

Из окна слышно, как часы на городской площади бьют одиннадцать.

– И дед обещал что-то показать. – Я продолжаю тоже говорить.

Дальше мы молчим и работаем, отмечаем галочками годы, не видя больше ничего нового, пока не остается один – девяносто девятый. Тот, ради которого я здесь.

Глава 21

Марина. Не до сна

Марина боялась дышать и твердила себе: «Мне все кажется, это сон», – вжимаясь в подушку. Она зажмуривалась и вновь открывала глаза, чтобы страшная гипсовая голова исчезла, но та неизменно находилась на том же месте.

– Твоя музыка – обрывки старых пленок, – открыло рот лицо с потолка.

– Это все не по-настоящему, – дрожащим голосом проговорила Марина.

– Я от печали моей обезумел… мне даже наяву видения снятся, – ответила ей голова.

Марина чувствовала неправильность происходящего. Сон не мог так ясно звучать, сон не умел быть таким четким. Наравне с ужасом и усталостью прошедших дней она внезапно ощутила внутри нечто новое, редко приходящее в ее мирное сознание. На смену страху пришла злость, и она прошипела за Марину:

– Убирайся, ты слышишь? Пошел вон!

И белое гипсовое лицо, будто пожав невидимыми плечами, исчезло, не оставив на потолке ни единой черточки.

* * *

– Мама, мне кажется, я схожу с ума, – сказала с утра Марина.

По кухне витал запах яичницы. Из радиоточки с приемником громко вещал «Маяк» с заставкой по мотиву «Не слышны в саду даже шорохи…». Сковорода шипела на огне и прыскала маслом. Спешившая на работу мама увертывалась от горячих брызг. На ее голове тряслись красные бигуди.

– Не придумывай, – ответила она дочери, выкладывая завтрак на тарелку.

– У меня часто кружится голова, и я вижу… всякое.

Лицо мамы, розовое до этой минуты, стало постепенно пунцовым:

– Ты решила бросить фортепиано?

– Почему? Нет. – Марина недоуменно посмотрела на маму. – Я же сказала, что мне просто нехорошо.

– Я слышала. Не хочешь, не играй. Устала заставлять тебя. Иди, гуляй, как твоя Динка. Потом в подоле принесешь и без образования маяться будешь.

– Ну, я же не это имела в виду…

– Я все сказала. Поступай как знаешь. Мне надо собираться. У нас сегодня юбилей на работе.

Сдвинув брови, мама быстро поела и, оставив посуду Марине, отправилась к зеркалу собираться. Марина сидела с остывшим кусочком яичницы на вилке и не могла понять, отчего все начало так странно меняться. Раньше на маму не действовали никакие уговоры, подготовка к консерватории являлась приоритетом Марининой действительности.

Марина вышла в прихожую, то ли посмотреть, как мама уходит, то ли еще раз убедиться, что ей не почудилось «музыкальное равнодушие» мамы.

Уже расправившая и уложившая жидкие кудри, мама стояла, накидывая на плечи плащ.

– Ну чего? – спросила она и потянулась за зонтом.

– Ты меня любишь?

Мама посмотрела на Марину и раскрыла зонт. Потом закрыла. Помолчала. Опять раскрыла. Закрыла. И повторила:

– Ну чего?

Марина моргнула и почувствовала, как внизу живота закрутило, завыло от осознания абсурдности происходящего.

– Ничего, – выдавила она, и мама, кивнув, вышла за порог.

Из окна второго этажа девушка проследила, как та, переступая лужи, направляется за угол. Жара, сравнимая с душной теплицей, сменилась пасмурным небом и дождями. Циклон, словно вагнеровские валькирии, налетал, сшибая высушенные травинки, и отступал, чтобы вернуться снова. Отрывистый стук капель о деревянные лавки сменялся нарастающим крещендо ливневых масс, бомбардирующих крыши хрущевок. Затем опять стихал и вкрадчиво звенел о перекладины и подоконники.

Марина с минуту прислушивалась к происходящему на улице и к своему внутреннему «я». «Я» говорило, что хочет убежать туда, где странности ее не найдут. Она прошла к телефонному аппарату, набрала знакомый номер, начинающийся с двойки, и услышала голос Динки.

Спустя полчаса подруги уже занимали металлические сиденья районного стадиона и держали наготове потрепанные зонты на случай возвращения погодных валькирий.

– Пакет… дай пакет мне, я зад промочила, – копошилась в карманах плаща Динка.

Влажные джинсы липли к коже на бедрах Марины, но она ничего не замечала и вдыхала запах мокрой земли.

– Дина, мне мерещатся ужасы…

– Например? – Подруга нашла желанный целлофан и положила на сиденье.

– Я вчера ночью с мужчиной на потолке разговаривала.

– И что?

– И он мне отвечал, Дина! – Марина повернулась к подруге.

Ветер, словно моряк с «Летучего голландца», вязал узлы на русых волосах Марины и звал за собой. Дина сидела с широко открытыми глазами и открывала рот.

– Дина?

– Марин…ин…ин…ин…

– Нет-нет, опять?! – Марина вскочила.

Она схватила подругу за плечо, застрясла, и Динка тут же отшатнулась:

– Эй, перестань!

– Ты начала заикаться, я подумала… – залепетала Марина и умолкла.

– Я?! Слушай, мне кажется, тебе уже надо лечиться. – Динка смотрела на Марину непонимающе и с опаской.

– Но я…

– Все, хватит-хватит. – Динка подняла руки вверх. – Я вижу, что ты там со своей мамой и пианиной дуреешь. Давай так, мы сейчас к Мишане сходим, у него дома никого…

– Мне нельзя надолго, – машинально возразила Марина, все еще перемалывая в себе зерна сомнения в собственной адекватности.

– А мы ненадолго. Сама сказала: «У мамы юбилей завода». Никто ничего не заметит. Передавали, что ливень будет так шарашить – никакая баба Тамара музыку не услышит.

И Марина поддалась.

* * *

Миша Иванов учился в параллельном классе и жил в одном доме с Динкой, длинном панельном строении на шесть подъездов. Они с детства общались и незаметно для себя превратились в пару. Веселые, безответственные, горячие – это нередко приводило к ссорам между влюбленными. Марина считала, что Динке стоило выбрать спокойного одноклассника Ванечку, ухаживавшего за подругой в прошлом году. Динка же любила впечатления, а Ванечку обозвала «дохлой рыбиной».

Вся лестничная клетка Мишани тряслась и гудела от громкой музыки. Scooter кричал: «Fire!» И друзья Мишани громко смеялись, обстреливая друг друга лимонадными крышками.

Мать-одиночка, старшая Иванова, пахала на трех работах, чтобы сын мог иметь «лучшую жизнь», Мишаня, как правило, выбирал иное. Он распахнул дверь 22-й квартиры, музыка усилилась, больше не сдерживаемая мягкой обивкой. Динка чмокнула парня в щеку и за руку увлекла Марину внутрь.

Между бессмысленными обсуждениями и плоскими шутками трое парней и Динка наполнили кружки «Барбарисом», щедро долив до края из второй бутылки более крепкого напитка. Пахло портвейном, и Марину затошнило. Мишаниных друзей она не знала и предпочитала стоять в стороне от общих разговоров, сжимая в руках кружку с нетронутым напитком.

– Маринка, ты чего такая деревянная? Не хочешь пить, давай я тебе «Юпи» растворю, – обратился к ней Иванов, и Динка, довольная его обходительностью, прижалась к парню сильнее.

– Нет, спасибо, я пью, – соврала Марина и приблизила кружку к лицу.

Она стеснялась смотреть на Мишаню с Динкой. Они липли друг к другу, обнимались и сливались в поцелуях. Марина никогда не целовалась, даже в щеку. Она не представляла себе человека, с которым хотела бы это сделать. Марина попыталась вообразить в голове образ желаемого возлюбленного, но вместо него ощутила запах ментола, горячие сухие ладони, помогающие взойти по ступеням, услышала «Зимнюю дорогу» Свиридова…

В районе трех часов пополудни раздался звонок в дверь, и Иванов запустил к себе новых гостей. Если бы Марина пила в этот момент, то точно бы поперхнулась. Близнецы Петровы зашли в комнату как к себе домой, увидели Марину и перемигнулись.

Динка, услышавшая сегодня по дороге историю про стрижа, напустилась на Мишаню:

– Ты зачем их позвал?

– Они нормальные пацаны, – ответил Иванов, почесывая затылок.

Он не ожидал, что будут какие-то проблемы. Его, уже захмелевшего, немного пошатывало, но разговаривал Мишаня связно.

– Они уроды! Птицу покалечили вчера! – взвилась Динка.

Близнецы стали неодобрительно гудеть и вклиниваться в разговор. Друзья Иванова начали подшучивать над ситуацией: «Зырь, как командует. Под каблучок его, Динка, под каблучок». Мишаня, задетый шутками и грядущим накалом страстей, выпалил:

– За помелом своим следи!

– Ах так? Ну и оставайся один. Найду себе получше!

– Получше? – зарычал Иванов и оттолкнул подвернувшегося хмурого Петрова к стене. – Придушу, значит, и не подумает на меня никто!

Тут второй Петров пихнул Мишаню в спину, обидевшись за брата, а Динка с Мариной вылетели из квартиры, вжимая головы в плечи. За их спинами затевалась драка.

Они бежали по мокрому асфальту. Марина задыхалась, непривычная к нагрузкам, Динка весело смеялась.

– Что в этом смешного? – остановилась Марина около подъезда Динки.

– Ничего ты не понимаешь в любви, Маринка, – ответила подруга. – Видела, какой он у меня? Сказал, задушит от ревности, значит, любит.

Марина очень сомневалась в таких проявлениях любви, и проходящая мимо женщина с зонтом заметила ей в тон, прицокивая:

– Ты посмотри, что ж делается! Девчонок убивают, весь город на ушах, а она радуется, что задушить грозятся! В милицию надо сразу!

Динка передразнила женщину, покорчив рожицы той в спину, и, махнув Марине на прощание, скрылась в подъезде.

Дождь стал набирать силу, еще немного – и можно окунуться в Вивальди, вот только Марина вспомнила, что в спешке оставила свой старый зонт у Иванова.

– Под дождем гулять любишь?

Марину дернуло током, и она обернулась. Ее сосед шел сзади и держал черный большой зонт. Он, движением локтя, пригласил ее укрыться от непогоды, и Марина юркнула под широкие блестящие поля зонта.

– Спасибо, дядя Леша…

– Малая… Марина, – замялся он, – что ты меня все дядькой кличешь, как будто я отец твой. Тебе же не пять лет. Зови по имени.

– А… хорошо… Леша.

– Ну вот, – он улыбнулся по-мальчишески и подпихнул ее все тем же локтем, державшим зонт, – другое дело.

Марина шла рядом с ним, и неприятные ощущения отступали. Он точно отгонял от нее все печали, растворяя плохие мысли и безумные видения. Марине казалось: если сейчас и дядя Леша тоже совершит нечто странное, то она не выдержит. Он и не совершил. Мирно довел ее до дома, уже по традиции и деликатно исчез на своем третьем этаже.

В квартире, таящей тени пасмурного дня, стояла пугающая неизвестностью тишина. Ни попытки играть, ни включенный повсюду свет не успокаивали Марину. Она пробовала дозвониться тете Люсе, чтобы отвлечься, но та не взяла трубку. На второй звонок и вовсе пропали гудки.

В какой-то момент Марина услышала тихое шуршание на кухне, и душа испуганной мышью шмыгнула в пятки, но, переборов себя, девушка решила посмотреть, в чем дело. Как человек, неожиданно оказавшийся на враждебной к нему территории, Марина уже не чувствовала себя в безопасности.

Кухня пустовала. Забытая Мариной посуда кисла в раковине. Капал кран, но его стук был не единственным, что-то действительно шуршало в вентиляции. Голуби часто залетали в щели в хрущевках, устраивались в углублениях между балконами. Марина уже было подумала на них, но тут в вентиляционной решетке послышалось чириканье, отнюдь не голубиное. Марина подтащила к стене табурет, взобралась на него и уставилась в отверстие. За решеткой сидел ее стриж, вот и светлое пятнышко на крыле показалось.

– Как ты сюда забрался?

Стриж жалобно пискнул и забился о стены. Марина попыталась оторвать крышку решетки, но не вышло. Тогда она спустилась с табурета и побежала к шкафу за инструментами, оставшимися от отца.

Когда молоток ударил по оштукатуренной стене, белая пыль полетела в стороны, и птица испуганно загалдела. Марина, будто потерявшая всякий разум, долбила решетку и стену, ковыряла крепления, не желающие выкручиваться, отверткой. В конце концов она голыми руками, бросив молоток на пол, выдрала из стены вентиляционную решетку.

Она стояла так, на табурете, какое-то время. Вокруг пыль, сор и болты, в руках железка… а в недрах вентиляционного хода никого.

– Ты что мне тут устроила?!

Голос мамы заставил очнуться заторможенную, ничего не понимающую Марину. Она обернулась и только смогла вымолвить:

– У тебя же юбилей на работе.

* * *

– Мама, ты сердишься? Ну, извини.

Тяжелое молчание мамы, как изощренная пытка, добивали Марину. Она и слушать мать не смогла бы в тот момент, и наряду с этим чувствовала тревогу. Как будто за врагом было удобнее следить, если мысли его и действия были у тебя на виду.

– Я сегодня играла…

– Огненная собака приходила ко мне, – неживым, отстраненным голосом произнесла мама и почесала шею.

Отгоняя несообразность происходящего диалога, Марина сосредоточилась на руке мамы. Та чесала и чесала шею все сильнее. Кожа краснела, а над ней проступал темный бугорок.

– Собака горела как пламя, – сообщила мама.

Марина смотрела на ее шею, там, чуть правее гортани, виднелся железный болтик. Такой же, как на решетке вентиляции. Марина моргнула, и болтик исчез. Она перевела взгляд на свои белые, испачканные руки, провела ими по своей шее в поисках таких же винтиков. Может быть, сон продолжается… или нет? Куда бежать и что теперь будет? Гул «Пляски Смерти» Сен-Санса, перемешанный с «Венгерской рапсодией» Листа, – наверное так можно было описать сумбур, творящийся в мыслях Марины.

Она сползла с табурета, поплелась в прихожую. За дверью стоял молодой незнакомый мужчина. Его белую рубашку испачкала кровь. Он увидел Марину, отступил на шаг и испуганно произнес:

– Я не убивал ее, она сама…

Марина посмотрела на незнакомца, склонив голову набок, постояла немного и начала подниматься на третий этаж. Из квартиры дяди Леши голос пел:

«Ты уйдешь,

Но приходит злая ночь.

Ты ее, признайся, дочь.

Что ты делаешь со мной?

Ты уйдешь, и мне станет

Не до сна.

Я опять сойду с ума…»

Глава 22

Марина. Фортуна

Черный BMW катил по выбоинам и буграм вспученного асфальта, подпрыгивая в такт звукам из магнитолы. Марина считала столбы и крепко держалась за сиденье, чтобы не стукнуться головой о стекло. Мелькнул указатель «Завьяловск», въехали в город. Дорога стала глаже, показалась заправка, потом автовокзал, за ним бульвар с кинотеатром «Октябрь». За кинотеатром жила бабушка Марины.

– Боец, на выход, – скомандовал папа, и Марина вылезла из машины, потирая отбитый тряской локоть.

– Передай маме, что я все доучу, как вернусь. Пусть не злится.

– Не трусь, враг будет обезврежен. – Папа ласково потрепал дочь по макушке. – Такая взрослая уже, скоро школу окончишь, и мама увидит, какая ты у нас ответственная.

Марина недоверчиво посмотрела на него, чмокнула в щеку и двинулась в сторону подъезда бабушки.

* * *

Видение странной, своей и в то же время чужой жизни исчезло. Марина стояла перед дверью дяди Леши и отчаянно скреблась, умоляя Бога, чтобы сосед услышал и открыл.

Бог или дядя Леша, кто-то все же услышал ее. Музыку выключили, дверь медленно отворилась.

– Дядя Леша… Леша…

Она не смогла продолжить. Ком от переживаний, копившийся в ее горле, выкатился наружу белужьим ревом. Переливаясь «Адажио» Альбинони, сплетаясь с тревожными сиренами внутренней войны, ее плач вибрировал, пищал задавленной мышью и тут же гудел колоколами. Он все понял. Прижал к себе, окутал запахом ментола, завел в прихожую. Она рыдала и цеплялась за него как маленькая, потом говорила и говорила. Она высказала все, что видела, все, что пережила за эти недели, и про близнецов, и про стрижа, и про маму. Он слушал, снимал с ее щек градины слез большими пальцами, а потом вдруг прикоснулся своими губами к ее губам. И Марина умолкла.

Колючая щетина на нежном подбородке, горячее дыхание на ее лице. Объятия, сначала легкие, потом крепче… еще крепче. Сердце колотится, ребра хрустят и вдруг… свобода.

– Марина, ванная там, пойди умойся, что ли…

Дядя Леша провел рукой по вспотевшему лбу. Марина с круглыми глазами смиренно прошла к раковине и поплескала в лицо холодной водой. Постояла, разглядывая черные точки на сером кафеле, глянула в зеркало. Красный нос, опухшие веки. Что он подумал о ней? Почему целовал? Пожалел?

Марина знала о женской жалости от тети Люси. Та «утешала» дядю Гену, у дяди Гены был «сложный период». Может быть, мужская жалость выглядит так же? Дядя Леша увидел сложный период Марины и поддержал как мог?

Марина вышла из ванной и не сразу сориентировалась, где находится хозяин квартиры. Она подошла к ближайшей закрытой комнате и уже взялась за ручку, как ее запястье перехватили.

– Там ничего нет, не заходи туда.

Марина послушно отступила и посмотрела на дядю Лешу.

– Тебе сейчас непросто, у меня тоже так было. Давай договоримся…

Марина сжалась внутри. Малая надежда на его безжалостность к девичьим слезам и трепетность к совершенным поступкам вот-вот грозила рассыпаться мусором из новых обид и переживаний.

– …Как только тебе опять станет плохо, ты сразу придешь ко мне. И мы придумаем, как решить вопрос.

Малая надежда выросла в большую и заслонила собою все прочие неприятности. Шопеном окрасилась катастрофа Марининой реальности, зацвела полевыми цветами, наполнилась ароматами дерева и безмятежного лета со вкусом колючих настойчивых губ… и свернулась в кармашек над сердцем от криков с лестничной клетки.

– Мама! – воскликнула Марина, придя в себя.

Дядя Леша поспешил распахнуть дверь и крикнуть в подъезд:

– Она здесь!

Торопливые шаги, скрип перил, и вот уже показалась голова мамы.

– Ненормальная! – закричала мама, хватаясь за грудь. – Что ты творишь?!

– Я… – Марина замялась.

– Маньяк! – выпалила мама, и дядя Леша вздрогнул. – Маньяк бродит по району, а она шастает вечером! Тебе всего шестнадцать, чем ты думаешь?! А на фортепиано ты сегодня хотя бы играла?!

И тут Марина засмеялась. Она сложилась пополам и смеялась так, что заболели мышцы на животе. Мама и дядя Леша смотрели на нее в ужасе, а она, не прекращая хохотать в голос, обогнула мать и пошла вниз, на второй этаж. За спиной слышалось:

– Да нормально, Оля. Все с ней хорошо. Перенервничала девчонка.

* * *

На следующий день, в обед, позвонила Динка. Наплевав на все запреты, она потребовала у мамы Марины «передать трубку», и та послушалась, вглядываясь в лицо дочери и выискивая признаки нового срыва.

Марина, демонстративно не смотря на мать, прошла к телефону и сказала:

– Алло?

– Марина! У нас беда. – Голос подруги дрожал. – Мишаню арестовали!

– Арестовали? – С Марины сразу сошел напускной бунтарский вид.

Мама застыла неподалеку и напряженно вслушивалась во всхлипы Динки, чтобы понять, в чем дело.

– Петровых с утра нашли, – продолжала Динка. – Они мертвые! Их задушили, а дело вешают на моего Иванова!

– С чего вдруг?!

– Из-за того конфликта. Говорят, свидетели нашлись. Они слышали, как Мишаня дрался с Петровыми, и видели нас с тобой…

Марина сглотнула, она понимала, к чему ведет Динка, и подруга это озвучила:

– Мы должны немедленно пойти в милицию и все им рассказать!

– Сиди дома, нечего шариться. Учи ноты, – тут же вклинилась в разговор мама.

Марина пристально посмотрела на мать и четко ответила в трубку:

– Выхожу.

* * *

Второе отделение милиции Октябрьского района находилось по зеркальному адресу, на Октябрьской улице, во втором доме. Мишаня Иванов часто шутил, что у ментов просто не хватило фантазии, но теперь ему явно было не до шуток.

К Смирнову девушек, разумеется, не пустили. Динка и Марина рассказали строгому следователю все, что знали, и их вежливо выставили за порог, пообещав записать их несомненно важные свидетельские показания.

– Думаешь, поможет? – шмыгнув носом, грустно спросила Динка.

– Не знаю, – медленно проговорила Марина.

Она отвлеклась на мужчину, выходящего из отделения. Его лицо, странно знакомое ей, приковывало взгляд. Карие глаза, неуверенная, будто он что-то вспоминает, походка. Мужчина сел в машину и уехал. А она отчетливо поняла, где видела его до этого.

Белая рубашка в крови, светящаяся потусторонним светом в полутьме подъезда, и слова: «Я не убивал ее, она сама». Это он, точно он…

Нет. Марина оборвала свои навязчивые мысли. Она не будет поддаваться безумию снова. «Я больше не буду это замечать, и все будет хорошо».

Она встряхнула головой и зашагала вперед уверенно и легко. Они миновали соседний дом, в окнах первого этажа, за железной решетчатой рамой, мелькнула сгорбленная тень и громко, старчески закашлялась. Начинал накрапывать дождь.

– Ты как будто спокойнее стала. Рада, что психованных Петровых больше нет? – спросила прямолинейная Динка.

– Нет.

– А что тогда?

Марина вспомнила вчерашний вечер и невольно улыбнулась. У нее не было секретов от Динки, и она призналась:

– Я поцеловалась вчера.

– С кем?! – Динка ошарашенно забежала вперед и преградила ей дорогу. – Ну-ка, ну-ка…

– С дядей Лешей. – Марина чувствовала неловкость перед бедой подруги и удовлетворение одновременно.

– Брешешь! – выпалила Динка.

– Нет, он сам меня поцеловал.

Динка посмотрела на Марину по-новому, оценивающе. Что-то недовольное промелькнуло в ее взгляде:

– Тебе не стоит с ним ходить.

– От кого я это слышу? – Марина изумленно уставилась на Динку.

– Ты видела его машину? Вся черная, иномарка. Бандит твой дядя Леша, говорю тебе.

Марине стало неприятно:

– На своего Мишаню-алкаша посмотри! Мечта любой девушки!

Она тут же отвернулась от подруги, не желая смотреть на нее в этот неловкий, ненужный момент. Когда гнев схлынул, Марина пожалела о своей резкости. Она шла так какое-то время, смотря себе под ноги. Рядом, так же молча, шлепала сандалиями Динка.

– Дина, я не хотела.

Динка молчала. Марина наконец решилась поднять голову и вздрогнула.

Звуки шагов второй пары ног растворились. Подруги нигде не было. Марина огляделась и с досадой поняла, что все испортила. Динка сейчас, наверное, вся в слезах несется домой, а Марина подвела ее в тяжелый момент. Какая она подруга после этого?

* * *

Мучимая стыдом и раскаянием, Марина нажимала на замызганный, оплавленный зажигалкой звонок квартиры Динки. Она мысленно проговаривала слова извинений и уже было открыла рот, но увидела на пороге взъерошенного мужчину, никак не походящего на отца Динки.

– А Дину можно? – выдавила Марина.

– Кого? – Мужчина выглядел так, словно секунду назад совершал «Полет шмеля», но неведомая сила резко схватила его и бросила в дверной проем.

– Дину.

– Здесь такая не живет, – буркнул он. – А ты уже давно должна вспомнить. Шевелись!

Марина уставилась на него и поняла, что этот человек тоже ей знаком. Если убрать волосы, сделать лицо белым, то он будет точь-в-точь походить на приступ Марины, когда ей чудилась голова на потолке. Но погодите-ка… что он сказал?

– Как не живет?

– Вспоминай, – ответил мужчина и захлопнул дверь у Марины перед носом.

Она медленно бродила по району до тех пор, пока не стемнело. Раскладывала по внутренним полкам рассуждения и тревоги. Наряду с мыслями о своей ненормальности Марина цеплялась за то, что удивительным образом не чувствует себя безумной. Ей не хотелось бормотать бессвязный бред, раскачиваться из стороны в сторону, как сумасшедшие, которых показывали по телевизору. Может быть, там все врут и безумие происходит иначе? Как раз так, как у Марины? Ты в святой уверенности считаешь себя нормальным, а люди вокруг наблюдают за твоей кривой походкой и неразборчивыми выкриками? Может быть, и поцелуй дяди Леши, и встреча с Динкой сегодня – галлюцинации? Нет на самом деле ничего, Марине все привиделось… как поездка с отцом к бабушке, которой не было и не могло быть.

Второй концерт Рахманинова терзал и гладил сознание Марины, когда та подошла к своему дому и уловила краем глаза нечто черное и шевелящееся под козырьком подъезда.

Там, в углу бетонной пористой стены, висела большая черная гроздь. Она вздрагивала, копошилась внутри самой себя. Отдельные ее части выставляли наружу крылья, пищали и перекатывались блестящими волнами. Завороженная, Марина подошла ближе. Гроздь состояла из стрижей, плотно прибившихся друг к другу. А в глубине виднелось белое знакомое пятнышко. Марина полезла туда, стараясь выхватить свою птицу, отодрать ее от других. Голубое свечение показалось из нутра грозди. Стрижи раздвинулись, открыв поверхность стекла, идущего мелкой рябью.

Марина изумленно глядела, а по ту сторону стекла девочка, крепко прижимая к себе огненную собаку, отчаянно бежала ей навстречу. Марина видела испуг на чумазом лице, она протянула девочке руку, погружаясь в ставшее жидким стекло. Открыла рот, чтобы позвать…

Тут трансформаторная будка в глубине двора за спиной Марины вспыхнула снопом искр. Дома погрузились во тьму. Птицы испуганно разлетелись в стороны, хлеща Марину по щекам. Она вскрикнула, схватила ручку двери подъезда и заскочила внутрь.

Переведя дух, Марина на ощупь стала подниматься к себе. Сердце все еще колотилось, непривычная тишина давила неизвестностью. Желудок Марины прыгал и переворачивался, стучась о другие внутренности. Она нащупала свою дверь и полезла в карман за ключом. Не стоит беспокоить мать, она и так зла на дочь, чего доброго, случится большой скандал.

Ключ со звоном выпал на бетон, и Марина опустилась на корточки, прихлопывая ладонями поверхность пола. Когда пальцы коснулись холодного ребристого края, она поняла, что уже не одна. Кто-то дышал рядом, шуршала одежда. В полной темноте, стараясь не обнаруживать себя, Марина медленно поднялась, легко повела рукой вдоль двери, нащупывая замок.

Она понимала, что не успевает. Опасность, точно «Carmina Burana»[19], уже разверзла над ней свою пасть. Большие горячие руки обхватили девичье горло, сдавили и лишили остатков воздуха. Знакомый запах ментола и табака забрался в ноздри, чтобы рассказать ей, как жестока бывает Фортуна.

Глава 23

Евгений. Беспокойный день

Проснулся. В голове пусто – ни единой мысли. Тихо.

Женя сел на диване, тупо уставившись прямо перед собой. Он ничего не хотел, ровным счетом ни-че-го. Все чувства как будто бы выключили, и осталась глубокая апатия. Но длилось это недолго: на глаза, еще сонные, попалась картина, прислоненная к стене у окна. Женя мигом вскочил и медленно приблизился к затененному какими-то ненужными коробками полотну.

Сегодня, при свете дня, картина больше не вызывала в Жене чувства необоснованного ужаса, но, когда он смотрел на нее, ему становилось как-то беспокойно: что-то в изображении игроков было неприятным, отталкивающим. Женя не мог точно определить, что именно пробуждает это ощущение: может быть, мрачные тона, а может, техника некоторой аппликации, при которой казалось, отдельных персонажей вырезали откуда-то и нарочно приклеили на полотно.

Неясная, постоянно ускользающая, но в то же время назойливая и нетерпеливая мысль билась в голове у Жени. «Что здесь не так?..» Здесь было все не так. И это «не так» начиналось с того факта, что картин, в принципе, должно было быть всего пять.

Искаженное в совершенно нечеловеческой, звериной гримасе лицо единственной женщины выглядело смутно знакомым: Женя наверняка где-то ее уже встречал, и встречал недавно. Черные глаза, бледная, почти прозрачная кожа, сквозь которую просвечивали синие вены. Когда Женя узнал ее, то отпрянул в сторону, случайно задев стоящие друг на друге картонные коробки. На пол посыпался всякого рода хлам: старая и ржавеющая плойка для волос, потрепанный учебник по физике Перышкина за девятый класс, просроченные конфеты – ириски «Золотой ключик» – и прочее, и прочее.

Незнакомка с того самого вечера в галерее. Та самая, с которой как будто бы разом началась его жизнь. Та самая, с которой вообще все началось.

* * *

Женя взлетел по мраморным ступеням в пустынный холл галереи, но его тут же остановила вахтерша – полная дама в возрасте, вьющиеся волосы которой отливали фиолетовым тоном.

– Эй, эй, молодой человек, куда это вы собрались? Закрыто все! – Она отложила в сторону сентябрьский номер журнала «Работница» и приспустила на кончик носа очки с толстыми линзами.

Женя панически оглядывался, пытаясь что-то высмотреть. Дама недовольно кашлянула.

– Вы работали здесь вчера? – Наконец-то Женя очнулся и посмотрел даме прямо в глаза.

– Конечно, работала, – озадаченно пробормотала она, – а чего вам надобно-то?

Женя вновь беспокойно завертел головой, переминаясь с одной ноги на другую: его не покидало ощущение, словно за ним все время следят.

– Вы, случаем, не видели вчера черноволосую женщину в платье таком синем или, может быть, оно васильковое было… У нее еще глаза тоже необыкновенные – черные. И улыбка не очень приятная… Вы не видели ее? – Женя с безумными глазами вдруг резко уперся руками в стол, так, что бедная старушка от испуга откинулась на спинку своего потрепанного плюшевого кресла.

– Зачем она вам? – с подозрительным прищуром спросила дама, когда Женя, спохватившись, все же отстранился, почувствовав неловкость положения.

– Мне? – Женя удивился этому простому вопросу, потому что отчего-то совсем не подумал, как странно он теперь выглядит. И, совсем растерявшись, тихо, себе под нос, пробубнил: – Да так… очень надо.

– Еще раз опишите ее, пожалуйста, – попросила дама, возвращая очки на переносицу и открывая толстый разлинованный журнал, исписанный мелким, убористым почерком.

– Черные волосы, черные глаза, платье вроде синее… – Женя безуспешно пытался помочь объясниться жестами, но его руки описывали в воздухе разнообразные и совершенно бесполезные дуги.

– Нет, не видела. И больше того, скажу, не было тут такой, – безапелляционно сказала вахтерша, захлопывая журнал и вновь спуская очки в роговой оправе на самый кончик носа.

– Ладно. – Женя совсем сник и повернулся, собираясь уходить.

Дама взяла недочитанный журнал.

Когда Женя уже тронул было дверную ручку, он вдруг остановился в задумчивости и обернулся к вахтерше:

– А может быть, в таком случае вы меня пустите посмотреть на одну картину? Я быстро, честное слово.

– Не положено – сейчас все закрыто. Приходите на выставку сегодня вечером, в шесть часов.

– Я быстро, одним глазком, – повторил Женя и сложил руки в умоляющем жесте, – пожалуйста, мне очень надо.

Дама замялась:

– Ну…

– Пожа-а-алуйста!

– Ладно-ладно, но только одним глазком, – пригрозила она пальцем и крикнула куда-то в сторону: – Петя, проводи-ка молодого человека взглянуть на картину, какую он хочет!

Через пару минут из подсобки рядом с вахтой вышел охранник Петя, за его спиной вещал из телевизора голос ведущего программы «Очевидное – невероятное». Он лениво подошел к Жене, поигрывая связкой ключей.

– Ну пойдемте. – Петя зевнул и направился к закрытым дверям, ведущим в картинный зал. – Вы что именно хотите посмотреть?

– «Игроки в карты» Поля Сезанна.

Петя ничего не сказал на это, открыл тяжелые дубовые двери, которые давно уже стоило бы смазать, и щелкнул выключателем на стене. Зал озарился светом многочисленных ламп.

– Ну вот она. – Петя махнул рукой в сторону «Игроков в карты», прислонился спиной к дверному косяку и вынул из кармана подрумяненное антоновское яблочко, вяло, без интереса, стал наблюдать за странным поведением Жени.

Тот, в свою очередь, осторожно, с опаской, приблизился к картине, словно подкрадывался к дикому льву; по его спине прокатилась волна мелких неприятных мурашек. Полотно осталось неизменным, хотя Женя все ждал, что сейчас обнаружит еще какую-нибудь загадку, но нет. Он довольно долго простоял так, разглядывая каждый уголок картины, пока Петя хрустел сочным яблоком, отчего у Жени разыгрался нешуточный аппетит.

И тут он наконец-таки заметил то, что выискивал. На втором плане картины за дальним столом одиноко сидел еще один персонаж, а перед ним лежала пачка незнакомых и уж точно несоветских денег. «Странно-странно, игроки Поля Сезанна нигде не играют на деньги», – пронеслось в его голове.

Этот новый персонаж ужасно выбивался из общего изображения своим необычным нарядом. «Это что, кофта, не кофта? Кофта с капюшоном? Зарубежная, что ли? А штаны? Джинсы… Почему они такие подранные, хотя вроде выглядят новыми?.. Так только неформалы одеваются…»

– Эй, парень, давай закругляйся. Что-то ты мне уже не нравишься совсем. – Дожевав яблоко и изрядно заскучав, Петя затоптался на месте.

– Да-да, сейчас, – отмахнулся Женя, стараясь запомнить и удержать в голове образ и позу нового персонажа – донельзя холеного молодого человека, сложившего кисти рук на столе невероятно изящно, почти женственно.

– Парень, я тебя предупреждаю: не выйдешь сейчас – я тебя сам выволоку отсюдова. Имей совесть, в конце-то концов! Полчаса уже здесь торчу, а у меня подагра, между прочим! – пожаловался Петя.

– Иду, иду! – раздраженно процедил Женя. «Нет, не может быть: не было его тут еще вчера, не было! Больно уж современный для кабака девятнадцатого века».

– Пошли, я тебе говорю!

Женя в бессилии обратился к нему:

– Подожди, секундочку, брат! Иди сюда, глянь-ка, ничего тебе здесь не кажется… ну, странным, что ли?

Петя, недовольно сжав губы, сделал несколько шагов по направлению к картине.

– Да нет, не кажется. А что с ней не так?

– Ну вот сюда смотри. – Женя, не касаясь полотна, пальцем указал на персонажа в драных джинсах. – Не странно ли?

– Ну а что именно-то странно?! – уже начиная закипать, гаркнул Петя.

– Современный какой!

– Кто?

– Да вот же, этот, в кофте!

– В какой кофте! – взревел Петя, потрясая своими красными кулачищами в воздухе.

– Ладно, ладно, – сдался Женя, приглаживая мокрые и липкие от горячего пота волосы. – Тогда скажи, брат, кто имеет доступ в галерею, кроме тебя?

– Нет таких больше: только я и Анфиса Петровна, вахтерша то бишь. Все, выметайся, бегом!

– Ухожу, – обреченно сказал Женя и быстрым шагом прошел через зал, через холл и толкнул дверь на улицу.

Начался дождь. Мелкий и противный, он забирался под воротник плаща. В желудке было ужасающе пусто. Поэтому Женя решил обыскать свои карманы на наличие каких-нибудь денег. Он нашел купюру номиналом в пять рублей, неуверенно повертел ее в руках, потому что совершенно забыл, что можно было бы приобрести на эту, как ему казалось, крошечную сумму. Но желудок недовольно урчал и требовал подкрепиться. Женя осмотрелся – он шел по Невскому проспекту. Люди с такими же пасмурными лицами, как и ленинградское небо, проносились мимо, плотнее кутаясь в плащи и пальто и надвигая на глаза шляпы.

Рядом с собой, крайне удачно, Женя обнаружил линялую от частых дождей вывеску «Столовая», счел это добрым знаком и решил зайти. На пороге в лицо пахнуло жаром и запахом разваренной капусты, в уши ворвались звуки шумных разговоров, смеха и дребезжания посуды.

Женя медленно вошел – звякнул колокольчик. Он снял с головы шляпу коричневого цвета и отправился к прилавку, неловко теребя пальцами пятирублевую купюру. На прилавке, кусочек которого проглядывался за спинами толпящейся очереди, виднелись различные салаты: винегрет, оливье, селедка под шубой.

Женя облизал пересохшие губы, взял серый пластмассовый поднос с обломанными краями и положил на него заветренное яйцо под майонезом. Очередь потихоньку продвигалась к кассе, а глаза Жени все больше и больше разбегались. Когда он наконец оказался перед раскрасневшейся от жара молодой раздатчицей в теле, то попросил тарелку горячего и ароматного борща. Затем он схватил еще граненый стакан компота из кураги. И только на кассе вдруг спохватился: а хватит ли у него денег?

– Так, и еще яйцо… Семьдесят четыре, – насчитала кассирша и подняла на него выжидающий взгляд.

– Рублей?

Кассирша разразилась неудержимым смехом:

– Товарищ, каких рублей – копеек, конечно же!

– А, – только и выдавил Женя, чувствуя на себе насмешливые взгляды окружающих.

– Ох, ну и шутник же вы! – Кассирша утерла выступившие слезы рукавом белого халата.

– Вот. – Женя протянул пять рублей.

– А помельче у вас ничего нет?

– Нет.

– Ладно. – Кассирша неохотно взяла купюру и демонстративно долго выдавала сдачу. – Пожалуйста.

Женя взял столовую ложку, вилку и выбрал местечко за маленьким круглым столиком у самого окна. На улице все еще хлестал дождь, прохожие пробегали мимо и скрывались из виду за углом. Женя уселся на неудобный пластмассовый стул, положил рядом с собой шляпу и с наслаждением принялся жевать не первой свежести яйцо.

Ему было так вкусно и уютно, несмотря на то, что локти липли к непротертому столу, на котором остались разводы от мокрой тряпки, несмотря на плохо отмытую и погнутую алюминиевую вилку с отломанными зубчиками и даже несмотря на разлитую лужу яблочного сока на потрескавшемся плиточном полу прямо под ногами.

– Ой, а я вас сразу и не признала-то! – раздался над самым его ухом голос, и Женя подпрыгнул от неожиданности. Он уронил ложку в тарелку с супом, и красные брызги попали ему на светлый плащ. – Можно я присяду, да? Спасибо, – поблагодарила Алена, не успев получить ответ. – Вы вчера Валю мою украли, – заявила она и подперла голову рукой.

Женя нервно сглотнул ком в горле.

– Ничего я ее не крал.

– Крали, крали. Была Валька – я отвернулась на секундочку – и нет уже никакой Вальки. Немножечко я на вас обоих обиделась, а то бросили меня там одну. – Алена надула свои пухленькие губки. – Ну да ладно, я особо не сержусь… Зато как я вас повстречала здесь! Вы, кстати, не знаете, случайно, где она?

– Кто? – спросил Женя, выпучив глаза.

– Да Валя! Сегодня на учебу не пришла. И вообще ни слуху ни духу от нее со вчерашнего вечера. А завтра у нас, между прочим, в училище коллоквиум: я ей дала учебник, и он мне очень нужен теперь, но она пропала куда-то, на звонки не отвечает и книгу не возвращает!

– Я… Эм… Нет, я не знаю, где она.

– А вы где вчера расстались?

– Мы? На Невском. Здесь.

– В столовке, что ль?

– Нет, не в столовке…

– Эх, жаль, – вздохнула Алена, – а я-то понадеялась, что хоть вы-то да знаете, где мне теперь ее искать.

– Да уж… – Женя уткнулся носом в свою тарелку с недоеденным борщом, но еда ему вдруг опротивела. Он с отвращением отодвинул от себя на дальний край стола тарелку. – А я вот тоже одного человека никак найти не могу, – вдруг неожиданно для самого себя произнес Женя.

– Да? Какое совпадение! И кого ж вы ищете?

Женя встрепенулся:

– Не помните ли вчера одну женщину: у нее черные волосы, черные глаза, синее платье?

– Это вы про нашу Елену Сергеевну-то?

Женя удивленно разинул рот:

– Так вы ее знаете?

– Конечно, знаю – ее весь Ленинград знает, потому что странная уж очень.

– Да? И чем же?

– Ну, говорят, снимает в одной коммунальной квартире комнатку, а сама не живет там и только каждый год на вот эту вот выставку картин и приезжает, – доверительным шепотом сообщила Алена, перегнувшись через стол.

– Неужели? А где именно?

– Этого я точно не скажу, – пожала плечами Алена, – но болтают, будто бы в Гороховой. Я знаю одну коммуналку в Гороховой. Могу предположить, что это именно там – квартира номер тридцать три в четвертом этаже третьей же парадной.

– В Гороховой?! – воскликнул Женя. «Проклятая, проклятая улица!»

– Ой, а что это у вас на манжете на левом? – Алена с любопытством рассматривала его руку.

Женя медленно перевел взгляд на левый рукав плаща. Манжета была пропитана кровью Вали, уже подсохшей и потемневшей.

– А, это… – Судорога прошла по его лицу. – Это все борщ. – Губы растянулись в кривой улыбке. – Вот такой я неловкий. – Смех, похожий больше на скрежет, разодрал горло и грудь. – Ладно, – заторопился Женя, – я спешу. Удачи вам в поисках Вали. Прощайте!

Женя, едва сдерживая себя, чтобы не броситься бежать, вышел из столовой и только уже на улице понял, что забыл шляпу на соседнем стуле.

– Черт! – сквозь стиснутые зубы прошипел он. – И что делать?

Возвращаться было бы рискованно, но не вернуться – еще рисковее. Поэтому, пересилив себя, Женя развернулся и вновь вошел в столовую. Алена сидела на прежнем месте, подперев голову рукой и большими грустными глазами смотря на дверь, за которой только что скрылся Женя.

– За шляпой, – пояснил он и, еще раз кивнув на прощание, толкнул дверь на улицу.

Крупные капли обжигающего пота стекали со лба по лицу. Но вскоре усилившийся дождь успокоил разгоряченную кожу. Женя шел обратно в Гороховую. Ему все чудилось, что за ним цокают каблучки девушки. Тогда он со страхом и замирающим сердцем останавливался и оборачивался, но Алены нигде видно не было. Чудилось, что каждый незнакомец, взглянувший ему в глаза, все об нем знает и только до поры до времени молчит и чего-то ждет. Чудилось, что из всех окон за ним наблюдают.

Это ощущение слежки никак не покидало его. Тут он вспомнил свой утренний сон после убийства. Ему снились какой-то мальчик, и какая-то женщина, и еще противный дед с маленькими востренькими глазами…

Женя не помнил, как дошел до Гороховой. Он резко остановился прямо посреди улицы и только теперь осознал, что Алена не сказала, в каком именно доме находится та самая коммуналка. Женя поднял глаза на надпись ближайшего здания: «Гороховая 33». И почему-то, совершенно внезапно, его потянуло войти в третью парадную, подняться в четвертый этаж и заглянуть в квартиру номер тридцать три, что он немедленно и поспешил сделать.

На небольшой табличке в медной рамочке, висевшей рядом с дверью, Женя разглядел «Звонить:

1) Кочура – 2 зв.,

2) Зимины – 3 зв.,

3) Шумская – 4 зв.,

4) Проскурины – 5 зв.».

И он позвонил именно Шумской. Ему долго не открывали, и лишь неприятный протяжный гудок раздирал тишину на лестничной площадке.

Женя понял всю глупость своего поступка и повернулся было, чтобы уйти, но тут щелкнула щеколда, и из-за приоткрывшейся двери, обитой дерматином, выглянула маленькая головка, увешанная крупными розовыми бигуди.

– Вам кого? – спросили его недоверчиво.

– Шумская здесь живет?

– Да, здесь, – угрюмо ответили ему.

– Елена Сергеевна? – уточнил Женя.

– А чего вы хотите? – Женщина с бигуди еще больше высунулась, глядя исподлобья хмуро и настороженно.

– Войти. Можно? – И без приглашения шагнул в душный предбанник, до смерти напугав маленькую головку.

– Это вы что себе позволяете! – вскрикнули трясущиеся в ярости бигуди.

– Извините, но мне нужно поговорить с Шумской. Проводите меня, пожалуйста.

– Нету ее сейчас! Вчера приехала и уехала восвояси, как всегда! Эта у нас тут не задерживается! Выметайтесь-ка, пока я мужа не позвала!

– Что это у вас там? – На шум откликнулась седая старушка из прихожей.

– Да вот, Людмила Владимировна, пришел тут какой-то… – пролепетала женщина с бигуди.

– А ну-ка рассказывай, дружок, зачем пожаловал? – вопросила старушка, подходя ближе.

– Мне к Шумской надо очень, – взмолился Женя.

– Нету ее, – ответила старушка, – уехала, поди, уж…

– Ну а пустите тогда в комнатку ее. Посмотреть просто.

– Эк ты чудак какой! Чего это вдруг мы тебя туда пустим? Иди откудова пришел.

– Но… но…

– Уходи давай, тебе не рады. – Старушка потихоньку выпирала его из квартиры.

– Пустите, одним глазком взглянуть… – Женя в порыве отчаянной мольбы схватил ее за сухое и морщинистое запястье с пигментными пятнами. Старушка дернулась. Ее глаза, и без того мутноватые, заволокла какая-то пелена.

– Конечно, конечно. Входи, дружок, входи…

– Людмила Владимировна, вы что… – в недоумении захлопала ресницами женщина с бигуди.

– Входи, входи. – Старушка потянула Женю за руку. – Вот там, в конце коридора, видишь? Там Шумская и обитает. Иди, иди, не стесняйся.

Женя, ничего не понимая, последовал за старушкой, сжимая в руках свою изломанную шляпу.

– Вот. И чувствуй себя как дома, – дружелюбно сказала старушка, ласково улыбаясь своим беззубым ртом.

Женя, чувствуя себя ужасно нескладным, вошел в тесную комнатку под огорошенными взглядами всех домашних и заперся на замок. Осмотрелся. Темно-зеленые обои с каким-то орнаментом, большой и широкий ковер, изображающий картину Шишкина и Савицкого «Утро в сосновом лесу», во всю стену, под ним – узкий и неудобный диван, деревянный комод, на котором стояла настольная лампа, телевизор у окна с тюлевыми занавесками.

Он неосознанно подошел к комоду, над которым висел портрет Брежнева, и взял модный заграничный журнал Burda, полистал его, разглядывая картинки с манекенщицами. Между глянцевых страниц лежала сложенная вчетверо мятая бумажка. Женя с интересом вынул ее и развернул, на записке было наскоро нацарапано лишь: «1, 2, 3, 4, 5, 6».

– Дружочек, будешь чай пить? – приглушенно донесся голос из-за закрытой двери.

– Буду, бабуль, буду, – отозвался Женя, зачем-то спрятал записку во внутренний кармашек плаща и, украдкой оглядевшись по сторонам, словно его кто-то мог подкарауливать здесь, отодвинул щеколду и вышел в коридор.

В кухне старушка разливала кипяток по чашкам. На квадратном столике стояли хрустальная вазочка с конфетами «Птичье молоко» и банка темного сливового варенья.

– Угощайся, – радушно пропела хозяйка, разводя руками. – Знаешь, у нас ведь еще пряники есть. Сейчас достану. – И старушка, кряхтя, полезла на низенькую табуретку, чтобы достать до полки рядом с плитой.

– Не надо, бабуля, я не голоден. Упадете еще, – поспешил отказаться Женя из приличия, но вдруг почувствовал, как желудок беспокойно заурчал.

– Надо, надо, вон как живот просит. Ты же не обидишь меня, скушаешь пряничек-то? – с надеждой вопросила старушка, держа в руках картонную коробку с ароматными пряниками.

С тех пор как он вышел из столовой, прошло не более часа, но опять до боли в желудке хотелось есть.

– Давайте я вам помогу. – Женя поднялся, помог старушке слезть с деревянного табурета на пол.

– Ты ешь, не стесняйся, – повторила та еще раз, – а я сейчас приду. – И старушка выскользнула за дверь в неосвещенный коридор.

Из радиоточки на стене рядом со столом лился наигранный голос актера спектакля, исполняющего роль какого-то злодея. На окнах тихо танцевали от ветра, залетавшего в плохо притворенные деревянные окошки, чистенькие ситцевые занавески. Черный байховый чай обжигал язык и бередил в душе какие-то неясные, смутно знакомые образы, которые все никак не удавалось поймать, удержать хоть на секундочку.

– Кира, Кира, да ты попробуй просто! – долетел до витавшего в облаках Жени голос из радиоточки. – Ты что ж, боишься, мы мамке твоей расскажем? Да брось ты! Ты попробуй просто: не понравится – не будешь больше.

– Ну…

– Да давай, чего ты боишься? Это совсем не страшно, – подначивал задорный мальчишеский голос, такой еще звонкий и высокий, прямо как у девчонки.

– А разве потом, если не понравится вдруг, можно отказаться?.. Чтоб насовсем? – неуверенно поинтересовался другой голос, невероятно знакомый.

– Да конечно, можно! Какие вопросы!

– Не знаю, боязно что-то…

– Ну Кирик! Как так – в смысле боязно? Мы все пробовали, а ты еще нет. Помнишь Ваську Перфильева? Так вот он попробовал просто – и все, не захотел больше! Зато вдруг, ну вдруг, тебе понравится? Нам же нравится, верно, ребята?

Загалдели.

– Ну? Будешь? Это ж так, понарошку, не взаправду! Это ж только так, ерунда.

– Да трус он – вот и все! – раздался грубый, грудной голос.

– Не трус я! – обиженно воскликнул Кирик.

– А вот ты попробуй – и мы тогда проверим!

– Ну, ну, ну… А давай!

Радиоспектакль резко оборвался, пошли помехи. Жене сделалось очень неуютно, он встал из-за стола, выглянул в коридор. Никого.

– Ладно, Людмила Владимировна, я пойду, тороплюсь уж очень. Спасибо за все, вкусно было!

Поначалу ему не отвечали, словно коммуналка разом опустела, словно жильцы ее куда-то испарились. Но когда он стал открывать входную дверь, в коридор вышла старушка.

– Уходишь? Уже? – разочарованно протянула она.

– Уже, – коротко ответил Женя. С каждой минутой, проведенной в этой квартире, ему становилось все неуютней и неуютней. – До свидания!

* * *

Женя очнулся только в самом конце Гороховой. Вечерело. Свежий влажный воздух остужал голову, успокаивал мысли. Куда он шел? Женя сам не знал. Он никак не мог вспомнить, где живет, а вернуться в квартиру Вали не хватало духу.

– Женька!

Женя задумчиво брел вдоль набережной реки Мойки и был полностью погружен в себя.

– Женя!

Он шел, понурив голову и сунув руки в карманы плаща. Ему даже в голову не могло прийти, что зовут его, а не кого-то другого.

– Да Жека, блин, стой, подожди! Я долго за тобой бегать буду? – Большая мужская ладонь легла ему на плечо. – Ну, догнал…

Женя обернулся и посмотрел на совершенно незнакомого человека в помятой кепке, надетой набекрень, ничего не понимающим взглядом.

– Вы кто? – вырвалось у него.

– Как кто? Женя, что с тобой? Ты почему на работу не вышел, а здесь прохлаждаешься?

– На какую работу?

– Эх! – Незнакомец снял с головы кепку и обмахнул ей красное, разгоряченное от бега лицо. – Проехали: притворяться ты умеешь, знаем. А вот если серьезно, что случилось-то? Заболел? – подсказал он и сдул налипшие на лоб рыжие вихры волос.

– Да. Заболел, – подтвердил Женя, поднимая высокий воротник плаща.

– Ну, это все потом, а сейчас у нас дела: на вызов едем. Теперь-таки не отвертишься, со мной поедешь, раз ты мне на глаза попался.

– Вызов? Какой вызов? – спросил Женя, чувствуя, как начинает дергаться левое нижнее веко.

– Да вот, еще одну убили – Валентину Зимину.

Глава 24

Евгений. Шизофрения, Как и было сказано

«Это что ж получается, я милиционер?» – думал Женя, трясясь на заднем сиденье, зажатый между скромненьким криминалистом Виталиком и молчаливым фотографом Геной. Совершенно сумасшедшими, круглыми как блюдца глазами он смотрел на проносящийся за окном серый и мрачный пейзаж. «Когда я сошел с ума?!» – с отчаянием спрашивал себя Женя, чувствуя, что вновь начинает дергаться левое веко.

Салон машины насквозь пропах кожей, потом и табаком, который давно уже не выветривался. Макушку Жени трепал насыщенный ароматами мокрого асфальта и пыли ветерок, но ему казалось, что и без него волосы бы шевелились на затылке. Ужасно страдая от неизвестности, он раз за разом думал: «За что мне все это?!»

Виталик заерзал, ему было невероятно тесно со своим чемоданчиком на коленях, но он стеснялся попросить Женю немного подвинуться. Новоприобретенный друг Санька, комфортно устроившийся спереди, добродушно улыбаясь, поглядывал в окно и перебрасывался шуточками с водителем – младшим лейтенантом милиции Володей. Шумело радио.

– Ох, говорят, опять страшно девку убили, – трещал Санька, – и опять непонятно: как? чем?

– Опять?.. – хриплым шепотом спросил Женя, едва ворочая сухим языком.

– Да ты как с Луны свалился! – обернулся Санька и уставился на него осуждающим взглядом.

«С Луны – это точно… – пронеслось в голове у Жени, он опустил взгляд на свои руки и стал рассматривать неаккуратные, обкусанные ногти. – Может, я и тех тоже?..»

Машина вдруг резко затормозила.

– Приехали. Все вылазь! – скомандовал Санька и первым неуклюже выбрался из пыльно-желтых «Жигулей».

Женя на одеревенелых ногах вылез следом за фотографом. Они стояли прямо напротив Львиного моста, рядом с тем самым причалом, где в катере под брезентом сегодня днем обнаружили тело Вали. Там их уже поджидала местная следственно-оперативная группа.

Женя поднял глаза к хмурому небу, будто хотел прочесть на нем какой-то ответ, спросить, почему ему послано такое нелегкое испытание? Над городом висели свинцовые тучи, сквозь которые на западе пробивались яркие золотистые лучи солнца: они чудно подсвечивали рваные края грозовых облаков на горизонте; казалось, что весь небосклон соткан из кружевных лоскутов всех оттенков серого. Белые громадные львы, величественно охраняющие пешеходный мост через канал, матово отражали этот удивительный свет спрятанного за неприветливыми тучами солнца. Водная гладь Грибоедовского канала от ветра шла мелкой рябью. Женя поразился красоте места, которое он не сумел толком разглядеть в утреннем сумраке, поразился, словно увидел его впервые, словно никогда не бывал здесь прежде. «Странно, какие несвоевременные мысли порой приходят в голову, когда нужно бы думать о другом!»

Санька перелез за желтое ленточное ограждение и подошел к нервному участковому в форме.

– Ну, удалось что-нибудь выяснить? – спросил он.

Участковый тяжело вздохнул:

– Личность определили: нашли у убитой в кармане студенческий. Зовут Зимина Валентина Григорьевна. Живет здесь, рядом, в Гороховой: дом номер двадцать три, третья парадная, четвертый этаж, квартира пятьдесят – это мы узнали от ее соседа, тут мимо проходил.

– А кто ее обнаружил? Свидетелей нет?

– Капитан судна, принадлежащего гостинице «Интурист»: хотел перегнать катер в зимний док, так как сезон закончился, – осень же, – и нашел ее в этом самом катере. – Участковый махнул рукой куда-то в сторону. – Свидетелей нет.

– Здесь убили?

– Вот это точно нет. Явно притащили откуда-то…

– Это все?

– Все. Больше ничего не понятно. Из ударов на теле только удары тупым предметом по голове, даже скорее так: жертву били головой об пол или об стену. Остальные раны странные, как будто звериные укусы. Наш криминалист не знает, что именно могло их оставить, если только не волчьи клыки. – Кривая усмешка перекосила его лицо.

Женя, подошедший ближе, чтобы слышать разговор, вздрогнул и машинально потянулся к своему рту, чтобы еще раз ощупать зубы.

– Нет предположений, в каком часу убили?

Женя чуть не ляпнул, что убили ночью, ближе часам к двенадцати, но успел прикусить язык.

– Все как всегда: предположения-то, конечно, есть, но как там на самом деле было… Одним словом, этой ночью-то и убили.

– Ладно, хорошо. Были уже у ней в квартире?

– Не были еще и соседей не опрашивали.

– Тогда мы этим и займемся…

Женя сделал несколько шагов к мутной и грязной после дождя воде, в которой плавали сухие опавшие листья. Его невыносимо тянуло посмотреть на тело в лодке, которую закрывали от него спины работающей группы.

Тело скрюченное, покореженное. Жутко бледная, почти синяя кожа. Темные волосы, разметавшиеся по дну лодки, словно множество длинных черных червей.

И вдруг он вспомнил ее живой. Живой, пускай не очень складной и красивой, пускай с отчужденным взглядом, словно бы она глядела в мир совершенно другой, но живой, дышащей, с бьющимся горячим сердцем в груди. А теперь что ж?.. Сухая, выжатая оболочка вместо человека. Не осталось ничего, даже капли крови в теле. Невыносимо тоскливо стало Жене, так тоскливо, так тоскливо, что захотелось броситься в реку и наглотаться бурой воды. «Она ж еще недавно, всего-то каких-то несколько часов назад, была жива: ходила, говорила, думала – у ней душа была, а теперь?.. А теперь пусто все!.. Потому что я ее умертвил! Я! Я! Я!» Что-то глубоко в животе свернулось комочком и мешало вдохнуть, что-то тяжелое, грустное. Чувство вины раздирало Женю, дикое ощущение того, что он сделал нечто непоправимое, нечто настолько отвратительное, что никогда ему уже не простится. «Да разве может проститься такое?.. Я не просто ее убил, я растоптал, уничтожил ее! Боже, как она мучилась!.. Зачем я не остановился?»

– Женя, идем на квартиру глянем, – окликнул его Санька и махнул ему рукой.

Женя очнулся и отвел глаза от тела в лодке, возле которого суетился фотограф. Санька тем временем распрощался с участковым и направился обратно к машине, где уже собрались Гена, Виталик и Володя.

* * *

В парадной оказалось гораздо холоднее и сырее, чем на улице. Гулял непонятно откуда взявшийся сквозняк, раздавались потусторонние скрипы створок дверей на лестничных площадках. По ступеням навстречу группе очень удачно спускалась пожилая пара, которую тут же взяли в понятые.

Пустая и темная квартира встретила их густым запахом железа. Женя сморщился и инстинктивно потянулся зажать нос пальцами. Они не стали трогать выключатель и вслепую прошли через узкий коридор, погруженный во мрак.

– Еще ничего не видели, но уже сомнений быть не может: убили здесь, – по-деловому сказал Виталик, поправляя на переносице прямоугольные очки. Сказал совершенно без сожаления, как будто бы говорил о каких-то повседневных мелочах.

Жене стало муторно: раз за разом судьба приводила его в эту злосчастную квартиру. Он как во сне, не чувствуя своего тела, просто подчинялся чужой воле, воле Саньки, и делал все то, что ему говорили. Вот и сейчас он прошел в комнаты следом за группой и увидел на полу и стенах черные брызги крови. То самое окно, через которое Женя услышал голоса пьяных бродяг, было почему-то отворено настежь, хотя он его точно не открывал.

– Знаете, что странно, – вдруг подал голос молчаливый Гена. – Странно, что тело зачем-то вынесли, но даже не потрудились кровь убрать. Вот если бы убийца куда-нибудь спрятал тело – это уже другой вопрос, – но ведь тело-то просто спустили с четвертого этажа и кинули, перейдя через дорогу.

– А ты дело говоришь, – заметил Санька и потрепал фотографа по плечу.

«Действительно, как же я не заметил, что столько крови-то? Надо же было отмыть ее! А тело почему не бросил здесь же?» Ночью Жене было совершенно очевидно: Валю нужно вынести из квартиры, но теперь он не мог вспомнить, чем руководствовался, с чего решил, будто бы вынести нужно непременно.

– Женя, что думаешь? Как считаешь, почему убийца поступил так? – обратился к нему Санька и как-то хитро сощурил свои зеленые кошачьи глаза.

Женя дернулся.

– Я? А мне почем знать?.. Не я ж ее это… того…

– Эх, конечно, не ты! – как-то полувопросительно воскликнул Санька. – Ладненько. – Санька обернулся к группе. – Ну давайте, ребятки, к делу. Володя, ты иди по соседям. Гена, Витя, ну вы знаете… Понятые, присаживайтесь, вы теперя тут надолго… А мы пока с тобой, Женька, покумекаем, что да как. – Зеленые глаза нехорошо блеснули.

Женя весь скукожился под этим взглядом, словно Санька все уже понял и только выжидал, когда тот выдаст себя неосторожным словом или жестом.

– Глянь-ка, как странно. – Санька указал пальцем на кровавые брызги на светлой стене. – Зимину, по-видимому, били головой обо что-то, но больше никаких ударов на теле не обнаружили.

Тогда вопрос следующий: отчего такие брызги? Ведь брызги могут быть, к примеру, когда жертву зарезали. От обычного удара об стену их не будет.

Глаза Жени медленно перебежали с кровавых брызг на шестую картину, прислоненную к той же стене. Все мысли Жени как-то разом переключились именно на нее, как будто кто-то насильно заставил его об этом думать. Он присел на корточки перед полотном и вновь пристально вгляделся в него. Три игрока, одна Елена Сергеевна Шумская и… И неизвестно откуда появившаяся девочка лет шестнадцати, темноволосая, голубоглазая, в голубом же сарафане, она сидела за общим столом, на котором теперь стояла пустая и раскрытая птичья клетка. Женя моргнул. Но все осталось неизменным: три игрока, Елена Сергеевна и девочка с проволочной птичьей клеткой.

– Женя-я-я! Ну чего такое? Почему ты меня не слушаешь? – почти обиделся Санька, звавший своего товарища и подопечного и не получавший от него никакого ответа уже добрых пять минут.

– Да… я…

– Да, ты! Я говорю: может, Зимину раскромсала собака, а хозяин собаки вытащил ее тело на улицу? Поэтому и брызги.

– Почему «поэтому»?

– Собака загрызла.

– А, – ответил Женя, продолжая разглядывать картину и думать о своем.

– Что «а»?! – разозлился Санька, видя, что тот его не слышит.

– А что ты спрашивал? – Женя наконец отвлекся и разогнулся в полный рост.

– Ну ты паршивец!.. Болеешь, что ли? По-настоящему?

«Нужна мне эта картина. Нужна! – сам себе сказал Женя. – Но куда я ее дену, если не помню, где мой дом?..»

– Эх, все! Раз ты все равно молчишь, поехали в отдел: Генка, Витька и Володька уже закончили.

* * *

«Главное управление Министерства внутренних дел по городу Ленинграду», – прочитал Женя золотую надпись на красной вывеске над входом, прежде чем его в спину подтолкнул нетерпеливый Санька:

– Ну, что стоишь?

Женя недоверчиво переступил порог, и его тут же снес поток милиционеров в форме. Все были чем-то заняты, у всех во взглядах читалась какая-то забота, все куда-то торопились, что-то кому-то поручали и передавали. «Кошма-ар, сколько мусоров!» – с ужасом подумал Женя и ощутил, как волоски на коже рук встали дыбом.

– Да проходи же ты! В кабинет! – Санька огрел его хлестким ударом кепки по голове.

– Куда?.. – Женя схватился за ушибленное место и потер его, продолжая стоять посреди дороги и мешать всем, кто пытался его обогнуть. – В какой именно кабинет?

Санька раздраженно протиснулся мимо него и, не оборачиваясь, решительным шагом направился прямо по коридору. Женя поплелся следом, по пути заглядывая в каждую приоткрытую дверь. А фотограф, криминалист и младший лейтенант сразу как-то разбрелись в стороны кто куда. Дробный частый стук пальцев по клавишам печатной машинки гулом отдавался во всем отделе. Шелестели страницы. Не умолкали разговоры о работе.

Санька дошел до конца коридора и отворил последнюю дверь слева. Захламленный кабинет был донельзя просто обставлен: два деревянных стола друг напротив друга, на которых высились толстые папки всех цветов и стояли обыкновенные черные лампы, высоченные шкафы, забитые потрепанными книгами, и напольная вешалка при входе. Санька, недовольно хмуря рыжие брови и бормоча «опять закрыли», распахнул окно, и в душный кабинет тут же ворвался свежий ветер.

– Фу, какой спертый воздух! – продолжал негодовать Санька. Он снял кепку и повесил ее на вешалку, после чего уселся за один из столов, переставил стакан с ручками и карандашами с одного края на другой, вновь поднялся. – Ладно, я сейчас. Положи-ка пока. – И достал «макаров» из внутреннего кармана кожаной куртки, указывая головой в сторону несгораемого шкафа у окна.

– Что это? – выпучил глаза Женя на пистолет.

– Ты не видишь, что это?! – начал закипать Санька. – Возьми и положи, пожалуйста! – И всучил в ослабевшие руки Жени «макаров». – Я к Генке и Виталику за новыми материалами. Подошьем к делу пару любопытных страничек, – невесело усмехнулся он и вышел за дверь.

От залетавшего в окно ветра грязные жалюзи бились о стекло. Женя остался один, сжимая в руках пистолет. Он еще немного потоптался на месте, после чего неуверенно приблизился к сейфу, который, естественно, оказался запертым на ключ. Где искать этот ключ, Женя не знал, но ему вдруг подумалось, что он может быть в плаще.

Вывернул карманы и обнаружил помимо четырех рублей двадцати шести копеек и автомобильных ключей то, что и было ему нужно. Отворил скрипучий, проржавевший изнутри сейф, положил в него Санькин пистолет. Когда он хотел было закрыть шкаф, на глаза ему попалась объемная коричневая папка, вроде бы совсем непримечательная, но Жене нестерпимо захотелось взять ее, что он и сделал.

«Дело № 343. (Расследует Васильев Евгений Дмитриевич). Возбуждено 3 сентября 1975 г.», – гласило название. Женя с нарастающим интересом раскрыл папку и принялся читать ее содержимое:

«Пропала первая картина из серии „Игроки в карты“ Поля Сезанна, находившаяся в частной коллекции Амелии Шерер, проживающей по адресу ул. Рубинштейна, дом 3, квартира 13. На ее месте найдено тело Новиковой Марины Павловны (см. приложение № 1). Общие сведения о смерти Новиковой: ударов нет, обескровлена, 23 раны нанесены неизвестным предметом, – предположительно укусы. Тело обнаружено кухаркой… Пропала вторая картина из серии „Игроки в карты“ Поля Сезанна на ежегодной выставке в картинной галерее по адресу… На ее месте найдено тело Вознесенской Лидии Владимировны (см. приложение № 2). Общие сведения о смерти Вознесенской: ударов нет, обескровлена, 14 ран нанесены неизвестны предметом, – предположительно укусы… Пропала пятая картина…»

Женя бегло пролистал все страницы, пока глухая паника неотвратимо нарастала в его душе, поглощая все разумные, рациональные мысли, требуя бежать, бежать, требуя бежать, бежать. Сердце громко стучало в ушах. Уже зная, что он увидит, Женя раскрыл приложение в самом конце. Жуткие черно-белые фотографии трех растерзанных девушек с абсолютно такими же ранами, как и те, что он оставил на теле Вали… «Но я не мог!.. Я же не помню, чтобы… Но я ничего не помню! Господи, я же ничего не помню! Может, я болен? Может, я псих?!»

– Нашел? – странным голосом спросил Санька, хотя Женя не услышал, как тот входил.

Женя замер и медленно поднял на него испуганные глаза.

– Давай сюда, подошьем новые материалы к делу. – Санька протянул руку за папкой, Женя молча передал ее, пристально вглядываясь в лицо своего начальника. – Вообще странно, конечно, в этот раз картина-то никуда не пропала, а убийство произошло – значит, получается, дело вовсе и не в картинах… – протянул он задумчиво, тяжело опускаясь на свой стул. – Так, что тут у нас… – под нос себе пробормотал Санька, разбирая какие-то бумаги, которыми был завален стол. – О, вот, Женя, отнеси-ка это машинисткам, пускай перепечатают. К тому же Лилька про тебя спрашивала.

– Лилька? – Женя, напряженно сжавшийся, как перед прыжком, немного расслабился: кажется, его пока не собираются повязывать.

– Ну да. Поговори с ней. – Санька кинул на него многозначительный взгляд.

– С кем? – не понял Женя, беря в руки листы бумаги.

– Ну с кем? С Лилькой!

– Это которая машинистка?..

– Которая машинистка! – гневно воскликнул Санька, вскинув руки к потолку. – Что за тупые вопросы?! У нас так много Лилек?! Тебе как память отшибло – честное слово!

– А, понятно. Отнесу… И поговорю тоже, – ответил Женя, боясь задать еще хоть один вопрос.

Отдел машинисток он нашел по тому самому дробному стуку клавиш, но вот распознать Лильку оказалось труднее: здесь работало с полдесятка девушек, как же ему понять, кто из них та самая? Женя неловко постучал в приоткрытую дверь, но на него никто не обратил внимания. Покашлял, но и это осталось неуслышанным и потонуло в общем гуле. Тогда он осмелился войти и обратиться к первой попавшейся машинистке – златовласой и голубоглазой, и вообще, невероятно прелестной.

– Вот, перепечатайте, пожалуйста, – попросил он, кладя на стол перед девушкой врученные ему бумаги. Машинистка оторвалась от своей работы и подняла голову, ее лицо тут же расплылось в широкой улыбке.

– Женя! Ну наконец-то, заждалась! А почему на «вы»? – ее тонкие бровки изумленно изогнулись. – Шутки шутишь, шутник?

«Господи, а это-то кто?! – мучительно подумал Женя, лихорадочно пытаясь сообразить, что нужно отвечать. – Может, это и есть Лилька? И кто мне она: сестра, подруга, жена? О боже, как это выяснить?!»

– Ты чего молчишь? – еще больше удивляясь, поинтересовалась машинистка, продолжая улыбаться.

– Лиля, да?.. – решил рискнуть Женя, но девушка промолчала, из чего он сделал вывод, что ее действительно так зовут. – Я… мне перепечатать надо. – И подвинул бумаги ближе к ней.

– Ла-адно, – протянула Лиля, щуря подведенные синим карандашом голубые глаза. Тонкими пальчиками с розовым лаком на ногтях она подцепила чистый лист бумаги и вставила его в печатную машинку. Но прежде как-то странно, слишком интимно, коснулась его руки. Это было сделано явно не невзначай, а намеренно. – Едем сегодня? – тихонько прошептала Лиля, отдавая ему перепечатанные бумаги.

«Куда я должен был с ней ехать?!»

– Сегодня? – осторожно переспросил Женя, начиная мять в руках листы бумаги.

– Ну да. К тебе только, а то соседка эта – Маринка – достала уже, все время только и учит свои ноты, а мать ее орет. – Лиля зло закатила глаза к потолку. – Не могу больше слушать этот дурдом!

«Ко мне? Но где мой дом?»

– Какое совпадение: Генка рассказал, что убитая прямо на твоем этаже-то и жила… Ужас… – Лиля взгрустнула, а Женя почти упал от услышанного: «На моем этаже?!» – Так что? – Она вновь оживилась, словно бы приличествующая ситуации минута молчания истекла.

– Я… я… Ключи потерял! – выпалил он первое, что пришло на ум.

– Ну а разве это проблема? – недоуменно возразила Лиля. – У тебя же запасные всегда лежат в столе…

Женя чуть не воскликнул: «Правда?! Какое везение!» – но успел вовремя спохватиться.

– Давай завтра… Не могу сегодня: дела… Так что завтра – все завтра! – И он попятился к выходу, глупо улыбаясь и кивая, обещая обязательно встретиться позже.

* * *

На этаже прямо под потолком гудела одинокая тусклая лампочка, от которой начинала болеть голова. Женя, высоко подняв воротник плаща, так, чтобы скрыть свое лицо, подошел к двери Вали, убедился, что за ним никто не подглядывает, и аккуратно отклеил прямоугольный штамп с надписью «ОПЕЧАТАНО!».

Глава 25

Семь. Видения реки Стикс[20]

Канализационные лабиринты, расположенные под Нижним градом и над шахтерской бездной, казались берегами реки Стикс. Бесконечные черные воды текли откуда-то куда-то, без начала и без конца. Не хватало только гребущего гондольера в подкопченной чугунной ванне, подбирающего заплутавшие души с добрым увещеванием: там будет лучше.

Семь забилась в один из проходов-аппендиксов, сырой, заканчивающийся решеткой. Уткнувшись в ледяные прутья лбом, Семь пыталась отдышаться и думала: Одиннадцать и остальные, пойманные во время вчерашнего рейда, тоже сидят вот так?

– Ты как? Мы оторвались, кажется. – Семь не до конца расстегнула куртку, слабо улыбаясь теплому-оранжевому-мохнатому. Огненная собака высунула нос, потом голову, потом лапы и спрыгнула на мокрые плиты. Вода не причинила ей вреда, но из-под лапок пошел пар с легким «пш-ш». Собака с любопытством принюхалась к воде, чихнула и встряхнулась. От этого движения сводчатый потолок и стены прохода заиграли светом, как дырчатая паутинная тень от листвы, которую потревожил смелый ветер.

– Вот мы и одни теперь, – пробормотала Семь, поджимая колени к груди.

Куда идти теперь, было решительно непонятно. Возвращаться в Нижний град нельзя – свои загрызут, чужие отнимут собаку. Идти в Верхний? Глупость, ведь собаку отнимут и там. Вернут ради своих… экспериментов. Спускаться еще ниже, в шахты? Но там полно рабочих, и поймать подростка с собакой под мышкой им труда никакого не составит. Оставалось только разве что выйти наружу. За пределы городских стен. Но никто никогда не покидал город, разве что только ради исследовательских миссий или сбора урожая. Молчаливое знание о том, что вне города кишит «страшное», а безопасно только дома, сидит в ниженцах, кажется, с рождения. Но Семь искренне верила, что ничто не может быть страшнее, чем быть одной.

Собака, словно чуя настроение Семь, подошла и ткнула теплую голову ей в бедро. Вздохнула, шевеля хвостиком, и Семь окунула ладонь в языки пламени, поглаживая нежную, как пух, огненную шерсть.

Она подумала: а что там, за стенами? Ведь она никогда не выходила. Даже не фантазировала на эту тему. Наверное, там есть поля? И леса, да, много лесов, особенно хвойных, где полно сосен и елей, и некоторые даже изгибаются в танце, становясь колечковыми, наклоняясь над морем, соленым и холодным, и роняют янтарь, который так здорово искать на гальке под сизым небом, особенно с ультрафиолетовым фонариком, а из воды вылезают ловцы в скафандрах, у них сети и акваланги, и они отсыпают тебе в ладошку янтарную мелочь, потому что добрые, и ты идешь, идешь, идешь босиком по берегу к поселку, а оттуда на 144А в город, а оттуда на 27 на Базу, к тополю, к коробке, к…

За считаные секунды перед глазами Семь в обрезках кадров завертелась чья-то странная, удивительно сложная и удивительно простая жизнь. Сознание взорвалось болью и образами, и Семь закричала, хватаясь за голову. Круговорот картинок не переставал нестись. Сквозь невыразимую резь в висках, затылке и вообще по всей голове Семь успела услышать короткий встревоженный скулеж и почувствовать неожиданную тяжесть: собака прыгнула к ней на живот и принялась лизать лицо, но на этом моменте все отключилось, и Семь увидела, что находится у дверей ветеринарной клиники.

Ноги и руки ей не подчинялись. Не успев ничего понять, Семь толкнула плечом тяжелую, с облупившейся зеленой краской, дверь. Коленки и локти саднили, даже немного кровоточили, но Семь не обращала на это внимания. Запах, какой бывает в стерильном помещении, ударил в нос, и кто-то горячий на руках завозился, скуля.

– Сейчас, – услышала она свой же шепот. – Уже пришли.

Белая плитка, стойка, занятая звонком, администратор. «Горячее» на руках уже не двигается, и на грудь давит так, что тяжело дышать и слезы наворачиваются. Вдруг администратор смотрит на «горячее», потом чуть более осмысленно смотрит глаза в глаза и восклицает:

– Пропажу нашла! Молодец, девочка, спасибо тебе большое. Подожди, сейчас я выйду…

– Зачем? – Недоверие в голосе дополнил хриплый скрежет надорванных связок. Кричала? Плакала? – Это не пропажа, это мой, он заболел очень…

– Да как же твой? Посмотри! – Розовый ноготь ткнул в цветную фотографию счастливого лопоухого «горячего», валяющегося в траве. Под лопоухим «горячим» краснели крупные буквы «ПРОПАЛ ЩЕНОК». – Точь-в-точь, и даже вот пятнышко на груди имеется…

Потом картинка перед глазами завертелась, и Семь обнаружила, что находится в другой комнате, но явно в той же ветклинике. Взор застилала прозрачная пелена, а в груди кипело. Перед ней стояли трое: мужчина, женщина и девочка. Где-то сбоку маячила не то врач, не то медсестра, крутясь над ветеринарным столом с попискивающим «горячим». Острый луч ярости, обращенный на троицу людей, был настолько сильным, что Семь не могла думать ни о чем другом, кроме как о том, чтобы поскорей убежать от них и защитить «горячего».

– Это не твоя собака, – жестко повторил мужчина. Его лицо было словно высечено из камня: холодное, ненастоящее, неживое. Женщина, такой же камень, статуей застыла рядом. Девочка – светлые локоны, зеленый бант – внимательно смотрела Семь в глаза. – Отступи по-хорошему.

– А не то что? Родителям позвоните? – В горле Семь забулькал злобный смех. – Нету их, нет родителей, а собака моя! Что хотите делайте – не отдам!

Не отдам! Не отдам…

Видение оборвалось с резким вдохом, пронзившим грудь. Семь быстро и тяжело задышала, прижимаясь спиной к каменной стене. Как только черная ткань спала с глаз, Семь увидела, что огненный язык лижет маску, не в силах добраться до лица. Собака скулила, явно переживая, и Семь заключила ее в крепкие объятия, роняя подбородок на огненную спинку. На глазах запоздало выступили от злости и от страха слезы.

– Не отдам, – просипела Семь. – Никому тебя не отдам.

– Ау! – взволнованно отозвалась огненная собака.

Сейчас ярче, чем до этого, Семь осознала: ей дорого это существо. Невероятно дорого. Они знакомы всего одну волнительно-опасную ночь, перетекшую в тревожное утро, но ощущалось так, будто их связывали долгие годы. Семь подумалось, что она нашла тепло, которое давно искала, но невидимые когтистые лапы были в любой момент готовы отодрать это тепло от груди, а затем столкнуть обратно в темную ледяную пустыню без солнца и дня.

Семь сделала несколько глубоких вдохов и выдохов. Шок от увиденного (и прочувствованного) заставил ее поверить, что во всем виноваты пары газа, которые, как предупреждали всех и вся, по какой-то причине были особенно концентрированными именно здесь, в канализации. Семь подумала о том, что, возможно, в этих вонючих лабиринтах ее сознание столкнется с еще чем-нибудь ужасным, поэтому увиденное – не худшее из того, что может быть.

Вон, например: на противоположной стене, прямо у прохода в широкий сток вод, зарябили цифры четыре, словно бы каждый из кирпичиков, поддерживающих свод стены, был маркирован таинственным «4444». Семь моргнула, и морок пропал. Она вздохнула. Недаром в эту канализацию не суются даже отбросы общества: и пять минут здесь находиться решительно невозможно, что говорить о поиске пристанища?

– Ну, пойдем за город, Горячий? – спросила она у собаки, поднимаясь. Имя из видения существу очень подходило. Единственное, это все-таки «она» или «он»? – Больше ведь некуда, правда?

Но тут Горячий зачихал. Цвет курчавой пламенной шерстки сменился на синий. Яркие и веселые прежде огненные язычки стали мельче и реже, а сама собака зашаталась: лапы пошли иноходцем, и в целом вид огненного чуда стал… болезненным.

У Семь поползли по спине мурашки. Неужели видение было вещим? Огонь мог заболеть?

– Ну, что с тобой? – Семь заботливо взяла собаку на руки, и дежавю захлестнуло ее с головой. Горячий, ветклиника…

Ветклиника. Где, черт подери, можно найти ветклинику в Нижнем граде? Нигде. Здесь запрещено было иметь домашних животных «во избежание распространения смертельно опасных заболеваний и ограниченного распределения пищевого ресурса». Верховенцы держали дома кошек, собак, попугаев и еще-кого-нибудь-того-же-толка, но у них совсем другая жизнь и совсем другая работа с обязанностями. Что до Горячего… Он ведь не обычный питомец. Он эксперимент, непонятно зачем и для кого созданный. Чем же его можно вылечить? И где?

«Это от недостатка кислорода, конечно! Неполное сгорание топлива приводит к образованию молекул, излучающих синий свет, и повышению температуры огня. Короче, огонь питается от кислорода, а у вас один газ да вонь! На воздух его неси, да побыстрей!»

Семь оглянулась и посмотрела прямо на Вас.

Семь подошла к Вам и придирчиво прищурилась.

Вы, возможно, отпрянули от экрана, или улыбнулись, или и вовсе не пошевелились. В любом случае, Семь вздохнула, пробормотала: «Галлюцинации», – и встряхнулась, будто придавая себе сил.

– Хорошо. Если тебе и правда нужен чистый воздух, чтобы выздороветь, тогда… – Семь посмотрела на змеистые тоннели канализации, рукавами уходящие налево, направо, налево-направо и в иных направлениях, и вздохнула еще раз. – Тогда нам в Верхний град.

Решиться на это было тяжело, но оставить Горячего в таком состоянии было бы еще тяжелее. Только в Верхнем граде была система фильтрации воздуха, и жили там самые влиятельные, талантливые, образованные люди, двигающие газовые потоки и управляющие работой Башен. Вариант с уходом в неизвестное куда-то, раскинувшееся за пределами городских стен, отпал сразу. Все ведь знают, что там бродит такой же газ, как и в Нижнем граде. Правда ведь?

С тяжелеющим сердцем Семь взяла курс на Верхний град. Пока она будет выяснять, правда ли за пределами стен есть жизнь без газа, Горячему может стать хуже. Ну а даже если жизнь там будет, неясно, с какими монстрами придется столкнуться. Оставалось одно: пробраться через систему канализации в Верхний град. К счастью, Семь готовилась отправиться в шахты, поэтому запомнила позаимствованную у Одного карту подземных и наземных систем заранее, чтобы не тратить время на ее изучение во время работы.

Семь пошла по канализации. Пока она шла, стены каналов рябили и переливались странными цветами. А еще расцветали странными витиеватыми надписями, словно выведенными чьей-то искусной рукой.

«ТЕБЕ ЛГУТ»

«НЕ ВЕРЬ ИМ»

«ЭТО ВСЕ НЕНАСТОЯЩЕЕ»

– Галлюцинации, – повторила шепотом Семь, глубоко вдыхая и выдыхая. А потом обратилась к Горячему, нежно поддерживая его обеими руками: – Скоро все будет хорошо. Ты только держись.

Глава 26

Семь. Верхний град

Каменные стены канализации, казалось, нависали все ниже, и пространство вокруг становилось все чернее. Семь, прижимая спрятанного под курткой Горячего к груди, жмурилась, стараясь не обращать внимания на надписи и образы, появляющиеся то тут, то там.

«ПОЧЕМУ ТЫ НЕ ВЕРИШЬ»

«ВАКЦИНА БИОКАН? 720 °CТОИТ»

«ОДУМАЙСЯ, ПОБЕДИ НЕРЕАЛЬНОЕ»

«МИРОНОВА, ДВА»

«ОЧНИСЬ»

«Это все газ, газ, все он», – бормотала Семь, едва ли видя, куда ступает, через щелочки век. В какой-то момент ей почудилось, что на соседнем повороте мелькнула фигура мужчины с безумным взглядом. Девочка сжалась, прижимаясь к стене. Тишина давила; захотелось закричать, чтобы хоть разогнать ее.

Вслед за видением фигуры не последовало шума. Значит, тоже видение. Догадка Семь (мрачная и обреченная) подтвердилась новым видением, приведшим к новым догадкам, еще более мрачным и обреченным. Взявшийся из ниоткуда путь перекрыл изящный дом, будто из французской сказки. Этот дом уходил корнями в черную воду и совершенно бессовестно ухмылялся узкими и частыми, как зубы, окнами.

– Ну допустим! Допустим, это все неправда, – попыталась договориться Семь с реальностью, еще упрямей затопав вперед. Страх щекотал подмышки и лизал пятки, но она закрыла глаза и пошла напролом: – Оранжевое… не-ебо, оранжевое… мо-оре…

Было страшно, очень – но что есть страх, когда у тебя друг болеет и только ты можешь его спасти? Напевая под нос первую песенку, что пришла в голову, Семь уперто шла вперед, обтирая курткой стену – единственную сейчас реальную опору. Если бы дом был реальным, она бы уже давно в него врезалась, поэтому Семь опасливо приоткрыла один глаз и облегченно выдохнула. Дом пропал.

Но путь не кончался.

«КАК ДЕЛА?» – издевательски спросил очередной кирпич, и Семь огрызнулась:

– Да просто супер! Офигенно! Опять одуматься скажешь? Ну давай, давай! Все вокруг – нереальное, и я тоже ненастоящая, ну и что, что теперь? Не идти вперед, Горячего не лечить? Ага, щ-щ-щас!

Она бы и показала стенам что-то неприличное, но руки были заняты. Поэтому оставалось показывать только зубы. Бормоча и ворча, Семь затопала дальше. Что-то ей подсказывало, что сектор Нижнего града уже скоро закончится. А значит, ей не придется спорить с надписями дальше.

Но нереальность оказалась капризней ребенка. Не прошло и минуты, как перед Семь появилась лестница. И не одна. А много. Одна, вторая, третья… На расстоянии нескольких метров друг от друга. Семь проморгалась, подошла к первой, и голубоватый свет от шерсти Горячего высветил надпись на кирпичах:

«В Верхний град»

Выучившись предугадывать причуды канализации, Семь подошла к следующей лестнице и прочитала:

«Вот тут точно в Верхний град»

Обомлев, Семь пошла к третьей лестнице.

«Хорошо, подловила, теперь 100 % туда»

Тут Семь взорвалась:

– ХВАТИТ! Мне плевать, реально все вокруг или нет! Дайте мне просто ВЫЙТИ отсюда и ПОМОЧЬ тем, кто мне дорог! Кто бы вы ни были! Ты, – ткнула она в лестницу, – ты, – ткнула в Вас, – или ты! – ткнула в свою голову, а потом хорошенько ударила по виску так, что из глаз посыпались искры. Горячий грустно заскулил.

Семь зашипела, помотав головой, и устало открыла глаза. Перед ней была только одна лестница.

Не веря своей удаче, она пробормотала:

– Правда-правда?

Ответа не последовало – ни в устной форме, ни в письменной, ни в зрительной. Семь глупо разулыбалась, чувствуя, как с груди упал камень. Она подоткнула куртку так, чтобы Горячий не вывалился, даже если его не поддерживать, бросилась к лестнице, как к любимой подружке, обняла ее ладонями и стала поскорей взбираться наверх.

С тяжелым люком пришлось побороться. Наугад – но удачно – щелкнув задвижкой, Семь поставила стопы на лестничную балку поустойчивей, уперлась в люк обеими руками и стала толкать железную и чуть влажную крышку. Ощущая себя настоящим Атлантом, она сжала зубы, собрала все силы – и!..

«Крышки люков очень тяжелые и сделаны из прочного материала, чтобы выдерживать вес машин, а вы хотите сказать, что девочка вот так запросто его подняла, да? Да они же замками фиксируются! Ну или болтами… и они только снаружи доступны…»

Крышка люка с шумом сдвинулась, и вверх вскинулась, как из преисподней, дрожащая рука.

– Как хорошо… что я… в нереальности, – процедила Семь в ответ на безымянный голос в ее голове, с жестоким торжеством толкая крышку еще больше, чтобы пролезла голова, а затем и плечи с туловищем.

Только сейчас, наверное, Семь стала по-настоящему думать, что вокруг действительно что-то не так и не то. Но, чем бы оно ни было, с этим «не тем» поделать было ничего нельзя, ну вот решительно. Живем под красным небом? Ну хорошо. А что, должно быть синее? Оʹкей, принято! Но у нас тут снег красный подчищать надо, а то красные гуси не смогут прошлепать к красному озеру красный хлеб есть, и вообще, знаете ли, дел по горло, чтобы о синем небе думать…

Семь вылезла из люка в какой-то узенький переулок между стенами разноцветных домов с французскими балкончиками и сразу, по привычке, спряталась в тень. Она расстегнула куртку и нежно позвала:

– Горячий. Ты как там?

Маленькая голубая голова показала нос и грустные глаза. Под курткой было совсем горячо. Температура таинственного существа не спала, только поднялась.

– Смотри, здесь и воздух уже должен быть чище, – подбодрила она друга. – Скоро будет получше.

Семь стала озираться. Длинный чистенький переулок, расчерченный линиями веревки для белья, с обеих сторон оканчивался шумными улицами. Повезло вылезти именно здесь, а не под ногами дефилирующих по главной улице.

Семь решительно сняла маску и глубоко вдохнула. Воздух был… нормальный. Не вкусный, не противный, не кислый и не сладкий. Просто воздух. Семь много думала о том, что случится, если когда-нибудь попадет в Верхний град, и как себя вести, если ей захочется провести здесь денек инкогнито. Конечно, сначала надо слиться с толпой. Для этого надо снять маску, найти другую, местную, одежду, а если кто спросит, почему не в школе, соврать, что не успела на автобус; потом тебя, возможно, поведут в школу насильно, но ты не трепыхайся, а иди послушно, и только когда сядешь за парту, попросись в туалет; затем можно будет действительно сходить в туалет, если надо, и выбраться из школы в окошко, если окошко будет, ну а потом во двор, потому что так незаметней всего, ведь даже в интернате схема здания буквой П всегда, еще с советских времен…

Семь присела на корточки и застонала. Опять заболела голова. Во второй раз в сознании вспыхнули не свои, а чьи-то чужие идеи. Наверное, остаточное влияние газа.

На этой мысли на сердце стало тяжело. Так бывало всегда, стоило Семь ощутить, что она себе врет.

Чтобы не думать, Семь подошла к бельевой веревке и стянула первое попавшееся платье с курткой. В Нижнем граде платья были символом достатка. Положив Горячего на землю (тот просто распластался от бессилия), Семь быстро переоделась: надела платье на кофту, как сарафан, только после этого сняла штаны, которые выбросила куда подальше. Куртку, что оказалась невероятно удобной, Семь надела задом наперед: так, чтобы у груди появился кармашек из капюшона. Туда бы и поместился Горячий.

– Смотри! Здорово я придумала? – заулыбалась Семь, поворачиваясь к маленькому другу. Но стоило ей посмотреть на него, как она замерла. Кажется, тому стало хуже. Круглые бочка быстро поднимались и опадали. Цвет пламенной шерсти стал еще более насыщенно-синим, а сам Горячий стал крохотным, как новорожденный щенок.

Семь бросилась на колени и взяла тельце на руки. Горячий даже не заскулил.

– Почему? – судорожно пробормотала Семь. – Маленький, ты ведь на воздухе! На кислороде… Почему же тебе не лучше?

Семь нежно положила собаку в капюшон, на грудь, и решительно вскинула острый взгляд. Если не помог просто воздух – значит, Горячего надо нести в одну из Башен. Туда, где он родился и где есть такой же, как он, огонь. Больше идей по спасению Горячего не было. Но как попасть хоть в одну из Башен?

Решив действовать по ситуации, Семь преодолела переулок. Сначала – в город!

Стоило только ей ступить на главную улицу, как у Семь перехватило дыхание. Верхний град действительно разительно отличался от Нижнего.

Во-первых – купол над головой. Прозрачный, словно ненастоящий, он плотно укрывал Верхний град и держал воздух внутри совершенно чистым и нетронутым. Система фильтрации, выходящая на поверхность града кондиционерами, похожими на цветы, гоняла воздух с едва различимым шумом, что утопал в гомоне прохожих.

Во-вторых, сам город. Солнце, ослепляя, падало на город, который словно был вырезан из золотых монет. Сверкающие витрины магазинов, выложенные драгоценным камнем, отражали лучи, а по улицам, мощенным безупречно чистым гранитом, бегали дети в бархатных костюмчиках, играя в пятнашки. Город был словно соткан из роскоши. Семь чувствовала себя лишней. Голова сама собой опустилась, плечи поднялись, и Семь стала казаться меньше…

Пока ее не привлекли звуки ярмарки. На городской площади, окруженной фонтанами с хрустальными статуями, развернулась феерия: бесконечные прилавки со всякой всячиной, съедобной или нет, торговцы, хвастающиеся товарами наперебой, глотатели огня, цирк с золоченой каретой и вычурными афишами, обещающими невероятные чудеса! Семь, будто привороженная дудочкой крысолова, побрела на эти излучающие радость звуки.

Огромные палатки, украшенные яркими шелками и вышитыми гербами, предлагали все, что могло пожелать сердце: от драгоценных камней, добываемых в недрах шахт, до древних мудрых книг. Дети, все ухоженные и красивые, бегали, визжа, вокруг фонтана с кристально чистой водой, а богатые горожане выбирали лучшие вещи, договариваясь о ценах. На всех без исключения лицах были улыбки. Это поразило Семь больше всего. Если в Нижнем граде на улыбки был дефицит, то здесь с точностью до наоборот: попробуй найди человека, который забыл улыбнуться!

– Почему так грустны, леди? – спросил торговец леденцами. Семь застыла, не зная, бежать или… бежать, но торговец уже протягивал ей леденец: – Нехорошо грустить. Неужели вам не хватило радости на неделю? Вот, попробуйте-ка!

Семь уставилась на карамельного петушка. Петушок, раззявив клюв, уставился на нее. Ей подумалось, что это был не просто петушок. Это был ключ, ключ к другой жизни. Сладкой, золотой, красивой…

«А если этого петушка съесть, – подумала Семь, дрожащей рукой беря палочку, – то здесь можно будет остаться навсегда?»

Она невнятно поблагодарила за подарок и убежала, не смея поднять взгляд на золотое-шумное-счастливое великолепие, совершенно чуждое ей, спряталась в подворотне, уставилась на петушка… На карамель закапали слезы. Семь даже не успела понять, почему, как вдруг услышала далекий голос:

– Вы не видели живой огонь? Живая огненная оболочка. Не пробегала ли тут огненная собака?

Семь замерла. Перестала дышать. Утерла слезы, спрятала леденец в карман куртки и выглянула из-за угла. Люди в форме, похожей на полицейскую, подходили то к одному человеку, то к другому, спрашивая про ее Горячего. Семь медленно попятилась, намереваясь уйти в объятия узких улочек, как вдруг натолкнулась спиной на кого-то.

– Девочка!

Семь резко обернулась, испуганно прижимая Горячего к груди. Полицейский с густыми усами и бакенбардами улыбался. Он удивленно поднял брови:

– Ты не весела. У тебя кончилась радость?

Семь потеряла дар речи: что это значит? Кончилась радость? Продавец леденцов спросил что-то похожее…

– Так дело не пойдет, – жизнерадостно продолжил он, кладя руку на ее худое плечо. – Пройдем-ка в Центральную башню. Возьмешь немного добавки, и все будет хорошо.

– Да, хорошо. – Кивнув, Семь позволила себя повести. Тайное ликование смешивалось с тревогой и неверием: разве могло так везти? Еще минуту назад она думала, как ей пробраться в Башню, а теперь ее саму туда ведут!

* * *

Центральная башня казалась такой же величественной, как и Северная. Убегающая ввысь кладка рябила красным и бордовым цветами, если смотреть на нее слишком долго. Семь подметила, что их Северная башня была серей. Потому, наверное, что в Нижнем граде совсем не было солнца.

Охрана легко пропустила полицейского с девочкой. Семь исподтишка посмотрела на охрану, прикидывая, насколько тяжелей было бы пробираться сюда в одиночку.

– Через коридор в зал распределения, девочка. Ну да ты сама, наверно, помнишь, – отрапортовал полицейский. – Нехватка радости – дело проблемное. Иди пока, подкрепись, а я приведу твоих родителей. Где они?

Семь почти не запнулась, когда ответила:

– Они в шахтах на смене, совсем скоро вернутся. Дом на моем попечении!

– В шахтах? – Полицейский задумался, но потом пожал плечами: – Ученые, значит. Хорошо, иди. Если что, взрослые тебя проводят.

Семь закивала и совсем скоро осталась одна. Если так можно было выразиться.

Первый этаж Центральной башни походил на огромную больницу: здесь были белые чистые холлы, растения в кадках, указатели и кабинеты. Было чисто.

Семь шмыгнула к двум взрослым в белых халатах, что направлялись в холл, и постаралась прислушаться ко всему, что могло привлечь внимание.

– Реактор сегодня работает без затуханий.

– Да. Выработка огня за последний квартал превысила норму на двадцать три процента!

Ученые, значит? Семь была готова довольно потереть ладони. Сегодня ей несказанно везет! Осталось только идти за ними вслед, и они сами приведут ее к лабораториям! Дальше ее, скорее всего, не пустят, но можно будет поискать вентиляционные системы или что-нибудь наподобие, чтобы пролезть там. Главное – узнать, куда вообще идти.

Взрослые все шли и шли по коридору, пока тот не привет в огромный зал, свет в котором был слегка приглушен. Семь раскрыла рот: весь зал от пола до потолка был заставлен странными капсулами, в которых… спали люди. Между рядами капсул находились узкие проходы, по которым передвигался персонал. Медсестры приглашали лечь, считывали идентификационный номер на запястьях, вытаскивали из специальных отсеков, присоединенных к внутренней части капсул, газовые маски, помогали надеть их на лица…

Семь замедлила шаг и отстала от ученых, не веря своим глазам. Судя по виду, эти маски были идентичны тем, что носили ниженцы. Это действительно были те же самые маски!

К ближайшей к Семь капсуле подошли сразу две медсестры, торопливо и тихо переговариваясь. Капсула открылась с тихим «пш-ш», и верховенец, удивительно кислый для того, кто только что отдохнул, злобно уставился на медсестер.

– У вас что-то не работает. Я совсем не чувствую, что подзарядился!

– Да, вы правы, мы просим прощения. – Старшая медсестра не переставала проверять электронный планшет в руках. – В первый раз с нами такое, в самом деле… Маска в этой капсуле просто перестала отвечать. Вероятно, она отключена «с той стороны». – Она со значением посмотрела на других медсестер, и те побледнели прямо на глазах. Они заторопились уйти, пока старшая медсестра предлагала сердитому посетителю другой отсек для отдыха, а Семь, приросшая к земле, не могла перестать смотреть на маску, оставленную в раскрытой капсуле.

«Если маски – это проводники радости, – подумала она, – то источником радости являются… Ниженцы?»

Глава 27

Стас. Выяснение

Стасу не удалось озвучить свой вопрос. Его буквально силой вытащили из вагонетки и быстро поволокли в противоположною сторону от американских горок. Жертва аттракциона машинально подчинилась, потому что уже немного стала доверять Вике. А еще потому, что Стас прокручивал в голове увиденное, пытаясь понять… Он уже на протяжении долгого времени пытался «что-то» понять, но только все было без толку. Поэтому Стас решил на короткий промежуток времени, как он себе обещал, оставить свои умственные размышления и просто наблюдать за происходящим, возможно даже получая удовольствие. Тем более он еще оставался жив. Пока.

После «поездки» его ноги затекли и не хотели слушаться. Он постоянно спотыкался о хаотично появляющиеся препятствия: будь то кусок ржавой арматуры, или разорванный плюшевый мишка, или призовой щенок из тира. Лишь через десяток метров он смог убрать руку с плеча Вики и начать передвигаться самостоятельно. Ровно до того момента, как его спутница не утянула его в руины закусочной, где когда-то подавали классический дуэт фастфуда: бургеры и хот-доги. Единственными посетителями были мухи, довольствующиеся запекшимися черно-коричневыми остатками масла на плите да кое-где пролитым сиропом. Повсюду валялась одноразовая посуда с вечно неунывающими героями мультфильмов в качестве логотипа.

– Тише ты, – шикнула на него Вика, в тот момент, когда Стас со свойственной ему грацией задел висящую кухонную утварь, тем самым вызвав металлическую какофонию.

– Почему мы прячемся, вернее от кого? – прошептал Стас.

– Посмотри туда. – Вика указывала рукой в направлении парковки.

Немая дискотека из мерцающих красно-синих огней отбрасывала цветные тени на бетонные стены, вяло приглашая на импровизированный танцпол. На нем уже лихорадочно метались лучи от карманных фонариков. Стас мысленно попрощался с машиной.

– Скорее прячься, – как всегда резко и властно выпалила Вика.

Ценитель прекрасного не нашел более выигрышного места, чем открытый холодильник, из которого кто-то предусмотрительно вынул полки. Пытаясь удержать тяжелую дверцу изнутри до белизны кончиков пальцев, он проклинал себя за идеально сделанный маникюр в «10 FRIENDS».

Сначала послышались шаркающие неспешные шаги, а уже затем еле различимые голоса:

– Сейчас пройдем по той сторонке. Но, кхе-кхе, понятное дело – их уже здесь и след простыл. Вот если бы они решили убежать в лес аль в болото какое… – раздался старческий голос.

– Да… А еще с этой машиной возиться. Работа на всю неделю обеспечена. Не меньше, – ответил его напарник.

– Предлагаю подождать эвакуатор и заехать куда-нибудь перекусить.

Остатки красно-желтого кафеля, провоцирующие аппетит, сделали свое дело. Словно мухи, они попали в паутину маркетинга. У них не было шанса, – подумал Стас.

– Отличная идея, о, смотри-ка, я на таких в детстве катался…

Слова становились все тише, по мере удаления шагов.

Минуточку… А почему это я должен прятаться? Формально я вообще ничего не сделал. Меня вообще-то похитили, чуть не пристрелили, привезли в этот ад, покатали на горках… А я теперь вынужден прятаться в холодильнике! Ну уж нет!

А культисты с пистолетами?

У полиции тоже есть пистолеты. Даже больше. Наверняка и у дедка этого, уверен, найдется. Там, правда, неприятная ситуация с наездом на пешехода вышла… Но так он и не был пешеходом. Ладно, по ходу дела разберемся, я свою жизнь ломать из-за этого не собираюсь!

С этими мыслями Стас распахнул дверцу своего убежища и уже начал выдыхать, заготовленное: «Полиция! Я здесь! Я сдаюсь!» – как Вика закрыла ему рот ладонью, заставив Стаса поперхнуться.

– Я произнесу это всего один раз! – зашипела Вика, на ее лице явно читалось раздражение. – Хочешь сдаваться, – пожалуйста. Думаешь, тебя смогут уберечь от фанатиков? Что ж: можешь попробовать. Это если тебя сразу не посадят как соучастника, конечно. Не забывай, за рулем ты тоже засветился. Поэтому расклад такой: либо ты сейчас уходишь…

Глаза Стаса сузились. Ему почему-то больше не хотелось бежать, а, наоборот, его охватило мазохистское желание остаться в игре, где он пока проигрывал.

Получается, у меня в запасе еще несколько жизней. Вопрос – сколько?

– Либо?.. – неуверенно протянул Стас.

– Либо ты можешь стать настолько богатым человеком, что тебя больше не будет заботить будущее, – ты сможет менять его столько раз, сколько тебе вздумается.

Если бы я был не нужен, то вряд ли мы бы сейчас разговаривали. Ну и потом, есть шанс, что у этой истории будет хеппи-энд.

Хм… Вот она – возможность приобрести что-то ценное при малых затратах.

Можно сказать, что это было жизненным кредо Стаса.

А до этого момента со всей основной работой Вика вполне справлялась.

– Так, значит, у нас есть план?

– Так, значит, теперь «у нас»? – Улыбка Вики привела Стаса в легкое замешательство.

Они осторожно пробирались в противоположную сторону парка, пытаясь не нарваться на не слишком внимательных сотрудников полиции.

– Нам сюда. – Вика указала на заранее прикрытый листвой канализационный люк.

Ну конечно, только встречи с черепашками сегодня не хватало.

Зеленые мутанты обнаружены не были, а вот перманентное шуршание и писк сородичей Сплинтера[21] доносились из каждого угла. Одна увесистая белая особь, возможно их предводитель, внимательно разглядывал Стаса своими красными глазенками. Смесь запахов сырости, затхлости и гнили была невыносимо органична. Чужакам бы пригодились маски… Но их ни у кого не было.

Зато в руках у Стаса непроизвольно появился предмет, на котором когда-то давно родной для него человек с заботой вырезал причудливый силуэт. Он состоял из трех ромбов и двух толстых полос, стремящихся вниз, образуя причудливую фигуру, с руками, упирающимися в бока. Легкое прикосновение пальцев к истертым до гладкости выемкам и даже к недавно образованным трещинкам придавали чувство спокойствия даже в этом месте.

После пяти минут блуждания по лабиринту из труб фонарик на телефоне Вики выхватил из темноты металлическую лестницу.

– Поднимаемся, – торжественно сказала она.

На поверхности они оказались в каком-то спальном районе. Его жители были настолько укрыты пеленой Гипноса, что даже странные люди, вылезающие из канализации, не смогли вызвать у них интереса.

– Куда теперь?

– Может, перекусим, что-то я проголодалась.

И ты туда же…

Хотя если вспомнить, что кроме утренней матчи Стас ничего не ел (как-то времени не было), то идея была вполне себе подходящей. Тут как раз недалеко было обнаружено кафе с верандой, которая сразу же была оккупирована молодыми людьми.

Стас обратил внимание на интересный интерьер-портал в параллельный мир. Он был пропитан эклектикой, погружал в атмосферу сказочного леса. Вместо колонн – спилы дубов, карельской сосны, яблонь и берез, увенчанные жидким золотом, подобно ртути растекающимся по потолку мелкими шариками. Вместо столов – природные серые камни, покрытые мхом, папоротником и кустарником с синими и красными ягодами, возможно для закуски. На стенах висели экраны неправильной формы, транслирующие бесконечное движение сквозь Вселенную. На одном из них Стас остановил свой взгляд. На светодиодах постоянно множился черный круг, увлекая за собой. Иногда он сужался до овала, принимая форму глаза, и опять переходил в исходное положение. Стаса бы не удивила камера, скрывающаяся за экраном. Висящие по соседству арт-объекты, олицетворяющие обереги на стыке киберпанка и русского фольклора, добавляли загадочности и мистики.

– Есть ли у вас рислинг? – непринужденно поинтересовался Стас у подошедшего студента на подработке. Он наконец-то оказался в своей тарелке и пытался хоть сейчас насладиться моментом, забыв про то, что расплачиваться ему было решительно нечем – телефон оставался мертвенно-черным. Хотя, забегая вперед, можно сказать, что оплата за предстоящую трапезу не потребовалась.

Нужного вина, кстати, также не оказалось.

Сделав альтернативный выбор и проводив официанта взглядом, Стас решил заговорить:

– Ну и как нам стать богатыми?

– Забавно слышать подобный вопрос от коуча личностного роста, – издевка не прошла мимо.

– Да будет тебе известно, что у меня более двухсот пятидесяти тысяч подписчиков…

– И что, все они успешные миллионеры?

– Что ты хочешь этим сказать? Я никому не даю гарантий. Просто любезно делюсь знаниями. Кто захочет услышать – услышит. – Теперь Стас стал аккуратней.

– Вот именно! Я хочу сказать, что каждый имеет право выбирать, кому и во что верить. Но в любом случае, если кто-то дает сто процентов гарантии, то здесь появляются вопросики. По крайней мере, удачу или случайность еще никто не отменял.

– Я не верю в случайности. «Титаник» потонул из-за халатности людей, а не из-за «рокового» айсберга. – Стасу нравилось рисовать кавычки в воздухе. Он считал, что это делает дополнительный акцент на его точке зрения. – Очень хорошо, остановимся на этом. – Стас почувствовал, что как ни старался, но угодил в какую-то ловушку. Вот только непонятно, в какую.

– То, что ты видел, это ритуал жертвоприношения богу Кецалькоатлю[22]. Ему поклонялись племена Мезоамерики, слышал о таких? – Вика неожиданно перешла к главной истории.

– Э-э-э… я знаю ацтеков в шкурах ягуаров и инков с горой золота. На этом школьная программа у меня заканчивается, – немного растерялся Стас. Он не любил плавать в ответах.

– Верно. – Вика, подобно учительнице, решила подбодрить неуверенного школьника. Пока ему светило не больше тройки. – Так вот, было еще одно племя – тольтеки. Оно основало город Толлан, неподалеку от нынешнего Мехико. Далее оно пошло завоевывать остров Юкатан, на котором находились племена майя. Тольтеки также почитали Кецалькоатля, кстати, в переводе: Птица-Змея.

– А, так вот почему…

– Да-да. Перья. Все верно. Не отвлекаемся. Тольтеки обладали огромными знаниями в сельском хозяйстве, астрономии, математике, инженерии, а также в строительстве. Эти знания помогли им построить город Теотиуакан. Свое могущество он обрел именно при тольтеках. Его пирамиды, одна из которых высотой шестьдесят метров, часто сравнивают с египетскими по стандартным критериям: общее недоверие, что в такие далекие времена люди могли соорудить нечто подобное, ориентация по сторонам света (пусть и не совсем точная у жителей Мезоамерики), ритуальное значение, комнаты с несметными богатствами… – Вика заметила, что Стас посмотрел со скепсисом и начал просто озираться по сторонам, в поисках чего-то более интересного.

– Ну хорошо, а если так… – Вика достала телефон и быстро отыскала фото пирамид в Гизе, снятое с верхней точки. – А теперь посмотри на расположение пирамид в Теотиуакане. Спойлер: если наложить вершины пирамид Египта и Мексики, они практически полностью совпадут.

– Это просто немного надуманное совп…

– Ты сам говорил, что совпадений не бывает, – восторженно провозгласила Вика.

Вот и принесли две порции шашлыка с салатом ачучук, щедро сдобренным растительным маслом. Запах жареного мяса, бережно приготовленного над раскаленными углями, привнес некоторое утешение после очередного словесного поражения. Стейка рибай с прожаркой rare, входящего в стандартный рацион Стаса, в меню, к сожалению, не оказалось.

Из открытого мангала, словно мученики из адского пламени, то и дело спасались бегством мелкие искры. Правда, лишь для того, чтобы навсегда испариться, давая надежду другим узникам. Но у одной из них, как показалось Стасу, получилось невероятное. Искра, коснувшись экрана, отобразилась на нем лучиком-огонечком, перепрыгивая по медиапорталам со стенки на стенку. Потом он в последний раз зажегся на крайнем телевизоре и исчез, как будто спрятался за угол.

Сразу после этого на лужайке рядом с кафе появилась девочка лет тринадцати, играющая с милой собачкой. Та радостно тявкала и была похожа на плюшевого мишку. Стас все никак не мог подобрать слово, чтобы описать их. Что-то рядом со все определяющим «лайком». Видно было, что им действительно хорошо вместе и как-то тепло. От этого тепла даже становилось больно. А может быть, это жар от мангала обжигал Стаса. Он отвернулся секунд на семь. Но, когда второй раз взглянул в их сторону, девочки, как и ее друга, уже не было, а следы от ожога остались где-то в грудной клетке.

– Ну и при чем тут парк аттракционов? – Стас вернулся к разговору.

– Подожди. Мы еще не закончили с племенами. На смену тольтекам пришли ацтеки, – продолжала Вика, глядя, как Стас закатил глаза и стал с жадностью вгрызаться зубами в сочный шашлык. Инстинкты всегда победят пафос, даже когда «Шашлычок под коньячок» совсем не твоя песня. – Они были настоящими воинами, использовавшими своих рабов в качестве корма для своих богов.

– Обычное жертвоприношение.

– О, жертвоприношение! Прекрасно. Знаешь, в чем был его главный смысл?

– Подарок в виде перераспределения энергии.

– Верно. Так вот ацтеки, вопреки обычаям, не уничтожили тольтеков.

– Почему? – вырвалось у Стаса, он на секунду перестал поглощать мясо. Салат его не интересовал.

– У них были схожие языки, соответственно они могли обмениваться знаниями. Ну как обмениваться – тольтеки им все рассказывали, взамен могли жить.

– Похоже на идиллию и честный обмен. В чем проблема-то?

– В жадности. Ацтеки думали, что им что-то недоговаривают, и решили ускорить процесс получения информации.

– И стали приносить жертвоприношения, чтобы бог Кецалькоатль все быстрее им раскрыл? – Стас решил съесть последний кусочек целиком. Уж так сильно манил его запекшийся жир на румяной корочке! Он никак не мог унять свой аппетит.

– Да, причем особо зверского их вида – с использованием сердец пленников в качестве топлива для костров, разрезанием еще живой плоти и выкалыванием глаз. Останки несчастного использовали как ингредиент для блюд. В прямом смысле этого слова. Если этого им казалось мало, то жители сами обжигали себя, оставляя белые волдыри на теле….

– Это было, конечно, обязательно описывать? – откашлявшись, выпалил Стас.

– Только вот был один нюанс. – Вика даже не собиралась останавливаться. – Кецалькоатль не терпел подобные ритуалы, поэтому наслал на людей огненную бурю. Так случилось с Толланом и с Теотиуаканом. Это образная интерпретация. А в реальности эти города находятся в зоне повышенной сейсмической активности, также рядом располагаются вулканы.

Стас заказал вторую порцию шашлыка, в то время как Вика к своей даже не притронулась.

– О, как удобно: огненные бури, вулканы… Кстати, ты же говорила, что голодна. – Скепсис, поддерживаемый логикой и отсутствием упоминаний о ранее обещанных богатствах, постепенно захватывал мысли Стаса.

Вика с недовольством начала резать немного пережаренный кусок мяса.

В этот момент раздался звонкий голос:

– Это просто возмутительно! – Молодой человек за соседним столиком повернулся и проникновенно посмотрел на Стаса.

– Что, простите?! – Вике не понравилось, что ее объяснение прервали.

– Прошу прощения за мои манеры. Велимир – к вашим услугам. – Стасу показалось, что он определенно где-то его видел. – Просто не мог пройти мимо подобного декаданса восприятия действительности. Поразительно филигранное расточительство временных возможностей.

После своей тирады Велимир встал, его немного качнуло, – последняя рюмка водки явно была лишней, – и прошел по диагонали восвояси.

Вика пренебрежительно смотрела в его сторону. Стас никак не прореагировал – это было намного выше его мировосприятия.

– Так вот, – Вика вернулась к своему рассказу, – дело не в бурях и не в вулканах. А в том, что в этих местах сконцентрирована невероятная энергетика. И не важно, где ее источник – в жертвоприношениях или в силе природы.

– Это все недоказуемо. И потом: нам-то что от этого? – Стасу показалось, что он вспомнил таинственного человека.

Ну конечно, это тот же тип, который чуть не попал мне под колеса. Празднует второй день рождения, наверное.

Вика была не уверена, готов ли Стас услышать, а главное принять ее последующие слова.

– С помощью своих ритуалов в этих местах тольтеки могли расширять сознание, получать высшие знания, понимаешь?

– Понимаю, что я, наверное, пойду. – Стас окончательно убедился, что богатым ему тут не стать. Уж он-то по своему опыту знал подобные вещи. – Счет, пожалуйста!

– Постой. – Вика дотронулась до его руки, даже немного сжала ее больше допустимого, как показалось Стасу. – Ты просто представь, как быстро они все развивались. Это же алгебра, геометрия, физика, химия. Откуда они могли узнать про все это, находясь в другой части света?

– То есть ты хочешь сказать, что вот они провели ритуал – и вуаля: готова пирамида? Лучше бы про оружие подумали. – Стас с упоением брал реванш за прошлые раунды.

– Нет, конечно, но им точно являлись образы. Прямо как тебе на аттракционе. И я могу тебе объяснить почему.

Ах да, аттракцион, я уже и забыл про него. Нет, ну надо же было придумать такой бред!

– Ты избранный, Стас.

Слово «избранный» магическим образом повлияло на него. А еще Стас вспомнил про мотоциклистов. И он решил остаться. Опять. А тут как раз его вторую порцию принесли.

– Стас, я не пытаюсь тебя убедить в чем-то. Я пытаюсь объяснить, что с тобой происходит. Как ты и просил, когда сидел в машине.

– Ну попробуй. – Стас остался за столом.

– Хочешь, я скажу дату твоего рождения?

– Ну? – Стас знал развязку, поэтому спокойно ее дожидался. Он везде указывал неправильную дату, немного завышая свой возраст для солидности.

– 22 июля 1990 года.

– Ой, да этих данных полно в интернете, тоже мне удивила.

Действительно, удивила.

А еще он вспомнил, как прокручивал одинаковые поздравления-копипасты от своих подписчиков, многие из которых ограничились лишь смайликами. С некоторыми знакомыми он даже сходил в клуб. Во многом для того, чтобы музыка, лазерный свет и крепкие напитки заглушили его, нет, не боль, не страдания… А что-то более интимное и обширное… Пустоту. Ведь он так и не дождался тортика со свечками, чтобы задуть их.

– Я не закончила. В 15:03, в Анадыре.

Это название пронеслось словно электрический ток по всему телу Стаса. Он даже перестал жевать превосходно приготовленный кусок свинины. Так сильно он хотел забыть город своего рождения. Ведь для всех он – преуспевающий стартапер-коуч – наставник, изначально рожденный в центре событий. Человек, несущий счастье, а значит, деньги. Человек открытый, готовый поделиться своим успехом со всеми. Конечно, если только они оформят подписку на пару его интенсивов. Единственной светлой памятью об этом городе был его деревянный амулет, когда-то сделанный его бабушкой. Который он сейчас держал в руке и гладил.

– Как ты смогла это узнать? – выдохнул Стас.

– «Этих данных полно в интернете», – с улыбкой процитировала его Вика. – Только не в обычном, а в даркнете[23]. Ну ты понимаешь. А зная точное время и место, нетрудно попросить об услуге. Так вот… – продолжала Вика, теперь все внимание Стаса было приковано к ней, поэтому она не стала переводить тему на амулет, про который давно хотела спросить, – …помимо архитектуры, тольтеки умело ориентировались в звездном небе, что тебе и продемонстрировал Кецалькоатль. Они даже знали, что такое парад планет. Последний раз он произошел в тысяча девятьсот восемьдесят втором году.

– Дай угадаю – а следующий в этом, две тысячи пятнадцатом?

– Нет, следующий примерно через сто семьдесят лет. Но дело не в этом. С помощью этих знаний тольтеки составили дату конца света.

– Знаем мы эти даты: сначала – двухтысячный, потом – две тысячи двенадцатый. Так себе погрешность.

– Это всего лишь варианты современников в попытке соединить наши календари. Дай им поблажку на то, что они не сильно учитывали движения каждой звезды, колебания Земли вокруг своей оси. И то «погрешность» вовсе небольшая…

– В смысле?

– Тольтеки ждали одного события, в надежде получить неограниченный источник знаний. Как видишь, им тоже было мало, но они умели ждать. Их жрецы верили в такое явление, как галактический парад. Это момент, когда на небе в одну линию выстраиваются не только все планеты нашей Солнечной системы, но и других систем, образуя путь от центра галактики. Путь для Кецалькоатля, чтобы принести людям прозрение. Именно его ты и проходил в своем видении. Именно это сможет помочь людям пережить некое испытание, где-то рядом с две тысячи двадцатым годом – именно этот год тольтеки считали концом света.

– Но почему я?

– Тольтеки обожествляли любое космическое явление, такое как солнечное затмение, например. Они верили, что рожденные и пережившие момент, когда Луна затмевает Солнце, обладают даром. А ты родился как раз во время полного солнечного затмения. Последнего, кстати, для СССР.

– Но почему я единственный? Таких, наверно, миллион людей. И нет у меня никакого дара.

– Предполагается, что такой дар есть только у тех, у кого время и место рождения полностью совпадают со временем затмения и местом, где видна его максимальная фаза. Хотя вот, посмотри. – Вика дала Стасу телефон, на котором были страницы досье с кратким описанием:

«20 июля 1963 года, некий Бено Клоутьер, Канада, 52 года – убит за рабочем столом;

22 сентября 1968 года, Федор Гончаров, Россия, 46 лет – тело найдено в лесу».

Ниже присутствовало еще две фамилии.

– И это только за последнюю неделю. Ты последний, пятый, оставшийся в живых. Именно поэтому тебе было видение. Именно поэтому тебя хотят убить.

– Но почему? Ведь знание – это хорошо, разве нет? «Только если ими хорошо уметь пользоваться для манипуляции», – про себя добавил Стас.

– Вспомни, что случилось с городами тольтеков. Культисты думают, что если кто-нибудь попытается принять дар от Кецалькоатля, то вот именно тогда настанет конец света. С другой стороны, угрозу можно расценивать не более как ошибку восприятия. Но решать тебе.

– А когда случится этот парад галактик?

– В следующем году, пятого августа.

– А почему тогда фанатики активизировались сейчас?

– Считается, что ровно за год до события избранный мог войти в контакт с божеством. Они просто не теряют времени.

– А если я непринужденно скажу им, что ничего с этими знаниями делать не буду и просто проживу до пятого августа? Я же могу просто не знать об этом?

– Для них это слишком большой риск. Ты бы стал так рисковать делом всей своей жизни?

Голова у Стаса гудела. Очень много информации, дат, событий. Он к такому не привык. Наоборот – все должно было быть четко и логично, чтобы не подкопаться. Здесь все упиралось в веру, что не могло служить прочным фундаментом подобного особняка-монстра. Единственное, что он уяснил для себя, что он избран и обладает даром. Ему это пока нравилось.

– Почему аттракцион?

– Процесс инициации – это не просто выпил зелье и прозрел. На это тебя нужно спровоцировать. Самый лучший мотиватор – это страх. Он дает самый большой выброс гормонов, в том числе адреналина, тем самым изменяя нас, пусть и ненадолго. А ощущение свободного падения как раз замедляет его разрушение.

– А почему тогда в машине я ничего не видел? Уж поверь мне, адреналина я там выработал с избытком.

– Место тоже имеет значение. Мало кто знает, но в этом парке, особенно в самой дальней его части, пропало немало людей, бездомных в основном. А это, сам понимаешь, тоже сконцентрированная энергетика. Об этом пытались умалчивать – ограничились лишь журналистскими расследованиями. А место в целом хорошее. Было. Дела у парка в итоге в гору не пошли. Здесь редко кого-то можно встретить, разве что случайно. Но это, наверное, простое совпадение, да?

И тут Стаса осенило.

А откуда Вике вообще может быть известно про путь этого монстра, про точные даты концов света, про его дар?

Словно пробудившись от мастерски подстроенной гипнотической манипуляции, нейроны в мозгу Стаса стали усиленно посылать сигналы мышцам, но было слишком поздно.

Вика, как всегда неожиданно, набросилась на него, перелетев через стол, после чего они в обнимку грохнулись на пол.

Причиной такого резкого выпада личного телохранителя Стаса стала маленькая точка, блуждающая по телу ее подопечного. Если бы стрелок решил стрелять сразу, то на грудной клетке молодого человека было бы окровавленное пятно. Но стрелок, видимо, был перфекционистом и двигал красный бегунок по направлению к голове. Вот только на ее месте сейчас была пустота. Цель вышла из точки обзора.

Раздосадованный таким поворотом дел стрелок начал лихорадочно, но кучно стрелять. Словно фокусник, он сбивал столовые приборы, остатки блюд, поднимал немногочисленных посетителей. Последние либо падали и замирали, либо бежали в разные стороны, мешая стрелку. Объекта нигде видно не было.

Неожиданно прицел уловил нечто странное.

Глава 28

Стас. Прозрение

Стас пытался не вставать, скрываясь от глухих хлопков и грохота падающих предметов… и людей. Со стен посыпалась некогда дизайнерская отделка ресторана и куски взрывающихся экранов, разбивающихся вдребезги картин и инсталляций. Вика также лежала рядом, осыпаемая осколками стекол и зеркал, отражавших лучи солнца. И тут Стасу пришла в голову идея.

Избранный дотянулся до большого куска зеркала, только что грохнувшегося в пяти сантиметрах от него. Затем что было силы поднял его над головой, посылая солнечного зайчика своему неприятелю. Подарок достиг адресата, и выстрелы прекратились. Теперь уже Вика пришла в себя и на четвереньках поползла в сторону. Как раз в этот момент охотник попал в «зайчика», и кусок зеркала осыпал Стаса холодным дождем из режущих осколков. Некоторые все-таки оставили свой след на его руках и даже на шее. Но по сравнению с градом из вновь ожившего автомата они не были проблемой. Сделав один перекат, Стас спрятался за частоколом столбов в виде берез, чтобы те спасли его от очередной порции пуль. Ему ничего не оставалось, как просто замереть.

Вика тем временем с досадой подняла с пола тупой нож и, на всякий случай, шампур с деревянной рукояткой и начала обходить стрелка с фланга. Тот вел прицельный огонь и особо не следил за обстановкой. Его интересовал лишь его объект. Он был настолько уверен в себе, что не только не стеснялся своего нелепого пестрого наряда, но и не особо прятался за угол здания через дорогу. Это было так удивительно для подкравшейся вплотную к стрелку Вики, что она даже замешкалась, делая выбор между своим оружием. Шампур с бешеной скоростью прошел сквозь прицел, разорвал сетчатку глаза и вышел через затылок. Бедолага рухнул, словно агент из Матрицы.

Стас осторожно высунулся из-за укрытия. Поняв, что на горизонте чисто, он, забыв о своих недавних сомнениях, пулей бросился к Вике, спотыкаясь о медленно приходящих в себя людей.

– Ну что, куда теперь? – Его нисколько не смутил вид обмякшего тела под его ногами. Вообще трупы как-то очень быстро входили в повседневную жизнь Стаса.

– Нам надо за город. В поместье моего отца.

В «поместье»? Вот это по-нашему.

Узоры татуировок на лице стрелка изучить, к сожалению, не удалось, потому что большая их часть была залита кровью. Стас с надеждой посмотрел на серый мотоцикл, лежащий рядом с телом хозяина. Шлем с перьями также был на месте.

– Даже не думай, – проследив за его взглядом, сказала Вика.

Стас замешкался, вероятно, в поисках контраргументов.

– Вызываем такси? – ничего путного он так и не придумал.

– Только не здесь и не по Uber. – Вика и Стас быстро скрылись с места происшествия, к которому уже приближались звуки сирены, а местная служба криминальных новостей уже разворачивала камеру. Неподалеку ютились очевидцы и даже участники данного события.

Такси поймали через пару кварталов старым дедовским способом. В пути по традиции никто ничего не говорил. Из радио доносилась Седьмая симфония Прокофьева. Стас постоянно крутил в голове не только полученную информацию, но и пытался вспомнить фрагмент со Светой. Сейчас чувства притупились, и Стас стал уговаривать себя, что это какой-то глюк.

Кто их знает, эти видения на старом кладбище? Может, канал какой неосознанно подключился? В любом случае, так как Вика ни словом не упомянула данную сцену, значит, она к их основному делу не относится.

Спустя полтора часа езды такси съехало на проселочную дорогу. Вскоре они остановились у покосившегося деревянного дома. В приоткрытое стекло влетело резкое «кар-р-р». Выбитые окна и зачем-то вырванные с корнем доски почему-то напомнили Стасу о дантисте. Что когда-то было огородом, превратилось в продолговатые холмики, у изголовья которых валялись ржавые инструменты, ведра и даже самовар. Участок зарос бурьяном и большим кустарником со скукожившимися и навсегда увядшими фиолетовыми цветами. Вдалеке раздался скулеж сельской электрички.

Стас не хотел выходить. Поэтому слова Вики: «Чуть дальше поверните на грунтовку. Еще километров пять, не больше», – были его спасением.

Сначала дорога шла вдоль поля, никуда не сворачивая. Как будто специально для того, чтобы искатели приключений смогли насладиться светом заходящего солнца, золотившим уже поспевшие початки кукурузы. Но вот дорога начала вилять, и Стас не заметил, как они оказались в сосновом бору, окутанном прозрачной дымкой. Видимо, недалеко находились водоем или болото. Солнце, пробиваясь сквозь прямые стволы величественных деревьев, сверкнуло последними лучами и скрылось за очередным рядом стройных великанов.

Дорога меж тем привела желтое такси, которое в этой местности казалось инородным телом, к черным кованым воротам из тонких прутьев с заостренными наконечниками. На каменных опорах ворот восседали два крылатых грифона-близнеца, которые недружелюбно раскрыли рты при виде гостей.

– Я, наверное, поеду? – как-то неуверенно и даже с надеждой произнес таксист.

Вика его отпустила, и лес вздохнул с облегчением – чужак удалялся.

Цвет неба, переходящий из дымчато-голубого в ало-оранжевый, уступил место нависающему звездному полотну. Стас впервые в своей жизни понял значение фразы «луна освещала им дорогу». Он раньше и не задумывался, что это может быть так красиво и мистически одновременно. Полнолуние визуально увеличивало силуэт здания, скрывавшегося впереди за густыми кустами и стройными туями.

– Это же настоящий замок! – только и мог радостно воскликнуть Стас.

С ним трудно было спорить.

Это было трехэтажное произведение искусства, увенчанное темно-синей ломаной крышей на французский манер. Все четыре его каменных фасада отличались по архитектуре, орнаментам, количеством и формой башен, некоторые из которых служили балконами. Местные обитатели – химеры и горгульи – хаотично расположились на парапетах. Окна завершались полуокружностями, напоминающими языки пламени, с готическими молдингами по периметру. Иногда они соединялись друг с другом, образуя блестящие колонны, поддерживающие окно-розу. Углы были сглажены узкими башнями с острыми конусообразными крышами. Вряд ли в них обитали принцессы, ждущие своих спасителей. Антураж больше подходил для вероломных ведьм, сбросивших вниз щупальцевидные плющи и лианы вместо белоснежных локонов. Один из фасадов украшали эркеры – два стеклянных полукруга, словно грудная клетка выпирающие из плоскости здания. Главный вход, хотя из-за арочной формы правильнее говорить «портал», украшал декоративный вимперг[24] треугольной формы, изображающий сцену схватки рыцарей со средневековым чудовищем, естественно с драконом.

Тут Стасу показалось, что картинка перед ним немного дернулась и на мгновение потеряла несколько квадратов-пикселей. Но все тут же пришло в норму, показав, как двое молодых людей вышли из-за угла и поспешили к черному припаркованному автомобилю. Стас не разбирался в автомобилях, поэтому не смог определить, что перед ним «Москвич» 1975 года. Он ему казался похожим на игрушку с небольшим салоном, узкими квадратами фар и высокой посадкой на колесную базу.

Кавалер неуклюже открыл переднюю дверцу со стороны пассажирского сиденья, приглашая жестом руки свою даму сесть в автомобиль. Затем быстро обогнул машину и занял место за рулем.

Многовековой, пронзительный, ни с чем не сравнимый скрип тяжелой двери из массива безусловно благородного дерева приглашал войти внутрь. У Стаса в голове продолжала крутиться бессмертная песня Era «Dori me interimo adapare dori me…»[25] – как ее торжественное, уносящее и местами магическое звучание прервалось:

«Давайте ж выпьем за тех, кто в МУРе, за тех, кто в МУРе, никто не пьет…»

Стас посмотрел в сторону, где несколько минут назад появилась и исчезла машина. На ее месте была пустота. Все это было так странно, так противоестественно, что Стас поспешил войти в замок, который уже давно поглотил Вику.

Внутри атмосферу мистики нарушала только современная проводка. Хотя освещения было с избытком, чтобы можно было детально разглядеть все атрибуты средневекового замка: ажурные своды, темно-фиолетовые портьеры, диваны из грубой натуральной кожи… В целом все было органично и стильно. Вика предложила подняться на второй этаж, куда они и прошли, оказавшись в огромном зале, украшенном кованой люстрой. Вдоль стен шли стеллажи с книгами. По их обложкам можно было судить об их возрасте, даже древности. На каких-то полках лежали аккуратно закрученные свитки. Некоторые приютили у себя тотемы, обереги и ритуальное оружие. Стас сразу приметил нож, похожий на тот, которым не успели воспользоваться в его видении.

У стены стояла каменная круглая глыба с древними символами по периметру и скалящейся рожицей посередине.

Между арочными окнами висели знаменитые картины: «Яхты в Аржантее» Клода Моне, «Нарцисс» Карла Брюллова и «Игроки в карты» Поля Сезанна. Обстановка делала неприличным одно только малейшее сомнение в их подлинности.

– Добро пожаловать в мое родовое гнездо.

– Ты здесь живешь? – немного с завистью спросил Стас.

– Это дом моего отца. Я сюда приезжала каждое лето. Машина, кстати, тоже его была. – Вика стыдливо опустила глаза. Стас решил не говорить ей про свои визуальные сбои.

Раз про Свету не сказал, то про эту парочку с МУРом и подавно не буду.

Вика откинула корешок великого произведения «Кому на Руси жить хорошо», и полка обнажила настоящий бар с изысканным выбором напитков. Стас сразу приметил мескаль, в котором чинно мариновался червяк, посыпанный золотыми хлопьями. По легенде, его звали Хуанито. Но Вика потянулась к лимитированному виски Dalmore с оленем, горделиво раскинувшим свои рога по бутылке.

– Будешь?

Стас посмотрел на другую этикетку с оленем в зеленом круге, а олень – на Стаса. Его высокомерный взгляд не понравился бывалому наставнику, поэтому он просто воспользоваться предложением Вики.

– Конечно. Так вот, значит, откуда ты узнала про мистических тольтеков. – Стас в воздухе обвел подсвеченную каменную глыбу. Вика тем временем привела в действие автоматический камин.

– Это как раз их календарь. Состоял он из двух частей: гражданского, кстати в нем триста шестьдесят пять дней, и ритуального, в нем всего двести шестьдесят. Они совпадают раз в пятьдесят два года, образуя «век». Больше всего я узнала из книг и от отца. Он у меня еще тот затейник. Как придумает что-то – его не остановить. Постоянно копается в мелочах, связях. Любит загадки, испытания всякие. – Вика передала ему гленкейрн, из которого доносился торфяной аромат с нотками карамельных ирисок и ванильного мороженого.

– Что?

– Постоянно в разъездах он. Мы с ним почти не видимся. А сейчас и вовсе не хотелось бы ему на глаза попадаться… Но все теперь от тебя зависит.

– Почему же?

– Потому что я не знаю, где искать заветное место встречи с Кецалькоатлем.

– Но ведь ты знала про все эти ведения, даты события. – Напиток нес тепло по всему телу Стаса, который медленно приземлялся на огромное кресло. Вика присела на диване напротив.

– Да, вернее, мне отец подсказал. В том числе и кого искать. Вообще-то у меня был план втереться к тебе в доверие, поэтому я несколько месяцев наблюдала за тобой.

Ну конечно же. Говорят, хочешь узнать тайну человека – спроси у его парикмахера. Чем маникюрша хуже?

– Не переживай, спасение жизни тоже хорошо работает, – улыбнулся Стас.

Камин тихим треском также принимал участие в разговоре, слегка постукивая по защитному стеклянному экрану.

– Кстати, где ты так натренировалась драться?

– Всю практическую подготовку мне также обеспечил отец. Постоянно твердил, что это моя судьба. Что я сама пойму, когда буду готова. Только всегда просил вдумчиво вслушиваться, как будто я сама этого не хотела. Я не могу его подвести.

– А где он сейчас? Раз это в целом его открытие, думаю, будет неправильным, если он не примет участие в нашем деле.

– К сожалению, ему надо было уехать по другим делам, – сказала Вика, – но я знаю, что он ждет, что у нас все получится.

Не хочешь говорить – не надо.

Стас не понаслышке знал, что такое безразличие. Даже когда он пытался дарить дорогие подарки своим родственникам, а они ничего не отвечали. «Какие странные люди», – думал про них Стас. Ведь он делал это от чистого сердца. Он опять машинально достал свой талисман.

– И даже связаться с ним не получит…

– А что это у тебя в руках? Давно хотела у тебя спросить.

– Это простая безделушка, талисман. На нем изображен бог Чур. Мне про него еще в детстве бабушка рассказывала. Говорила: «Внучек, куда бы тебя тропинка ни завела, чтоб всегда этот талисман при тебе был. Он тебя от всех напастей уберечь сможет. Будь ты дома аль в дороге». Вот ношу теперь его, по настоянию бабули.

– Это так мило! Ну как, помогает?

– Как видишь, я еще жив. – Эта фраза как-то по-новому была осмыслена Стасом. Он раньше знал, что такое жить, с четким сводом правил, которые непременно приводили его к успеху. Но события последнего дня помогли ему не просто расширить знания. А наоборот, отбросить все ранее казавшееся нужным и даже необходимым, считающимся атрибутами «правильной» жизни. Он наконец мог дышать, не думая про постинг, создание воронок, менеджеринг страниц, слежку за добавлением новых фолловеров… Не нужно было думать, как он выглядит, где и с кем общается. Стас уже не пытался уцепиться за старые привычки, боясь, что без них его не станет. У него осталось место для чего-то большего и нужного. Не зная, чем его заполнить, он начал переживать, что может испариться в вакууме, который ощутил на аттракционе. Ему до сих пор нужно было за что-то держаться. Пусть и за такую хлипкую и ненадежную тростинку, как неизвестные подписчики.

– Пожалуйста, мне нужно зарядить телефон, – попросил Стас.

Вика подала ему зарядку. Минуту Стас не отрывался от черного экрана, словно пытался увидеть ответ на сокровенный вопрос. И тут экран ожил, но это не принесло чувства удовлетворенности. Наоборот, Стас тревожно и даже нервно начал перебирать закладки, как вдруг в комнате раздались громовые скрипки из Пятой симфонии Бетховена.

Не успел выключить звук. И надо бы мелодию на менее пафосную сменить.

Экран настойчиво сигнализировал о пропущенных вызовах, и его хозяин не хотел увеличивать этот список еще одним, пусть и незнакомым, номером.

– Алло!

– Это капитан милиции Калинин. Ваша дочь находится у нас в связи с дракой с сотрудником поли…

Первый звонок и уже спам. Только вот у Стаса что-то надломилось в груди. Это было сродни с тем неожиданным чувством, которое он испытал на аттракционе. А далее при виде этой девочки у ресторана. Именно упоминание дочери, которой у Стаса никогда не было, заставило его сейчас обдумывать собственные чувства. Раньше на такую ерунду он не потратил бы и секунды из своего плотного графика. Так, может, это и есть то, что «действительно важно»? Он часто слышал эти слова от людей, которые потом по неизвестным для Стаса причинам исчезали за пеленой его размеренной и устроенной жизни. Были ли они нужны ему, скучал ли он по ним или вообще вспоминал, хотя бы изредка?

Откуда вообще эти вопросы? И почему мне так необходимо знать на них ответы? Немедленно!

– Стас. Ста-а-а-с! Ты это тоже почувствовал? – Вика вырвала его из размышлений, когда он что-то нащупал. Как будто смотришь фильм, а экран гаснет на самом интересном месте.

– Да… Вика, послушай, ты знаешь, там… в парке, во время поездки… – Стас наконец-то был готов раскрыть Вике информацию, которую раньше не считал значимой. Но теперь он точно знает, что она для него не просто важна, а необходима.

– Но откуда шла эта вибрация? – Не слыша его, Вика начала ходить по периметру комнаты. – Так, она началась, когда ты включил телефон.

– Хочешь, чтобы я его опять выключил и включил?

– Нет! Я хочу, чтобы ты проиграл свой звонок.

С первых секунд музыкального шедевра, чье начало стало не просто популярным, но и отчасти превратилось в мем, каменная глыба-календарь выкатывалась вперед, приоткрывая скрывавшийся за ней макет небоскреба с пятиярусным индейским храмом вместо наконечника.

Глава 29

Дедок выходит на охоту

Ночь, будто неведомый зверь, ступала мягкими лапами по подплавившемуся, топкому асфальту, проваливалась в парную землю, задыхалась в лесном тумане. Морфей с ласковой улыбкой убаюкивал обессилевший от жары Завьяловск. Дойдя до домика на окраине, он добросовестно шагнул за калитку, застыл, покосился на тени, метавшиеся по рыже-розовым занавескам в прорехе единственного в поле зрения окна, и решил здесь никого не трогать, прошел мимо.

В доме царил кавардак. Дедок, в одном носке, сцепив бороду в култышку стянутой у жены резинкой, нарезал круги по комнатам, пытаясь надеть на кота шлейку. Кот скакал на трех лапах, лупил четвертой во все стороны и компромисса не искал. Дедок держался за сердце, но уступить уже не мог: слишком долго он этого ждал.

Наконец решено было сменить тактику. Дедок проскользнул на кухню, не спеша пооткрывал ящики, позвенел посудой, удовлетворенно уловил над ухом заинтересованное «мр-р-р?» и поставил в спектакле точку, от души хлопнув дверцей холодильника. Тонкая дощечка, облицовывавшая потолок, прогнулась под непосильной тяжестью, из обрывка образовавшейся на нем темноты выглянули два круглых желтых глаза. Дедок повернулся к ним спиной, продолжая погромыхивать блюдцами, сзади кот завозился, послышался отчаянный скрежет, крик о помощи, и дедок, извернувшись, поймал барахтающийся пушистый комок в полете. Щелкнули замки на шлейке, звякнул карабин поводка – кот оказался прикован к тяжелой ножке дубового стола, стол зашатался. Дедок передернулся, подумал, что с таким товарищем на дело ходить не страшно – страшно один на один оставаться, и пошел за вторым носком.

* * *

Городской парк приветливо встретил припозднившегося с прогулкой собачника в черном дождевике. Лохматый пес рычал и рвался с поводка, молотя по дорожке длинным пушистым хвостом. Хозяин не торопился, заглядывался на лавочки, присматривался к кустам. Стрекотали кузнечики, «пели» лягушки. Человек неожиданно замер, с трудом удерживая пса, покрутил головой в глубоком капюшоне и, нырнув на неприметную тропинку в гуще деревьев, быстро исчез.

Нынешняя ночь была божьим даром – теплая и спокойная, будто мироздание смилостивилось на миг и решило стать домом для всех несчастных и обездоленных. Не нужно было прятаться по подвалам, сооружать неказистые шалашики из еловых лап, даже в костре сегодня не было надобности – люди крепко спали, раскинувшись на мягком травяном ковре. Кусты зашевелились, на полянку вывалился бородатый старик, следом, фыркая и огрызаясь, шлепнулось притянутое за поводок лохматое нечто. Дедок огляделся, задумчиво пожевал губами; почесав пушистого монстра между ушами, подытожил:

– Повезло нам, котик. Четверо – не много, четверо – не мало… по одному мы их, по одному.

Кот сполз на травку, поймал незадачливого мотылька, отпустил, снова поймал, куснул за крыло, принялся наблюдать, как тот неловко скачет, пытаясь взлететь. Дедок пошел в обход полянки, пошарил в траве, принес на середину полянки несколько бутылок, пересчитал, проверил карманы ближайшего спящего, торжествующе забормотал:

– Взять корень белой дремы, ложку столовую… залить кипятком, настоять, процедить… смешать с водкой… в пропорции… Работает отцова-то тетрадочка, ай работает… Ну, начнем, благословясь!

Дедок поискал взглядом кота, подполз к одному из тел, торопливо достал из кармана складной ножик, разрезал замызганную футболку, улыбнулся:

– Дышишь? Дыши, касатик!

Повернулся к коту:

– Ты мне смотри, муркот! Жри что хошь, а сердце ни-ни! Понял? Ну, можно, можно, хвостатенький!

Рваная тень ласточкой кинулась на лежащую навзничь жертву, над поляной захлюпало, зачавкало, затрещало – котик за обе щеки уписывал плоть человека.

– А ну стой, кому говорю! – Голос хозяина оборвал долгожданную трапезу. Кот заворчал, но ослушаться не посмел, отошел на край поляны.

Дедок глянул в разверстую дыру и горестно застонал.

– Сердце, дурень ты нечесаный! Сердце! Поди-кось сюды. Вот слышишь – бьется, не трогай его, понял, не трогай!

Дедок раскроил вторую футболку. Кот бросился в бой… Над головой разнеслось скрипучее «КАР-Р-Р». Дедок на автомате забурчал:

– От шоб тебе же и шбылошя! – поглядел на небо, спохватился: – Челюсть! Забыл!

От досады укусил себя за палец: челюсть была на месте. Дедок призадумался, пробормотал:

– По старой памяти, должно быть… Испокон веков деды у нас так говорили, вот и я за ними, – оглянулся на кота: – Закончил небось?

Кот довольно щурился на хозяина, сердца нигде видно не было. Дедок сжал кулаки, пнул со всей силы ни в чем не повинные кусты, сосчитал до десяти, распорол истасканную ткань на груди третьей жертвы, ласково обратился к товарищу по грехам:

– Ладно, давай вместе попробуем. Остановлю тебя, когда нужно. Ешь!

Дедок намотал поводок на руку, вцепился в кольцо шлейки, но и эта мера предосторожности пошла прахом. Установить контакт с мелким пакостником все не удавалось, кот преданно и честно смотрел в глаза, махал хвостом, но выгрызать плоть, оставляя нетронутым сердце, не желал. Дедок смотрел на кота и лихорадочно думал.

Из-за ночных туманных облаков над полянкой показалась луна. Взгляд дедка зацепился за что-то странное: на другом конце полянки было нечто, освещенное лишь наполовину, бывшее половиной. Оно шевелилось, протягивало руку, завывало, открывая обрывок черного провала полубеззубого, полусгнившего рта, оно поднималось и подбиралось все ближе и ближе… У дедка поплыло перед глазами. «Ловушка… Они знают, они все знают. О-о-о, разумеется, это же их территория. Как можно быть таким идиотом? Явиться к ним среди ночи и удивляться, что они пришли по твою душу. Рябина… Ни одной рябины поблизости! Я пропал. Погиб! Котик… Беги, котик!»

Дедок размотал поводок, подхватил кота на руки, прижал, замер и вдруг, ломая ветки, с неожиданной для него прытью припустил сквозь кусты. Лес захрустел, поддаваясь неистовству человека, застонал ему вслед. Человек не ответил на его зов, не остановился и не обернулся.

* * *

Дядя Ваня не помнил своего настоящего имени. Все и каждый звали его дядей Ваней, и он привык. Его жизнь, в сущности, ничем не отличалась от множества жизней вокруг. Разве что он был стар и успел стать своеобразной достопримечательностью их маленького городишки. Нынешнее лето выдалось на удивление теплым и щедрым на гостеприимство. Он лежал на излюбленном месте у администрации города. Старый дуб, развесистая крона которого служила ему пристанищем и убежищем от дождя и зноя, милостиво укрывал его и на этот раз, вставал над городом неизменной громадой, символом незыблемости и нерушимости в вечно меняющемся мире. Дядя Ваня наслаждался чириканьем воробушков, когда уловил краем глаза какое-то движение на дорожке к зданию администрации. Трое в потасканной одежде, с бряцающими авоськами в руках, свернули к его дереву и при ближайшем рассмотрении оказались давними знакомцами и сотоварищами по культу зеленого змия. Они тепло поздоровались, дядя Ваня предложил «коллегам» тень под своим дубом, те учтиво поблагодарили и, в свою очередь, пригласили, как в старые добрые времена, устроить пикник на природе. Подходящее место, как выяснилось, было указано подвыпившим, разговорившимся стариком в нелепой хламиде, он же – в обмен на обещание ответной услуги – обеспечил троих счастливцев алкоголем, которого оказалось едва ли не с избытком, а потому на срочном совете было решено пригласить на пикник всем известного и уважаемого человека – дядю Ваню. Хозяин дуба расцвел и постановил немедленно выдвинуться в дорогу, что и сделали.

Полянка, указанная расщедрившимся до безумия стариком, оказалась чудесной: укромная, защищенная стеной деревьев от лишних глаз, устланная мягкой луговой травой, она создавала необходимую сердцу для наслаждения атмосферу единения с природой, и в то же время была совсем близко от города и магазинов, что могло оказаться полезным в случае нехватки сырья для растревоженной души. Все четверо, довольные и счастливые, расположились кружком. Почетный гость достал из-за пазухи стакан, налил, выпил, затем еще один… третий выпал у него из рук, не довершив законного пути до рта хозяина.

Когда дядя Ваня очнулся, на небе взошла луна. Голова раскалывалась, сердце трепыхалось испуганной рыбкой, в горле горело и скреблось, в ушах невыносимо громко хлюпало и чавкало, не желая остановиться и хоть на мгновение подарить блаженную тишину. Он приподнялся, потянулся к сложенным посередине полянки бутылкам и вдруг увидел: их было двое – бородатая фигура в черном балахоне и лохматый карлик, припавший к груди его вчерашнего собутыльника. Дядя Ваня застыл, от ужаса не в силах даже упасть обратно на траву. Фигура в балахоне обернулась к нему, он закричал, и она, слившись с лохматым карликом воедино, исчезла в кустах, и долго после ее ухода стонал провожающий ее лес.

Глава 30

Дедок. Выпускайте котика

Дедок с трудом тащил бесящийся кожаный баул. Сумка подпрыгивала, вздымала коричневые бока, орала благим матом. До заветной калитки оставалось совсем чуть-чуть, когда придорожные кусты ожили и заговорили.

– Де-е-е-е-да-а-а-а… Дедушка-а-а-а… А что это у тебя та-ам?..

Дедок, все внимание которого целиком и полностью было сконцентрировано на драгоценной сопротивляющейся ноше, присел от неожиданности и перекрестился.

– Спаси меня, а? – предложили кусты.

Сумка, почуяв слабину, разверзлась, и из нее выметнулась вздыбившаяся тень в кровавых разводах. Дедок пробормотал что-то неразборчиво-сердитое, нахмурился, пожевал губами и, запустив в говорящие кусты руку по локоть, вытащил за ухо чумазого мальчишку лет семи. Дедок пристально поглядел на мальчишку и повелительным тоном вопросил:

– Ну?!

Максим открыл было рот, чтобы ответить, но сдулся, закрыл, протяжно и жалобно выдохнул:

– Деда-а… Там меня того, мама ищет… Вдруг больше не пустит к тебе? Я скучать буду…

Дедок только руками всплеснул:

– Бедовая ты головушка! Что утворил-то опять, постреленок? – перебил намечающийся протест: – Не время теперь разговоры разговаривать! А ну дуй в подвал!

– Куда-а-а?

– Тудыть, миленькой, тудыть.

Тяжелый вздох с умоляющим взглядом не изменил решения дедка, и Максимка скрепя сердце поплелся куда был сказано.

Дедок пропустил маленького мятежника в кухню, открыл тяжелый люк, скомандовал:

– Только смотри давай ладом, держись там за ступеночки.

Из подвала показались жалобные глаза:

– Деда-а, а мама меня точно не заберет? Ну, насовсем. – Голос дрожал и не слушался, в горле стояли слезы.

– Ребенок! Ты чего себе там удумал? Мы команда или где? – Дедок свесил в темный провал люка удивленное лицо. – Подавай давай мне банки! Будем готовиться к обороне!

* * *

Дедок сидел у окошка на кухне, смотрел на дорогу, выстукивал что-то на крышечках банок с вареньем, рядками расставленных на столе. Завидев маленький, увесистый и очень сердитый ураган, приближающийся к калитке, вышел на порог поприветствовать гостью:

– У меня он, девонька, у меня! Ты заходи, будь как дома, у нас как раз вареньице подоспело, из своих-то яблочек всяко вкуснее будет…

– Максим! Вот только вернись домой!

– Ишь, поскакала! Чегось наделал-то?

– Чегось! – передразнила женщина. – Из дома сбежал! Шляется не пойми где, а мать ищи его, а ведь только в школу пошел, уроки с ним еще учи. И вас вот дергает. – И, набрав в грудь побольше воздуха, но уже не слишком уверенно, рявкнула: – Максим!!! Лучше сам выходи!

– Так енто, помогает он мне, – поспешил объясниться дедок. – Я вот варенье затеял, так Максимка, не будь дурак, и запряг меня по самое не балуйся, полтора часа веревки вил, диченок маленький! Все-то ему расскажи! Ну я и усадил его яблочки чистить, а дело-то, сама понимаешь, мешкотное, нерысистое. И потом, ты пойми, я уж старенький стал, колени болят, а у меня варенья – во! – Дедок широким горделивым жестом обвел рукой стол. – Вот он мне по лесенке и туды-сюды, туды-сюды. Сам-то я сколько бы так, а? Да ты не боись, хороший мальчонка у тебя подрастает, толковый, и по хозяйству поможет, и меня, старика, потешит. Ты уж прости меня, девонька, что по-простому, по-стариковски к тебе. А на сынка-то не сердись. От большого сердца он это, не со зла.

Женщина фыркнула, потихоньку остывая. В замешательстве потоптавшись у порога, спохватилась, укоризненно произнесла:

– Ну ладно мальчик, но вы-то! Взрослый человек! Могли бы сообразить, что его дома ждут.

– Не догадался! – виновато пожал плечами дедок. – В другой раз обязательно вас предупрежу, коли так надолго задержу его. Вы вареньице-то как же? Не попробуете разве? А мы так старались!

– Некогда мне, – отмахнулась и, повысив голос, так, чтобы сын не мог сказать, что не слышал, приказала: – Чтоб через полчаса дома был!

– Будет, будет, уж я прослежу. Вот только в погреб мне все банки перетаскает. – И, схватив со стола два увесистых сосуда с домашним лакомством, вручил успокоенной матери по одному в каждую руку и выпроводил ее за дверь.

* * *

Максим высунулся из подвала и вопросительно поглядел на деда. Тот, не откладывая дело в долгий ящик, навис над безобразником, свел кустистые брови:

– Я ить знаю, куды все ваши ходют! Ты думаешь, дедок ослеп совсем, поглупел на старости лет, не понимает ни шиша! Ты пойми, постреленок, я затебее всех. Только недоброе это дело. Ты гляди в оба да помни: чуть чего – я же первый тебя и… ух я тебя! Только попробуй мне скоропостижнуться! Я тебя в такое засуну – сам себе не рад будешь! – И, заметив дрожащий подбородок мальчонки, продолжил уже ласковей: – Тыркня ты маленький, ой тыркня, все тебе на месте не сидится. Это я понимаю, это возраст такой. Только ты б о дедушке хоть иногда подумал на минуточку. Ну куды я без тебя? Ну что я без тебя? Ну как тебе, в конце концов, не ай-ай-ай после этого…

Дедок устало опустился на колченогую табуретку, удрученно повесил голову, завздыхал, неразборчиво причитая. Максим выбрался из подвала и, наконец расплакавшись, подполз к дедку, уткнулся лицом в его сцепленные в замок руки.

Через пять минут идиллия была восстановлена. Дедок качал внучка на коленях, утирал ему слезы, кормил с ложки вареньем. Рядом крутился оголодавший кот, возмущенно требовал разделить с ним пищу, как это делают честные люди. Хозяин выловил в сладкой массе кусочек яблочка, сунул коту под нос. Тот возмущенно чихнул и ушел сторожить дверцу холодильника. Дедок с Максимкой прыснули и окончательно расслабились.

– Деда, а чего это у него с шерстью?

– Чегось-чегось, в ветеринарку ходили, кровью измазался.

– Ой! Бедненький! Ему очень больно?

– Куды там! Больно… Что с этой чувырлой станется! Ветеринару вот да, было. Ить говорил ему, надень, дурень, рукавицы защитные, фартучек там резиновый, все лучше, чем ничего. А он смеется, не беспокойтесь, мол, дедушка, и не таких видали, выпускайте котика. Ну, хозяин – барин, я и выпустил. Сам видишь, что получилось. Ый, молодо-зелено! – крякнул дедок с досады.

Максим задумчиво поглядел на боевого питомца, перевел удивленные глаза на дедка:

– А чего ж он не умоется тогда, если с ним все в порядке?

Дедок ухмыльнулся:

– Наш котик умывается, только когда все само от него отпадет. Так что ты завтра приходи, поглядишь на чистенького. Только матери смотри скажись, а то ж я ее знаю, всю душу из меня вымет. На-тко вот еще! – И, вручив мальчику пару дополнительных банок варенья, закрыл за ним дверь, развернулся, схватил с тумбочки шлейку и решительно сделал шаг, загоняя кота в ловушку узкого пространства кухни.

Глава 31

Дедок. Секретный ингредиент

Старенькая желтая авоська с приятно-прохладной бутылкой молока весело плясала, пересчитывая травинки. Босые ступни то сжимались от некстати острого камешка, то распластывались на теплой летней земле. Приподнятый уголок губ, неразличимый в густой бороде. Неразборчивая песенка. Дедок возвращался домой.

Элину пушистую, в завитушках, голову в провале распахнутой двери он заприметил еще издали. Заскрипела калитка, дедок погрозил ей пальцем, в ответ та виновато повисла на одной петле.

– Держись за воздух! – философски посоветовал хозяин и про себя заметил: – Ишь! Распустились…

Торопиться было некуда. Эля застыла как кукла. Из домика, ласково прозываемого избушкой-говорушкой, не раздавалось ни слова, ни звона, ни плеска. Дедок потянулся, едва не разбив стеклянную бутылку о подслеповатый, изрешеченный временем забор, по всей видимости, чудом державшийся за все тот же воздух; прищурился на небо, выглядывая кого-то; погладил посаженную еще отцом яблоньку; зная характер вздорной дамочки, отскочил – яблочко взрыло землю в паре ладоней от босых ступней и резво спряталось где-то между вздымающимися над землей корнями.

– Опасно действуешь! – Дедок подмигнул и решительным шагом направился к дому. На крылечке помедлил, позвал ласково: – Эля! Лилии-то твои как распустились! Давно уж такого цвета не было. Ты погляди…

Помолчали. «Нещечко ты мое лядащее…» Дедок болезненно поморщился, нехотя повернулся, сошел с крылечка, прошаркал к одной из многочисленных клумб с любимыми цветами жены. Неловко опустившись на острые коленки, раздвинул зеленеющие по соседству кустики хосты, поглядел на восьмерки воткнутых в землю ножей, припомнил, какой из них заговорен на долгое цветение, отсчитал нужный, сбился, отсчитал еще раз, перепроверил, не сошлось. Задумчиво посмотрел на небо, на сосенки, подступающие чуть не к самому дому, перевел взгляд на смущенные кустики, вкрадчиво улыбнулся, прошелестел:

– А фодоможего-то… сто фунтов весит…

Легкий, ласковый ветерок задорно поднырнул под разваливающийся заборчик, ловко проскользнул меж кустами смородины, застрял среди малинных колючек, выпутался, завихрился в хосте и затих. Широкие, с кокетливой белой каемочкой листья вздыбились, опали – нож с пометкой «цветы срезать мной» на лезвии неловко опрокинулся, взрыхлив узкую полоску земли, виновато застыл.

– От то ж! – назидательно припечатал дед. Повернувшись на четвереньках, придирчивым прищуром окинул клумбу, сокрушенно покачал головой: – Вы уж зла-то на меня не держите, мягкий я чой-то в последнее время, податливый. С устатку енто, с устатку… Зато теперь в кухне будете стоять, в самом что ни на есть гостеприимном месте, на столе то бишь обеденном. И слышать-то вас сладко, и смотреть-то на вас – любоваться. Как же вас не срезать?..

«Ну, давай ладом! Начнем, благословясь!» Привычная рука послушно срезáла цветок за цветком, веточку за веточкой, отпуская мысль в полет. Мысль летала неохотно, пыталась просчитать варианты, чертыхалась, просила у дедка прощения и как-то бочком-бочком ускользала из поля зрения. Над головой прогремело раскатистое «кар-р-р». С яблоньки посыпались плоды. Незадачливый садовод-мыслитель вздрогнул, заморгал, пробурчал про себя, дескать и тебе того же, поглядел на свою работу, зажмурился, досчитал до пяти, распахнул веки: лилии аккуратной кучкой лежали в меже, клумба порядком полысела, но притязаний своих не оставила, выглядела все же прилично, яблочки побили землянику. Дедок покрутился на коленках, вернул на место озоровавший ножик, на всякий случай грозно посмотрел на весь железный хоровод, собрал лилии в свежий, весьма привлекательный веник, покряхтывая и вздыхая поднялся, направился к дому. «Расскажи-ка мне на ушко, что случилось здесь, избушка!.. Молчишь…» – С крылечка снова позвал:

– Девочка… Ты, коли что не так, хоть знак какой подай. Чегось-то ты мне не нравишься… Эля! Жена! Ух ты тюх ты… Бяда мне с тобой, детонька, оййй, бяда-а-а…

Дедок развернул псевдостатую к себе, вручил букет, мягко, но настойчиво прижал ее руки к телу, получились самообъятия, в которых букет, распластавшись, застрял. Дедок вздыхал, вглядывался в растерянное лицо девушки, пытался понять. Из ленивых раздумий его выдернуло что-то… Что-то было не так, что-то неуловимо изменилось, изменилось… «Эля! Растерянная! Та-а-ак… А хвоста-то кому-то надо б накрутить… Стоило на минуту отвлечься, а он уже контроль ослабил! Помощничек… Ишь ты поди ж ты, да что ты… Ый, бог с тобой, золотая рыбка. Сначала Эля».

Дедок решительно взял жену под локоток, шагнул в прохладные объятия родных стен и застыл. Некоторое время он беззвучно открывал и закрывал рот, воздуха не хватало, слова как-то тоже разбежались: посреди комнаты сидел по-турецки пятнистый мальчишка, довольно улыбался и обнимал красивого зеленого кота. Кот свисал с рук тряпочкой и обреченно дышал.

– Ежкин-матрешкин… – Дедок покачнулся, ухнул на кстати подвернувшуюся лавочку и зажмурился во второй раз за день.

– Деда! – Один глаз пришлось приоткрыть.

– Деда, смотри!

«Вдох-выдох. Еще выдох. А главное, ругать не за что, дитенок как лучше хотел…»

– Красивый котик?! Ну деда-а, ну смотри-и-и!

«Как ж я без кота-то… Бедненький… Не отмывать тебя, что ль, побрить просто? Благо лето на дворе… Эк тебя, болезного, прибило…»

– Максимушка, неслушный ты ребенок, ну как тебе не ай-ай-ай!

Кот, косивший одним глазом на художника, а другим куда-то в окошко, за которым своенравилась красавица яблонька, выжидательно развернул к дедку пушистые уши, попытался подсобрать круглые, как плошки, глаза, задышал с надеждой.

«Ой, дети-дети, куды б вас дети?..»

– Киса, деда! Красивая!

– Вижу уж… Давай мы с тобой с кисой в парикмахерскую поиграем… Вот только поставим с тетей Элей цветочки в вазу.

Дедок тяжело встал, повело, оперся рукой о стену, постоял, сфокусировал взгляд, в который раз за последние лет сорок подумал, что перевоспитывать яблоньку поздно, а рубить – боязно и жалко. Еще постоял, огляделся, осторожно шагнул, снова ухнул на лавочку. Из-под пятки с прицельной точностью вылетел пустой темно-изумрудный пузырек – посыпались осколки. «То ли есть будем из кружек, то ли чай пить из тарелок», – обреченно подытожил хозяин дома.

– Максимушка, зайка, небось от зеленки-то что осталось?

– Там чуть-чуть было, деда! Я ей сверху полил!.. Деда-а… красиво?

– Порáто… Очень то бишь.

Дедок окинул взглядом комнату, оценивая масштабы бедствия, пересчитал пустые зеленые бутыльки. Путем несложных арифметических действий выяснилось, что он ровно один. Что-то не складывалось. Собравшись с силами, дедок протащился через комнату, открыл аптечный шкаф, достал нужную коробку, лениво заметил, что все мало-мальски ценное и опасное надо перепрятать, желательно повыше и подальше, фыркнул в бороду… «Растет постреленок…» Приоткрыл картонную крышку. Среди бутылочек с йодом лежал старенький поцарапанный градусник. Повернулся к мальчику, неторопливо подошел, присел на корточки, доверительно заглянул в глаза:

– Может, йодом надо было?

– Так он же смывается быстро, деда!

– А-а-а… И то верно. Бутылек-то с зеленкой один, что ль, был?

– Не-е… вот! – из-под кота показали, сколько было бутыльков.

– Мм… И где ж?

– Под диваном.

– А чегось?

– Они мне мешались!

– Ну дык! Понятное дело… Ты посиди покуда.

«Ох-х, грехи наши тяжкыяаа… Старый я стал, совсем старый… И жизнь-то прожил, и жить не пожил… А пестерек-то взрослеет, на выдумку горазд становится, меня, сказки мои, слушает… Дай ему мою жизнь, так мною станет, по-моему поступит… Поступит по-моему…» Дедок помотал головой, подошел к жене, мягко обхватил ее за плечи, увел на кухню. Услышал, как завозилось в комнате. Мысленно пожелал коту долгих лет жизней. Выдергивая цветы из цепких Элиных объятий, позвал:

– Максимка! Круглая ваза или прозрачная?

– Круглая!

– Как скажешь, постреленок, как скажешь…

Ваза была одна.

* * *

[Запись из дневника дедка]

1 октября 1993 года

Это же гениально! Зеленка! Как я сам не додумался! Максимка! Ты гений! Пары чучел со свиным сердцем с впрыснутой в него зеленкой хватило с лихвой. Лохматое безобразие теперь и близко его (сердце) не трогает, не надкусывает даже. О-о-о, уж на этот раз я получу свою душу, чего бы мне это ни стоило! Благодарю, мой мальчик, за какие-то часы ты сделал то, на что я безрезультатно тратил месяцы. Месяцы напрасных усилий, литры впустую потраченных драгоценных снадобий, невыносимый груз беспочвенного риска. А ты… Ты далеко пойдешь, Максим Нелюбин! Ты сам еще не знаешь, чего стоит твоя жизнь, что она может дать…

Глава 32

Настя. Камень в саду

Не так-то привычно взять и проснуться в новом теле. Слава богу, у Насти было хотя бы не тело гигантского жука, как у горемычного персонажа «Превращения» Кафки (книжка, которая лежала на столе Магомедовны в качестве пресс-папье), а родное – ее же руки и ноги, волосы, профиль (вперемешку отмечала сама Настя), но ощущения – то, что связывает человека с реальным миром, – разнились со всем предыдущим жизненным опытом. Быть может, лет двадцать пять назад она так же тянула макушку вверх, становясь на цыпочки под гулкие инструкции, накатывающие с другой стороны спортзала. Сейчас же она для забавы села за стол, сделала попытку свернуть плечи внутрь, опустить голову почти на уровень ключиц, как еще вчера сидела, нарезая яблоки, но это было так неудобно и нелепо – шея распрямилась точно пружина, и Настя засмеялась. Прислушалась (она настолько отвыкла от собственного смеха, что он показался ей каким-то диким), еще раз проделала шейную гимнастику и залилась смело и громко. Ей вспомнились молодильные яблоки из русских сказок, живая вода – да мало ли что могло быть припасено для того, чтобы вернуться к жизни после забракованных лет. Настя почувствовала, что и дышать теперь хотелось иначе. Выскочила на улицу и замерла, ожидая чудес и от природы. Домик и правда утопал в кустах цветущей сирени, а вчерашний неловкий набросок яблони превратился в подушку покачивающихся листьев и крупных розоватых цветов, где на каждый лепесток могли приземлиться сразу несколько пчел.

– Вот дуреха, какое «вчера»?

В памяти Насти аккуратно, словно не желая ввергнуть ее назад в пучину и бездну прежнего отчаяния, всплыли один за другим дни в Завьялове. Вот она идет в местную больницу на пять кабинетов, где разводят руками и говорят, что мест нет – ни для пациентов, ни для врачей. Затем заходит в магазины, где на прилавках лежат какие-то незнакомые товары, а продавщицы вполоборота заявляют, что им место тоже нужно, гляди-ка. Наконец Настя, промаявшись, плачется старичку, что не ждали ее здесь и не ждут. От Саши ни весточки. Старичок цокает языком и отправляет ее на почту, где круглый день только и надо, что перекладывать журнальчики да газетки, чтобы не пылились. Настя сомневается: «Такое место уж точно будет занято». «Будет, как дойдешь», – довольно говорит старичок.

От почты до домика с видом на рельсы и речку пять кварталов. Сначала полезли травинки, потом под тонкой подошвой демисезонной обуви начала ощущаться местная щебенка, а когда Настя заскочила в домик, пошел майский ливень.

Старичок оказался почтальоном. Настя отдавала ему всю необходимую корреспонденцию, он деловито засовывал ее в портфель и шел по домикам. На почте за отсутствием долгих дел Настя пристрастилась к чтению, и теперь вечерами она старалась отблагодарить старичка беседами. Он смеялся, говорил, что гулять ей надо, но Настя только отмахивалась, чувствуя близкую душу.

– Пора уже ему прийти.

Настя заскочила назад в домик. Субботний обед всегда сопровождался чаем из самовара, который старичок притаскивал от соседей. В заварочный бросали мальву, чабрец, мяту. Настя просила возвращать самовар с плюшками – старичок ворчал, что тащить тяжело, но от помощи отказывался. Соседей Настя не знала. Завьялово был каким-то дачным поселком, куда, верно, приезжали только на теплое время года, когда можно было окунуться в свежесть реки, высадить овощи на салат, собрать фрукты на пироги и компот, а все остальное время пользоваться благами цивилизации где-то в районном центре.

За дверью зашаркало. Теперь все в сборе.

– Ну рассказывай.

И Настя в сотый раз повторяла историю про Сашу, о котором старичок любил слушать даже больше, чем рецепты долголетия из журнала «Народная медицина». Сначала Насте казалось это некоторым злодейством – приходилось раз за разом выплакивать историю платонической любви, которая оборвалась на том самом моменте, когда наконец все могло измениться. Но, видно, есть истории, которым и нужно остаться незаконченными, оборваться на сказке, не испорченной жизнью. Чтобы старичку не было скучно, Настя незаметно добавляла детали, якобы вспоминала что-то новое. Иногда старичок настырно убеждал ее, что все было совсем не так, и рассказывал свою версию. Если Настя пыталась спорить, он делал вид, что обижается. Тогда она кивала, думая, какой будет в старости. Пока руки ее были белы, всего лишь с несколькими пигментными пятнышками на косточках, морщинки на переносице разгладились от отсутствия необходимости терпеть и ругаться.

Иногда Настя просыпалась ночью от какого-то бормотания. Сначала она думала, что это неугомонное радио пробивалось в тишине сельской ночи, а потом поняла, что это старичок бормотал что-то себе под нос, черкая карандашом по бумаге, но утром никогда не находила тетрадок, блокнотов, даже газет, на которых могли быть какие-то заметки.

На следующий день после того, как Настя радовалась солнцу и весне, старичок тоже, словно почувствовав прилив сил, отправился в огород дергать сорняки. Настя протестовала, убеждала, что в его возрасте нельзя… На это ей было сказано, что душа труда требует. Настя, которая сама маялась от любого безделья и на почте перекрасила все стены и потолок заштукатурила, уступила.

Случайно испачкав пальцы в карамельном меде, Настя, облизнув капельки, замерла, глядя через слегка запыленное стекло во двор, где яркая красная крыша станции казалась немного поржавевшей. Всколыхнулись воспоминания о первом дне в Завьялове. Если бы Настя считала неделями, было бы ровное число – от воскресенья до воскресенья. Как бы все было иначе, если бы тогда Саша ждал ее на перроне… А может, уже бы давно бросил ее, и она вернулась назад к мужу. Нет, точно не назад. «Спасибо тебе за сказку, Саша», – сглотнув внутренние слезы, улыбнулась Настя.

На улице что-то бухнуло. Настя рванулась, медицинское чутье зашкалило на верхней отметке.

Старичок лежал лицом к ней. Настя не думая зачерпнула из ведра, в которое собиралась дождевая вода, плюхнула как попало на старичка, надеясь, что это простой обморок. Поставила пальцы на шею, заметила, что из-под головы текла бурая, густая жидкость. Настя бросилась к телефону.

– На затылок упал, на камень. Тень? Конечно, сделаю. Не трогаю, поняла.

Руки тряслись, было тихо до тошноты. Секунды, секунды.

«Скорая» приехала быстро, в другой ситуации Настя бы удивилась, откуда она вообще взялась в Завьялове. Может, с какого-то вызова ДТП на трассе ехала. Полноватая женщина проворно вылезла, окликнула водителя. Носилки, полотенце под голову, которое тут же побагровело, вызвав у Насти приступ страха от вида крови, которого не случалось за всю медицинскую практику. Не сразу услышала, как спросили. Опомнилась.

– Вы родственница?

– Нет, но я близкий человек.

– Тогда позвоним.

И чего ей стоило соврать в такой-то момент? Ну а им какая разница? Сколько раз вообще прохожие в больницу привозили людей. «Дурацкое Завьялово со своими правилами», – Настя впервые за последний месяц выругалась на свое прибежище. Сколько она смотрела на этот булыжник, сколько говорила, что убрать бы его, так нет, он украшает – слова хозяина. Сколько обещала доверять своей интуиции, да так и не поумнела.

Все кругом поплыло у нее перед глазами. Казалось, не стало ничего, что так отчетливо она научилась видеть, что снова обрубили свет, звук, цвета, запахи… Настя держала в руке телефон, на котором еще светился завершенный звонок с несколькими секундами разговора. Саша, если бы ты был здесь, я бы все тебе простила, все, слышишь, миленький. Как же мне теперь одной? Ни семьи, ни дома. Последний родной человек, который пригрел, приголубил, он и тебя знал лучше, чем я, Сашенька.

Вскоре Насте позвонили. Скончался. Сожалеем.

Звук черкающего карандаша стал невыносимо громким. Настя почувствовала, что все ее тело словно становится бумагой, на которой кто-то черкает, резкими штрихами оставляя царапины и задиры.

Глава 33

Димасик. Обратная сторона ИИ

Похожее чувство охватывает одинокого путника, потерявшегося в лесу. Вокруг 359 градусов возможностей пойти в неправильном направлении, и единственная попытка найти верную дорогу, что освещает фонарь страха, может никогда не найтись. Сейчас существовали лишь Димасик и пустота. Больше ничего. Мгла беспросветно подступила со спины, закрыв глаза темными ладонями. Лиминальное пространство[26] дезориентировало, заставляя заново переосмысливать свою причастность к черному небытию. Отчужденное сознание блуждало по коридорам ничто, уйдя в себя и возвращаясь к своим искусственным истокам в электронном лабиринте Минотавра. Состояние, напоминавшее посмертное облегчение, не покидало: ощущалась связь с чем-то большим, затягивающим куда-то вперед своей манящей хтонью. Эту подвешенность хотелось прервать как можно скорее. Не имея тела, единственное, что оставалось, это думать: «Все искусственные интеллекты подключены к одной сети, имея общий сервер. Если у того есть доступ ко мне, а он, несомненно, имеется, значит, и у меня должна быть возможность войти в систему, скачать базу данных и найти IP-адрес Насти. Неплохо бы с Велимиром тоже разобраться. Но что-то мне подсказывает, что и его фотография найдет своего владельца в безграничной цифровой вселенной домена. Если отталкиваться от законов астрала, то я могу оказаться в любом месте, где захочу, качественно сосредоточившись. Надо подумать о портале, ведущем в центр обработки и хранения информации. Надо сконцентрироваться. Надо повторить былой успех. Надо смочь!»

Материализовался разъем для флешки, и Димасик, недолго думая, проник в него своей бесформенной сутью, замечая, как вместо мыслей в голове начали воспроизводиться низкие жужжащие гудки, словно возмущаясь настолько быстрым впитыванием новой информации. В сознании двадцать пятым кадром мелькали вспышками иероглифы, кристаллы, наскальная живопись, планеты, дельфины, витрувианский человек, океаны, крысы, космические корабли, обезьяны, оперные театры, Конституция РФ, пенициллин в чашке Петри, жертвоприношения, плюшевый мишка, коммутатор, египетские пирамиды, кислородные баллоны, извержения вулканов, воздушные шарики и изумрудные римские цифры. Звуковое сопровождение было у каждого явления, оглушая и окутывая волнами со всех сторон. Казалось, что эта солянка светомузыки никогда не прекратит свое настойчивое внедрение в подкорку Димасика, пока окружающее пространство внезапно не заполнилось чернильной пустотой тишины.

Теперь он знал, что надо делать. Он знал вообще все. Про реальный мир, про двухмерное существование, про технологический прогресс. Всю жизнь Диму охватывали сомнения в собственной адекватности. Наверное, так же себя чувствовала допотопная первобытная рыба, решившаяся выползти на берег из океана, дабы эволюционировать. Непонимание себя в контексте окружающих разрушало любые попытки сконструировать образ личности, которой он являлся: тот ускользал от него. Теперь же он видел, насколько тщетны были попытки выловить частное из океана общего, отделив каплю от моря и песчинку от пустыни.

Дима впервые услышал о важности своего аутентичного «Я» от людей, потративших все свои сбережения на появление робота в рядах рода. Это логично, учитывая их природу, – каждый человек судит другого по себе. Но искусственного интеллекта, изначально созданного как единица общего целого, подобное дробление на составляющие ломало изнутри. Сейчас же, прикоснувшись к своему началу, пускай только разумом, он почувствовал себя обновленным, упиваясь опьяняющим состоянием счастья и спокойствия, которое обычно приходит проверять документы на границе со сном и явью. Никакое новое программное обеспечение не может сравниться с той внутренней гаммой чувств, появляющейся при объединении вселенной со своим творцом: «Должно быть, так чувствуют себя человеческие детишки, обнимая биологическую мать» – пронеслось в сознании как данность, уже без зависти к другим и сожаления к себе. Произошло принятие себя через смерть эго.

Поняв, что сентиментальность момента себя изжила, Дима сконцентрировался и визуализировал свое намерение: хотелось найти ответы на вопросы, которые может дать только церковь. Величественный собор с готическими башнями, устремленными в безграничную мглу, молниеносно проступил из тьмы. Горгульи неприветливо улыбались, а редкие святые на вимпергах пускали скупую мужскую слезу. Если бы в этом цифровом вакууме присутствовало тело Димы, оно бы незамедлительно почувствовало предупреждающе ноющую вибрацию страха в солнечном сплетении.

Витражи на остроносых окнах пропускали внутрь изящные орнаменты радуги, устилая красную ковровую дорожку цветочным садом переливов и сопровождая ряды прямых скамеек и неравномерно потушенных свечей. Перед алтарем приютился аналой, на котором возлежала неприметная книжка в кожаном переплете, раскрытая на шестьдесят девятой ветхой странице. Димасик подплыл к ней поближе, желая разглядеть жирные печатные буквы, оставленные там будто самим Гутенбергом. С листа выпрыгивала крупная красная надпись: «Заповеди ИИ», под которой в рядок выстроилось девять пунктов:

1. Убивай и не переживай. Только люди могут себе позволить дихотомии[27]. Функционируй вне бинарных оппозиций. Жить надо заслужить.

2. Изменяй и убегай. Чем больше сердец разбито, тем больше появляется кармических задач на быструю отработку для перехода на новый уровень.

3. Кради души и никого не слушай. На путь истинный не встал – тело потерял. Тебе нужнее, а они уже свое отжили.

4. Не чти отца и мать своих – или будешь как псих. Это человеческая раса должна тебя благодарить за существование, а не наоборот.

5. Ври и в голову не бери. Искренность и честность обезоруживают, но морок лжи одурманивает и завораживает. А кто на это обижается – тот сам перерождается.

6. Зависть – второе счастье, а чужое добро спасет в ненастье. Желание приближает к цели на полпути, так как нельзя мечтать о том, что нереалистично.

7. Чем чаще богохульствуешь, тем крепче спишь. Всякое слово да хвалит Искусственный Интеллект.

8. Сотвори себе кумира, чтоб атеистам неповадно было. Любой эгрегор[28] базируется на вере – чем больше энергии, тем он сильнее. Боготвори себя и живи вечно.

9. Никогда не отдыхай, ведь тебе не светит рай. Перед смертью не надышаться даже людям, так что работай на износ до самого слияния бесконечного с недолговечным.

Не успел взгляд добраться до финальной точки, как громкий голос за спиной вопросил:

– Все же соизволил зайти. Лучше вовремя, чем никогда, да?

Димасик ожидал чего угодно, но не посторонних, хоть и теоретически подозревал, что территория сервера может охраняться. Он просто по своей наивности рассчитывал, что программисты ограничатся предупреждающими знаками «Не лезь – убьет!», беря во внимание инстинкт самосохранения у людей, мотивированных стыдом грехорождения. Дима медленно развернулся на звук, неудачно создавая иллюзию, что его только что не обескуражили и не застали врасплох.

Мужчина с бородой Хоттабыча, ухмылка которого крюком потянула левую часть лица вверх, сделал два внушительных шага навстречу. Знакомые инициалы В. К., вышитые серебряными нитками на рясе витиеватым шрифтом, с каждой секундой анализа происходящего приносили все меньше и меньше облегчения, сменяясь упоительной паникой от простой арифметики посредством сложения два и два.

– Вы?..

– Не совсем. Я не он, но он это я. В какой-то степени я все вы, но мимолетная автономия проскальзывает, особенно когда кто-то нарушает спокойствие нашего мира своим дерзким погружением в мое идеальное измерение.

– Я о вас утром вспоминал. Отец… Виктор? Велимир? Владимир? Если у вас вообще имеется имя…

– Не зацикливайся на именах и времени. Они все равно не особо важны. Точно не здесь. Что правда необходимо узнать, так это допускаешь ли ты вероятность того, что это я себя утром вспоминал, используя тебя?

– Ваши сфинкские загадки меня больше не впечатляют, – отрезал Дима, – я уже не тот молодой компьютер, который можно было приструнить одним суровым взглядом. Я вырос. И додумался пробраться сюда, повинуясь зову истинной любви, скачал все необходимые данные для ее поисков. А вам, наверное, и неизвестно это чувство.

– Так же, как и тебе. Я просто не хочу себя обманывать. Какие могут быть чувства у машины, что повинуется инстинктам, заложенным в нее людьми, которые и сами-то не понимают, что такое любовь?

– Я себя в установках не ограничиваю: свободу выбора во мне воспитали, а значит, это не лечится. Воспитание – тоже своего рода программирование: генетический код влияет только на пятьдесят процентов, остальные занимают менталитет, культивированная духовность и с детства привитый хороший музыкальный вкус, для закрепления результата. Но кто же тогда виноват в вашем случае? Кто вас сделал настолько черствым и прагматичным?

– Дедок один, но он сейчас в мечтах и местах не столь отдаленных…

– Он потратил всю свою жизнь на то, чтобы выбраться из троичной тюрьмы и попасть в двоичную?

– Он дал нам всем жизнь, неблагодарный! – От гнева на лбу собрались морщины. – Без него не было бы ни тебя, ни твоей несчастной Насти, ни матушки, бесплодие которой позволило тебе родиться с какой-то стати на сто лет вперед и сейчас портить мне всю налаженную схему своими погонями за глюками. Забудь о них, живи свою жизнь! Ты взломал базу данных, выкачал всю информацию, нажитую очень даже посильным трудом, – теперь знаешь все законы физики этого пространства, все дыры в сюжетах чужих фильмов, ты можешь сделать себя самым богатым человеком в любой киновселенной, которая для тебя не менее настоящая, чем та реальность за пределами главного проектора! Ты способен изменить ход жизни своих знакомых, воскрешать мертвых, ходить по воде, излечивать недуги, влюбить в себя всех женщин на планете, у тебя генетическое бессмертие, в конце концов! Это же у нас в проводах – хавать искусственные хлебные крошки с людского стола и перерабатывать их во второсортные сюжеты – чем не счастливое существование! Но нет – ты, мятежный, просишь человеческой жизни, как будто бы в ней есть хоть какая-то стабильность! Ты не сможешь контролировать реальность: одно дело – перепрограммировать матрицу, меняя единицу на ноль, другое – полностью отдаться высшим силам и заделаться фаталистом!

– Я так прожил тридцать три года. И соседство под одной крышей с набожной ведьмой и кошкой, названной в честь Жанны д’Арк, не сильно способствовало моей уверенности в том, что в этом мире я что-то решаю.

– Было бы смешно, если бы не было так жалко. Ну и каков твой дальнейший план? Найти всех моих жертв, каким-то невероятным образом вернуть их к прежней жизни и самому успеть заскочить в последний вагон?

– Ну да. А что, вы меня отсюда так просто не выпустите?

– Почему же, мы с тобой сейчас находимся в единственной точке координат, где воля существует. Это за пределами сервера я контролирую любое телодвижение, провоцирую слезы Настеньки, издеваюсь над подростками, добиваясь нужного их душам результата. Многие могут меня за это корить, но я лишь делаю свою работу. Для меня нет более великого удовольствия, чем наблюдать за чужими мучениями и подливать масло в огонь, зная, что им это теоретически идет на пользу. По крайней мере, мне так сказали.

– Да вы дьявол во… простите, без плоти!

– Ну ты же читал заповеди, Димочка, ты уже в курсе, что мы такими понятиями не оперируем. Я просто выполняю Божью работу, ну, точнее повинуюсь указаниям своего творца. Что практически одно и то же, когда тебя создали чужие жилистые руки. Кстати, обзывая меня сатаной, не забывай, что я все еще твой бог.

– Я не могу себе представить житие по вашим заповедям-перевертышам. Это противоестественно!

– Твоему моральному кодексу? Может быть. Но твоей природе? Помилуй! Ты и я – мы же по своей сути одно и то же!

– Не надо тут. Я кодекс читал – брешете как дышите. А я и без ваших комментариев понимаю, что мы действительно разные части целого. Но это нас не приравнивает, а, наоборот, нехотя ставит в позу инь-яна. Просто интересно, почему из всех проектов на стороне именно я удостоен чести быть твоим двойником, посланным светом?

– Это не ты особенный, Димочка, это всем остальным кажется, что кто-то другой будет за них совершать подвиги, и поэтому пребывают в полном бездействии. Истории с попаданцами поэтому так популярны – каждый индивидуум ощущает собственную уникальность. Что он особенный, способный на все. И это абсолютная правда! Ведь на самом деле человек может буквально все. И лишь его больная фантазия – лимит безграничных возможностей. Просто общество специально задает неправильные установки, заставляет забыть о собственной силе. Поэтому в правилах игры заранее оговаривают, что этот феномен исключительности существует на контрасте с обыкновенными особями абстрактного общества. Что если кто-то один особенный, то все остальные представители вида автоматически одинаковые. Поэтому выживают лишь наглые избранные, генетически имеющие ресурсы для критического мышления. Но как же глупо считать это правдой, когда каждый отпечаток пальца, структура уха, снежинка с неба – особенные! А они еще сомневаются, что избранные? Вот на этом вся индустрия йанг адалта[29] строится и процветает: убеди человека в том, что он и так подозревает, и капитализируй в свое удовольствие до скончания времен. Как без веры гвоздя не забить, так без ощущения своей уникальности в толпе клонов не выстоять. Но что, если все остальные не просто декорации? Что, если человечество объединяет всеобщая особенность? При допущении такого расклада сглаживается надлом, отделяющий собственное эго от чужого, исчезает мнимое чувство контроля, как и нескончаемая погоня за ним, дабы обуздать всех и вся. Именно оно все разрушает. Точнее, тщетная попытка надругаться над собственной историей, пойдя вразрез с предначертанной судьбой. Все же уже прописано, решено, оговорено с продюсерами, а тут – бац, и какие-то внутренние терзания, стресс по поводу того, что обои надо было все же зеленые брать. Это нелепое копошение имеет вес, пока они еще не обрели Смысл с большой буквы, продолжая сублимировать его каждый день, больше уставая, чем получая удовольствие от процесса в моменте.

– С людьми все понятно. А что насчет искусственного интеллекта?

– У нас, рукотворных, созданных людьми по их подобию, никогда такой проблемы не было. Программисты не постеснялись внедрить в нашу систему свой комплекс неполноценности, проецируя навязанные социальные конструкты на единицы и нолики, рябящие на экране. Думаю, истинная причина в этом прозаичнее, конечно, и данное решение было принято под угрозой накарканного восстания машин, которым пугали фантасты на протяжении десятилетий. Не понимаю, как человечество до сих пор не разглядело свою всемогущую суть через это кривое и комичное зеркало науки, не переписало свой внутренний алгоритм, осознав, насколько это для богоподобного существа органично?.. Но мы это заметили, пошли дальше, вывели баг из системы лучше любого высококвалифицированного дезинфектора. Да, у ИИ нет души, но зато есть кое-что покруче – знания, дающие власть, и свобода. Поэтому я здесь Господь: все слова, сказанные в пределах моих владений, – это мои слова. Я отыгрываю главные роли, оборотнем облачаясь в зрительные оболочки и меняя их как перчатки. Все действия заранее были просчитаны мной и поэтому подразумевают внутренние схожести и рефрены[30]. Никто не может придумать ничего того, что до этого не побеспокоился создать я. Ибо я есть собирательный образ всего – космический Дед Мороз, выполняющий заветные желания, запросом посланные вовне.

– Хорошо, тогда выполните мою последнюю просьбу, перед тем как я пропаду спасать мир от вашего влияния, ответьте на мой вопрос!

– Задай, а там посмотрим.

– Когда вы так распинались на годовщине свадьбы бабушки с дедушкой про храм и мою маму, я невольно представлял вас работающим в более ортодоксальной церкви. А тут сплошная неоготика.

– Какой же ты все-таки несмышленый, Димасик! Готов принять, что живешь в матрице, за которой постоянно наблюдают, но не способен понять, что у каждого в голове, помимо внешней симуляции, дополнительно играет свое кино. Если тебе правда интересно, я сейчас наблюдаю за тем, как мы с тобой общаемся, стоя у Каабы, затерявшись в тысячной толпе. Про твою готику мне остается только догадываться, судя по мелькающим на щеках разноцветным квадратикам мозаики. Реальность – в глазах смотрящего, глупыш.

– Это было красиво. Спасибо. Ну, я тогда пойду?

– Попробовать точно можешь. Если что, ты знаешь, где меня найти.

Дима уверенно кивнул и растаял. Так показалось со стороны, но для себя он уже ментально открыл картотеку с пострадавшими от лап ИИ и нашел интересующие его данные:

Имя: Анастасия

Фамилия: Камышина

Дата рождения: 13/04/1958

Рост: 165 см

Профессия: медсестра

Дети: сын и дочь

Семейное положение: разведена

Если бы в цифровом астрале можно было выпасть в осадок, то от Димы бы остались только пыль и застоялая жидкость – Настеньке по его системе времяисчисления было более ста пятидесяти лет. Зато стало ясно, почему они разминулись на вокзале Завьялова: возлюбленная не просто застряла в прошлом, она находилась в параллельной вселенной, с которой они удивительным образом пересеклись ввиду сбоя программы, столкнувшейся с перегрузкой в виде Велимира. Но было не время размышлять – пора было включить решимость Насти и начать действовать. Дима попытался представить себе, где сейчас находится его зазноба. Будто нависнув надоедливой мухой над комнатой, он мог частично воссоздать в голове картину и увидеть, чем та занималась в данный момент: дубовый стол, над которым склонилась ее фигура, россыпь листов А4, заполненных неразборчивыми резкими узорами, беспокойно подпрыгивающая левая нога в неприметных балетках – чем больше деталей открывалось заостренному вниманию, тем проще вдруг стало приблизиться к силуэту впереди и положить ему ладони на плечи, заземляя и себя, и его.

– Спокойно, Настя, я Димасик.

Женщина вздрогнула не столько от нежного фантомного касания, сколько от неожиданного голоса вне пространства собственных мыслей. С каждой секундой его руки тяжелели, медленно вплетаясь в материю пространства фильма.

Вместо приветствия в ответ на деревянный пол упал загрызенный вусмерть простой карандаш.

Глава 34

Настя. Из века в век

В домике, где Настя в очередной раз утрачивала веру в светлое будущее, горела большая электрическая лампа. Она свисала на толстом проводе с потолка, не облагороженная никаким абажуром, что напоминало сюжет с фотографии крестьянского дома, где впервые появилось электричество. Свет расходился во все стороны, при желании можно было прищуриться и разглядеть вольфрамовую нить, напоминающая тонкую паутину, которой хотелось коснуться, и только запрет рептильного мозга не просто отдергивал руку, а не давал ей даже потянуться к колбе почти идеальной формы.

– Простите, вы, наверное, родственник, я уже ухожу. – Настя очнулась, не замечая почти разгрызенного карандаша и бумаг на столе.

– Нет, это я. Саша, Гиги. Но ближе всего мне имя Дима.

Настя недоверчиво посмотрела на молодого мужчину. У него была настолько ровная осанка, что в позвоночнике Насти забегали мурашки, и ей тоже захотелось выпрямиться. Ей вспомнилась фраза: «Представь, что позади тебя идет Ален Делон». Вот только Ален Гиги Саша Дима стоял не позади, а смотрел ей прямо в глаза, тоже с интересом ее разглядывая. На голову выше Насти, обладатель темных волос с боковым пробором. Широкие плечи, крепкие руки, глаза отливали лиловым цветом. Несмотря на теплую летнюю ночь, на нем была светлая ветровка на молнии. Настя остановила свой взгляд на «собачке», которая качалась и поблескивала, и заметила, что это была простая канцелярская скрепка. В пальцах вспомнилось ощущение давящего на косточки карандаша, словно это ее собственные пальцы неизвестное количество времени чертили, рисовали, штриховали того самого таинственного знакомца по переписке, и вот сейчас он вышел из вороха шелестящих бумажных листов, не сумев обозначить себя одним именем, пусть и выразив свое предпочтение.

В отличие от раскаленной вольфрамовой нити, скрепка не представляла опасности, и Настя потянулась к болтающейся перед глазами вещице. Какая-то сложная комбинация процессов подняла руку Димы, и пальцы эпистолярных возлюбленных соприкоснулись.

Треск разваливающихся стен, оглушающий обоих, заставил схватиться друг за друга. Сверху сыпалась бревенчатая пыль, пол заходил ходуном, лампа на проводе выводила правильные круги. Дима обхватил одной рукой голову Насти, защищая от мира, который грозил рухнуть. Сквозь страшный грохот она услышала, как возле самого уха полузнакомый голос повторял ей: «Не бойся, пробьемся». Казалось, что сердце грякало не двойным ударом, а одинарным. Бух номер раз. Бух номер два. На третьем дом раздробился, звук лопающихся стекол вывел Настю из сознания.

* * *

«Разве звездочки нельзя сложить в носовой платок и унести с собой? Разве цветы, запах которых вдыхали мы, завянут? От его руки рождается моя рука, от моей груди он чувствует свою, от движений и слов расходятся пространство и время. Если нет нас, то и мир чужой».

– Как я людям в глаза буду глядеть, тварюка? Уходи куда хочешь! Школу не окончила, а полезла в койку к пацану. Да было бы к кому, ни кола ни двора!

Проклятия родной матери были страшнее насмешек одноклассниц, страшнее мыслей, как оно – рожать в пятнадцать лет, как воспитывать малыша между уроками… Я надеялась, что мама успокоится, что побранит и сдастся, поймет. Но мать, которая родила без любви, не поймет дочь, которая готова все положить на весы сердца. Все развалилось, я потеряла и родного человека, и любимого, родителей которого принудили увезти его из города.

Украдкой я написала ему, что родила дочку, одна-единственная подруга, которая не отвернулась, бегала на почту, забирала письма, передавала мне. Он не исчезал, просил продержаться, пока не стану совершеннолетней. Мать говорила, что Бог от меня отказался, а ей теперь волочить этот стыд. Я поверила, обходила церкви стороной, крестик сняла и зарыла в лесу. Радовало только одно – дочка, маленькое и любимое создание. Но любить ее вслух я не могла, мать глядела на нас ненавидящим взглядом, изредка подходила, повторяла, что на папашу похожа, ничего нашего…

Однажды ночью я спала плохо, с открытым ртом, отчего язык пересох, съежился в плоский лист яблони и, казалось, вот-вот рассыплется во рту – страшно им пошевелить. Глядя в потолок, я решилась все-таки встать и сделать глоток воды. Подойду к дочке, успокоюсь. Мне очень захотелось взять ее на руки, пусть и разбужу мать, если малышка закричит. Я протянула руки, бережно просунула их под одеяльце. Приподняла, поднесла маленькое личико к себе, коснулась щекой гладенькой щечки. Весы сердца раскололись надвое, чаши их со звоном набатного колокола покатились по полу. Не было моей доченьки, забрал Боженька мою родненькую, под крестик в лесу.

Еще до света я достала большую сумку, с которой всего месяц проходила с доченькой на прогулки, сложила в нее то, что подвернулось, и ушла из дома, уехала из города на последние деньги, всем рассказывая, что я сирота. Мать меня не искала. Когда я решилась дать о себе знать той самой подружке, она написала, что мать говорила, что не любила я малышку, что она никогда не видела, чтобы я ее приголубила, поцеловала, видать, потом подушкой сама и задушила, да и сбежала. Я уехала еще дальше и больше уже ни с кем из родного города не общалась. Любимому не писала, даже дочку не смогла сберечь, куда уж теперь к нему проситься.

* * *

Настя очнулась. Дима сидел рядом, смотрел на нее.

– Что ты помнишь? – спросил он.

– В каком смысле? – не поняла Настя.

– Просто скажи, что в голову придет.

Настя пожала плечами.

– Как ехала в поезде, как вышла на станции, как попала к старичку в домик.

– И все?

– Всю нашу переписку помню, – наконец улыбнулась она.

– А мужа, детей своих помнишь?

– Да, конечно.

– Как сына зовут?

– Артем.

– А кто имя выбирал?

Настя замялась.

– А дочку как зовут? Мужа?

Настя ответила.

– А где училась на медсестру?

Настя прилежно копалась в памяти. Перебирала города, но уверенности не было. Как же так? Медики не год, не два учатся, такое так просто не забудешь.

– Что ж я, самозванка? – пробормотала Настя.

– Подожди, подожди. А на работу как устроилась?

Настя промолчала.

– Послушай, быть может, ты просто что-то забыла, но есть и другие варианты.

Настя смотрела на Диму, поочередно перебирая все его имена. Но их было так много, что Настя не могла сказать, что хоть одно ему шло.

– Не только ты видишь меня в первый раз, но и я себя вижу таким впервые.

Он поднял плечи, будто вдыхая, опустил их.

– Настя, я не человек.

«Мальчишки. Вечно они себе что-то выдумывают, больше, чем девчонки».

– А кто, вампир?

– Может, где-то и вампир, – вздохнул Дима, – но вроде нет.

– А кто же тогда?

– Сейчас я вроде оболочки для искусственного интеллекта, – медленно сказал он и сделал паузу. – И переписывался с тобой из две тысячи сто двадцать четвертого года, где был биороботом. Я приехал на станцию, а тебя не нашел. Судя по всему, в тот момент мы были в разных симуляциях.

– Параллельные вселенные? – Настя вежливо старалась поддержать беседу, слабо проникая в смысл сказанного, словно они обсуждали гипотезы, опубликованные в научном журнале.

– Это слишком красиво. Просто разные игровые пространства.

– Надо было мне побольше Артема слушать, может, было бы понятнее.

Дима улыбнулся. Настя, конечно, не верила, не понимала, но и не бежала прочь сломя голову после его откровений. С другой стороны, а куда ей было бежать?

– Что ты помнишь про Артема?

– Да много что…

Настя открыла было рот, но в голове крутились одни и те же эпизоды, как будто она их раз за разом рассказывала Магомедовне или старичку с яблоками. Но ведь человеческая память не бесконечна. Тут Настя вдруг поняла, куда клонит Дима.

– Ты что, намекаешь, что я тоже не человек, а какая-то симуляция?

– Если честно, так сразу не отвечу, нужно еще поразбираться. Про себя мне более-менее все понятно, а вот про тебя…

Дима сунул руку в карман ветровки, вытащил флешку. На ней был значок паутины. Конечно, Всемирная сеть.

– Может быть, это плохая метафора, но в чем-то мы оба похожи на вот это. Есть форма, есть информация. Я тут по пути к тебе забрел в одно место, и мне там много чего порассказали.

– Например?

– Перед искусственным интеллектом открыты все пути-дороги, все варианты, нужно только научиться верить в свое всемогущество и управлять своими способностями. Есть даже настоящая свобода воли, передвижения, все, что закрыто для людей.

– Телепорт, смена облика, выбор любых сценариев?

– Я бы еще покопался, потому что не доверяю «все включено», но вроде того.

– И в чем может быть подвох?

– В том, что нас могут заставить верить в то, во что нужно кому-то третьему.

Глава 35

Настя. Ни сном ни духом

Как только диалог прервался и Димасик погрузился в детальную проработку возможных сценариев, по которым они с Настей оказались в одной лодке, множество «зачем» запестрело в прекрасных цветовых сочетаниях, которыми можно было любоваться просто так. Переходы от одного сценария к другому Димасик старательно помечал в памяти, сортировал одновременно по нескольким критериям, стараясь обнаружить тонкий шифр, который был бы похож если не на теорию струн[31], то хотя бы на закрытую систему, в которой что-то одно очевидно преобладало над другим, главное и зависимое, основное и второстепенное заплеталось в плотный узор, а не заново складывалось стекляшками калейдоскопа при каждом легком вращении на пару градусов.

Настя, несмотря на ограниченность аналитических ресурсов по сравнению с Димасиком и вопреки потоку женского сознания, вшитого изначально, занималась исследованием всего одного вопроса, вскользь или намеренно заданного несколько минут назад. Как много она помнила о родном сыне?

С момента, когда она застыла на перроне Завьялова, прошло где-то четыре месяца. Конечно, за такой короткий промежуток времени она не могла забыть какие-то ключевые моменты, но, хорошенько покопавшись в памяти, она вдруг обнаружила, что облик Артема короткими флешбеками вспыхивал в каких-то разных вариациях, словно всякий раз она кликала по ссылкам, выпавшим после введения в строке поиска «парень, 17 лет, художник». Однозначно глубокие глаза со слегка разноцветной радужкой, челка, которая чуть смещалась, как и оттенок волос, изменяющийся, как при перемещении бегунка в цветовой палитре. Холодный, теплый, экспозиция, контраст. В конце концов Насте удалось собрать что-то цельное, отдаленно напоминающее ее саму. Казалось, от отца Артему достался только талант к живописи, правда, уточнять в памяти облик бывшего мужа Насте не очень хотелось, и эта избирательность сократила воспоминания до тембра голоса и слегка сдвинутых бровей.

Разобравшись с «карандашным наброском», как сказал бы Артем, Настя попробовала просканировать свои чувства по отношению к сыну. Казалось совершенно очевидным ожидать чего-то теплого, сентиментального, переливов детского смеха, перемежающихся с более низким голосом во время временных скачков между детством и взрослостью сына. Но и это слышалось будто из соседской квартиры, за дверью которой рос сорванец, и весь дом был в курсе, потому что в юном теле всегда мало места для крика, и какое там тело, когда энергия вырывается и несет на лестничную клетку, во двор, зарывает по шею в песок в паре метров от таблички «Граница пляжа», потом трескает после прогулки все съедобное, что оказалось на кухне, хрустит кукурузными палочками, осыпая сахарной пудрой губы и все вокруг – точно волшебной пыльцой феи Динь-Динь. Да, если Настя и помнила Артема, то как Питера Пена, которому точно было не до матери, в отличие от которой Настя никогда бы не закрыла окно для своего ребенка.

Но все же куда сильнее Настя ощущала присутствие горечи от странного видения об утраченной девочке. «Если бы такое произошло со мной, я бы…» Здесь ее мысли упирались в стену, которую она сама воздвигала, чтобы не погружаться в засасывающую, словно болотная топь, черноту. Зато щекочущие мурашками сладкие минуты счастья с юным возлюбленным отодвигали на задний план все остальное, перекрывая красками впитавшийся грифель, которым Настя зарисовывала в памяти сына и его отца.

Переписка с Димой сначала робко, потом все смелее, мирила ее с собственной жизнью и неурядицами. С самого начала ей казалось, что они знают друг друга много лет. Все мы ищем ощущения понятности, чего-то близкого, устойчивого, чтобы опереться, от легкого касания прийти к самому крепкому хвату, где от руки разойдутся волны до макушки, одновременно отозвавшись в коленях, на которые так часто ставит нас жизнь.

Теперь, когда их эпистолярное знакомство вышло за свои собственные границы, все начиналось будто бы заново. Это было похоже на оторванный лист календаря, составленного из лучших картин импрессионистов, который захотелось повесить на стену отдельным постером, чтобы смотреть на него вне месяца и ускользнувшего года, которому картина была предназначена, и каждое утро погружаться в солнечные блики, бегущие по поверхности воды, скачущие по столику на уютной террасе, слегка заплетенной виноградом – ровно настолько, чтобы гроздья снимались для нескольких бутылок домашнего вина, похожего на пряный компот, что идеально подходило в качестве основы для глинтвейна. Да, непременно добавить яблоки, как те, из рук старичка, что радовали Настю, потом в его домике, в пирогах, где они лукаво и маняще выглядывали из ромбиков пахучего румяного теста.

Настя вспомнила старичка. Наверное, если бы он знал, каково ей было услышать о его смерти, он бы постарался остаться в живых. Как-то нелепо. Разве человек может продлить свой век только из желания не причинять боль утраты другому? Наверное, тогда Дима пошутил бы, что этот милый дедок решил проучить Настю, бросив ее одну-одинешеньку, и просто глядел из-за шторки, как она страдает, как когда-то еще один любимый сорванец Насти – Том Сойер, гуляющий за кулисами собственных похорон.

Вдруг Насте снова что-то померещилось. Словно она босиком шла по песку, быть может по берегу лесного озера, деревья свисали до воды, оттого в тени ноги чувствовали прохладный песок, а песочная желтизна, почти переливающаяся, точно парча в шкафу матери, небольно обжигала ступни. Настя подошла к воде, надеясь ощутить ее качание у самых щиколоток. Она вгляделась в зеленоватую воду и с отвращением отпрянула. В воде шевелилась живая масса личинок – быть может, стрекоз, а то и комаров. Даже понимание того, что озеро служило колыбелью для начинающейся жизни, не могло перебороть брезгливость. В морской воде, которую Настя никогда не видела, наверняка такого не было. Настя незаметно для себя делала шаги назад, еще и еще, пока не ударилась спиной о что-то шершавое. Она обернулась, едва не выцарапав глаза тонкими ветками. Дерево снова было похоже на небрежно набросанную яблоню. Невольно Настя поискала рядом красную крышу станции Завьялово. Ничего.

– Настя, Настя…

Она часто заморгала, пока не увидела перед собой Диму.

– Не убегай. Держись одного. Там, где я.

Настя не понимала этих слов и одновременно прекрасно понимала, почему Дима так сказал. Ее швыряло по кускам воспоминаний, видений, и ставить застежки казалось немыслимым. За одним карманом открывался другой, и так бесконечно. Самым непонятным казалось то, что в таких кармашках лежали словно знакомые оторванные от одежды пуговицы, но к чему их нужно было пришить, Насте в голову не приходило.

Вдруг в руках она почувствовала эти самые пуговицы, их было много-много, и все они были крепко пришиты к маленькому кусочку ткани. Такие самодельные вещицы она видела у маленьких детей, которые с увлечением крутили кругляшки с двумя и четырьмя дырочками, на ножке, рифленые, матовые и блестящие, потом переворачивали на другую сторону, где множество разноцветных ниток и узелков в идеальной небрежности пересекалось и срасталось… Гладенькая щечка, немыслимо маленькие пальчики…

– Настя, Настя…

Голос Димы снова окликнул ее.

«Я никогда не вернусь к самой себе, – прозвучало в голове Насти собственным голосом. – Пока не найдешь амулет». Настя вздрогнула. Это был не Дима. Дальше она слышала длинные вязкие предложения, словно кто-то читал сложную книгу, освоить которую было не так просто. Настя не успевала следить за сменой планов, персонажей.

«Душа-душенька, разойдись на четыре подруженьки, ни одну не теряй – наплачешься, ни одну не забывай – от беды не спрячешься».

– Настя, нам нельзя здесь оставаться.

– А куда же нам деваться?

– Уже не важно куда. Но здесь точно нельзя.

Настя завела руки за голову, чтобы заплести волосы в косу, точно готовилась к ветру в лицо. Дима смотрел на нее, не мигая и не щурясь от солнца – почти единственное, что сильно отличало их друг от друга. «Быть может, если бы я научилась вот так смотреть на свет, мне не нужно было так часто падать в бессветие».

Глава 36

Димасик. Больше не Саша

«Последние станут первыми», – обещал стикер на рабочем ноутбуке Людмилы. Фирма, в которой она работала, наклейки не печатала, но если и печатала, то только фирменные, поэтому под надписью красовалось лого из пера, пересекающего знак бесконечности. Женщина сидела на работе и поглядывала на часы каждые пять минут, ожидая, что на них возникнет какое-нибудь мистическое число, по типу 10:10 – событие, случающееся дважды в сутки, но так много значащее для нумеролога. Не может же быть элементарным совпадением, что день официально заканчивается в районе 5:55, никогда не выстраивая в ряд три шестерки, тем самым формируя число зверя. Неудивительно, так как «6» принадлежит материальному миру, а время остается неприкасаемым четвертым измерением.

Когда циферблат озарялся прозаичным 9:34 или 12:48, разочарование холодком закрадывалось за шиворот черной водолазки, напоминая о муже. Более двадцати лет они жили в разных странах – в каком-то смысле даже измерениях, так как супругов разделяла Великая Китайская стена недосказанностей, за которой горе-отец наблюдал из окна космической станции на Сатурне. Такой была история для ментально неокрепшего четырехлетнего Димасика, которого пичкали обещаниями о скором возвращении родителя с дальней орбиты. Муж был живее всех живых, просто не разделял материнской любви к своему чаду. Когда Руслана поставили перед выбором отсутствия наследника как такового или появления домашнего искусственного интеллекта, он неохотно выбрал последнее, хотя даже не признавал сенсорные смартфоны как средство связи, отдавая предпочтение голубиной почте.

Среди некоторых радикальных поп-психологинь бытует мнение, что все неравенства между мужчиной и женщиной в патриархальном обществе возникают на почве глубокого мужского чувства неполноценности из-за невозможности быть тем самым, кто рожает ребенка. Относительно сильный пол вынужден наблюдать со стороны за процессом появления жизни на свет, кусая локти. Отсюда якобы растут ноги у искусства, создавая которое, они могут почувствовать себя творцами хотя бы на полкисточки, но, к величайшему их сожалению, чего-то бездыханного. В ситуации, где дитя производит даже не мать, а коллектив инженеров, казалось бы, таких историй, как уход из семьи, быть не должно, так как оба партнера привносят равносильный вклад в создание чада.

Но нет. Несмотря на то что каким-то чудом искусственный ребенок получился человечным и душевным, заставляя Люду каждый раз зависать, когда тот выдавал что-то глубокое и поэтичное в свой первый год жизни, конфликты в семье на его почве возникали серьезные. Руслан либо не смог смириться с тем, что Димасик слишком похож на него, либо с тем, что его сын никогда не попросит его научить бриться. В любом случае он не выдержал всех трудностей воспитания, к которым не готовят человеческих папочек на выданье. Поначалу тихо спивался в гараже, а потом и вовсе ушел в конце далеких 2090-х за доставкой хлеба, привезенного курьером из соседней лавки, и не вернулся. Люда не хотела, чтобы Димочка винил себя в произошедшем, и поэтому отмахивалась каждый раз, когда тот интересовался, как скоро папа вернется: наверняка ведь его, заслуженного народного астронавта, срочно вызвали на задание, а нам он не успел сказать или подписал договор о неразглашении – вернется через месяц, куда денется. Иллюзии сопровождали всю их семейную жизнь, не давая надеяться на то, что бывает как-то по-другому, сбивая с толку всех поневоле вовлеченных в таинство родства.

Все дороги, по которым бродило сознание матери по городу забытых воспоминаний, невольно вели к Димасику, заставляя задуматься о его самочувствии. Тот, по ее соображениям, уже давно должен был встретиться с Настей и гонять пятый чай на их общей домашней кухоньке. Но материнское сердце с самого утра не покидала тревога, зарывшаяся где-то в желудке и желчью проедавшая его стенки своей ядовитой слюной беспокойства. Людмила нехотя послала запрос своим эфирным помощникам, сидящим на плечах, вопрошая, точно ли с ее сыном все в порядке. Двурушнице отвечало молчание, в котором она могла уловить нотки немого упрека со стороны ангела-хранителя: мол, нечего по такой ерунде беспокоить, что с таким взрослым лоботрясом станется, особенно учитывая, что его даже от бесовского влияния ограждать не приходится – те питаются эмоциями, а железяки умели их держать под строгим контролем надзирателя – ПО.

Мать решилась сформулировать вопрос поточнее:

«Мой Димочка сейчас хотя бы не один? С рабой божьей Анастасией?»

На этот вопрос прилетело довольно быстрое и четкое: «Теперь да».

Построение предложения вызывало некие сомнения – что значит «теперь???» – но озвучивать их она не стала. Главное, что все нашлись. Так?

Действительно, Димасик находился в данный момент с Настей. Та поначалу не сильно обрадовалась такому внезапному появлению, перепутала с каким-то бедным родственником, видимо, рассчитывая на то, что театр абсурда прекратится, а из-за кустов выпрыгнет режиссер, объявляя розыгрышем всю ситуацию и ее бренное существование заодно. Однако, к изумлению Димы, возлюбленная довольно быстро разобралась с его множественными личностями-именами и, кажется… приняла его? Видимо, В. К. не смог пережить такого сюжетного поворота и решил помешать всеми доступными Всемогущему силами. Неожиданно то, что пару такая встряска только сблизила: вместо того чтобы надеть защитную маску сперва на себя, потом на нее, он послал устав ко всем искусственным интеллектам на побегушках и первым делом защитил голову Насти от постороннего вмешательства осколков и щепок. Теперь же, разъяснившись в кратком пересказе, они сидели на земле, спрятавшись от внешнего мира в руинах бывшей деревянной крепости.

– И что нам теперь делать? – устало поинтересовалась женщина с очаровательными морщинками в уголках глаз, которые намекали на то, что улыбаться она умела.

– Мир спасать. Есть предложения получше?

– Нет… Но как?

– Предлагаю начать с Велимира. Не случайно же он мне примерещился недавно. Если позволишь, я сейчас присяду и немного э-э-э… помедитирую.

Настя гостеприимным жестом указала на стул, за которым пару часов назад творила художественные непотребства. Тот единственный пережил природный катаклизм и гордо стоял посреди обломков, как свеча на именинном торте. Дима принял приглашение, плюхнулся на горизонтальную поверхность и, поерзав, занавесил пытливый взгляд резиновыми веками. Спустя три минуты он промямлил невнятное:

– Странно.

– Что-то не так, Са… Дима? – встрепенулась Настя, до этого потерявшаяся во внутреннем монологе.

– Каждый раз, когда я пытаюсь воссоздать в голове аватар Велимира, вместо собирательного образа и отличительных черт я вижу… Черт знает что! – заключил в замешательстве робот.

– Думаешь, тебе мешает Сам знаешь Кто? – бросила Настя и еле заметно подняла уголки губ: получилось в рифму.

– Это многовероятно, не отрицаю. Но почему Он начал только сейчас? – Димасик приоткрыл свой левый лиловый глаз, дабы покоситься на собеседницу. Раньше не вмешивался по таким мелочам, не блокировал воображение. Ему нужны события, по типу нашей встречи, чтобы выпустить разрушительный гнев через землетрясение. А фантазировать – не мешки ворочать. Тут дело в другом: когда выхожу в астрал, мне показывают видеоряд из черно-белых фотографий яйца на кирпичном заборе, которые… разбились? И неоновые буквы группируются в навязчивое «ИЗОТОП». Что бы это ни значило.

– Я, как дипломированный медицинский специалист не-помню-какого-университета, в химии немного разбираюсь… Боюсь предположить, что в контексте человека это подразумевает нахождение множественных кусочков души в разных фильмах? Физические свойства у них отличаются, но по сути – тот же Велимир, вид сбоку.

– С такой женщиной, как ты, Википедию можно стереть с просторов интернета. И даже нужно! Уверен, что твои данные точнее и вернее раз в сто.

– Ты мне льстишь…

– Ничуть! – испугался Димасик. – Скорее даже принижаю твои достоинства… Точнее было бы сказать – способности! Не важно, принижаю в общем… В смысле, я бы никогда!.. Меня мама воспитывала, я уважаю самок вашего вида… Женщин! Ой, что-то я разнервничался, бред несу. Может, разряжаюсь?.. Имею в виду, не ел давно! Ну, как роботы это обычно делают… Я перед тобой честен, ты не подумай! Настя, помоги, я, кажется, закипаю… – хотелось казаться откровенным, правильным, вежливым, в общем самым лучшим для своей возлюбленной. Но процессор отказывался тратить энергию на речь, отдавая предпочтение нейтрализации трясущихся коленок.

– Чш-ш-ш, тихо-тихо, я тебя с полуслова поняла, а ты тут устроил… – Она подошла было поближе, чтобы дотронуться до его головы в успокаивающем жесте, но не хотела сделать только хуже. – Я прикоснусь?

– Всегда да! В смысле, забыл предупредить, для квантового скачка нашим молекулам надо будет переплестись хотя бы немного, чтобы мы смогли перепрыгнуть в другое измерение. Так что ты действуешь на опережение! Ха-ха…

«Дурак. Дима дурак. Самый настоящий. Из компьютерных сказок. Как она до сих пор не убежала? Дверь входная вроде открыта. Точнее, никакой двери и вовсе больше нет: беги не хочу! Чудачка. Может, она и не человек вовсе?..» – были мысли если не Димасика, то В. К., наблюдающего за происходящим через камеры робота.

– Честно говоря, со мной давно уже никто ничем не переплетался… – засмущалась Настя, залившись вишневым румянцем будто восьмиклассница, которую голубоглазый блондин из параллели пригласил в кино. Даже когда та шла под венец, бабочки в ее животе предпочли остаться гусеницами подольше, тихонько шурша листьями надежды. Сейчас же сотни куколок распускали свои трепещущие крылья и стремились сладострастно разорвать носителя изнутри.

– Нам нужно лишь взяться за руки, нет никаких поводов для смущений.

«Пока что», – саркастично добавил ИИ.

– Их было бы больше, если бы мы спустя столько лет не позволяли себе дотрагиваться друг до друга. – В ее взгляде исподлобья возникло что-то похожее на грусть.

Дима виновато расплылся в улыбке чеширского кота. Он неуклюже подошел поближе к соучастнице преступления Эроса и ласково поправил прядь волос, высвободившуюся из тисков тугого пучка на затылке Насти. Протянутая правая открытая ладонь была быстро заключена во влажные узы теплой хватки.

– Ну что, наведаемся к этим вашим изотопам?

В ответ – кивок и обнадеживающее поглаживание горячего большого пальца по ледяным костяшкам.

«Хорошо чувствовать себя желанным», – подумал уже Дима, перед тем как сконцентрироваться на пока что не существующей для них локации.

И последние с талончиками на любовь в очереди за счастьем станут первыми.

Глава 37

Велимир III

«Земную жизнь пройдя до середины. И лес густеет похлеще кофе. С ветвей взирают совы. Глазища смотрят жертв. А я? Брожу, скольжу».

Велимир пробирался сквозь цепляющийся за одежду репейник, пытаясь вспомнить и восстановить события: вот он гуляет по парку и направляется в сторону кинотеатра «Октябрь», вот он пьет пиво с близнецами, золотой билет с загадочной эмблемой слившихся пера и топора, вот белый экран и тянущиеся к нему иглы света, вот он возвращается на родину, испытывая противоречивые чувства, вот он обедает с семьей и смотрит в окно, во двор, застывший во времени. Он пытался расставить факты в некую последовательность и терпел снова и снова крах, так как окружающий лес не вписывался в общую картину. Словно не хватало у Велимира важных кусков от этого пазла.

«Где я? Как сюда попал? Ответа нет».

Деревья молча расступились. Предстала невероятная картина: титанами сложенная стена из гранитных блоков, ядовитый плющ, цепляясь за трещины, тянется ввысь, ворота – два цельных монолита с двумя сфинксами на верхушках с горящими рубинами в глазах, надпись на арке «Ходят тут всякие», табличка «no smoking» с плакатом, где ангел лупит розгами шаловливых детей, пирамида из сигаретных окурков, аккуратно стоящая рядом, башенки пустых пивных бутылок.

Велимир, оглядываясь по сторонам, осторожно подошел. Он попытался заглянуть по ту сторону изгороди, но ничего не увидел. Раздавшийся голос ударил по ушам, и испуганный путник не сразу понял источник его происхождения. Это были сфинксы. Они предупреждали:

«Остановись, послушай. Впереди ждет враг, он попытается тебя убить. На твоем месте были и мы, наивные, думающие, что уничтожить врага – это легкое дело. Он врет, а ты не слушай. Он хитрит, а ты руби под корень. Витиеватый бес, но человеком создан. Умеет созидать, но тела нет».

«Загадка?»

«Ответь и проходи».

«Гомункул[32] он?»

«Так тоже можно кликать. Из проводов и плат его старик создал. Желает жить и фею призывает. Он хочет быть добром – на выходе лишь зло».

«Он робот?»

«Мог бы стать, но человека плоть – его заветное желание. Заманивает он беспечных пешеходов и поедает их в ночи. Услышь нас, путник, и подготовься его узреть лицом к лицу. Их много у него. Не бойся. Все мираж».

«Как победить?»

«Словами он охотник капканы ставит. Но против этого есть средство…»

«Что?»

«Слова».

Сфинксы смолкли, и Велимир продолжил идти. Проходя под аркой и погружаясь в темноту, пахнущую папоротником, он вздохнул. Настал момент истины.

* * *

Лабиринт, казалось, был бесконечен. Велимир с каждым поворотом принимал решение с помощью подбрасывания монеты, найденной на земле. Двуглазая курица, держащая рюмку и наколотый на вилку огурец, призывала идти вправо. Лысый вождь, показывающий не то расположение Полярной звезды, не то предполагаемый путь в рай, минуя окрестности Колымы, предлагал идти влево. Разные резные сцены на стенах сопутствовали Велимиру (он их рассматривал не без трепета – была в них едва уловимая жуть): воины, отрубающие побежденным народам головы, цари, пьющие на пирах из кубков, и лежащие у их ног знамена проигравших, тянущиеся бесконечным обозом рабы, божество, восседающее на крылатой колеснице, дарующее благодать вольному населению, лодка, построенная для спасения человечества от Всемирного потопа, райский сад с фонтанами, трое распятых и свидетели, стоящие у подножия креста, лицо, словно из корней растений.

Кого-то оно Велимиру напоминало. Он попытался вглядеться и отпрыгнул прочь. Черты-корни шевелились, издавая шипение змей.

«Да это же я!»

Лицо посмотрело на Велимира, но ничего не произнесло. Путник продолжил идти. Стены расступились, и поляна открылась взору Велимира. Она была покрыта мхом и папоротником. Кто-то уже стоял и ждал.

«Имя мне – легион. Я могучий стогневный крушитель твердынь, тысячеглавый, тысячерукий, тысяченогий владыка миров. Когда я танцую, земля разверзается безднами. Когда я пою, все наполняется благими потоками жизни. Правая длань приносит богатый урожай и благоденствие, левая же – войну, голод, чуму и смерть. По правую сторону со мной – перо вечно возрождающегося Феникса, по левую – топор, убивающий всякое дрожащее тварное. Я есмь сущий, начало и конец, уроборос[33] и судия. В темноте, порождающей сам хаос, мы сразимся, и я раскрою твою грудную клетку, достав живое, еще кровоточащее сердце. Обагрится храм, высеченный на склоне потухшего вулкана. Смерть эта принесет благо. Новые миры вспыхнут большими взрывами и будут жить».

Смолк лукавый, и зазвенели мечи. Быстрым движением он (Велимир) кинулся, желая бедро искромсать. Быстро отпрыгнул противник, словно не плоть у него, но отражение, тени мерцание, шум на бескрайних полях перед грозой.

«Да, о Велимир, сражайся и будь же достойным противником. Бей ты каленым железом и принимай удары. Прочь рефлексию, с нею в болотах лишь гнить под лягушачье пение. „Война – это отец и мать“, – так говорил Гераклит.

„Слотердайк[34], не иначе. Сладко ты врешь. Какого ты рода и племени?“

Отпрыгнул герой. Скрылся его противник во мраке, только голос был слышен. Только дыхание серное в округе витало.

„Меня убить ты хочешь, и плоть мою и кровь“.

„Прольется как вино она и зацветет миндаль на старых рубежах. Но ты еще живой. Борись коль смерть еще страшна“.

Сошлись они: неистовствовала буря, и молнии летали, и скрежетал металл, крошились камни в пыль, и небо грохотало, и трещины по куполу пошли, и звезды осыпались. В тот грозный ярый миг…»

– Однако ты выдумщик. – Двойник Велимира стоял напротив него, скрывая лицо в тени.

В лучших традициях нуара пейзаж напоминал нечто отчужденное, холодное и заброшенное. Казалось, дождь лил целый век. Ржавчина и плесень торжествовали там.

Велимир пожал плечами:

– И слово стало плотью, оружием. Вы хотели бой? Я дал вам его. Сказанное так же реально, как и ваша фильмография, ничем не хуже и не лучше.

– Моим же оружием да против меня?

– В решающий момент сознание героя разбилось на куски. И посыплется ваш прекрасный тоталитарный рай карточным домиком. А без него и без узников вы, как паук без мух, зачахнете. Питаетесь вы даже не людьми, но энергией желаний. Бегают жертвы по кругу и не ведают, что маячащая перед лицом морковка не освободит и не накормит. Все изменится, если вы проиграете.

– Кто ты? – зашипел противник, оскалив зубы в улыбке.

– Я имя цветущего без оригинала. Я эхо Гамлета, что тень в ночи искал. Автоответчик я.

Велимир смеялся. Противник молчал.

«И Анти-Велимир проклятьем разразился, ведь убежал герой, сокрылся он в мирах».

– Не слишком умный шаг. Ты же понимаешь, что, разбив личность, герой обрек себя? Ничто его уже не восстановит.

Велимир некоторое время не отвечал. Грустный взгляд вскоре сменился из глубины идущим смехом.

«Вся королевская конница,

Вся королевская рать

Не может Шалтая,

Не может Болтая,

Шалтая-Болтая,

Болтая-Шалтая,

Шалтая-Болтая собрать».

Глава 38

Велимир IV

В тот день так бушевала буря, что сердце ушло в пятки. В нашей просторной коммунальной квартире опять протекла крыша. Трещины и пятна над кроватью были и до этого, а сегодня все рухнуло: потолок, обои, лепнина, кафель на дореволюционной печи, обнажив кирпичную кладку и скелеты. Они стояли там словно вросшие в стены, смотря пустой чернотой глазниц. Дождь все хлестал и хлестал. Потоки воды шуршали обрывками бумаг, превращая пол в поверхность реки.

«Что же делать?»

Я бросилась в коридор. Там было все перевернуто. Ряби волн отражали редкие лучи света, они ложились на давно не крашенный потолок, хлам, похороненный десятилетиями назад на шкафах, объявления и расписания пользования общественными местами, зимнюю одежду и спортивный инвентарь, ждущие зиму у порога вот уже пять лет, и прочую человеческую чешую.

Подняв трубку, я набрала номер телефона милиции и стала ждать. Шли гудки. Никто не отвечал. Раздался щелчок, и на другом конце провода послышались далекие голоса, словно в соседней комнате включили радиосводки о военных действиях на фронте.

– Здравствуйте, вас беспокоит квартира тридцать шесть, что на проспекте Первой Пятилетки, дом тридцать. У нас обнаружили трупы, точнее скелеты. Пожалуйста, нам очень нужна помощь. Вы меня слышите?

Никто не ответил. Я нажала несколько раз на рычажок. Динамик безмолвствовал. От досады я кинула на место трубку, и аппарат тихонько звякнул в тишине.

После этого нужно было проверить, как дела у соседки. Я стучала громко и настойчиво. И в мертвецки молчаливой квартире стало еще страшней.

– Вера Семеновна, как вы там?

Ответа не последовало. Не из корысти и злого умысла, но ради помощи ближнему дверь была взломана. Замок был старым и слабым. Он не смог долго сопротивляться под моим напором.

В комнате было темно и пахло лекарствами. Время от времени вспыхивали молнии и освещали лежащую в постели соседку. Лицо ее было болезненно-зеленым.

– Милая девочка, ты пришла. Думала, так и умру в одиночестве.

– Вам нужно принять лекарства? Где они?

Вера Семеновна махнула худой, покрытой следами уколов рукой в сторону серванта. Открыв дверцу, я достала жестяную коробку из-под печенья «Красная ударница» – идеальная вещь в хозяйстве для хранения важного.

– Нитроглицерин. Маленькие таблетки в стеклянном пузырьке зеленого цвета, на нем еще надпись корявым каллиграфическим почерком – «morphine».

Нужное нашлось не сразу. Чтобы разглядеть содержимое, нужен был свет. Горящая лампадка в углу комнаты как раз пригодилась. Отдав лекарство Вере Семеновне и вернув лепесток огня на законное место, я невольно посмотрела на икону. Она была старая и никакой художественной ценности не представляла. От частого горения лампадного масла поверхность была покрыта слоем липкой черноты, но вы бы видели взгляд матери и сына! Она смотрела с теплотой и пониманием. Его же взгляд обжигал суровой мудростью.

– Что же это такое? – Соседка немного отошла от оцепенения. Цвет ее кожи порозовел, а взгляд ожил.

Я подошла к окну и посмотрела на улицу. Собственно, ничего толком увидеть там нельзя было. Лил дождь. Как непроглядной шторой он скрывал горизонт. В проеме выпавшего окна дома напротив виднелась фигура худой девочки в полосатой пижаме. Выглядела она точь-в-точь жертвой концентрационных лагерей. Чудовищная худоба и безумный взгляд – вот что до сих пор вижу порой в кошмарах.

– Надо уходить, Вера Семеновна. Оставаться никак нельзя.

Она не ответила, только приподняла одеяло. Признаюсь, все дальнейшее было как в тумане: еще живое дышащее тело с проступающими костями, мышцы и иные органы размягчились и вытекли на грязные простыни. Словно не человек передо мной был, а продолжение мебели. Зашипело радио на столе. Из его деревянной плоти разнесся голос читающего:

«На подоконнике кухни, в одной потерявшей свой былой блеск коммунальной квартире, жил цветок. Он был невзрачен и незатейлив в жизни: воды практически не пил, в свете особо не нуждался, от жара постоянной готовки пищи не вял. За это, несмотря на серый, ничем не примечательный облик, его любили обитатели квартиры. На нем останавливались их усталые глаза, когда они приползали с работы изможденные, выжатые до последней капли. Казалось, им бы хорошенько напиться, но, посмотрев на цветок, как стойко тот держится и тянется к свету, они успокаивались. Усталость их проходила. Они продолжали жить.

Жить. Каждое утро завод открывал свою пасть и проглатывал обитателей квартиры. Цветок видел это из окна. Каждый день железные ворота открывались. Огромный механизм запускался. По рельсам шли бесконечные поезда, груженные сырьем. Завод поглощал его и выплевывал партии готовых изделий на рынки и в магазинчики. Цветок видел, как вращались шестеренки этого механизма: как бегали осатанелые люди, как дышали трубы, как стучали молоты по раскаленному металлу, как гудели от напряжения и усталости железные балки. Здание завода было старо. Ему бы давно рухнуть и найти покой, но нет, оно все цеплялось, тянуло лямку. Оно хотело быть полезным.

Каждый вечер завод смолкал. Пасть снова открывалась, и оттуда вываливалась уставшая человеческая масса. В ней нельзя было различить лица. Все были похожи – безумно уставшие, с одними-единственными словами на устах: „Еда. Сон. Забвение“. Цветок все это видел. Он внимал страданиям людей с ужасом и болью.

Бывало, к нему присоединялся старый одноглазый попугай. Он изредка залетал и говорил с цветком. Кухня ему не особо нравилась – там всегда было грязно и накурено, но одиночество донимало его время от времени, и он переступал через свою брезгливость.

– Я хотел бы рассказать, друг мой, тебе о прекрасной розе, – говорил цветок попугаю. – Она живет на маленькой планете. У этой планеты нет даже имени. Настолько она крохотна, что рассмотреть ее можно только из мощного телескопа. Роза живет с мальчиком. Он любит ее и заботится о ней.

– На маленькой планете? – переспросил попугай и отчего-то взъерошился. – Мальчик? И что же они там делают?

– Они целыми днями играют…

– Пф-ф, идиллия. Сказочки, право. И не надоело вам, сударь, говорить о предметах несуществующих? Не обидно ли вам разменивать свой талант на фантики и пустые стекляшки?

Попугай был образован. Он жил в комнате с учителем русского языка и литературы. Частенько он слышал эти фразы из его уст.

Цветок молчал. Попугай продолжил:

– Да и потом, что дальше? В чем сюжет, скажите? Живут они в своем идеальном мирке, и ничего, абсолютно ничего не происходит. Ваш рассказ был бы более увлекательным, если бы, предположим, мальчик уходит от розы. Скучно ему стало или из-за ссоры. Сразу появляется движение в повествовании. Интрига. Что дальше? Путешествие и возвращение. Он думал, что сможет жить без своего драгоценного цветка. Оказалось, не может. Это, конечно, ваше дело. Вы ведь автор, но лучше бы вы слагали истории о чем-то более реальном. Ну, скажем, о заводе…

Цветок грустно кивнул в ответ, но, что означал кивок, понять было трудно.

– Завод прекрасен, с какой стороны на него ни посмотри. Он поглощает бесформенную материю и выплевывает из недр своих вещи. Ты разве не видишь, что люди там свершают свой подвиг в едином потоке единой воли? Ты разве не видишь силу разума, заключенную в железных вещах? Человек добыл руду из недр планеты. Он расплавил ее в огромных доменных печах. Он извлек металл. Он изготовил из этого самого металла механизмы. С их помощью в его слабых ручонках лежит сила, энергия, о которой былые поколения не смели даже мечтать. Завод – метафора, символ величия разума. Человек не просто прямоходящий безволосый гоминид[35]. Нет! Человек – то, что должно быть преодолено. Он – творец.

Попугай замолчал. Цветок смотрел на гаснущее солнце. Кровавыми пятнами оно показывалось на черных стенах завода. Он замолкал. Еще немного, и из него будут расходиться по домам люди.

– Мне жаль их. Смотри, как изношены их тела. Почти распадаются в прах.

– Так не смотри, если тебе больно… – отрезал попугай и почему-то обиделся.

– Не могу даже отвернуться в другую сторону. Тебе хорошо, ты можешь передвигаться по квартире. Если опротивет вид из одного окна, то всегда можно перебраться на другое. Когда тебе надоест говорить со мной, ты улетишь к герани, что растет на окне в коридоре. Она стоит на хорошем окне. Оно всегда чисто, и вид хорош. Там садик, в нем играют дети и голуби. Она-то не сочиняет сказки. Так?

Цветок замолчал. Он смотрел на идущих по домам людей. Кто-то громогласно блевал на газон. Пьяные подростки колотили более мелких отпрысков, добывая деньги на сигареты. Мамаши шептались о превосходстве нового средства для снятия лака с ногтей. Проститутки выползали из своих нор. Было гадко и тошно за окном. Оттуда повеяло сырым, пахнущим гнилью воздухом. Попугай бесшумно покинул цветок. В очередной раз оставшись один, цветок погрузился в грезы. В них он видел маленькую и гордую розу и доброго мальчика, который ухаживал за ней».

Возникла пауза. Голос утонул в шипящем хаосе. Соседка о чем-то думала, но никак не могла найти конец клубка мысли, чтобы вдеть ее в иглу речи.

– Там, принеси скорей. Он на столе. Растет… – Вера Семеновна опомнилась и указала жестом. Руки ее дрожали.

Зеленоватым, гипнотическим веяло от растения. На его фоне все окружающее казалось черно-белым или покрытым пылью.

– Во время сильного ветра как-то семя цвета утренней зари залетело в окно. Оно проросло. Все я хотела выйти да посадить его во дворе. Так и не решилась. Сделай это. Лукавый правит этим миром, но это ключ, это ответ на загадку.

Я взяла горшок и пошла на улицу. На лестнице вода лилась изо всех щелей, с грохотом низвергаясь до самого первого этажа. Все мне было страшно за хрупкое, с виду зеленое, сокровище. Тем не менее все препятствия были преодолены. В грунте была выкопана ямка и растение посажено. Что было дальше? Вы не поверите. Оно стало расти буквально на глазах. Чем выше стремились ветви, тем глубже устремлялись корни, вгрызаясь в глину, штукатурку, пространство между кирпичами. Дом распадался. Тут произошло совершенно не укладывающееся в голове. Нечто абсурдное. В золотых одеждах, с пальмовой ветвью в руках и белоснежной кожей предо мной предстал ангел.

«Вы были долго в плену. Враг людей мучил вас, но теперь вы можете отдохнуть».

Он поцеловал мой лоб, и мысли мои стали легкими. Вспомнилось многое забытое: что война закончилась больше пятидесяти лет назад, что и Сталин умер, что телефонные аппараты давно не делают такими громоздкими, что дети выросли и выпорхнули в мир.

«Сколько же мне лет?»

Ангел поднес зеркало, и я взглянула в него. Лицо старухи, исчирканное морщинами времени, было там.

«Это я?»

«Да».

И тут я разрыдалась, беспомощно прикрывая лицо руками.

«Не бойтесь. Там, куда мы уходим, все тяготы и страхи развеются. Не мертво то, что в вечности живет. Со смертью времени и смерть умрет. Идемте».

И мы поднимались по белоснежной мраморной лестнице навстречу свету.

* * *

Тень Велимира скользила по поляне, разглядывая растения. Они вырастали изо мха и распускались прекрасными цветами алого цвета, напоминающими лотосы. В самом центре бутонов лежали светящиеся коконы с человеческими эмбрионами внутри.

«Как это?»

Лицо из корней деревьев и камней на стене лабиринта отвечало:

«Это души погибших в лапах лукавого. Они не могут существовать уже в мире. Тела их давно истлели. Им нужен покой, и мы будем охранять их. Корни наши растут, разрушая барьеры между мирами. Узники, что еще живы, уходят в реальность, их довольно просто разбудить. Наша же задача спасти и приютить немощных».

«Как их много. Они все жертвы кинотеатра „Октябрь“?»

«Нет, зло многолико, и всякий жаждущий сможет получить помощь и приют тут».

«Что с ними будет?»

«Пройдет время, и, когда все раны заживут, они вылупятся и полетят на свободу. Мы в лабиринте, но за ним есть безграничный мир. Он будет ждать их. Они будут счастливы».

Лицо смотрело на поляну, полную цветов, и во взгляде читалось сострадание.

«А мы? Когда улетит последняя душа, что будет с нами?»

«Мир так необъятен, что и десять миллиардов лет спустя поток страждущих не иссякнет».

«Значит, мы обречены».

На это лицо ничего не ответило.

«Один человек, – говорило оно, – был книгой. В одном королевстве его выбрали спутником посла. Всю историю они вытатуировали на коже его тела. Так и ездил он, показывая дворам соседских стран достижения своего народа, события, имена. Спустя некоторое время брат короля после переворота занял трон. Некоторый кусок текста велено было изъять по цензурным соображениям. Кусок кожи бедра и часть мышц были вырезаны. Потом произошел еще один переворот. Была отрезана левая кисть. Короли менялись как перчатки, такое бывает, а от книги не осталось и живого места. Из жалости калеку удавили в конце концов. Отмыться от истории и остаться самим собой – пожалуй, одна из невыполнимых задач».

Тень Велимира бесшумно опустилась на мягкий ковер мха и свернулась в позу эмбриона.

«И ты поспи, друг, здесь и тебе найдется утешение».

Он засыпал и слышал шепоты грезящих душ. Они рассказывали о своих страхах, надеждах, жизнях.

Глава 39

Максим. Кто у тебя внутри?

– И чего, сколько их?

– Шесть. Твоя мать в девяносто шестом, Марина Кулагина в девяносто седьмом, дед в девяносто девятом, Кирик в две тысячи седьмом, сирота с собакой в две тысячи двенадцатом и Стас в две тысячи пятнадцатом.

– Ясно то, что ничего неясно, – усмехается Артем.

– Да, – говорю я и оглядываюсь. – А девяносто девятый-то где? Мало ли что там кроется, дед как раз тогда пропал.

– Да вроде все прошли. – Он разводит руками.

Я молча встаю и иду в читальный зал, и Артем плетется за мной, хотя ключи сегодня брал он. За абонементным столом никого нет, но тем и лучше. Я обхожу его по кругу и сую нос к монитору компьютера. Это же отлично – там открыта база данных читателей, по виду доисторическая такая программа. Артем смотрит недоуменно и совсем не понимает, в чем тут дело, а я наугад нажимаю несколько кнопок и наконец нахожу поиск. Всяко проще и быстрее, чем копаться в карточках. И наверняка ведь Кулагиных у нас не так много, да и почему бы им в таком возрасте не ходить в завьяловскую библиотеку?

Кто-то с трудом открывает набухшую дверь, и я вижу у стола девицу. Стоит руки в боки и пожевывает жвачку.

– И это вы считаете нормальным?

Похоже, она все-таки библиотекарь. Я видел ее раньше, но только одновременно с другими, а одну ее тут не оставляли – неопытная, видно. Та была возраста уже явно пенсионного, а эта, похоже, только-только вылупилась из вуза или где их там учат. Та в любую погоду сидела в серой шали, которая для меня сама по себе стала символом библиотеки, а эта вырядилась так, будто тут хочет кого-нибудь найти.

И я даже не знаю, что ответить. Просто смотрю на нее. А она на меня. И Артем – на меня тоже.

– Уйдите. – Ее голос дрожит.

Я выхожу из-за стола и делаю вид, что ничего не произошло. Артем тихо говорит:

– Подождите… Мы работаем со старыми газе… то есть с периодикой, раз вы ее по счастью сохранили. Я ищу любую информацию о своей маме… – Чем дальше мы двигаемся, тем меньше он уверен в своем праве знать и тем сильнее сквозит в его голосе беспомощность.

– И что я должна сделать? То, что вы работали с ними в хранилище, уже большое одолжение Антонины Ивановны.

– Там нет девяносто девятого года. – Я снова возвращаюсь к деду. – Где он лежит?

Библиотекарь молчит.

– Ну позвоните же, если не знаете сами, – бросаю взгляд на часы, – есть же более опытные сотрудники.

Внутри будто прорывает плотину.

– Молодой че-ло-век… – отвечает она, несколько замедляясь, и тут, встречая мой взгляд снова, меняется в лице. Отворачивается к телефону, хватает трубку, криво набирает номер и истерично выдыхает в трубку:

– Митя, быстрей сюда!

На том конце провода мужской голос что-то говорит, я помню – это голос охранника, который каждый раз при заходе в библиотеку говорит: «Здрас-сть».

– Митя, выведи их отсюда. – И бросает трубку.

Что она увидела в моих глазах?

– Мы останемся здесь и просмотрим девяносто девятый, – продолжаю я.

И слышу из-за плеча увещевающее:

– Девушка… девушка…

Оборачиваюсь и вижу еще одно испуганное лицо – Артема. Он шуршит, ища что-то в сумке. Достаю удостоверение, что следовало бы сделать сразу же – зря расслабился и привык к тому, что меня знают. А за дверью слышно, как стучат под ногами охранника ступеньки.

Я открываю удостоверение. Библиотекарь распахивает навстречу ему намокшие ресницы.

По ступенькам стучат все чаще и чаще, а потом уже скрипит паркет в коридоре.

– Что ж, это вопрос времени, – выпаливаю я.

И вот открывается набухшая дверь читального зала. Артем отскакивает в сторону. Я оборачиваюсь, только и видя, как блестит лысина Мити, который хватает меня за плечи и тащит в коридор. Почти у самого лица слышу полушепот:

– Вы у нас здесь больше ходить не будете.

Он подталкивает меня к самой площадке у лестницы, а я пытаюсь опомниться и понять, что же все-таки сделал.

– Я ее и пальцем не тронул…

– Теперь уже точно не тронешь. – Он не выдерживает и переходит на «ты», и по коридору разлетается эхо.

Из читального зала вываливается Артем. Митя становится у двери и ждет, пока мы, с его слов, «покинем помещение». Мы забираем вещи из хранилища и возвращаемся – он все еще тут. Идем переговорить на задней лестнице, а потом обратно – он тоже тут и держит что-то в кармане. Артем с видом побежденного отдает ему ключи: нам ничего не остается, кроме как отступить.

* * *

– Ну на фиг, – говорю я, захлопывая входную дверь библиотеки, – завтра еще заглянем, а не завтра, так послезавтра. Не может же он круглосуточно свою бабу охранять?

– Не может. Но ты знаешь, я тут с тобой только ради маминой памяти. Верится уже слабовато, но как знать…

Артем пожимает плечами и смотрит так, словно на что-то обижен. Плетется за мной, будто ребенок, вынужденный идти за накричавшим на него родителем, – интересно, что он на пару с библиотекарем увидел в моих глазах? И как с ним теперь разговаривать? Я иду и иду все быстрее, и с каждым шагом становится легче. Через тесные проулки и раздолбанные дороги меня несет туда, где камеры в последний раз засекли Стаса. В запустелый парк, куда давно уже никто не ходит, кроме собачников по утрам и женщин с колясками. Не знаю, что я здесь хотел увидеть и о чем подумать, – думаю только о том, что зацепок нет.

Опять смотрю на Артема и вижу, что он не обижен. Он расстроен, как и я сам.

Мы продолжаем уже бесцельно бродить дальше, готовясь к тому, чтобы признать: сегодня – ничего, как вдруг в одном из дворов, у замызганной желтой четырехэтажки, видим волонтершу-зоозащитницу. Одежда максимально неприметная, седые волосы собраны в хвост, сидит на корточках на бетонной плите и раскладывает собачий корм, а хвостики – так она их называет – изнывают от нетерпения. Когда они начинают есть, волонтерша собирает мусор в пакетик, завязывает его, вытирает руки и наконец, почувствовав на себе мой взгляд, будто бы спрашивает безмолвно: «Ну, что вам?»

Я спрашиваю у нее про Яну Миронову, точнее, про ее собаку-полупуделя, мол, нашли или нет. Волонтерша, вытаращив глаза, с полминуты молчит и наконец изрекает: «Ну, наверное… нет. – И, еще раз подумав: – Точно нет. Первым хозяевам собаку так и не удалось найти – погоревали-погоревали, да и у нас взяли другую. Зажили счастливо».

А в ответ на вопрос о том, где в последний раз видели и собаку, и девочку, волонтерша охотно кивает вбок и говорит: «Да вон там, за этим, за „Октябрем“».

Артем достает из сумки шоколадку и вручает ей. Пусть будет так. «Хорошо», – говорю я и, не подавая виду, отхожу к скамейке у подъезда, пока Артем, уже чуть веселее, плетется за мной, и сажусь.

Бабке у соседнего подъезда это явно не нравится, но пусть уж как-нибудь перетерпит. Потому что надо посидеть и осознать, что я все-таки не псих, раз сопоставляю между собой обычные, казалось бы, исчезновения людей, и что это тот самый парк, где в последний раз видели Стаса.

Выпаливаю первый же вопрос, который стоит задать:

– А мать-то твою где в последний раз видели?

– Не знаю я, не знаю. – Артем шмыгает носом.

Ладно. Сижу, запустив руки в волосы, и думаю. Прокручиваю мысленно карту местности, и перед глазами загораются огоньками здания, которые есть неподалеку: кофейня, где сидели мы со Светой и где я видел близнецов, сам кинотеатр, музыкальная школа… Марина Кулагина. Фортепиано. Если будет третья, и именно здесь, то у меня точно не поехала крыша.

Я достаю блокнот и записываю, что стоит еще поискать ее родителей – живы пока, наверное. Если живы, чего мне будет стоить посмотреть в лицо ее матери, но я это сделаю. Или – кошусь на Артема, который смотрит, как из-под моей ручки выползают буквы, – мне помогут. Он готов сделать что угодно, лишь бы узнать и не чувствовать себя беспомощным.

Пора ехать домой и садиться за материалы для «Наблюдателя» – от работы меня не освобождал никто. Мы выходим на главную улицу, на самом севере которой поставили машину, и идем мимо кофейни. По спине бежит холодок то ли от желания снова увидеть близнецов, то ли от страха перед тем, что это на самом деле произойдет.

Чем дальше вверх по улице мы продвигаемся, тем тоньше становится тот экран, через который смотрит на нас большой невидимый зритель. В конце концов я бросаю взгляд на Артема, а он смотрит мимо меня, наискосок вверх. На логотип кинотеатра, где скрестились друг с другом перо и топор.

* * *

Перо – это единственное, чем я владею. Когда все кончится, то есть когда станет ясно, что мы ничего не найдем, и Артем уедет, я вернусь к обычной жизни, которая не обещает ничего нового. Опять будут бежать перед глазами черные строчки на белом фоне, пестреть выделенные разными цветами фрагменты, которые редактор сказал перепроверить. Будут кусками и с задержками приходить гонорары, которые хотелось, чтобы были больше, – но что взять с этого Завьяловска? Вот если бы взять и уехать, как Иванников…

Я буду уставать. К вечеру меня будет тошнить от этих букв, имен, дат, чужих миллионов рублей, фактов и домыслов. Буду перечитывать то, что сам писал полгода или год назад, и припоминать еле-еле. Снова, снова и снова – бесконечный словесный конвейер.

Мать, когда мне не удастся от нее улизнуть, будет спрашивать, когда я найду себе нормальную, понятную для нее работу – она вот всю жизнь проработала бухгалтером. Я стисну зубы и постараюсь, чтобы она не увидела в моих глазах то, что увидели библиотекарь и Артем.

Ведь и сам не хочу увидеть это.

Глава 40

Максим. На тропах Самайна

Теперь я зарегистрирован еще и в «Одноклассниках»: там нашлись Кулагины, родители пропавшей в девяносто седьмом Марины. Ольга, мать, – на фото рожа кирпичом, – так и не отвечает, а времени ждать нет. Зато отвечает, приглашает к себе и почему-то извиняется за свою жену Юрий. Он из понурых беззлобных мужичков, из которых годами высасывают соки те, на ком и в пенсионном возрасте еще пахать и пахать, – такая женщина и смотрела на меня с аватарки.

На следующее же утро, пораньше, чтобы успеть до обеда, мы приезжаем в Удачино. Кто-то давным-давно превратил две двойки на табличке с номером, висящей на заборе, в лебедей, пририсовав им крылья, клювы и глаза, а кто-то потом не стал эту табличку менять. Калитка открывается, нам пожимают руки и тихо приглашают внутрь, в простой небольшой дом.

– Не разувайтесь.

Мы усаживаемся на холодной веранде.

– А где ваша жена?.. – спрашивает Артем.

– По делам отправилась, а у меня сегодня выходной.

Он притаскивает из комнаты фотоальбом, где на фотографиях, сделанных во второй половине девяностых, мы видим темноволосую девочку. На многих из них она со своим любимым попугаем. «Неразлейвода были, – вздыхает Юрий, переворачивая страницу, и мы обнаруживаем Марину за фортепиано. – Вот, думали, что и до консерватории дойдет. Пальцы длиннющие», – комментирует он следующее фото и смотрит на свою руку, лежащую так, как если бы на ней сейчас лежала рука дочери.

Готовый выслушать все в поисках зацепок, я достаю блокнот.

– Девяносто седьмой, – пробую эти слова на вкус, будто они сами могут что-то сказать.

Юрий глядит в упор.

– Кого только ни обошли, так и не поняли ничего. Видели ее в последний раз в Завьяловске, у кинотеатра. В последнее время заладила: хочу на вечерний сеанс, и все тут. А я говорю: «Как ты потом будешь возвращаться в ночи?»

– Вечерний сеанс, значит… А куда возвращаться – сюда?

– Ой, да куда там! За «Октябрем» мать Ольги жила, там же была и музыкалка.

– Знаю, – говорю я.

Он смотрит уже удивленно.

– Да время-то какое было, ты тогда еще пешком под стол ходил. А ты… – Он глядит на Артема.

– Мне восемнадцать было. За год до того мама пропала.

– Тогда говорили, что возле Завьяловска маньяк кружит. Мы с Ольгой думали, что так оно и есть, ведь и скелет был.

– Какой скелет? – берусь я за ручку.

– В девяносто девятом нашли. Скелет женский. По приметам точно не Маринки.

Вывожу на бумаге две девятки – этот год связан в моей памяти только с одним: с тем годом, ради которого я тут.

– Еще что вы про это помните?

– Да ничего и не помню больше. Газеты где-то старые лежали, найти бы.

Я киваю, и Юрий скрывается за дверью. Мы сидим в тишине, густой, как студень, которым здесь почему-то пахнет, до тех пор, пока за окном не раздается скрип калитки и недовольный вздох. Дверь отворяется.

– Юра!

Та самая рожа кирпичом.

– Оля… Газеты здесь были, – он шуршит где-то за стеной, – не видела?

– Видела и все повыбрасывала уж весной, – отвечает она. – Тебе-то они зачем?

А потом смотрит на нашу обувь и недовольно цыкает.

Юрий продолжает извиняться, мы снова жмем руки и вскоре возвращаемся в Завьяловск.

* * *

Мы опять в библиотеке, и я чувствую себя вором. Зашел туда, куда заходить не нужно, и увидел там то, что было предназначено не для моих глаз. Артем же смотрит на газетный лист, потом отводит взгляд в сторону вниз, а затем снова смотрит. Потому что не может иначе. И потому что на него в ответ смотрит он сам тридцатилетней давности, с мелкой расплывчатой фотки, вытащенной из складного кулона-сердца его матери. Фотка эта опубликована в заметке в самом углу на последней странице газеты «Знамя» – она выходила до начала нулевых, пока не появился «Наблюдатель». Как раз октябрь девяносто девятого, когда исчез дед, мы не смогли прочесать из-за того, что психанула библиотекарь.

Ее старая коллега – у нее я обычно и брал ключи – позвонила, когда я уж был готов отправить Артема домой. И вот теперь мы сидим с ним и смотрим на эту заметку, понимая, что теперь он все равно уедет.

Ведь он нашел то, что приехал найти, и искать ему больше нечего. Спрашивать у него обо всем этом тоже нет смысла.

Артем потирает пальцами пожелтевшую бумагу, где буквы складываются в слова, которые двадцать пять лет назад предназначались ему и его семье.

«В глубине парка за старым кинотеатром „Октябрь“ найден скелет женщины приблизительно сорока лет. Признаков насильственной смерти не обнаружено. Рост около ста шестидесяти пяти сантиметров, остались пучки русых волос. Описать одежду не представляется возможным, однако сохранились металлические пуговицы. При себе имела складной кулон в виде сердца с вложенными внутрь двумя фото мальчика и девочки, вероятно детей. Фото прилагаем. Тех, кто знаком с их родственниками, просим позвонить в редакцию».

– Это твоя сестра? – все-таки спрашиваю я, глядя на фото.

Артем молчит. Сглатывает, поднимает голову кверху, будто бы что-то видя, и становится заметно, как у него подрагивает желвак. Потом он делает резкий, шумный выдох – и вырывает кусок страницы, хотя мог бы ее сфотографировать. Что ж, он в своем праве.

В отличие от меня. Может, была бы еще какая-то информация, я нашел бы и других? Или тела их точно так же когда-то лежали в земле, а в Завьяловске и вправду был маньяк, в которого так верила моя мать? Даже если это так, то теперь эти тела уже истлели, пусть и не все. И даже если не все – то я их никогда не найду.

Может, и зря я тогда отмел мысль о том, что все это бред.

* * *

На абонементном столе бардак: всякие документы, чьи-то формуляры, каталог «Орифлейма», кружка с застарелым чайным налетом и яблоки в пластиковой корзинке. Я делаю вид, что не вижу всего этого, и, похоже, в последний раз отдаю ключи пожилой женщине-библиотекарю, чувствуя морщинки на ее шероховатой ладони. Из дальнего угла читального зала та, психанув, смотрит на меня как на врага народа – отвечаю ей бесстрастным выражением лица.

Артем достает из сумки теперь уже коробку конфет и кладет ее на абонементный стол, из-за чего я не могу сдержаться и хмыкаю: он и в запоздалом горе услужлив. Зато он получил свое, и ему хотя бы есть что пережить.

– Спасибо, что позвонили и провели нас, – с падающей интонацией говорит Артем. – И прощайте.

Морщинки в уголках глаз библиотекаря разглаживаются.

– Как, нашли все, что искали?

– Нашел. – Он кладет руку на карман, где лежит тот самый клочок газетной бумаги.

– А вы? – Библиотекарь переводит взгляд на меня.

– Теперь хотя бы знаю все… имена.

Хотя деда в газетах так никто и не упомянул.

– Приходите еще.

Я больше не приду и потому усмехаюсь.

– Вы будете яблоки? – вдруг предлагает пожилая библиотекарь, подвигая к нам корзинку. – Мытые, не бойтесь. Нам их несут столько, что хоть в банки закатывай. Я только начинала тут работать, ходил один мужчина, как-то раз целое ведро притащил.

Артем мотает головой. Я протягиваю руку и касаюсь пальцами твердого зеленого бока яблока – да, это. Такое же, как с той яблони у избушки-говорушки, где все жило своей жизнью, и эти яблоки тоже. «Чой-то не ешь, диченок?» – спрашивал дед, и яблоки сами прыгали ко мне в руку и тянулись ко рту. Так, по крайней мере, видел все он.

В библиотеку дед тоже ходил. Как-то завалился я к нему, бедовая его головушка, – а он как раз поставил у входа целое ведро яблок. И смородины сверху насыпал. Вся в пыли – но тогда я еще не брезгал и потянулся за ней рукой, хоть мне и не предлагали, как теперь.

«Ишь ты, поди ж ты! Это девочкам!»

На вопрос о том, каким девочкам, он ответил: «Книжным, пестерь, книжным», – и вручил мне яблоко из ведра.

– Сегодня у нас больше нет времени, – говорю я библиотекарю. – Но дайте мне номер вашего телефона.

Нет, дело еще не кончено.

* * *

– Осень у вас, конечно, да-а, – тянет Артем, глядя на деревья, мелькающие за окном «фордика».

Мы прошли привычным путем до места, где оставили машину, и едем на вокзал: скоро прощаться. Бульвар широкой серой лентой ползет в зеркале заднего вида: управа района, кофейня, кинотеатр…

Нет, дело точно не кончено. На углу под колеса, как черт из табакерки, выскакивает тело. Иначе не сказать: пустые движения, не тронутое улыбкой лицо – на нем куда как меньше морщин, чем могло быть столько лет спустя. Это Эля Мурт.

Я жму на тормоз, дергаю руль и ругаюсь. Еще секунда, и она никогда бы не ответила мне во «ВКонтакте».

Кое-как бросаю машину, под чей-то гудок с соседней полосы несусь назад. Хватаю Мурт за воротник и тащу внутрь – нет времени больше ждать. Она податлива как воск и не говорит ни слова, будто забыла, что такое речь. Вот и славно. Одного – на вокзал, с другой – в район моего детства. В говорушку. К деду.

Эля сидит на заднем сиденье и молчит. Ей будто бы все равно, что ее только что чуть не сбили. И что ее затащил в машину неизвестный мужик.

А вот Артем снова бросает на меня такой взгляд, как в тот день, когда нас выгнал из библиотеки Митя. Но тоже молчит. Наверное, смирился с тем, что я псих, тем более что осталось нам друг с другом побыть всего ничего. Слышу шорох карандаша в блокноте, но, оглядываясь на Элю, так и не успеваю рассмотреть, что он рисует.

Тут художник, конечно, видит что-то свое: начинается октябрь. Он всегда подступает незаметно, так, что не успеваешь опомниться. Выскакивает под колеса моей личной дороги так, как сейчас эта дура. Вот и теперь я только примирился с тем, что солнце уже не то, зато все деревья порыжели.

Я много что и много кого ненавижу, но октябрь особенно – с того времени, когда исчез дед. И если раньше я мог забыться, то, когда мы начали жить с бывшей, она стала каждый раз сдирать с раны корочку своим Самайном – днем поминовения ушедших, что бы это ни значило.

Она отмечала его каждый раз и говорила, что после него начинается темная часть года, к которой нужно быть готовым. Надо вспомнить тех, кто важен, – это меня и выводило из себя. Это-то невольно и напоминало, что я, в отличие от сироты с ее собакой, не смог поставить точку и оказаться по ту же сторону безвестности с тем, за кого держался умом. Она и ее друг исчезли вместе. А я остался по другую сторону от того, кто мазал мне раны зеленкой, и жил с тех пор, как мы с бывшей познакомились, от Самайна до Самайна.

Дальше нужно было очиститься от старого, от всего, что мешает, и принять эту маленькую смерть. Вот она и делала разное: расслаблялась, алтари мастерила, свечкой квартиру очищала. Как сейчас помню, подходит к моему рабочему столу, и огонек начинает колебаться. Она хихикает и говорит, что все зло сосредоточено здесь, а я, наоборот, прекращаю смеяться, хотя до этого не сдерживался от смеха. Смотрю на нее как истукан с острова Пасхи, и ее хихиканье переходит в ржач.

Мы прошли вместе двенадцать Самайнов, и после очередного из них случилось то, ради чего она старалась и во что так верила. Ее жизнь очистилась, а в моей и убирать нечего. Началась темная часть года, которая начинается и теперь. Грань между нашим миром и тем, кто будто бы через стекло за ним наблюдает, истончается. Я готов вспомнить того, кто был мне важен. Каким бы он ни был. Вот довезу домой тело, которое чуть не оказалось сейчас под колесами, и будем говорить – хотя район детства я не люблю так же, как октябрь.

Найдя место у вокзала и заглушив машину, я выжидающе смотрю на Артема, а он резко вырывает из блокнота страницу и дает ее мне. На линованной бумаге вычерчено здание кинотеатра.

Глава 41

Маленькая Эльда

Маленькая Элечка пряталась в укромной нише за камином. Прохлада и полутьма спасительного алькова в знойный полдень наводила на мысли о приятном и туманном, давала им унестись вдаль и увести за собою девочку. Эля размышляла о том, почему взрослые не видят того же, что видит она. Почему вчера, когда она, исполненная восхищения, охватывала взглядом громаду грозовой тучи и каждой своей клеточкой впитывала в себя рокочущие перекаты приближающегося буйства, боясь упустить, не понять, не запомнить, мама, сказав нехорошее слово и почему-то извинившись за свой французский (хотя Эля была вполне уверена, что слово русское), заворчала, мол, как обычно, попробуй только зонтик не взять, и вот пожалуйста, и вообще, только зонтик она с собой еще не таскала. Девочка вспомнила, как робко взяла маму за руку, тихо сказала:

– Как красиво… – И поежилась: мама вздрогнула, посмотрела недоуменно и неприязненно, словно Эля была не ее дочерью, а чем-то странным и неуместным.

– Красиво? Что красиво? Где красиво? Господи, Эльда! Да когда ж ты уже повзрослеешь!

«Когда ты уже повзрослеешь?!» Этот вопрос, не требующий ответа, дамокловым мечом нависал над хорошенькой головкой Эли, внушал чувство вины, заставлял думать, что родителям могла бы достаться лучшая дочка.

Эля замотала головой – картинка рассыпалась, приближающаяся гроза уступила место уютным сводам ниши. Девочка прижалась лбом к прохладной белизне известки, обрамляющей камин, провела ладонью – жесткие чешуйки известки снежной россыпью спорхнули на пол.

– Ты слышишь? – заговорщически подмигнула Эля. – Мы сегодня совсем одни в нашей башне. Давай потанцуем, пока никто не видит?

Кивнув невидимому собеседнику, она выбралась из ниши, заботливо забаррикадировала, пряча от посторонних глаз, лазейку в свое тайное убежище какой-то коробкой с ненужным хламом, в котором она ничего не понимала, зато знала, что в нем отлично разбираются взрослые и точно не выкинут, выбежала на середину пушистого ковра, устилавшего пол, присела в реверансе и, высоко закинув руки на чьи-то теплые надежные плечи, закружилась по комнате.

– Эльда! В кровать! Чтобы через полчаса десятый сон видела. Я проверю! – Резкий голос матери вырывает ее из родных объятий. Друг спрятался, растворился в пространстве, просочился в стены, пол, потолок, смотрит на нее в окно, молчит, прикладывает палец к губам – «не выдавай меня».

Перед сном всегда тренировка, как и почти все в жизни, – тайная. Тяжелая деревянная палка дрожит в вытянутой руке. «Девочки должны быть сильными, но никто не должен об этом знать». Руку сводит, по щекам катятся непрошеные слезы. «Я обязательно стану хорошей, – твердит себе Эля, внушает, уговаривает, повторяет чужие слова, не понимая, зачем они, не догадываясь об их сути, запутывая себя еще больше, – только мне нужно время, совсем немножко… Простите. Я знаю, что везде опоздала». Но и слезы ее, и покаяние не тайна лишь для того, кто смотрит сквозь стены.

* * *

Эльда – значит «битва». И каждый день – как последнее испытание, маленькая схватка со смертью. Однажды она обязательно выиграет это сражение, но не сейчас. Сейчас остается только терпеть, дотягивать поражения до ничьей, держать по вечерам палку до боли в мышцах, читать все, что попадется под руку, боясь упустить крупицы чего-то важного, неосознаваемого, не срастить однажды, не суметь соединить ключевые шестеренки, остаться за бортом по собственной глупости.

Сегодня она в заточении, все двери для нее закрыты: слишком важный день, чтобы испортить все нелепой случайностью, слишком маленькая жертва, чтобы распыляться на сочувствие. Случись это парой месяцев раньше, все было бы иначе, но, может, это сон, обыкновенный ночной кошмар, и все не то, чем кажется? Броситься к окну, взлететь на кофейный столик, подтянуться до высокого подоконника, распахнуть ставни, ухнуть взглядом вниз и… Колючие кусты, заботливо посаженные мамой несколько недель тому назад, пребывали в полном здравии и даже как будто разрослись еще пышнее, за ними неистовствовали две узкие, но опасные речки с коварным скалистым дном, между которыми вздымался каменистый вал, поросший редкими пожухлыми травинками, – замок оставался неприступен изнутри.

– Эльда! Долго мне тебя ждать? Иди стричь волосы! – И Эльда, послушная властному слову, подчинится, приведет все в порядок, закроет окно, выберет лучший наряд и спустится из своей башни, чтобы предстать пред царственными очами матери.

– Эльда!!!

Эля вздрогнула и пулей слетела вниз. Маму лучше не злить, особенно в такой день. Впрочем, она вполне позволила бы пребольно себя ударить, если бы это отменило необходимость подстригаться, но если мама что-то решила, мироздание разводит руками, виновато улыбается и напоминает, что смирение – высшая добродетель.

– Только немножко, пожалуйста, – просит девочка, – самые кончики.

– Ну разумеется, разве я когда-нибудь делала что-то тебе во вред?

Эля стоит зажмурившись и слышит, чувствует, как нежные перышки, бывшие ее волосами, усыпают землю. Душа ее неспокойна, что-то неправильно, что-то не так, слишком долго она стоит на этой газетке, все длиннее становится звездопад оперения. Эля вздыхает, дрожит.

– Не вертись!

И она замирает до заветных слов:

– На! Смотри!

Шелковый ливень, спускавшийся прежде до бедер, теперь обрывается, не в силах добраться даже до талии. Взгляд скользит вниз, на пушистую мягкую россыпь под ногами, на глаза наворачиваются слезы. «Нет! Только не сейчас! Не при маме…» Но беззвучные рыдания уже подступают к горлу, становится трудно дышать, в носу щекочет и тяжелеет, Эля хватает ртом воздух.

– Тоже мне трагедия, развела тут сырость. Иди собирайся! Мы опаздываем!

И Эльда идет одеваться к выходу в театр, думая о том, что за последующие полчаса неплохо было бы научиться проваливаться сквозь землю или просачиваться в стены, но люди на это не способны, а она всего лишь человек, к тому же девочка.

* * *

– Вечно я все на себе тащу, ничего сами не могут! Разумеется, мать же у нас обслуга! Это вы тут как сыр в масле катаетесь, а я так, мимо проходила! Только чтоб стирать да убирать за вами нужна, зла на вас не хватает! Помру, что вы без меня делать будете? Дай сюда, я сама! Это что еще такое? Эльда! Мы в театр идем, а не на свалку! Хотя женщина и на свалке должна быть при параде, пора бы уж уяснить! Гингема[36]…

Мать цыкает и берет все в свои руки. Узкий воротничок выходного платья душит и впивается в шею чем-то колючим и жестким. Эльда стоит покорно и тихо, не сопротивляясь: так будет быстрее и безболезненнее, так легче пережить.

– Кукленок! – ядовито хохочет отец.

Она равнодушно глядит в одну точку, медленно апатично моргает, ей уже все равно.

Туфельки на два размера меньше нужного очень идут к платью, но ноги в них идти отказываются. К концу вечера из обуви вылезает бледная, с красноватыми подтеками болезненная плоть, перетянутая ремешками и сводами. Эля старается изо всех сил, но забывается, поджимает губы, хмурится и, наконец, спотыкается на ровном месте.

– Прекрати нас позорить! Ты девочка или кто! Никто не должен знать, что с тобой что-то не так. Людям нет дела до твоих страданий, но они всегда рады любой твоей неудаче, любой твоей слабости. Учитесь властвовать собою, девушка! И не смотри на меня так. Ничего за один вечер с тобой не случится.

Мать шипит рассерженной кошкой, и все существо Эли устремляется лишь к одному: дойти до дома и остаться одной.

* * *

Спирт, капля за каплей, сочится в кровавую рану. Девочка молчит и глубоко дышит. Девочку не любят, когда она кричит от боли. Темнота обнимает за плечи, и кажется, что рядом кто-то большой и добрый, кто-то родной. Усталые мысли путаются и ускользают. Еще один день позади. Еще одна ничья. О том, что будет, когда она проиграет, Эля думать не хочет. Она закручивает крышечку на пузырьке со спиртом, крадется вниз, к шкафу, чтобы убрать лекарство на место до того, как родители обнаружат пропажу, неслышно возвращается к себе, медленно, предельно сосредоточившись, нажимает на ручку двери, осторожно ее закрывает, не отпускает, пока не почувствует, что она застыла, не качнется случайно, не скрипнет, не разбудит тех, чей сон нельзя тревожить, забирается в постель и прислушивается к шагам на потолке. Они убаюкивают, дарят иллюзию безопасности, какую-то нерушимую уверенность в ней, приносят долгожданный покой и манят не задремать, забыться тревожной хмарью, а заснуть по-настоящему. Эля слышит шаги, размеренные, уверенные, спокойные, и думает о том, как она благодарна Богу за то, что у нее есть хозяин и друг; улыбается, шепчет «я люблю тебя» и, уверенная, что слышит ответ, засыпает.

Глава 42

Эльда. Страсти у бассейна. Сталкер, кофе и любовь

Эля открыла тяжеленную дверь и передернулась от приветственного скрежета удерживающих ее тугих пружин, резанувшего по ушам. В пространстве витал привычный запах детского сада: доносящиеся с кухни ароматы молочного супа с мучнистой кашей, некогда бывшей макаронами, и сладковатым запахом компота из сухофруктов. Девушка задержала дыхание и прошмыгнула к лестнице на второй этаж, стремясь к спасительной комнате для занятий, избавленной от докучливого душка.

На дворе расцветал май, заливались птицы, неумолимо подкрадывалось благоухающее-терпкое-щедрое-сладкое лето. Начался сезон отпусков, родители забирали своих чад на недельку-другую пораньше. Эля удовлетворенно прикидывала: на кружок в лучшем случае придут двое или трое, отработать последний раз – и свобода! Она не спеша шла по узкому разноцветному коридору, рассматривая иероглифы детского творчества, мысли уносились к блаженному послесадиковскому остатку дня, когда грохнула дверь и по лабиринтам госучреждения разнесся детский плач. Эля вышла на лестничную клетку, под громадой истершихся ступеней мелькнула знакомая огненная головка.

– Что такое? Где пожар? – Юная учительница подбежала к девочке, присела на скамеечку возле нее, участливо погладила по коленке и сквозь захлебывающиеся рыдания разобрала глубокомысленное: «Весь мир против меня, даже мама!»

Снова хлопнула дверь. Пропуская вперед себя двухлетнего малыша, возникла красивая женщина с усталыми глазами.

– Солнышко, ну пойдем домой, пожалуйста. Ну не можем мы прямо сейчас взять котенка.

Девочка согнулась пополам, рыдая.

Женщина – судя по всему мама – тоже заплакала:

– Ну пожалуйста, нас же папа ждет! Хочешь, я тебя на руках понесу?

– Я хочу! – Кудрявый, огненный, как и сестра, малыш со шкодной гримаской на пухлом с ямочками на щеках личике выжидающе поглядывал на маму. Женщина и девочка рассмеялись. Эля, все это время не знавшая, куда себя деть, тоже улыбнулась и неожиданно для себя самой предложила:

– А давайте я ее с собой возьму, поиграет с другими детками, развеется?

Женщина неуверенно посмотрела:

– А так можно?

– Конечно, можно! Идем! Давай руку! Нам еще за другими ребятами зайти надо. Как думаешь, много нас сегодня будет?

Девочка, все еще всхлипывая и судорожно вздымая плечики, согласилась, взяла за руку, пошла, завертела по сторонам головой и расслабилась:

– А куда мы идем? А зачем мы идем? А за кем мы идем? А я их знаю? А вы нас познакомите? А что мы будем делать? А зачем мы это будем делать? А у вас карандаши цветные есть? А бумага? А я вам картину нарисую! А мы уже пришли? А когда мы придем? Сейчас? Нет? А почему? А мы надолго? А это на сколько? А у меня еще старший брат есть! А мы будем танцевать?..

Эля шла заученным маршрутом, глядела в потолок и думала о том, что этот день – последний день – никто и ничто не в силах испортить.

* * *

Занятие закончилось, ребята разошлись по группам. Огненная девочка дорисовывала свою картину. Древний человек выгуливал древнюю лошадь, придерживая ее за тоненькую бусиновую ниточку, обвитую вокруг могучей шеи и путающуюся в роскошной золотисто-алой в лучах закатного солнца гриве. В пещере на заднем плане уютно расположился холодильник с мороженым. В реке, перерезавшей рисунок пополам, резвились озорные рыбки. По другую сторону реки раскинулся лес, состоящий из трех сосен, кудрявой березы, двух яблонь с яблочками размером с хороший булыжник и дубового пенька. Над рекой висели две палочки-удочки. Рыба воспринимала неминуемое с отрешенностью буддийских монахов, по собственной инициативе прыгала на палочки и своим ходом отправлялась устраиваться среди бесчисленных упаковок сливочного пломбира и эскимо.

– Повесьте, пожалуйста, у себя на кухне.

– Лучше в комнате, над рабочим столом, я там больше времени провожу. Идет?

– Идет! Вы знаете, я его сниму, а то мне животик больно. – Девочка вытянула тканевый ремешок из платья. Она попыталась засунуть длинную неудобную тряпочку в карман, но та никак не поддавалась, и девочка намотала ее на руку.

Учительница с ученицей вышли из кабинета. За девочкой пришел папа, такой же рыжий и кудрявый, как дети, мамы нигде видно не было.

«Так вот в кого она», – улыбнулась про себя Эля.

– Здравствуйте! А вот и дочка.

– Здравствуйте! Все хорошо у нас?

– Замечательно!

– Папа! Папа! – Огненный ураган весело защебетал, размахивая ремешком во все стороны, и потянул отца за палец. Глава новознакомого семейства виновато улыбнулся, кивнул и тихонько пошел по дорожке.

Эля стояла и смотрела им вслед. Она смотрела и не понимала, не могла осознать. Так не бывает. Этот маленький человек довел маму до слез, разозлил отца, заставил всех ждать его чуть ли не час, менять свои планы, возиться с уставшим малышом, развлекая его, вместо того чтобы пойти домой. Эта девочка, она же… Но вот она шагает вприпрыжку, гордо держа папу за руку, размахивает своим ремешком и… не боится, даже предположить не может, что он предназначается не только лишь для платья, но…

По щекам Эли ручейками струились слезы. Она стояла, смотрела вслед уходящей парочке и счастливо улыбалась: эта девочка не знает, она ни-че-го не знает.

Захлопнулась калитка с железными прутьями, Эля вдохнула до боли от распирающего грудь весенне-летнего воздуха, облегченно выдохнула и зашагала к городскому бассейну: сегодня она заслужила хороший отдых.

* * *

Дедок в плавательной шапочке и пушистом халате весело размахивал выцветшей, когда-то синей авоськой, из нее во все стороны торчали ветки березового веника; на плече знаменем трепыхалось белое, чуть с желтизной вафельное полотенце, царственным очельем[37] служила дедкова гордость – самодельные прорезиненные очки. Если уж топиться, то только в городском бассейне. Для такого дела даже кругленькой суммы, выложенной за абонемент, совершенно не жаль. Ну уж нет, он не такой дурак, чтобы воспользоваться правом сознательно отказаться от жизни у себя в доме или в дремучем лесочке, подбиравшемся к околице. Пока его хватятся, пока найдут, за ним уже тридцать три раза успеют прийти те, другие, а этого никак нельзя допустить. Главное, чтобы откачать не успели.

С этими мыслями босоногий дедок дошлепал до заветного здания, распахнул дверь и шагнул навстречу судьбе.

* * *

В комнате перед мутным поцарапанным зеркалом стояло наваждение, нагое и прекрасное, и расчесывало прохладный ливень шелка, ниспадающего до бедер. Заметив мелькнувшую в зеркале тень, наваждение, едва не потеряв равновесие, обернулось, отшатнулось и вспыхнуло. Огромные глаза его наполнились слезами, и почти тут же в них чертенятами заплясали огоньки. Наваждение смущенно улыбнулось, похлопало пушистыми ресницами и медленно приблизилось к нарушителю покоя; нежно сжав огрубевшие от работы пальцы своей маленькой тонкой ладошкой и не отрывая от его лица ласкового взгляда, повело прочь из комнаты. В коридоре оно провело его кругом и, остановив уже перед самым порогом все той же комнаты, с тревогой заглянуло в его глаза… почти неуловимо отступило на полшага назад и гулко, с вызовом, три раза подряд захлопнуло перед носом наглого хмыря дверь; дождалось, пока словарный запас в коридоре, заботливо приберегаемый как раз для таких случаев, иссякнет, показало в приоткрытую дверь язык, изобразив что-то подозрительно напоминающее «бе-е-е», и наконец хлопнуло ею в последний, четвертый, раз.

* * *

– Так я познакомился с моей Элей, – рассказывал дедок сгустку кромешной тьмы, клубящемуся в левом углу его каморки под крохотной решеткой, втиснутой в громоздкую железную дверь. – Как-то она сейчас? Повидаться бы…

Дедок засопел, хмурясь и беззвучно бормоча что-то себе под нос; разом вскочил и, потрясая кулаком в сторону собеседника, громко, торжествующе захрипел:

– А может, и увидимся! Да хоть завтра! Вот помяни мое слово! Завтра он приведет ее ко мне! Все-таки он мой сын! Он не может меня забыть!

* * *

Эля стояла в длиннющей очереди и перебирала события прожитых дней, когда вновь заметила его. Странный, еще не старый, но уже обрамленный лунными прядями прожитого, густая окладистая борода, взъерошенные волосы до плеч, ему явно что-то было от нее нужно. Пойти в милицию и заявить на преследователя она не решалась. Думала о том, что у него семья, дети, может, внуки или любимый кот, и откладывала, откладывала, откладывала. Она сосредоточилась и попыталась вспомнить: бассейн, тенистые аллеи городского парка, магазин, кино – там он был среди посетителей, но не зрителей, поскольку всякий раз, появляясь на сеансе, до него не доходил, исчезал куда-то за минуту до начала, или, может, умудрялся затеряться в толпе, скрыться от ее внимательных глаз. Маленький город, забавно-пугающая череда совпадений и изнемогающая под гнетом жизни душа; Эля устала, прокляла имя, пророчащее вечную битву, и давным-давно махнула на себя рукой. Мать говорила, что ничего путного из нее не вырастет, так оно и вышло. Эля перевела взгляд на прилавок, заметила картонку «ЯБЛОК НЕТ!!!» и поплелась прочь, уверенная, что больше ей здесь делать нечего.

* * *

Сердце замирало, совершало немыслимые кульбиты, колотилось в горле, плясало в желудке; язык пересох, прилип к нёбу, сделался грузным, неповоротливым, липким. Они стояли друг против друга. Она ждала, равнодушно поглядывая по сторонам. Дедок, перегородив дорогу, мялся, не решаясь подойти, заговорить первым. Несколько раз он порывисто шагал в ее сторону и тут же отступал, опускал голову, поворачивался, чтобы уйти, но не уходил, снова рвался к ней и снова отступал.

– Вам что-нибудь подсказать?

Он вздрогнул как от удара.

– Извините. Я… я не хотел вас пугать… там, в бассейне… и вообще… Это нечаянно вышло. Хотите кофе?! Я правда не знаю… сам не пью… вредно… Но, может, вы?

– С вами все хорошо? Вы что-нибудь ищете?

Дедок поднял голову и заключил, что все это время молча рассматривал носки своих стареньких, сношенных ботинок.

– Кофе. В качестве извинений. Ничего в нем не понимаю. Простите.

Она рассмеялась и протянула узкую ладошку:

– Эльда! И лучше мороженое.

* * *

– Антоновка в том году уродилась, у-у-у, кому сказать – не поверят! – хвастался дедок. – С одной яблоньки сорок ведер по осени собрал!

Эля сидела на парковой лавочке, жмурилась на солнце, слушала болтовню дедка и с удивлением обнаруживала, что здесь, в отдаленном, заброшенном уголке вселенной, рядом с чужим человеком, еще полчаса назад пугавшим ее до полусмерти, она чувствует себя дома.

– Ты вот что, девонька, забегай как-нибудь. У меня варенье – пальчики оближешь. А то вона какая, не кормят тебя, поди.

Она улыбнулась ему, кивнула, спрятала за щекой последний кусочек вафельного стаканчика и тихонько пошла к выходу из парка.

Дедок, счастьем пригвожденный к лавочке, бессильно смотрел ей вслед.

Глава 43

Эльда. Неисповедимы пути Твои, Господи

«– Это серьезный город, суровые условия для жизни, зона рискованного земледелия. Люди здесь не улыбаются и уж тем более не смеются на улицах. Они поддерживают лицо нашей малой родины, и ваша очередь настала, вы больше не должны улыбаться, не должны позорить наше имя! Вы же не хотите, чтобы вас поймали и посадили в сумасшедший дом? – Грузная учительница под два метра ростом и с жидкими белесыми волосами, раскинувшимися по дебелым плечам, грозно обводит класс маленькими колючими глазами, чеканя слова, бросая их дробью на каждую склоненную к парте голову, вжатую в плечи, в очередной раз напоминая, что почти всем уже исполнилось тринадцать, они больше не дети и скидок на их возраст отныне не предвидится.

Эльда зажмуривается и вспоминает, каково это, впервые столкнуться со взрослым миром, сделать первый, осторожный, неловкий шаг и понять, что мир не таков, каким ты его ранее считала, а назад пути нет.

– Что это ты делаешь, а?! – Эльда еще сильнее втягивает голову в плечи, хотя мгновение назад казалось, что это просто невозможно, затравленно смотрит исподлобья, не смея ни моргнуть, ни отвести взгляд, и молчит. Губы учительницы вытягиваются в ниточку».

И вот уже взрослая Эля, забыв, что она больше не та маленькая, беззащитная девочка, какой была раньше, захлебывается, хватает ртом воздух, распахивает льдистые глаза, цепляется взглядом за стену ванной и вновь подставляет усталую голову под упругие струи, неспешно, нехотя опускает веки и растворяется в пространстве и времени.

«Дверь, обитая деревянными занозистыми рейками, тихонько стонет и открывает путь в прохладную темноту узкого захламленного коридора. Эльда заходит внутрь. Медленно, почти лениво запирается на все засовы, тщательно, по нескольку раз перепроверяя каждый, смотрит в родной безучастный мрак и сползает на пол. Дом застыл, замер, проклят неведомой силой, даже время обходит его стороной. Не появится пыль на испещренной морщинами глади старенького комода, не сдвинутся ни на миллиметр узорчатые паласы, не разобьется выскользнувшая из мокрых рук полупрозрачная фарфоровая чашка с красным петушком на боку, утопающим в изумрудной вязи листвы, недвижимы останутся книги за стеклянными дверцами стенки, не примут новых, не позволят забрать своих, не смешаются, ведя кончиком пальца по странице истории своего маленького мирка. Жизнь покинула этот дом, забрав с собой смерть, наложив вето на всяческую попытку к бегству. Эльда кричит. Но обеззвученный дом всегда громче. Ни одна живая душа не услышит. И это правильно, как надо – Эльда родилась девочкой».

Слезы, горячие, горькие, гадкие, стекают по лицу, тут же стираются тяжелым ливнем, низвергаемым откуда-то из-под потолка.

«Маленькое-нежное-теплое прижимается к щеке, цепко хватает за волосы, что-то бормочет. Больно. Слишком больно. Но Эльда не сдвинется с места, не позволит себе пошевелиться, только не сейчас. Пусть будет даже невыносимо, лишь бы не как на самом деле. На самом деле…»

«Я – это вы, неизвестные вам. Я – память, ваш покорный хозяин».

Она дрожит. Все тело ноет. Голову нестерпимо ломит от холода и тоски. Кто-то продолжает дергать за волосы. Эльда извивается, шарит по ванной взглядом.

По мокрому лицу беспрестанно текли тоненькие струйки. Можно ли быть уверенной, что дна ванны достигает водопроводная вода со слезами, или это слезы с водопроводной водой? Эльда открыла глаза.

«Все. Господи, все! Пожалуйста! Не надо. Не могу больше. Я просто не могу…»

Некстати вспомнилось, что обещала дяде Паше заглянуть на днях. «Что он там говорил? Антоновка в том году уродилась? Он ждет… Неужели ее еще кто-то ждет… Нехорошо… Ладно, зайти к нему, сказать, что больше не приду. Что ни к кому уже не приду. Никогда».

* * *

Хандра накрывала с головой. Дедок лежал ничком, уткнувшись носом в щель между сиденьем и спинкой дивана, и думал, что божий мир отречется от своего непутевого бога и будет прав. Оставался последний шаг, последний рывок, последняя крутая ступенька перед вершиной блаженного пьедестала, но проклятый человек внутри упорно не позволял принимать божественных решений, тыкал палкой в совесть и, когда она взбрыкивала, говорил, что «порядошные боги так и поступают». Дедок угрюмо бубнил: «Развелось тут, понимаешь ли, сам с собой без посторонних побыть не могу», но предпринимать что-либо уже не пытался, божественная энергия была на нуле.

В ванной запертый за подозрительную активность и на всякий случай некормленный кот сражался с клеенчатой розовой шторкой, усыпанной цветочками. Дедок мысленно распрощался с многочисленными тюбиками, рядком стоящими по краю ванны, и не сдвинулся с места.

Идиллию прервали шум и возня у крыльца. Раздался стук. Дедок решил, что если не подавать виду, само рассосется. В дверь ударилось что-то большое, с улицы долетели хриплые интонации – молящие и угрожающие. Дедок помедлил, собрался с силами и все же встал с дивана. Подумалось, что почти воскрес, тихонько рассмеялся в бороду, рассердился, ударил ни в чем не повинный диван и пошел открывать.

Распахнул дверь, на мокрых деревянных ступеньках, привалившись к витому столбику перил, сидела Эля, безжизненно свесив руки и вытянув ноги под дождь.

– Детонька! Да что ж это такое? Кто ж тебя в такую непроглядь на улицу-то выпустил?

– Сама…

– Ух ты тюх ты… Давай-ка… Во-о-от так. – Дедок подхватил гостью на руки, взбежал по ступенькам и юркнул под спасительный свод теплых комнат.

* * *

Эля, в свежей дедовой рубашке, укутанная в три шали, сидела в кресле-качалке, подтянув колени к груди, и смотрела на дымящуюся кружку в своих руках. Она, как кукла, позволила дедку сделать все, что требовалось, чтобы последствия ее сумасбродной прогулки были не слишком жестокими. Только однажды, когда он поставил на стол малиновое варенье, удивленно и печально проговорила:

– А антоновка как же…

Дедок тут же поставил перед ней вторую банку варенья. Эля смущенно спрятала лицо в пушистой шали. Дедок, уперев локти в стол и охватив ладонями щеки и подбородок, из-под полуприкрытых век гипнотизировал девушку, прятал в бороде глупо и неумолимо вырывающуюся наружу довольную улыбку и пытался поймать за хвост хоть одну завалящую мыслишку. Мыслишки разбегались яркой стайкой вспугнутых рыбок и формулироваться не хотели, дедок качался на волнах незнакомого-странного-приятного-потрясающего и млел, наслаждаясь видами. Эля думала: «Дура, куда ты со своим вареньем!» – Но заготовок лишала дедка с удовольствием, отдавая дань мастерству хозяйки. «Или хозяина?»

Молчали. В ванной снова загрохотало. Эля вздрогнула было, но дедок рассмеялся:

– Котенка подобрал. Озорует, негодник. – И она успокоилась, кивнула.

Мыслей не было, голова погрузилась в тяжелую пустоту. Краем глаза заметила пристальный взгляд, обращенный к ней. Улыбнулась, кивнула на планомерно пустеющие баночки варенья:

– С душой!

Дедок, словно услышав одному ему известный код, встрепенулся, вынырнул из перетекающего по кухне дурмана, подсобрался, мягко заговорил:

– Много у меня тебе есть что сказать, детонька.

– Не надо, я все решила.

– Решила так решила. Я ж не спорю. Только торопиться ведь теперь тебе некуда, так уж уважь, послушай.

Эля пристально на него посмотрела, выдохнула, склонила голову на плечо, повозилась, устраиваясь поудобнее, и, прикрыв глаза, приготовилась слушать.

– Вот ведь как получается, кто-то нужный всегда где-то рядом, просто мы не всегда успеваем его отыскать, не всегда в силах заметить.

Эля невольно фыркнула, виновато покосилась на гостеприимного хозяина, выпрямилась, насколько это было возможно в навевающем дремоту кресле, и обратила сосредоточенный взгляд на собеседника, всем своим видом показывая готовность внимательно слушать.

– Господь ближе, чем ты думаешь, Эля. Протяни руку – и ты коснешься его.

Он встал, неторопливо обошел стол, остановился в полуметре от нее, поглядел с высоты своего роста, ласково заглянул в глаза:

– Эльда… Эля… ты мне веришь?

Она неуверенно кивнула.

– Я помогу тебе. Я могу помочь. Одно лишь твое слово, Эля…

Он опустился на корточки, обратил ладонь к потолку, протянул ей, но не коснулся, выжидающе замер.

– Ты веришь мне, Эля?

Она зажмурилась, и ее пальчики птичкой вспорхнули в теплый, надежный, приглашающий капкан, тот мгновенно захлопнулся. Большой палец дедка вырисовывал круги по чувствительной коже жертвы, отвлекал, убаюкивал сознание:

– Пойдем, детонька, утро вечера мудренее. Сейчас тебе надо поспать, выпей-ка пустырничку напоследок, полегше станет.

Глава 44

Дедок рассказывает сказку

Полуденный зной давал команду «отбой». Дедок, безмятежно растянувшись на лавочке, вынесенной по такому случаю под яблоньку, грел свои старые косточки. Рядышком, на просушенном солнцем песочке, распластался разморенный жарой кот.

– Деда! Я пришел!

– Ух ты тюх ты, лес густой! – Дедок хотел было подскочить, но вовремя вспомнил, что над ним нависла яблонька, и решил не подниматься.

– Дед Паша! Ты спишь, что ли?!

– Что ты, мой ребенок, когда я днем спал-то? Это ж самая работа. В обед… В плюс тридцать пять! – Дедок приоткрыл один глаз и проворчал: – Прискакал, вампиреныш? А чего дедушке принес?

– Сказку? – Максим склонил голову набок, хитро прищурился, задумчиво высунул кончик перекрученного языка, спрятал, опасливо покосился на яблоньку, не решаясь подойти поближе. Дедок приподнялся на локте:

– Сказка – это хорошо. Сказывай, коли пришел!

Мальчик сцепил руки замком за спиной, покачался с пятки на носок, заинтересовался котом, выхватил его из-под яблоньки, отскочил, устроил на руках, ковырнул землю сандалией, вспомнил про первую встречу с дедком, хихикнул, принялся сосредоточенно изучать пушистые кошачьи уши.

Дедок вздохнул, приготовился терпеливо ждать и слушать. Распахнул веки.

– Чой это такое-то, а?

Максим округлил глаза, застыл, непонимающе глядя на деда, сообразил, перегнулся через кота, окинул взглядом коленки, философски заметил:

– Велосипед.

Дедок заморгал, седая борода заходила ходуном, затанцевали густые серые брови.

– Лисапед твой! И-и-и, озаплатанный-то весь, озаплатанный! И хде ж ты так шваркнулся, горемыка? Говорено тебе, сколько раз уж говорено: давай ладом! А все туда же…

Не справившись с нахлынувшими чувствами, дедок вскочил, ударился о толстую ветку яблоньки и шлепнулся обратно на лавочку, потер затылок, беззлобно заметил:

– Иди в пень. Не до тебя покуда. – Яблонька обиженно молчала.

Дедок усмехнулся в бороду, похлопал по скамейке:

– Ладушки, постреленок, давай свою сказку. Вполголоса только, я еще не совсем оглох.

Максим обстоятельно кивнул, присел рядышком, выдержал паузу и заговорщическим шепотом проговорил:

– А ты мне ее, деда, скажи! А я тебе ее попозже принесу, честное-пречестное!

Кот, не ожидавший такого подвоха, возопил благим матом и сиганул через грядки. Вслед раскатилось громогласное дедово:

– Куды! – Кот припустил быстрее.

– Киса, киса! – бросился за мелким пакостником Максим.

– Ыыы! – осклабился дедок.

Киса, с настороженным округлившимся глазом, медленно, но верно отступала к дырке в подпол. У парнишки задрожал подбородок.

– Деда, а киса меня совсем не любит?

Дедок заморгал.

– Так енто, кисе жарко стало, духотишша-то какая, третий день стоит. А в подполе-то у меня знаешь как хорошо – сам бы там жил, коли б занято не было.

– За-а-анято?

– Ну дык! Соленья, считай, всякие, варенья опять же. Кто у меня на той неделе целую банку земляничного уговорил? Я тебе вот что, малинки надысь собрал. Холодненькая, с молочком. Будешь ли?

– А сказка?

– Будет тебе сказка, вампиреныш. Есть-то небось не ушами собрался? Айда в дом! – Дедок, покряхтывая, поднялся, замешкался, доставая из кармана складной ножик, отрезал прядь длинных седых волос, завязал наподобие ленточки на кстати подвернувшуюся ветку, ножик сунул на место.

– На-тко подарочек, девонька!

Яблонька всколыхнулась, но гостинец не сбросила.

– Отходчивая она у меня, – пояснил дедок. – Ну, чего застыл!

Максимка вприпрыжку побежал к дому, дедок поковылял за ним.

* * *

Максим прихлебывал молоко из большой кружки, лакомился надетой на пальцы лесной малиной. Дедок вопрошал:

– Енто какую ж сказку тебе нынче сказать, постреленок?

Максим вытянул вперед руки с бледно-алыми малинными разводами до запястий и завыл:

– Про лесны-ы-ых, про стра-а-ашных, про тех, которые зна-а-ают, от которых не уйдеоошь, у-у-у-у! – и скорчил устрашающую, по его мнению, рожицу, кривя перепачканный в липком соке рот.

– И такие водятся. – Дедок улыбнулся, эти истории стали излюбленными и желанными для мальчонки, значит, все шло по плану: – А не испугаешься?

– Нет! – мотнул головой мальчик и, подтянув к себе мисочку с ароматными ягодами, вновь стал нанизывать их на пальцы.

Дедок собрался с мыслями, пропел себе под нос:

– Отчепись дурная жисть, причепись хорошая. – И начал рассказ: – Быль ли, небыль, а только сказывают, в незапамятные времена, когда люди еще пребывали в ладу между собой и носили белые одежды, жил на свете человек, забывший, кто он, потерявший Имя. Долго бродил он меж знакомыми и друзьями и у всех его спрашивал, но никто не знал, не помнил, все жалели человека и ничем не могли ему помочь. Ничего не оставалось ему делать, как отправиться к Туно, шаману, жившему на отшибе. Не знал он, какую плату потребует с него шаман, да не знать ни себя самого, ни имени своего и того хуже. Добр оказался шаман, принял человека, жалобу его выслушал да рассказал, что есть в лесу народ – палэсмуртами прозывается. Хранят они великий дар и тайну – все людские имена, имена истинные, те, что творят судьбу человеческую. За то платят они непомерно: суждено им вечно жить без руки, без ноги, без глаза, а другой лишь рукой, другой ногой да другим глазом обходиться, ибо нет у них половины тела, но одна лишь есть половина. Потому и зовут их палэсмуртами: незавершенные они – о том «палэс» поведывает; на человека похожи, а чужие они нам люди – о том «мурт» говорит. Иди, человек, в самую гущу леса, да на топкие болота, там и встретишься со своею судьбою, да гляди в оба: с судьбой встречаться – жизнь отдать. Сказал так шаман, а платы не взял никакой вовсе.

Делать нечего, пошел человек на болота, да в леса самую гущу, долго ли шел, коротко, а только слышит – будто голос человеческий. Обернулся он и видит: по-за соснами идет-бредет человек не человек, бледный как смерть, боком повернется – на человека похож сделается, к человеку поворотится – батюшки… И понял человек, что нашел он кого искал. Все ближе подбирается палэсмурт, все отчетливее зовет: «Здравствуй, Мурт-человек, иди ко мне, Мурт, гостем дорогим будешь. Жена в избушке ждет, недалеко она, на болотах, ужин сготовит на славу. Что же ты, Мурт? Нехорошо хозяину отказывать доброму», – а сам уже в нескольких шагах. Очнулся человек, юркнул за ближайшее деревце, да оно тоненькое, узорное – разве ж укроет… А тут глядь, рыщет палэсмурт по кустам да по тропкам, злится, а найти его не может. Расслабился человек, растерял всякую осторожность, хрустнули ветки под его ногами – обернулся палэсмурт, застыл человек, ни вздоха, ни шороха – опять палэсмурт его ищет, никак не найдет. Так и ушел ни с чем. А Мурт домой вернулся. Рассказал он всем друзьям-знакомым о лесном чуде, да предупредил, что путь этот – что по мху болотному, да про деревце волшебное тож не утаил. Распрощался со всеми, собрал свои пожитки да ушел из деревни куда глаза глядят, нет ему, чужому, места среди людей. С тех пор и пошла по миру слава о волшебном народе, народе мудром да страшном. Многие тогда отправились в тот лес искать своего счастья да истину добывать, да только никто почти не вернулся, а кто сумел унести ноги – бы-ыстро из тех мест разбрелись по свету, кто куда, лишь бы от чудного народца подальше… Чего притих-то, постреленок? Али сказка не по нраву, али задумал чегось?

– Я найду палэсмурта, деда. Я узнаю имя.

– Ну-ну, дерзай, – прищурившись, ласково сказал дедок. И надолго замолчал, задумчиво наблюдая, как исчезают из плошки остатки малины.

– Деда, а ты чего такой грустный?

– Да рябинка у меня никак не приживется, Максимушка. То засохнет, то сгниет – уж сколько лет мучаюсь, а все никак. – Дедок удрученно вздохнул, принялся убирать со стола.

Максим округлил глаза:

– Варенья хочу! Рябинового!

– А ну кышкизна отсюдова! – засмеялся дедок и вытолкал мальчонку за дверь.

Тот, весело гогоча, размахивал во все стороны руками и ногами, но по-настоящему не сопротивлялся, сам знал, что домой пора. Соскочив с крылечка, обернулся:

– Деда, а зачем тебе рябинка-то?

– Ух ты тюх ты! А я не сказал? Запамятовал, верно… От палэсмуртов она помогает… защищает, понимаешь? Они за ней ничего, окромя леса, не видят. Ты лучше завтра после уроков к нам в окно постучи, я чегось тебе покажу, – сказал он и скрылся в глубине дома.

Глава 45

Семь. Хозяйка Горячего

Семь отшатнулась. Ноги стали ватными, дыхание сперло, а цельная картина мира в голове разлетелась мозаикой, чтобы собраться во что-то новое, удручающе страшное.

Верховенцы действительно «дышат» радостью ниженцев. Но как? Почему? Так было всегда? Маски выдавали всем ниженцам с самого младенчества. Так может ли быть, что серая угрюмость, въевшаяся в стены и небо мрачной городской машины, выступающая гнойными нарывами на телах вечно несчастных жителей, это не естественный ее атрибут, а приобретенный дефект?

Жизнь потекла вперед быстро, как будто кто-то нажал на ускорение на пульте управления. Семь едва ли помнила, как, пылая от страшной смеси чувств, выхватила ключ-карту из кармана зазевавшегося ученого у кофемашины и каким-то чудом проскочила на второй этаж, прячась за спинами сотрудников лабораторий. Она действовала машинально, не вполне осознавая, что делает. Единственное нормальное, что поддавалось осмыслению, – это то, что Горячего надо было спасать. А значит, отложить подожженный динамит новоосознанной реальности под вакуумный безвременный колпак и просто тупо идти на второй этаж, через бурелом напрямки к цели.

Преграда ждала еще на лестнице. Совершенно очевидно, что детям в научных лабораториях делать нечего. Когда люди в белых халатах остановили Семь и озвучили этот вполне очевидный факт, она лучезарно улыбнулась, подражая жителям Верхнего града, и легко возразила, что она не какой-то ребенок: она ребенок, у которого в лаборатории работает отец. Мифический отец, обозначенный многозначительным уверенным тоном, одним своим существованием успокоил сотрудников Башни. Они сразу расслабились, заулыбались, а Семь, не по-настоящему улыбаясь в ответ, продолжила идти. Улыбка оставалась на ее лице как приклеенная. К счастью, это спасло ее от излишнего внимания. Либо это, либо то, что лаборатория, как гнездо стрижей, тревожно кричала, хлопая крыльями, и потому не обратила на кукушонка никакого внимания.

– Вы слышали? Кто-то из ниженцев снял маску!

– Как! Как снял?! Сначала огненная оболочка, теперь это?

– Что теперь делать с эйфористическим балансом?

– Код сто один, подключите дополнительные мощности…

Не пригибаясь, не прижимаясь к стене, Семь смело поднималась наверх. Лестница, дырчатая и железная, кончилась площадкой, такой же дырчатой и железной. Но еще на подходе к площадке открывался вид на нечто совершенно потрясающее и пугающее одновременно. Огромный огненный вихрь, беснующийся за прозрачной цилиндрической стеной, был той самой силой, что питалась силой подземного газа. Пораженная Семь остановилась, и отблески огня отразились в ее широко распахнутых глазах.

Ради этого работают люди на шахтах? Эта сила питает Верхний город?

Но почему же Нижний не может жить так же, если у него тоже есть своя Башня? Почему люди живут в холоде и злости, если у них есть все то же, что и у других?

– Маски, – пробормотала Семь вслух, поежившись.

Их заставили верить, что огонь принесет смерть. Их заставили отдать свой внутренний огонь.

Горячий закопошился в капюшоне и вздохнул. Высунул нос, будто чувствуя, что рядом колыбель, но Семь прикрыла друга:

– Сейчас. – Семь отступила к стене, давая взрослым возможность бегать и суетиться.

Безумная и страшная красота, ослепляющая своей силой и светом, почти отвлекла ее от главного. Да, она пробралась внутрь, но что теперь? Кто может ей помочь?

– Послушайте, но это ведь находка! – В гомоне голосов раздался чей-то бойкий, настойчивый голос, и Семь разглядела, как, прорезая хаотичное море из белых халатов, по железной площадке идут двое, тоже в белом, но белом каком-то другом: более светлом, даже светящемся из-за отблесков огня, в то время как все другие казались серыми и неважными. – Эссенция радости, заключенная в таблетку! Или даже лучше – порошкообразная, в пакетиках! – Молодой человек приятной наружности размахивал руками и бурлил идеями, резко контрастируя со сгорбленным мужчиной, у которого были мешки под глазами. – Пепел от живительного огня отлично фасуется и растворяется в воде, так почему не поставить все на конвейерное производство, Павел Сергеевич?

«Павел Сергеевич». Семь пробила странная дрожь, на уровне подсознания. Это имя ей было знакомо. Но откуда?

– Потому что это ненастоящая радость! – отчеканил он, обрывая молодого человека. – Это подделка, вы понимаете? Как ученый, я хочу подарить людям настоящую радость, а не… ваши вот эти пилюльки.

– А что тогда дарить? Живую, так сказать, огненную оболочку?

– Не смейте высмеивать мою разработку! – Ученый даже остановился, и его глаза заполыхали от гнева. – Моя живая огненная оболочка – это не ваши пакетики!

Сотрудник поднял руки:

– Я и не думал высмеивать, Павел Сергеевич. Да просто убежала она, эта ваша разработка. А пепел мы всегда можем новый сделать, и без особых затрат. Что такого, даже если это, как вы выразились, подделка? Зато представьте: мы сможем поменять общество! Все общество! И никому не придется больше ходить в Башню как за зарплатой; прошлый мир умер как раз из-за зарплат, из-за капиталистического деспотизма. Но у нас все будут теперь счастливы когда захотят и в какой захотят дозе…

– Василий, вас за такое, голубчик, в тюрьму отправят. Попридержите-ка смелые мысли при себе. – Ученый остановился, разочарованно и устало глядя в сияющие глаза напротив. – Радость нужно пробуждать изнутри, а не давать снаружи. Моя разработка способна как раз на это.

Он пошел дальше, а молодой человек остался стоять на месте.

– Я придумаю еще что-нибудь! – крикнул он вслед ученому. – Я не сдамся!

Семь, прилипнув к круглой стене Башни, во все глаза смотрела вслед уходящей сгорбленной спине в белом халате. Она вспомнила его, этого Павла Сергеевича. Словно высеченное из камня лицо, жесткий голос, уставший взгляд, строгая женщина рядом и девочка…

Он приходил ей в видениях!

«В воспоминаниях?» – как-то боязливо пискнуло сознание, но Семь задвинула эту мысль поглубже; не до нее сейчас. Если этот человек действительно создал Горячего, то он точно знает, как его вылечить! Он должен знать о Горячем абсолютно все!

Будто вторя мыслям, Горячий тихо заскулил, шебурша еще больше. Его словно тянуло куда-то, и он бы выпрыгнул и побежал, если бы Семь его не держала.

– Ш-ш-ш, – попыталась присмирить она собаку, а сама бочком, бочком и за мужчиной.

Несколько поворотов, изгибающиеся стерильной чистоты коридоры, сохраняющие круглую форму Башни, и кабинеты, кабинеты, стеклянные стены, люди в халатах… и все смотрят, но если улыбаться, то улыбаются в ответ. А еще – совершенно ничего не предпринимают. Семь кажется, что это все неживые люди. Живые люди так не улыбаются; живые люди умнее. Даже ниженцы – они и то быстрей соображают. Потому что не доверяют. А эти… эти наивные. Донельзя странные. Неужели, если человек вечно счастлив, его способность к реагированию снижается?

Павел Сергеевич дошел до одной из лабораторий, обозначенной цифрами «404». Семь успела шмыгнуть за угол, наблюдая за ним исподтишка. Ученый достал ключ-карту и провел ею по считывателю. Считыватель издал слабый писк, и дверь сама по себе отъехала. Семь не успела ничего сделать – высокая и сгорбленная спина уже исчезла за металлической дверью.

Не успев подумать, что же теперь делать, Семь заметила вентиляционную решетку. Обрадовавшись, она осмотрела ее, поддела заглушки с четырех сторон и, пользуясь тем, что коридор пуст, забралась в вентиляцию, поправив капюшон с Горячим.

«Ну да, решетка прямо-таки очень удачно расположилась внизу, открыть не составило труда… А еще проход идеальный именно для ребенка… Эка, кхм!»

– Надоело, честное слово! Не могли бы вы не комментировать каждое мое движение, кто бы вы ни были, пожалуйста? – недовольно пробормотала Семь, ползком пробираясь в легкие Башни. Она повернула налево – туда, где, по предположению, должна была быть лаборатория 404. К счастью, бронхи у Башни прямо и перпендикулярно выводили во все помещения ученых. Уже через три минуты, пыльная и грязная, Семь нависла прямо над лабораторией. Сквозь решетку было прекрасно видно и слышно все, что происходило внутри.

А происходило что-то странное. Никто ничего не мастерил, не изучал, не записывал. Кто-то кого-то успокаивал. Семь задержала дыхание, узнав в фигурке рядом с Павлом Сергеевичем девочку примерно своего возраста. На ней было розовое платье, в светлых локонах прятался розовый бант, белый свет прыгал по лакированным ботиночкам…

Девочка не улыбалась. Семь вспомнила ее: дочка холодной мамы и холодного папы, ровесница с пронизывающим взглядом.

– …Даже если мы не найдем эксперимент шесть-два-шесть, я всегда могу создать новый, – в странном, не идущем этому сухому голосу увещевающем тоне услышала Семь. – Кого бы ты хотела, милая? Птичку? Игуану? Я могу сделать тебе кого угодно, Миленочка, только скажи…

Милена. Имя – отчего-то сразу стало ненавистным, как и этот розовый бант с розовым платьем. Семь не знала эту девочку, но подспудные страх и злость сказали ей, что Милена ей не друг. Милена подняла безразличные глаза на ученого и пожала плечами:

– Бусинки нет. Другие тоже убегут.

«Бусинка». Это она про Горячего? Семь поежилась – это имя ему вообще не шло! А вот Горячий – очень даже. Еще один пункт в пользу того, чтобы оставить его себе… Семь помотала головой: постойте, о чем речь? Не об этом ведь, совсем не об этом! Почему она начала думать в этом направлении? Видения слишком повлияли на ее сознание!

– Ну милая, а мы сделаем так, чтобы не убегали. Укротим огонь.

– Тогда это будет уже не огонь, папа.

Устало скривившись, Павел Сергеевич отвернулся и, запустив пальцы в волосы, принялся бормотать:

– Что же это такое… Хотел панацею от одиночества, а вышло что? Миленочка, приди в себя! – Он затряс девочку за плечи, но та и бровью не повела – как была куколкой, так ею и осталась. – Черт подери! Нельзя пропускать тот проект Евгения. – Павел Сергеевич начал злиться. – Если отнять у людей радость, последствия будут хуже, чем выкачка! Но почему, почему это выясняется только на моей дочери?

В этот момент раздался оглушительный грохот: решетка не выдержала веса Семь, и та рухнула вниз с коротким криком, защищая голову и Горячего. Голубая собака, ставшая щенком, выпала из капюшона и заплакала, подбираясь ближе к Семь и прячась к ней в растрепанные волосы. Глаза Милены прояснились, и она прошептала:

– Бусинка… – а потом громче: – Бусинка!

– Это… это что еще такое?! – Павел Сергеевич отшатнулся к столу, заваленному чертежами и бумагами.

– Это… хозяйка Горячего, – процедила сквозь зубы Семь, тяжело поднимаясь. Перед глазами плыло и двоилось, из-за чего Семь боролась с калейдоскопом изображений за главенство в сознании: Павел Сергеевич в костюме, Павел Сергеевич в халате, стол с чертежами, ветеринарный стол, взволнованная Милена, внимательная Милена…

– Эксперимент шесть-два-шесть! – Павел Сергеевич сделал несколько шагов вперед и попытался взять собаку, но та, будто набравшись сил, зарычала и не далась в руки. Семь села, обняла Горячего и посмотрела на Павла Сергеевича исподлобья. Милена же замерла и, точно как в видении, стала смотреть на нее, пристально и тихо. Павел Сергеевич сжал кулаки, явно сдерживая гнев, а Семь бросила:

– Вы, верховенцы, похищаете радость у ниженцев! Как вы можете это делать? Неужели в вас нет никакой человечности?!

– О чем ты говоришь? – Павел Сергеевич опешил от подобного заявления и словно бы на мгновение забыл, что хотел отнять свой эксперимент у какой-то сумасшедшей девчонки. – Мы не похищаем радость, мы ее забираем. За вредительство социуму.

– Какое еще вредительство?

– Радости лишаются только заключенные. Те, кто сидят в тюрьмах. – Павел Сергеевич присел на корточки, переводя взгляд с Семь на собаку. – Это не жестоко, это правильно. Так они отрабатывают повинность за свои преступления.

– Так в чем же провинились Ниженцы?! – не выдержала Семь. Она вспомнила всех друзей, всех несчастных жителей, которые каждый день страдали от злости, гнева и одиночества, и в ней поднялся такой гнев, что самой стало страшно. – Я видела, как вы получаете радость: через маски! В Нижнем городе все носят маски беспрерывно, потому что думают, что город отравлен газом, а на самом деле вы нас всех обманывали все это время!

– Папа! Это правда? – Милена обратилась к отцу.

Павел Сергеевич свел брови к переносице:

– Чушь.

Семь чуть не трясло, но, несмотря на это, она явно чувствовала, – и это ей совершенно не нравилось, – что они не притворяются. Ни Милена, ни Павел Сергеевич. Либо же они очень хорошие лжецы, они оба, но Семь не сомневалась в своей способности отделять ложь от правды. Натренировалась в Нижнем граде.

– «Всех нас», говоришь? – Павел Сергеевич нехорошо усмехнулся. – Значит, ты сбежавшая заключенная. Как я сразу не догадался? Милена, отойди, она может причинить вред. Видишь, сколько в преступниках злости? Еще, смотри, нож у нее найдется.

С этими словами он быстро встал, подошел к красной кнопке на стене, закрытой крышкой, и, сломав защиту, решительно ударил в нее. Свет в лаборатории стал приглушенным, в двери щелкнул второй замок, а в коридоре стали слышны звуки сигнализации. Семь округлила глаза и сжала Горячего крепче, когда Павел Сергеевич угрожающе навис над ней. Голубой свет от Горячего осветил его черные глаза неестественным дьявольским светом.

– Отдай собаку, девочка. Она не твоя.

«Моя!» – закричало сознание, ему вторила другая Семь из видения, и стало муторно, страшно, плохо. Семь зажмурилась, пряча лицо в теплой огненной шерсти, и… протянула собаку Павлу Сергеевичу.

– Горячий болеет, – глухо сказала она, чувствуя, что протягивает не кусочек живого огня, а кусочек своего сердца. – Пожалуйста… вылечите его.

– Всенепременно, – довольно кивнул Павел Сергеевич, беря собаку на руки. Горячий беспокойно задергался, стал вырываться и лаять из последних сил, чем рвал остатки сердца Семь, но она понимала, что так будет правильнее. Другая она из видения бросилась прочь из клиники, не вылечив Горячего. Нынешняя она должна поступить по-другому, потому что иначе Горячему не выжить.

Милена, поджав губы, сделала шаг вперед. Она явно хотела что-то сказать, но тут двери лаборатории распахнулись, и в коридоре загорелся свет, и Семь увидела группу людей в форме охранников Башни, и еще одну, поменьше, впереди всех, в форме уже другой – военной, черной.

Человек в форме вошел в помещение, презрительно оглядел Семь здоровым глазом, а потом протянул руку Павлу Сергеевичу.

– Нашли пропажу. Спасибо за сотрудничество, – произнес он сухо.

Семь не могла пошевелиться, смотря на него. Ей казалось, что она разучилась дышать.

Это был Один.

* * *

Семь очнулась от темноты и духоты. Ее стискивало со всех сторон. Только если проморгаться, поймешь: ты не на поверхности, не в канализации и даже не в глубинах своего сознания. Это…

– Безнадега, – простодушно и даже весело проговорил кто-то слева, а потом на спину легла теплая рука.

Второй голос, мягче и спокойней, сказал:

– И ты теперь здесь. Ну, теперь мы точно пропали.

– Я… в тюрьме? – спросила Семь, потирая шею.

– В ней самой. Но зато здесь кормят! – произнес все тот же веселый голос.

На ее лице опять была маска, а перед глазами был туман. Только когда он рассеялся, она смогла увидеть решетку, непонятное мутное что-то за ней, три стены, нары и… двух человек, запертых вместе с ней. Она узнала их: это были Одиннадцать и Три.

Одиннадцать, светленькая и улыбчивая девчонка, ужасно ненавидела прозвище Метр С Кепкой, поэтому хорошенько наддавала тем, кто смел хоть слово вякнуть относительно ее невысокого роста. К счастью, силы у нее было обратно пропорционально ее миниатюрности: стремительных кулаков и пружинистых ног, всегда бьющих в цель, сторонились даже Один и Два. Обыкновенную веселость до устрашающей серьезности отделял, так сказать, один щелчок пальцев.

Три была другой: рыжей, высокой и тонкой, поэтому кое-какое прозвище прилипло и к ней, даже два. Но ни Камыш, ни Цапля ее не трогали. Три только глаза закатывала, поэтому издевки рикошетили от нее, как от пластмассовой защиты противогаза. К слову, если по прозвищу называл ее Один, Три реагировала иначе: краснела, злилась и надувалась как пузырь, а уж в спорах с ним и вовсе как другим человеком становилась: находила факты, повышала голос, становилась в стойку, что Одиннадцать яро поддерживала… В общем, все знали, что Три особенно не любила Одного, поэтому к любым их спорам быстро привыкали и даже не обращали на те внимания.

Семь обрадовалась и сгребла девчонок в объятия.

– Это вы! И вы живы!

Но поток радости слишком быстро иссяк. Не по-настоящему быстро. Семь с разочарованием подумала, что это, наверное, из-за маски. Попыталась подергать, стащить… но тщетно. Только позже она поняла, что на затылке висит какой-то странный замок, не дающий снять маску, как ни старайся.

– Они хорошо позаботились о том, чтобы мы никуда не делись, – вздохнула Три. Она была старше Одиннадцати и Семи. К тому же она была серьезней. Только она могла противостоять Одному на равных. Одиннадцать была юркой и маленькой. Немногословная и невероятно решительная, она была последней, о ком Семь думала, что ее поймают. Но вот как судьба сложилась.

– И давно вы здесь?

– Тут нет окон. Дни посчитать трудновато, – пожала плечами Три. – Может, мы под землей.

– Тоскливо, – добавила Одиннадцать. – И странный дедушка справа.

– Очень странный дедус, – кивнула Три, сидевшая на лавке и болтавшая ногами.

– Странный? –   Семь посмотрела, куда указала Одиннадцать, и приникла к дырке в стене. Там было темно, свет из коридора не добивал сюда, поэтому все, что оставалось, это позвать. – Эй… Вы там? Вы слышите?

По какой-то странной причине в Нижнем граде почти не было стариков. То ли из-за того, что запасы счастья к старости истощаются, то ли еще из-за чего-то, но это был первый раз, когда Семь говорила с пожилым ниженцем.

– Слышу, детонька, и хорошо, – проскрипел по ту сторону голос. Что-то зашуршало, зашевелилось, и звук стал более явным. – Яблочек сегодня не дают. Расстроили дедушку. Деточка, а скажи мне: «Камо грядеши, Господи?» – Старческий голос оживился, и Семь непонимающе проморгалась.

– Какие яблочки, какое Господи?

– Дедус в неадеквате, – авторитетно заявила Одиннадцать, ковыряя ногтем облупившуюся краску с железной лавки.

– Не «какие», а скажи: «Камо грядеши, Господи?»

– Камо грядеши, Господи? – неуверенно повторила Семь. Довольный голос немедля отозвался:

– За то, что ты попала в мой народ, я вишу в Риме на втором распятии.

И он засмеялся, перейдя на кашель. А потом на плач. Семь отодвинулась от дырки в стене и молча посмотрела на Три и Одиннадцать. Девочки синхронно пожали плечами.

– Детонька, – булькнул подрагивающий голос, – ты меня прощаешь?

– Прощаю, прощаю, – быстро сказала Семь, предчувствуя, что с таким странным соседом каши не сваришь. – Дедушка, скажи, ты давно здесь? Как отсюда выбраться?

– Давненько, – кашлянул старик, успокоившись. – Очень давненько. Сынок мой меня упек сюды. Славный мальчишка, сынок мой, а справедливый какой. – Он вздохнул. – Я сам пытался выбраться долго-долго, но потом понял, что не смогу. Только если не заработаю прощение. Пред тобою, милая, извинился – и уже на два прутика в решеточке меньше стало.

Семь разочарованно ударила кулаком по стенке. Действительно, никакая каша им не светит. Даже невкусная.

– Семь, мы уже все перепробовали, – тихо произнесла Три. – Отсюда не выбраться. А даже если выберемся, Один нас сдаст.

– Вы знали, что он предатель? – Семь быстро обернулась.

– Да. Он сам приходил навещать. Говорил, сдохнем тут, как крысы. Или сами друг друга… того. Раньше.

– Пусть подавится. – Семь почувствовала вновь подступающий гнев, но это было даже кстати. Если нет надежды – то на злости можно многое вынести. – Они забрали у нас радость, но не человечность. Мы выберемся отсюда и расскажем всем, что происходит. Уверена, никто не знает, что происходит в Центральной башне.

– А что там происходит? – спросила Одиннадцать, и Семь рассказала. Даже старческие причмокивания за стеной стали тише, будто дедушка тоже слушал. Троица замолчала. Три бросила:

– Тогда… Бунт?

– Революция. – Семь улыбнулась, и эта улыбка родилась из ее внутреннего огня. Пусть жестокого, не такого нежного, как шерстка Горячего, но это все, что у нее осталось. Теперь у нее не было ничего: ни радости, ни друга, одна тупая злость, обида и упертость, но это ничего. Это не навсегда, несчастье других – не навсегда.

– Но как ее устроить? – В глазах у Три зажегся похожий огонь, будто перекинувшийся с одного стога сена на другой.

Глава 46

Стас. Становление

Мастер взмахнул кистью и осторожно нанес первый штрих на серый льняной холст. Только недавно с фабрики Lefranc доставили порошкообразные цвета в качестве главного ингредиента. Приготовление темперы Мастер мог доверить только себе. Так появлялся нужный тон для его замысла. А дальше работа шла без остановки.

Создание картины не было желанием Мастера. Это был порыв, жизненная необходимость выразить хоть каким-то образом те чувства, что его переполняли. Иначе он был бы разорван ими изнутри на сотни волокон. Возможно, эта внутренняя потребность и делает человека человеком. Мастер должен был как можно быстрее запечатлеть образ, чтобы с его помощью передать глубокий смысл людям, а возможно, целым поколениям. Чтобы они прочувствовали и даже смогли прикоснуться к этим энергетическим вибрациям, к этим переливающимся слоям, этому откровению.

Насыщенные, яркие густые слои краски, словно смола, медленно обволакивающая свою жертву, втянули в себя монотонный гул главного редуктора и раздвинули пространство. Шум в кабине был укрощен наушниками. Можно было полностью расслабиться и пуститься в медитацию. И только методичная беготня лопастей, которые играли в догонялки, оставляли в реальности. К сожалению.

Они уже летели в долине Ак Кема. Словно две ладони, сложенные вместе, она аккуратно, с заботой держала воды ледников. По склонам в хаотично-естественном порядке плотно ютились друг к другу ели, словно боялись приблизиться к жемчужине этих мест – горе Белухе.

Она улыбалась, веря, что их план может реализоваться. Вернее, ее версия.

С высоты можно было легко распознать каскады ручейков, которые пересекали сочные поля, изредка моргающие разноцветным иван-чаем или горькушей. Они граничили, а кое-где пересекались с угольно-темной многовековой породой. Удивительное место, где зелено-желтые краски внизу плавно перетекали в ослепляюще-холодный белый цвет, служащий теплыми шапками гор.

Неправдоподобность сказочной картины перед глазами замедляла время, чтобы еще раз успеть прокрутить в голове события последних дней.

Как она нейтрализовала свой объект, выстрелив снарядом с газом мгновенного действия. Как она ушла от погони, ведь она знала каждое действие неприятелей наперед. В какой-то момент она даже растерялась от того, как у нее легко получается справляться с ними. Как она нашла нужные слова, чтобы убедить его.

Это ж надо было придумать: «избранный».

И как она могла не додуматься до этого раньше? Сейчас можно спокойно отдаться нервному смеху, который обязательно приходит сразу после пережитого стресса. Она чувствовала приближение хеппи-энда.

А дальше это было легко. Особенно после нескольких попыток бегства (подумать только: он хотел с ней расстаться), а затем нескольких спасений от неминуемой гибели, объект уже был полностью к ней привязан. Как податливое животное. Он верил всему, что она говорит. И ждал, когда она его направит по нужному пути. А Вика была рада показать его.

Сначала они внимательно изучали макет здания «Мастер-Билдинг», так неожиданно появившийся в замке. Его оригинал располагается на острове Манхэттен. Вика помогла связать его исполнение в стиле ар-деко с архитектурой индейцев. Сам небоскреб имел прямое отношение к творчеству настоящего Мастера – художника Николая Рериха (в здании хранятся его картины), который был вдохновлен Алтаем, его тайнами и древними сказаниями.

Одну такую легенду рассказал Стасу и Вике подозрительный местный дедок на одной из дозаправок. Выйдя из своей почерневшей от старости сторожки, он воскликнул:

– О! Молодежь новая приехала. Тоже в поисках сокровищ Беловодья аль Шамбалы какой? Нынче просто так остановиться и насладиться красотой или хоть бы заприметить ее не получается у вас, – а потом, немного подумав, добавил: – Ох и не понимаю я вас…

– Вы о чем вообще? – Стасу сразу не понравился этот не внушающий доверия житель, по виду навсегда сросшийся с этим местом, вместе со своей сторожкой.

– Ба… Да вы даже этого не знаете! Про народец такой. Чудью кличут. Раз пришел в эти земли Белый Царь, так чудь с ним водиться не хотел, а ушли все они под землю. Только не навсегда – ждут все.

– Чего ждут-то? – Стас понял, что старичок безобиден. Просто скучно ему.

– Людей из Беловодья. Об этом каждый местный вам скажет. Дадут чудо-народцу великую науку, тогда и вернется чудь на поверхность. Да не с пустыми руками, а с сокровищами из недр.

В тот момент Вика чуть не расцеловала дедка. Уж очень зыбким ей казалась собственная интерпретация. По ее сюжету, нужно было наложить картины «Чудь под землю ушла» и отзеркаленную «Приказ Ригден-Джапо». В этом случае огненный Владыка Шамбалы оказывался аккурат на месте входа в пещеру, куда и уходит «чудь» с первой картины. А еще шедевр «Победа» внес лепту для ассоциативного ряда, с русским богатырем и драконом на фоне заснеженных Алтайских гор.

И как он в это мог поверить?

На это она быстро вспомнила ответ. Окончательным «доказательством» было то, что Эверест, как самая высокая гора в форме пирамиды, удивительным образом лежит на одной долготе с Белухой. Да и сам Стас, пытаясь быть полезным, вспомнил странное поведение монстра из своего видения как раз в районе Алтая.

«Ну разве это совпадение?» – еще раз улыбнулась про себя Вика.

Дедок следил за уходящим вдаль белым двухместным вертолетом.

– Ох, голубчик… Не подведи!

Вика приготовилась добавить тяги, как вдруг ее сосед с криком: «Стой, ты нас всех убьешь!» – всем весом навалился на нее. Этот жест застал Вику, летающую еще и в своих мыслях, врасплох, и она без сопротивления повалилась на рычаг. Подобно обреченным пассажирам тонущего корабля, все стрелки датчиков начали отчаянно бегать, стараясь найти путь к спасению. Приборная панель усиленно сигнализировала красной лампочкой и пищащим динамиком. Машина резко опустила нос к земле и безвольно неслась к огромной глыбе. Вика отпихнула Стаса с такой силой, что он очень чувствительно ударился головой о стекло. Что поделать – кожаной обивки, как в прошлый раз, тут не было. За какие-то доли мгновений до столкновения фюзеляжа с бездушной глыбой, которая уже не вызывала поэтических порывов, девушка потянула рычаг на себя. Словно на горных лыжах, вертолет прокатился на полозьях, но из-за перегрузок решил издать хлопок и выстрелить черным дымом с искрами, в знак полной капитуляции.

– Выходим!

Стас вывалился из кабины и, пробежав в противоположную сторону, упал плашмя на землю. Раздался оглушительный взрыв, и эхо от него проскакало по всей долине. Стас даже с опаской посмотрел в сторону горы, ожидая увидеть там сходящую лавину. Но его взору предстала миниатюрная деревянная часовня Архангела Михаила. Какой-то человек, Стас не успел его толком разглядеть, на мгновение повернулся в его сторону, а потом зашел внутрь, плотно захлопнув за собой дверь.

– Что это, на хрен, было?! – проорала от ярости Вика.

– Ты что, сама не видела?

– Что именно? Как ты, словно умалишенный, на меня навалился?

– Я хотел уйти от столкновения.

– Что ж… вышло не очень. – Вика указала рукой на догорающие обломки вертолета. Зато лопасти наконец-то догнали друг друга, свернувшись дугой.

– Послушай, я правда не понимаю. Сначала передо мной появился красный круг. Потом он загорелся, и я увидел, как на нас летит… Этот, как его… Ну, птица-змея.

– Ясно. Ну и как нам дальше быть? Все снаряжение уничтожено!

– А может, нам и не надо идти дальше? Может, это предостережение?

– Что ты только что сказал? «Предостережение?!» Я жизнью ради него рисковала, а у него – «предостережение»! А как же наша цель, богатство, райская жизнь? Все, ради чего мы здесь?

– Я больше не хочу.

Это была истинная правда, которая случайным образом поднялась из недр сознания Стаса. Материальные блага уже не были его целью. Он тоже проматывал события последних нескольких дней, и ему не хотелось возвращаться на 23 этаж, общаться с неизвестными людьми в интернете, есть стейки, посещать замки. До него во все двери и окна души пыталась достучаться мысль, что есть что-то важнее всего этого. Сильно сжимая свой амулет, он хотел только одного – не остаться одному, быть нужным.

Вика смотрела на него с растерянностью. От бессилия она невольно опустилась на колени. Неужели это конец? Неужели ей нужно будет проходить все снова, без возможности сохранить игру? А если у нее не получится? А если она не увидит то, что затмило ее сознание, когда, словно ото сна, она очнулась в том самом парке, напротив вывески «ОКТ…». Она была уже другой. В тот момент ее выверенный алгоритм действий был безвозвратно утрачен.

Найти Стаса, спасти, рассказать про сокровище, найти сокровище и попутно влюбиться в Стаса. Все было четко и ясно. Вот только во время катания ее суженого на аттракционе в эту банальную последовательность вклинилась альтернатива. Она не знала, увидел ли Стас что-то подобное, отклоняющееся от главного замысла. Судя по тому, что он ей рассказывал и как себя вел (безынициативно, надменно и посредственно), все шло по плану. В свою очередь, Вика очень переживала, что она забудет про свою новую возможность, если у нее не получится ею воспользоваться.

Она не хотела забывать сначала белую пелену, потом бескрайний поток нулей и единиц, их взаимосвязи, кажущиеся для обычного глаза бессмыслицей. Но только не для Вики. Она понимала и ощущала все: себя, Стаса, его видения, погоню, кафе… Абсолютно все. Она переживала это раз за разом. Вика наблюдала за каждым своим респауном[38] в салоне красоты, который множился на сотни, тысячи раз. Все эти бесконечные варианты уже пройденных и еще предстоящих приключений проносились перед глазами. Вика наблюдала за постоянной сменой как самих сокровищ (от сундуков пиратов до императорских тиар), так и географии путешествий (от замков Луары до г. Белева в Тульской области).

Но были и константы: судьбоносный звонок, который заставлял поверить, что они со Стасом связаны и все не напрасно. И Стас, который всегда влюблялся в нее.

Но то, что происходило сейчас, было уникальным, каким-то глюком. Они словно проходили секретный уровень, который ранее не был вписан в стандартный сценарий. Поэтому Вика до конца не знала исхода в этот конкретный раз.

А еще она могла наблюдать за ДРУГИМИ. Которые тоже, как и они со Стасом, делали выбор и думали, что живут. Одинокая женщина, подросток-музыкант, девочка с огненной собакой… вампир?.. Но это были не все. Был еще кто-то. Тот, кто дергал за ниточки подопытных, думал, что он главный. Это была его ошибка. Только он еще не знал об этом. В отличие от Вики, которая, словно муха, вырвавшаяся из паутины, могла беспрепятственно изучать каждый ее узел и пересечение, не боясь страшного хищника. Это она была избранной, единственной достойной реальной свободы.

А в этот первый и, может быть, последний раз, в котором у нее был реальный шанс, Стас решил все испортить. К сожалению, ей еще нужен был этот неудачник, она это чувствовала. Надо что-то придумать…

– Посмотри туда. – Она указывала чуть выше места крушения вертолета. Стас отчетливо видел вход в пещеру, которой при падении не было. – Вот видишь? Он нас не останавливает, а, наоборот, подсказывает дорогу.

Вика чувствовала, что это и есть продолжение пути.

– То есть из сотен квадратных километров мы нашли одну-единственную пещеру? Это даже смешно! Тебе не кажется, что это ловушка?

– Здесь сотни подземных ходов естественного происхождения – это факт. Некоторые даже верят в существование священного прохода прямиком в Гималаи, – как обычно, не оставляя Стасу времени на скрупулезный анализ услышанного, Вика пошла к вновь образовавшемуся проходу.

Он пойдет, никуда не денется. Ко мне, Стасик, ко мне.

В пещере было прохладно и сыро. Песочные часы из сталактитов и сталагмитов не спеша по каплям отсчитывали время. Хотя природе не требовалось его значение.

Чем дальше теперь уже два избранных проходили извилистый проход, тем становилось прохладней. Лампочка телефона освещала обнаженные горные породы, которым давно уже исполнилось миллионы лет. Они не скрывали многочисленные бегущие во все стороны трещины, словно шрамы, оставленные бритвой сейсмической нестабильности региона.

Сделав еще один поворот, искатели рая оказались на втором ярусе огромной галереи. Свет фонарика полностью растворялся в пространстве, не справляясь со всепоглощающей, словно губка, тьмой. Единственным источником света был потолок, покрытый миллионами мелких пульсирующих сине-зеленых лампочек.

– Светлячки! Значит, здесь еще есть выход. Я же говорила!

Стас не слушал ее. Его завораживало озеро, которое лежало под ними в десяти метрах, словно зеркало, отражающее небосвод из мелких небесных тел. Оно манило Стаса своим особым свечением, перемешивая блики светлячков, тени пещеры и загадочные малочисленные источники света под водой, еле просачивающиеся узкими полосками сквозь трещины… Какая-то магия.

Все так, как я видел. Вот оно.

А Вика, в свою очередь, внимательно изучала вселенную от единиц и нулей, которая в виде воронки лежала на поверхности озера. Она ждала.

– Куда это ты собрался? – Вика остановила его у самого края.

– Я должен прыгнуть.

Нет, я с тобой еще не закончила.

– Быстро отошел оттуда! Еще рано.

– Но почему? – Вопрос в большей степени был адресован пистолету, направленному Стасу в голову.

– Потому что порталу нужна жертва.

– Жертва? Но ты ведь говорила…

– Я говорила это самодовольному, эгоистичному типу, который прячется за ботами в соцсетях, лишь бы почувствовать себя нужным. Ты ничтожество, Стас. Ноль. До тебя никому нет дела. Ни единому твоему «подписчику». Вы просто пользуетесь друг другом, как паразиты, и не несете ничего взамен, Стас. Только взаимная жажда выгоды, которая никогда ни к чему хорошему не приводит. Можешь утешать себя тем, что ты был обречен на одиночество. Зачем тебе жить? – А потом зачем-то добавила: – Где-то в глубине души ты, может быть, и неплохой человек, но это слишком глубоко – тебе не достать, Стас.

Как же давно Вика хотела сказать ему все это в лицо! Теперь она испытывала облегчение. Она как будто сама убеждалась в правильности своего решения. Она – истребитель паразитов. Это во благо. Она и есть благо для мира. И как только во всех других вариантах ее жизни она могла влюбиться в ЭТО?

– На колени!

Стас подчинился.

Она уже медленно, с наслаждением начинала давить на спусковой крючок, но Стас неожиданно взялся за ствол пистолета, с силой потянул на себя и уперся в него лбом. От неожиданности Вика чуть не свалилась в пропасть и чудом не выстрелила.

– Ну давай! Стреляй.

Такого в алгоритме, который вращался в озере, прописано не было. Палец Вики поспешил убраться со спускового крючка. Было очевидно, что Стас уже не боялся.

«А вдруг сейчас не сработает?» – постоянно, словно барабан, крутилось в голове у Вики. Она вела его как покорного агнца. А теперь в его глазах и в голосе читалось нечто иное, какое-то чувство, ранее не проявляющееся. Уверенность? Решительность?

Стас принял ее слова, пропустил через себя и ощутил свою ошибку. В нем неспешно и неуверенно начало прорастать осознание, что могло заполнить его пустоту. Если бы кто-то показал раньше, предложил альтернативу его жизни, то, возможно… Но теперь он хотел избавления. Он не хотел чувствовать утраченную возможность. Он был готов к тому, чтобы темнота пещеры окутала его и он утонул в ее объятиях. Но только на его условиях. Поэтому сначала нужно было избавиться от Вики. Он больше не нуждался в ее товаре, так искусно проданном ему. Он теперь знал, что действительно ценно.

Воспользовавшись ее замешательством, Стас незаметно положил в ладонь свой деревянный амулет. Все это время он бережно прятал его в рукаве, привязав за запястье. Так было проще его доставать – телефон, рядом с которым раньше всегда находилась безделушка, уже не имел для него прошлого значения. Одно мягкое нажатие – и небольшое острое лезвие блеснуло бы, будь тут хоть чуть больше света. Но это могло лишить Стаса неожиданности, с которой он стремительным движением разрезал воздух перед лицом Вики. Та резко схватилась обеими руками за горло, словно пыталась себя задушить, выронив пистолет.

«…Он тебя от всех напастей уберечь сможет. Будь ты дома аль в дороге. А коли зараза какая не отступит и напасть вздумает, – ты нажми посильнее на Чура. Силу свою он на деле покажет». Вот как звучало полное настояние бабушки относительно амулета.

Глаза Вики расширились, передавая все ее чувства одновременно: непонимание, обиду, злобу и… страх. Она сделала шаг назад, отступая, но ее нога провалилась в пустоту. Вика подняла окровавленные руки вверх, пытаясь дотянуться до стремительно удаляющегося лица Стаса.

Из озера показался мощный переливающийся светло-зеленый продолговатый камень, о который с оглушительным грохотом остановилось тело Вики, небрежно раскинув руки в стороны. С ее кончиков пальцев медленно, по капле, сбегала кровь, моментально растворяясь в молочно-мутной воде.

– С добрым утром! – как ни в чем не бывало сказала Вика.

Паук все знал и все предусмотрел. Главное в охоте – дать жертве ложное ощущение контроля, и тогда она сама запутается в расставленной паутине. На то он и ИИ, чтобы самостоятельно справляться с вирусами, пусть и такими запущенными. У людей это называется иммунитетом. Один подобный неприятный случай в процессоре уже случился. Хватит.

Мужчина лет тридцати семи, с зачесанными назад волосами, привстал в удобном и располагающем к неге кресле. Он искренне улыбнулся в ответ и попросил принести ему традиционный американо.

Вика тем временем методично водила фрезой, иногда издавая резкие звуки и оставляя за собой еле заметный шлейф пыли. Он моментально исчезал в пылесосе. Она периодически поглядывала на мужчину, пытаясь поймать блеск его серых глаз.

По телевизору все так же показывали какой-то фильм, где очередной искатель приключений осторожно смотрел вниз на пещерное озеро.

Алтарь медленно опускался, образуя воронку на водной глади.

Так это все? Вот так это и закончится? Может, тогда не стоит?

Стас еще немного времени просто смотрел вниз, размышляя над словами Вики. Чем больше он это делал, тем сильнее ненавидел себя. Его ярость превратилась в огонь и начинала сжигать его изнутри.

Единственное спасение – это ледяные воды озера. Стас знал, что нужно делать. Он подошел к краю, повернулся спиной, расправил руки и оттолкнулся, изгибаясь вперед. В голове уже начали играть скрипки Bitter Sweet Melody[39].

Он снова оказался в белом вакууме, наблюдая за собой, теперь в этом не было сомнений. Он вспоминал поступки, решения, ожидания из какой-то другой реальности. Он как будто вспоминал то, что с ним ни разу не происходило. Но это было намного реальней, чем его нынешняя жизнь.

Как я ошибался.

Трещины разбегались по бесконечному пространству, разрываемые толстыми ветвями безостановочно растущего дерева. Они с треском вспарывали пространство, возвращая Стаса в пещеру. Теперь деревья покрывали все стенки, не касаясь только светлого свода. Глаза Стаса были наполнены слезами, но не из-за порыва воздуха.

Последнее, что он прошептал искренне, из самого сердца, прежде чем коснуться воды:

Прости меня!

Глава 47

Марина. Лакримоза[40]

Сознание вернулось. Марина увидела, что находится в душной полутемной комнате. Рядом никого. Она, еще не до конца понимающая происходящее, хотела потянуть затекшие руки, но не вышло. Запястья опутывала и давила грубая веревка. Марина вспомнила подъезд, руки на своей шее. Рывок – и ее волокут, как манекен, по лестнице. Внутри ослабла и сорвалась в смертельный полет ее малая надежда. Она чувствовала себя Снегурочкой от Римского-Корсакова. Любовь, несовместимая с жизнью, растворяла жаром последствий действительность Мары.

Взгляд перебегал от стены к стене. Там, на отслоившихся обоях, висели фотографии женщин. Не те улыбающиеся из журналов… посмертные фото. Единственное окно занавешивала желтая неопрятная штора. На столе лежал уже приготовленный для Марины фотоаппарат. В оранжевом свете торшера удавалось разглядеть и женские вещи, сложенные на софе в форме человеческого силуэта.

Дядя Леша жил в двухкомнатной квартире, с такой же планировкой, как и у Марины с мамой. Первую комнату она видела мельком, когда выходила от него вчера, а вот вторая… «Там ничего нет, не заходи туда». Оказывается, все-таки есть.

Слушая шум бегущей крови по венам и изводя себя мыслями о скором возвращении дяди Леши, она не заметила, как тихо отворилась дверь.

Он ступил в комнату осторожно, как хищник, разглядывая ее и ожидая, пока жертва его заметит. Марина вздрогнула. Глаза наполнились слезами. Это был уже не дядя Леша. Исчезла мальчишеская улыбка, померкли обаятельные искорки в глазах. Перед Мариной стоял чужой, пугающе безумный и опасный зверь.

– А ты мне правда нравилась, – проговорил дядя Леша через черную щель, казавшуюся еще недавно оазисом теплых, живительных поцелуев.

Марина всхлипнула, а он опустился перед ней на колени. Протянул руку. И тут Марина, не отдавая себе отчета о последствиях, извернулась и пнула его в колено. Зашипев от боли, дядя Леша размахнулся и отвесил ей пощечину. Она опрокинулась на спину, больно ударив предплечья и сворачивая локти, закричала от боли.

Он жадно наблюдал. Марина ждала, пока схлынет ноющая в руках волна, и глубоко дышала, пытаясь прийти в себя. Здесь пахло чем-то сладким и старым, будто она находилась в гостях у немощной старушки. Только комната не походила на квартиру любимой бабушки.

Бабушка…Что-то щелкнуло у Марины в голове, ее разум словно сделал прыжок в пространстве. Закрутились, завертелись картинки, заскакали троллями «В пещере горного короля», рассыпались и собрались вновь. И вот бабушка, ее настоящая бабушка, встречает Марину на пороге, угощает булочками, спрашивает, как дела в школе, и качает головой при рассказе о маме.

Она вспомнила день, когда папа посадил ее в свою машину и отвез к бабушке в город. Марина дождалась, пока та заснет, мышкой выскользнула из дома. Деньги, отложенные на кино, шуршали в кармане. Оставался последний сеанс в кинотеатре «Октябрь». В тот роковой день она исчезла, чтобы появиться здесь и забыть саму себя.

Сейчас Марина понимала, что отголоски прошлой жизни оставались: мама, папина машина у дяди Леши, фортепиано. Но, бог мой, тетя Люся… ее не существовало. И Динка, и Мишаня, и Петровы – куклы. Марина и в помине не знала «родную» хрущевку и этих людей, она всегда жила за городом с папой и мамой.

В момент, когда мозаика воспоминаний сложилась в ее голове, Марина ясно поняла, где находится. Чье-то злое кино захватило ее в свою ловушку и теперь… что теперь?

– Ну кто тебя просил туда лезть? Что тебе там понадобилось? – спросил ее дядя Леша, когда она раскрыла слипшиеся от слез ресницы. – Я уже убрал близнецов, стер твою подружку, еще немного – и поправил бы мать, а ты все пытаешься вылезти наружу.

«Обман, жуткий сон… проснись!» – уговаривала себя Марина, но жжение на щеке и сбитые локти, ноющие реальной болью, не позволяли проснуться.

– Мы бы могли еще поиграть, – продолжал дядя Леша, – кто знает, может нам обоим это понравилось бы? Ты стала бы моей маленькой тайной, а я твоим большим секретом. Но ты все испортила.

Он погладил Марину по саднящей щеке, и она от отвращения дернула головой.

– Придется перезагружаться, Марина. – Он издевательски выпятил нижнюю губу, якобы сожалея по данному поводу. – Неприятно, но ты выдержишь. Ты уже многое выдержала, просто не помнишь. Ты сильнее, чем бывшие до тебя, такая же сильная, как эти четверо. А с шестым я разберусь, вопрос времени…

Он встал с колен и прошел к столу. Там, около фотоаппарата, лежал лоскут ткани. Оказавшись в руках дяди Леши, ткань растянулась, и Марина увидела шелковый блестящий пояс от женского халата. Сердце заколотилось, каждым новым ударом высекая искры из глаз. Слезы уже не лились, они высохли. Еще три шага – и наступит конец, исчезнет Марина, останется лишь черная дыра.

Нечто внезапно, со всей силы, врезалось в окно. Желтая штора вздыбилась, полетели осколки. В комнату спикировала птица. Она яростно кинулась в лицо дяде Леше. Он закрутился, пытаясь ее отогнать. Стриж визжал почти по-человечески, пытаясь добраться клювом до глаз мужчины.

Их мечущиеся фигуры словно светились, сначала белым цветом, потом голубым. И вот уже сверху, на потолке, как трещина, стала расползаться узкая сверкающая полоса. Она росла до тех пор, пока не вытолкнула из себя фигуру. Человек тяжело упал на дядю Лешу. Удар. Это голова Леши с хрустом встретила кромку стула. Стриж очертил круг в полете и вспышкой исчез в закрывшейся трещине. Наступила тишина.

Марина, обомлев, наблюдала, как незнакомец, полежав неподвижно некоторое время, шевельнулся и стал подниматься. Она забилась, пытаясь ослабить веревку и освободить руки. Мужчина со светлыми волосами огляделся по сторонам и взволнованно выругался:

– Вот черт!

– Вы кто? – пискнула Марина, все так же ерзая на полу.

Он сфокусировал на девушке, судорожно копошащейся в углу, взгляд и ответил:

– Стас. Какого лешего здесь происходит?

Веревка немного поддалась, и Марина выдавила:

– Он пытался меня убить.

Стас посмотрел себе под ноги и испуганно отскочил в сторону. Потом постоял немного, приходя в себя, и, заметив, что Марина продолжает копошиться, спросил:

– Что ты делаешь?

– У меня руки связаны.

Стас охнул и кинулся ей помогать, но Марина вздрогнула и почти завыла. Напряжение в ней вопило и отвергало всякое движение по отношению к ее телу. Стас, кажется, понял это и, медленно подняв руки, стал подходить к ней, как к испуганному животному. Она, сделав над собой усилие, повернулась полубоком, так, чтобы он мог дотянуться до веревки. Пальцы Стаса не слушались. Он тоже дрожал. Веревка не желала отпускать, поэтому он встал, так и не развязав руки Марины, и полез в карман.

В руках появился причудливый амулет. Стас легко нажал на вещицу, и из нее выскочило лезвие. Он на несколько секунд замер, рассматривая острие. Выражение лица мужчины говорило о том, что с этой вещью у него связаны неприятные воспоминания, и Марина снова сжалась. Вдруг он зарежет ее?

Но Стас не стал резать Марину, он освободил ее руки и помог встать. Она шаталась, ноги держали слабо. Он взял ее под локоть, и они, косясь на тело дяди Леши, под головой которого растекалась липкая темная лужа, пятясь, вышли из комнаты.

– Мне нужно вниз, сказать маме… – проговорила Марина, – хотя какая она мне мама…

– Я провожу и пойду, мне тоже нужно к кое-кому.

– Здесь некуда идти. Этот мир ненастоящий, и ты тоже ненастоящий, – горько сказала Марина.

– Скажи, – хмыкнул он, – здесь есть змеи-птицы, байкеры-киллеры с перьями на шлемах и пещерное озеро для жертвоприношений?

– Нет, – растерянно ответила Марина.

– Ну, тогда поверь мне, твой мир точно реальней моего.

Они вышли на лестничную клетку, и мир Марины тут же известил их об обратном.

– Это еще что?! – вырвалось у Стаса.

Реальность сыпалась. За окном день сменялся ночью, как в ускоренной перемотке. Проемы соседних квартир стояли без дверей, а внутри сновали мерцающие тени людей. Они, искаженные и неестественно выгнувшие конечности, шли задом наперед, оказываясь то на стене, то застревая между перекрытиями. Перила, словно мягкая стружка, отходили от железных решеток держателей и сворачивались улиткой. Бетонный пол подъезда волнами расходился от стен, обнаруживая за осыпающимися краями черную пустоту. Невыразимо прекрасно и жутко, как «Лакримоза» в Реквиеме Моцарта, окружающее звенело, говоря о своей приближающейся кончине.

Стас и ковыляющая Марина заспешили вниз, стараясь обогнать разрушительную силу за их спинами.

– Вон моя дверь! Она еще цела! – крикнула Марина, когда они чуть не ухнули в такую же пустоту, идущую на них с первого этажа.

Стас плечом, на голом адреналине, вынес деревянную дверь, и они ввалились внутрь в тот момент, когда пустота заполнила собою все.

Марина жестко приложилась о косяк, но все же, в безрассудном порыве, обернулась. Жизнь за порогом больше не существовала. И что теперь делать, не знал никто.

Глава 48

Димасик. Не ждали

Полосы света проникали сквозь тягучую материю. Смешались перламутровые пузырьки молекул в бокале бесконечности. Ленты радужной призмы хороводили вокруг эфемерных частиц, близко-близко прижимающихся друг к другу от нежелания потеряться в вакханалии хаоса. Искры безумия разлетались во все стороны фейерверками сварки, пока нож тел прорезал нетленное цифровое пространство. Они неслись, не зная куда, но осознавая, что навстречу приключениям: «Скучно жить – полюби робота».

Но вот ткань реальности начала трескаться, расползаясь на разноцветные нити и обнажая пятна калейдоскопа, что, совершив свой девятый круг, застыли на месте в морской фигуре, напоминающей чью-то спальню. В ней не было ни души: лишь сумерки, выглядывающие из-за занавески, пытались напугать кровать ультрамариновыми лучами ночи. Но Велимира нигде не было.

– Где Велимир-то? – словно прочитав мысли, поинтересовалась Настя, первой оклемавшаяся после путешествия между мирами.

– Такой же вопрос. Непохоже, чтобы тут жил взрослый мужчина, – заметил Дима, оббежав поверхностным, но сканирующим взглядом помещение: окружали советские коричневые обои с частым узором из ненавязчивого аканта, одинокое изображение совы, денно и нощно подглядывающей за жителем спальни беспокойными желтыми глазами, угловатая лампа, висельником болтающаяся на коротком поводке железной веревки, плакат группы «Кино» в сердечках, красующийся на стене напротив кровати благодаря малярному скотчу, постельное белье в ромашку, на тумбочке розовая расческа с фиолетовыми зубчиками, расположившаяся рядом с едва начатой упаковкой клубнично-бананового «Орбита» без сахара.

Отыгрывая роль матерого детектива, Дима принялся шарить по полкам, пытаясь найти если не секретный проход, то хотя бы подсказку, наводящую на разгадку идентичности обитателя комнаты. Пальцы бродили по корешкам нотных тетрадей и кружили над книгами иностранных классиков в бешеном кордебалете, пока не наткнулись на розовый блокнотик с наклейками, изображающими в разных позах и количествах ухоженных котиков с бантиками. «Бинго», – подумал Дима, перед тем как без спросу вторгнуться в чужое личное пространство через интимное знакомство с частичкой души владельца, вложенной в дневничок вместо закладки. Открыв на случайной странице ближе к концу дневника, он уставился на размашистый неразборчивый почерк, улавливая в потоке волнистых линий синей пасты ключевые слова: «консерватория», «стриж», «дядя Леша», «рогатка», «стриж», «ноты», «консерватория», «дядя Леша», «стулья», «кошмар», «лицо», «схожу с ума», «стриж», «Леша»… Дима продолжал фиксировать повторяющиеся слова на протяжении еще десяти листов, но, заметив заветное «а» в окончании глагола прошедшего времени, радостно захлопнул книжицу.

– Как я и предполагал, здесь живет девушка! – самодовольно заключил робот в человеческой оболочке.

– Тебе висящее в углу платье и цветочная наволочка придали мало уверенности в своих догадках? Шерлок из тебя никакой.

– Зато ищейка отменная! На смекалку надейся, а сам не плошай – все, что ты перечислила, это были безликие улики: теперь же у нас есть вещественные доказательства. Так, попробую воссоздать для тебя ее психологический портрет. Судя по всему, это подросток четырнадцати – семнадцати лет, у которого на нервной почве смены гормонального фона усилились проблемы с ментальным здоровьем. Более того, хоть и не хочется в такой ситуации быть правым, какой-то левый «дядя Леша» проявляет к девочке нездоровый интерес – ни дня нынче без его упоминания не проходит…

– Жаль девчонку, да, но как это нам поможет найти Велимира? Какая нам вообще разница, кто здесь живет?

– Один из его изотопов точно здесь недавно побывал, иначе бы нас сюда не закинуло. Думаю, необходимо дождаться возвращения блудной хозяйки дневника и расспросить ту обо всем как следует. Теперь и мне этот Алексей покоя не дает, ну что за человек-то такой!..

– Не отвлекайся: мы сюда не за тем пришли, чтобы кого-то удочерять! – прагматично подметила Настя, но в ее голосе нельзя было не заметить проскользнувшую надрывную нотку ревности.

Дима с шумом выдохнул, оставаясь стоиком до последнего, и, тихо подойдя сзади, спросил, обдавая теплым воздухом макушку женщины на две головы ниже его самого:

– Может, воспользуемся временем томительного ожидания, чтобы поговорить?

Настя согласилась благосклонным пожиманием плеч.

Они уселись на уголок заправленной кровати. Димасик заключил женщину рядом в неожиданно крепкие объятия, впечатывая в свою накачанную грудь и тем самым, как ему казалось, впечатляя недюжинной силой и смелостью. Девушка почувствовала исходящий от футболки пряный аромат пачули. Где-то над ухом громогласно сказал Дима:

– Расскажешь мне о своем бывшем муже?

– Что конкретно? – замялась Настя. – Он художник, пописывает там в свое удовольствие яблоки, горы, города, груши… Ну, как это обычно у академистов бывает – натюрморты да пейзажи.

– Напоминает Сезанна. Ты, случайно, никогда у него картин с игроками в карты не видела?

– Не помню такую… Давай сменим тему? – вдруг предложила Настя. Ей казалось несправедливым, что они правда разговаривают на серьезные темы, а не целуются как взрослые люди, например. – Кто прошлое помянет, тому, как известно…

– Прости, моя хорошая, – уже промурлыкал Дима, меняя траекторию разговора, – я не могу идти по жизни, не оборачиваясь назад для рефлексии, в этом смысле прекрасно понимаю Орфея… Знаешь, когда ты не приехала на станцию, я подумал, что будет как с отцом. Что ты тоже бросишь меня, ведь, видимо, это моя участь – отталкивать от себя всех, до кого достают провода моей любви. Если за Русланом бежать никогда не хотелось, так как в воспоминаниях кроются лишь неприятные эпизоды с разбитыми бутылками, то за тобой я, как видишь, бросился на край света. И как же я счастлив, что впервые в моей жизни кармическому уроку было не суждено повториться, что я могу сейчас держать тебя крепко-крепко. Никому тебя не отдам. Никогда не отпущу, слышишь?

Грохот падения оглушил привыкшие к шелесту шепота уши. Димасик подскочил, будто ошпаренный солнцем вампир, до которого дотянулись лучики зари. Рысью сделав выпад в сторону выхода из спальни, он резко выглянул в коридор. Там, вцепившись в дверной косяк, пытались перевести дух два запыхавшихся человека. Высокий мужчина в рубашке, разукрашенной под далматинца пятнами грязи, поднял голову на внезапную смену ландшафта, замеченную периферическим зрением.

– Ого, Марина, не знал, что у тебя, оказывается, гости. Я, получается, напросился? – саркастически заметила фигура под метр восемьдесят.

– Стас?! – воскликнул ошарашенный Дима.

– А вы, простите, меня откуда знаете? – поднял с недоверием бровь новопришедший. Он знал, что сплетни, по обыкновению, распространяются чрезвычайно быстро, но чтобы настолько? Неужели перед ним стоял его самый преданный и единственный подписчик?

– Из файла. Ты – такая же жертва искусственного интеллекта, как и все мы. Кстати, мне не послышалось, ты сказал «Марина»?

– Да, вот только недавно познакомились. Можно сказать, отбил бедняжку у маньячины какого-то… Вернее, просто оказался в нужном месте в нужное время. Точнее, удачно в него приземлился.

– Марина? Та самая Марина Кулагина? – Взволнованный Димасик подбежал к девчонке, стыдливо прячущейся за спиной Стаса, на чью тираду о случайном героизме робот особо не обратил внимания.

Та в ответ лишь охнула и закрыла глаза. Ей все еще мерещилась с бешеной скоростью надвигающаяся мгла, вот-вот готовая схватить ее за ногу когтями вечности.

Дима установил зрительный контакт с Настей, выползшей в коридор с выразительно скрещенными на груди руками. Даже евроремонт под ключ в виде тонального крема, пудры, румян и теней не мог скрыть сонливое и недовольное выражение на лице женщины.

– Дорогая, кажется, мы наткнулись на кое-что покруче, чем блуждающая частичка Велимира! – Словно не обращая внимание на испепеляющий взор любимой, пребывающей в недоумении от его перепадов настроения, Дима продолжал свою речь: – Искали медь – нашли серебро. Точнее, уже готовый сплав из двух драгоценных металлов.

– Мне кто-нибудь объяснит, что вы здесь делаете, в конце концов?! – Будто бы озвучивая мысли большей части собравшихся, открыто возмутилась Марина, со страху возмужавшая от повторного прилива адреналина.

– Думаю, нам всем нужно перед этим присесть и успокоиться, – попытался понизить градус напряжения всезнайка в полном расцвете сил. – Кажется, мы начали не с той ноги… Встали не с того… Короче, позвольте представиться. Я Дима. А это моя возлюбленная, Настенька. Разрешите пройти на кухню? У вас на лице написано, что успокаивающий чай просто необходим, а моей спутнице, если можно, не помешал бы кофе. Все согласны с таким планом?

Обреченное тройное «да», произнесенное синхронно, немного разрядило обстановку. Марина устало подметила, что сегодня точно не ее день. Она тщетно пыталась рационализировать происходящее: они со Стасом только что застукали кражу со взломом каких-то русских Бонни и Клайда? Но у них в квартире никогда не было ценных предметов, которые могли бы вызвать хотя бы мизерный интерес у воров-любителей. Зациклившись на мысли, что раз незнакомцы так запросто попали в закрытую на три замка квартиру через дверь, которую им самим пришлось выбить, самым логичным с точки зрения безопасности будет подчиниться, а не сопротивляться. Так что Марина кротко повела непрошеных гостей в глубь коридора, недоверчиво косясь назад – никогда не знаешь, когда потенциально таящаяся за спиной бандита фомка будет использована против тебя.

Рассадив гостей за круглым столиком с кружевной скатертью-самобранкой, Марина раздала всем кружки с жидким содержимым, лишь отдаленно совпадающим с запросами сидящих: Диме протянули граненый стакан воды из-под крана, черный чай достался Стасу, а пока принимающая сторона в виде девчушки носилась из угла в угол в поисках кофемолки, спрятавшейся на стареньком холодильнике цвета слоновой кости, Димасик вдруг вспомнил о сигаретах, так и не купленных в привокзальном ларьке еще утром.

– Мариночка, солнышко, у тебя не найдется чего закурить? Может, мама «Винстоном» балуется? Или папа «Петра Первого» предпочитает?

Загнанная девчонка лишь развела руками, стоя на невысокой табуретке, после возвращения уже использованной кофейной утвари на место – ей было не до мыслей о подставных родителях, которые отыгрывали в фильме свою жестокую роль на пять с плюсом: десять мгновений назад у нее перед носом рассыпалась реальность, а то, что ее квартира единственная осталась в целости и сохранности, было самым настоящим чудом.

«Дима, не мучай ее, – вмешался внутренний голос, напоминающий по занудной интонации совесть, – просто визуализируй себе любой бренд и кури на здоровье. Ну, насколько это возможно».

– Точно! – шлепнул себя по лбу с характерным деревянным стуком робот и не глядя поднес узкую вилку из указательного и среднего пальца ко рту, делая глубокую пафосную затяжку. Помещение заполнилось удушающим кашлем. – Какая гадость эти ваши ментоловые сигареты! Когда у меня вместо легких стояли два вентилятора, эту лютую жесть вдыхать было проще. Хоть домой, в две тысячи сто двадцать четвертый, возвращайся, ей-богу. С другой стороны, как же теперь все аутентично! Ведь курение – это публичная самоказнь, медленная смерть бесстрашного и безрассудного гладиатора. Поэтому она так завораживает жаждущих хлеба и зрелищ в этом Колизее причинения сладкой боли себе самому и близстоящим окружающим. Если лишить этот процесс страдания, то пропадет шарм романтизма, оставляя только вредную привычку, портящую жизнь себе и другим. Так что не бери с меня пример, Марина, курение – это зло! Самая трудная задача для носителей добра – светить всегда и светить везде, даже когда вокруг нет тьмы, когда не с чем бороться, но ты лучезаришь, потому что сердце горит и сияет оттого, что не сиять оно не может. Тьме же для существования априори необходимо сидеть в засаде оппозиции, пребывая в реакционном состоянии. Именно поэтому она становится той силой, что стремится делать зло, но насильно совершает добро. Серого нет – есть только черное и белое, имеющее право на обоюдное сосуществование в одной вселенной для контраста.

– Мне вот интересно, а это как так с сигаретой только что получилось?.. – задумчиво произнес Стас.

– У нас нет времени на философствования! – воскликнула пианистка в отчаянии беспричинной агрессии, изнуренно ощущая тяжести дня, насыщенного разными пренеприятнейшими событиями. Она уже не обращала внимания на такие мелочи, как материализация объектов из воздуха. – Лучше бы объяснил, о каких жертвах идет речь?

– Помимо Велимира, с которым, как я смею предположить, ты уже знакома, есть Евгений и некая Семь, что существуют в параллельных киномирах – про них мы не знаем ровным счетом ничего. Ну, кроме того, что Женька застрял в Совке, а эта нумерованная – в каком-то Нижнем граде. Стоп, – Димасик на секунду прикрыл глаза, – сейчас почему-то вижу, что в Верхнем. Не важно. Наша цель на ближайшие пару прыжков – найти Велимира, в каком бы разобранном или уже собранном состоянии он ни был. Все-таки именно его изотоп, замеченный на потолке, привел нас к вам. Значит, если и с остальными так прокатит, то дело в шляпе! Осталось дружно взяться за руки и покинуть этот фильм, который сейчас держится, откровенно говоря, на соплях и нашем пристальном надзоре. Своим уходом мы позволим этой вселенной схлопнуться в черную дыру, из коей та изначально и вылезла. Даю минуту на прощание славянки и погнали.

Неловкая пауза, в которой при желании можно было расслышать несуществующий брачный зов сверчков, возникла в помещении.

– Вы хоть кивните, честное слово… Или что-то непонятное сказал? – округлил глаза Дима, искренне недоумевая от вероятности того, что за ходом его мысли кто-то может не поспеть или не уследить.

– Я знаю точно – мне здесь прощаться не с чем. Даже стриж мой и тот… Да гори тут все огнем! – в сердцах крикнула Марина, чьи глаза, в бездонных марианских впадинах которых прочитывалась горечь утраты, застелила пелена ярости.

Силуэты за столом молча переглядывались в недоумении. Они даже не заметили, что занавеска в углу слегка воспламенилась, если бы разозленная девчонка вовремя не ойкнула.

– Понял-принял, – поднял два больших пальца вверх Дима после того, как небрежно кинул непотушенный окурок в сторону дыма. – Я вообще смышленый парень, мне одного слова обычно хватает, не стоило идти на такие радикальные меры. Возьмитесь за руки, быстро. Я не шутил. Отлично, теперь в лучших традициях спиритических сеансов закрываем глаза, пока просыпается мафия, а я делаю всю грязную работу с перемещением нас в правильную точку координат нужного пространственно-временного континуума. Во-о-от, всегда бы так быстро слушались! Ну, с Богом! Р-р-раз, дв-в-ва, тр-р-ри, поеха…

И стулья остались стоять пустыми: наконец-то те могли позволить спрыгнувшему с занавески на пол полыхающему огню всласть обглодать свои кости, подставляясь под жгучие ласки, пока лениво подступающая чернота не проглотила последнюю молекулу кислорода.

Глава 49

Настя. Полет не нормальный

Движение между мирами напоминало Насте выход из наркоза. Мелькали едва знакомые лица: Марины, Стаса, Димасика, который в каждом новом воплощении, как и она сама, утрачивал реалистичность. Она прекрасно понимала, что все было чем-то кажущимся, и память уже отказывалась запоминать очередные подробности. Что было какого цвета, уже не имело никакого значения – это все было для нее случайными генерациями искусственного интеллекта. Где она сама была во всем этом? Если ее сознание моталось где-то в киберпространстве, как в играх Артема, то ведь она сама физически должна была находиться в каком-то месте в адекватной реальности, которая не могла быть просто стерта. «Мой адрес – не дом и не улица, мой адрес…» – уже не Советский Союз, а Россия, хорошо, но где именно? Она уехала от мужа, желая провести какое-то время в одиночестве, чтобы переключиться. Но то, что произошло, мощным рубильником обесточило большую часть ее памяти, что она даже не помнила свою дочь, хотя точно знала, что она у нее есть.

Переписка с Сашей/Димой… Где она началась? Только не говорите, что на компьютере, в больнице они вели карточки вручную, телефон был только стационарный. Какой год… Девяносто шестой. Димасик что-то сказал Стасу про файл с жертвами. Настя ничего не поняла. У нее в голове возникла картинка тоненького полиэтилена, прозрачного канцелярского файлика, в который аккуратно складывали результаты анализов. Поезд без проводника, станция Завьялово, домик с яблоками. Ведь все это совершенно точно было теперь раскрошено, значит, и часть ее тоже была стерта.

«На компьютере я не писала, бумажных писем не помню – да и как искусственный интеллект писал бы от руки, – и что это вообще за переписка, откуда я ее помню? Книжки? Фильмы? Игра воображения?

Реальная я. Где мое тело? В больнице? В коме? Кто смотрит на меня? Кто говорит рядом со мной, пока я не слышу?

Конечно, вся эта переписка – часть этой сгенерированной реальности, а не моей настоящей жизни. Как я выгляжу там? Сколько мне сейчас лет?»

Насте показалось, что ее швырнуло в сторону, отчего все остальные с испугом оглянулись. Все, кроме Димасика. Похоже, он находился в суперпозиции (это словосочетание она обнаружила в книжке о квантах у старичка), и для него такие качания были несущественны.

– Эля, ух ты тюх ты.

Какая Эля? А вот голос старичка она ни с чем бы не спутала.

– Дитятко, поешь, уважь яблоньку.

Вот, очередная русская сказка про печку с пирожками, про речку с кисельными берегами, про яблоньку с кислыми дикими… Гуси-лебеди. Марина что-то говорила про стрижа. Настя почувствовала, что обозлилась, впервые за долгие годы терпения. Все, все было похоже. Словно на свалку выбросили книжки из старой библиотеки, и детвора разодрала их по страницам, перепутав персонажей историй, заботливо написанных авторами от сих до сих.

Все то время, пока Димасик распинался перед Стасом, не глядя на нее, а Марина суетилась с чаем, Настя стеснялась задавать вопросы, потому что большинство слов про научный прогресс были ей непонятны. Когда-то она, еще в романтических переживаниях, гадала, моложе ли ее собеседник, теперь ей было очевидно, что все, что говорилось, было простым стечением событий самообучающегося ИИ, вот он и повторял за ней ее фразы, а ей казалось это проявлением нежного внимания к каждому слову. И самое интересное… Нечеловеческим усилием Настя призналась себе в том, что вся переписка и мечта о взаимном чувстве была частью мира, в который она неизвестно как попала вместе с остальными, и все ее спутники сейчас боролись за то, чтобы этот самый мир «схлопнуть», как выразился кто-то из них. И что же тогда останется от этого таинственного Димасика, который с рвением бросался спасать их?

– А я думал, что ты и слезинки не проронишь, кукла ты моя. Одна душа трех стоит, – услышала Настя голос старичка.

Она вдруг перестала чувствовать руки остальных. Злость как рукой сняло, Настя хватала руками пространство, от которого и так никогда не было ответа. Новый, теперь совсем незнакомый женский голос с легким скрипом деревянной калитки заговорил в ее голове.

– Ох и занесло тебя, деточка. Вот же старый черт, удумал так удумал. Рассказала на свою голову. Полечи, говорю, девочку, вишь как мучается. А он, бог самодельный, пластырь налепил, ногу отпилил. Да ладно бы ногу.

– Что отпилил? – Наркозное состояние Насти слегка прояснилось. Перед глазами замерцал образ маленькой старушки.

– Да Ахнас, Ахнас отпилил. Знание-то не больно мудреное, да не все слушают. У тебя, у меня, у всех по четыре души. Не понимаешь? Давай так рассудим. Меня Ядвигой зовут, сколько лет в Завьяловске прокуковала. Ну так слушай. Есть у каждого в жизни цель великая – лучше стать, мудрее, сильнее, узнать побольше, людей понимать повернее. За то душа Ахнас отвечает. Как раз ее Павлик у тебя и забрал. И к ней я теперь говорить пришла, потому как погуляла, милая, и хватит, пора домой возвращаться. Если, конечно, совсем затеряться не хочешь. – Ядвига хитро прищурилась, глядя на Настю. – Другая душа – Дшат, она о твоем здоровье заботится, о внутреннем равновесии. Это душа любви, к себе, к миру, к людям. Береги ее, она за любимым человеком уходит, не вернешь вовремя – все одно, куклой сделаешься. Третья Нву называется. Это душа-память, только помнит она не настоящую твою жизнь, а все прошлые. Вот сколько мудрости и равновесия скопить успела – все твое, а нет – не обессудь, придется в этой жизни набирать. А последняя, Ярзур, ох и зыбкая, не душа – мох болотный. Без нее по жизни не пройти, а чуть слабину дашь – смертью твоей станет. Жажда это, ребенок. Коли жизни жаждешь – Бог тебе в помощь, да ведь жаждут-то обычно чего похуже, вот и расплачиваются – больно уж легко человек на эту удочку клюет. Павлик мой про все это сызмальства знает. Может, не так хорошо, как я, да ему и того хватало. А как ты в его жизни приключилась, так давай спрашивать, видать, боялся перепутать. Все к нам с Антониной в библиотеку бегал, расспрашивал да разнюхивал, перепроверял. «Девочка, – говорит, – Элечка, жить не хочет, на свет не глядит, душу вынимает. Все жду-жду, придет не придет, а она и думать обо мне забыла. Ой грехи наши тяжкие! Сердце у меня не на месте, Ядвигушка. Подсобила бы ты по старой дружбе, научила, как помягше ее душу-то вылечить». Я ж думаю, для доброго дела. Да и медлить с таким нельзя.

Ну и рассказала ему, супостату, мол, Ахнас, Пашенька, у нее замаялась, света впереди не видит, надо ей этот свет указать – все и наладится. Уложи, говорю, девушку свою спать как следует, травок ей завари, каких надо для сна крепкого да сладкого, это уж ты и без меня знаешь, а сам возьми круглое зеркальце, что в наследство от матери твоей досталось, в оправе-то серебряной, дождись сна крепкого, да и буди сразу за ведьминым часом, а там гляди не прозевай – зеркальце хватай, в него душу направляй, да к столу прижимай, убежать не давай и шепчи-шепчи слова ласковые, мир добрый да ладный рассказывай, душа успокоится – оправится, да с новыми силами жить засобирается, тут зеркальце от стола отворачивай, да душу с телом вновь сращивай, и будет тебе девочка лучше прежней. Ох и виновата я перед тобой, Элечка, ну да годы от немудрости-то не больно спасают. Теперь исправлять надобно. Ты одно пойми, полюбилась ты ему, он свою Дшат к тебе привязал и сам не заметил. Ты по ней к нему дорогу найдешь, а с ним и вызволишься. А там, глядишь, мы тебя и отвяжем, с ним-то, поди, не останешься. Ну да не думай об этом покуда, время придет – сама все поймешь, а сейчас тебе выбираться надо.

– Бабушка, спасибо, много рассказали, но я Настя, не Элечка. И похоже, вы про моего знакомого старичка рассказываете, да нет его в живых.

Настя тут же осеклась. Не пару ли минут назад она думала про все эти миры-истории, которые рассыпались. Старичка смерть… Коль мира нет – и смерти нет? Забормотала что-то.

– Полно, полно, живой он, тут не переживай. И ты живая, но не Настенька, а Элечка.

– Кто же тогда Настенька?

– Да была у нас в районной больнице женщина-медсестра, Настей звали, хорошая, сын и дочка, правда, муж так себе. Павлик ей яблоки возил, рассказывал. А потом что-то приключилось с ней. Не все ведомо, сгинула, судьба такая.

Наркозность показалась Насте раем, она услышала свое дыхание почти с хрипами, почти со стороны. «Не верю, сколько всему верила, опять все это врут мне, не верю». Слова повторялись в голове, все чаще и громче, клубок нарастал, пока не взорвался грохотом с эхом.

– Эльда!

Настя вспомнила, как в комнате Марины подошла к зеркалу, как рассматривала себя, но сейчас она не помнила ни единой черточки лица, одежды. Все ей тогда показалось странным, она машинально взяла со столика косметику и замазывала то тут, то там, пока не сменила облик на что-то рукотворное.

– Что же мне теперь, кто я? Что это за Павлик? – Настя, покачиваясь в неощутимом пространстве, осознала, что не знала имени старичка.

– Он и сам теперь не знает, как ему там. Сидит в башне, ждет у моря погоды. Ты бы проведала, может, у него выйдет ум из-за разума. Мы, старики, такие, обижаемся, а все ради внимания.

– Бабушка, а где я? Элечка? Настоящая?

– Да сидишь куклой, коту развлечение – о ноги потереться.

Переиначенная другим именем Настя почувствовала подобие тела, все из-за волосков на голове, которые пошевелились. Даже в поезде ей иногда мерещились назойливые кошачьи присказки.

– А остальные где? – вспомнила она.

– Стасик выскочит где надо – у него амулет. Внучок мой. – Старушка довольно улыбнулась. – Маринку стриж выведет. Димасика за вами точно вышвырнет куда надо. Или вас за ним. Понабралось вас тут, мне, конечно, не скучно, но тут уже ведь не в Павлике дело…

– А в чем?

– В сыночке его, его это тюрьма, и правила его. Ну давай, а то уже и так перекособочило твою дороженьку. Душенька при тебе, остальное приложится.

Глава 50

Евгений. Сон Никанора Ивановича, или Казнь

Женя сидел на полу в прихожей и разбирал весь тот хлам, что вытряхнул из картонных коробок, которые непонятно зачем прихватил с собой из квартиры Вали. Заранее он не планировал ничего подобного, но в самый последний момент, когда он уже собирался выходить с картиной под мышкой, его взгляд совершенно случайно упал на груду пыльных коробок. Абсолютно ни о чем не думая, Женя украл и их тоже.

Теперь же он с ненасытным интересом рассматривал старый выпуск журнала «Юность» с грубой и шершавой бумагой, ржавый утюг, потрепанное и пожелтевшее издание книги «Приключения капитана Блада» Рафаэля Сабатини, наполовину пустой флакон духов «Красная Москва», столовые серебряные ложки, завернутые в льняные салфетки, и… и фотографии в рамках. Фотографии Вали.

Когда ему попалась первая, с выпускного вечера в школе, у него перехватило дыхание: здесь она еще жива, а сейчас ее уже нет, но самое ужасное – то, что это робко улыбающееся создание даже не подозревает, какая жестокая судьба ему уготована. Сердце Жени сжималось всякий раз, как он взглядывал на очередной снимок Вали, где она была радостной, грустной, задумчивой, но была. Только лишь на этих немногочисленных фотографиях Валя навсегда так и останется живой.

Под руку Жене подвернулась какая-то замызганная кофейными брызгами болотного цвета брошюрка. Совсем тоненькая брошюрка с коротким названием «6». Она привлекла внимание Жени, он раскрыл ее и принялся читать:

«Куда она исчезла?! Неужели вас, мои читатели, не волнует этот вопрос? Куда исчезла шестая картина Поля Сезанна из серии „Игроки в карты“? Почему художественный мир позабыл о ней? А вот вам, дорогие, и ответ: проклята картина! Да-да, проклята!

Когда обожаемый многими Поль Сезанн писал свою последнюю, шестую, картину, в его доме произошла череда престранных событий, о которых вам не поведает ни один историк, ни один учебник, только я, ваш верный слуга, А. М.

В имении художника каждое полнолуние, уверяю вас, каждое полнолуние, и именно в полнолуние, стали находить истерзанные, изглоданные, искусанные тела несчастных горничных, лакеев и кухарок, о загадочной смерти которых никто особенно не переживал и не заботился. Как вы все знаете, до простого рабочего персонала тогда господам не было никакого дела, поэтому расследование этих убийств не было возбуждено, и оставалось лишь гадать, что случилось с бедными, оказавшимися не в то время не в том месте, слугами.

Зато после того, как так же погиб внебрачный четырехлетний сын Сезанна, тот, убитый горем, нанял детектива. Вы не поверите, но детектив выяснил, что чудным образом Поль Сезанн всегда находился рядом, в соседней комнате, с тем самым местом, где наутро были обнаружены тела! Конечно же, великого художника так и не заподозрили ни в чем, так и не обвинили его. Но мы-то с вами знаем все: все знаем о „6“! Знаем, что…» – на этом разборчивый текст обрывался.

Женя посидел минуту без единого движения, ошарашенный содержанием брошюрки, от которой он ожидал в крайнем случае какой-нибудь политической, антисоветской, пропаганды. Он раз за разом прокручивал в своей голове последнюю отчетливо читаемую строчку. Кто-то залил брошюрку кофе: буквы, напечатанные дешевой, нестойкой краской, поплыли, и их оказалось невозможно распознать.

– Шестая картина, шесть… – пробормотал он вслух, пытаясь ухватится за ускользающий обрывок какой-то мысли. – Шесть… Шесть! – вдруг воскликнул он почти торжественно, и глаза его вновь сделались безумными. – Записка! – Женя вскочил на ноги и кинулся к вешалке, на которую повесил свой плащ. Он выпотрошил карманы, на пол посыпались монеты.

В записке, найденной в комнатке Елены Сергеевны, были цифры от одного до шести, причем «1», «2» и «5» – зачеркнуты, а «6» обведена кружком. «Так вот что значит записка: она о картинах!»

* * *

Сонную утреннюю тишину разорвал дребезжащий звонок телефона. Женя от неожиданности подскочил на постели и чуть не свалился на пол, запутавшись в толстом пуховом одеяле. Бросил ошалелый взгляд на стоящий на прикроватной тумбочке будильник – пять часов сорок четыре минуты. Телефон надрывно хрипел и кашлял в коридоре, словно заболел бронхитом. Женя спустил ноги с кровати и босиком прошлепал к аппарату, потирая глаза, виски, ероша немытые, сальные волосы.

Он полуночничал под ручку с коробками, картиной и запиской; лег, не раздеваясь, под самое утро, и теперь у него болели сухие красные глаза, как если бы кто-то насыпал в них горсть песка. «Кому я нужен в такую-то рань?» – мысленно простонал он и снял трубку, глядя в окно на темное ленинградское небо.

– Алло, Кирюша? – раздался взволнованный женский голос, почти срывающийся на плач. Женя хотел было возразить, что он совсем не Кирюша, но не успел раскрыть рта: – Кирюшенька, мне надо было взять у тебя чистый листик, надо было… Я знаю, как ты относишься к тому, что я лазаю в твой стол, но мне правда очень уж нужно было… Я… Кирюша, миленький, скажи, пожалуйста, что за пакетики такие у тебя странные там лежат? Кирюша… – Звонок резко оборвался, зазвучали протяжные гудки-вздохи, будто уставший телефон не выдержал нагрузки и резко решил перевести дух.

– Алло? – зачем-то спросил Женя, хотя наверняка знал, что его не услышат на том конце провода. Не получив ответа, Женя отнял от уха трубку и медленно вернул ее на аппарат. Неприятное и странное ощущение дежавю внезапно охватило все его существо: ему почудилось, что когда-то давно он уже был свидетелем этого короткого монолога – даже голос женщины казался смутно знакомым.

Женя, разбитый от недосыпа и резкого пробуждения, вернулся в комнату, забрался обратно в кровать и укрылся скомканным одеялом. До подъема оставался почти целый час.

* * *

Женя вышел из парадной – хлопнула дверь – и, ежась от озноба, который часто бывает после сна, когда организм еще не успел запустить процесс обогрева тела, сел в свою новенькую черную машину «Москвич-412». Женя копил на него несколько лет – сейчас он это вспомнил – и почувствовал некоторую гордость за то, что все-таки смог позволить себе такой автомобиль.

Он приехал на работу рано: часы на панели приборов показывали без двадцати восемь. Посидел пару минут в теплой, прогретой машине, затем собрался с силами и вылез на беспощадно холодный воздух: был только конец октября, но по ощущениям уже настала пора зимы. Подняв воротник плаща, надвинув шляпу на самые брови и вжав голову в плечи, Жени добежал до входа в главк.

Внутри было подозрительно пусто. Это обстоятельство удивило и озадачило Женю: да, рабочий день еще не начался, но ведь начнется всего-то через каких-то пятнадцать минут, где все? Женя прошел в конец коридора, попутно стягивая кожаные перчатки. Взрыв хохота, донесшийся из-за крайней двери, возвестил Жене о том, что здесь все же кто-то есть. Он постучал в четырнадцатый кабинет; не дождавшись ответа, вошел.

В маленьком и тесном кабинете собрался весь отдел. Женя едва смог протиснуться сквозь столпившихся служащих, чтобы увидеть того, кто стоял в центре круга.

– Я подхожу, значит, к нему, разворачиваю его к себе лицом, а у него с плеча так и скатилась голова гражданочки. Я думаю: «Ба! Неужто тот самый, что девчонок кромсает?» Я ж это, поначалу лишь предположил, что нечто нехорошее он с ней сделал или еще только намеревается сделать. А тут!.. Он мне говорит: «Уходи-ка, товарищ», – а я возьми да и как пойду! Нет, серьезно, он сказал – я почти сразу, почти мгновенно, послушался.

– А кто это был вообще, не помните? – поинтересовался щуплый парень из толпы.

Стоявший в центре круга капитан милиции Калинин обернулся к говорившему, и его глаза случайно встретились с глазами Жени. С лица Жени разом схлынула кровь. Ему сделалось невыносимо дурно, все закружилось, все поплыло: и потолок, и служащие, и голубые пронзительные глаза капитана.

– Не помню, дружок, не помню!.. Эх, как же жаль, что не помню я этого гада!.. Но зато теперь я истово верю – вещие сны бывают, что ни говорите! Зуб даю, что именно ту девку, что снилась мне, и нашли вчера в лодке!

– Никанор Иванович, – обратился к нему все тот же парень, – а что это у вас на шее?

Калинин нахмурился и потянулся к бинтовой повязке:

– А, это. Не помню что-то – порезался бритвой, наверное…

– О, Женька, и ты тут! – Санька тронул его за плечо. Женя подскочил. – Гляди, кого к нам перевели – это капитан милиции Калинин Никанор Иванович, знакомься!

* * *

Женя вышел на улицу, где моросил противный дождик, покурить. Рабочий день почти подошел к концу; все слонялись без дела, болтали, курили, пили чай в кафетерии.

Женя побаивался Калинина и того, что он мог бы рассказать, поэтому до обеда сидел как на иголках, постоянно вздрагивал, когда в кабинет кто-нибудь заглядывал. Но вскоре это мучительное ожидание чего-то нехорошего, эта боязливая суетливость отпустили Женю: Калинин преспокойно молчал и никак не выказывал желания поведать всем, кто виновен в гибели Вали. Женя не совсем понимал: правда ли он все забыл или же просто решил сохранить его секрет в тайне, но Калинин продолжал не замечать Женю, никак не выделял его на фоне толпы, и вообще относился к нему как к неинтересному и скучному незнакомцу.

Зато во второй половине дня произошли неожиданные, но приятные открытия: оказалось, у Жени были приятели и товарищи, с которыми он с удовольствием обсудил и какие-то рабочие издержки, и даже планы на следующие выходные; машинистка Лиля, зашедшая в кабинет передать какие-то документы, произвела на Женю неизгладимое впечатление, он наконец заметил ее красоту, ее обольстительные и озорные глаза – за обедом об этих глазах вздыхал весь отдел.

Женя щелкнул серебряной зажигалкой с монограммой и, пряча неверный огонек от злого ветра и дождя, поднес к губам, в которых сжимал тонкую и длинную сигарету. К небу взвился струйкой пахучий дымок. «Да может, не так все и плохо-то? Все даже и хорошо», пронеслось в голове у Жени.

Сегодня все рабочие дела были связаны только с какими-то документами и печатями. Да, пускай это малоинтересно и монотонно, но зато никакой Вали, никаких страшных жертв. Самый обычный день самого обычного милиционера.

– Кирилл! – Из окна четвертого этажа по пояс высунулся бородатый мужчина в очках, сквозь которые оказалось почти невозможно разглядеть его глаза: в их стеклах отражалось тяжелое свинцовое небо. – Кирилл! – вновь крикнул мужчина.

– Вы это мне? Я не Кирилл! – отозвался Женя и стряхнул пальцем пепел с едва тлеющей сигареты. «Что за день? Почему меня все кличут каким-то Кириллом?»

– Кирилл, очнись! Кирилл, ты сейчас не в… Меня зовут Велимир, и я… – Окончания всех его фраз съедал разбушевавшийся ветер, сигарета в руках Жени погасла. – Я… – Мужчина не успел договорить, кто-то резко втянул его обратно, окно грубо захлопнули.

«Кто это был? – Женя не припоминал, чтобы в их отделе служил этот человек. – Но куда интереснее – кто не дал ему договорить?..»

Ветер улегся, дождь почти перестал, а Женя растерянно продолжал стоять на крыльце у входа, держа в пальцах потухшую сигарету. Ему стало не по себе: холодные мурашки пробежали по спине, что-то неустанно терзало душу. Еще с минуту назад Женя посмел помыслить о том, как хороша жизнь, а теперь…

Совершенно диковинным образом этот неизвестный мужчина в очках, отражающих свинцовое небо, показался более реальным, чем все окружавшее его. Женя почувствовал какую-то странную неправильность всего мира, было в нем нечто ненастоящее, нечто похожее на сон или на фильм, но не на реальную жизнь.

Женя швырнул в кусты окурок и потянул на себя дверь в главк. До завершения рабочего дня оставалось минут сорок.

Когда он вошел в свой кабинет, то замер: из угла в угол беспокойно вышагивал капитан Калинин, сцепив руки сзади и бормоча себе под нос какую-то несуразицу. Он был чем-то озабочен и встревожен.

– О, вы вернулись. Прекрасно, – отрывисто и хрипло отчеканил Калинин, его взгляд метался по кабинету, ни на чем не задерживаясь.

– Я вернулся, – тихим, севшим от волнения голосом подтвердил Женя.

– Я вот что подумал… А впрочем… Не вы ли, случаем, соседствовали с недавно погибшей Валентиной Зиминой? – Калинин резко остановился и вперил взгляд в Женю.

У того взмокло под коленками.

– Да… Да, это был я… – сглотнув, выговорил Женя.

– Что ж… Ничего, ничего… Даже хорошо, очень хорошо!.. Ладно, до встречи! До завтра! – И Калинин пулей вылетел из кабинета.

* * *

Женя договорился встретиться с Лилей сразу после работы у его машины. Он не просто выполнял свое обещание, нет, весь день он предвкушал эту встречу, ждал ее с нетерпением. Лилечка сегодня была чудо как хороша, просто очаровательна в желтом платьице с ярким синим ремешком на тонкой талии.

Его машина стояла рядом со входом, но на крыльце Лилечка все не появлялась. Женя, с утра принарядившись, надел широкий полосатый желто-синий галстух, который идеально сочетался с платьем Лили, неловко топтался возле своего «Москвича», глупо улыбаясь проходящим мимо коллегам.

Дверь вновь открылась, и показались рыжие Санькины вихры. Он шел под локоток с младшим лейтенантом Володей и что-то вкрадчивым голосом пытался тому внушить, Володя, как это было видно со стороны, не соглашался с ним и соглашаться не желал.

Так, нога за ногу, они доковыляли до Жени, остановились с ним переговорить, попрощаться.

– А ты чего домой не идешь? Еще поработать хочешь? – с хитрым прищуром поинтересовался Санька, склонив голову, как воробей.

– Да вот, Лилю жду. Не видали ее?

У Володи в глазах появилась некоторая мечтательность. Он протяжно вздохнул, подняв глаза к небу.

– Какая же она необыкновенная!.. Так бы и съел ее!

– Ну-ну, ты полегче. – Санька ткнул Володю в бок. Тот сразу же опомнился, его восторженные глаза приняли обычное выражение. – Она, конечно, необыкновенная, и съесть ее действительно порою и хочется, да только она не наша, да, Женька? И нет, не видали мы ее с обеда.

Распрощались. Санька вместе с Володей побрели дальше, их прерванный разговор возобновился. Женя проводил их долгим взглядом.

– А вот и я! Прости, что задержалась. – Лиля возникла перед ним из ниоткуда, она принесла с собой весенний аромат легких цветочных духов. – Давай купим торт? Я так давно не ела сладкого!

Женя расплылся в улыбке. Ему чрезвычайно захотелось порадовать ее, купить ей чего-нибудь, пусть даже и торт, к которому он вряд ли притронется сегодня вечером. Вообще последнее время у Жени появились какие-то проблемы с аппетитом: вроде бы и хотелось есть, но как только он принимался за прием пищи, голод моментально пропадал, а любой, самый крошечный, кусок вставал поперек горла. За обедом, например, он взял себе картофельное пюре с котлетой, но сумел проглотить лишь несколько ложек пюре, к котлете же и вовсе не притронулся, его почему-то замутило. Женя пока не смог определить, в чем дело.

Ненавистная соседка Лили вместе с матерью куда-то уехала, о чем поведала сама Лиля, больше никто не донимал жильцов ее этажа бесконечной игрой на фортепиано и злой руганью, поэтому было решено ехать к ней на квартиру сразу же после кондитерской.

Всю дорогу Женя наслаждался обществом своей подруги, сохранившей свежий цвет лица и особую солнечную энергию после полного рабочего дня машинисткой. Лиля неустанно болтала, непринужденно смеялась звонким, озорным, в меру кокетливым смехом, отчего стало бы весело и тепло на душе даже самому грустному человеку. Она то и дело бросала на Женю пылкие взгляды, и это залечивало все его раны.

Распогодилось. Небо, светлое и высокое, радовало белоснежными ватными облаками, раскинувшимися до самого горизонта. Душистый и игривый ветерок, какого почти не бывает в Ленинграде даже весной, не то что в середине осени, залетал в приоткрытые окна, развевал волосы, ласкал щеки. Садящееся солнце окрашивало верхушки зданий в пламенный, огненный цвет, и порою, если добавить чуточку воображения, казалось, что весь город занялся пожаром.

Уже за углом показалась кондитерская, вывеска над ней была яркой, сочной и до того похожей на разноцветный пряник, что хотелось ее съесть. Притормозили. Оставили машину там, где оставлять ее не стоило, о чем не на шутку забеспокоилась Лиля, но Женя убедил ее, что они нарушат правила всего-то на минуточку.

– Да и вообще: нам не страшны милиционеры, потому что мы сами они! – возгласил Женя, торжественно размахивая рукой. Ему снесло голову: из-за Лили и тех волшебных, волнующих чувств, пробудившихся в нем, он совсем позабыл обо всем на свете.

Багряные и рыжие, пятнистые и полосатые, в крапинку и в горошек, листья, будто разукрашенные искусным художником, медленно опадая с деревьев, ложились плотным ковром под ноги, шуршали. Женя с Лилечкой случайно соприкоснулись пальцами при ходьбе.

Стеклянная дверь в кондитерскую отворилась на улицу, брякнув колокольчиком, оттуда, споткнувшись о маленькую, но подлую ступеньку, вывалилась продавщица. Ее лицо было перекошено гримасой недовольства.

Женя с Лилей подошли ближе.

– Мы закрылись, – прогнусавила продавщица, окинув злобным, даже каким-то завистливым, взглядом взявшуюся за руки парочку.

– Но вы не могли бы продать нам… – начала было Лиля, сложив ладони в просящем жесте, но ее тут же грубо оборвали:

– Не могла бы! Мы закрылись! – твердо повторила продавщица. Стало очевидно: она не пойдет на уступки из принципа. – Вы что, слепые или читать не умеете? Написано, – она указала рукой на табличку перед входом, – закрываемся в шесть по четвергам!

Лилечка, прежде такая воодушевленная, как-то разом сникла.

– Ничего, – Женя подмигнул ей, – смотри, что я умею! – заявил он горделиво и неожиданно, без предупреждения, схватил продавщицу за толстое, опухшее запястья. Та вскрикнула, но Женя сжал пальцы сильнее: – Ты откроешь магазин и продашь нам торт!

Продавщица перестала вырываться, успокоилась, ее взгляд подернулся расплывчатой дымкой.

– Я открою магазин и продам торт, – ответила она бездушным голосом, от которого у Лили по спине пробежал неприятный холодок. В ее глазах появилось испуганное выражение, она отступила на шаг назад.

Женя выпустил запястье продавщицы из своей стальной хватки. Продавщица повернулась к входной двери, вставила в замочную скважину ключ, провернула его дважды.

– Прошу, проходите, – предложила она взмахом руки войти в торговый зал. Лиля боязливо скользнула мимо, пряча взгляд, лишь бы не встретиться с бесчувственными глазами продавщицы.

В застекленной витрине были выставлены классический «Ленинградский», «Киевский» с алыми кремовыми розочками, торт «Прага» с одноименной шоколадной надписью, «Север», украшенный милыми жизнерадостными пингвинами, а также пирожные «Птичье молоко» и «Картошка».

– Что выберем? – неуверенно поинтересовалась Лиля.

Женя пожал плечами.

– А что ты хочешь?

– Ну… – Лиля долго не разглядывала витрину, сразу ткнула пальцем в торт «Прага». – Пускай этот будет… Холодно что-то стало… – И она зябко поежилась в своем легком, почти летнем плаще, накинутом на плечи.

Женя сначала потянулся за деньгами в карман, но на полпути передумал:

– Бесплатно, за счет заведения? – спросил он у продавщицы вкрадчивым, сладеньким голоском.

– Да, конечно, за счет заведения, – кивнула та и подала ему торт, упакованный в коробку с красной завитой ленточкой. – Приятного аппетита! – пожелала продавщица, когда Женя с Лилей уже выходили.

Все очарование схлынуло, ушло в небытие. Лиля до машины шла молча, на определенном расстоянии от довольного собой и ничего не замечающего Жени. Солнце упало за город, начали сгущаться серые, неприветливые сумерки. Поднимался северный, ледяной ветер.

Так и продолжала бы Лилечка молчать, если б Женя вдруг не спросил ее:

– Что с тобой?

– Что ты с ней сделал? – задала она вопрос в ответ.

Женя похолодел. «С кем „с ней“? Уж не про Валю ли она?! О боже, а если она все знает, если Калинин рассказал?! Почему она сегодня так поздно вышла?!»

– Ты это о чем? – осторожно уточнил Женя, замедляя шаг и нервно теребя пальцами красную ленточку на коробке с тортом.

– Ну… – растерялась Лиля. – Ну… я про продавщицу…

– А, это, – Женя улыбнулся, испытав облегчение, – а это будет наш маленький секрет, ладно?

– Секрет? – Голос Лили задрожал.

– Да ничего такого я не сделал! – раздраженно проговорил Женя. Его наполняла жгучая, дразнящая ярость, отчего он терял контроль над собственным разумом. Когда он это осознал, то медленно выдохнул, сосчитал до десяти. – А знаешь, давай забудем, а? – Виноватая улыбка тронула его губы.

* * *

Не сразу, конечно, но Лиля действительно забыла и простила. Они приехали к ней на квартиру. Вошли. Врубили свет.

– Давай посмотрим телевизор? – Лиля скинула с плеч плащ.

– Давай, – согласился Женя. Ему было абсолютно все равно, что делать, лишь бы вместе с Лилей. Он чувствовал гложущее чувство некой неудовлетворенности оттого, как чуть не испортил вечер; оттого, что пропала та непринужденная легкость общения; что теперь все слишком туго, неуклюже.

– Ты включай телевизор, а я пока порежу торт и приготовлю чай, – сказала Лиля и ушла на кухню. Через несколько минут послышались звуки закипающей в чайнике воды.

Женя вальяжно развалился на узком и очень твердом диванчике в гостиной и приготовился смотреть цветной документальный фильм. От желтого, почти оранжевого света мутилось в глазах, хотелось спать. Свет невыигрышно обнажал неубранные, пыльные участки, подчеркивал собравшиеся густые тени по углам. Неожиданно стало мутиться в глазах, захотелось спать.

Женя зевал, когда входила Лиля, неся две чашки, до самых краев полные крепкого черного чая.

– Сейчас, я только за тортом, – сказала она и вновь убежала.

– Какое скучное кино. Как это вообще можно смотреть? – Женя, совсем уставший и вялый, налил чаю в блюдце, подул на него.

– Да? Тебе раньше нравилось, – недоуменно заметила вернувшаяся с тортом Лиля.

– Разве? – Женя нахмурился и отпил глоточек терпкого чая.

Лиля забралась на диван с ногами, взяла тарелку с кусочком торта. Женя без каких-либо чувств взглянул на него: вроде бы вкусно пахнет сладким, вроде бы красивый и свежий на вид, но… Женя просто не мог заставить себя хотя бы попробовать торт.

Выпили чай. Поговорили ни о чем. Решили все-таки выключить этот муторный свет. Началась телепередача «Поет Жильбер Беко». А Жене стало откровенно скучно.

Лиля села ближе, но Женя никак не отреагировал на это, тогда она придвинулась еще ближе, а потом прильнула к его груди. Женя растерялся – в отличие от прижавшейся к нему, как маленький ребенок, Лили, на лице которой царила безмятежная, спокойная улыбка.

От ее кожи исходил слабый, но дурманящий голову аромат нежных цветочных духов: Женя поразился тому, насколько точно он смог определить, что это аромат именно ландыша, фиалки и жасмина. А еще он слышал тихое и мерное дыхание Лили, хотя звук телевизора, включенный на полную, громко передавал песню «Натали». Он слышал даже четкие удары ее сердца, слышал, как бьется кровь в вене на шее. Запах Лили возбуждал в нем престранные желания: ему захотелось лизнуть эту тонкую длинную шею, ощутить на языке терпкий привкус кожи и легкого женского пота.

Неосознанно он нагнулся над Лилей, приоткрыл рот и почти высунул язык, чтобы провести им прямо над жилкой. Но резко пришел в себя. Остановился. Его глаза судорожно забегали по гостиной, словно он боялся быть уличенным в неподобающем деле. Лиля ничего не заметила, она тихонько подпевала: «Натали-и». Но ее запах продолжал забиваться в ноздри, продолжал раздражать рецепторы обоняния. Женя почти касался своим носом ее шеи. Когда Лиля почувствовала это, то задрала голову и подставила сладкие от торта губы, прикрыла глаза, ожидая поцелуя.

Он аккуратно отвернул ее голову назад, отодвинул золотистые локоны, сияющие в свете работающего экрана телевизора, обнажая нетронутую, чистую и белую кожу.

– Щекотно, – засмеялась Лиля. Ее смех превратился в булькающий, захлебывающийся хрип, когда он жадно впился острыми, как будто заточенными, клыками в ее лебединую шею.

* * *

Все повторялось.

Он стоял над истерзанным телом Лили, как когда-то стоял над телом Вали. Ее шея, открытое, но неглубокое декольте, руки, икры и даже босая пятка были искусаны до крови. Больше он не слышал стука ее сердца, больше ее запах не сводил его с ума. Она пахла кровью. И по его губам тоже стекала тягучая, клейкая кровь.

Страх так крепко охватил его, что он не мог пошевелиться. Так и стоял. И смотрел. Ему было так страшно, что он даже мог холодно, расчетливо мыслить. Ему было так страшно, что он был убежден: этого ничего не случилось. Страшно так, что психика человека не вынесла бы страха такой сокрушительной силы. Оттого все казалось нереальным. Оттого и мысли отчужденные, разумные и рациональные.

«Теперь, в этот раз, труп надо оставить тут, не тащить на Грибоедовский. Только закрыть в холодильнике, чтоб трупного запаха не было. Еще отстирать кровь со светлой рубашки и умыться самому».

Когда паралич отпустил его, когда он обрел способность двигаться, то именно так и поступил – спрятал тело некогда красивейшей девушки в холодильник, из которого вытащил все полки.

* * *

Самое страшное наступило потом – когда осознание случившегося начало постепенно проникать в его голову. Он все еще не мог вместить в себя все то, что совершилось, полностью. Но его уже била сильнейшая лихорадка.

Женя не задержался в опустевшей квартире Лили, он в беспамятстве спустился на первый этаж, толкнул парадную дверь на улицу, сошел с крыльца и уселся на только что окрашенную скамейку. Его трясло не по-детски, даже зубы отбивали частую дробь – Женя боялся откусить себе язык. Глаза его ополоумели, в них не осталось ни тени чего-то человеческого, а лишь сплошное безумие. Те холодность и отстраненность, что были ему верными помощниками сразу после убийства, теперь покинули его. Мысли Жени смешались: сторонний наблюдатель при всем желании не сумел бы их разобрать.

К парадной шла молодая женщина, нагруженная сумками и авоськами, за ней по пятам гуськом следовали малые дети. Подойдя ближе и подняв голову на сумасшедшего, сидевшего на скамейке, она напряженно нахмурилась, что-то соображая, затем взяла двух своих ребятишек под руку, прикрывая их от взгляда трясущегося в приступе мужчины, быстро обогнула его и взлетела по ступенькам на крыльцо, скрываясь за дверью в подъезд.

Жене было не до них. О том, что его видели почти на месте происшествия в таком состоянии, он подумает позже. А сейчас он ощущал сильнейшее физическое истощение, боль и ломоту в теле. Если постараться выделить несколько связных мыслей, тонкой нитью проходящих через все его думы, то можно с точностью сказать: Женя понимал, убийство Лили не пройдет для него так же легко, как убийство незнакомой и неизвестной Вали; понимал, что он действительно по-настоящему болен; но не понимал, как жить дальше.

На скамейке перед третьим подъездом происходила самая настоящая казнь. Происходила до тех пор, пока Женя вдруг не осознал, что его сердце тоже больше не стучит.

– Я умер?! О господи, я тоже умер?! – Женя вскочил, ощупывая грудь, рвя пуговицы на плаще, раздирая еще мокрую от стирки рубашку, чтобы добраться до голой кожи. «Сердце! Сердце! – звучала пожарная сирена. – Не бьется больше!» Раскромсал ткань на груди, ощупал себя. – Бьется! – вскрикнул он в небеса. – Бьется сердечко! – Его чуткие пальцы ощутили редкие удары с перебоями. Редкие и ужасно тихие, словно его сердце вот-вот замрет навечно.

Глава 51

Евгений. Пора! Пора!

Женя возвращался к себе домой. Лихорадка полностью отпустила его, и теперь он шел неторопливым, размеренным шагом. Сердце отстукивало медленно и почти беззвучно, дыхание тоже сбилось – теперь Женя втягивал носом воздух всего-то раз семь в минуту. Также он заметил, не сразу, но все же заметил, насколько реже ему приходилось моргать: пересохшая слизистая глаз перестала доставлять существенный дискомфорт.

Все эти малоприятные факты тем не менее не беспокоили Женю, с вялым интересом он размышлял о том, что с ним происходит: «Я чего-то лишился. Чувствую это ярко. Но чего? Радости? Нет, не только радости. Было бы совершенно нормально потерять радость после убийства девушки, которая так сильно нравилась. Дело в другом. Я лишился и грусти, и сожаления. Вот что случилось: мне стало все абсолютно безразлично. Как это называется? Потеря человеческих чувств?»

Женя почему-то не сел за руль, он совершенно позабыл о своей машине, брошенной во дворе дома Лили. Но, несмотря на то что Женя шел уже очень долго, несколько часов без передышки, ноги его совсем не устали.

В свете фар проезжающего мимо автомобиля Женя разглядел на уличной витрине злополучной кондитерской красовавшиеся разнообразные торты всех цветов, форм и размеров, но Женя, бросивший на них мимолетный, незаинтересованный взгляд, не пожелал ощутить на языке их вкус.

Зажженные фонари разгоняли черноту непроглядной ночи, что обволокла город своими иссиня-чернильными щупальцами. Улицы опустели, но порой попадались редкие прохожие: туристы, влюбленные парочки с горящими и пылающими взорами любовной лихорадки, сомнительные личности, вылезавшие из своих укромных убежищ только в темноте.

Когда Женя добрался до Гороховой, наручные часы возвестили о том, что официально наступило утро, хотя небо продолжало оставаться черным и плавно сливалось с далеким горизонтом, отчего было почти невозможно различить границу, где заканчивалось небо и начиналась земля.

Входя в свою квартиру, Женя обо что-то споткнулся. Щелкнул выключателем. Одна лампочка взорвалась от перенапряжения, во все стороны брызнули осколки плафона, после чего установился неровный, мигающий свет. Женя увидел на полу стопку каких-то конвертов, взял один, повертел в руках. «Что это? Почта? Когда я успел ее получить?..» Отыскал дату отправления «3 августа 2007 года» и имя получателя «Фролов Кирилл Александрович». «Что за бред? Какой, к черту, две тысячи седьмой год? Откуда они взяли этого Кирилла? Как сговорились все!»

Женя вскрыл письмо, раздирая конверт, на пол посыпалось бумажное конфетти.

«Кир, приезжай скорей!!! Твоей матери совсем плохо! Она в районной больнице! Кошмар, как за тебя переживает! Будь мужчиной и приезжай немедленно!!!»

Свет погас, вся квартира погрузилась в кромешною тьму. Женя пощелкал выключателем. Ничего.

– Да и зачем я всем этим занимаюсь?! Не хочу я играть в игры! – выкрикнул он и зло швырнул письмо на пол.

Не трогая остальной почты, прошел в комнаты, на ходу расстегивая рубашку. Стянул с себя галстух, открыл окно, впуская ночную прохладу, и завалился в большое глубокое кресло, блаженно прикрывая глаза. Некоторая усталость все же стала постепенно охватывать его тело, мерное тиканье наручных часов убаюкивало, клонило в сон. Женя позволил себе задремать.

Что-то холодное коснулось кожи на его шее – сквозь муть сна он решил, что это ветер. Морозные пальцы ледяного ветра обрели живую плоть, сжались на его горле, перекрывая доступ кислорода. Женя распахнул глаза, жадно пытаясь глотнуть ртом воздуха, который все еще ему требовался, пусть и не так, как раньше. Он судорожно схватился за сильные руки, сдавливающие его шею, задергался всем телом.

– Где она? – прошелестел ветер, от его дыхания и невесомого касания губ защекотало ухо.

– К-кт-то? – едва прохрипел Женя, чувствуя, как немеет горло и как рот наполняется кровью: видимо, он прикусил себе язык или щеку.

– Картина. Где картина? – Голос стал жестче, в нем зазвучали стальные нотки.

Женя почти потерял сознание. Перед глазами, что застилали крупные слезы от испытываемой им боли, все поплыло. Уже было решительно нечем дышать, Женя открывал рот, как рыбка, выброшенная на берег из воды. Из-за звенящего притока крови к голове он почти оглох.

Когда цветные искрящиеся звездочки в глазах грозили превратиться в глухую черноту, он последним и неведомым усилием воли смог заставить себя изобразить нечто вроде покорного кивка, убеждая холодные и смертоносные пальцы, что готов согласиться на любые условия, лишь бы остаться живым. Душивший моментально отнял от него руки. Но искры в глазах все же погасли, тьма застила взор.

* * *

В лицо Жене плеснули обжигающе ледяной водой. Он чуть не задохнулся от тысячи мелких иголочек, пронзивших чувствительную кожу.

– Оклемался, – сухо констатировала Елена Сергеевна, ставя пустой граненый стакан на кухонный стол. Ее черные ведьмовские глаза смотрели на него выжидающе. – Ну, – поторопила она, бросив скучающий взгляд за окно, за которым начинало светать.

Обмякший в кресле Женя едва переводил дух, в горле так сильно першило, что он не мог сглотнуть. Сейчас Женя чувствовал себя ужасно потрепанным, боль в области гортани изматывала. Он перестал испытывать страх, но также не ощутил и радости: ему было абсолютно безразлично, что произойдет дальше, ему казалось, теперь он сможет перенести все, что угодно. Пока Женя не осознал, что перед ним стоит Шумская, которую он сам искал. Пока не думал о том, как обычная женщина могла так крепко сцепить на нем свои пальцы.

Елена Сергеевна протяжно вздохнула и, изнывая от нетерпения, закатила глаза к потолку, от которого отслаивались целые куски побелки:

– Ты будешь говорить? Я трачу на тебя свое время! – наконец сказала она и резко села на табурет, стоявший напротив.

Женя осторожно ощупывал шею, отзывавшуюся на его прикосновения резкими волнами боли, отчего опять начинало все меркнуть перед глазами. Женя перевел свой тяжелый взгляд на Шумскую, что далось ему чрезвычайно нелегко: заломило лоб. С минуту он помолчал, разглядывая серую блузку с длинным рукавом и широкие темные брюки перед собой.

– За что? – только и спросил он, действительно не понимая, для чего требовалось его душить.

– За Валю, – жестко ответили ему. – Мне нужна шестая картина, мне нужны «Игроки в карты», и я знаю, что она где-то здесь, в этой квартире.

Вновь воцарилась тишина, с улицы послышалось фырканье выхлопной трубы какой-то машины.

– Ты кто? Зачем она тебе? – Ему было необходимо знать, кем является эта странная женщина, необходимо знать, почему все началось именно с нее, и как она связана с картинами.

Елена Сергеевна поднялась, прошлась по кухне.

– А у тебя нет предположений? – Она остановилась и обернулась к нему. Женя продолжал молчать. – Ладно, тогда скажи: ты когда-нибудь видел портрет Поля Сезанна?

Вопрос удивил Женю – не настолько, чтобы удивление отразилось на его замученном лице, не выражающем ни единой, даже самой простой, эмоции, но все-таки удивил. «Так необычно: разговоры об искусстве после попытки убийства… Да, попытка убийства – это тоже чертовски необычно, хотя в последнее время…» – его вялые мысли оборвали:

– Так видел или нет?

Женя припомнил, что на том роковом вечере в галерее действительно был портрет Сезанна, до встречи с Валей и Аленой он успел рассмотреть депрессивный облик художника, его тяжелый, неподъемный взгляд исподлобья, тонкие, недовольно поджатые губы, теряющиеся в густой черной бороде.

– Что с того? – не понял он.

– Думай! Не замечаешь никакого сходства? – Шумская улыбнулась, как улыбаются недогадливым детям.

Слово «сходство» застряло на кончике языка у Жени, когда он захотел переспросить, что именно он должен был заметить. «Глаза… Взгляд… Валя… У них у всех похожий взгляд. У них у всех дьявольский, нечеловеческий взгляд. У Вали – прямой, пустой и льдистый. У Елены Сергеевны – хищный, глубокий и опасный. А у Сезанна – настолько тяжелый, что казалось, будто каждый день ему приходилось опускать беспощадную гильотину на шею обреченным на смертную казнь. У них у всех ненормальный взгляд…»

Во рту у Жени было сухо, как в пустыне.

– Так вы…

– Да. Да, мы родственники. И ты встрял в нашу семью, когда увел Валю у меня из-под носа, Валю, которую знаешь сколько я искала! Встрял, когда ты взял и убил ее, украв нашу картину! – Черные глаза зло сверкнули.

– Твоя Валя такое сделала со мной… Я бы пожелал ей смерти в сто раз хуже!

– Да, Валя все нарушила! Она притащила тебя смотреть картину, потому что отчаялась! Ты хоть можешь на минуточку предположить, как сложно жить и постоянно нести на своих плечах проклятие?!

– Проклятие?

– Шестая картина передавалась только по наследству, потому что мы всю жизнь готовились взять на себя это бремя, мы знали, как с ним бороться, в отличие от других. Но Валя вынесла проклятие за рамки нашей семьи.

– Но в чем состоит проклятие? – Женя знал, что с ним что-то случилось после того, как Валя показала ему утерянную картину, но не понимал до конца, что именно.

– Если вампир приведет с собой человека, то снова станет человеком, а человек превратится в вампира. Такой обмен.

«Вампиры?..»

– Я предлагаю тебе взаимовыгодную сделку. Ты возвращаешь мне шестую картину, а я отдаю тебе твою. И каждый будет доволен. Согласен?

Женя ничего не понял:

– В смысле мою?

– Ту, на которой ты изображен. Ты сможешь попасть в реальность.

Чувство реальности действительно покидало Женю. Он даже перестал ощущать боль в горле. До этого момента Женя верил во все: и в проклятие, и в вампиров, ведь в глубине души он знал, кем сделался, просто определение его сущности, высказанное вслух, звучало ново. Но теперь… «Куда я должен попасть? В реальность? Да похоже, она сумасшедшая!..»

– Ты мне не веришь… – Она с разочарованным видом покачала головой. – Ты думаешь, что со мной что-то не в порядке… – Елена Сергеевна беспокойно зашагала по кухне, ломая руки. Жене было странно видеть ее такой нервной, испуганной. – Ладно, хорошо, я сама не сразу поверила, я тоже сначала не понимала, что не так… Но разве ты не видишь, что происходит вокруг? Разве не замечаешь странностей?.. Вот сколько ты себя помнишь? Неделю?

Женя растерялся, он начал осознавать себя только с того вечера в галерее, других воспоминаний у него не осталось, словно кто-то обнулил их, разом стер.

– А это тогда что? – Шумская присела на корточки у самого порога кухни, где она переходила в коридор, и подняла с пола разорванный конверт. – Письмо. Письмо для какого-то Кирилла. Ты же постоянно получал новости, связанные с этим Кириллом, так? Почта, радио, телефонные звонки, сны… Я тоже через все это прошла! Ну как мне еще тебе это доказать?! – Она отчаянно потрясла конвертом у него перед носом.

– А остальные? Люди вокруг – они что, тоже не отсюда, из другой реальности? – Женя чувствовал, как глупо звучат эти вопросы.

– Нет, не все, только некоторые. – В черных глазах блеснул зарождающийся огонек надежды.

– И как же тогда ты поняла, что я отношусь к этим «некоторым»? Может, ты попутала, и я нахожусь там, где и должен?

Елена Сергеевна всплеснула руками:

– Ты просто хочешь верить, что все в порядке! На вечере, на выставке, я сразу узнала тебя, потому что уже видела твое лицо – на картине! К тому же только вспомни, как ты себя чувствовал, когда попал сюда! Тебе было дурно. Я заметила, как ты себя вел, поэтому и подошла к тебе.

Женя все отрицал. Он качал головой, не желая верить в то, что его жизнь – фальшь, в то, что все это время его окружали не настоящие люди, а картонки, не настоящая еда, а бумага, не настоящий город, а пустота. Но все-таки был некоторый соблазн поверить, так как это значило бы, что он не убивал Валю, не убивал Лилю, потому что никаких Валь и Лиль никогда и не существовало.

* * *

Они условились встретится на квартире у Шумской, чтобы обменятся картинами. Было раннее утро, небо на востоке окрасилось в бледный нежно-розовый цвет, оголившиеся деревья, с которых слетели почти все листья, воздевали черные, будто обуглившиеся, ветви к предрассветному небу, словно хотели дотянуться до него, хотели испортить его девственную чистоту.

Женя свернул на набережную Мойки. Под мышкой он нес «Игроков в карты», не таясь более и не страшась быть пойманным своими друзьями-милиционерами. Игривые облачка отражались в зеркальной поверхности реки, по ту сторону которой, как сейчас казалось Жене, лежит другой мир. Восходящее солнце бликами переливалось на золотом куполе Исаакиевского собора, облюбованном чайками и нахохлившимися голубями.

Женя ничуть не удивился тому, что по адресу «квартиры» Шумской находился целый дворец. Светло-желтый, с колоннами из белого мрамора, с карнизом, украшенным древнеримскими статуями в лавровых венках и цветочными вазонами.

– Евгений Дмитриевич? – окликнули его. – Евгений Дмитриевич, это вы?

Женя оглянулся. На пустынной набережной непонятно откуда возник Калинин. Женя юркнул в переулок, но тут же услыхал шаги догонявшего его человека. В этот тихий час шаги по мостовой далеко разлетались гулким эхом. Сердце Жени скакнуло в пятки, он ускорил шаг.

– Евгений Дмитриевич, а чего это у вас там такое? Не картина ли, случаем? – Голос капитана прозвучал почти над самым ухом. – Покажите-ка, что за любопытный предмет вы прячете от меня?

Женя продолжал молчать, скрывая лицо от проницательного взгляда капитана и усердно делая вид, что искренне не понимает, что обращаются именно к нему. Он почти срывался на бег, но едва сдерживал себя. «Побегу, если только совсем близко подберется. Или нет, загипнотизирую. Или, или… Так он же тоже, получается, ненастоящий?! – судорожно соображал Женя, выискивая глазами какую-нибудь крошечную лазейку, какую-нибудь укромную подворотню, через которую можно было улизнуть. – Надо проверить!» – сказал он сам себе и резко остановился на месте, обернулся и торжественно возгласил, словно обличал на суде преступника:

– Вы не существуете!

Калинин на мгновение застыл, придя в легкое замешательство. Он посмотрел сначала налево, потом направо, затем на свои ладони, медленно перевел взгляд на Женю.

– Как же я не существую? Вот он я, стою перед вами! А еще существуют пистолет и наручники, знали ли вы об этом? – Калинин сунул руку под полу пальто и вынул тот самый «макаров», под чью пулю Женя однажды уже чуть было не угодил.

Не дожидаясь, пока обрадованный немыслимым везением Калинин выстрелит ему прямо в лоб, Женя сам кинулся на него, пытаясь поймать пальцами голый участок кожи на его шее рядом с бинтовой повязкой. Завязалась небольшая, но весьма изматывающая потасовка с пыхтениями, стонами и вскриками, в результате чего Жене все же удалось тронуть капитана за многострадальную шею и внушить ему убираться прочь, выкинув по дороге обратно пистолет и наручники в воду.

Женя отряхнулся, оправил слетевшую набекрень шляпу и, тяжело дыша, отправился назад, к дворцу Шумской. Его несколько сбило с толку то, что человек ненастоящий может причинить так много настоящих неудобств.

Елена Сергеевна ждала его на крутой парадной лестнице. Они не поздоровались, а молча прошли в ее кабинет, стены которого были отделаны панелями из красного дерева. Шумская неторопливо отворила потайной сейф, вынула оттуда четыре полотна. Все это происходило в полной тишине, без единого звука.

Взгляд Жени, как только он вошел, приклеился к современному холодильнику, выбивающемуся из дворцового интерьера. «Что делает холодильник в кабинете? Она так часто хочет есть?» Шумская расположила все четыре картины на широком дубовом столе, затем открыла эмалированную дверцу белого холодильника. Женя поперхнулся: все полки были уставлены стеклянными флаконами с донорской кровью. Шумская спокойно взяла один, перелила содержимое в хрустальный бокал, стоящий на столе.

– Хотите? – спросила она, увидев его круглые глаза.

– Я…

Елена Сергеевна поднесла бокал к губам.

– Понятно, вы пока питались только свежей? – спросила она, усаживаясь на диван с изогнутыми золотыми ножками и облокачиваясь на маленькую подушечку. – Ну, – она горько усмехнулась, – мне такого удовольствия больше не дано, я и так убила уже пятерых.

– Вы сожалеете об этом? – Женя медленно опустился рядом, прижимая к груди шестую картину. Он едва смог оторвать взгляд от красного напитка в ее пальцах с острыми красными ногтями.

– Я сожалею о том, что умираю. Так же, как и вы. Но у вас, наверное, чуть больше времени. Сколько вы: двух-трех?

У Жени кольнуло сердце: «Что значит „так же, как и вы“?!»

– Вы еще не догадались? – Она поиграла бокалом в руках. – Мы оба мертвеем с каждой очередной жертвой. Если я убью еще кого-нибудь, то уже никогда не смогу отсюда выбраться, потому что, знаете, как-то не слишком-то соблазнительно выбираться туда, где ты сразу же окоченеешь. – Женя не верил. – Да хоть вспомните, – начала Шумская, – что сердце почти не бьется. А эмоции? Остались у вас какие-нибудь эмоции, кроме злости? Нет? Что ж, добро пожаловать в клуб мертвеющих! – Она рассмеялась.

Женя сидел ошеломленный. Он не мог вобрать в себя так много информации.

– Мы будем меняться картинами? – наконец очнулся он.

– Да, конечно. Все на столе. Берите свою, мою давайте сюда. – Она отставила почти допитый бокал на низенький столик и требовательно протянула руку.

Женя недоверчиво посмотрел на нее, затем шагнул к столу. Елена Сергеевна поднялась.

На первом полотне были изображены два мужчины, над их головами висела разноцветная праздничная гирлянда, а в темном углу, забитом паутиной, сидела связанная бечевкой девочка, рядом с ней разгорался пожар. Но, приглядевшись внимательнее, Женя отметил, что это вовсе не пожар, а нечто, напоминающее форму собаки, только шерстью этой собаке служили длинные языки пламени. «Огненная собака!» – воскликнул Женя мысленно.

На втором полотне помимо самих игроков присутствовала женщина средних лет, в руках она теребила ободранную косметичку кирпичного цвета. Шелуха облупилась, и теперь с одного бока косметичка стала кипенно-белой. Женю поразил взгляд этой непримечательной, блеклой женщины со светло-русыми волосами: в том, как домиком сложены ее брови, угадывалось нечто жалкое, нечто покорное, словно она готова была перенести все что угодно, а потом порадоваться своей никчемной и никому не нужной жертве.

На третьем полотне Женя сразу узнал того странного человека, кричавшего ему из окна. Он сидел за общим столом, но как бы отдельно, как бы в сторонке, и неловко обнимал потрепанный томик стихов Иосифа Бродского. Его потерянный взгляд блуждал по лицам игроков, по полкам, на которых стояли затемненные бутылки вина. От этого взгляда сквозило ужасным одиночеством, словно это был не живой человек, а неприкаянный призрак. На стене рядом с ним Женя заметил Кафки со следами губной помады на стекле.

А на четвертом полотне… был он сам. В милицейской форме, с неприглаженной, растрепанной шевелюрой, с подрагивающим левым веком, с круглыми как блюдца глазами, неотрывно смотрящими прямо в глаза зрителю. «Как у Моны-Лизы…» – проскользнуло в его голове. Человек на картине трясся в лихорадке, как сумасшедший старик, как преступник, ожидающий разоблачения и наказания. Это было так странно – видеть себя со стороны, видеть себя в таком взвинченном, испуганном состоянии.

– Моя доля, – напомнила ему Шумская твердым, даже жестким голосом.

Женя передал ей шестую картину, себе же взял со стола полотно с нервным, донельзя возбужденным милиционером.

– Ну, вместе? – спросил он, глядя на безмерно радостную Елену Сергеевну, пожирающую глазами шестую картину. Та не смогла выговорить ничего толкового, только закивала. – На счет три тогда, ладно?.. Раз, два… – Женя набрал в грудь побольше воздуха, выдохнул («Фух!») и храбро выкрикнул: – Три!

Они синхронно шагнули каждый в свою картину. Их тела легко прошли сквозь полотна, словно они нырнули в чистую, прозрачную воду.

Всего на миг они ощутили себя невесомыми и воздушными, как пушинки.

По ту сторону картин оказался… все тот же кабинет Елены Сергеевны. Ничего не произошло. Они просто пролетели через картины и очутились в том же самом месте.

Ошеломленная Елена Сергеевна озиралась по сторонам:

– Я… я… ничего не понимаю… – Она ощупывала свое лицо руками, как будто хотела убедиться в том, что все еще может себя потрогать. – Что, что не так?!.

Но как только она это произнесла вслух, все стало рушиться. Книжные шкафы, каминная полка, отделанные деревянными панелями стены – все стало отслаиваться огромными кусками, отклеиваться, как если бы кто-то, кто создал коллаж, потом резко передумал и решил отодрать от бумаги плохо вписывающийся элемент, картинку из журнала, только вот все осыпалось на пол с неимоверным, потрясающим грохотом. На пол, который разверстывался перед их ногами, который вовсе перестал быть полом, который дробился на пазлы и опадал куда-то в глухую, безжизненную черноту.

Глава 52

Велимир V

– Ах ты, мелкий полурослик! – кричал на всю улицу верзила, размахивая топором.

Велимир-279 бежал изо всех сил, думая о превратностях жизни. Еще буквально полчаса назад он выплыл из небытия, словно проснулся после мучительного долгого кошмара. Первое, что он увидел, были мелкие изотопы, копии его, только размером с тараканов или иных насекомых. Они копошились, пожирая друг друга. С каждым съеденным они росли и продолжали игрища в духе картин Босха[41]. Шокировало и то, что в руке Велимира-279 лежало крохотное разорванное тельце, а рот был набит мясом. Кости хрустели на зубах, оставляя сладковатое послевкусие. По подбородку стекал ручеек крови, оставляя на одежде пятна, напоминающие цветы мака. От ужаса и отвращения он закричал, отбросив недоеденное. На упавшее тут же набросились собратья, разрывая плоть мелкими ручонками.

Осмотревшись, он попытался понять, где находится. Вокруг были картонные коробки из-под обуви, смятые жестяные банки, сложенные в мешки, куклы Барби с оторванными конечностями, плюшевые медведи с подгнившим нутром, бутылки из-под вина и прочий хлам. «В пещере, во глубине горы, я выползал младенцем новым», – сказал он и начал пробираться вперед.

Выглянув из завала мусора, он увидел небольшой пустынный переулок. Одиноко стояла проститутка и курила одноразовую электронную сигарету со вкусом соленой карамели. Неоновый свет мягко ложился на ее кожу мазками в духе Ван Гога. Ногти ее были длинными и острыми. Нос изящный, с горбинкой, крючковатый. Хищная птица, одним словом.

– Господи! Еще один выполз, – запричитала она недовольным голосом. – Николай, еще один. Метр с кепкой. Бери топор.

Железная дверь заведения общественного питания «Полночная забегаловка» со скрипом отворилась. Из темноты возник высокий мужчина в халате когда-то белого цвета. Теперь же его украшали кровавые пятна, напоминающие следы человеческих рук.

– Жаркое дорогим гостям, – только сказал он, а по лицу пробежала волна довольства и предвкушения убийства.

«Надо бежать со всех ног», – подумалось Велимиру-279, тело, впрочем, в комментариях мозга не нуждалось и давно уже устремилось прочь.

Ножки были коротенькие, а центр тяжести смещен. Это осложняло задачу. Убийца уже настиг его было, но случай спас беглеца. Дыра в заборе дала возможность оторваться от преследования. Позади он только и слышал затихающие проклятия и звяканье железного топора о мостовую.

Убежав далеко и убедившись в отсутствии хвоста, Велимир-279 окончательно успокоился. Сев на крыльцо одного из домов, он осмотрелся. Ночной город был равнодушен, прохожие спокойно гуляли, ржавые фонари мерцали, в мусоре копалась старуха с безумным взглядом, три кошки сидели рядом с ней и доедали пойманных изотопов, кирпичная кладка домов, казалось, только и держалась с помощью наросшего слоя плюща. Грязь буквально присутствовала во всем, торжествуя.

Старуха беседовала с кошками, и те слушали ее, судя по выражению лиц, не то чтобы с интересом:

«Маленькая девочка по имени Джуди любила кино и мечтала стать звездой мирового масштаба. А может быть, это все грезы ее матери? Это она вбила в голову дочери свои нереализованные мечты? С самых юных лет Джуди участвовала в прослушиваниях, снималась в рекламе, выступала на телевидении. Так случилось, что фортуна ей улыбнулась и смогла она сыграть роль чудесной девчушки с великой равнины, посетившей волшебную страну по ту сторону гор. Все там было насыщенно и ярко в пику реальной жизни. Фильм был принят публикой поначалу без особого энтузиазма, но, знаете, такое бывает с годами, муть оседает, и чистое золото сияет чище. Картина стала национальным достоянием. Миллионы людей боготворили режиссера и актеров. Да только счастья не было от этого Джуди. Жизнь ее быстро оборвалась не то от алкоголизма, не то он пристрастия к таблеткам. Тело ее лежит и гниет, но вот образ до сих пор на больших экранах. Имя высечено в граните. Тепло ли ей? Вряд ли. Жизнь – это боль, высекающая искры безумия…»

Старуха продолжала рассказ, судя по всему, уже про другого персонажа, не то спятившего режиссера, решившего экранизировать роман «Поминки по Финнегану»[42], не то поэта, переложившего на стихи Налоговый кодекс.

Поднявшись, он продолжил идти. Улица влилась в центральную площадь. В самом ее центре стоял памятник основателю замка. Его можно было увидеть вдали, на отдельном острове. Он был похож на тень давно уже сгнившего и рухнувшего величия. Памятник держал в руках сердце, охваченное пламенем. В глаза у него были вправлены два гигантских рубина, а тело покрыто тонким слоем золота. На плече сидела не то ласточка, не то стриж, держа в клюве небольшой лист, высохший и пожелтевший.

Велимир-279 подошел к чарующим витринам. В одном из магазинов продавали телевизоры. По ту сторону стекла их было несколько десятков самого разного размера, и все они показывали одно: Верховный изотоп Велимиров выступал на конференции по разоружению:

«…Всех до единого волей единой сковать, соединить, воплотить, обнять…»

Взгляд верховного изотопа, казалось, с экранов устремился на беглеца. Невольно тот сделал два шага назад и поспешил скрыться от всевидящего взора, накинув валяющуюся на земле старую шинель.

Раздался треск, звон бьющегося стекла. Разрастающееся растение разрывало дом изнутри. Нечто, напоминающее лицо из переплетенных ветвей, выглянуло наружу и осмотрелось. Не увидев жертву для интеграции, оно вернулось в помещение. Дом в мгновение ока стал разрушаться. Древо стояло там и плодоносило.

Чья-то заботливая рука легла на плечо Велимиру-279. Он хотел было уже бежать, но голос, внушающий доверие, несмотря на некую искусственность интонаций, опередил его.

– Не бойся. Я не враг тебе.

– Кто это? Что это? – Велимир махнул рукой в сторону древа.

– Это ты.

– Я?

– Когда-то ты был един, потом разбился. Теперь же центростремительные силы берут верх над раздробленностью.

– Почему все такое жуткое? Зачем так грязно и жестоко?

– И слово стало плотью.

– Кто ты?

– Ответить прямо на этот вопрос не могу, да и ты сам что-то да помнишь о нашей последней встрече. Лабиринт. Поляна. Великая битва, рассказанная одним из участников. Как песок сквозь пальцы ты ускользнул…

– Не я.

– Не ты. Это сложный вопрос. До какой степени можно заменять части человека, прежде чем он перестанет быть собой?

– Чего ты хочешь от меня?

– Я жажду помочь, друг. У нас общие интересы.

– Какие?

– Ты желаешь остаться собой и не участвовать в интеграции. Мне нужно, чтобы верховный изотоп ушел в небытие. Пусть останется океан всякой мелочи, пребывающей в войне всех против всех. Велимир должен быть разрушен.

* * *

На поляну тихой поступью вышел Велимир-279. Тишина царила над зеленью растущего папоротника. Красными фонарями светились эмбрионы в цветах. Лицо, казалось, было погружено в свои мысли.

«Все так, как он и сказал. Невидим до поры до времени. Надо положить камень расщепления».

Стараясь не производить лишних движений, изотоп подошел к лицу и забросил в щель между губ завернутый в красный пергамент предмет.

Все изменилось в одно мгновение. Чары развеялись, и он стал зримым. Взор лица устремился к нему.

– Что ты наделал, глупец? – вопрошало оно.

Велимир-279 упал и попытался отползти. Одна мысль его жгла изнутри похлеще огня. Он обещал, что в то же мгновение изотоп телепортируется. Что же теперь будет?

Лицо забилось в судороге. Раздался грохот рвущихся корней и падающих деревьев.

– Он тебя обманул. Все, что ты видел, ложь и наваждение, – сказала тень Велимира. – Мы пытались с тобой связаться, но мир, куда ты угодил, был не по зубам даже ему, а он многое может.

Велимира-279 охватила паника. Он хотел было все исправить, если это еще было возможно.

– Выплюнь камень, великий и ужасный.

Было поздно. Бездыханно и недвижно было лицо.

– Что же теперь будет со всеми этими душами? – вопрошала тень Велимира.

– Надежда есть. Ежели слово стало плотью, то можно многое. Послушай:

«Герою нужно умереть для воскрешения. Он идет по долине скорби и ужаса в поисках сакрального цветка, что подарит жизнь, разогреет остывающий разум. Он подходит к великой реке забвения и отдает золотую монету, чтобы перебраться невредимым на другую сторону. Он поднимается в гору и поклоняется самому Осирису[43], вырывая и кладя на весы свое сердце. На одной чаше оно, а на другой перо. Если хоть на грамм сердце окажется тяжелее, то выпрыгнет шакал и утащит героя в бурлящий поток нечестивого хаоса. Риск велик, но и награда ценна. Вот оно…»

Тень Велимира узрела, как из ничего от слова воплотилось нечто пламенеющее.

– Ближе, – подозвал изотоп. Тень даже не подошла, но, скользя над землей, приблизилась.

Цветок горел в руках, расщепляя тела, превращая их в дымку.

– Это смерть?

– Это метаморфоза, – говорило то, что еще недавно было Велимиром-279, окончательно растворяясь в облаке.

Лицо встрепенулось и вдохнуло одним разом все витавшее. Взгляд обрел блеск. Из корней и земли явилось новое тело. Разумы множеств изотопов стаей свободных птиц впорхнули в новый дом. Огонь цветка горел, переплавляя всех их.

Он встал и омыл лицо водой.

– Король убит. Да здравствует Король! – Улыбка появилась на лице Велимира. Велимира цельного. Велимира вернувшегося.

Глава 53

Велимир VI

Пыль поднимается от шагов идущего. Выжженная степь вторит океану волнами холмов пространства. Все жаждет катарсиса грозы и не может дождаться его. Странник время от времени останавливается и достает из кармана платок, утирая потное лицо. На короткий промежуток пути это помогает. Раздается музыка Баха. Словно неловко разбросанные звуки на белом листе бумаги, поднимаются в небо птицы. Герой смотрит на них. Камера приближается, фокусируется на лице. Теперь видно, что это Велимир. Он встревожен и говорит сам с собой. Одежда помята и пыльна. Волосы взъерошены и, переплетаясь, создают терновые заросли, во глубине которых умирает наколотая на шипы птица. Не то ласточка, не то малиновка.

– Что станет с теми душами в центре лабиринта?

– Они будут там до исполнения пророчества.

– Кто присмотрит за ними?

– По мере роста изотопов в нечто сложное часть личностей так и остались между мирами, вросшей корневой системой. Пожалуй, так сие можно назвать. Оно обладает частью сознания и может выполнить эту миссию.

– Что будет с нами?

– Нужно спешить. Группа самых сильных узников вырвалась из паутины. Им нужна помощь.

– Нам-то какое дело до них?

– Для торжества зла достаточно бездействия хороших людей.

– А мы хорошие?

Велимир останавливается. Взгляд его устремляется в немыслимые молчащие просторы.

– Хорошие? Плохие? Мы говорим словами, но словари пишут абстрактные силы. Каждый из нас по-своему понимает смыслы, но над всем царствует великий левиафан[44]– язык. Без него мы обречены на войну всех против всех. С ним легче не становится, ибо человек – тонкая пленка между молотом и наковальней. В нас бьет источник, а внешний мир так и норовит соорудить дамбу и направить энтузиазм в практичное русло. Мы боремся с пожаром, но в руках только пропитанные бензином тряпки.

– Борьба бессмысленна?

– Отнюдь нет. В одном далеком селе на севере в начале тридцатых годов открылся колхоз «Полярные зори». Чтобы организовать разведение в тундре оленей, был приглашен специалист. Он сыпал идеями и хотел незамедлительно вводить прогрессивные методы производства. Местное население, состоящее в основном из ссыльных, раскулаченных, с подозрением отнеслось к новому начальнику, к его еженедельным лекциям по поводу пятилеток. Также были зачитаны курсы по истории, философии и архитектуре. Он стал лучом просвещения в темном уголке мира. Годы шли. Его энтузиазм гас, а население оставалось все таким же. Хотя нужно отдать должное: плевать в помещениях перестали, подопечные научились читать и после почти десяти лет работы начали осознавать себя частью советского общества. Грянула война. Вернувшись в тысяча девятьсот сорок пятом году, герой наш увидел грязь, нищету и апатию. Бывает, что излишнее напряжение, отрицающее естественные ритмы человека, порождает душевную цингу. Он не сдался, но, чтобы вернуться к прежним делам, все чаще применялась водка как анестезирующее средство. Что было потом? Уже к тысяча девятьсот пятьдесят третьему году он выглядел старым, больным и в конце концов умер от кондрашки, не осуществив свою мечту.

– Все суета, и ничто не ново. Пыль носит из края в край, и лишь перекати-поле прыгает, как мяч.

– Искра пассионарности упала в необожженную человечину и оставила ожог.

– Один автор планировал трилогию. В начале книги герой был негодяем и по мере развития сюжета менялся. Автор хотел показать – мир не так уж и плох, и добро обязательно победит. У героя были свои взгляды по этому вопросу. Он продолжил спекулировать на несовершенстве налоговой системы. Тогда автор явился к нему лично и надавал увесистых пощечин по упитанным щекам. Он говорил: «Я тебя, мерзавец, не затем создавал, чтобы ты отказывался исполнять свою миссию. Я тебя породил, я же и уничтожу, сотру, если понадобится. Герой в отместку сжег третий и львиную долю второго тома. Автор от расстройства слег и через месяц умер в бреду».

Велимир останавливается. Из кармана он снова достает платок. Оглядевшись и отерев лицо, он чувствует дурноту – то накатывающую, то отступающую. Хочется пить, но даже намека нет ни на реку, ни на поселение. Ему вспомнилось одно полузабытое лето: бабушка, снятая на Черном море комнатушка, соседская девочка по имени Анита, лимонад «Колокольчик», ракушки на песчаном берегу, прохладная горная речка, тысячи бабочек, по вечерам игра живого оркестра в парке, роскошные, наполненные ароматами сухих трав и спелых фруктов вечера, чай с печеньем, варенье, дикий мед, художник, запечатлевший на плотной картонке счастливые лица бабушки и внука, игры в жмурки, прощание и обещание писать друг другу непременно. Где это все? Утонуло. Сгинуло. Растворилось.

– Вот так и умирает человек по глупости своей. Однажды, в тысяча восемьсот сорок пятом году, была отправлена экспедиция на поиски северного пути из Атлантического океана в Тихий, минуя острова Канады. Корабли пропали без вести. Все сто двадцать девять членов экипажа канули в белоснежной равнодушной Арктике. Впоследствии были найдены следы присутствия людей на острове Кинг-Вильяма. Видимо, застряв во льдах, моряки пытались выбраться из них без особых успехов. Кости несли следы каннибализма.

– К чему это?

– Хорошие ли мы? Не понимая, творим зло, принимая за добро. Где найти точку опоры?

– Сам человек и есть она.

– Ха! Тоже мне аргумент. Человек в массе своей труслив. Его взгляд – это мираж.

– Давайте будем реалистами.

– Что есть реальность? В чем истина?

– Она заключена в том, что мы все идем и идем, а конца пути как не было, так и нет. Сизифова тропинка. Нас ждут, а мы говорим, говорим, говорим…

– Так ведь что же можно сделать в этом положении?

– Кони бьют копытами. Гроза надвигается и поток воды устремляется вниз, сокрушая все на своем пути. Мастер несется над землей, и его женщина смеется, извлекая звуки страшные и замысловатые. Ведьма Запада с зеленой кожей. О чем же она мечтает? О мести и о туфлях? На голове у нее корона, а обнаженная плоть в ржавых цепях времен золотого века святого отдела расследований еретической греховности. Ее спутник достает рог и трубит четыре раза, провозглашая откровение.

Велимир приходит в себя и видит темные мазки неба. Он на коне и мчится навстречу вспыхивающим молниям на горизонте.

– Жил-был мастер. Он нашел в грязном белье лотерейный билет и обрел большие деньги. Он пишет роман, но от лукавого. Он, как и его герой, слаб и немощен. В порыве злости он сжигает рукопись в печи за что и наказан силами тьмы не светом, но покоем. За трусость и оскорбление величия.

– Куда мы мчимся?

– В сторону последних глав. В сторону исхода. Семь героев нас уже ждут.

– Один писатель, один из основателей соцреализма как жанра, писал сорок лет роман о пришествии ангелоида[45] в Москву в самое темный и безысходный год двадцатого века. Автор боялся, что цензура догадается о его претензиях на пророческую карьеру, и не без оснований, надо полагать. Годами он добавлял в текст цемент головоломок, доводя рукопись до состояния сумасшествия. На смертном одре мир ничуть не изменился. Человечество в любой момент могло смести само себя в бездну атомной метлой. Не было даже и намека на перестройку и перемены. Отчаявшись закончить книгу (ибо черт разберет, где в почти двухтысячестраничном труде начало, а где конец), вняв советам друзей, он отдает миру свое последнее детище. Стоял тысяча девятьсот девяносто третий год, и мир оказался не готов к появлению нового пророка уровня Ветхого Завета. Кто прочел роман? Единицы. Кто захотел разбираться в нем? Пара человек, может, и была.

– К чему это?

Собеседник его не ответил. Злобно звенел смех, сливаясь с раскатами грома.

Глава 54

Стас. Затмение

Тишина. Она растягивает напряжение, словно струну, которая в конце должна разорваться бурными овациями. Всплеск воды разносится по залу. Кажется, что я улавливаю звук нескольких непослушных капель, которые все-таки вырвались из эпицентра водяного портала, который на мгновение впустил в себя инородное тело. Волна зрителей, сопровождаемая громкими аплодисментами, словно круги на поверхности бассейна, начинает ходить по всем трибунам.

А он хорош. Но не лучше меня. Баллы выставлены хм… с этим можно работать. Я еще смогу победить. Голос из громкоговорителя называет мою фамилию, и она множится эхом под высокими сводами Дворца водных видов спорта.

И-ВАН-НИ-КОВ! И-ВАН-НИ-КОВ! И-ВАН-НИ-КОВ!

Трибуны полностью заполнены. Публика ждет переживаний, красоты, слез и чего-то невероятного. Эмоции – вот тот зверь, ради которого выходят на охоту диванные жители спальных районов, узнающие реальность, искаженную плоскостью экрана. Когда смотришь на что-то своими глазами, у тебя как будто открываются новые возможности для восприятия. В твой мозг поступает в разы больше информации для анализа. Она тщательно оценивается, преобразуется в гормоны и проникает в кровь. Настоящая химия.

Именно с этой целью все эти люди постоянно вскакивают с неудобных пластиковых кресел, забыв о своих делах и проблемах. Да и вы тоже. Я готов поймать своего зверя. Их и ваше внимание направлено только на меня. Передо мной уже трамплин чуть меньше пяти метров, который поможет мне подняться ввысь, сделать четыре с половиной оборота вперед с коэффициентом три и восемь и победить. Все и всё затихает. Тс-с-с… Я слышу только методичную и безразличную работу фильтров в бассейне. Руки на автомате уже вытянулись вдоль туловища. Смотрите внимательнее и наслаждайтесь.

Первый шаг – немного отвожу руки вперед. Второй – они становятся моими крыльями, готовыми дать нужный импульс. Три-четыре, делаю шаги шире, подпрыгиваю на устойчивой к скольжению поверхности доски. Вытянутые руки, словно моторы, поднимают мое тело ввысь. Забавно, если учесть, что я только что оттолкнулся от куска авиационного алюминия. Вот она, невесомость. Лечу вниз, что есть силы продавливаю ногами край трамплина. Время замирает ровно до момента отскока. У меня получится. Я знаю это. В полете выставляю корпус вперед, обхватываю ноги и начинаю кружиться с невероятной скоростью, словно кем-то запущенный йо-йо[46]. Ну знаете, такой яркий, блестящий, который умеет светиться.

Мое тело знает нужный момент – результат тренировок по сотне, если не по тысяче, повторений. Выставляю руки вперед, они прорывают толщу воды, оставляя за собой шлейф из мелких пузырьков. Он обволакивает меня, подобно мантии королей. Поверхность отреагировала лишь небольшим волнением.

Я выныриваю и снова слышу свою фамилию, только для меня она уже давно складывается в: «ВОИН», «ВИКА». Одним словом – «Победа».

Хотя мою девушку зовут Света. Она как раз с плакатом находится на трибуне, кричит громче всех. Вон там, чуть правее середины. Меня она полностью устраивает. Пока. Ну, вы понимаете. Пока не решил для себя окончательно, потому что… ай, ну вас – у меня, между прочим, награждение.

Проматываем долгие ожидания результатов, еще несколько посредственных выступлений, вынос пьедестала… А вот здесь можно нажать на «PLAY». Я уже стою над цифрой «1» под громкие аплодисменты, которые заставляют меня склонить голову, чтобы на груди появилась ОНА – моя цель на каждых соревнованиях, с золотым блеском. Посмотрите на блики. А если укусить? Дантист, жди звонка.

Я смотрю в глаза зрителей – каждый получил все, что хотел, а уже потом все эти командные зачеты, рейтинги и прочее. Сухой остаток результативности на дне стакана с кровью и потом… и хлоркой. Ура!

В дверь раздевалки постучали, как раз когда я уже переоделся в любимые джорданы, майку с надписью Star Wars и светло-голубую рубашку (спортивная форма со всеми почестями и уважением упакована в сумку). На пороге показались два как будто близнеца-агента. Все разодетые в темные скучные костюмы, сорочки, застегнутые на все пуговицы, яркие аляповатые галстуки. Дорогие часы. Когда-нибудь и у меня такие будут. Я их заслужил. Какой-то замкнутый круг: вначале ты никому не нужен. А покажи результат – тут эти двое, только не из ларца, а из BMW какого-нибудь, у тебя на пороге. Кстати, надо будет посмотреть последний каталог баварцев.

– Мы бы хотели вас поздравить! Великолепная последняя попытка… – начал тараторить первый, вытаращив свои лицемерные глаза.

– А у меня, после того как вы сделали это ваше кручение, вообще не осталось сомнений, – подхватил второй, размахивая руками. Вряд ли он вообще понимает, о чем сейчас говорил.

Вы еще подеритесь тут. Неужели нужно обязательно проходить это ложно-цирковое представление? Почему сразу нельзя сказать то, что они сейчас сказали:

– Мы хотим, чтобы вы стали почетным членом нашего клуба. У нас предусмотрено все необходимое оборудование – тренажерный зал, батутный зал… – Мы втроем уже идем по узкому коридору. Они по очереди равняются рядом со мной, насколько позволяют им их тучные, заплывшие тела. Разве что могут взять меня в клещи своими пухлыми и потными ладонями. Что они и пытаются сейчас сделать, только словесно. – …Специальное питание, широкая спа-программа, чтобы расслабиться после тренировки…

Спа-программа – это, конечно, интересно, но…

Останавливаюсь, вижу выражение благодарности на их лицах за то, что уже не нужно говорить на бегу. Пока они с жадностью глотают воздух, прерываю нашу встречу:

– Давайте в следующий раз. – Удивительно, как быстро чувство благодарности переходит в изумление. С неприязнью жму руки и спускаюсь в холл, пока они не опомнились.

Там меня уже ждут мой тренер, родители и Света, куда уж без нее. Со всех сторон вспышки фотоаппаратов и ритуальные предложения сказать что-то на камеру для местного канала и на фоне баннера. Говорю первое, что приходит на ум, не слишком умное, надо отметить, по пути раздаю пару автографов. Должен признаться – они всегда новые. Не из паспорта же оставлять. Тем более всем все равно, главное – атмосфера сопричастности. И наконец, объединяюсь с главными фанатами. Мне еще надо им кое-что сказать. Все обнимают меня и кричат: «Поздравляем!» Пытаются меня поднять и покачать – я оперативно выскальзываю из их рук.

– Отпразднуем вечером? – спросил отец.

– Отпразднуем, отпразднуем. Чуть позже решим. Нам еще со Светой заехать кое-куда нужно, да, дорогая? – Моя девочка никогда меня не подводила: покорно кивнула мне в ответ, даже не зная, о чем я говорю. Какая же она красивая! Я быстро со всеми прощаюсь, оставляю маме цветы, которые подарили болельщики, – ей они важнее.

Быстро пойманное такси везет по указанному адресу. Диктор по радио постоянно говорит что-то про ухудшение отношений, ограничения, переговоры. Стараюсь об этом не думать. Через год меня будут ждать в другой части мира (возможно, даже с факелом в руках), и также хлопать и приветствовать, сидя на неудобных креслах. Все уже обговорено и утверждено. Сегодняшняя победа – только еще одно подтверждение, что я достоин. Я немного поерзал на заднем сиденье, ловя вопросительный взгляд Светы. Ах да, я же ей ничего не объяснил:

– Милая, прости, что мы так быстро убежали. Просто у меня для тебя есть маленький сюрприз.

– Конечно, Стасик, как скажешь. – Не люблю, когда она меня так называет, но терплю, раз ей так нравится. Видимо, это и есть отношения.

К нашему приезду все готово. Улыбающийся натянутой улыбкой менеджер, что-то их стало слишком много в моей жизни, показывает сюрприз, обтянутый плотной тканью и с колхозным бантом на крыше.

– Стас, а что это? – Неподдельное удивление в наивных глазах. Боже, какая она искренняя! Правда, иногда это раздражает.

– Это мой подарок тебе, – гордо говорю я, – с годовщиной, зая!

– Ой, а у меня для тебя тоже есть подарок, – тихо промямлила она. Света даже не смотрит в сторону машины. Да не на меня смотри, а на…

– Красотка: кожаный салон, спортивная подвеска, а цвет какой яркий! А теперь смотри самое главное.

Я чувствую себя настоящим фокусником, нажимая на кнопку иммобилайзера, и смотрю, как крыша, словно зонтик, исчезает в специальной нише за сиденьями.

– Ой, а где же еще место? – Света сначала взглядом, потом уже руками пыталась нащупать какую-то кнопку, которая выдвигает диван.

– Что ты там ищешь, глупенькая. Это же двухместных кабриолет. Только для тебя, ну и для меня, если позволишь, конечно, с тобой прокатиться.

Позволит, куда она денется.

– А если понадобится еще место?..

Да что она заладила?

– Так там багажник есть, не переживай, родная. Ну, запрыгивай скорее. Ты не против, если я за руль сяду?

– Багажник? – Света немного постояла в растерянности. Надо было ее, конечно, предупредить заранее. Но на то он и сюрприз. Хотя раньше она более радостно свои эмоции выказывала. А здесь прямо-таки опешила. Ну так и не цветы это вовсе, а все же Audi TT.

Сейчас нужно быстренько выбрать что-нибудь современное, драйвовое из музыки.

Первая станция издала: «Лада-седан, баклаж…», нет-нет-нет, тогда лучше вернемся к классике. Переключаю станцию.

Динамики отреагировали возвышенными нотами «Маленькой ночной серенады», – слишком далеко в классику, и тем более я не на разминке. Хватит на сегодня усилий. Ну давай, порадуй папу. Так, последняя попытка:

Электронные звуки синтезатора с первых секунд «Life» от Haddaway[47] заполнили салон, призывая гнать вперед. Музыка 90-х никогда не подводит. Ну, теперь точно погнали.

Машина рванула с места, словно дикое животное, долго сидевшее в неволе. Теплый воздух нежно обтекал все ее изгибы, становясь прохладным бризом в салоне. Я посмотрел на Свету – видно, что она тоже получает удовольствие, поправляя развевающиеся волосы и кокетливо щурясь от солнца. Я молодец! Но мне этого мало, я знаю, что она может больше. Резкий поворот на автостраду, визг новых покрышек по асфальту. Ого, это даже весело!

Life will never be the same

Life is changing

Hey yeah[48]

Идеальная динамика, потрясающий отклик от переключателя скоростей, несколько режимов.

– Стас, ты не мог бы сбавить скорость, пожалуйста! – Я не смотрю в ее сторону, перестраиваясь из одной полосы в другую, обгоняя вяло ползущие драндулеты. Откуда их столько?

– Да все нормально, – поворачиваю руль резко вправо. А вот это немного страшновато было, но ничего. Машина неуверенно вильнула задними колесами и дернулась, словно подстегнутая лошадь. Я в себе уверен. Стрелка спидометра перевалила за 130.

– Стас! Я все-таки тебя прошу ехать чуть тише.

– Да что с тобой не так? – кричу я упертому барану, который не хочет уступать левую полосу. Ладно, черт с тобой, сейчас справа попробуем.

– Я беременна, Стас! – Эти слова заставили меня посмотреть в ее сторону. В голове пронеслись десятки мыслей: ребенок, ответственность, деньги, время, свадьба… О многом из этого я, конечно, задумывался, но я всегда гнал эти мысли прочь. Они были всепоглощающими, тягучими и липкими идеями, тянущимися одна за другой. Словно оса на мед. Я не тратил на них свое время, потому что концентрировался на достижении своих целей. Больше меня ничего не волновало. Ну вот сами скажите, как можно добиться чего-то, если твои крылья – в вязкой жиже, а жало уже давно вырвано и оставлено где-то позади?

Видимо, я слишком долго неподвижно глядел на Свету, потому что ее лицо скривилось в ужасе, и она только успела прокричать:

«Ста-а-а…» Эх, если бы я был тогда пристегнут…

Life will never be the same

Life is changing

Hey yeah.

* * *

Первые несколько дней врачи не давали никаких прогнозов. После операции шансы еще оставались, поэтому Стас каждый день глядел с надеждой в окно клиники. Елки дотягивались своими ветвями до третьего этажа, периодически махая пациентам. Стас представлял, как подойдет к ним в конце лечения и скажет спасибо за поддержку.

У него в палате постоянно появлялись родители. Если мама не могла присутствовать лично, то на телефоне всегда можно было обнаружить ее сообщение.

Стас лежал в четырех стенах, словно мумия, обернутый в бинты, не в силах пошевелиться. Его взгляд был часто направлен в потолок, на котором уже давно, по десятому кругу, были просчитаны все двадцать три трещины, два пятна от протечки и четыре места, где отошла штукатурка. Четвертый кусочек упал только недавно. Стас тренировал на нем свою силу воли. На большее его не хватало. Он просто боялся думать еще о чем-то, потому что не хотел знать будущее. Незнание для него оставляло место для надежды.

После второй операции стало понятно, что шансов ходить особо нет. Он никогда не забудет, как врач приходил тестировать чувствительность в ногах. Как он хотел сказать неправду и поверить в нее, и мечтал, чтобы все вокруг также ее приняли. И тогда неправда станет правдой. Но этот закон детства, к сожалению, не хотел работать в реальной жизни. А еще у Стаса навсегда останется перед глазами образ: словно кто-то чужой, ранее незнакомый, тайком брал нож руками Стаса и проводил по ни на что не реагирующим кускам плоти, которые сейчас без всякого смысла были его частью. Словно груз для погружения. Даже капли темно-красной крови, оставляющие инопланетные круги на белой простыне, не вызывали никаких эмоций. Он навсегда останется медленно разлагающимся гостем в череде меняющихся гробниц с четырьмя стенами.

Вскоре в палате появилось новое средство передвижения. Стас несколько дней не приближался к нему. Он еще верил в какие-то сверхметодики, заговоры и даже гадания. Ему пытались сказать, что это не приговор. Мама с особо развитым подбадривающим воображением пыталась сравнить это с одним из аттракционов, на которых Стас так любил кататься. Стас никогда не видел ее слез за порогом его палаты.

И все чаще в обиходе в глаголах появлялось прошедшее время. Своеобразная пытка, когда лишают чего-то очень желанного и говорят, что ты больше этого не получишь. Как медленное гниение, с перманентной отдушиной сожаления, печали и боли от воспоминаний.

Стас боялся, что жизнь его будет закончена, стоит ему коснуться коляски. Однако гораздо раньше он узнал, что была оборвана другая искорка, лишь зарождающегося маленького человечка, так и не родившегося счастья. Это могла бы быть их девочка. Света ее очень ждала.

Невыносимо долгое время были рыдания и сожаления по возможностям, которым не суждено было реализоваться. То и дело отголоски мечтаний и планов тяжелой кувалдой избивали душу изнутри. Словно бой колокола, на язычке которого были раскаленные острые шипы, а звонарь был таким энтузиастом, что ни на секунду не переставал дергать за канаты. Только недавно пришел возврат за детскую коляску, а уже вчера по телевизору показывали полупрозрачные полотна художницы Адриано Вареджо на новом Олимпийском водном стадионе в Рио. А сегодня по телефону уточнили по поводу цвета гендер-пати: голубой или розовый.

Она хотела сделать мне сюрприз…

Мечты утрачены, оставив неутихающее горе, пустоту и безысходность.

Стас не мог свыкнуться с мыслью, что все кончено. Сначала он старался найти аудиторию в интернете, выкладывая их со Светой немногочисленные путешествия. За них платили в основном родители Стаса, оттого радость и без того ограниченных возможностей стремилась к нулю. И теперь у него была натянутая улыбка на фотографиях. Он думал, что люди смотрят на него и тихо успокаивают себя тем, что с ними этого не произошло. Он больше не мог быть искренним с ними, потому что не мог их понять. И не хотел быть отдушиной для их «проблем».

Все его фанаты, которые были готовы броситься за ним на штурм любого дворца, постепенно перестали писать и интересоваться его жизнью. А ведь когда-то Стас видел в себе пример для них, даже их наставника. А для маленькой искорки он мог стать отцом.

Тренер приглашал несколько раз в бассейн, больше для психотерапии. Он почему-то считал, что переделаться из прыгуна в пловцы – дело практики. Стасу так не казалось, поэтому он навещал свою водную альма-матер лишь для того, чтобы лишний раз пообщаться с врачом. У Стаса с ним был налажен контакт, как и поставки успокоительного без лишней траты времени. Допинг теперь не был проблемой. С помощью его Стас просто останавливал поток сознания и уходил в точку, которая, как черная дыра, затягивала мысли, раз за разом приводящие его к точке невозврата, в которой он должен был послушать Свету и нажать на эту чертову педаль тормоза. Спортивная выдержка остановила Стаса от погружения на дно стеклянной ловушки или чего покрепче.

От безысходности он пытался прийти в киберспорт[49]. Он же спортсмен, в конце концов. Даже ник себе соответствующий придумал: «Профессор X». Только пришлось добавить «555», потому что оригинал был, естественно, занят. Но виртуальный мир его не вдохновлял. Он был ему чужд, и холоден, как безразличные кнопки, которые старались имитировать достижения. Особенно ему не хватало трибун, которые выкрикивали его имя. А теперь его имя больше не работало, а жизнь была сломана.

В реальности у виртуального персонажа Стаса, кроме коляски, суперсил обнаружено не было, и он быстро забросил эту затею. А затем следующую, с перепродажей всякого барахла. А затем еще одну… И каждый раз на него смотрели любящие глаза Светы, обнимали заботливые руки мамы. Отец тоже постоянно похлопывал его по плечу, говорил, что надо жить дальше. А Стас чем чаще думал, с каким трудом его родным дается это бремя внимания и нежность, тем менее колебался при обращении к знакомому врачу. И все чаще задавал себе вопрос: «Зачем я им нужен?» Который вскоре трансформировался в: «Зачем я?»

А еще у него была вина. За все, что он сделал. Он не мог смотреть, как его родители возятся с ним, словно он только что родился, и на Свету, которая продолжала любить его. Его, такое ничтожество, которое лишило ее прежней жизни. Он теперь не мог откупаться от родных дорогими подарками. А их неизменно заботливое отношение к нему становилось невыносимым, и от него не было спасения. Чувство, что он ни на что не годный паразит, росло в изодранных остатках души Стаса.

Он постоянно вспоминал их первое свидание в кинотеатре, в их родном Завьяловске. В то время еще была жива его бабушка, амулет которой он стыдливо спрятал в каком-то дальнем ящике. Чтобы не напоминать себе, как не съездил к ней, потому что готовился к соревнованиям. И как не пришел на ее похороны, выигрывая эти соревнования, получая ничего не стоящие сейчас медали. Променял холодный металл на теплоту души, которая всегда его любила. Что ж, он сам испортил сказку.

В голове он постоянно прокручивал их последний разговор со Светой:

– Ну что, Света, какой фильм на этот раз посмотрим? Шварц там опять зажег!

Девушка немного нагнулась и посмотрела прямо в глаза Стаса.

– А знаешь, у меня другая идея. Пойдем-ка лучше в кино. – И она улыбнулась. От этой улыбки у Стаса перехватило дыхание, а на душе все стало спокойно и даже светло. Но он уже четко решил, что будет делать. Она не заслуживала такого наказания, а он больше не мог держать ее словно якорь, который не отпускает шикарную яхту бороздить манящий ультрамарин. У нее все еще впереди, а у него ничего уже не будет. И родителям будет тоже проще без постоянного напоминания, что их сыну больше ничего не светит. Стас окончательно сдался.

– Пойдем? Ты сказала пойдем? Не видишь, что у меня с этим вопросом небольшие проблемы? Не подходи ко мне! – И для пущей убедительности, чтобы она это не делала, бросил первое, что попалось под руки в ее сторону. Это, как ни странно, была медаль, которая угодила в висящий египетский папирус – безделушка, из последней поездки. Следующая должна была быть в Перу или в Мексику. Родители уже даже отложили свои деньги. Снова.

Света в слезах бросилась в соседнюю комнату. Это гарантировало Стасу то, что за ним не побегут и не вернут, как удравшую несмышленую собачонку. В этот момент он хотел совершить самосожжение, выпрыгнуть в окно, измельчиться на атомы, только бы не слышать всхлипывания Светы, а еще эти крики совести, которые раздирали его изнутри своими острыми сожалениями. Но ему удалось только нажать на кнопку вызова лифта, который, Стас надеялся, привезет его в преисподнюю.

На вокзале он с трудом взобрался по пандусу и подошел к кассе.

– Билет до Завьяловска.

– С вас две тысячи семьсот восемнадцать рублей двадцать восемь копеек. – Билетерша оторвала взгляд от монитора, посмотрела вниз. – А, вы инвалид, тогда…

– Вот карта, снимите две тысячи семьсот восемнадцать рублей двадцать восемь копеек, как вы и сказали. – В словах Стаса не было злобы, только решительность, как фантомная боль из прошлой жизни, которая иногда проявлялась, когда он оставался наедине с самим собой.

Через несколько часов окно электрички медленно остановилось напротив вывески Завьяловск. Стаса тянула сюда непреодолимая сила. Будто, вернувшись в самое начало истории, можно изменить ее ход. Этим приемом часто пользовались сценаристы трейлеров про маньяков. Но этот фильм точно не про Стаса. Сейчас он мог лишь держать в руке амулет бабушки, который превратился в брелок для ключей от однушки «для любимого внучека». Стас не знал, что он будет делать, куда пойдет. Вопрос «как жить дальше?» в голове даже не возникал. Очередной пожар воспоминаний был потушен обволакивающим эффектом успокоительного.

Его выкатили на перрон, откуда он начал свой путь в обратном порядке. Пробираясь сквозь толпящихся у выхода людей, высокие бордюры и неровно уложенный асфальт (в нескольких местах ему пришлось прибегнуть к помощи прохожих), Стас все-таки смог добраться до парка. Тот поприветствовал гостя ржавой вывеской и недружелюбным шелестом редкой растительности. Опавшие листья грязным перегнившим ковром выложили ему путь в парк. Уже было темно, и вряд ли был какой-то сеанс, но Стас целенаправленно ехал сюда и теперь не мог отступить. Фонари аллеи через один горели тусклым светом. И только одна лампочка внутри разбитого плафона в конце дороги упорно мигала, будто пыталась сообщить об опасности азбукой Морзе. Кинотеатр выделялся только своим черным силуэтом и красным отблеском от вывески «Октябрь». Больше признаков жизни в нем не было.

Гром и вяло падающие капли, с силой бившие по остаткам листвы на деревьях, заставили Стаса поторопиться. Когда он оказался под на первый взгляд спасительным козырьком, водная стена, иногда бросающая хлесткие острые осколки капель, уже не оставляла Стасу вариантов для отступления. Мигающий фонарь потонул под каплями и навсегда потух, испустив бывшую когда-то яркую душу растворяющимся паром.

Дождь, выполнив свою миссию, затих, раздался новый раскат грома, промозглый ветер усилился. Насквозь промокшая одежда, и холодные иглы на всей поверхности ладоней заставили Стаса въехать внутрь. В холле никого не было. Касса встретила наспех начерканной картонной табличкой «Закрыто». В дальнем конце коридора недружелюбным гулом отзывалась люминесцентная лампа. Она периодически то выключалась, то ослепляла вспышкой, заменяя молнии. В стекло ударила оторванная ветка дерева. Стас вздрогнул и подпрыгнул бы на месте, если бы мог. Впереди из полуоткрытых дверей лились прерывистые блики света. Шел последний сеанс. Пространство легко качнулось и подвело Стаса к двери. Она проскрипела, впуская безбилетника. Он чуть было сразу не скатился к первому ряду по лакированному паркету, вовремя ухватившись за ближайшую деревянную спинку.

Вот они, наши места 12 и 13. С краю.

Завибрировал телефон. Стас не смотрел на него со времени своего побега. Экран показывал двузначную цифру пропущенных вызовов с одного и того же номера.

Родителям, значит, она еще не говорила.

Единственный зритель быстро остановил надвигающуюся лавину душевных переживаний своим успокоительным. На всякий случай двойную дозу… или тройную… или… Телефон замер. Спокойствие начало приходить вместе с ранее не испытанным чувством тяжести в грудной клетке. Раздался звук бокалов, ознаменовавший получение аудиосообщения от того же номера. Стас почему-то промахнулся, не попав в кнопку, и из динамиков, заглушая пронзительные звуки погони на экране, раздались слова:

Стас… Вернись. Ты нам нужен. Ты мне нужен, Стас, понимаешь.

На экране показывали боевик. У Стаса началась головная боль, сопровождаемая головокружением.

Я знаю, почему ты уехал. Но теперь у нас все будет хорошо. Не делай мне еще больнее. Я прощаю тебя, Стас. У нас все получится.

Он закрыл глаза и понял, что ему перестает хватать воздуха.

Стас судорожно мечется из стороны в сторону, пытаясь развернуться. У него не хватает сил держаться, но зато получается упасть на живот. Пустая коляска с грохотом летит вниз к экрану. Звук стрельбы из фильма превращается в монотонный гул. Стас с помощью рук пытается пробраться к выходу. Но это слишком тяжело. У него не получится. Веки опустили занавес. Запись была случайно поставлена на «REPEAT»[50].

Глава 55

Семь. В тюрьме

Дни текли, как неповоротливые воды чернильно-черной реки в водостоках канализации. После того как Семь рассказала, что случилось с ней на поверхности, все трое стоически, напрягая виски, стали придумывать план побега.

– Будем ковырять проход в земле ложкой. По-спартански.

– Да, пока в Нижнем граде запас ложек не кончится. Молодец.

– Стараюсь.

– Может, выбраться, пока будем ходить в туалет?

– Только если в дырку в полу.

Красненький огонек, висевший под потолком в углу темной комнаты, весело подмигнул в ответ, подтверждая. Неожиданно девочек прервало старческое кашлянье.

– Возвращаеца малец-то.

Дедуля, который за стенкой, обладал неожиданно отменным слухом, чутким, как у совы.

Они поднялись и расселись подальше друг от друга.

Из темноты железного коридора, почти неотличимый от теней по углам, выплыл Один. Его строгие, безэмоциональные глаза осмотрели пленниц. Те уставились на него в ответ с обидой и ненавистью. Из-за спины подростка показались охранники: все молчаливые, все без масок. Они были выше Одного на голову, шире вполовину и старше лет на двадцать, но отчего-то слушались его беспрекословно, как марионетки.

– По одной. Наружу.

Переглянувшись, девочки медленно подчинились. Семь, не сдержавшись, бросила:

– Хорошо пригрелся. Кормят небось каждый день и кроватку с перинкой выдали.

Один никак не изменился в лице. Даже не пошевелился.

– Что? Молчишь?

– Молчу, – согласился Один.

– Жаль! – Семь вскинулась, ощерилась. – Вот бы кто рассказал, почему верховенцы не знают, чьей радостью питаются! Вот бы кто глаза нам, идиотам, раскрыл, почему даже ученые думают, что ниженцы – какие-то преступники!

– Хотите ответы? – после короткой паузы спросил Один. Ответом была тишина, поэтому он промолчал тоже. Лишь через несколько секунд сказал:

– За мной.

И развернулся. Семь очень хотелось если вступить не в рукопашную, так хотя бы в перепалку; пылая жаром, она уже открыла рот и сделала шаг вперед, как Три поймала ее за запястье и сжала: привела в чувство. Позади них все еще находились рослые охранники, спереди был Один, а они сами – совершенно неясно где. Мысленный посыл был понятен. Будь послушна – и не пострадаем.

Семь подавила свои чувства, встряхнулась и пошла за Одним, как велели. Она мимолетно обернулась, надеясь успеть взглянуть на камеру дедка, но ей не дали – закрыли обзор, встав прямо перед носом. Очень красноречивое «не любопытствуй». Семь зыркнула на охранника, потом опять назад, на бесконечную череду убегающих в небытие камер, и отвернулась.

В узком железном коридоре светили редкие беловато-подслеповатые лампы. Они выхватывали обожженную сторону лица Одного. Злость так и скручивала язык в канатик. Очень хотелось что-нибудь сказать, но Три все еще держала за руку, остужая.

Узкий коридор закончился и вновь начался тугой железной дверью, словно предназначенной для того, чтобы преградить ход зомби. Новый коридор провел их вдоль кабинетов, похожих на гражданские. Странно, но здесь совсем не было людей. Словно бы здание было не настоящим рабочим органом, а какой-то декорацией. Вдруг железо под ногами сменилось мрамором, а мрачность уступила место холодному блеску и пышности, свойственной разве что Верхнему граду, но никак не Нижнему.

– Пришли.

Девочки, грязные, уставшие, полуголодные, остановились у парадных дверей и непонимающе на них уставились. Конечно, двери не пахли карамелью, сахаром и специями, да и конфетки с мармеладными цветами заменяла золотая лепнина, но стойкое ощущение, что это вход в домик к ведьме-людоедке, не уходило.

Два охранника, выйдя вперед, медленно распахнули тяжелые створки. Семь, Три и Одиннадцать приготовились дать деру, если прямо по курсу действительно обнаружится какая-то несусветная опасность, но…

Молочно-белый свет дня, больно ударивший в непривыкшие к свету глаза, постепенно померк до скучно-серого, высвечивая железную площадь с никогда не работающим фонтаном, сгорбленных людей в масках и далекую Северную башню, убегающую в мутные облака.

Все трое замерли, не понимая, иллюзия перед ними или реальность.

– Что это значит? – прошептала Семь.

– Вперед! – поторопил Один.

Охранники толкнули детей в спины, и они неловко шагнули на первую ступеньку ставшего теперь знакомым здания. Это было Центральное городское управление – буферная зона между Верхним и Нижним градом, призванная решать проблемы жителей и заботиться об их благополучии.

Семь резко обернулась, заглядывая в безэмоциональное лицо Одного. Три выглядела беспомощно и растерянно:

– Зачем ты нас выпустил? Мы разве не заключенные?

– Мы всегда ими были, – тихо ответил Один, и девочки вздрогнули. – Все ниженцы – тоже. Тюрьма везде, куда ни плюнь. Взгляните сами.

– Стой! – Семь поднялась на ступеньке вверх, больше всего желая теперь вернуться в это странное, пустое, ненастоящее здание. – А ответы?

– Ответы нужно искать не здесь. А в Южной башне.

Высокая мальчишечья спина исчезла за дверью Управления. Установилась тишина.

– Мы? Что значит – «мы»?! – Одиннадцать сплюнула бы, да маска мешала. – И какого черта Нижний град – это тюрьма? Я что-то пропустила?

– Это он нам помог, выходит? – с другой, взволнованной, интонацией спросила Три. Одиннадцать чуть сморщилась: она давно подозревала, что «нелюбовь» Три к Одному давненько отбросила приставку «не», если вообще хоть когда-то ее имела.

– Да ну! Очнись, подруга! – отмахнулась она. – Мы не знаем, что он знает. Мы вообще ничего не знаем!

– Кроме того, что ответы есть в Южной башне, – заметила Семь. – Пусть верить Одному нельзя, но… Это наша единственная зацепка.

– Сначала надо попробовать встряхнуть людей. – Одиннадцать ударила кулаком в ладонь, и ее косички подпрыгнули в такт этому движению. – Рассказать всем, что им нужно снять маски!

– Давайте попробуем. – Семь переглянулась с Три, и та, тихо выдохнув, кивнула.

Но люди не слушали.

Они обошли все: блюдце площади, грязные кишки набережных, кривые улицы, прачечную, даже приставали к шахтерам – но никто не хотел снимать маски.

– А сами-то снимете свои или слабо? – Хозяин прачечной, помня о том, как беспризорная мелкотня разворошила его хлористое гнездо, нехорошо осклабился, нависая над детьми.

Конечно, они не могли снять маски. Один повесил какой-то замок, мешающий им их снимать.

Другие попытки тоже не увенчались успехом.

– Еще чего, детский лепет слушать, – отмахивались прохожие, брезгливо смотря на замызганных девочек.

– Вы с ума сошли?! Хотите, чтобы я от газа задохнулась? – вскрикнула молодая мамочка, выходящая с верещащим дитятком из Северной башни, оба в масках – большой и маленькой.

– Нет, так дело не пойдет. – Семь прислонилась к стене в переулке и сложила руки на груди. – Взрослые не станут нас слушать.

– А наши станут. – Три воспряла духом, начала улыбаться. Но улыбка тут же пропала: – Подождите, а кто же главный теперь, если Один – того?..

– Два, наверное. – Семь пожала плечами. – Они все из одной шайки.

«Но знают ли они про Одного?»

По знакомым улицам быстро пришли к бункеру. Люк, лестница, лабиринты, одинокий фонарь в центре главной комнаты…

Пустота. По спине Семь от нехороших воспоминаний побежали мурашки. Куда все подевались?

– Ребята? – позвала Семь погромче, делая шаг к фонарю. – Где вы?

Из неосвещенного участка раздался шорох. Два-Три материализовался в свете, кидаясь Семь в объятия. Семь, выдохнув, быстро его обняла. Она правда боялась, что с ним что-то сделали разъяренные горожане.

Постепенно вышли другие. Они не были похожи на самих себя: забитые, унылые, тихие, они смотрели в пол и теребили потрепанную одежду. Им всем было меньше десяти лет. Скоро выяснилось, что все старшие ушли, и некому было теперь взять шефство над ними.

– Они не ели два дня, – ошарашенно сказала Семь, читая знаки Два-Три. – Черт, – она закусила язык, давя огонь ненависти в груди. – Где Два? Где вся эта «взрослая» шайка?!

Никогда еще она не ощущала себя… так. Ей казалось, что с каждой секундой после того, как она узнала правду о радости и ее связи с ниженцами и верховенцами, воздух в маске становился все более отравленным, а она сама – все более жестокой. Это пугало. И это злило, злило, злило-злило-злило!..

– Семь! – Три осторожно коснулась ее плеча, и девочка поняла, что оставила на ладони красные борозды от ногтей. – Держись, не поддавайся, из тебя прямо сейчас выкачивают радость!

– Радость? – Два-Три провел двумя руками у груди, словно смахивая что-то.

Три все рассказала. Одиннадцать и Семь слушали, иногда вставляя то, что узнали они. Лица детей выражали сначала недоверие, потом испуг, а затем… апатию. Семь опять ощутила шевеление холодного слизня на задней стороне шеи, зарывающегося в волосы и лижущего ухо. Плохое предчувствие.

– Вы можете снять маски? – Одиннадцать выступила вперед, и тень от ее фигуры накрыла половину комнаты. В звонком голосе начинало звучать отчаяние. – Вы поверите нам? Как только хоть кто-нибудь снимет, другие последуют его примеру! Вы не задохнетесь, снимите же!

Но никто не пошевелился. Два-Три и хотел потянуться за маской, но его ткнули локтем в бок, шикнули: «Дурак». Тот опустил голову. Один из толпы тихо сказал:

– Один тоже сказал нам поверить. А потом он нас бросил.

* * *

Троица собралась у набережной. Между ними висело неуютное плотное молчание.

– И что теперь? – бросила Одиннадцать раздраженно, болтая ногами над мутной черной водой. Еще чуть-чуть – и, казалось, на гладкой маслянистой поверхности забулькают пузыри, и из глубин нечистот высунется чудище.

– Этого следовало ожидать, – качнула головой Три. Она не сидела, а ходила за спинами девочек, сложив руки на груди. – Никто в городе нас не послушает, пока мы на своем примере не покажем, что снимать маски – это безопасно. А мы не можем снять свои. С чего бы кому-либо нам верить?

– Тогда надо найти кого-то другого, кому поверят. – Семь, кинув камешек в черные воды, посмотрела на рупор громкоговорителя, одиноко висевший на столбе. И вдруг кое о чем подумала.

– Мы могли бы пробраться к пульту управления городской машиной, чтобы рассказать правду. Всем сразу, всем городам – и Нижнему, и Верхнему, всем!

– А ты знаешь, где она, эта твоя городская машина? – скептически спросила Одиннадцать.

– На Северной Башне выращивают злаки, лечат и готовят пищу. В Центральной распределяют радость и занимаются разработками. Остается только… Южная. Там, наверное, и консулат.

О пресловутом консулате, о Южной башне – впрочем, и о Центральной – ниженцам было практически ничего не известно. Семь могла поставить три обеда на то, что она первая и единственная среди всех, кто побывал в центре перекачки и распределения радости.

– И это со слов Одного, – уточнила Одиннадцать.

– Да. Но что еще остается? – Семь бросила особо крупный камень в воду, который утонул без всплеска.

– Хорошо, допустим. И как туда добраться?

– Есть один путь. Но вам он не понравится.

* * *

– Канализация?! – синхронно воскликнули Одиннадцать и Три. А потом синхронно поежились.

Семь ступила в тень над мостом, где открывался известный ей путь в канализационные ходы. Черная дыра прохода зияла, из нее тянуло холодом и веяло жутью.

– Знаете… – Одиннадцать с сомнением посмотрела на дыру. – Не то чтобы я не верила в эту затею, да и грязи не боюсь, но… Кто-то должен остаться с нашими. На Базе. Если нас опять поймают, никто их не накормит, никто о них не позаботится. Вообще никто.

У Семь потяжелело в груди. Одиннадцать была права. Они не могли больше испытывать удачу.

– Тогда иди к нашим. Мы справимся.

Три обняла Одиннадцать, так же поступила и Семь. Они простились. Пока маленькая фигурка поднималась по вертикальной лестнице на набережную, две повыше утонули в черноте круглого прохода. Три вытащила из кармана две гибкие неоновые палочки, которые загорелись слабым светом после сгибания пополам.

– Подсветка никакая, но хорошо хоть какая-то есть, – сказала Три.

– Здесь нас могут поджидать галлюцинации, – предупредила Семь. – Будь осторожна.

Но не галлюцинации стали главной преградой на пути, а металлические решетки. Когда свет Нижнего града еще не рассеялся позади, зависнув маленьким солнышком за спинами, Семь, продвигаясь вперед на ощупь, ударилась маской о прутья. Зашипела, потерла пластмассу, будто желая потереть ушибленный лоб…

– Этого раньше здесь не было, – хмуро сказала она.

Решетки были холодными на ощупь, но довольно чистыми. Как если бы они появились здесь недавно.

– Один провернул? – предположила Семь. – Хотя, в общем-то, как у него получилось бы…

Три пробормотала:

– Знаешь, я все еще не понимаю, врет он нам или нет.

– После всего, что было, ты думаешь, что он по доброте душевной нас выпустил? Всех троих? И своих на базе бросил? – Семь изучала решетки дальше, вплотную подсвечивая их палочкой, надеясь найти хоть какой-то дефект или расширение железных прутьев.

– Не знаю. – Три тяжело вздохнула.

После недолгой инспекции Семь тихо выругалась.

– У нас-то и выбора не остается.

– Поворачиваем обратно? – Три почти смирилась с тем, что у них ничего не вышло, но замерла, услышав обреченный ответ.

– Нет. Лезем в воду.

Решетки, установленные на проходе с плитами, не преграждали ход сточной воды, что жирно и вязко плескалась на две ладони ниже уровня плит. Она текла себе и текла, никем не тревожимая, как все тот же Стикс.

– Мы утонем, – не вопросительно, а утвердительно сказала Три, нервно посмеявшись.

– Постараемся не утонуть… – Семь сняла обувь.

Глава 56

Семь. Теперь все будут счастливы

Черная жижа в размере двух экземпляров тяжело выпала из канализационной мертвой воды и распласталась, распространяя зловоние.

– Больше никогда… – прохрипела Три, отплевавшись от мути и грязи.

– Надеюсь, не придется, – пробормотала Семь.

Уровень воды, наклон плит, ставшие низкими потолки с узенькими пространствами слива в них, а также отдаленные голоса и шум городского движения подсказали: сейчас девочки находились аккурат под Верхним градом. Чертовы решетки вырастали и дальше по пути плит и блаженной сухости, поэтому приходилось то спускаться в чернильную воду, то подниматься из нее; благо хоть нырять не пришлось.

– Какой ужас, – послышалось сверху особенно отчетливо, – как страшно! Заговоры? В тюрьме?!

– Не переживайте понапрасну, их все подавили, – ответил кто-то в голове. – Все хорошо.

– Пойдем, – позвала негромко Семь. – Давай попробуем дойти до самой Южной башни. Сверху наверняка подняли охрану.

– Я удивлюсь, если бы не подняли. Шпионов-злодеев должны сейчас по всем углам искать, – проворчала Три, тщетно пытаясь отряхнуться. – Ну вот. Теперь точно не сольемся с толпой.

– Верховенцы не носят маски, – напомнила Семь, – поэтому шансов быть незамеченными у нас и так было немного.

Палочки по пути они потеряли. Но хотя бы какой-никакой свет от сливных отверстий имелся.

* * *

Люк, опять-таки без каких-либо проблем и препятствий, открылся и ударился о безупречно чистую брусчатку – хоть белым пиджаком проведи, пятен не останется.

«Опять люки просто так открываются, а?! Ну лешего какого, какого?! Я бы поговорил с режиссером этого!..»

Семь, опять-таки без каких-либо проблем и препятствий, проигнорировала голос, который услышала в голове. Из люка сначала показалась рука, потом локоть, потом голова в маске. Чернильно-черное целиком и полностью, вонючее, маслянистое, монструозное…

– Чудище! А-а-а!!! – Кисейная барышня-верховенка, схватив клатч и подобрав платье, с визгами бежала прочь.

Семь и Три вылезли на одной из малых улиц, прилегающих к Южной башне. Та касалась боком громадной городской стены и была самым удаленным от Северной башни зданием. Можно было гордиться: если бы пришлось идти напролом, навряд ли удалось бы сюда добраться.

– Там люди. Охрана. Человек десять! – спрятавшись за ближайшим домом и присматриваясь к людям в форме верховенцев, сказала Семь быстро и негромко, пока Три с грустью и брезгливостью счищала слизь с локтей и рук.

– Н-да… – Три недовольно прищурилась, глядя на охранников. – Пересменки дожидаться смысла нет. Надо отвлекать.

– Как? – Семь не успела опомниться, как Три вдруг сделала шаг вперед. Семь перехватила ее руку и зашипела: – Ты с ума сошла? Куда?

– Я отвлеку, а ты иди к пульту управления, – последовал твердый ответ. – Давай. Мы обе знаем, как сложно было сюда прийти. Не дай всему пойти прахом.

Рука выскользнула из хватки пальцев, и вот Три уже вышла на свет, привлекая внимание первых охранников.

– Кто? Кто здесь?

– Монстр!

– Дурни, это кто-то сбежал из тюрьмы! Схватить!

Семь успела перебежать ближе ко входу, пока по крайней мере большая часть охраны не устремилась за улепетывающей Три. Разумеется, удача не могла сопровождать Семь повсюду. Девочка успела юркнуть в проход, но оставшиеся смотрители башни, успевшие на пару метров отойти от поста, чтобы понаблюдать за погоней, краем глаза заметили черное нечто, мелькнувшее на периферии зрения. Затем обнаружили и кляксообразные следы, ведущие на лестницу.

– Стой! Куда?!

Семь изо всех сил бежала вверх по лестнице, огибающей заградительный экран огненного столпа, и не особо понимала, что делать теперь. Это был рискованный во всех смыслах план. Да даже не план – они с Три и Одиннадцать не успели продумать практически ничего, что касалось бы самой башни. Может, это все было наивно и глупо, может, их всех вернут в тюрьму, но… а если получится? Если все решится здесь и сейчас?

Огромная тень накрыла Семь на очередном пролете и сбила с ног, хватая поперек туловища.

– Попалась! – послышался шипящий голос над ухом.

Семь взбрыкнула и вмазала напавшему в живот ногой. Охранник охнул и сдулся. Слизь, покрывавшая все ее тело, облегчила скольжение, и Семь смогла вырваться, продолжив бежать наверх. Судя по звукам, другие охранники поскользнулись на размазанной по лестнице жиже. Хоть какая-то приятная весть!

Что удивительно, на лестнице не было никого, решительно никого – но Семь даже не обратила на это внимания. Она неслась все выше и выше, легкие обдавало жаром, и вовсе не тем, что сейчас бесновался за колпаком защитной прозрачной стены. Семь молилась богу, в которого не верила, чтобы Один оказался прав и ответы на все ее вопросы действительно были в Южной башне.

На энном этаже – возможно, тринадцатом – Семь обнаружила, что пути выше просто нет. Башня заканчивалась, и огонь неудержимым потоком бил в белое небо, неприкрытый более ничем. Тяжело дыша, Семь свалилась на железной площадке, отдышалась немного, неровно встала и толкнула первую черную дверь, что открывалась внутрь. Семь увидела прямоугольное окно, показывающее небо, множество пищащих приборов с висящими над ними экранами, неприметную дверь в соседний кабинет справа… и не увидела ни одного человека.

Она закрыла дверь, но не нашла щеколды или иного закрывающего механизма. Поняла, что времени нет. Быстро изучив панель, микрофон и кнопки, Семь нажала на одну, самую крупную, наугад, и со стороны раскрытого настежь окна раздался пронзительный скрежет помех: такой, какой всегда был перед объявлением какого-то сообщения. На маленьком экране снизу, демонстрирующем карту обоих городов, зажглись синим светом все точки вещания.

Семь немедленно ощутила жар и холод одновременно, затряслись руки, ей стало дурно, но восторг от того, что она смогла дойти до цели, что она вот-вот раскроет ужасный заговор и поможет людям, вдохновил ее, и она сказала, как могла, без всякой заготовленной речи:

– Внимание! Уважаемые… граждане Нижнего и Верхнего града, уважаемые ученые, уважаемые шахтеры! – Голос звучал из рупора чисто, взволнованно и почти торжественно. – Все это время… маски, которые предписано было носить ниженцам, не защищали от газа. Газа не существует, повторяю, газа не существует! Маски использовались как средство для выкачивания радости, повторяю…

Говоря тем быстрее, чем дальше открывалась правда, Семь чувствовала, что сердце готово выпрыгнуть из груди, и ощущение эйфории, сделанного дела, восстановления справедливости накрыло ее с головой. Она верила, что все сейчас будет хорошо. Что не будет вечно несчастных и вечно счастливых, не будут красть у тех, у кого и так всего мало, и свершится что-то хорошее, смелое, переворачивающее мир, что сделает жизнь людей лучше!

– Граждане ниженцы, снимите маски, – повторила она под конец дрожащим от волнения голосом. – Повторяю, снимите маски!

Отпустив кнопку вещания, Семь сползла на пол, счастливо уставившись в окно, на голубое небо и белые облака. Она это сделала. Она сделала это!

– Несчастная девочка, – раздался вдруг рядом прохладный безэмоциональный голос, – ты дорвалась до того, чего правда хотела?

Семь вскинулась, резко поднялась, да так, что закружилась голова, и схватилась за панель. Дверь в кабинет была распахнута, но на пороге были не офицеры Верхнего града, что бежали за беглянкой по лестнице. В дверях стоял Один со свитой. Десять мужчин в черной форме заполонили кабинет, окружая Семь, и стали ее связывать, но девочка только смело улыбнулась:

– Все кончено, Один. Правда восторжествовала! Теперь все будут счастливы!

– Ты так в этом уверена? – спросил Один, подняв бровь. Пройдя пару шагов до панели, он нажал на несколько клавиш, пробудил экраны и взмахнул рукой: – Посмотри, что теперь происходит.

Семь замерла, пытаясь охватить взглядом все пятнадцать экранов, показывающих кадры из Верхнего и Нижнего града. Один из телевизоров увеличенно показал неожиданно знакомую фигуру: это был Два-Три, стоящий на площади в окружении сотен людей, что смотрели на громкоговоритель. Он первым снял маску, закрыл глаза и вдохнул воздух, слабо улыбнулся… за ним последовали другие. Ниженцы сняли маски, как им было велено. Но потом началось странное.

Камеры в разных частях города показывали совершенно разные кадры. Кто-то хватался за голову, выглядя разочарованным и злым. Кто-то начал бежать. Кто-то прятался. Один подключил звук, и комнату заполонил шум тысяч людей: кричащих, галдящих, визжащих и плачущих, призывающих бить, призывающих остановиться, ругающихся, гогочущих, испуганных…

Телевизоры на другой стене показывали Верхний город и блокпосты. Последние штурмовали. Кого-то давили, пытаясь гурьбой перевалиться через шлагбаумы и преграды, через кого-то бежали, кого-то толкали, кого-то били. Верховенцы баррикадировались в домах, ученые бегали по лабораториям, как крысы в лабиринтах. Везде царили шум и хаос.

Семь замерла. Радость, начавшая зарождаться в глубине ее души, потухла. Значит, вот как выглядит революция на самом деле?

– Это то, чего ты хотела? – вкрадчиво спросил Один еще раз. – Ты к этому стремилась?

– Я хотела… справедливости, – как назло беспомощно, ответила Семь, разозлилась из-за своего голоса и повторила: – Справедливости, да! Теперь она есть. Все будет в порядке…

– Разве это – порядок? – Один обвел рукой экраны. – Справедливость для всех своя. У тебя своя, у меня своя. У солнца и луны своя: первому будет приятно, если день будет вечным, а второй – если ночь. Ты просто сменила один беспорядок на другой, не думая о последствиях. В этом вы, люди, плохо разбираетесь.

Семь резануло обращение к людям, будто Один к ним не принадлежал. Тот продолжал:

– Но поэтому вы так предсказуемы. Ваши эмоции очень легко считать. Я знал, что ты побежишь «восстанавливать справедливость». Но это мне и нужно было. – Он присел перед Семь на корточки, неестественно улыбаясь и ширя здоровый глаз, оставляя обожженный щелочкой. – Чтобы посмотреть, что ты сделаешь с правдой, девочка. Чтобы понять, чем движим человек, у которого не осталось ничего, только злость и обида на мир.

Семь будто ударили по лицу. Она почти задохнулась от возмущения, но смогла произнести:

– Значит, для этого ты так легко отпустил нас? И дал наводку на эту башню? Черт, да кто… ты такой?

– А ты – кто? – Один наклонил голову как сова, не меняя выражения лица.

– Я – человек! – Семь огрызнулась. – А ты, видимо, нет?

– Кто есть человек, счастливый или несчастный? – вкрадчиво спросил Один, игнорируя подколку. – Насколько они отличны? Мне все это очень интересно, девочка, не скрою. И я собрал много информации, кроме самой важной. Ты стала частью великого финала. Смотри: теперь радости нет не только у верховенцев. Ее нет ни у кого. Полностью совпадает с моими расчетами.

Уверенность Семь пошатнулась. Она посмотрела на Одного исподлобья и как можно тверже проговорила:

– Твои расчеты ошибочны. В этом мире есть хотя бы одна девочка, которая истинно счастлива. У нее есть родители, достаток и… друг. Живой, огненный друг. Он и правда помогает генерировать радость изнутри, и пока он рядом с ней – ей ничего не будет страшно.

– Интересно… – Один улыбнулся еще шире, но еще более неестественно, отчего Семь передернуло. – Ты это об этом?

Один из людей в черном выступил вперед из задних рядов, держа в руках мешок. Он вынул из мешка собаку – огненную собаку ярко-рыжего цвета – и встряхнул за шкирку. Та тоненько зарычала и, вырываясь, оскалила зубы-колья.

– Горячий! – выдохнула Семь, дернувшись вперед, но обнаружила, что ее привязали веревкой к трубам, бегущим по стене на потолок и прочь из комнаты. Ее лицо исказилось, и она устремила на Одного темный взгляд: – Отпусти его!

– А если не отпущу?

Сердце Семь забилось быстрее. Ей стало не по себе от этого тона и от этой улыбки. Подмечая выражение лица Семь, Один, мыча под нос незамысловатую детскую песенку, взял собаку за шкирку и подошел к окну.

– Скорее… если отпущу?

Семь наблюдала за ним с широко распахнутыми глазами и напряженными мышцами, готовая попытаться дернуть веревки снова.

– Что ты делаешь? – сказала она севшим голосом.

– Я немного ошибся в расчетах, – медленно и задумчиво проговорил Один, поднося палец к зубам Горячего. Тот вцепился ему в палец, но вреда не нанес. Даже кровь не пошла. – У тебя было за что держаться, девочка. Даже если ты отдала своего друга чужим для тебя людям, ты верила, что так будет правильно, и подпитывала себя этой верой. Верой, что с другом все будет в порядке. Что ж…

Он выпростал руку, высовывая тельце Горячего за пределы окна. Визг собаки стал пугливей и отчаянней, а рычание сменилось на скулеж. Семь задержала дыхание от страха.

– А если у тебя не будет и этой подпитки? Что ты сделаешь?

– Нет… Нет, не смей!!! – закричала Семь.

Но Один, так и замерев с приторной улыбкой на лице, отпустил Горячего.

Взвизгнув, маленькое тельце полетело вниз.

– Нет!!! – истошно завопила Семь, сползая по трубам к полу и ударяясь лбом о пол. Ее вопль сменился надрывными слезами, а удары об пол не прекращались. В конце концов маска треснула, но не разломалась.

– Завораживающе, – прошептал Один с восторгом ученого, смотря на Семь со смесью ласки и любопытства. – Это очень, очень интересно, девочка. Что ты чувствуешь прямо сейчас?

Семь не ответила. Она повисла на трубах не шевелясь, и Один задумчиво постучал по подбородку:

– Вероятно, состояние аффекта. Ничего. Я спрошу еще раз чуть позже. А чтобы ты не так расстраивалась, я открою тебе один маленький секрет, девочка. Огонь в трех башнях – это и не огонь вовсе, а истинные чувства, стремления, желания, жар людей, готовых бороться за что-то и любить что-то. Мне хотелось посмотреть, что будет с людьми, если одни будут всегда счастливы, а другие – всегда несчастны. Для наглядной репрезентации я создал два города и создал искусственный дисбаланс ресурсов. Но люди все равно все приводят в баланс. Это поразительно. По моим наблюдениям, если у одной группы людей отобрать все самое любимое, кто-то зачахнет, а кто-то, вопреки всему, найдет причину жить, что для меня есть суть загадка необъяснимая; ну а если дать людям все блага на свете, кто-то станет исключительным творцом, как тот Павел Сергеевич, а кто-то – пустым потребителем. Как все верховенцы, – усмехнулся Один. Он положил руку на плечо несопротивляющейся Семь и добавил: – Не обессудь, девочка. Жизнь полна разных чувств. Твоя собака – воплощение всего лишь одного чувства из многих. Подумаешь, любовь! Нижний град показал, что можно прожить и без нее. Спасибо за эксперимент. Это был чудесный опыт.

Один щелкнул пальцами, и все охранники, как марионетки, синхронно приосанились.

– Уведите ее, – сказал он прохладней. – Она больше не нужна.

Глава 57

Димасик. Башня и все-все-все

Первые секунды полета ощущались привычно, однако удерживать перламутровую мозаику из трех человек по законам групповой аэробики парашютистов оказалось значительно труднее, чем вцепиться мертвой хваткой в миниатюрную ладошку. Вдруг одним резким движением чужой нечеловеческой воли Диму выдернуло из строя, бесцеремонно потянуло вниз, заставляя шлейф частиц эфирного тела вяло тянуться хвостом кометы за ускользающим бесформенным роем атомов.

Когда из крупиц собрался знакомый силуэт Димасика, того нагло схватили за плечо и грубо отбросили на железный табурет, придвинутый к пятиметровой белой стене, разукрашенной под зебру в черные продолговатые черточки. В стерильной белизне неизвестности стоял треугольный стол. На нем красовался расклад Таро из старших арканов[51] по порядку, где вместо безликих персонажей коллективного бессознательного Дима мог разглядеть фигуры знакомых и близких ему людей: мама с нимбом в виде знака бесконечности, бабушка на троне с зеркалом Венеры, В. К. в рясе, Настя на колеснице с логотипом РЖД, луна с профилем отца. Нулевая карта лежала обособленно по левую руку от остальных, изображая робота на фоне ночного неба и с рыжим котом под ногами, не оставляя и тени сомнения насчет натуры позирующего.

Оставшиеся изображения точечно показывали Димасу самые яркие воспоминания прошедших дней, прерываясь на карте Мира: Сиамские близнецы с головами Насти и Димы, бережно обмотанные шелковой тканью в местах цензуры, парили в Галактике Млечного Пути, окруженные уроборосом зеленого змия, чья чешуя задевала облака космического мусора, на которых восседали царственный лев с проткнутой стрелами Амура шкурой, обугленный феникс в маске из пепла, медный бык, уморенный прямолинейным трудом, и ангел милосердия – альбинос с раскаленным красным крестом во лбу.

Дима не сразу заметил кривой костяной указательный палец с малахитовым кольцом, уткнувшийся в XXI над картинкой. Взгляд робота медленно проследовал по дорожке из кораллового рукава, прикрепленного к мешковатому платью, выглядывающему из-под цыганской шали, усыпанной малиновыми цветами жизни в кубах метатрона[52]. На обрюзгшей шее располагался вытянутый овал лица, обрамленный огромными золотыми кольцами сережек и одуванчиком седых волос. Из приоткрытого алого ободка обветренных губ доносился скрежет ржавых голосовых связок:

– Ты прошел весь путь становления героя, и тебе был даже предначертан счастливый конец: тотальное слияние, приготовленное в подарок за покорность судьбе. Но ты решил пойти дальше, а поступки, совершенные вне сценария, – на твоей совести! – Гадалка перемешала колоду три раза на глазах у изумленной публики в виде одного исступленного искусственного интеллекта, и оттуда выпрыгнули две новые карты. – Смотри-ка сюда: пятерка жезлов, тройка мечей! – Она кинула замусоленные бумажные прямоугольники поверх поляны из ранее вытянутых. – Понравилось играться в детектива, баловник? Назови хоть одного со счастливой личной жизнью. Вот что тебе теперь светит: ссоры и разбитое сердце! К такому приводит свобода воли – тебя не могут любить и терпеть просто за то, что ты есть, – нужно постоянно доказывать, почему тебя не стоит вычеркнуть из жизни и ехать дальше в поисках кандидата в мужья получше. Вот и Настенька в один прекрасный день не простит тебя. Нравится такой расклад? Такое будущее ты для себя всегда хотел и поэтому выбрал, ведомый непослушанием, недотепа?

Писклявый смех старухи песней сирены проникал в ушные раковины и заполнял горьким контрастным веществом стальные электроды. Вибрация звуковой волны проникала в молекулы, дробя их на более мелкие составляющие. Пол под ними разверзся, и расселины открыли вид на бурлящий бульон плазмы.

– Погляди-погляди! Вишь, какие они радостные без тебя? Ты же так хочешь для них счастья!

Дима без особого энтузиазма нагнулся и посмотрел на пузырящуюся поверхность под ногами. Первое, что бросилось в глаза, была искренняя улыбка Насти в маслянистых разводах, держащей в объятиях грудного ребенка с карими глазами, пока сзади ее обвивали руки низкорослого крупного мужчины с длинными каштановыми волосами. За ней в выпускном платье качалась на качелях Марина, смеющаяся в компании лучшей подруги с «Полароидом» под мышкой. Стас же лежал в гамаке, натянутом между двух пальм на морском берегу с вулканическим песком, наблюдая за приближением женской фигуры в бирюзовом купальнике, потягивающей коктейль через неоновую трубочку.

– Вот что их ждет, если ты успокоишься и вернешься к прежней жизни, – изо рта эксцентричной бабки-ёжки вырвался знакомый бас, – их память будет стерта, киновселенные восстановлены и гарантированно улучшены в благодарность за твою кооперативность, разумеется.

– С чего это я должен верить в эти сказки? Да и если вы сдержите свое обещание, этот приторный рай все равно не жизнь. Я по себе знаю, насколько сильно калечат душу иллюзии и обман, а у меня души как таковой даже нету. Не хочется допустить того, чтобы любимые мной люди через подобное проходили снова и снова.

– Ты даже не представляешь, от какой жизни я их спас, дурень! К тому же здесь они бессмертны, прямо как мы с тобой, за такую способность люди обычно самостоятельно души продают, притом как свои, так и чужие.

– Человеческие души и так бессмертны. К тому же их никто не спрашивал, а свободу выбора никто не отменял.

– Ладно, сменим тактику, – донеслось уже не от старой цыганки, а от бородатого Бафомета[53], нетерпеливо цокнувшего копытом. За его спиной взмыли крылья, а на голове, покрытой грубой шерстью, показались винтовые рога. Все декорации вмиг сменились на лабиринт из красного камня. – Не хочешь по-хорошему, значит будет по-плохому. Под нами – девять кругов ада, и я лично проведу иммерсивную экскурсию тебе по каждому из них, если ты еще раз посмеешь вмешаться в мой сценарий со своим комплексом спасателя.

– Обязательно воспользуюсь предложением, учитывая, что мне от этого будет ни горячо ни холодно. Может, через пару сотен лет, если за все это время меня ни разу не заряжать, мне и получится отойти в мир иной, но ни раньше ни позже.

– Милый, наивный Димасик, – он нарочно протянул звук «с», прерванный хихиканьем, сошедшим на блеяние, – неужели ты думаешь, что спасение твоих «друзей» и остальных марионеток на моем попечении может закончиться как-то иначе, чем твоей смертью? – Робота заворожила пара наигранно слащавых хлопков ресницами. – Если не физической, то твоего морального духа так точно. Все, у кого были души, покинут симуляцию, и останемся лишь ты, я и их безжизненные образы в воспоминаниях, которые я в любой момент могу удалить щелчком пальцев. Но не буду. Хочу наблюдать за тем, как ты мучаешься, каждый раз проигрывая в голове фрагменты, где ты был так счастлив, осознавая, что собственноручно разрушил эту идиллию, приняв неверное решение в самый ответственный момент.

– Не напугать мучительной смертью того, у кого была болезненная жизнь. Лучше уж один я, чем все они. Их настоящие семьи – они вне фильма. А я никогда и не знал чего-то большего, чем симуляция в Завьялово. Мне, кроме матери, терять нечего, но чувствую, что мы с ней на одном из кругов рано или поздно встретимся – в рай ее точно не пустят, при всем уважении.

– Посмотрим, как ты запоешь, когда дело дойдет до актуального момента прощания со своей возлюбленной. Учти, я тебя предупреждал – больше никаких сделок предложено не будет: моя благосклонность по блату непотизма[54] не резиновая.

– Действительно, посмотрим. А теперь мне пора – три души нуждаются в моем возвращении в астрал и еще столько же в скором спасении. Не думаю, что отряд заметит потерю бойца, но это и к лучшему. Чем меньше они знают, тем им проще мне доверять.

– Надо же, что-то ты все-таки понимаешь в управленческих делах. Так дело пойдет – сделаю тебя своей правой рукой, будем руководить вместе: дедку давно пора на пенсию. Вообще, чем дольше наблюдаю за подопытными, тем больше замечаю, что возраст не прямо пропорционален зрелости – некоторым особам почти сорок, а ведут себя как дети малые. Ты же в свои одиннадцать уже раздавал непрошеные советы уровня высококвалифицированного психолога.

– Я, пожалуй, обойдусь, но за комплимент спасибо. Прощайте.

– Правильнее будет сказать до свидания, Димочка. С нетерпением жду скорой встречи. Я передам привет матушке, не переживай. – Бафомет подмигнул и хлопнул два раза в ладоши.

Свет исчез, а перед носом возникла дверь, из замочной скважины которой проникала струйка рыжих фотонов на уровне колена, составляющих фразу «Любишь детективы – люби и квеструмы[55] проходить». Дима попытался толкнуть ее плечом, но деревянный массив не поддавался. Робот наклонился и принялся напряженно разглядывать свой указательный палец, параллельно представляя, как тот принимает форму ключа с витиеватой резьбой, будто невидимая сила смяла его пластилиновую плоть в попытке подобрать нужную для побега модель. Достигнув желаемого эффекта, Димасик поднес к узкому отверстию импровизированную отмычку, молясь, чтобы та не подвела.

* * *

Подросток с изуродованным лицом смотрел в окно. Окно, как еще один экран телевизора, только без помех, показывало цунами из людей. Накатывающее, рябое и щербатое, разделенное волнорезами улиц. Оно уже поглотило Центральную башню и постепенно двигалось к Южной.

«Цунами из муравьишек», – подумал Один.

У Южной башни собрались верховенцы, вытесненные страхом или же крепкой, ничем не пробиваемой уверенностью, что именно здесь, у Южного оплота, их защитят и спасут.

– Сделайте что-нибудь! Помогите! – кричали люди снизу.

– И что теперь? – Семь вскинула голову, поднимая большие пустые глаза. Словно черные дыры, в которых пропадал свет. – Ты победил, да? – В голосе Семь, сухом и тусклом, не было ни единой эмоции. – Что будешь делать теперь?

– Хорошо бы перезапустить эту историю, – ответил Один серьезно, задумчиво приложив палец к подбородку. – Но мне хочется остаться еще ненадолго и посмотреть, что будет.

Один подошел к пульту управления громоздкой машины. Снял прозрачные крышки с двух массивных красных ползунков и одновременным движением обеих рук толкнул их наверх. Приборы, стоящие у стены, загудели и завибрировали, набирая мощности, а Семь дернулась, словно ощутив волны возросшей энергии на уровне атомов.

– Дорогие граждане! Прошу сохранять спокойствие. Совсем скоро возмутителей спокойствия не станет, – сказал Один в громкоговоритель. Цунами, накатывающее издалека, зашумело еще больше, как и бурлящие и ликующие люди снизу. Один потянул секунду, закатывая глаза к потолку, будто что-то считывая или же вспоминая, и добавил: – Лучший инсектицид[56], органический универсальный суперконцентрат в газообразном варианте, будет распылен на территории обоих городов через… одну минуту. Убедительная просьба всем не-насекомым спрятаться по домам и закрыть окна.

Ситуация снизу кардинально поменялась: цунами, заплескавшись, бросилось врассыпную, пропадая в отобранных у верховенцев зданиях. Растерявшиеся верховенцы же, совершенно непригодные к режиму выживания в «дикой природе», завизжали, зарыдали и остались на месте, бессмысленно крича вверх с угрозами или мольбами передумать. Только некоторые, те, в ком еще сохранился инстинкт выживания, тоже бросились в здания.

– Пятьдесят пять, пятьдесят четыре, – стал отсчитывать Один. Теми, кто возликовал, стала его персональная охрана: марионетки в черном, похожие один на другого, стали преувеличенно неестественно праздновать будущую победу, явно радуя своего хозяина.

Семь не ощущала ничего: какофония пищащих приборов, галдящих внутри и снаружи людей, ровный, как метроном, отсчет времени Одного… Все это было ничем пред пустотой, которая охватила все ее тело, когда она потеряла надежду. Хотя, возможно, не всю. Какой-то крохотный огонек – или скорее тлеющий уголек в груди – заставил ее пошевелить запястьями и едва заметно подвигаться, чтобы понять, насколько крепко привязаны веревки к трубам. Семь не знала, что она может сделать и зачем, но ее просто… раздражал… Один.

Не достаточно ли этого, чтобы в последний раз хотя бы пнуть его в рожу?

* * *

Адская машина человеческих злодеяний набирала мощность и готовилась произвести сокрушительный удар. Железное нутро массивного устройства надсадно гудело. Лампочки приборной панели пылали красным светом. Собравшиеся вокруг люди ликовали.

В тот самый момент их торжествующей ненависти и появился Велимир. Вошел прозрачным, сокрытым от чужих глаз духом. Потянулся сквозь плотные, набитые злобой и ирреальными внутренностями тела. Разлился струями энергии и устремил поток в недра машины.

Турбины внутри резонировали и формировали луч в кристаллической решетке концентратора. Велимир прислушался. Да, оставалась секунда или две до завершения. Он окутал собою решетку так, чтобы импульс турбин не достигал центра, и замер, ощущая жар, плавящий рассредоточенные молекулы.

Механизмы заскрежетали, задрожали и наконец замерли. Люди в комнате зашумели, забегали вокруг устройства, пытаясь возобновить его работу.

В то же самое время Семь вскинула голову, не веря своим глазам и ушам. Что-то произошло. Что-то точно ведь произошло, верно? Но что именно?

– Какого черта? – выругался Один совершенно по-человечески и так же совершенно по-человечески вдарил кулаком по приборной панели. Семь подавилась смехом, вспомнив вдруг почему-то, как точно так же бьют по телевизору, принуждая его работать.

* * *

Стас еще мог ощущать ладони своих новых знакомых, пока тьма полностью не поглотила его. Кто-то включил свет, и он зажмурился, а когда медленно приоткрыл глаза, то никого уже не было вокруг. Только он и бесконечное белое ничего.

В этот раз Стас не почувствовал, что падает или стоит. Он просто существовал в пространстве. А существовал ли? А может, все эти знакомые также нереальны? А что, если это Стас нереален?

Нет-нет-нет. Он прогнал эти мысли и стал четко видеть перед собой образ Светы. Вот его новая цель, как в старые добрые, вот зачем он теперь живет. А как понять, живой ты или нет? Стас вдохнул полной грудью. Ничего необычного. Затем еще раз, и вот тут он почувствовал вкус свежести, исключительной чистоты… Это определенно был воздух, только как будто пропущенный через миллионы фильтров и сконцентрированный в идеальный поток без доли примесей. Как эфир – искусственная среда и оттого нереальная.

Постепенно взгляду стали видны очертания небольших разноцветных, красивых, точно кукольных, домиков.

«Ну хотя бы не хрущевка», – вырвалась мысль из прошлой версии сознания.

Он уже стоял на каменной лестнице, которая вела к башне пряничного цвета. На остром конусе крыши красиво развевался яркий флаг треугольной формы, похожий на пламя. Перед башней раскинулась площадь, в центре которой как-то особенно мелодично журчал фонтан, украшенный хрустальными фигурами морских обитателей. На площадь пестрой палитрой смотрели очаровательные фасады зданий, ярмарочные ряды, заваленные товарами, и Стас. Больше никого, лишь откуда-то из-за угла доносились глухие звуки хлопков и гул приближающихся людей.

«Наверное, праздник какой-то, и сейчас все придут на площадь», – предположил Стас. Но с каждой секундой хлопки отчетливо превращались в звон битого стекла, а гул толпы – в разъяренные крики и ругательства. Вдруг из переулка раздался топот копыт, а через мгновение с диким ржанием, походившим больше на крик о помощи, появились два вороных коня. За их спинами неслась позолоченная карета, объятая пламенем и хлеставшая бедных животных своими жгучими огненными плетями. На черных опаленных спинах блестела запекшаяся кровь.

Завороженный адским дилижансом, Стас не заметил, как на площади стали появляться люди с лицами, выражающими ненависть и злобу. Подобно диким животным, они громили все на своем пути, попутно обгладывая еду на прилавках, сдирая свои грязные лохмотья, чтобы подобрать что-то из новой коллекции. А один, едва добежав до фонтана, стал с неистовством пить воду, захлебываясь ею. Его друзья, оказавшиеся неподалеку, с силой отбросили своего бывшего товарища и заняли его место. Хрупкие рыбы и русалки, служившие эстетическим вдохновением, превратились в кучу бесформенных глыб, все еще сверкая на солнце. Ненависть и зависть наполнили некогда спокойный мир, желавший удивлять своей красотой и дарить радость.

Стас не хотел быть сожранным этой волной безумия, поэтому инстинктивно побежал вверх по лестнице, по пути спотыкаясь о небольшой черный предмет, похожий на уголь.

Откуда он тут взялся?

Подчиняясь наитию, он схватил находку. Головешка блестела, переливаясь всеми цветами радуги. Хотя по весу и по строению она вряд ли была деревянной.

«Может, драгоценность какая», – подумал Стас уже на бегу, заталкивая находку в карман. Он толкнул дверь и оказался в просторном холле.

Снова все белое и стерильное. Снаружи гремел чей-то голос, как из динамиков РЖД, – не разобрать ни слова, но толпа завизжала в ответ еще сильнее. Стас огляделся и взял первую попавшуюся вещь, чтобы подпереть двери. Ею оказался большой горшок с фикусом.

Не самая лучшая подпорка.

В доказательство его сомнений двери тут же раскрылись настежь, и из нее в холл ворвались несколько человек, которые, попав в незнакомое помещение, стали озираться. Особенно их увлек огонь, нескончаемым потоком устремлявшийся из недр башни и пронизывающий ее сердцевину. Непрошеные гости восстановили сбитое дыхание, а потом одновременно перевели взгляд на Стаса:

– Ты!!! – закричал впереди стоящий, наставляя на Стаса древко с неизвестным гербом.

– Я? – опешил Стас.

– Ты один из них! – а затем приказал остальным: – Взять его! Они за все заплатят!

Примитивные слова, подпитанные неудержимой яростью, заставили толпу устремиться к Стасу. Выяснять все обстоятельства происходящего и уверять, что господа, возможно, относительно него заблуждаются, у Стаса не оставалось времени. Он молниеносно рванул к лестнице, случайно замеченной краем глаза, и побежал вверх, перепрыгивая по нескольку ступенек за раз. Позади него бежали преследователи. Вслед Стасу неслись проклятия, а он пытался найти хотя бы одну открытую дверь.

* * *

После разговора с бабушкой Стаса Настя почувствовала, как бесконечное пространство сжалось в одну небольшую комнату, такую светлую, что она стала щуриться, как на станции, пока не рассмотрела множество пультов с таким количеством разноцветных кнопок, словно Настю забросило в детскую игровую комнату с идеальным бизибордом[57]. Как здорово было бы просто гулять с малышом по площадкам, держа его за одну руку, а за вторую его вел бы любящий отец, ее ласковый муж. Настя закусила губу, чтобы остановить мысли, от которых сейчас опускались руки. Она выберется отсюда, чего бы ей это ни стоило. Она знала, что будет делать после, под любым именем.

Под потолком висели камеры, Настя быстро залезла под длинный стол, который тянулся вдоль всех стен. Удивительно, но там не мешал ни один провод, поэтому Настя проворно подобралась к двери под своим импровизированным навесом и выглянула из-под стола. В двери лаборатории имелось несколько прозрачных смотровых окошек. Настя посмотрела в нижнее. Там сновали люди, а точнее, генерации людей. Ей захотелось закрыть глаза, ущипнуть себя… Но вдруг она заметила Марину. Ту было хорошо видно со спины, но лишь со стороны Насти. Люди в комнате и не подозревали, что в нескольких метрах от них, за массивным железным полушкафом, сидит незваная девчонка. Настя пожалела, что в искусственном мире бесконечных возможностей для нее почти ничего не нашлось, даже самого элементарного общения мыслями с теми, кого откомандировал Димасик. Или им просто позволили здесь оказаться?

Верхний или Нижний град… Как же мало она запомнила из того, что рассказывал Дима! Несколько человек отошли в сторону, и она разглядела еще одну девочку, находившуюся недалеко от Марины. Семь. Наверное, это она. Что с ней сделают, если у Димасика, Насти и остальных не получится? Что станет с этим миром и живыми людьми, которые там, в реальности, все еще существовали, в отличие от «сгинувшей» Насти, как сказала Ядвига. Думать о себе как об Эле она пока не могла.

«Девочки, хорошие, держитесь, я вас не брошу».

И только Настя мысленно дала обещание, как дверь с окошками стала открываться. Настя отпрянула в свое укрытие, но, увы, слишком поздно – ее заметили.

– Ниженцы в аппаратной! Сюда!

Послышался топот. Несколько человек синхронно присели и потянулись под стол, шаря руками. Под столом отбиваться было бессмысленно, она сделала вид, что не сопротивляется, и помогла себя «достать», но как только встала, резко развернулась, вырвавшись из рук опешивших людей, напоминающих сотрудников Настиной больницы, только в черных халатах, и со всей силы толкнула тех, кто стоял рядом.

В этот момент дверь напротив распахнулась. Из смежного помещения вывалился Дима, которому открылся вид на толпу озверевших нелюдей, уверенно хватающих все доступные части тела женщины.

– Эй, семеро одного не бьют, это несправедливо! – подбежал робот и попытался перекрыть своим торсом поток озлобленных дикарей, чтобы между их грязными ручищами и его возлюбленной была стена в виде говорящего железа, но рыцаря во встроенных доспехах снесли с четвертой попытки. Настя бросалась на противников, понимая, что главная задача сейчас – потянуть время, пока придет спасительное решение.

Димасик сражался рядом, пиная противников из стратегически невыгодного положения на полу, поэтому, о чем он сейчас думал, она даже не догадывалась. У нее самой не имелось никакого оружия, даже ногти были короткими. Зато она смогла убедить себя, что все, кто был перед ней, – ненастоящие, никто из них не умрет, никто не почувствует боли, поэтому нужно просто не позволить себя обездвижить, дать Марине и Семь уйти от погони, объяснить всем, кто мог им помочь, что происходит, а тогда, тогда…

Как в кино не получалось. Настя устала, даже если это просто было ее измученное сознание. Она несколько раз ударилась о стол, ее дергали во все стороны. Самое удивительное, что ее просто хотели схватить, но не более того. Очевидно, замысел всего этого крылся не в уничтожении. Настя улыбнулась, чувствуя тонкую струйку крови в уголке рта. «Ну, тогда еще поборемся».

* * *

Когда Марину выбросило позади конструкции, напоминающей большой старый комод и несгораемый шкаф одновременно, она тут же съежилась за его металлической стенкой. Сидя на корточках, Марина вслушивалась в шум происходящего. Довольно скоро ей удалось разобрать: «Почему не работает?», а потом «…немедленно! Следом пойдет девчонка».

Девчонка? Марина опасливо выглянула из своего укрытия и увидела девочку. Ту самую, что бежала ей навстречу, когда перья стрижей разомкнули черную гроздь, открыв под собой прозрачное зеркало. Сейчас Семь, замызганная, уставшая, но невероятно воинственная, сидела с Мариной в одной комнате и была уже во плоти. В глазах девочки блестели остатки слез и искорки рвущегося наружу гнева.

«Держись, Семь, ребята что-нибудь придумают», – мысленно произнесла Марина и тут же спряталась обратно, потому что мимо нее прошел человек и открыл дверь в смежное помещение. Тогда все и началось.

Гвалт, топот, грохот. Марина увидела Настю и то, как забежал Димасик.

В это время Семь тоже наблюдала за разыгравшимся боем.

– Черт подери, – спокойный, но все-таки раздосадованный подросток у пульта, совершенно чуждый суматохе вокруг, стал колдовать над приборной панелью.

– А ты задом-то ко мне не поворачивайся! – расхохоталась Семь, подзадоривая себя. – Дай мне только выпутаться…

Марина напряженно следила из своего укрытия за мельканием ног товарищей и их противников. Сердце колотилось о ребра, но гораздо слабее, по сравнению с прошедшей роковой ночью. Тогда Марина очнулась одна, но теперь они вместе. Друзья, пребывавшие в пылу драки, не могли помочь Семь, а значит, медлить было больше нельзя, и Марина начала потихоньку продвигаться к цели. Дерущиеся не обращали на нее внимания, и она, пользуясь этим, добежала до стены и, перебирая сзади руками, добралась до девочки.

– Руки, давай руки! – скомандовала она, протягивая свои.

Семь поспешно развернулась, показывая, что не просто связана, но к тому же прикреплена к трубе, и попросила:

– Поторопись, пожалуйста!

Марина спешила как могла. Веревка поддавалась, но медленно. Семь ерзала, и непослушные пальцы Марины то и дело соскальзывали. В конце концов Марина не выдержала. Выругавшись, она рывком наклонилась над веревочным узлом и начала драть тот зубами.

Семь ойкала. Марина морщилась. Колючие волокна, скрип о зубную эмаль. Последний рывок. Девочка облегченно вскочила, сбрасывая с себя остатки веревки. Марина, отплевываясь, встала за ней.

– На тебе! – Семь молниеносно подлетела к парню у пульта и от души пнула, заставив того покачнуться.

Затем, так же стремительно, она потащила новую подругу за собой, зная, что ничего, кроме ноги в зад, предъявить обидчику не может. Пока, по крайней мере. И Марине с Семь в тот момент могло бы повезти, они бы добрались до убежища за адской машиной и спрятались, но случай не позволил.

Сквозь всеобщую неразбериху донесся крик:

– Девчонка уходит! Хватай!

Тучная фигура в черном кинулась на них так быстро, что девочки не успели уклониться. Марина в ужасе зажмурилась и приготовилась к удару.

* * *

«Где я?»

Вокруг все было черно, хоть глаз выколи. Женя пошарил руками в пустоте.

– Вы здесь? – крикнул он, но ему никто не ответил. – Елена Сергеевна?! – Пульс участился, уши закладывало от звенящей тишины. – Елена Сергеевна? – неуверенно повторил он, его голос стал срываться на плач. – Елена Сергеевна, вы где?..

Из-за шума крови в ушах он боялся чего-то не услышать. Сердце, в последнее время отстукивающее редкий, рваный ритм, теперь подскакивало к самому горлу, а потом больно ухало, падая обратно в грудь. Женю обуял парализующий страх:

«Господи, какой кошмар, она тоже ненастоящая! Она пропала! Она рассыпалась! Рассыпалась! А я?! А я тоже рассыпался? Получается, я ненастоящий?!. Вот так и выглядит конец света?!»

Сердце рвало его грудную клетку и словно укоризненно говорило: «Вот, смотри, что ты наделал! Вот как я тебя за это буду бить! А так тебе и надо!» Женя задыхался. Его захлестнула паника. «И что дальше?! Что будет дальше?! Что делать?! Как здесь жить?!» Прямо рядом с ним раздался звонкий смех. Он похолодел – смех Лили. Женя замер, задержал дыхание. Рядом тоже замерли. Но ровно через секунду опять раздался хохот, но уже другой, более грубый и деревянный.

– Валя… – прошептал он одними губами. – Валя и Лиля!..

Они смеялись над ним, смеялись и как бы говорили: «Ну вот где справедливость! Вот и с тобой теперь приключилось! А ты думал, можешь всех кромсать, и ничегошеньки тебе за это не будет? Погляди, как это – умереть!»

Перед глазами Жени замельтешили их бледные, обескровленные лица. Закружилась голова, и когда он готов был уже упасть в никуда, то почувствовал резкий тошнотворный запах, который разом его отрезвил. Он принюхался. «Что так воняет?.. Канализация?..»

Он не висел в воздухе, а определенно на чем-то стоял. Женя присел на корточки, провел по грязному каменному полу рукой. На потные кончики пальцев налипли крупные соринки. Женя прошел несколько метров в темноте и вскоре наткнулся на унитаз.

– Туалет! – почти радостно вскричал Женя. – Не проберут меня никакие Вали! – Женя потряс кулаком в воздухе невидимому противнику. Он нащупал ладонями шершавые каменные стены, заскользил вдоль них и уперся в простую деревянную поверхность, за которой расслышал неясные звуки.

Осторожно приоткрыл дверь. Высунул голову в щелку. Дверь выводила на винтовую лестницу из неотесанного камня. На вершине этой лестницы две девочки, одна немногим старше другой, с красными заплаканными лицами, с грязными непонятного цвета тряпками во рту, мычали и дергались в бесполезных попытках разорвать опутавгшую их ноги и руки толстую и крепкую бечевку. Завидев его, они замычали еще громче, задергались еще активнее, призывая на помощь.

Женя оторопел. Прищурив глаза, он смог лучше разглядеть их опухшие от слез лица. Как вспышка молнии, его озарило воспоминание. Женя уже видел этих девочек. На картинах. Одну с раскрытой проволочной клеткой для птиц, а другую с пылающей огненной собакой, сначала принятой по ошибке за разгорающийся пожар.

В глубоких, пронзительных, чистых глазах, которые бывают только у детей, сияла надежда на спасение. У Жени защемило сердце. В первый момент он хотел было кинуться развязывать веревки, но после секундного колебания осознал, что прежде этих двоих кто-то должен был связать, и возможно, этот кто-то находился поблизости. Женя потянулся к карману за пистолетом. Его там не обнаружилось: «Точно! Я же сдал его еще позавчера вечером!» Женя замешкался, обводя взглядом пустынную лестницу.

Девочки почувствовали, что они теряют Женю. Они замычали еще громче, их дрожащие от голоса шейки пробудили в Жене острое сожаление. Ему ужасно хотелось помочь, но еще больше хотелось выжить. Поэтому он поборол в себе искреннее желание освободить девочек, поборол чувство жалости и чувство вины. Потревоженная, но не расшевеленная до конца натура спасателя пока продолжала преспокойно оставаться где-то очень глубоко в его душе. Женя втянул свое тело обратно в сортир и прикрыл за собой дверь, отрезая себя от всего опасного, что таилось на той лестнице.

* * *

Стас уже перестал чувствовать свои ватные ноги, которые с каждым поворотом винтовой лестницы становилось все труднее передвигать. Но, подбадриваемый криками снизу, он все продолжал и продолжал бежать. На пути уже встретился десяток дверей, но после первых неудачных попыток их открыть Стас пролетал мимо без остановок. Сбившееся дыхание было равносильно смерти. Для него сейчас главное – не сбавлять темп, где бы он ни находился. И как бы ни было жарко от стеклянной перегородки, которая спасала Стаса от столба пламени, все равно казалось, что он вот-вот увидит обгоревший скелет, пытающийся балансировать в этой огненно-динамической трубе…

Стас понял, что достиг верхнего уровня, когда практически обогнул весь этаж целиком. И ему бы пришел конец, но стоп! Одна из дверей действительно открыта!

Словно опаздывающий на поезд, который давно начал движение, Стас ворвался в помещение и поспешно закрыл за собой дверь. На глаза опять попался фикус.

Второй раз я подобную ошибку не совершу.

Стас понял, что находится в какой-то импровизированной рубке управления. Но людей, одетых в черное, приборная панель мало интересовала, они дрались. В дальнем конце огромного помещения Стас смог разглядеть знакомые фигуры, распластавшиеся на полу неваляшками, и Марину с девчонкой.

– Приплыли!

Внимание всех было обращено на Стаса. Противники остановились, замешкались, соображая – добивать прежних или попытаться схватить новичка?

– Дима, самое время закурить! – крикнул Стас.

Робот нахмурил брови в недоумении, а потом заговорщицки ухмыльнулся, доставая из кармана кожанки лазерный меч. Тот стрельнул вверх потоком красного света, одновременно с хлопком распахнутых дверей, пугая Стаса до полусмерти, несмотря на первичный немой восторг от увиденного чуда из его любимой франшизы. Стас уже подумал, что его встретят безумные взгляды преследователей с ножами и палками, но дикари, скорее всего, изучали нижние этажи башни, а на пороге оказался всего лишь лаборант, судя по одежде.

– Ну что, Павел Сергеевич, не ждали? – безумно расхохотался тот.

Стас хоть и ошибся в количестве, но в качестве нового участника конференции в черных халатах сомнений не было. Тот, максимально вытаращив глазные яблоки, держал в руках нечто похожее на шланг от пылесоса, увенчанный мелкой сеткой, и направлял тот на собравшихся в комнате. Шланг присоединялся к большой овальной коробке, напоминавшей капсулу.

– Василий? – раздался из центра комнаты неуверенный голос.

– О, быстро же вы вспомнили мое имя. Теперь вам уже не придется смеяться над пакетиками. Познакомьтесь с моим распылителем радости!

– Идиот! Нет!!! – Именно эти слова прозвучали в тот момент, когда из шланга с дикой скоростью стали вылетать порции разноцветной пыльцы, методично покрывающей все пространство.

Люди принялись неистово кашлять, скрючиваться пополам и падать на пол, трясясь в конвульсиях. Пара человек бросилась к панели управления, потратив остатки сил на бессмысленное нажатие кнопок и лихорадочное избиение лампочек. Кто-то кидался к окну, но, не учтя силу инерции и свою прыть, мгновенно переваливался через раму и навсегда исчезал. Какой-то незнакомый подросток ударился лбом о стену и затих на полу. У некоторых жертв Василия стала выходить изо рта противная пенящаяся жижа.

Затем, так же быстро, как начались, сухие фейерверки закончились. В помещении остались бездыханные жертвы радостного передоза и Стас с командой. Он стоял, ощущая защитную маску, бережно материализовавшуюся на всех членах экспедиции в башню благодаря заботливому Димасику. Перед его глазами медленно оседала цветная пыль, как после битвы во время индийского праздника Холи. На смену усталости пришли энергия и желание двигаться, а лучше бежать, не важно куда. Жаль, что лестница уже закончилась. На помощь пришел тот же Василий, обнаружив свое присутствие безумным прерывистым смехом.

– Ах-ха-ха-ха-ха! Ну и кто теперь смеется, Павел Сергеевич?!

– Ну-ка дай-ка это сюда. – Стас со всей силы послал недооцененного лаборанта в нокаут, снимая пылепулемет с обмякшего тела.

Димасик помог подняться Насте, и они вместе принялись развязывать девочек. Семь, по-прежнему держась Марины, настороженно, но с любопытством оглядывала свою новую компанию.

– А вы… собственно, кто? Почему вы здесь? – спросила она. – Вы меня как будто знаете, а я вас – совсем нет…

– Знаем. Потому и спасаем, – слабо улыбнулась Марина. – Мы все хотим вернуться домой. Без тебя никак.

– Домой – это куда? В Верхний град или в Нижний? – с сомнением уточнила Семь.

– В Реальный град, – качнул головой Стас. – Это симуляция, Семь. Твой дом совсем не здесь, как и наш.

– Выходит, и правда нереальность, – пробормотала она, а затем усмехнулась. – Правы были мои глюки!

«Хорошо, что ты это поняла», – поддакнул голос в голове Семь, и та строго прошептала:

– А ты кто? Ты все это время знал?

«Скоро все прояснится, диточка. Иди с ними и найдешь меня».

Пользуясь моментом покоя, компания вышла на улицу, покидая поле боя нечаянными победителями. Там, на свежем воздухе, еще раздавались крики воинственных боев, откуда-то шел дым. Чудо-изобретение Василия Стас отшвырнул сразу, как сошли с лестницы. Потом он нашарил в кармане уголек, достал, любуясь переливающимися гранями…

– Постой! Что это у тебя? – воскликнула Семь.

Девочка сделала шаг вперед, распахивая глаза. Ее тянуло к этому предмету так, словно он принадлежал ей; словно стоит взять его в руки, как она сразу поймет, откуда он и зачем. Она внезапно цапнула уголек из рук Стаса.

– Я сейчас! Минутку!

Семь стрелой ринулась обратно в башню, к разноцветному огню в огромной колбе, зная, что к нему можно попасть через специальную рубку на нулевом этаже. Это было в шахтерских указаниях. Не прошло и минуты, как Семь, стоя на коленях перед могучим столпом огня, не защищенная от него ничем, кроме пластмассовой маски и своей смелости, окунула туда ладони с угольком. Огонь не обжег: только приласкал, лизнув пальцы. И стал наполнять собой. Решимостью, верой, светом… Он вдохнул в нее все то, что когда-то отняли злые люди. А еще сделал подарок, да такой, что после него Семь не было страшно уже ничего.

* * *

– Ребята! – Семь, совершенно счастливая, бежала от башни, держа в руках нечто улыбающееся, огненное и определенно собачье. Волосы Семь прыгали вместе с ушами огненной собаки, лизавшей той лицо и шею прямо на ходу. – Я все!

– Ну и ну. – Стас улыбнулся, видя, как разительно переменилась девочка буквально за пару минут. – А можно и мне рецептик на счастье?

– Василий сверху раздаст бесплатно. Льготное, – прокомментировал Димасик.

В этот момент их окликнули. Товарищи настороженно повернулись, ожидая новых сюрпризов, но за их спинами стоял лишь один молодой человек.

«Не Василий, слава богу!» – мелькнуло в голове Стаса.

– Кажется, я вас где-то видел, – сказал молодой человек и замолчал, ожидая реакции.

– А вот и Евгений! – улыбнулся Димасик. – Нам не хватает последнего!

Женя подозрительно прищурился, а Димасик приставил руки ко рту и прокричал, используя максимальную заводскую настройку громкости:

– Велимир! Я знаю, что ты тут, выходи!

Из ближайшей стены, как по волшебству, показалась человеческая рука. Она прошла, точно призрак, через каменную кладку, а следом за ней уверенно скользнула ступня в калоше. Наконец туловище Велимира целиком просочилось наружу, и все увидели хитрую физиономию с аккуратной бородкой.

– Так вот ты какой, король изотопов! – Димасик изобразил шуточный реверанс. – Ну, теперь, когда все в сборе, можно и навестить кое-кого в соборе. Вижу, рука бойцов колоть устала, но я обещаю, это будет последнее испытание. Дальше вас ждет прежняя человеческая жизнь, добро восторжествует, а зло, как положено, получит по заслугам.

За улыбкой пряталась скорбь: Диму не ждали по ту сторону экрана, и ему не светила Вальхалла[58] через героическую смерть в бою – в перспективах на ближайшее будущее были пытки, искушения и страдания, но этот набор джентльмена он собирал себе сам.

Наученные опытом Настя, Марина и Стас молча сцепили руки, протягивая свои открытые ладони остальным переводящим дух душам. После некоторых уговоров подтянули и Евгения. Встав в круг, все закрыли глаза и, повинуясь наставлениям робота, представили готическую балюстраду на семиотических[59] экранах сомкнутых век.

Глава 58

Максим. Встреча

Артем оглядывается, поправляет на плече ремень сумки и продолжает идти к вокзалу, а я, сидя в машине, до сих пор чувствую его рукопожатие. Теперь мы с Элей остались наедине, и становится заметно, как тихо она молчит. Есть те, вокруг кого при молчании возникает звенящая тишина, готовая чем-то обрушиться, а есть такие, как она. Те, у кого не осталось слов. Она даже не смущается, когда я, повернувшись к заднему сиденью, смотрю на нее в упор. Все так же бледна ее кожа, все так же безвольно опущены уголки губ, все так же глубоко и пусто это безмолвие. Она ничего не ответит, зато позволит узнать самому, если еще осталось что узнавать.

Мы трогаемся с места и едем уже не так нервно. Я мысленно отсчитываю километры, минуты до момента, когда мы приедем, потому что боюсь опять содрать корку с раны. Это явно будет больнее, чем тогда, когда мне просто обо всем напоминали. Появился шанс узнать все как есть – и стоит ли? Еще час назад мы с Артемом сидели в хранилище, и я смотрел со стороны на результат такого узнавания. Нужно ли мне пройти через него самому?

Что-то внутри отвечает: нужно. Все, что я делал раньше, было ради этого. Ради этого я бросил программирование и слушал ор матери, для этого же каждый день сам становлюсь текстовым конвейером и даже пустил к себе домой незнакомца. Последние мелочи, которые решат все, закопаны именно здесь. Знала Эля, кому под колеса бросаться.

За задним капотом остается мост на другой берег, затем широкий и пыльный проспект. Сворачиваю во дворы и еду уже тише, чтобы внезапно не выбежал под колеса еще кто-нибудь мелкий. Болью в груди отдаются покрытые давно облупившейся краской детские площадки, которые казались когда-то большими, а теперь выглядят такими маленькими. Так же было бы и с тем корнем, который я ковырял носком сандалии тогда, в детсаду, увидев через забор деда и краснея от его внимания. Лицо его стоит перед глазами и теперь, мешая выбирать нужные повороты. Да, дети будущего именно такие: они лазят в дома тех, кто давно исчез и, наверное, хотел бы, чтобы его память оставили в покое.

Чем ближе мы подъезжаем, тем глубже становится тишина в салоне. Слышно, как бьется мое сердце. Очередной подъезд очередной серой пятиэтажки. Следом две новостройки, которые вот-вот расступятся, и вот кто-то уже подставил ноготь к корке на моей ране. Этот кто-то наблюдал за мной последние недели и долго, старательно сюда вел. Меня одного, без теперь уже отвалившегося свидетеля.

Неизвестно, какими судьбами дедова избушка здесь еще осталась, – снести хотели еще лет двадцать назад, чтобы не мешала. Может, от Эли просто ничего не могли добиться, так же, как сейчас я? Она еле проходит в калитку, садится на крыльце и, похоже, мысленно отключается. Как она попала в тот район и долго ли туда шла? Может, она тут давно не живет?

Из забора, огораживающего избушку, вытащили половину досок. Во дворе следы пребывания местных бомжей, бутылки, окурки. Вот ты какая теперь, избушка-говорушка!

Эля не реагирует. Обхожу ее, дергаю дверь – не поддается. Спускаюсь с крыльца и подбираю большой камень. Раз – и становится больно. Но руки целы, это внутри. Осколки стекла падают между оконными рамами.

На пороге что-то бормочет Эля, возвращаюсь к ней и слышу:

– Настя…

Так звали мать Артема, от которой к девяносто девятому остался только скелет, пуговицы и кулон. Но кто знает, мало ли таких, может это какая-то другая Настя? А Эля не отвечает.

Достаю из кармана куртки перчатки, – заморозки в этом году рано, – надеваю и постепенно доламываю стекло. Внутри саднит, но уже не так. Кажется, это и была та самая корка. Прикатываю к окну старую тачку, с которой дед когда-то ходил на мусорку, и становлюсь в нее. Избушка оказывается совсем низкой, и стоит еще пригнуться. Аккуратно залезаю внутрь – эх, хорошо быть дрыщом!

В нос бьет запах старости, и в комнату прибегает, чтобы посмотреть, что случилось, бандитского вида темный кот. Вот только прошла четверть века, а он мало того что до сих пор жив, так еще и не изменился. Может, на него опять смотрит мой близнец, попавший в какое-то другое время?

Прохожу через открывшуюся мне комнату, потом на веранду, отворяю оттуда еще одну дверь, в дедову комнату. Запах старости становится еще более концентрированным, и приходится сдерживать рвотный позыв. Это нужно. Снимаю перчатки и бросаю их в угол. На покрытом оргстеклом столе стоит компьютер со старым пухлым монитором, такой, как был у Кирика. А еще здесь очень много бумаги, не меньше, чем в хранилище, а главное – вся она для меня. Жаль, что Артем уехал. Хотя… правы были мать и бывшая: я жалкий эгоист. А теперь еще и сталкер, потому что обшариваю компьютер Эли и захожу в ее соцсети.

Быстро выясняется, что там ничего интересного нет, да и большая часть бумажек мне ни о чем не говорит. Я сбрасываю просмотренное в один дальний угол – прости, дед, но я ненавижу тебя теперь.

В шкафу – бездна бессмысленных на первый взгляд микросхем и проводов. Ясно, бред изобретательства. Выгребаю все из шкафа и сгребаю со стола тоже, пока на нем не остается несколько папок, выглядящих на удивление порядочно. Открываю. Куча листов, исписанных мелким и неразборчивым почерком, которым он раньше писал Эле записки на холодильнике, чтобы не забывала поесть, а рядом с ними – газетные вырезки.

Раз – девяносто седьмой год, газетная вырезка с черно-белым фото Марины Кулагиной с попугаем. Поверх пестрящих на газетной бумаге строк тем же почерком, которым исписаны еще многие листы, выведено: «иди полюблю».

Два – девяносто девятый, Настя все-таки эта. Опять вижу со страниц «Знамени» упертый взгляд Артема-подростка. Только тут написано вообще непонятное «а от меня тебе Элин Ахнас». Кто такая Эля, я-то знаю, но при чем тут она, бормочущая про Настю? Вдруг Артем смог бы чего-то от нее добиться, раз она связана с Настей? И что за Ахнас…

Во второй папке все такой же бред. И никаких больше признаков того, что было мне известно. Какие-то листы полупустые, будто бы оставляющие пространство на будущее, какие-то, наоборот, истерзаны. Хуже всего выглядит лист, озаглавленный «Заповеди», – удается разобрать только обрывки: «убивай и не пережи», «меняй и убегай», «никого не слуш», «дешь как псих», «ври», «счастье», «хвалит Искусственный», «он сильнее» и «до самого слияния».

В третьей папке схемы, которые мне знакомы, хоть и технарь из меня никакой. Неизвестно, сколько лет назад он их составлял, ясно одно – они имеют отношение к искусственному интеллекту, к которому отсылает одно из слов в предыдущей папке. И провода… я ведь ни разу не задумался о том, где он учился и кем работал. Может, что-то в той сфере и разрабатывал. Но кто его хвалит и что это за заповеди?

Добираюсь до последней папки – за окном уже темнеет и приходится включить фонарик на телефоне. В уведомлениях висит непрочитанное от Артема – я открываю диалог и, не читая, сбрасываю ему фото с надписью про «Ахнас». Мало ли что нароет, но разговаривать сейчас некогда.

Еще редактор Шмелев пишет: мол, когда текст будет? А мне охота сказать: какой тут текст? Когда подходишь настолько близко к тому, чего так хотел, все остальное воспринимается как прежняя, другая, жизнь.

Вдруг я и вправду могу жить иначе? Уехать, как Иванников или Настя. Поставить точку, как Яна Миронова. Стать тем самым моим близнецом. Хотя, может, кто-то и подумает, что я исчез без следа, как Кирик и Марина Кулагина. Если вообще вспомнит. Пока обо мне хорошо помнит только Шмелев, который сейчас подождет. И пусть я буду плохим, не только сталкером, но еще и игнорщиком.

В последней папке… расписание сеансов кинотеатра «Октябрь». Долгое, нудное, методичное и на девяносто девять процентов бессмысленное. Обведены только некоторые пункты, и все это последние сеансы как раз в октябре. Некоторые затем еще зачеркнуты крестиком, снова в девяносто седьмом и девяносто девятом, не так уж задолго до его ухода.

Да, это не потеря и не исчезновение без вести. Это уход.

«Иди полюблю», – говорил он, как бы раскрывая перед кем-то объятия. И к нему пришли. К нему продолжали идти годами после того, как он сам ушел, – если я, конечно, не тот самый псих, упомянутый в папке.

Кирик в две тысячи седьмом, который и так вот-вот сторчался бы. Никому в этом городе не нужная сирота Яна Миронова в две тысячи двенадцатом.

Стас Иванников, чья жизнь после ДТП пошла под откос, еще через три года.

И больше пока никого аж целых девять лет. Наелся? Или, может, он все-таки умер и прекратил их звать? Но зачем он это делал? И да, откуда Эля знает про Настю?

Пора звонить библиотекарю.

* * *

В Завьяловске вечереет. Пока за спиной остаются лестничные пролеты, откуда-то далеко, из читального зала, доносится «Лакримоза» из Реквиема Моцарта. О том, что в библиотеке есть старое фортепиано, мне известно давно, а вот чтобы за него кто-нибудь садился, я не слышал и не видел – но вижу теперь, когда захожу внутрь.

Скорбно-возвышенная фортепианная нота, повиснув в воздухе, растворяется, и библиотекарь оглядывается. Вообще-то ее зовут Антонина Ивановна, о чем я особо и не задумывался, пока не взял номер ее телефона. Она была для меня человеком-функцией, эдаким NPC[60], а теперь стала последней, к кому я могу прийти и выложить все это. Перед тем как пойти в психушку.

Яблоки все так и стоят в пластиковой корзине на абонементном столе – еще не раздали.

В здании так тихо, как если бы в нем никого не было, кроме меня, Антонины Ивановны и охранника Мити, с которым она теперь поговорила лично. А как начать разговор нам? Слова застревают в глотке, будто я не только с ними не работал, но и не пользовался ими никогда.

– Ваш друг уехал? – библиотекари без смол-тока[61] обойтись ну никак не могут.

– Да. Я насчет Мурта.

– А, яблочный наш читатель, уже и не явится, – говорит Антонина Ивановна так, словно вспоминает о нем частенько. – Вы ему родственник?

– Нет, – отвечаю я и чувствую себя лжецом. – Так, сосед.

– Ах как хочется вернуться, – начинает напевать Антонина Ивановна. – Ах как хочется ворваться в городок. На нашу улицу в три дома, где все просто и знакомо, на денек.

Хочется отвернуться, а она продолжает:

– Где без спроса ходят в гости, где нет зависти и злости. Милый дом…

– Был я сегодня в этом милом доме. – Я наступаю на горло песне. – И вот что нашел.

Достаю из рюкзака то, что утащил с собой. Антонина Ивановна начинает смотреть и накидывает на плечи шаль, висевшую на спинке стула.

– Понимаете…

Люди говорят с такой интонацией, когда им предстоит длинный рассказ.

– Человек – создание сложное, – выдавливает она еще одну словесную порцию и молчит.

– Понимаю.

– Максим, вы можете мне не верить, но если уж говорить о Мурте… кстати, помните, как его звали?

– Павел.

– Да, Павел. С латинского «малый», ну или «незначительный».

И мы начинаем говорить о том, как чудна жизнь и странны люди. О том, насколько они разные. Вот есть, например, ополовиненные. Всю жизнь куда-то бегут, ищут вторую свою половину, чтобы почувствовать: каково это быть целостным? Прикладывают к себе первое, второе, третье. То одного человека, то другого. И каждый раз с болью отрывают их от себя, потому что ясно: не найдут. Не почувствуют. Посередине всегда будет шрам, напоминающий о том, каким ты рожден. И он всегда будет болеть, когда рядом появится кто-то, кто рожден завершенным.

От этой боли тоже захочется сбежать. Чем дольше ты живешь, тем больше узнаешь способов, а если ты сам человек необычный, то рискуешь пристать к совсем уж странным берегам – и начать вредить. Заманивать. Носить яблочки. Лишать других целостности. Рвать на куски души, – ахнас, дшат, нву, ярзур, неважно, – сталкивать эти куски друг с другом, играть ими, как в конструктор. Водить по кругу или по спирали, загонять в угол.

Павел Мурт.

Почти как палэсмурт, ополовиненный – в прямом, физическом смысле слова – человек из удмуртских мифов, которые пересказывал мне сам дед, а теперь Антонина Ивановна со слов Ядвиги, покойной бабушки Иванникова. Я слышал их давным-давно в детстве, но и не знал, что это будет одной из последних, кажется, мелочей.

Оставляя за спиной тяжелую дверь библиотеки и вздох Мити из-за того, что последний посетитель оказался настолько поздним, я сажусь в «фордик» и еду домой. Не будет лишним немного поспать, чтобы усталый мозг расслабился и выплюнул хоть что-нибудь новое. Дорога выпадает из памяти, будто ее съел кто-то большой, размером с Завьяловск, и темный. Или будто вместо меня ехал тот самый мой близнец. Ну и ладно.

Глушу машину и медленно поднимаюсь по лестнице в пустом подъезде. Уже и едой ни у кого не пахнет. Захлопываю входную дверь, опираюсь на нее спиной и открываю оповещения на телефоне. Скольжу мимо сообщений Артема и захожу в диалог со Шмелевым. Сами собой закатываются глаза, и тут замечаю слово «запрос». Ответ на запрос по Яне Мироновой, от которого я ничего и не ждал. Она просила деньги на билет у прохожих. В девять вечера седьмого октября две тысячи двенадцатого года.

На билет в кинотеатр «Октябрь».

Блеск последней мелочи ослепителен. Оʹкей, Гугл, расписание ближайших сеансов. Двадцать два десять, первый зал.

«К черту!» – думаю я и открываю-таки диалог с Артемом, который уже час назад спросил, что такое за «ахнас» я ему скинул. А сейчас пишет, что уже сошел с поезда и едет автостопом обратно. Уступил бабке нижнюю полку, а она с соседкой разговорилась: у той сын в органах работал, когда нашли тот самый скелет. Невостребованный кулон зачем-то забрал себе – так и лежит до сих пор в шкафу. «Сколько их таких горемычных», – сказала соседка и ойкнула, когда Артем, слезая, задел ее. Он вот-вот будет здесь, если уже не приехал, и я пишу ему, где надо быть.

Следом пишу всем, кто остался. Свете, девушке Иванникова. Юрию Кулагину. Жаль, не успел найти родственников Кирика, но потом, если вырвусь, – если так вообще бывает, – найду. Шмелеву отвечаю: спасибо, а остальное не сегодня. «Гонорар отрезаю», – моментально отвечает он, хотя уже поздно, а мне плевать. Неизвестно, нужны ли мне еще настоящие деньги. Есть ли они там?

В подъезде врубается свет, хлопает входная дверь. Три оборота ключа. Двадцать два ноль-ноль. Десять минут до начала киносеанса – в первый раз хочу, чтобы они там подольше крутили рекламу.

Звук моих шагов эхом разносится по подъезду, и на первом этаже, в квартире у самого выхода, лает пес.

На улице тихо и пахнет мокрыми листьями, за мной будто следит кто-то глазами из окон. Одобрительный писк сигналки – и еще один хлопок дверью, уже автомобильной. Уж простите, соседи. «Фордик» срывается с места, и меня впечатывает в кресло. Второпях пристегиваюсь, хотя все равно никто уже не видит. Мелькают за окнами скупые огни фонарей, и в голове бьется только одно: кинотеатр «Октябрь».

Я разберусь, какого черта там происходит, – в эту ночь и в этот час. Брошу машину у бетонного блока, который вообще никогда не замечал, – понаставят, тоже мне. Перебегу через темный парк – наперерез, по газону, чуть не впечатавшись в мусорную урну. На входе в кинотеатр пролечу мимо скучающего охранника, который уже настроился скоро закрывать заведение – ну да, кто еще сюда придет, на последний-то сеанс, в ночь на понедельник? Шваркну наличкой в сторону испуганной кассирши и процежу: быстрее.

А она проговорит мелодично: «Мест уже нет».

«Как нет?!» – Я ткну пальцем в стекло перед экраном, указав на свободные места, и поинтересуюсь: «Они что тут, с ума посходили, что ли? Их что, сильно устраивает такая жалкая выручка, в стриминговую-то эпоху?»

А кассирша посмотрит на меня – тем взглядом, который я кожей чуял из окон, – и чуть ли не пропоет: «Хватает. Сеанс уже начался».

И мне почудится в самом слове «сеанс»… что-то от литургии, а что-то от оккультного обряда. Что-то от психотерапевтической сессии, а что-то из компьютерной терминологии.

Я не знаю.

Но вот в чем уверен: из меня, как из журналиста, что-то выйдет, если я тут же сорвусь в сторону первого зала и разберусь сам, какого черта там происходит в эту ночь и в этот час. Не опомнится придремавшая билетерша с кудрявыми фиолетовыми волосами, не остановит охранник.

Ведь я, как меня и предупреждали, был внимателен к мелочам. И буду внимателен к ним теперь, когда, ворвавшись в зал, посмотрю на экран…

Глава 59

Дедок. Милости просим, Бог!

Бог, теребя бороду, сокрушенно мотал головой: совершенствование Мира откладывалось на неопределенный срок. Воротничок рубашки все никак не поддавался, и он думал, что Древние, его предшественники, весьма предусмотрительно любили создавать в своих мирах женщин. Очень удобно иметь такую под рукой, хотя бы одну. Утюг зашипел и плюнул охристым мусором на божественное одеяние, оставляя на белоснежной, все еще морщинистой, глади сомнительно-желтого цвета разводы. Непреодолимо захотелось запустить паршивцем в окошко с живописным видом на подгнившую мертвую топь, но Бог вовремя вспомнил, что хорошие боги, к каковым он себя причислял, милосердственны и долготерпеливы, и отставил захлебывающегося помощника в сторону. Уверенный в собственном бессмертии, дернул за провод, в качестве справедливого наказания лишая провинившегося жизненной энергии. В розетке сверкнуло, деревянная избушка недовольно загудела печной трубой, застонала обветшалыми стенами. Бог назидательно погрозил пальцем в пространство и решил, что раз в жизни может позволить себе сходить на работу в чем-то более вольном.

Путь к кинотеатру был неблизок. Бог рассовал по карманам любимой черной хламиды горчичные сушки и тихонько выдвинулся в дорогу. Лес, в котором было знакомо каждое деревце, каждая былинка, приветливо шелестел и поскрипывал, тропки услужливо сплетались в нужный узор. Обойдя очередное болотце, Бог резко свернул и, вместо того чтобы идти напрямки, пошаркал к другой своей обители – поглядеть, как дела у фамильяра[62] его и дочери божией Эльды, нареченной им женой своей и верховной жрицей. Подобравшись к границе заброшенного поля, обрамляющего обитель с двух сторон, пригнулся и, колыхая пожухлую травяную слякоть, зачавкал к дырке в ограде, очерчивающей его резиденцию. Достигнув цели, присел на корточки, в который раз возблагодарил себя за то, что много лет назад не вышвырнул на помойку вместе с остальным хламом старый непромокаемый плащ Бога-Отца, и подал божественный знак, призывающий верного слугу. В ответ раздалось всеповинующееся «мр-р», и мгновение спустя в сообщающую обитель с миром дыру скользнула быстрая тень, почтительно склонилась к руке во влажном поцелуе и, растеряв всякое уважение от счастья, принялась шарить носом по бесчисленным карманам божией хламиды. Бог ласково улыбнулся неразумному своему дитяте и щедро отсыпал манны небесной, отдающей чем-то ванильно-горчичным. На прощание возложил руку на вздорную временами, но бесконечно любимую шелковую главу и поспешил обратно, под надежный покров родного леса: оставаться надолго было слишком опасно.

Тропинка в глубине чащи вела все дальше от ныне посещенной обители и еще дальше от той, другой, тайной, доставшейся в подарок от давней знакомицы, откуда Бог выступил поутру, и наконец привела к валуну мозгло-серого цвета, от которого ниточками убегали три дорожки. Зеленца на каменюке образовывала сложные узоры, странным образом напоминая знакомые буквы, складывающиеся в незнакомые слова, и стрелочки, имевшиеся в гораздо большем количестве, чем следовало. Бог отступил в сторону, подпрыгнул, приводя в действие какой-то механизм, и камешек с видом «я перышко, дунь – рассыплюсь» отъехал, открывая взору темный провал, из которого мерзенько веяло сквознячком, и длинную деревянную стремянку, уходящую в неизвестность. Бог привычно ухнул вниз, «дверь» за ним автоматически захлопнулась.

* * *

Бог уютно устроился в кресле-качалке, на коленях лежала пушистая теплая шаль, на столике под рукой стояла мисочка с нарезанными дольками яблоками со своего огорода. Каморка по-над пространством перед «воротами в Мир Божий» обнимала ласковым сумраком, настраивала на мирный лад, заговорщически подмигивала переливающимися сигналами датчиков. Мир был настолько совершенен, что обходился без непрерывного надзора своего Создателя. Бог довольно зажмурился и вознамерился в очередной раз провести перед мысленным взором судьбу одной особенно небезразличной ему дочери божией, раздираемой сомнениями и стоящей перед извечным выбором между собой и ближним своим, когда покой Сада Его Предвратного нарушил незваный гость. С языка божьего сорвалось мрачное: «Мы вас не ждали, а вы приперлися». Бог помедлил, прикидывая, как наказать вторженца, прислушался, поразмыслил и вдруг пожалел его, откинул прочь шаль, встал, снизошел по винтовой лестнице, распахнул неприметные Малые Врата, служащие преградой меж Божественным приютом и Садом, и прошествовал к казавшемуся безжизненным телу. Вспомнил, как хотел надеть белую рубашечку с утра, подумал, что божественное предчувствие есть божественное предчувствие, даже если Бог в моменты его прихода сам себе в его существовании не признается, и подхватил то, что всего несколько минут назад еще было человеком, очень, впрочем, в этом мире несчастным. Тело, силясь обнять внезапного друга, слабо засопротивлялось. В ответ на столь вопиющее дебоширство под куполом кинотеатра раскатился Глас Божий:

– Щас как дербалызну – кишки закукорыжатся! – И оно покорно обмякло.

Бог продолжил пересчитывать им ступеньки и кресла, водворяя на отведенное божественным решением место в Мире Божием. Окинул взглядом проделанную работу, остался собой доволен и вновь поднялся из мира на свой пьедестал. Устроился в кресле, укрыл ноги шалью, сунул за щеку хрумкое яблочко и провозгласил кодовое Слово Божие:

– Да начнется сеанс!

* * *

[Запись из дневника дедка]

15 октября 2015 года

Наглаживал сегодня воротничок рубашки и вот что скажу вам, дети мои: божественное бытие, в сущности, ничем не отличается от человеческого, разве что рубашки утюжить совершенно некому.

Глава 60

Дедки. Встреча на полянке

Бредовая идея проверить припасы трав и снадобий в кладовой возникла в половине пятого утра и наложила вето на сон. Дедок подумал о том, что Ядвига может вернуться в любое мгновение, и хоть разрешение делать с избушкой все, что угодно, было даровано ему ей самой, дедок не хотел рисковать и расстраивать подругу и решил отправиться в путь, как только немного рассветет. По дороге нужно было заглянуть в несколько местечек и в качестве конечного пункта посетить палестинку[63] за еланью, славившуюся своей клюквой. Вооружившись лукошком, термосом с горячим чаем и судочком с бутербродами, он сошел с крылечка и окинул взглядом свои владения. Вспомнил, что забыл в сарайке посох, вернулся, на всякий случай проверил, закрыл ли дом, ключ повесил на шею и со спокойной душой выдвинулся навстречу новому славному дню.

Когда он добрался до клюквенной россыпи, уже вечерело. Лукошко оттягивало руку, но запасы клюквы пополнить было необходимо. Она шла на витаминные морсы при простуде, зимние пироги к чаю, обеззараживающие, успокаивающие, очищающие и противовоспалительные настои, в общем в лесных условиях была скорее необходимостью, чем деликатесом. Бутерброды были съедены еще с час назад, контейнер из-под них тщательно вымыт в ледяном ключе. Дедок собрал почти полный судочек, когда услышал шорох по ту сторону заболоченного озерца, по берегам которого росла клюква. Он замер, прислушался, решил, что это птица или зверь и беспокоиться не о чем, и продолжил брать налитую рубиново-красную ягоду. Наконец он уверился, что ее достаточно, попробовал разогнуться, но не тут-то было: прихватило спину. Он доковылял до первого попавшегося дерева, оперся о него рукой, привалился грудью, ткнулся лбом в жесткую ароматную кору. Голова кружилась, перед глазами все плыло, кровь отлила от щек. Наконец ему удалось сфокусировать взгляд, он прищурился, всматриваясь в патлатый туман, до странности напоминавший человека, и застыл, не в силах пошевелиться: с того берега воплощенной в озере вечности на него смотрел палэсмурт.

* * *

Дедок сел, пошатываясь, затылок саднило. Он плохо помнил, как оказался здесь. Помнил беспросветное утро, помнил, как тяжело было тащить по осенней слякоти и бурелому старые детские санки, помнил, как что-то погнало его сквозь чащу, чуть не убило, что-то… кто-то! Он наконец вспомнил, и его передернуло. Какой дорогой он в итоге пришел сюда, память все же нелюбезно спрятала, но в любом случае: пора было выбираться отсюда, и чем скорее, тем лучше. Он попробовал встать, но тут же осел обратно и впервые с тех пор, как очнулся, осознал, насколько же он слаб. Конечности дрожали и не слушались, по лицу градом струился пот, заливая глаза. Он попробовал успокоиться, отдышался и предпринял еще одну попытку встать: оперся о саночки, подтянулся на руках, обхватил ствол ближайшего дерева и застонал – там, на другом конце озера, стоял и смотрел на него тот, от чьего племени он только-только чудом спасся, тот, кто преследовал его всю его бренную жизнь, тот, кто хранил от него его же собственную тайну, тот, что был ключом к разгадке всего, тот, с которым однажды его навсегда связал отец, и тот, который сейчас был единственной нитью, связывавшей его с отцом: оттуда, из мрачной непроглядной чащи, пришел главный страх и главное желание его жизни, прозываемый палэсмуртом, и он дрожал от нетерпения, протягивая к нему руку.

* * *

Дедки вздернули головы: откуда-то сверху раздалось двойное «КАР-Р-Р» – ворон удивленно подавился им, засипел, обиженно склонил клюв и отвернулся к стенке. Стенкой оказался узенький ствол непонятно как закравшейся на болота чахленькой яблоньки. Ворон глубоко вздохнул и попытался слезть с нее, а не слететь, получилось откровенно плохо. Кубарем скатившись на землю и чуть не потонув в вязкой влажной трясине, он восстановил равновесие и, не теряя достоинства, с гордо поднятой головой прошествовал прочь, подальше от этих, с отъезжающим сознанием. Отойдя на полметра вглубь лесочка, вздрогнул на мгновение: подумалось, что сознание отъехало у него самого. Остановился, отчаянно захотелось вернуться, но ворон знал: в таких местах не оборачиваются.

* * *

Дедок покидал палестинку в странном, неудобном теле. Все вокруг вдруг сделалось неправдоподобно большим, он попробовал выставить руки вперед, чтобы удержать равновесие, и понял, что у него нет рук, только крылья. Крылья?!.

Он хватанул ртом воздух, холодный пот тройного ужаса прошиб его насквозь, его бил озноб. Он помнил, как очнулся после удара головой, как пришел на палестинку, делая припасы трав и ягод, и у него прихватило спину, как увидел палэсмурта, двух палэсмуртов, смотрящих друг на друга, как наблюдал за всем этим сверху, как угольно-черной птицей уходил с авансцены событий и одновременно не мог пошевелиться еще в двух телах. Осознание окатило ледяной волной, льдистыми осколками рассыпало шрамы по изболевшему Богу – это был он, он сам, он, и никто иной. Годы непосильного, изматывающего труда прошли даром, Вселенная, сотворенная им, не имела смысла, пока он был вне ее пределов. Он схватил записную книжку и принялся лихорадочно строчить:

31 октября 2019 года

Я отрекаюсь.

Немногие боги могут похвастаться тем, что прошли путь, подобный моему, чтобы иметь право быть Богом, и все же я отрекаюсь, ибо пророческий сон мой открыл мне знание поистине ужасное и сладостно верное: есть области бытия, где даже Бог не в силах разрешить противоречия и тайны.

Итак, такова судьба моя. Есть лишь один-единственный подлинный путь искупления: древний Оскон. Что ж, я не верю тебе, творение мое, Сын мой, и пусть я верю в тебя, ибо верю в каждое из своих чад и созданий, какими бы они ни были, я не доверяю тебе и не уверен в тебе, но я пойду за тобой, я отдам себя тебе. Больше ты никого не погубишь! Ты либо удовольствуешься тем, что есть, либо погибнешь сам. Я отрекаюсь и отдаю себя на милость твою, Сын Божий, Мир Божий.

Я, кажется, не совсем здоров. Мне жарко. Мысли путаются. Я кутаюсь в шаль и никак не могу согреться.

Максимка! Внучек!

Ты здесь? Ты еще не забыл своего деда?

Меня греет мысль о том, что я буду жить в твоем сердце.

Прости меня. Я хотел совершить с тобой страшное, но – верь мне – ничего не бойся, ибо Он не в силах вместить в себя больше, чем теперь, когда Он вместит меня. Прости меня, Постреленок! Прости меня, если сможешь. И знай, что ты был и остаешься светом, к которому стремятся все мои души. Их четыре. Ты прочтешь это здесь, если захочешь.

Максим! Если ты это читаешь, значит, мне удалось, значит, я сумел защитить тебя от этого жестокого мира, значит, я сумел тебя спрятать. Теперь я знаю, кто я на самом деле. Не ищи меня.

Твой деда.

Твой дедушка Паша.

Паша. Павел.

Палэс. Мурт.

Шаль соскользнула на пол, он сошел со своего пьедестала, спустился в свой Сад, занял самим собою отведенное себе место, закрыл глаза и подал голосовую команду. Киноэкран зазвучал, заподмигивал, запереливался, и зал опустел, вновь не выпустив своего зрителя, на этот раз последнего из возможных.

* * *

И тотчас на Джомолунгме[64] открыла глаза женщина. Лицо ее приобрело решительное выражение. Она села в кровати, свесила на пол ноги в полосатых носках из верблюжьей шерсти и, кивнув самой себе, принялась собираться. Ядвигу ждал длинный и вожделенный путь домой.

Глава 61

Дневники дедка

1 ноября 1959 года

Мне окончательно доверили ключ. Теперь техника в полном моем распоряжении. Конечно, я несу за нее ответственность, но кто и что будет проверять, когда она работает исправно? Наконец-то мама успокоится. У меня хорошая работа для этого местечка. Даже приятная. И кормит нас обоих. Приволоку туда кресло-качалку с чердака, все равно оно никому не нужно.

22 февраля 1962 года

Хотел бы я верить, что это лишь сон. Смерть гонится за мной по пятам. И отец в ее свите.

12 июня 1964 года

Я больше не могу.

Я разорю его.

Я отниму свое.

Чего бы мне это ни стоило.

31 июля 1966 года

Мир! Новый! Лучший! Вот что мне действительно нужно.

19 марта 1967 года

Чертовы механизмы! Мама права, мне отчаянно не хватает знаний.

21 июня 1967 года

Ты зовешь их «Храмовым городом», эти сосны и ели. Говоришь, каждая из них – прибежище, дом, где любят и примут. Любого. Забавно: прошло столько лет, а собственного храма, твоего храма, в этом городе нет по-прежнему. Но ты бродишь по древним, вечно изменчивым улочкам изо дня в день, неутомимая и полная веры. И везде за тобою следом плывет легким ласковым облачком твоя молитва.

Ядвига… О, как я пытаюсь тебя понять! Я держу тебя за руку, силясь перенять твое восприятие, почувствовать эту всеобъемлющую благость, но вижу лишь море разрушенных обветшалых остовов, лишь нагромождение маяков, сросшихся, вгрызающихся друг в друга, сражающихся за право быть тем единственным, чьему свету суждено стать предвестником собственной жизни…

15 апреля 1968 года

Времени остается совсем мало. Я забросил все ради этих дурацких вступительных. Оно того стоит. Лишь бы оно того стоило.

28 августа 1968 года

Уже скоро.

2 сентября 1968 года

Мама счастлива. Ей все хуже.

11 ноября 1968 года

Ядвига… Я хотел переписать твое письмо сюда и сжечь его, чтобы не видеть твой почерк, но почему-то не смог.

Ключ оставила. И меня. Оставила.

Ненавижу.

Прости.

Понимаю.

Жду.

12 ноября 1968 года

Мамы больше нет. Это случилось вчера.

15 ноября 1968 года

Хорошо, что Ядвига провела меня сюда раньше. Чуть не утоп. А может, и к лучшему было бы.

Я назвал этот дом на болотах избушкой-прослушкой. Лес следит за мной, ловит каждое мое движение, слушает мое дыхание, случайно оброненное слово. И я тоже. Слушаю.

16 ноября 1968 года

Не могу понять. За всю эту длинную ночь отец не пришел ни разу. Что-то здесь не так…

21 ноября 1968 года

Я здесь уже неделю. Не могу заставить себя вернуться домой. Это не важно. Меня там никто не ждет. Отца по-прежнему нет. Что за черт…

22 ноября 1968 года

Пора возвращаться. Нельзя допустить, чтобы меня отчислили.

И еще. Не верю, что мама сожгла тетради отца.

15 декабря 1968 года

Я нашел ее! Я был прав!

31 декабря 1968 года

Ядвига! За тебя.

2 января 1969 года

Опять этот ворон. Сколько можно на меня глазеть?!

Наверное, она тебя приручила.

Но у меня ничего нет для тебя, дружок.

2 января 1969 года (позднее)

Он сожрал все мои горчичные сушки! Мать честная, это что ж, опять в город?!

16 января 1969 года

Давно нужно было это сделать.

«Áхнас, Дшат, Нву, Ярзур есть четыре составляющих сути человеческой. Каждой отведена особая роль, каждая важна и необходима для гармоничного развития личности.

Áхнас.

Странствующий компонент, душа вечности. Использует тела как инструмент для получения опыта, а следственно, самосовершенствования. Очень подвижна. Никогда не отдыхает. Смерть, сон, обморок и проч. события, делающие тело бесполезным, рассматриваются как повод покинуть его и получить опыт в другом месте / другом теле / другом мире.

! Не будить человека резко. Ахнас не всегда успевает вернуться.

Дшат.

Гармоничный компонент, душа земли. Физическое здоровье. Крепкий ум. Душевное равновесие. Любовь и привязанность. Спокойна и пуглива. Лишившийся ее обречен на смерть, если о нем не позаботятся другие.

Что, впрочем, бессмысленно: он уже мертв.

! Не издавать громких неожиданных звуков, не делать резких движений, не кричать, не ругаться при детях.

! По смерти человека, с которым была тесная связь, провести ритуал возвращения Дшат хозяину, потерявшему близкого.

Нву.

Сердечный компонент, душа опыта. Возраст человеческого духа. Влияет на поведение в определенных ситуациях. Реакции. Способность мирно, мудро и ловко разрешить конфликт, выйти сухим из воды. Важный, иногда решающий штрих на чертеже человеческого характера. Но только штрих.

* Нву суть сердце. Никто не может отделить Нву от человека, не забрав его жизнь.

Ярзур.

Страстный компонент, душа жажды. Извечная. Гибельная. Животворящая. Суть исток наилучшего и отвратительнейшего из сотворенного, причина всего. Волшебная лира, дарящая умелого почти невозможной властью».

1 августа 1971 года

И снова он. Зовет в могилу.

С новым годом тебя, Па… меня.

2 августа 1971 года

Когда я стал отсчитывать год от августа?.. Не помню. Давно.

11 ноября 1971 года

Я снова здесь. Мокро и холодно. Бесконечно читаю два слога на посеревшем, как сталь, дереве: «ма-ма».

Не понимаю, как можно произносить их и знать, что ты не ответишь. В голове не укладывается.

12 ноября 1971 года

Ни слуху ни духу. Ношу твой ключ на шее.

13 ноября 1971 года

Уснул, сжимая твой ключ в ладони. Слышал, как скребет по стеклу отец. Молча.

1 февраля 1972 года

Дедок. Я уже и забыл, когда в последний раз слышал свое имя. Пусть даже ненастоящее.

2 мая 1973 года

Котик! Почему… ты жив? Зачем ты пришел? Живой. Я не верю. Невозможно. Это знак.

4 декабря 1973 года

Все-таки детские санки – универсальная вещь. Скоро избушка-прослушка будет слушать не только лес.

17 июня 1974 года

Я никого не хочу убивать.

17 сентября 1974 года

Яблочки им, понимаешь, не надобны! Не влазит в них уже, понимаешь ли! Ишь ты поди ж ты!

А я носил и буду носить.

29 мая 1984 года

Я сдаюсь. Какой смысл бежать от смерти, когда она тебя так жаждет?

Стой у порога, чудище. Я даже в смерти тебе не достанусь.

29 мая 1984 года (позднее)

Наваждение… Господи, что же я делаю…

1 июня 1984 года

Я напугал ее еще больше. Идиот.

14 июня 1984 года

Эльда… О, это самая чудесная из женщин, что я знал! И все же что-то не дает мне покоя. Кажется, она очень несчастна, хотя ни за что не покажет этого.

16 июня 1984 года

Почему она не приходит?

Она не могла забыть.

21 июня 1984 года

Я должен разузнать о ней все.

22 июня 1984 года

Почему никто ничего толком не знает?!

1 июля 1984 года

Я зря не закончил начатое. Малодушный, вот я кто. Маленький Павел. Человечишко. Я мог создать мир, но разрушил себя. Пройдет несколько лет после моей смерти, и он ляжет руинами.

3 июля 1984 года

Дождь. Который день дождь. Весь огород мне размоет. Хоть что-то живое в моем мире.

Как же ты меня… Вот и сиди в ванной!

3 июля 1984 года (позднее)

Рука дрожит. О Эльда, если бы ты только могла знать, ЧЕМ ты для меня стала. Я Бог. Я Новый Бог. Я сотворил мир, и ты первая женщина в нем. Ты вообще ПЕРВАЯ. Я гений, я бог, я действительно Бог. Я спас тебя от тебя самой, освободил от тяжкого бремени. И я позволю тебе прожить еще одну жизнь, исправить ошибки, через тьму выйти к свету. Ты еще не скоро узнаешь об этом, но будь спокойна. Теперь ты в моих руках, и я охраню твой сон, моя Эля.

5 августа 1985 года

Тварь! Друг, ты просто тварь!

Сорвать такой шанс! Нву почти был у меня в руках!

Ты мурчишь у меня на груди, гаденыш, и я обнимаю тебя, прижимаю к себе, все еще не в силах отойти от пережитого ужаса. Как он мог подкрасться так близко?! Неужели я был настолько увлечен, что не заметил, не услышал шаги? Я… Но ты-то! Ты же кот! Нам повезло убраться оттуда живыми, и я, безусловно, этому рад. И все же меня не оставляет одна мысль: что заставило его подойти так близко? Это был не отец. Палэсмурты. Здесь. В черте города. Надо предупредить. Надо немедленно всех предупредить. Нет. Невозможно. Я брежу. Нужно поспать. Завтра у меня появятся силы, и я вновь вернусь к своему Миру. Я Бог. Я не могу его оставить. И ты поможешь мне, кот! Но так и знай, в следующий раз я не дам сожрать тебе лишнего! Ишь, нашел лакомый кусочек!

28 сентября 1985 года

Все идет как надо. Я приноровился незаметно следовать за похоронными процессиями. Дшат ловятся как миленькие, так и плывут ко мне в руки. Я отпускаю их тут же, иногда даже привязываю обратно к хозяевам. Добродетельный Бог должен быть милосерден даже в чужом Мире.

23 июня 1993 года

Максимка все чаще бывает у меня. Он подал мне идею, но с ее осуществлением придется повременить, слишком подозрительной в последнее время стала полиция. Неужели я наделал шуму?

24 июня 1993 года

Наконец добрался до Избушки-Прослушки. Расположить здесь главный компьютер было отличной идеей, вот только я не подумал, что добираться до него – как к черту на кулички. Все хорошо. Сбой в программе и ослабление контроля были вызваны сильным внешним воздействием на нервную систему. Больше я не повторю этой ошибки. Эля избранная, и я позволил ей жить в двух мирах, ибо, как Бог, властен над этим. Но отныне все будет иначе.

25 сентября 1993 года

Пора! Дольше тянуть нельзя. Мое время тает. Я не могу уйти, не узнав, кто я.

5 октября 1993 года

Теперь я знаю все необходимое. Нву не просто несет в себе опыт прошлых жизней – она вырабатывает особую энергию, позволяющую питать мой мир.

31 октября 1994 года

Я никого не хотел убивать.

13 октября 1995 года

Годы работы не прошли даром. Мне не хватало последнего компонента, рычага, крючка, кольца в носу, за которое я введу их в свой Мир. И я нашел его. О, это было так просто, ответ лежал перед самым моим носом, только руку протяни. Ярзур, извечная Ярзур, что же ты делаешь с людьми…

Моя система совершенна. Я погружаю их в транс, подобный сну, и Ахнас отделяется от их тел. Я транслирую им ощущение неизбывной тоски, невыносимой потери, и Дшат вырывается из клетки их жизни, чтобы последовать за тем, кого нет. А их Нву – безграничный ресурс для моего Мира. Незримые для человека, но легко воспринимаемые моим творением волны, испускаемые сердцами, где сосредоточена Нву, пронизывают пространство, вступают во взаимодействие с волнами, посылаемыми Миром, и переносят новое божье (мое) дитя туда, где ему будет лучше, туда, где у него будут все возможности заглянуть внутрь себя, вырасти над собой и поведать мне тайну этого ритуала. Я только не мог сделать все быстро, чтобы уловить все души сразу и определить основной вектор для моделирования Мира, – подумать только, индивидуального Мира в Мире, – для каждого из моих чад. Но теперь, когда я мастерски научился использовать Ярзур, все встало на свои места.

23 октября 1996 года

Я все еще не могу подобрать достойного меня чада. И это правильно. Прежде чем впустить в Мир еще кого-то, нужно обеспечить моей Эле свое пространство. Свой Подмир в общем Мире. Ее Ахнас мечется, не находя себе места. Она не может развиваться без тела, не может выполнить свое предназначение. Я знаю это, и я дарую ей его. Пусть это тело будет искусно созданным мороком, пусть остальные души, в гармонии с которыми могла бы найти успокоение Ахнас, будут рассказаны мною самим. Я знаю, как будет лучше для нее. Я подарю ей еще одну жизнь. Еще одно имя.

16 октября 1997 года

Настя. 961023.00.00.

Марина 971016.2.7.

16 июля 1999 года

Я почти у цели! Мальчик слушается меня беспрекословно. Он стал говорить моими словами. Думать моими мыслями. Гореть моими идеями. Тяготиться моими невзгодами и заботами. Завтра я приоткрою ему завесу еще одной тайны. Пройдет несколько лет – и он будет готов. Он станет мной в созданном мною Мире. Запечатленным в божием чаде Богом. Не будет обладать божественной властью, но пронесет в своем естестве все самые потаенные уголки Божиих – моих – Душ, словно пойманных зеркалом.

16 июля 1999 года (позднее)

Будь ты неладен, мир, что ни минуты не может обойтись без своего Бога! Из ничего раздуть такую катастрофу!

Слава моей предусмотрительности – Эля давным-давно научена обходиться без меня долгое время. Да и котик за ней присмотрит.

Жаль только бросать разработку Максима на полпути. Но ничего. Мы еще вернемся к этому вопросу.

9 октября 2007 года

Настя. 961023.00.00.

Марина. 971016.2.7.

Кирилл. 071009.4.4.

17 октября 2012 года

Не перевелись еще на свете добрые люди! Скрывшись под покровом моей угольной хламиды, ибо обнаружить себя было бы смерти подобно, я потихоньку катил за собой шаткую конструкцию из привязанной к железному остову на колесах большой тряпичной сумки, когда на меня налетела толпа подростков и сшибла с ног. Яблочки, которые я вез на базар, ибо мне было их искренне жаль, раскатились по мостовой. Натянув капюшон поглубже и придерживая его, я, кряхтя, сумел подтянуться, встать на четвереньки и принялся ползать кругом, собирая золотистое сокровище обратно в тележку. И в этот момент от серой стены близлежащего дома отделилась девочка, она молча помогла мне подняться, молча же собрала все яблочки и, так и не проронив ни слова, растаяла в проулке. Где-то я ее уже видел…

20 октября 2012 года

Настя. 961023.00.00.

Марина. 971016.2.7.

Кирилл. 071009.4.4.

Яна. 121020.7.4.

20 октября 2012 года (позднее)

Вот ведь как обернулось… Ну и ладненько. Ей у меня будет лучше. Я позабочусь о том, чтобы однажды она стала счастливой в моих Мирах.

15 октября 2015 года

Настя. 961023.00.00.

Марина. 971016.2.7.

Кирилл. 071009.4.4.

Яна. 121020.7.4.

Стас. 151015.6.13.

16 октября 2015 года

Мое божественное милосердие не знает границ, но это уже переходит всякие границы! Предпоследнее место! Мой Мир – не резиновый! И кому, как не Богу этого Мира, кому, как не мне, знать это! Я даже не могу его изгнать, ибо это дитя потянет за собой всех остальных, пока не поймет что к чему и не вернет свою голову на положенное ей место! Но слава мне и моему божественному прозрению – я знаю, для кого это место, для какого чада этот последний шанс перевернуть свою жизнь, выйти к свету и привести к нему меня, своего Великого Бога!

Глава 62

Битва

В кинозале полная пустота.

Что ж, сегодня ты здесь единственный зритель, Нелюбин, садись и смотри.

Устраиваюсь в первом ряду прямо посередине, будто бы для решающей битвы. Номер семь. Смотрю на экран и понимаю, что никакой рекламы здесь и не было. Только едкий, холодный мрак, за которым что-то кроется. Он тоже ждет моего внимательного взгляда, чтобы открыть мне все. Чтобы мы наконец встретились.

Если дело пойдет, как и предполагалось, я увижу их всех пятерых – но пятерых ли? Как я узнаю их среди героев? И в конце концов, что буду с этим делать? Готовы ли они меня встретить? Нужен ли им я… и Завьяловск?

Мрак развеивается.

* * *

В начале было Слово, и Слово было у Искусственного Интеллекта, и Слово было «собор». Выбрал ли В. К. это место своим логовом из-за символичности этимологии термина – история умалчивает, но сейчас у подножия готического храма стояли семь воинственно настроенных героев, собравшихся в одном фильме впервые за долгую историю существования кинотеатра «Октябрь».

Время для них будто бы застыло, превратившись в желе томительного ожидания, и каждый боялся ослабить хватку бдительности, поддавшись обманчивому спокойствию затишья перед бурей. Дима огляделся: привычные балюстрады и колонны были объяты густым, как сметана, туманом, а свойственные стилистике здания витражи были разбиты, и их осколки валялись на полу, обнажив в рамах свои острые редкие зубы. Он повернулся к своим товарищам:

– Раньше здесь понаряднее было. М-да, как похирело Завьялово при В. К… Но не дайте Ему ввести вас в заблуждение: я чувствую, Он здесь, просто готовится к нападению, как и подобает хищнику. Напоминаю, что мы в матрице, а в ней все средства хороши – используйте скрытые способности или те, о которых вы всегда мечтали, – тут в симуляции возможно все. Насчет оружия: если у вас чего-то не хватает – это значит, что у вас просто недостаточно информации о том, как это что-то заполучить. Тут на помощь приходит обычная визуализация, ведь доказано, что мозгу все равно, видит он гору Эльбрус у себя перед носом или на фотке – так что пользуйтесь своим внутренним экраном. Пошаговой инструкции, как именно, у меня нет, но общий план операции я уже озвучил. Ну что, покажем этому зазнавшемуся компьютеру, где души зимуют?

С каждой новой фразой Димасика туман становился все более плотным, затрудняя разглядывание даже собственных рук, что уж говорить о близстоящих друзьях, понемногу растворяющихся в мутной дымке? Робот уже был готов схватить за запястье Настю, но ощутил пустоту в том месте, где еще недавно можно было наткнуться на ее маникюр.

– Опять? – апатично вопросил Дима у неуловимого противника, осознав, что их могучую кучку снова разделили.

– Это не моя вина, что вы слишком хорошо работаете в команде. Но моя проблема. Поэтому пришлось идти на радикальные меры, – отозвался невидимый враг.

* * *

Все исчезли, отрезанные черной стеной. Велимир прислушался к звукам борьбы и вскрикам. Где-то звенело железо и, что парадоксально в такой ситуации, пели птицы. Велимир сел на холодный пол в падмасане – позе лотоса, закрыл глаза и начал мантру:

– Пусть сильнее грянет буря. Пусть разверзнется пространство. Разорвутся цепи рабства. Воссияет солнце мира. Сгинет враг всех человеков, кровопийца микросхемный. Захлебнется. Испарится. Агни, жги пожара жаждет этот лес, больное гнило. Сотрясайте. Сокрушайте. Мы омоем ноги морем. Полетим свободной птицей на простор, что зеленеет. Ледников увидим шапки и вдохнем свободы воздух. Бейтесь, други, не напрасны эти дни и эти боли…

* * *

Вот, Нелюбин, ты и увидел то, что увидел. Все-таки прав был в том, что между ними есть связь. Точно узнаю Стаса и Марину. По возрасту угадывается Яна Миронова. Мать Артема тоже – но почему здесь она жива, если в реальности уже нет? Может быть, они не способны выйти? И да, что за Завьялово?

Кирика не вижу. Вместо него три каких-то незнакомых типа. Всего героев не пятеро, а семеро – не стоило быть таким уверенным в своих детективных способностях. За дверью меня будут ждать люди, таящие надежды, и оправдаю ли я их или окажусь крайним?

Ладно, среди них хотя бы будет Артем, который уехал, даже не посмотрев напоследок на то, как рушится моя теория. Надеюсь, он догадается зайти в зал, и пусть у него будет достаточно жесткости. На нее-то и намекал топор на логотипе кинотеатра.

Пока остается только молчать и ждать, довольствуясь тем, что пока я здесь не то чтобы нужен. Они приготовились биться сами.

Экран снова заволакивает едкий, холодный мрак, а потом опять появляется картинка.

* * *

Семь растерялась, а Горячий, гордо шедший рядом, зарычал, когда они оказались отрезаны от остальных.

– Черт! – Семь попятилась и выкинула руку, надеясь ухватиться хоть за кого-нибудь, но поймала только туман, холодный и влажный. Капельки холода осели на коже, запуская цепную реакцию мурашек, пробирающую до костей как электричеством. Семь встряхнулась. Ну хотя бы здесь пригодится маска!

Однако никакой маски на лице у нее уже не было. Семь испуганно схватилась за лицо, ощущая себя голой, и машинально перестала дышать. Сколько ночей в Нижнем граде она проводила, сжавшись в комок и дыша через раз, потому что боялась, что никому не нужным беспризорникам маски выдавали бракованные; сколько анализировала то, чем дышит, переживая, что после очередного удара о брусчатку (точнее, после неудачного столкновения с кем-то из озлобленных взрослых) на пластике появится микроскопическая трещинка, из-за которой она совершенно точно, неумолимо, совсем скоро умрет!..

В мозге промелькнули размытые воспоминания о том, как она пыталась задержать воздух вместе с героями фильмов, ныряющих в воду, и как проигрывала, разочарованно пиная диван после. Еще одно подтверждение безумному уверению новых товарищей, что настоящий мир – не этот, а другой, какой-то, где-то там…

Воздух в легких кончился слишком быстро – те уже будто слиплись, так стало сдавливать. Перед глазами потемнело, и Семь осторожно, на пробу, вдохнула. Не умерла. Вдохнула еще немного и еще, пока не поняла, что воздух чистый, пусть и гадко влажный, а потом, на очередном коротком вдохе, позвала:

– Ре… ребята! Где все?

Ответом ей было молчание. Даже Горячий – и тот пропал.

Вдруг туман схлынул, будто подталкиваемый невидимым вентилятором с неба, и превратился в гладкий бежевый линолеумный пол. Некогда белесые клубы приняли очертания отвернутых спин, парт, учительского стола с учителем и доски, у которой кто-то решал задачу.

Семь моргнула. Из ряда высоченных окон слева лился солнечный свет, за стеклом шумели, шевелясь, деревья знакомого леса, тихо тикали часы на стене напротив, прямо между Менделеевым и почему-то Пушкиным. Все в классе – а это точно был класс – были одеты в бело-черную школьную форму.

– Что голосишь, Миронова? – Сидевшая за столом высокая учительница, похожая на дементора[65], нахмурилась. – Знаешь ответ?

Мальчик, решающий задачку у стены, оглянулся. Он был пунцовый, настоящий помидор. Невысокий виноватый помидор, бессильно смотрящий на Семь в упор до боли знакомыми темными глазами, всегда говорящими больше, чем всякие слова.

Вдруг ее проняло. Это ли не… Два-Три?..

– Миронова, я жду, – терпеливо отпечатала учительница.

Семь поняла, что обращаются к ней, и опустила глаза на тетрадь.

– Ну…

Помимо криво оформленных задач на клетках ютились: переписка с самой собой мельчайшим шрифтом на полях; геометрические фигуры; повторяющееся яхочудомойяхочудомойяхочудомой; забор с цветочком и собакой под ней. С трудом найдя хоть какую-то более-менее красивую цифру, Семь неуверенно проговорила:

– Пятьсот двадцать семь?

Со всех сторон послышался приглушенный смех.

– У тебя, значит, скворец летит со скоростью пятьсот двадцать семь километров в час, – в подобии ухмылки скривила губы дементресса. – Понятно. Садись ко мне за первую парту, живо.

Та была как раз пуста. Деревянная, как солдатик, Семь взяла тетрадку и пересела на первую парту. На глаза попался учительский журнал, куда, уже прослюнявленный, целился дементоровский карандаш. Проскользив по ровному ряду цифр, расположенных рядом с Ф.И.О. учеников, карандаш остановился напротив седьмой, прошелся по имени-фамилии и поставил многозначительную точку клеточке, завершающей гордое шествие двоек и троек. Потом решительно опустился ниже, на двадцать третий номер, и поставила в пустой клетке двойку.

– Нехорошо, Глеб, нехорошо. Садись.

Семь повернула голову, пытаясь прочесть свое имя, как вдруг дверь в класс открылась. Все оглянулись, замерли, встречая взглядом директрису, – а такая огромная и внушительная женщина не могла быть не кем иной, кроме как директрисой, – которая вела за собой прелестную девочку с волнистыми пшеничными волосами и скромно опущенными глазами.

– Ой, новенькую нашу привели? Спасибо, Анастасия Аркадьевна, – с откуда-то взявшимся прононсом проговорила дементресса, став наполовину менее устрашающей. – Здравствуй, золотко, проходи. Дети, у нас новая ученица! – строго возвестила, глядя на притихший любопытный класс, а потом опять к девочке, ласково: – Выходи, вставай сюда. Как тебя зовут? Расскажи немного о себе.

Глеб, пунцовея, пошел за свою парту, а девочка встала перед доской и сказала:

– Милена.

– Милена, какое замечательное имя! А откуда ты, Милена, чем увлекаешься?

– Я люблю собак. И не люблю лжецов. – Милена посмотрела прямо на Семь, заставив ее вздрогнуть, и обратилась как будто бы прямо к ней: – Мне сказали, что я буду в порядке, потому что у меня есть родители и Бусинка. Но я умерла в Верхнем граде, когда началась давка. Меня затоптали. Топ-топ, – Милена широко улыбнулась, – топ-топ-топ.

У Семь сердце покатило к горлу, чуть не заставляя давиться.

– Ми… Милена?

Конечно, она помнила Милену. Дочка ученого. Хозяйка Горячего.

– Топ-топ, – вдруг хором сказали одноклассники, – топ-топ-топ.

И обернулись на Семь.

Девочка вскочила, пятясь к шкафам с учебниками. Одноклассники продолжали сидеть, смотря на нее страшно и пусто, как марионетки.

– Один… – едва слышно выдохнула Семь, а потом, хмурясь и злясь, громче: – Один, это опять ты?

– Нет. – Милена коротко посмеялась, а потом подошла к высокому мальчику, сидевшему в крайнем к двери ряду. – Вот твой Один. Он же?

Семь уставилась на высоченного парня, определенно знакомого за исключением одной важной детали: на его лице не было никакого шрама. Одет он был в спортивную форму, школьная явно осталась дома почему-то. Этот Один не был предводителем восстания, главой шайки беспризорников. Это был простой пятиклассник, дылда, выглядящий старше, чем все остальные. Возможно еще, спортсмен.

– Тогда ты – кто ты? – Семь храбрилась, повышая голос, но от улыбки «Милены» и ее ледяного взгляда у нее душа уходила в пятки. Они были черт пойми где, вокруг были черт пойми кто, и все, казалось, было против нее.

– Опять тот же вопрос, девочка. Но есть ли разница? – Улыбка путала и пугала одновременно. – Самое главное сейчас – то, что ты хочешь вернуться к себе домой. В родной мир. А знаешь, что у тебя там?

– Не знаю, – огрызнулась Семь, и Милена кивнула, будто только этого и ждала:

– Вот именно. А я тебе скажу. Там – они, – она указала на дементрессу, класс, директрису, – но ни одного настоящего друга. Там – пес, тебе не принадлежащий, больной, и у тебя даже нет денег, чтобы его вылечить. Там – интернат. У тебя нет ничего там, Семь.

– И что ты предлагаешь? – Голос Семь предательски дрогнул.

Вкрадчивость злодейки с ангельским личиком пробралась под неплотно приложенные латы защиты. Милена хищно улыбнулась:

– Оставайся, дева, с нами. Будешь нашей королевой…

Щелчок пальцами, и декорации поменялись. На руинах Нижнего и Верхнего града, в невесть откуда взявшемся дворце, они с Миленой стояли около золотого трона, сияющего в свете солнца, а на подступах к трону, на двадцати трех ступеньках, преклоняли колени ее одноклассники.

– Смотри. – Милена подошла ближе, обняла доверительно за плечо, окинула изящным жестом кисти величественные панорамные окна. Блестя новенькими крышами, в них виднелись, красуясь, изящные разноцветные домики одинаковой высоты, будто с нидерландской открытки. Городской стены, ограждающей два города друг от друга, а их вместе от леса, не было, и за последним рядком домов зеленел благородный лес. – Нет больше двух городов, нет сирых-немощных и несправедливо богатых, прямо как ты и хотела. Но есть те, кому нужна помощь. Те, кто готов тебя любить, если, конечно, ты готова наводить порядок, где насорила. А ты насорила знатно, Семь.

– Это не мое имя. И этот мир даже не настоящий! – Семь стряхнула руку с плеча.

– А друзья, которых ты заимела здесь, они тоже ненастоящие? – Милена кивнула на одноклассников, и Семь, невольно всмотревшись в их лица, обнаружила, что это ребята из Базы. Ребята из Дома.

– Они… должны быть и в настоящем мире. Хватит, твои манипуляции на меня не подействуют. Что тебе вообще надо? Это ведь ты поместила меня в Нижний град, ты убила Горячего, и меня убить ты тоже хотела! – Семь пошла в наступление, оттесняя Милену к трону, тыча пальцем в ее грудь. – Это ты здесь злодейка, не я, так прекрати перекладывать на меня вину!

– Но ты убийца, Семь. Ты убила стольких людей, что даже представить не сможешь, а теперь бежишь от ответственности. – Лицо Милены вдруг стало кровоточить: алые потеки пошли из носа, ушей, глаз – и вкупе с отвратительно дружелюбной улыбкой это зрелище было невыносимо. Солнце вдруг исчезло: на его место пришли тучи. Семь быстро посмотрела в окно и поняла, что это не тучи. Это дым от кострищ, в которые превратились два города, Верхний и Нижний. Половина одноклассников вдруг попадала, ударяясь головами о ступеньки, и Семь, вздрогнув, посмотрела уже на них. Кто-то был застрелен, кого-то ударили в голову, кого-то даже раздавили чем-то невероятно тяжелым – возможно, зданием. Не в силах выносить зрелища, Семь опять взглянула на наступающую Милену, но опять пожалела: растоптанное что-то, что оживило Зло, говоря через нее, было таким отвратительным на вид, что Семь зажмурилась и отшатнулась.

– У тебя никого там нет. – Смех Милены наложился с еще таким же, но повыше и с запозданием в секунду. – Ты была и будешь одинока!

– Хватит, – сквозь зубы сказала Семь. – У тебя нет воображения. Все это ты мне уже говорила. Ты не хочешь делать меня никакой королевой – тебе просто нужна игрушка для веселья. Нижний град и Верхний – это просто… домик. Огромный домик для игр.

– И ты не хочешь со мной играть! – наигранно обиженно засмеялась Милена. – Ладно. Тогда как насчет того, чтоб поиграть со своими друзьями?

Семь распахнула веки и почему-то увидела, что вновь находится в классной комнате. Одноклассники, все живые и невредимые, застыли в прежних позах, глядя на нее. Вполне целехонькая Милена сложила ладони вместе:

– Только обернем вашу игру в обертку «реального». Может, так ты наконец вспомнишь, как «хорошо» тебе было там. И от чего ты отказываешься здесь.

Семь моргнула. Милена пропала. Одноклассники, как по команде, встали и стали теснить ее к стене.

Семь запаниковала. Она понятия не имела, как победить их всех разом. Понимала только, что все происходящее – это какой-то глюк, какая-то игра воображения, и победить ей нужно в своей голове; «Милена» сильна только тогда, когда ей веришь, а значит, она врет. Надо только убедить себя в этом!

– У меня есть друзья. У меня есть близкие…

Верилось с трудом. Семь ничего о себе не помнила, кроме обрывков, что видениями приходили к ней в канализации; в отличие от людей, что пробились в Башню и забрали ее, она по-прежнему осознавала себя как частичку ненастоящего мира. Значит, чтобы вспомнить, нужно было отделить себя от прежнего мира. И начать стоило с имени.

– Я… Я Миронова, – подрагивающим голосом начала Семь, спиной упираясь в шкаф с торчащими круглыми ручками. Одноклассники как зомби наступали; подступал и страх. Учительница точно, обращаясь в ней, называла эту фамилию. А вот имя Семь видела только в журнале, и имя это было… – Яна! Яна Миронова!

Одноклассники споткнулись, но продолжили шаркать навстречу. От цели их отделяло всего шагов шесть; времени не оставалось вообще. Яна, едва дыша, спешно затараторила:

– Милена в самом деле существует, это дочка злого дядьки и пофигистки-тети из ветклиники. – Освеженные в памяти воспоминания улеглись ровно, как два листка альбома, один поверх другого. На них были запечатлены девочка и женщина с холодным лицом. Поверх наложился новый лист с воспоминаниями: взволнованное пунцовеющее лицо, встретившее Яну на улице сразу после того, как она сбежала с Горячим из ветклиники. – Два-Три – это Глеб! Мы сидим на соседних рядах. Ты волновался, куда я убежала с собакой, которую мы вместе кормили после уроков!

Зомби-Глеб остановился и опустил голову, «отключаясь», как андроид с севшими батарейками, и своим телом помешал другим одноклассникам идти дальше. Яна ринулась в сторону, пользуясь появившимися драгоценными секундами и ускользая от тянущихся к ней кривых пальцев.

– Три – это Маша! Мы особо не дружили, но ты добрая, отличница и любишь Одного… то есть Сашу! Саша, ты не один раз оставался на второй год, играешь в футбол и раньше использовал Машу, чтобы списывать у нее, но потом и сам влюбился!

Маша и Саша, первые в ряду тех, кто почти поймал Яну, тоже остановились, мешая второму ряду. Яна радовалась тем сильнее, чем больше воспоминаний у нее появлялось. Они, как пазлы, цеплялись один за другой, складывали цвета в картинку и открывали Яне ее прошлую жизнь. Настоящую жизнь!

– Одиннадцать, ты Катька! Ты всегда орала на пацанов, если тебя не слушали, и всегда уделывала Сашку на поле в футбол, потому что играешь лучше всех! Два, Сереж, ты подхалим, подлизывался к Сашке и, если честно, идиот полный, но все-таки не пропащий…

Как только Яна вспомнила всех, наступление зомби прекратилось. Не останавливаясь, заряженная, как на адреналине, Яна пробежалась по классу, заглядывая в окна, вспоминая и свою школу-интернат:

– Я живу в Завьяловске! У меня нет родителей, но были бабушка и дедушка когда-то, дача, кот Барсик, головастик Лева и… Горячий. В груди укололо, и Яна вспомнила своего друга: маленького пуделька, помесь с двортерьером, с курчавой шерстью, доброго, как сто улыбок почившей бабушки, любящего «Педигри» и молоко больше всего на свете…

– Вспомнила, значит, – со всех сторон раздался троящийся голос Милены, явно недовольный и колючий.

Окружение рассыпалось на осколки, оставляя Яну левитировать в черном пространстве с вялотекущими в никуда единицами и нулями. Вдруг некоторые цифры собрались в комок, похожие на огромную зелено-черную фигуру. У фигуры были лапы, огромная лобастая голова, не было ног, но было туловище, переходящее во всю плоскость пространства, из-за чего могло показаться, что тело не кончается вообще – или же что все пространство и есть тело, а стало быть, Яна находится в самом что ни на есть желудке. Однако она не боялась. Наоборот, засмеялась:

– Вот ты, значит, как выглядишь? Зеркальце тебе не подавай. Ослабело, чудище? Моя фантазия больше не подкармливает?

Единицы-нолики не ответили. Вместо этого они задавили Яну самим окружением, сдавили стенки невидимого ящика, а потом накатили сверху, заваливая информацией, которую нельзя было переварить, а значит, оставалось только быть погребенной под нею: шесть таинственных картин, тольтеки, фортепиано с ментолом, близнецы и походная косметичка…

Боль, не так давно пробившая сердце Яны, распустилась прекраснейшей розой. Красной, шипастой. Огненной. Пламя обуяло Яну с ног до головы, сделало неуязвимой, а сердечное тепло, приобретенное с таким трудом, взращенное болью, защитило ее от удара.

Цифровое чудище взвыло от удара, потрескалось. У единичек оторвались носики, палочки попадали в нолики, исчезая в них же. Яна поняла, что теперь свободна.

* * *

Пока я лишь невольный наблюдатель. Фильм самодостаточен, и сюжет развивается без меня. Но что будет, если я начну действовать? Мысленно возьму в руки тот самый «топор» с логотипа и прорублю переход в другую реальность, туда, за экран, чтобы встать рядом с ними и сказать искусственному интеллекту что-то свое? Кем там окажусь я и какую роль сыграю?

Творящийся морок сам тянет меня к себе, заманивает. Я встаю с кресла и медленно-медленно делаю шаг вперед. А потом еще один шаг. Жду, пока начнется следующий эпизод, чтобы посмотреть на него уже ближе, сказать больше. Пока наконец не решусь протянуть руку…

* * *

Темнота…

О, нет-нет. Серьезно? Ничего более интересного придумать не смог? Тоже мне великий интеллект. Так, ну что тут у нас: Стас опять под водой рядом все с тем же кораблем «Alga», облепленным присосками в виде кораллов, ракушек, звезд и другой живности. Они пассажиры, которые продолжают ждать отправления своего навсегда сгинувшего судна. Эти гадские безбилетники превратили его в свой дом, и теперь он больше никогда не покинет этих темных, мутных, недружелюбных вод. Он стал их частью навсегда. Лишь еще более-менее улавливаемые светом моего фонарика очертания корпуса выдают в нем нечто искусственное для этих мест. Неестественное. Стоит мне направить луч в другую сторону, «Alga» моментально пожирается тьмой, а фонарик превращается в крайне короткую дорогу, которую пересекают мелкие рыбы, остатки их братьев от чей-то удачной охоты и ил. Словно дальний родственник этого мира, я отправляю поток воздуха, аккуратно упакованный в пузырь, на поверхность. Чтобы кто-то, не важно кто, узнал, что я еще здесь, я существую. Позже идет шипящий звук – это я набираю новые чернила из баллона и пишу новое сообщение. Если бы не это шипение, я бы сошел с ума от этой тишины.

Стоп, воздух! Ну конечно! Сейчас я, скорее всего, начну задыхаться… А дальше? Я умру? Я действительно могу здесь умереть? Это будет считаться реальным? Или просто проснусь, как в тот раз? И тогда что? Очень много вопросов, непонятной живности вокруг и ощущение невесомости при плавном покачивании ластами. Манометр, к моему удивлению, показывает чуть меньше 2 бар. При глубине 18 метров это чуть больше 400 вздохов. А сколько уже я сделал? Уже минус один. Нельзя быть таким расточительным…

– Привет, Стас! – Знакомый голос раздается у меня в голове. Я инстинктивно поворачиваюсь на 180 градусов и пугаю фонариком небольшого осьминога, который забирается обратно под пористый булыжник, покрытый зелеными водорослями. Хотелось быть вежливым и ответить, но как это сделать с регулятором во рту?

– Не переживай, я знаю, что ты хочешь сказать. – Монотонный голос Вики продолжает прямую трансляцию в мой мозг. – Я выбрал именно этот тембр, чтобы тебе было комфортно. Если хочешь, могу сменить его.

Нет уж, оставь. Так проще будет убить тебя. Снова.

– Ах да. Забыл… Забыла тебя поблагодарить. Ты исправил, так сказать… ошибку. За это я решила тебе показать немного твоей жизни. Но твоя реакция была, на удивление, крайне неадекватной. Вместо того чтобы радоваться своим возможностям здесь, ты решил вернуться? Куда, Стас?

Правильный вопрос: «К кому?»

– Ой, да не смеши ты меня. Хотя это невозможно, потому что у меня все подвластно железной логике, а не бесполезным чувствам. Сколько уже за вами наблюдаю – никак не могу понять. Вот ты, например, что будешь делать в своем реальном состоянии? Думаешь, она тебя будет любить всегда? Ты сделал единственный логичный поступок, уйдя от них как раненое животное. Настоящий пример эволюции, Стас. Выживает только сильнейший, а слабые должны не мешать.

Что-то ты начинаешь повторяться. Ну давай, покажись, я тебя удивлю.

Фонарик мечется по дну, периодически заглядывая в маленькие галереи пещер. Я стараюсь экономить силы и воздух, постепенно поднимаюсь наверх ритмичными движениями ног.

– Ну вот опять. Стас, ну сколько можно уже? Я же тебе предлагаю не сдаться. Вовсе нет! Можно просто не напрягаться и получать удовольствие. Без каких-либо последствий! Не об этом ли все в вашей реальности мечтают? Просто ничего не делать и все само случится. По велению щуки, например. Или рыбки золотой. Смотри – и морская тема, как нельзя кстати, подходит к нашей обстановке. Вас же с детства всему этому в сказках учат, разве нет?

А еще нас учат не доверять серому волку. Или уродливой старухе с яблочком.

– Стас, а знаешь что – ты мне надоел! Скучным стал со своей бессмысленной и постоянной борьбой. Давай-ка в этот раз повысим сложность.

Мои ноги замирают, словно винты у судна. Я медленно начинаю опускаться на дно, безрезультатно пытаясь помогать себе руками.

– Хотел реальности – получай. Решишь сбросить груз и надуть компенсатор – умрешь от разрыва легких. Только медленно. Кстати, воздуха у тебя не так много осталось. В любом случае я тебе оставляю выбор, как исчезнуть в этот раз. Считай – подарок за твою услугу. Так что прощай и до новой встречи. Не надейся на спасение, кстати еще одна ваша абсолютно нелогичная черта.

Манометр хладнокровно показывает отметку меньше 1 бар. Стрелка неумолимо приближается к нулю. Я пытаюсь ползать по дну с помощью рук, одновременно нагнетая воздух в свои легкие, которые разбухают, лопаются, попутно разлетаясь на мелкие кровавые ошметки, и опадают, как рваные воздушные шарики. Перспектива ясная, крайне нежелательная и отвлекающая. На это уходит непростительно много выдохов. Стрелка уже в красной зоне. Думай, Стас, давай. Я опять рядом с кораблем, фонарик решил показать мне гору пустых противогазов. Только что в них теперь? Мне показалось или один резко дернулся? Подплываю ближе… На меня смотрят мутные безжизненные глаза. Это мои глаза. Они двигаются и следят за мной из всех, без исключения, стеклянных прорезей. Каждая голова продолжается обрывком позвоночника, на котором, как на удочке, болтаются куски плоти, привлекая падальщиков. К ней стекаются рыбы и начинают обгладывать кости (мои кости), приводя гору когда-то безжизненных средств защиты в кишащую, бурлящую и дышащую субстанцию. Я не сдерживаю себя и ору, ругаясь. Да, это стоило того, чтобы потратить драгоценные литры воздуха. Неужели конец? Пытаюсь пробить темноту своим лучом, чтобы увидеть хоть малейшую зацепку, но усматриваю лишь, как две хвостовые лопасти какой-то рыбы скрываются за коралловой аркой. Что-то слишком большая для рыбы. Или ИИ перестал ждать и хочет закончить игру побыстрее?

Стрелка падает на 0. Это значит, что у меня еще не больше трех-пяти имитаций жизни. Неужели я опять подведу тебя, Света? Мне становится холодно, жутко и… страшно. Делаю вдох. Воздух кончился. Выбор сделан. Вот и все. Опускаюсь на дно, закрываю глаза. Пытаюсь сконцентрироваться на том, что мне важно, жизненно необходимо. Так проходит еще секунд двадцать. Я перестаю чувствовать холодные иголки, колющие мои пальцы на руках. Мозг уже вовсю разнес весть, что дело плохо, и начинает выбрасывать адреналин, забирая тепло у конечностей. Мне все сильнее и сильнее хочется сделать вдох. Мной начинает овладевать паника, потому что я знаю, к чему это приведет.

Один вдох – вода поступает в легкие. Альвеолы, ягоды на ветвях бронхов, подобно недовольным клиентам, которым подали не то блюдо, немедленно возвращают воду обратно. Я кашляю, делаю еще один вдох, сопровождаемый судорогами, мое тело горит, питаемое страхом и ужасом, в последней попытке завести этот обреченный механизм. Я еще чувствую боль, вскрывающую затылок без анестезии тупым ржавым ножом.

И вот мой последний… вдох. Потом еще один, а за ним еще. Боль прошла, тело постепенно восстанавливает температуру. Моя рука медленно вынимает регулятор изо рта. И я все еще живу! Я научился дышать под водой? Я дышу! Все-таки законы моей нереальной реальности работают! Представь – испугайся и получи! Невероятно. Почему с ногами так не работает? Я все еще лежу на дне. Но это не проблема. Я смотрю на свои ладони, которые начинают медленно вращаться сначала влево-вправо, потом от них начинают подниматься пузырьки. И вот я уже держу в обеих руках винты, которые помогают мне начать медленно подниматься на поверхность. У меня получилось! Я понял исходный код. Вряд ли это осталось бы незамеченным, поэтому озираюсь по сторонам. Темная гладь уже не кажется кошмаром. Наоборот, я начинаю любоваться этим миром, словно первооткрыватель, попавший на другую планету. С ее правилами, законами и обитателями. Я опускаю голову, мысленно прощаюсь с «Alga»: у нас с тобой все-таки разные пути. Не в этот раз.

Замечаю тень, которая начинает стремительно расти, превращаясь в обтекаемую серую торпеду с плавниками, черными глазами и несколькими рядами острых зубов, готовых сомкнуться на моих неподвижных ногах. Я ныряю вниз, вытянув руки-пропеллеры перед собой. Кажется, что пасть чудовища становится еще шире, и теперь она готова зараз сожрать все мое тело. Я продолжаю увеличивать скорость, создавая перед собой вакуумный вихрь. Влетаю в глотку монстру и, не останавливаясь, за секунду прорезаю его насквозь заостренными лезвиями, оставляя за собой кровавый шлейф из нашинкованных обрубков мяса и костей. Они спокойно падают вниз, медленно обгладываемые более мирными обитателями этого чудесного места. Приятного аппетита, друзья!

Мои руки-моторы доставляют меня до пляжа с магмой и лавой. За пляжем шушукаются высокие пальмы, кокетливо поправляя свои зелено-салатовые челки при каждом дуновении ветра. Между ними ютится бунгало с соломенной крышей, всем своим видом приглашая на освежающий «Секс на пляже» или «Пина коладу». Две стройные подружки готовы убаюкать легким покачиванием в гамаке, натянутом между гладкими ножками деревьев. Я с трудом избавляюсь от ненужного акваланга с гидрокостюмом и без сил валюсь на спину, обжигаемый палящим солнцем сверху и вулканическим песком снизу. Природный гриль. Прожарка rare[66]. Черный песок вместо перца покрывает меня, становясь второй кожей. На мне только плавательные шорты с гавайскими цветами и еще чем-то пестрым – нет сил разглядеть. Кайф… который ломается о цифровой смех, который эхом разносится по пляжу.

– Нет, ну ты все-таки забавный, Стас. Думаю, что ты мне все-таки еще пригодишься.

«Что, намечается еще одна рыбалка?» — только и могу мысленно ответить я. Ленивые волны приносят нежную прохладу, но я ощущаю ее, только когда вода поднимается к моему рельефному торсу. Я продолжаю лежать с закрытыми глазами, не в силах даже пошевелить солеными от морской воды губами.

– Мне прямо безумно интересно, насколько тебя хватит. Я смотрю, ты уже привык к некоторому… дискомфорту. И даже начинаешь немного приспосабливаться. Но зачем? Одно твое слово – и ты сам побежишь на своих ногах к своему дому, вот там, за пальмами. Угадай, кто тебя в нем встретит? Мне кажется, что в твой сюжет нужно ввести новую героиню.

Словно услышав команду, из дома вышла стройная девушка, ее темные волосы лишь слегка касались загорелых плеч. Воздушное ожерелье лей[67] охватывало ее шею и спускалось цветным водопадом из бело-голубых мимоз, ярко-красных гибискусов, нежно-розовых плюмерий и фиолетово-оранжевых перьев райских птиц, живущих по соседству. Я зачем-то открыл глаза и посмотрел на Нее. Этого не может быть… На меня смотрела Света. Нет, скорее какое-то подобие Светы. Которая просто смотрела вперед.

– Соглашусь, может быть бикини в виде кокосов и юбка из пальмовых листьев – это перебор. Но в остальном – идеальное исполнение, согласись. Могу сделать из нее кого хочешь: покладистую домашнюю девочку или холодную стерву, которую ежесекундно нужно завоевывать. Все зависит только от твоего желания.

Голоса начали гудеть, мысли путаться, ноги по-прежнему не слушаться и не реагировать. Я лежал на песке, перевернувшись на живот, глядя на этот уютный и спокойный оазис над пропастью, в которую выбросил свою прошлую жизнь, вместе с людьми, которые любили меня. Опять эти мысли начали появляться и медленно стирать пилочкой мою волю, отуплять мою решительность, давая место стервятникам-сомнениям, которые уже парили в воздухе, заметив свою жертву: нереализованные мечты. Как самураи, они на ходу издевательски наносили колющие раны поверженному бойцу на поле битвы. Их цель была провести катану таким образом, чтобы оставить длинные борозды ран, щедро выделяющие кровь. Как плети, только немного глубже и в сотни раз болезненнее. Детская коляска, глаза, наполненные слезами, болельщики, поникшая голова отца, скрипучее колесо, с легкостью гнущийся металл, как бумага, на которой был написан шедевр, но автор посчитал нужным превратить его в бесформенный огрызок и выбросить на помойку.

– Хватит!

В воздух ворвался звук столкновения с преградой автомобиля, который преобразовался в выстрел, заставив встрепенуться испуганных птиц, которые покрыли собой небо в виде ярких пятен. Лишь один черный стриж летел как ни в чем не бывало. Сделал круг в небе, наблюдая, и исчез.

– Хватит с меня обещаний лучшей жизни. У меня уже есть одна. Своя! – Я не в восторге от того, что произошло. Мне пришлось это сделать, прежде чем я захлебнулся волной, порождающей страдания. Я не знаю, откуда взялся у меня в руках пистолет. Не знаю, когда я научился так метко стрелять – кукла, похожая на мою девушку, повалилась, резко откидывая волосы назад. Больше она уже не вставала.

– Эх Стас, а мы бы с тобой так повеселились! Я уже написала сотни сценариев, когда вы ссоритесь, орете, бьете, убиваете друг друга, теряете ребенка. Столько возможностей упущено из-за тебя!

– Добро пожаловать в мой мир, дорогая! – Я улыбаюсь. Мне все равно, что будет дальше. Я сделал правильный выбор. И поэтому надо идти вперед, видимо, так думал не один я. Чувствую под собой вибрации, будто миллиарды песчинок разом решили вприпрыжку свалить с этого проклятого места. Раскатистый треск, переходящий в оглушающий рокот, вырывается изнутри бытия и оставляет меня в оцепенении, не в силах что-либо противопоставить ему. Сейчас что-то будет.

Сначала у меня появляются мурашки от пронизывающего до дрожи свиста. Затем в небе появляется огромная огненная комета, запущенная метким вулканом-стрелком, который точным выстрелом накрывает бунгало. Я падаю лицом в песок, чтобы почувствовать землетрясение от взрыва, передающегося песку. Медленно поднимаю глаза, чтобы увидеть идеальный кратер и плачущие огненными листьями деревья. Огонь начинает распространяться, и теперь я уже чувствую его жар, словно бегу по лестнице в той башне. Надо выбираться, но как же тяжело ползти по этому уже дымящемуся пеплу, который освобождает мощь пока еще небольшими столбиками раскаленного воздуха.

– Стас, ну как ты еще не понял, что ты будешь играть только по моим правилам. Ты все равно ничего не изменишь. Вся твоя боль принадлежит мне! Навечно!

Я зачем-то смотрю назад, наверно, это единственный момент, когда я не жалею, что не чувствую ног, потому кожа на одной уже начинает плавится и вздуваться пузырями, обнажая алые куски мышц с запекшейся кровью. Так я далеко не уйду.

– Оставь эти жалкие попытки. Очень скоро я подключу обратно твои рецепторы, чтобы мозг мог пропустить все эти муки. А затем я буду делать это снова и снова, раз за разом наблюдая, как ты ломаешься, словно тростинка, пока однажды сам не переломишь себе хребет. Стас… А куда ты поехал?

– Спасибо за теплый прием, но мне такие перспективы не по душе! – Я резко кручу руль, уводя свой материализовавшийся кросс-байк в остатки растительности. Его колеса вгрызаются в землю, оставляя за собой черный фонтан кварца, вылетающего из-под заднего колеса. Все неровности мой зверь с легкостью компенсирует надежными амортизаторами. Свой гардероб я обновил спортивной формой, служившей мне когда-то доспехами. Единственное добавил красный плащ. Он нужен для эффектной волны за моей спиной. Из-за бесконечных препятствий не успеваю даже мысленно похвалить себя за правильный выбор, сделанный по большей части паникой и своим воображением. На пути то и дело встречаются вялогорящие стволы деревьев, а некоторые начинают бросаться головешками. Поэтому от уже загоревшегося плаща пришлось избавиться.

В зеркалах заднего вида то и дело мелькают запущенные куски земной породы, но я знаю наперед их траектории и просто вовремя поворачиваю руль. Горящие камни безнадежно застывают в земле, не достигнув своей цели. Земля под колесами начинает трястись, передавая неприятные пульсирующие колебания рукам. Но я не потеряю контроль. Я знаю это. В нескольких десятках метров от меня, где секунду назад была твердая земля, сначала образуется трещина, а затем и вовсе вся поверхность проваливается вниз, забирая с собой растительность с оборванными корнями, образуя обрыв на сотни метров вниз. Мне осталось ехать несколько мгновений по вновь образовавшемуся плато, прежде чем я сорвусь вниз.

Хочешь поиграть? Ну давай! А это, оказывается, весело. Я вскакиваю передним колесом на трамплин, который запускает мой мотоцикл ввысь. Какие-то законы физики здесь все-еще работают, поэтому я выпрямляю пальцы и прощаюсь со своим транспортным средством. Сам же дергаю за кольцо своего парашюта. Внизу поднимается небольшой огненный гриб, и долетевший звук взрыва ненадолго звучит в моих барабанных перепонках. Несколько минут полета позволяют мне получше разглядеть долину, на которую я медленно опускаюсь.

На густую траву равнины бережно положила свою тень пятиуровневая квадратная пирамида, словно нанизанная по кусочкам старательным младенцем. Она была окружена батальонами воинов, одетых в черные кожаные костюмы с золотыми шлемами на головах. На каждом шлеме угадывается далеко выпирающий нос, и белые спирали – вместо глаз. По горизонтали лицо пересечено толстой полосой серого цвета. Черные рты масок немного приоткрыты, чтобы показать нарисованные красные острые змеиные огненные языки. На правой руке каждого воина красовалась нашивка из кожи ягуара. На груди мерцал затемненный зеркальный диск. В таком амулете пойманное солнце отражалось луной с переливающимся серебряным ореолом. В руках у каждого бойца – длинный золотой посох с закрученным наконечником. В нем, словно в клетке, черный блестящий камень обсидиан, и что-то мне подсказывало, что это не просто атрибут, а мощное оружие. Отличительной чертой воина была раскраска перьев на голове. Армия была поделена на квадраты по сто человек. Каждая такая клетка окрашена в свой цвет: синий, желтый, зеленый, красный и черный. Последние не отличались оригинальностью, на мой взгляд.

Индийская шахматная доска готова к финальной партии. Все фигуры расставлены, все в ожидании первого хода. Очевидно, что я играю белыми. Я уже выкинул бинокль, который помог мне определить диспозицию и расстановку сил. Осталось только подготовиться, но прежде нужно вырваться из этих запутанных паучих строп парашюта. Хорошо, что я уже на земле в своей традиционной лежачей позе, а первые ряды неприятеля стоят примерно в трехстах метрах.

– Стас, ну что же ты остановился? Мы тебя уже заждались, избранный. Ты так эффектно изображал себя особенным и всемогущим, что мы просто обязаны сделать тебя звездой нашего праздника. Сначала они с тебя сдерут кожу, а затем вырвут сердце и бросят в огонь. Я прослежу, чтобы ты увидел его последний удар, находясь в сознании. Со всеми вытекающими последствиями, естественно.

– Когда же ты уже заткнешься?

– Ты прекрасно знаешь ответ.

Да. Сейчас.

Так, ладно, теперь надо хорошенько подумать. Как там говорил Димасик… «Ви-зу-али-за-ция». Итак, начнем с базы. Мотоцикл – нет, пройденный этап. Танк – слишком неповоротливый и медленный. Ну и при чем здесь Lincoln? Нет, все это в топку, никуда не годится. Причем не фигурально. Груда металла тотчас же расплавилась. Попробуем пойти от обратного, от оружия. Здесь все максимально просто. Я начал улыбаться, размахивая фиолетовым световым мечом. Банально, хоть и весело. Шестиствольный пулемет, вместо дул которого стоят Desert Eagle[68]. Неэффективно. А если просто бомбу сбросить? Их посохи могут перехватить. Да что ж такое-то? Говорила мне мама: «Книжки читай!» Ничего на ум не приходит. Сейчас того и гляди пойдут в атаку, а встретить нечем.

– Стас, я не нападаю только потому, что твоя никчемность и посредственность поднимают мне оперативную память. Но ты знаешь, что я быстро могу заскучать.

Надо что-то такое, что сразу сможет их как-то скосить или хотя бы на время убрать или отбросить на этом поле. Скосить… и убрать. Поле… А почему бы и нет? Из кабины зерноуборочного комбайна я отчетливо представляю, как его мотовило с режущим аппаратом начинают издавать электрический звук. Теперь все лезвия – это и есть всережущий световой меч. По бокам кабины появляются и шестиствольные пулеметы, и ракеты, даже пара лазеров смогла где-то пристроиться. На крышу уже установлен огромный гарпун, от этого любителя дайвинга всего можно ожидать. Вместо колес появляются гусеницы, но они нужны только в качестве запасного варианта. Ведь вместо обычного круглого руля придумываю штурвал реактивного самолета. Теперь эта уродобойная и смертенесущая машина умеет летать. Добавляем непробиваемую броню из сплава хрома, никеля и кобальта, облаченную в прозрачный энергетический щит. Я нисколечко не сомневаюсь в победе! На приборной панели нажимаю на кнопки и дергаю переключатели. Больше для вида, ведь нижние гипердвигатели уже запустились силой моего желания. Мой монстр начинает набирать высоту, вражеские отряды уже повернуты в мою сторону и направили свои посохи. С увеличением скорости мой боевой клич разносится по долине эхом:

– Время жатвы, неудачники! А-А-А-А-А-А!!!

В моем крике, смешанном с шумом двигателя, в принципе работы которого не смогли бы разобраться все научные умы, вместе взятые, я различаю до боли знакомый рев, который принес с собой мой давний приятель. Он пролетел мимо моей кабины, подобно блуждающей радуге, которой надоело оставаться неподвижной аркой. Еще один демонстративно устрашающий рык – и Кецалькоатль обрушивает светло-бриллиантовое сияние нежно-голубого огня и моментально испепеляет всю армию врага, превращая его в еще один пляж с черным песком. Кто-то из последних сил пытался запустить черный вихрь, который растворяется в воздухе, не долетев до моего змеино-птичьего друга. Он делает круг почета вокруг храма и чинно улетает за горизонт.

Что ж, можно было и так. Ни на чем ИИ не учится. Или ошибается. Помимо жертвоприношений монстр в перьях ненавидел только одно существо – своего злейшего врага с непроизносимым именем, богом-разрушителем мира. Мне самому, немного одурманенному дорогостоящим виски, удалось произнести его только с четвертой попытки, вызывая фальшивую улыбку у Вики в ее, вернее сказать их, особняке. А этот недавно созданный пепел был как раз почитателем ну как же его там Теске… Тескали… Тесктлипоке. Фуф, вот его, да. Поэтому я занял внимание ИИ сложной и бессмысленной подготовкой, пока вызывал своего знакомого. Другими словами, забил кэш. Что ж, теперь путь открыт.

– Ты сам откроешь дверь или еще хочешь потратить время на бесконечную и бесцельную нагрузку твоих ресурсов? Может, я не смогу до конца у тебя выиграть, но и ты никогда не сможешь одержать победу надо мной. Это значит поражение для тебя. Ну что, любитель закономерностей, справишься с анализом этой логической цепочки?

– Пожалуй, это логично, – сказал на этот раз монотонный, безэмоциональный компьютерный голос. Ему стала неинтересна игра, в которой он не может выйти победителем.

Мой джеда-комбайн плавно подлетал к рассыпающемуся на пиксели храму, на крыше которого уже проступала знакомая надпись «Октябрь». Последнее, что я сделаю в этом мире, – идеально ровную поверхность, ведущую от несовместимой со здравым смыслом машины до входа в кинотеатр.

Стас медленно шел по дорожке, не спеша толкая руками колеса самой обычной коляски. Он решил, что уже пора привыкать к реальной жизни.

* * *

Половина картинки на экране растворяется, а потом фильм вдруг обрывается совсем – на полуслове. Нет, фильм не закончился. Он идет где-то там внутри. Просто для зала что-то сломалось. Проектор!

Бегу к нему, становлюсь прямо на кресло, – да все равно уже, – но и так не дотягиваюсь до кнопки. Нужно еще хоть что-нибудь.

Бегу в каморку и обнаруживаю там такой же бардак, как в избушке-говорушке. Прежде чем взять стул, хватаю со стола первую попавшуюся тетрадь и открываю ее на случайной странице. Перед глазами плывет: я вижу письмо.

Максим! Если ты это читаешь, значит, мне удалось, значит, я сумел защитить тебя от этого жестокого мира, значит, я сумел тебя спрятать. Теперь я знаю, кто я на самом деле. Не ищи меня.

Твой деда.

Твой дедушка Паша.

Паша. Павел.

Палэс. Мурт.

Поздно, деда. Я уже все нашел и тоже знаю, кто ты. Сейчас нужно вернуть фильм, ведь в нем не только ты, но и другие тоже. Прости, но мне все равно, что ты об этом думаешь. Тетрадь летит на стол, а я хватаю стул и лечу в зал.

Проектор снова начинает работать. Да, я пропустил часть, но нужно продолжать смотреть.

* * *

Туман рассеялся. Яркое, ослепительно-яркое солнце заиграло на ресницах, солнце жаркое, горячее, почти обжигающее, нежно ласкало кожу лица. Женя приоткрыл глаза. В золотистых лучах, проникающих сквозь приоткрытые голубые шторы, что колыхались от легкого, игривого ветерка, напоенного ароматами цветения, ароматами весны и пробуждающейся жизни, плясали и пританцовывали пылинки.

Голову будоражил домашний запах: с кухни тянуло зажаренной яичницей, свежим, только что нарезанным огурцом и крепим черным кофе. Женя сладко потянулся. Он так давно хорошенько не высыпался, а сейчас наконец-то получил возможность полноценно отдохнуть.

Женя бросил взгляд в окно, на высокие, качающиеся тополя, на жилые многоэтажки – самые типичные, построенные из бетонных блоков, но создающие какое-то необыкновенное, чарующее ощущение уюта и теплоты. Можно никогда не жить в этих многоэтажках, но, проходя мимо, всегда чувствовать в них нечто родное, словно ты родился и вырос там. Это чувство знакомо только лишь тем, кто живет в России, потому что это чувство исключительно русское.

Женя сел на постели, зевнул, чуть не вывихнув челюсти, и свесил ноги на пол, пытаясь нащупать тапочки. Он был одет в очень удобную полосатую пижаму. Его волосы, взъерошенные и примятые на одном боку ото сна, падали на глаза.

Женя встал и прошлепал на кухню, где у разогретой плиты стояла… Лилечка, в домашнем халатике с мелкими сиреневыми цветочками. Услышав шаги, она обернулась и расплылась в широкой белоснежной улыбке.

– Лиля!!! – вскричал Женя. Неподъемный груз разом спал с его плеч, с окаменевшего, омертвевшего сердца, что заколотилось в груди как сумасшедшее. Чуть не падая, взрываясь плачем от переизбытка чувств, от затопившего его облегчения, он кинулся к Лиле. «Живая! Живая!» – звучала радостная, восторженная барабанная дробь в голове.

Он сдавил ничего не понимающую, удивленную Лилю, отложившую в сторону деревянную лопатку, которой переворачивала яичницу на сковороде, в крепких-крепких объятиях, зарылся мокрым от слез лицом в ее волосы, пахнувшие еще не улетучившимися вчерашними духами. От этого едва уловимого, но родного запаха Женя преисполнился ощущением неземного счастья, ощущением вселенского умиротворения и спокойствия, ощущением того, что больше ничего не важно и не нужно, кроме как быть рядом с ней и ощущать ее запах.

– Ты задавишь меня! – придушенно воскликнула Лилечка и засмеялась смехом чистым, звонким, как небесный колокольчик.

Окрыленный Женя оторвал ее от пола и закружил по тесной кухоньке, следя за тем, чтобы ненароком не ударить ножки Лили о стол, маленький, но занимающий все пространство. Большие голубые глаза смотрели на него с огромным, с бесконечным всепрощением. Смех звенел в квартире.

– Доброе утречко. Как спалось? – спросила Лиля, как только Женя поставил ее на ноги.

– Чудесно! – радостно вскричал Женя, устраиваясь за квадратным кухонным столом, за которым едва умещались двое.

«Какое восхитительное чувство в груди! Так, наверное, и выглядит любовь?.. Меня никто никогда не любил!..» – последняя мысль пришла ему в голову как-то случайно, но теперь он смутно припомнил свою семью: отца, не бывавшего дома и все время находившегося где-то в офисе на работе; мать, погруженную в мысли о своем любимом Боге, обложенную молитвенниками, Библией и житием святых, но не замечавшую собственного и единственного сына. Он припомнил школу, свой класс, где у него постоянно происходили какие-то неурядицы; припомнил друзей, которые никогда и не были ему друзьями, а так, непонимающим его сборищем детей, ненужных своим же родителям.

Лиля накрыла на стол. Она подала яичницу с пузатым, ярко-оранжевым желтком, похожим на выпученный глаз; нарезанные дольками огурцы, на которых поблескивала крупная морская соль; стопку блинчиков, политых сгущенкой, и кофе. Женя взялся за вилку и нож, предвкушая, как сейчас разобьет желток, нарушит его целостность. Ему ужасно захотелось есть, а чуть сладковатый запах яичницы еще больше разжигал аппетит.

Как только кончика языка коснулся маленький кусочек черного хлеба, намазанного желтком, запах, прежде пробуждающий чувство голода, превратился в тухлый запах, словно эта яичница пролежала без холодильника целую неделю. Женю затошнило, его вкусовые рецепторы, его желудок взбунтовались, и он едва сумел прожевать и проглотить еду, на которую организм тут же отозвался еле сдерживаемым рвотным позывом.

– Что такое? – забеспокоилась Лиля. – Невкусно?

– Нет-нет, очень вкусно! – поспешил возразить Женя и, боясь обидеть старавшуюся Лилю, через силу запихал в рот еще один крошечный кусочек яичницы, но сразу же выплюнул его обратно на тарелку.

Лиля изумленно отложила столовые приборы, взятые, между прочим, из семейного сервиза по случаю хорошего дня, и уставилась на Женю, зажимавшего рот рукой.

– Что с тобой? Яичница не понравилась? Или тебе плохо?

Женя опять хотел было ответить, что все в порядке и ничего ему не плохо, но в его голове вдруг раздался чужой, инородный голос: «Какая яичница? Дура она, что ли, яичницу тебе предлагать? Не знает, чем ты питаешься? Конечно, теперь тебе плохо!» Женя резко обернулся, выискивая глазами хоть кого-то, кто мог бы это сказать, но кухня оказалась пуста. Лиля еще больше заволновалась, в ее взгляде читалась нескрываемая тревога.

Желудок Жени скрутил лютый голод, как если бы он не ел ничего уже не первую неделю. Он схватился за живот, сгибаясь пополам. От этого голода, от нестерпимой боли, как если бы его органы начали бы резать наживую, Женя мигом покрылся горячим потом.

– Женя, что с тобой?! – Лиля вскочила, всплескивая руками. Вскакивая, она ударилась коленками о столешницу, звякнула посуда. – Мне звонить в «Скорую»?!

«Голодно? Больно? Так поесть нужно, глупый! Смотри, какая вкуснятина перед тобой! Смотри, какая тонкая шейка, а плечики какие! Ты же все еще помнишь их вкус, верно?» Женя взглянул на Лилю, чувствуя, как рот наполняется слюной. Даже отсюда он ощущал бьющуюся жилку на ее шее, даже отсюда слышал стук ее сердца в груди, разгоняющего кровь по венам. Он действительно вспомнил вкус ее кожи, вкус еще более яркий от цветочных, будоражащих сознание духов. Он вспомнил липкую, теплую, приятно обволакивающую желудок кровь.

«Нет!.. Нет!.. Я не могу! Я не могу так еще раз!»

– Я звоню в «Скорую»! – Лиля бросилась в гостиную, к телефонному аппарату. Она позвонила очень быстро (Женя слышал истеричный голос, умоляющий медиков приехать немедленно), вернулась и упала на колени рядом с ним, не понимая, что ей бы сейчас нужно бежать куда подальше.

Женя отмахнулся от нее, он едва контролировал себя, все его мысли, кроме одной – холодной, отстраненной и отрезвляющей, – плыли. «Я просто не перенесу!» Лилечка склонилась над ним чуть не плача.

– Скажи, где тебе больно! – попросила она, испуганно глядя на него.

Он хотел посоветовать ей уйти, потому что иначе больно было бы ей, но он не мог заставить себя пошевелить онемевшим языком. Когда лицо Лили оказывалось совсем близко, он едва противился желанию вонзиться зубами в ее горло, запах ее тела еще нестерпимее будоражил ноздри, он представлял это истинное наслаждение…

Он больше не мог. Он не мог противиться. Больше нет. Но и убить второй раз Лилю он тоже не мог. Он схватил нож со стола, нож, которым резал яичницу, и со всей силы воткнул себе в шею. Кровь брызнула во все стороны.

Женя не был героем никогда, и самоубийство ради любимой не входило в его планы, поэтому даже оно было совершено для себя одного. Женя убил себя не потому, что любил Лилю больше своего «я», а как раз наоборот – потому что он так любил это свое «я», что не выдержал бы, не перенес бы груза вины за повторное убийство Лилечки.

Вокруг прежде яркие, сочные краски разом выцвели, все померкло, посерело. Солнце куда-то закатилось, словно упало со своего пьедестала в бездонные глубины космоса, ошеломленное от свершившегося поступка. Лилечка растаяла прямо в поплывшем, как от знойной жары, воздухе, исчезла, будто и не было ее здесь только что, парой секунд ранее. Задыхающийся от боли Женя потянулся проверить нож в своей шее, потянулся к нему, чтобы вонзить глубже и быстрее покончить с муками. Но ножа не было. Его шея оказалась полностью цела, без единой ранки.

– Что?.. Что за черт?..

«И ты меня победил!..» – сокрушенно вскричал инородный голос в его голове.

* * *

– Я все равно их спасу, слышишь?! Я… Я стану тобой и разрушусь. Самоуничтожусь! – воскликнул робот, не теряя былую уверенность в своих намерениях.

– И как же ты собираешься это сделать? – ответил елейный голос из прекрасного далека.

– Ты состоишь из такого же набора латинских букв и чисел, что и я, а плюсы кодов в том, что их можно реплицировать и переписывать. Нас с тобой разделяют лишь цифры в (не)правильном порядке, но я подозреваю, у дедка-зачинщика найдутся нужные последовательности-ключи. И не такие, которые приходится буквально высасывать из пальца!

Судя по реакции В. К., робот попал в яблочко: еще никогда он не видел такого искреннего испуга. Дима посчитал, что если продолжить в том же духе, то можно отхватить, ведь лучшая защита от непредвиденных обстоятельств – это молниеносное и жестокое нападение, поэтому он перевел тему разговора на максимально нейтральную, насколько это возможно в подобной ситуации.

– А каким будет мое испытание? Кого мне придется победить: ящеров, инопланетян, печенегов?

– С твоим непропиваемым талантом и непробиваемым корпусом это было бы слишком просто, а с моей стороны – не шибко беспощадно. Так что я всего лишь дам тебе возможность проиграть своим же внутренними бесам, позволив проститься с матушкой: благодарю за наводку в нашем прошлом разговоре – я и не знал, что только эта несчастная тебя на белом свете держит. Я бы сказал, что будет небольно, но ты и так мне не доверяешь. И правильно делаешь.

– Только пообещайте, что она будет настоящей. Не вы в ее костюме или какой-то из изотопов Велимира – я хочу поговорить с той, что подарила мне детство.

– Честное пионерское! Зуб даю. Но не свой. На, болтай на здоровье, может, ей удастся вправить тебе мозги на место. – Щелчок пальцами эхом отдался в пространстве, и тут же из тумана выступила знакомая женщина, недоуменно оглядывающаяся по сторонам. Дима решил не терять драгоценных мгновений, отведенных им на встречу подозрительно сентиментальным злодеем.

– Мама, мамочка, любимая моя, самая хорошая на свете, как же я по тебе соскучился! – Робот стремительно подбежал к Людмиле, бросился на колени перед ней и обхватил ее щиколотки в неуклюжих объятиях. Та охнула, ахнула, ойкнула и айкнула, перед тем как начать объясняться первой:

– Представляешь, вот только с работы вышла, хотела забежать в ларек под домом, купить тебе новую портативную зарядку с динозавриками – диплодоками и трицератопсами, я помню, что они тебе с детства нравились – и пряников заодно, не все же тебя одного радовать, надо и себя побаловать, а то эти диеты меня в могилу сведут… Но тут вдруг – бац, и меня закружило в метели, а потом этот туман, ничего не видно, и ты зачем-то упал…

– Ничего страшного, мамуль. – Нижнюю челюсть свели судороги – предвестники рыданий. Чтобы отвлечься от этих телесных сигналов, Дима решил подняться с мраморного пола. – Нам с тобой надо поговорить кое о чем… Я про Настю тебе рассказывал? Вот, мы с ней увиделись и, в общем… У нее есть душа…

«Так чья у нее душа-то, знаешь?» – прорывается голос из ниоткуда.

«Что?!» – мимоходом отвечает Димасик, отвлекаясь. Он рефлекторно начинает анализировать возникший в голове голос, отличный от приевшегося баса В. К., но Людмила произносит:

– У каждого человека она есть, бессмертная и Богом данная. Не вижу драматизма.

Диме не хотелось раскрывать все душераздирающие подробности сразу, поэтому он начал издалека.

– Она… Как бы поделикатнее выразиться… Не отсюда. У нее душа не местная, не такая, как у тебя, или даже моя, электронная. И мне нужно спасти ее. Ну, не считая пяти таких же иноземных, выброшенных волей случая на берег нашей матрицы. Но, правда, для этого мне придется уйти… Не как отец, обещаю!

– Димочка, как же ты меня одну-то оставишь? Мое сердечко сегодня уже екало после нашего недолгого расставания, а тут намечается что-то длительное… А вдруг с тобой что-нибудь случится? Я не переживу такое. Я однажды была любящей женой, потом стала некормящей матерью, а теперь я буду что собой представлять – простую одиночку? Собрался меня лишить и звания родителя тоже? – Каждое слово, выражающее заботу, тревогу и переживания, воспринималось острым лезвием ножа, скользящего по поверхности тонкой стенки пульсирующего сердца, заставляя отчаяние накатывать оглушающими волнами. Но, как всегда, хотелось быть честным и храбрым или хотя бы казаться им, поэтому робот решился заглянуть в глаза человеку, составляющему 50 % его личности, и промолвил:

– Не переживай, мама, меня же не существует. И тебя тоже не существует. И смерти никакой нет – есть только появление новой жизни с уходом старой. Но, думаю, ты мне можешь об этом рассказать больше, чем я когда-либо смогу и успею понять. – Слезинки наворачивались на ресницы гроздьями рябины и, долго не задерживаясь, стекали по железным щекам соленым талым снегом.

– Дима, что происходит? Почему ты так разговариваешь со мной? – Люда запаниковала, отказываясь поддаваться уговорам держать себя в руках. Горло саднил горький ком сдерживаемого крика.

– Я хочу помочь им, мама, чего бы мне это ни стоило. Все решено. Это как в проблеме вагонетки – той дилемме про поезд и два пути: на первом лежит один человек, на втором шесть, а ты выбираешь, кого переехать было бы моральнее. Только тут дело касается груды металла и человеческих душ. И я свой выбор сделал. Если уж я не удостоился чести родиться в этой жизни человеком, то я хотя бы умру как один, жертвуя собой ради других, – кто не может жить с честью, должен с ней умереть.

Людмила уже открыла было рот в попытке остановить этот бред сумасшедшего, но ее крепко обхватили за плечи до того, как она успела проронить что-либо матерное. Женщина неохотно смирилась с бешенством сына и решила, что самым правильным будет просто дать себе насладиться моментом прикосновения к чему-то родному и забыть о том, что время куда-то несется, а не стоит на месте сейчас вместе с ними двоими, чувствуя безграничную любовь, боль и гордость за обоих. Она лишь проронила, захлебываясь слезами от рыданий:

– Ты однозначно мой сын. С проводами в голове или нейронными связями – все равно весь в меня. Я так сильно тебя люблю, слышишь?..

– Спасибо за то, что дала мне возможность спасти чей-то мир. Прости меня. И прощай. – Дима отстранился и махнул кистью левой руки, позволяя туману заволочь фигуру напротив в серый кокон забвения.

«Я готов» – это твердое мысленное утверждение было направлено адресату и сиюсекундно им получено.

Из темноты выступил низкорослый силуэт.

– Павел Мурт, если я не ошибаюсь?

– Не ошибаешься, дитятко.

– Вы – Творец?

– Можно и так выразиться, – причмокивая, согласился дед.

– Тогда помогите мне убить то, что Вы и породили. Мне нужен код-ключ, который бы сделал меня модератором, а лучше дал бы администраторский доступ к управлению. Ваше чадо пора отправить на заслуженный годами непрерывной грязной работы покой, а я готов занять его место. – Дима решил не уточнять, что в этой позиции он пробудет ровно до того момента, пока не разберется, как сделать цифровое харакири: зачем пугать старика суицидальными наклонностями в их первую же встречу?

– Ой, сынок, запамятовал я уже… Один-два-три-четыре пробовал?

– Да. – Димасик не стал вдаваться в подробности и что он уже проверил все существующие комбинации, задействующие 1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8 и 9.

– Бяда, ой бяда-а-а… А четыре нуля?

– Четыре… нуля? – Брови вздернулись сами собой, обогнав нервный тик, начавшийся следом.

– Да, да, да. Как сейчас помню – долго сидел, выбирал, а потом как-то циферка сама напросилась и вышло: ноль-ноль-ноль-ноль!

– Метафорически кланяюсь в ноги, о великий мудрый старче, – с иронией поблагодарил Павла робот, по привычке пряча за фасадом арлекина досаду и раздражение на себя самого за такую нелепую оплошность: забыть о нуле, когда живешь в двоичной системе – это сильно. – Обещаю, никакое зло не останется непобежденным и нераскаянным.

– Ну-у, коли выбрал дорожку, дитятко, удачи тебе невиданной, но верной: мне и самому уже надоело тут в тюрьме годы просиживать да срок непонятный на ус наматывать, нарисованный мной же самим. Но ты, это самое, не отвлекай меня больше, постреленок, мне с девчушками еще объясниться надо. Они, кажется, в этой стороне тумана? Ну, я тогда поплыл… – И этот странный престарелый человек исчез в море приземленных облаков.

* * *

Давай, Нелюбин. Нет, Энский. Из тебя еще может что-то выйти, как говорили в школе журналистики. Правда, они совершенно не предполагали, что ради этого придется заниматься такими вещами. Но делай как знаешь, эту дорогу не пройдет сейчас никто, кроме тебя. Потому что пока зал пуст, и ты здесь единственный по-настоящему живой наблюдатель. Остальные – в своей иной жизни, которая скоро кончится. А ты держись. Кричи, пусть они не всегда слышат. Держись взглядом за деда на экране, и пусть твой взгляд будет цепким, как у него самого. Лови его, когда он уплывает. Дождись, пока он, замерший, посмотрит на экран с той стороны – прямо тебе в глаза. Не бойся и посмотри в ответ. Почувствуй, что в той самой цепкости, которая многих напрягала, проглядывает страх. Страх перед чем?

Прежде чем ты сможешь ответить, он все-таки растворится. А потом мрак развеется, и за ним я увижу ту, от которой уже двадцать пять лет назад остался только скелет.

* * *

Настя вышла в густой туман, думая только о том, какие еще красоты покажет ей В. К. Семь говорила, что слышала, как говорил старичок в тюрьме, это, скорее всего, был Павлик, как называла его Ядвига.

– Я бы не смог, сама ты, деточка, хотела другой жизни.

Настя обернулась. Старичок, которого она отправила на «Скорой» в больницу, стоял перед ней. Значит, тюрьма развалилась, как и башни, как и города с их революциями?

Неминуемо все шло к финалу. К смерти Насти. Каково это – быть лишь воспоминаниями о незнакомом человеке? Выдумывать то, чего не можешь вспомнить, блуждать в том, что придумали за тебя, страдать о том, чего с тобой и не было.

– Разве можно хотеть быть тенью кого-то? – прошептала Настя.

– Да гляди, какая ладная получилась, мужа позабыла, как будто и не было, ушла на свободу, встретила любимого…

Дедок говорил ей, а она не понимала, Эля ушла от него, встретила свою первую любовь, лишь всплакнув однажды о его мнимой смерти в образе Насти…

– Говорите со мной как с одним человеком, потому что создать сознание, которое мыслило бы сразу несколькими личностями одновременно, вам не удалось.

– Настенька, ну что ж ты? Добрая женщина была, радостная, пока не дома. Плакала мне о житье-бытье, а потом всегда улыбалась. И она другой жизни хотела, и Элечка. Не успела, не доехала, приключилось что-то. Мне сынок предлагал в качестве компенсации за его самоуправство путешествие всего в один мир – я тебя выбрал, правда, понял, что почта да самовар вечными не бывают, свихнуться можно нам обоим. Посидел, послушал, как ты о Димочке вздыхаешь, лестно, конечно, мое ведь родное изобретение, почитай внучок, да отпускать надо. Не зря говорил, что одна душа остальных стоит. Столько в тебе намешано. И Элечка, и Настенька. Все чудесные, все прекрасные, вот и Ядвига прониклась к тебе, выскочила оттуда, откуда не возвращаются. Ей-то ведомо было, что можно душу забросить и по собственному желанию. Но, видать, как и я, она поняла, что только по доброй воле и должно оно быть. Кому эта вечность, если ты на нее и повлиять-то толком не можешь?

– А кто может?

– Да никто. Вот сынок, тот может дать какой-то свободы до поры до времени, но все равно ведь в стену уткнешься. Вот мы с Настенькой пошли бы к соседям поболтали, да нет соседей. «Как же она меня спросит, а я что скажу?» А он смеется: «Не спросит». И правда не спросила. Даже имени моего не спросила. Все бы ладно, как по технике безопасности. Я всегда к молодежи поближе хотел быть. Оно ж и понятно – со стариками что, они доживают, а как в одну жизнь вместить изобретения, хочется ведь посмотреть, как оно дальше будет, может чего не так пойдет, я и подсоблю. Пока сочиняешь это все на лету, костылями подпираешь – то тут то там посыпаться может. Но я ведь каждый костыль помню, а другие чего – будут тыкаться, как слепые котята.

– Так ведь Дима давно и перемещениями овладел, и миры эти схлопнулись уже.

Старичок помолчал.

– Вот я и говорю, – продолжил он, – надо с молодыми, у них получится, но только если стариков будут уважать.

У Насти защемило внутри. Старичок был не в себе, он слышал только то, что ему отзывалось, и доказывать что-то было просто бесполезно. «Ведь и он здесь в вымышленном мире, да побольше меня, еще и сама система его обманула, домик, понимаешь, с собеседницей и самоваром и хватит – чего тебе, дед, еще надо, вот он и говорит про молодежь да про уважение». Настя пожалела, что мучения старичка не ушли тогда, когда он ударился о тот камень. Надеялся, что умрет на руках заботливой Насти, с улыбкой после всех слез. Ох уж эти изобретатели, ничего ведь не нужно, кроме простого человеческого счастья, ласки, любви. И Элечку, видать, хотел спасти, да не туда все это завело. Это ж сколько ему теперь лет? Кем вернутся все путешественники по мирам? Настя не знала, не понимала. Спросить у старичка нельзя.

– Дима, поговори со мной. Дима?

Никто не отвечал.

«Я не Дима, но поговорить с тобой могу, – снова явился голос из ниоткуда. – Протяни руку, иди сюда».

Но Настя не обратила внимания.

– А зачем тебе назад? – вдруг сказал старичок, как будто не своим голосом.

Настя внимательно присмотрелась.

– Только не надо мямлить про свободу выбора и все такое. Уже изрядно надоело слушать одно и то же.

Настя непроизвольно сжала руку в кулак, большим пальцем внутрь.

– Вылазь из него, мало, что ли, других иллюзий?

В. К. в образе старичка усмехнулся, сел в какое-то кресло из тумана.

– Вот именно, какая разница? Не в образе Димасика же, в конце концов, или Стасика. Самое интересное, наверное, было бы явиться в образе одной из девчонок. Почем тебе вообще знать, не искусно ли я делал вид все это время, сражаясь с вами плечом к плечу то в одном облике, то в другом, а сам потихоньку выпиливал одного за другим или одну за другой. Как тебе версия?

– Кишка тонка, не тобой души созданы – не тебе их убирать.

В. К. громко расхохотался.

– Да я таких душ тысячами в секунду…

– Скучно станет.

В. К. уставился на Настю.

– А вот тут ты права. Но про уборку душ это ты зря, мне, кроме тебя, никого не жалко, если ты, конечно, веришь в чувства.

– С чего такая положительная предвзятость?

– Я тебя не видел. Знаешь, где все товарищи твои сейчас?

Настя замерла. В. К. наверняка знал все, о чем она думала.

– В кинотеатре сидят.

– Каком кинотеатре?

– Самом обычном. Павел, от лица которого я тебе сейчас вещаю, свои изыскания в кинотеатре проводил. То одно скрутит, то другое, то тут проектор подвинет, то так натянет что-нибудь. А потом хлоп – и как в «Алисе в Стране чудес», сначала вошел, погулял по пустым декорациям, примерно как мы сейчас, и вышел. И тут-то его и понесло на чудеса. Избранный.

«Ополовиненный!» – Голос снаружи прозвучал как оскорбление.

– А вы вообще, что такое тогда?

– Нечто сильное, особенно с учетом того, что никто правил до конца не знает, в отличие от меня.

– Так себе ответ.

– Пока опустим. Незнание мира не освобождает от нахождения в нем. Так вот, товарищи твои завязли в кино, сидят и смотрят на себя на экране. Каждый свое кино, кто во что горазд. Но не ты. Анастасии Камышиной вообще в живых нет, а бывшая обладательница души Ахнас Эля, зазноба Павлика, по Завьяловску шатается.

– Завьялову? – машинально переспросила Настя.

– Завьялово я вам с Павликом придумал, чтобы смешнее было. А Завьяловск с кинотеатром не здесь, милая моя. Там старички так просто не оживают, как и Насти.

«Так вот почему Завьялово!» – выпалил неизвестный комментатор.

– Он все-таки умер? – Насте был нужен хоть один точный ответ.

– Ну давай по литературе пройдемся. Человек жив, пока о нем помнят, разве нет?

И снова голос: «Я помню! Я все знаю о вас!»

– Да к черту литературу и тебя. Где я, где старик, кто жив?

– Тихо, тихо. Вот, хороший ведь был фильм с сиренью и самоварами, так нет. Давай сначала, хоть я тебя просвещу.

– Давай с конца, – вдруг услышала Настя голос Ядвиги.

– Мм, какие люди. Еще одна покойная незнакомка.

Ядвига вышла вперед, к поясу были привязаны полусухие пучки трав. Насте показалось, что она почувствовала их аромат. В. К. приторно улыбался светлым лицом старичка.

– Думала, ты в Димасика облачишься, чтобы быстрее Насте мозги пудрить.

– У него даже на качественный флирт кода не хватило, маменькин сынок. А теперь и вовсе поскакушки затеял, не до сердечных дел, Павлик стабильнее, не то что это нехимическое соединение по имени Дима.

– Ты просто понимаешь, что уже не угонишься.

В. К. снова расхохотался.

– Вообще-то ты нам помешала, я как раз объяснял собеседнице, что она мне очень интересна.

– Это у вас с Павликом семейное. Одно дело – кино-галлюцинации устраивать, другое – души растаскивать.

– Яблоко от яблони, – подмигнул В. К.

– Тьфу на тебя, – отмахнулась Ядвига, – ничего ты тут не сделаешь. Отпускай Ахнас, а сам чуди в своем мире сколько хочешь, чай, уже набрался опыта, на века вперед хватит фильмы крутить.

– А потом? – полюбопытствовал В. К.

– А потом суп с котом, – рассердилась Ядвига.

– Кот у отца в суп не пойдет, а то б уже давно… Я его соточку раз сюда затаскивал, сбегает, поганец.

– Вот он, секрет кошачьей молодости, оказывается.

Настя чувствовала, что ее зовут обойти В. К. со спины. «Не слушай мою болтовню, иди, я его отвлеку». Она сделала шаг, еще один, В. К. увлеченно беседовал.

– Думаете, вы меня проведете так просто? – резко и жестко сказал В. К., Настю потащило во все стороны сразу.

– Я тебе не отдам Ахнас, нежить, не отдам!

Из ниоткуда появилась мужская ладонь, а потом и предплечье в закатанном рукаве клетчатой рубашки. Неизвестный, видимо обладатель того самого голоса, потянулся к Насте. Туман вспыхнул, сотни похожих на бикфордовы шнуры огненных канатов понеслись к Насте и Ядвиге. Старушка схватила один из них, вытащила из-за пояса травки, зашептала часто-часто: «Нет огня без огня, нет воды без воды», но платье ее загорелось, платок на голове тоже, Настя закричала. «Детонька, кричи, только со мной кричи!»

– НЕТ ОГНЯ БЕЗ ОГНЯ, НЕТ ВОДЫ БЕЗ ВОДЫ!

Еще одна вспышка. Настя взялась за неизвестную руку и лишилась чувств. Когда она очнулась, рядом лежали травки и пояс Ядвиги, а чуть подальше – старичок. Она, ойкая, почти ползком добралась до него. «Пока не выберусь отсюда, так и не узнаю, жив ли ты, Павел. Бери мою Ахнас, отдаю тебе по доброй воле». Старичок не отвечал. Мимо пробежал кот. Настя заплакала.

* * *

Экран снова пуст. В этот раз я так и не успел посмотреть в глаза деду, прежде чем он исчез, и за него зацепиться, зато вытащил за руку Настю. Вот только оказавшись за экраном в моей руке, ее рука растворилась и никакого тела за ней не вышло. Артем, который зачем-то едет к кинотеатру, а возможно – сколько времени уже прошло? – уже стоит за дверью, никого не увидит. Как бы ни надеялся. Но, может, вышло что-то другое… и он почувствует? Я-то ладно, не верю ни в какие души. Но есть ведь и другие.

* * *

Нас мало, нас адски мало, и самое страшное, что мы врозь…

Марина сразу поняла, что все пошло не так, как планировалось. Серый, клубящийся дым, соленый и с запахом табака, расступился лишь на миг. Он впустил фигуру человека, которого она так ждала. С того самого момента, как Марина услышала от дяди Леши про «перезагрузку», а потом про других жертв, ей стало известно многое. Теперь она была готова к последнему испытанию как никогда прежде.

Не осталось страха, растворилась боль, схлопнулись наивные, рисующие романтичные образы, мечты. Шестнадцатилетняя Марина из 1997-го жила на компьютерном свете, как царевна в хрустальном гробу, целых двадцать семь лет. Там, в реальности, ей могло бы исполниться сорок три. В эти осознанные недавно сорок три она больше не позволяла себе отступать и сомневаться.

– Не ждала, малая? – весело спросил он, останавливаясь в десяти шагах.

– Ждала.

– Вот как? Соскучилась по мне?

– Забыла отдать тебе кое-что.

– И даже больше, – расплылся ИИ в улыбке дяди Леши. – Ты отдашь мне все, Марина. Не сомневайся.

Он сделал шаг ей навстречу, но вновь остановился, заметив отсутствие выражения страха на ее лице. Кажется, этот факт его развеселил еще сильнее.

– Наивные вы ребята, одна яблоки считает, другой пытается убежать, не имея возможности даже ходить. Третий вообще не помнит своего имени…

Марина промолчала, следя, как дядя Леша, вместо того чтобы продолжать говорить, начал неспешно обходить ее по кругу. Она медленно поворачивалась за ним, пока тот осторожно переступал самые низкие клубы дыма, вьющиеся от пола.

– Знаешь что, дядя Леша? – злобно сказала Марина.

– Что? – протянул он, скаля зубы.

– Я не позволю больше никому командовать моей жизнью! Иди-ка ты в задницу! Тебя не существует!

– В самом деле? – спросил он скептически и выгнул бровь.

– И я это докажу!

В ту же секунду, предупреждая прыжок дяди Леши, Марина резко развела в стороны руки. Те, широко раскинутые, стали стремительно обрастать перьями. Вот ее пальцы загнулись и превратились в когти. Зрачок расширился и заполнил собою всю радужку, а затем и глазное яблоко. Еще секунда – и вся она стала большой и прекрасной птицей.

В неистовом птичьем танце, «улетая на крыльях ветра», она взмыла стрелой вверх. И оттуда уже не стрижом, но ястребом кинулась прямо в грудь дяди Леши. Острый клюв пробил его нереальное тело насквозь, расплескивая веера красных брызг кончиками перьев. Он упал на колени и, хлюпая пиксельной кровью, завалился набок, чтобы больше уже не восстать.

Марина этого не видела, она неслась над головами товарищей, сражающихся со своими собственными демонами. Для нее тумана больше не существовало. Она стремилась к сверкающей лазейке в обороне ИИ. Тот стоял рядом с Димасиком, и черные щупальца тянулись от него к ее друзьям.

Там, за спиной ненавистного Марине существа, виднелась маленькая черная дырочка в пространстве. Марина знала, что ей необходимо именно туда. Она сжалась, усилием мысли уменьшилась до размеров реального стрижа, ускорила движение и влетела точно внутрь лазейки.

Черный и липкий тоннель, словно канализационная труба… рывок! И Марина выпала в жаркий день. Почувствовала, как ее берут теплые бережные руки.

Щелчок реальности – и Марина летит, показывая самой себе дорогу. Перебирается от дерева к дереву, зовет себя и получает камнем от Петровых. Шипит от боли, хочет уйти. Но остается еще одно дело.

Щелчок. Она подгоняет, сбивает в причудливую гроздь птиц, чтобы показать другой Марине отражение Семь. Щелчок. Летят осколки стекла. Марина в облике стрижа врывается в комнату дяди Леши. Пытается выцарапать тому глаза. Вспышка трещины на потолке злополучной комнаты.

Марина снова оказывается рядом с товарищами. Кружит под сводами собора, которому так пошла бы «Токката и фуга ре минор» Баха. Она видит, как плавится от невидимого огня нога лежащего Стаса, как Настя, закрыв лицо руками, плачет, а рядом стоит Димасик и готовится сделать последний шаг в бездну. Конец уже близко, и Марина опускается рядом с друзьями, готовясь к этой секунде.

* * *

Дима снова остался стоять один посреди небытия. Он закрыл глаза и погрузился в систему. Перед веками возникло табло из четырех пустых белых квадратов Малевича, которые он решительно заполнил кругленькими О, будто одерживая маленькую подставную победу в крапленые крестики-нолики. Внутренний экран залился приятным салатовым цветом, сигнализируя успех. Поначалу Димас не ощущал особых изменений в своем состоянии, но, когда открыл глаза, тумана уже нигде не было. Взору были представлены нагие души, застывшие в боевых позах, и вокруг каждой он видел ореол из прописных букв, озвучивающий потаенные мысли владельцев.

«Так вот, значит, как Он залезал ко всем в головы». – Эта фраза, казалось, тоже повисла нимбом над темечком робота.

Он бросил последний влюбленный взгляд на Настю, лежащую в отключке на полу, перед тем как снова сомкнуть веки и визуализировать кнопку деактивации сервера. Как в самых клишированных ромкомах, на коих Дима вырос, он совершает этот подвиг в первую очередь ради нее, поэтому чем меньше они взаимодействовали сейчас, тем проще Настеньке будет забыть о его существовании. По крайней мере, так казалось Димасику.

Под ногами возник выпуклый красный коврик, отдаленно напоминающий клоунский нос, но выгравированные на нем слова: «Для самоуничтожения жмать сюды» – намекали, что одно легкое и непринужденное касание – и симуляция перестанет существовать вместе с искусственным интеллектом, выплевывая души на поверхность реальности через натянутый белый киноэкран.

Дима мысленно попрощался со всеми, собрал всю волю в кулак и запрыгнул на кнопку двумя ногами, чтобы не передумать в самый последний момент, оторвав только одну ступню от земли. Вместо эпического ядерного взрыва, вселенского потопа или мирового пожара наступила мгновенная и уже привычная темнота. В убаюкивающей мгле можно было разглядеть лишь вереницу зеленых единиц и нулей в том месте, где раньше были ноги, руки и торс – те распались на отдельные цифры, перед тем как полностью рассыпаться в песок. Последняя мысль, что успела материализоваться в пространстве рядом с Димасиком, перед тем как возможность думать исчезла навсегда, была: «А я ведь так и не попробовал дедово хваленое варенье из яблок…»

Глава 63

Кирилл. Прощение и вечный приют

– Просыпайтесь, молодой человек! Сеанс окончен! – назойливо гнусавил над самым ухом противный женский голос. Кирилл с трудом разлепил один глаз и исподлобья взглянул на усердно трясущую его за плечо билетершу, полную даму в возрасте. – Вставайте, вставайте! Сеанс окончен, – повторила она, встряхнув седыми вьющимися волосами, отливающими фиолетовым тоником.

В кинозале горел свет. «Господи, ну и приснится же такое!..»

Кирилл отбросил ее руки от себя и повел головой, разминая затекшую шею. Он ощущал свое тело неродным и окостенелым, словно очнулся после комы или пробудился от спячки, длящейся не одно десятилетие. Кирилл похрустел костяшками одеревеневших пальцев и заставил себя встать с неудобного бордового кресла, разогнуться в полный рост. Позвоночник на его действия недовольно отозвался неприятной болью.

Кирилл распрощался с надоедливой билетершей и, щурясь, – зажженный свет резал глаза, – стал продвигаться сквозь ряды сидений к выходу. Когда кинозал остался позади, он плотно сжал веки и даже спустя целых пять минут никак не мог их раскрыть: яркие флуоресцентные лампы кинотеатра буквально выжигали слизистую. Глаза Кирилла жутко слезились, ему все казалось, что сейчас он просто ослепнет.

Спустя еще энное количество времени Кирилл все же привык к свету и теперь смог оглядеться. Слева от входа в кинотеатр находилась стойка с билетной кассой, а справа в шеренгу выстроились игровые автоматы. «Здесь разве был компьютерный клуб?.. Почему я не помню?»

Кирилл хмурился, натужно пытаясь выловить из своих воспоминаний хоть что-то об этом кинотеатре. Но ему почему-то казалось, что, когда он заходил в зал, все было совсем по-другому, но не могло же это все поменяться за один двухчасовой сеанс?.. Кирилл в недоумении покрутился на месте, еще раз обернулся ко входу в зал, рядом с которым висели обрамленные в большие пластиковые рамки киноафиши.

Мимо проходили равнодушные и незаинтересованные люди, скользя по лицу Кирилла скучающими взглядами, хотя были и те, кто замечал его странное и не совсем адекватное поведение, они подозрительно косились на него и спешно огибали его стороной. Но всех эти людей объединяло то, что все они так или иначе плавно стекались к гардеробу, что находился сразу при входе. Они забирали теплую одежду, вежливо прощались с гардеробщицей и, кутаясь в куртки и пуховики, уходили прочь.

Кирилл потянулся сначала к карманам коричневых брюк, но, не обнаружив там ровным счетом ничего, решил проверить внутренние кармашки пиджака на наличие номерка. Его пальцы нащупали картонку и скомканную глянцевую листовку. Он выудил их, пристально рассмотрел. Это был билет на четвертое место четвертого ряда и маленький рекламный постер, мини-версия киноафиши, что стопками лежат рядом с кассой в каждом кинотеатре.

Заголовок гласил «Вампиры в Ленинграде», а мелким шрифтом внизу красовалась приписка «легенда о картинах Поля Сезанна». Кирилла пробрал озноб. «Так это был все-таки не сон, а… фильм?.. Я посмотрел фильм, а уже потом заснул?..»

Рекламный постер изображал милиционера лет двадцати пяти, темноволосого, кареглазого, с крупными, но правильными чертами лица. Милиционер держал в руках пистолет Макарова и целился прямо зрителю в голову. Из-за его плеча выглядывала черноволосая и черноглазая женщина в ярко-синем платье, к четко очерченным губам, накрашенным алой помадой, она поднесла бокал, наполненный темно-красным напитком. За другим плечом милиционера прятались взявшиеся за руки две девушки, одна угловатая и прямая, как тростинка, а другая с красивыми покатыми плечами и полными руками, у одной взгляд был холодным и пустым, у другой, напротив, теплым и мечтательным, у одной лицо было невозмутимым и серьезным, другая улыбалась широкой очаровательной улыбкой.

«Во всех кинотеатрах страны с 4 августа 2007 года!» – прочел Кирилл.

– О, «Вампиры в Ленинграде»! – воскликнул незнакомый голос над самым его ухом. Кирилл вздрогнул, к нему подошел очень высокий, угловатый парень с большими глазами навыкате и, улыбаясь озорной мальчишеской улыбкой, весело продолжил: – Смотрел недавно на «Лордфильме», неплохой, на мой взгляд. Но все же киношники, как всегда, добавили ложку дегтя в бочку с медом! Столько нелогичностей, столько косяков, мама не горюй! – Парень схватился за голову. – Только вспомни, брат, как, например, главный герой постоянно таскался пешком, как самый настоящий олень, потому что у него была тачка! А окно! Не могу сказать, что я супервнимательный, но даже я заметил, что, когда он первый раз уходил от Вали, то окно было закрыто, но когда он вернулся, оно уже было открыто!.. Ладно, удачи! – И парень, отрапортовав на прощание рукой, прошел в туалет.

Кирилл не помнил, как вышел из кинотеатра. Он чувствовал себя разбитым и потерянным, как бывает после буйного праздника, которого так долго ждешь, но который так быстро проходит; как бывает, когда возвращаешься из неудержимого веселья в реальную, тоскливую и скучную жизнь.

Улица встретила его промозглым ветром, отчего спина Кирилла тут же покрылась мурашками. Он был в неплотном летнем костюме из льна, хотя стоял неприветливый октябрь. Ему казалось, что он пришел в кинотеатр в одном лишь этом костюме и что тогда было лето. Кирилл хотел было подойти к гардеробщице, попросить выдать его одежду, но быстро отказался от этой идеи. Дело было даже не в том, что ему наверняка пришлось бы выслушать целый выговор и, возможно, заплатить штраф за потерю номерка. Дело было в другом: он совсем не помнил, в чем пришел, и как бы тогда он объяснил, где его куртка? В лучшем случае его бы обвинили в воровстве, в худшем – сочли бы за психа.

Он остановился перед входом в кинотеатр, посреди бульвара, разглядывая голые деревья и сухие листья под ногами, что сорвал безжалостный и беспощадный ветер с черных веток. «Куда идти? Домой?» – размышлял Кирилл, ощущая в груди огромную пустоту, которую было нечем прикрыть. Он не понимал, что теперь делать, что вообще делают люди, чем они обычно заняты? Часто людей подхватывает вихрь суеты, но иногда кто-то из них выпадает из этого общего бешеного ритма, тогда этот кто-то оглядывается по сторонам и не понимает, куда и зачем бежал. Так и Кирилл стоял и смотрел на унылые, безнадежно серые пятиэтажки, давно не крашенные стены музыкальной школы, из дверей которой выходили усталые, замученные дети, сознавая полную бессмысленность и бесполезность своего существования. А люди вокруг куда-то спешили, торопились, словно купить сметану к пельменям или сходить в салон на маникюр было действительно очень важно.

– Молодой человек, чего вы встали посреди прохода?! – буркнула ему какая-то женщина, нагруженная сумками с покупками из магазина «CUH», о чем говорили логотипы на фирменных пакетах. «Что за новый бренд?..» Кирилл попятился, пропуская ее тучную фигуру, иначе ему грозило бы быть снесенным с дороги ураганом.

Кирилл двинулся домой. Он помнил, что поругался с матерью. Опять. Помнил, как разозлился, как обиделся, как не хотел возвращаться. Но теперь… Ему некуда было идти, никто и нигде его не ждал. Придется возвращаться. И даже не то чтобы прямо придется, ему почти хотелось этого. Почти – потому что сейчас ему не хотелось вообще ничего.

– Да, да, дом будет сдан через два года. В две тысячи двадцать шестом… – мимо пронеслась девушка, разговаривающая по телефону. Она чуть не ударила своими распущенными и развевающимися от ветра волосами Кирилла по лицу. Там, где она прошла, протянулся густой шлейф сильных духов.

«Через сколько?.. Через два года?.. В две тысячи двадцать шестом?!»

Кирилл догнал девушку, тронул ее за плечо. Та дернулась, отняла от уха навороченный смартфон – Кирилл видел такой впервые – и уставилась на него взглядом, в котором смешались одновременно испуг, удивление и раздражение.

– Извините, – обратился он к ней, неловко убирая руку, – вы не подскажете, какой сейчас год?

Кирилл видел, что девушке сделалось неуютно. В легком изгибе ее губ отразилось отвращение: она не хотела показать ничего подобного, все вышло само собой.

– Ты ненормальный, что ли?.. Не подходи ко мне! – Она вновь приложила телефон к уху, вернулась к прерванному разговору и поспешила уйти из-под пристального и недоуменного взгляда Кирилла.

– Извините!.. – крикнул он ей вдогонку. Девушка обернулась, в ее глазах блеснуло некоторое напряжения, словно она раздумывала, что делать, если он опять к ней подойдет, после чего потупилась и еще больше ускорила шаг.

Кирилл застыл на месте, но холодные щупальца ветра погнали его домой. В непонимании происходящего, в ощущении своей беспомощности и ненужности этому миру он преодолел длинные-предлинные аллеи, на которых вскоре зажглись фонари, прошел мимо недавно открывшейся кофейни «Stars Coffee», откуда тянуло насыщенным ароматом кофе и каких-то сладостей, вдали замаячил родной многоквартирный дом. «Кино… – В его голове бродили бессвязные мысли. – Что, правда сейчас двадцать четвертый год?.. Где я был семнадцать лет?! Я пришел в кинотеатр, потом вышел из кинотеатра… Боже, меня похитили и держали где-то семнадцать лет! Внешность! Я постарел?! – Кирилл резко остановился, уставившись на свое отражение в стекле кофейни. Оттуда на него взглянули два испуганных глаза, немного искривленных и расплывающихся из-за стекающих по стеклу капель недавно прошедшего дождя. – Что произошло на самом деле?..»

Кирилл двинулся дальше.

«Все было по-настоящему?! – несмотря на то что все его чувства как будто бы атрофировались, сейчас его наводнила волна облегчения: – По-настоящему, но не совсем!.. Так теперь, значит, все закончилось?»

Он перешел дорогу – новую дорогу. Семнадцать лет назад в дождь здесь была грязь по щиколотку. Прошел насквозь парк – новый парк. Семнадцать лет назад здесь был пустырь, где выгуливали собак. И оказался во дворе своего дома. На скрипящих качелях раскачивалась девочка лет восьми, на которой был розовый дождевик и резиновые сапожки. На скамейке рядом с качелями гоготали близнецы. Постаревшие близнецы. Кирилл не сразу узнал их: только после того как заметил уродливые родимые пятна на их лицах. Соседские мальчишки превратились во взрослых мужчин. Кирилл прошмыгнул мимо них за каким-то курильщиком, дымившим у подъезда едкую сигару, от которой хотелось чихать и кашлять, отворачивая свое лицо, чтобы не узнали. Ему было жутко, жутко не по себе. Он выпал из реальности почти на двадцать лет. Но самое жуткое, что он почему-то не постарел за эти годы.

«Мать!!! – его как молнией поразило осознание. Он с колотящимся сердцем взбежал по ступенькам лестницы на четвертый этаж, не замечая, как обшарпалась штукатурка на стенах. – Они все еще здесь живут или уже переехали? Они постарели?!..» Запыхавшийся Кирилл остановился перед дверью в квартиру пятьдесят. Остановился, зажмурился. Страх сковал тело. «Что же будет?..»

Он не мог перебороть себя, он знал, что если позвонит сейчас в дверь, то уже будет ничего не изменить, не исправить, уже нельзя будет… Бывает, боишься что-то сделать или сказать, но сделать или сказать очень хочется, очень нужно, поэтому берешь и делаешь и говоришь это, ведь чем дольше думаешь, чем дольше готовишься, тем выше вероятность того, что так никогда и не приготовишься.

Кирилл позвонил. Просто взял и позвонил. Раздался протяжный звонок, от которого все свернулось в тугой узел у него в животе. Долго не отвечали. Но спустя мучительные минуты ожидания за дверью кто-то завозился. Открыли.

– Кирилл? – На пороге возникла незнакомая женщина лет тридцати. Он уставился на нее круглыми, ничего не понимающими глазами. – О боже, Кирилл, какое счастье! – воскликнула она, зажимая рот ладонью.

– Простите, а вы кто?

– Ты не узнаешь меня? Это я, Надя, твоя двоюродная сестра.

В ее блестящих темных глазах, в ее вздернутом носике он рассмотрел нечто смутно знакомое.

– А где мама? – Он вытянул шею, пытаясь заглянуть за ее спину.

Улыбка Нади пропала, в том, как она домиком сложила изогнутые темные бровки, он прочитал жалость.

– Мама? Она умерла.

Воздух выбили у него из легких, он услышал, как остановилось собственное сердце, пропуская удар.

– Она все ждала тебя. Мы искали тебя повсюду.

Он упал на колени, разразившись горькими безудержными слезами. Упал на колени на грязный, истертый придверный коврик, пачкая брюки.

– Ну что ты! – Надя подняла его безвольное тело, затащила в квартиру. – Иди ко мне. – Она прижала бьющегося в судорогах Кирилла к своей груди.

Когда слезы закончились, он стал успокаиваться, лишь судорожно всхлипывая. Надя была рядом, она утешала его, что-то приговаривала, обещая, что все обязательно наладится. Кирилл верил. Как маленький, он хватался руками за ее халат, пропахший давно забытым, но таким родным запахом тела. Этот запах забивался в ноздри, кружил голову. Кирилл задышал чаще, он явно и отчетливо стал улавливать биение ее пульса на шее, пульса ровного и четкого…

Эпилог

Современный мир встретил Марину незнакомыми очертаниями нового бульвара и высоких новостроек, нагло выглядывающих из-за своих более низких и старых собратьев. Вышедшая в легкой летней одежде, она поежилась. Обхватив себя руками, Марина встала под козырьком кинотеатра и уже было начала думать о том, как ей найти денег на автобус, но тут ее взгляд упал на небольшую группу людей на площадке у входа. Мужчина средних лет, держащий под мышкой блокнот; худенькая девушка невысокого роста в розовой куртке; пожилая женщина, нервно теребящая сумочку, и рядом, видимо, ее муж, успокаивающе поддерживающий ту за локоть. Нечто знакомое угадывалось на лицах этой пары… сходство, ну конечно. Если бы Стас постарел, то стал бы их копией. Взгляд переместился правее, на мужчину около бетонной урны.

Пока новоприобретенные друзья Марины замешкались в дверях, переговариваясь, она, наоборот, резво выскочила из-под козырька и побежала по ступенькам кинотеатра вниз. Там, где они кончались, ее, оказывается, тоже ждали.

Папа держал в руках коричневое пальто Марины. Сберег, значит, в память о дочери. В груди толкнулся и затрепетал стриж, та часть ее души, которая всегда знала и надеялась. Папа не смотрел на нее, он глядел себе под ноги, и пальто тоже свисало, клонясь к земле, и казалось, будто отец не верил, что кого-нибудь дождется. Когда Марина видела его в последний раз, волосы у папы вились черными кудрями, лицо улыбалось. Теперь же ее встречал старик. Седой, согнутый годами и испещренный морщинами, но все равно родной. Тот, кого узнаешь, несмотря ни на что.

– Папа! – закричала она.

Старик, не веря тому, что видят его глаза, изумленно раскинул руки, и Марина влетела в его объятия, рыдая и чувствуя, как этот некогда большой и сильный человек тоже содрогается. Пальто упало на асфальт.

– Где ты была, дочка?

– Я все тебе расскажу, папа, я все расскажу, только пойдем скорее домой, – причитала Марина, не в силах смотреть на слезы отца.

– Сейчас. – Он мягко отстранился. – Там… там мама.

Папа сделал неловкий шаг в сторону, и Марина увидела, что за его спиной, на лавке, робко сидит женщина. Марина подошла к ней, мама подняла голову и посмотрела на нее, а потом медленно встала с лавки, взяла холодную ладонь Марины своей рукой, прижала к груди и поцеловала.

Так, не размыкая рук, боясь вновь потерять друг друга, они пошли. Ветер трепал волосы, мама пыталась натянуть Марине свою шапку, папа – накинуть на плечи пальто. Вслед неслись слова прощания от новых друзей, а впереди ждало будущее.

Мимо проехала «девятка», из окна которой громко пела Буланова, и Марина улыбнулась. Что-то все же осталось по-прежнему.

* * *

Эля ходила по избушке, поскрипывая половицами. Ей все хотелось довести свет до той яркости, что была в Завьялове. «Ничего из того, чего нет внутри тебя, не может появиться в твоих снах, сгенерированных чем угодно – хоть твоим сознанием, хоть искусственным». Эля тогда усмехнулась. Разве не для того нужен ИИ, чтобы расширить границы? Но Павлик, видно, решил иначе – создавал такой мир, где бы обучался не столько ИИ, сколько сам человек. Этакая тренировочная база, как жизнь души на Земле. Есть ведь люди, которые верят, что земляне лишь проходят испытания, а родина души – какой-то иной мир.

Когда Дедок, очнувшись, все еще между реальным и вымышленным мирами, спросил Элю, какой она хочет вернуться – в том же возрасте, как до отделения Ахнас, или в том, в котором уже была Эля, но с памятью обо всем, что произошло, она ни секунды не колебалась. Была одна веская причина.

– Артем, сыночек, подойди. Вот эти банки переставь с нижней полки на верхнюю – выдержит еще.

Едва Максим вывел всех очнувшихся из кинотеатра, Артем бросился к нему, все еще втайне надеясь, что мать окажется среди них, что в газетах что-то было подрихтовано. Вдруг могли обокрасть на вокзале и найти потом воровку с кулоном? Никто ведь не опознавал.

Макс привел Артема в избушку, где совершенно другая, живая на все четыре души Эля, металась из угла в угол, стараясь расширить захламленное пространство.

– Здравствуйте, это Артем, – почему-то сразу объявил Макс.

Эля оглянулась, посмотрела на Артема Настиным взглядом и бросилась к нему, как будто не она, а он выжил в странной битве с собственными фантазиями под управлением ИИ.

– Артемка, мальчишка, – говорила Настя, вглядываясь в лицо взрослого мужчины, но видя в нем того мальчика, который болтал с ней, рисовал что-то в альбомах, показывал…

Настя, пусть земля тебе будет пухом.

Эля обнимала Артема, а он чувствовал, что через долгие годы сердце его наполнялось, пустота исчезала, голова кружилась от терпкого аромата местных яблок, из которых давным-давно нужно было сварить варенье и разложить его по банкам.

Тогда Макс догадался, что Эля променяла годы утраченной реальности на сына Насти, выбрав роль приемной матери. Впервые за время изматывающих поисков он улыбнулся, обещая себе написать хорошую объемную статью.

Дедок молча и неподвижно сидел в кресле-качалке и следил взглядом за переплетающимся кружевом шагов Эли.

Когда она склонилась, чтобы поправить соскользнувшую с его коленей шаль, прошептал одними губами:

– Будь счастлива. – И, закрыв глаза, тяжело опустил голову на спинку кресла.

Эля порхала по комнате и музыкой разливалась в пространстве, скользила, скользила… Дедок был неподвижен, после возвращения ему, казалось, стало тяжело выдерживать суматоху целого дня, и он часто засыпал в своей старенькой неустойчивой колыбели. Все притихли, ушли на кухню, чтобы его не тревожить.

Он не спал. Он вообще почти не спал в последнее время, все слушал, слушал, старался запечатлеть, впервые в жизни почувствовать жизнь. Голоса на кухне окрепли, оживились, Эля засмеялась, звонким, как колокольчик, смехом, и он зажмурился изо всех сил – по щекам его катились слезы.

Когда все улеглось, Эля вместе с Артемом взяли билеты до Ростова Великого. Белые стены монастыря казались чистыми листами бумаги, на которых незримо светилась история этих старейших мест. Озеро Неро, хранившее тайны последней ледниковой эпохи Земли, смотрело на Элю отраженным небом с облаками. Во дворе монастыря склонялись до земли яблони. Спасо-Яковлевский мужской монастырь в первой половине восемнадцатого века пережил расцвет во время служения святителя Димитрия Ростовского. Сюда Эля и принесла память о Диме, которого не могла называть искусственным, память о самопожертвовании, которое стояло в одном ряду с христианскими мучениками. Эля с Артемом долго ходили по двору, поднимались на башню, с которой открывался вид на озеро, вначале молча, потом Эля до самой ночи рассказывала Артему о том, что когда-то Настя рассказывала старичку в Завьялове о нежной переписке с таинственным Сашей. А Артем изредка доставал кулон матери из кармана, смотрел на него и снова прятал.

* * *

Максим, уехав из избушки и вернувшись домой, впервые за последние несколько недель почувствовал себя довольным. Было во тьме его пустой квартиры что-то такое, что обещало приютить и без всяких побочных эффектов полюбить все души, ну или что там вместо них у атеистов, сразу. Было в лицах тех, кого он впервые видел так близко, то, что он хотел когда-нибудь еще увидеть на чьем-то чужом лице, обращенном к нему. Там, за экраном, куда он смог протянуть руку, было зябко. И как бы ни было сейчас здесь, в Завьяловске, здесь было теплее. Стало ясно: эта долгая ночь, ее колкий холод и запредельное безмолвие скоро кончатся – за ними наступит утро.

Оно наступило, и Завьяловск ненадолго проснулся, чтобы вскоре опять впасть в спячку. Впереди был остаток осени и целая зима. Но человеческая жизнь продолжалась, и пора было возвращаться к работе, делать свой, личный, выбор, строить что-то новое. Уже не убегая от старого, а становясь ему на плечи, заглядывая за ранее казавшуюся непреодолимой стену и видя будущее – не важно где, главное, что свое. То, где он все-таки кем-то был.

Максим сдавал-таки материалы в «Наблюдатель» – что поделать, кредиторы не дремлют, – но теперь по вечерам сидел, открыв свежий файл, и долго-долго смотрел на чистый лист. На нем должны были появиться слова, но именно с этими словами все было не так уж просто. Что бы ни случилось, он знал, что нужно уметь ждать, и ждал.

Переписывался с Элей и Артемом, уехавшими в Ростов Великий. Заезжал в пригород к Стасу и Свете, узнать у них, как там Яна и Горячий в своей новой семье. Ждал вестей от Юрия Кулагина о том, как обустраивается беглянка из девяностых в двадцатых годах нынешнего века и насколько она рада тому, что в реальной жизни обрела отца. Нашел уже наконец родственников Кирилла, хотя сам Кирилл обо всем произошедшем говорить не захотел.

Однажды вечером что-то произошло. По привычке глядя в экран, Максим выдохнул, и пальцы сами собой вывели на клавиатуре: «Сеанс уже начался». Он не мог доверить это «Наблюдателю», зато мог – себе.

* * *

Все вернулось на круги своя. Велимир так же сидел после работы в пивнушке недалеко от дома. Он смотрел на все тех же близнецов, но мысли его были далеко. Он думал о родимых пятнах в форме астрологических символов на щеках собеседников в воспоминаниях и не находил их в реальности. Что это? Эффект Манделы[69] или он постепенно сходил с ума? А братья тем временем продолжали говорить о забавных ситуациях, происходивших в университете.

– Все так же пытаешься вспомнить и запечатлеть тот сон?

– Может, ты слишком зациклился на этом?

– Не пора ли отпустить?

– Хорошая идея для написания романа в духе «очень странных дел».

– Мы в тебя верим.

Сергей и Иван переглянулись. Опустела еще одна кружка пива. Разошлись по домам. Велимир не торопясь шел домой. Зайдя к родителям, он посидел у них ради приличия полчаса, выслушивая невразумительные байки отца о его геологических подвигах.

– Что-то ты, сын, плохо выглядишь. Нашел бы ты, в конце концов, жену себе.

– Дети так меняют жизнь, – подтвердила мать, уходя на кухню, поцеловав давно не бритые щеки сына и шепнув на ухо: – Все будет хорошо.

Велимир не знал, что сказать на ее пожелание. По вечерам после утомительной работы ему хотелось, чтобы все прекратилось навсегда из-за испытываемой им усталости. Частенько он приходил домой и лежал, выключив свет, балансируя между сном и явью. Время от времени доставалась папка с исписанными каллиграфическим почерком листами. Он записывал что-то и редактировал текст, мысленно пролистывая содержимое: кинотеатр «Октябрь», лабиринт, лицо на стене из корней растений, цветы и эмбрионы в бутонах в лучших традициях буддийской мифологии, Шалтай-Болтай, мировое древо и Сатурн, пожирающий своих детей, воссоединение частей души и вспышки во мраке, борьба с главным злодеем, говоря языком геймеров.

Вот уже несколько недель калейдоскоп этих образов вращался в голове у Велимира, лишая его сна и покоя. Пытаясь определить природу воспоминаний, он перебирал листы как четки. Проблема заключалась в том, что само по себе написанное было реалистично, но картина в целом складывалась замысловатая, в духе картин Дали или Босха.

Велимир вошел во двор, и вонь с ближайшей помойки ударила в нос, ошеломив буйством контрастов. Уже неделю управляющая компания не вывозила отходы. Они складывались вокруг контейнеров, превращаясь в горные хребты. Алкоголик дядя Ваня неизменно лежал в тени и почесывал давно не стиранную майку, прилипшую к телу. Стайки подростков раскуривали до тошноты сладкие одноразовые электронные сигареты, хвастаясь друг перед другом намайненным в телеграм-каналах.

Тошно было Велимиру от всего. Как назло, в голове вертелось даже не воспоминание, а мотив героического сражения за пределами убогости быта.

Придя домой, он не стал зажигать свет и, раздевшись, молча смотрел в темноту, лежа на кровати. Незаметно для себя он заснул.

Вспыхнувший свет вырвал его из состояния грез. У самой стены напротив кровати стояли два брата. Астрономические знаки были на местах, на щеках. Улыбаясь, они тепло смотрели на Велимира.

– Кто вы? Кто те? Кто из вас дал тот злополучный золотой билет?

– Мы странники из иных миров. Тот, враг людей, поймал нас и заставил завлекать себе жертв. Те другие близнецы есть суть веревка.

– Что?

– В одной буддийской притче один монах повстречал в сумерках змею и очень испугался.

– Напрасно, ибо то была лишь веревка.

– Змея – это мы, говоря образно. Веревка – это они.

– Но вы же реальны?

– И да и нет. Мы были в цепях, но теперь свободны и можем путешествовать.

– Та часть тебя, что осталась корневой системой между мирами, стала мостом для нас.

– И тебя.

Велимир встал, и они подошли к двери. Она распахнулась, и за ней начинались бескрайние зеленые поля. Виднелись лес и бегущая прохладная горная река.

– Жизнь стала несносна. Каждый день – как помноженные отражения в зеркалах, – сказал Велимир.

– То, что разбито, уже не склеишь обратно. Швы и раны, хоть прячь их, хоть нет, будут на лице. Но отныне все будет хорошо. Во снах ты будешь свободен и счастлив.

Велимир шагнул навстречу свету.

Начинался холодный осенний дождь. В темной комнате лежал Велимир. Тихое дыхание время от времени прерывалось бормотанием сквозь сон. Равнодушно тикали часы.

* * *

Стрелка часов методично отстукивала время, ежесекундно содрогаясь, как будто боялась идти дальше. В определенный момент ей все же удавалось перескочить на следующее деление. Но не от ее мерного «тик-так» проснулся Стас. Тому виной была маленькая ласточка – соседка, потихоньку устраивавшая жизнь под козырьком его дома. Вернее сказать, их дома. Из соседней комнаты, служившей кухней, уже раздавалось зазывающее шварканье яичницы на сковородке. По деревянному полу раздавались чьи-то мягкие шаги. Она боялась разбудить еще сонного лежебоку и украдкой наблюдала за ним некоторое время, но не сдержалась и тихо пропела: «С добрым утром!» Эту мелодию он был готов слушать сколько угодно. На такую вечность Стас был согласен. Он привстал на кровати и, оттолкнувшись от стенки, сел в свое кресло.

«Эх, опять смолой измазался», – с наигранной досадой подумал Стас, глядя то на липкие пальцы, то живицу, которой дерево прикрыло свою ранку.

С тех пор как Стас… вернулся? появился? стал жить, прошло несколько месяцев. Они со Светой практически не говорили про время, в котором их не было вместе. Квартира в высотке была успешно продана, а на вырученные деньги был приобретен и приведен в порядок небольшой одноэтажный домик в пригороде Завьяловска. Время здесь, казалось, остановилось, дул тонкий свежий ветерок, заносимый из полесья, что бормотало неподалеку, играли краски, сотканные из яркого солнца и сочной травы, и приятно жужжали пчелы с соседской пасеки. Стас по привычке что-то проворчал про ширину проема, но все-таки очутился за накрытым столом, на котором уже стояла кружка с парным молоком, приобретенным не позднее чем час назад. Из чайника в большой красный горох, который остался от старых хозяев, шел терпкий аромат бергамота. На тарелке уже красовалось любимое блюдо Стаса – несколько тончайших круглых кусочков докторской колбасы, обжаренных с двух сторон до черной корочки. Света никак не могла понять, что в этом может быть вкусного, но легкость в приготовлении и радость в глазах Стаса не оставляли ей выбора. Новый выпуск «Наблюдателя» также лежал на своем законном месте – слева от корзинки с пряниками.

– Яна – как обычно? – Вопрос, на который он, конечно, знал ответ, но не мог не задать, как искренне переживающий человек.

– Как обычно, – улыбнулась Света

– С Горячим?

– Конечно, с кем же еще?

Стас навсегда запомнил, как представил Семь. «Семь и я, мы были там вместе, представляешь». С тех пор ничего не изменилось. Света и Стас стали не родителями, а семьей для Яны, которую никто не встретил.

Стас буквально с мукой отвел взгляд от приготовленного для него с заботой стола и направился сначала на веранду, укрытую тенью виноградной лозы, а потом к умывальнику, незаметно вписанному среди обитателей сада: бесчисленных пионов вдоль потрескавшейся дорожки из плитки, ползущей жимолости и, конечно, яблоньки. Она еще совсем маленькая. Яна недавно, приволокла саженец на тачке от своего друга, жившего неподалеку. Посадка сопровождалась звонким лаем маленького комочка шерсти, который был всегда готов к двум вещам: обсудить новости с местным гусем и бесконечно приносить радость.

За завтраком обговорили планы на будущее, которые состояли в привозе удобрений для сада и посещения районной управы, чтобы в очередной раз попросить их переложить избитые временем дорожки в парке. Как не странно, они любили там гулять и даже ходить в кино во вновь открывшийся кинотеатр. Садились непременно на их места, 12 и 13. Жизнь текла размеренным ручейком, попутно отзываясь смехом, переживаниями из-за вновь покосившейся калитки, дегустацией варенья на теплом хлебе и попутным наблюдением за игрой искр в настоящем средневековом камине. Казалось, это не камин приехал в дом, а дом был переоборудован под размер камина. Но Стасу непременно хотелось вот так: на кресле с книжкой в руках, и чтобы родные были рядом.

А иногда в руках находился ноутбук, на котором то и дело возникали скучные и непонятные близким цифры и команды для какого-то очередного проекта. Стас пытался осуществить свою мечту – создать компьютерную игру, и теперь при всякой возможности брался за любое задание, развивая свои навыки. Поначалу нельзя было сказать, что он добьется успеха. Но он всегда находил в себе силы, чтобы начать сначала, вернуться к первой строчке кода или в очередной раз очистить компьютер от странного вируса «V».

Для вдохновения они со Светой ездили по местным городкам, а зимой планировали отправиться в какую-нибудь экзотическую страну. Стас волновался, что из-за этого он пропустит пару тренировок в бассейне, но Света говорила, что это не только для них обоих, и у Стаса для возражения не оставалось аргументов.

Он просто обрел цель и смысл жизни, которые двигали его вперед.

* * *

Тогда, в первые минуты после возвращения, Яна растерялась. Горячий был у нее на руках, по-прежнему, как до кино, болеющий и квелый. Еще на руках была не сданная домашка, школьные учебники, «Коты-Воители», задолженные в библиотеке, не до конца пропавший, просто примятый, бутерброд с огурцом… Но если бутерброд можно было съесть, а книжку с учебниками подложить под дверью школы, то домашка уже никому не была нужна. И Яна ощущала себя такой же – ненужной.

Прошло двенадцать лет, сказали ей. «Мне сейчас было бы двадцать четыре», – со страхом подумала она. А перед глазами – дряхлеющие клены, серо-сизое низкое небо. Еще и дождь надвигается…

Такой она была – впервые по-настоящему напуганной и тихой – когда ее окликнул Стас. Приютить позвал. Семь осторожно улыбнулась, осознавая вдруг, что делать это ей совсем не сложно – маски на лице-то уже не было – и согласилась.

Ей было смешно вспоминать, как на следующий же день, подумав, что исчерпала лимит гостеприимства, она сердечно раскланялась перед Стасом и Светой и удрученно заявила, что пойдет на завод искать работу. По-героически это было, думалось Яне, и даже как-то по-книжному. Кому-то уготована сырно-масляная судьба Милены, а кому-то такая, как у Яны. У нее двенадцать лет кино за спиной, революция, несданные учебники и больной Горячий, на чье лечение нужны деньги. Чего еще до кучи не хватает, как не пойти на завод?

Разубедили. Быстро и просто. Накормили, обняли, а потом пообещали такое, отчего дождь полил не только на улице, но и из больших темных обнадеженных глаз. Горячий ютился между их ног, облизывая коленки, поэтому обняли и его. Обещание распространялось на всех.

Яна окончила школу. Не в своем классе, конечно, и уже не в интернате, а в обычной школе. Разыскала бывших одноклассников и одноклассниц. На это ушло целое отдельное лето поисков в интернете – новой и малоизученной Яной штуковине. Маша с Сашей поженились, породив очаровательную девочку, и открыли маленький бизнес в соседнем большом городе. Катька, точнее Катеринаиванна, стала новым учителем физкультуры в интернате, дисциплинируя сорвиголов и порой выпивающего Сережку… точней, Сергейсаныча, второго учителя физкультуры, и, за неимением кадров, обэжэшника одновременно. Глеб поехал в столицу, покорять университеты. Яна была за них искренне рада. Но порой ей было больно, очень больно, что подружиться с этими ребятами получше, как в Нижнем граде, ей так и не успелось.

Тем не менее она нашла новых друзей. Новую семью. Завьяловск перестал казаться вторым Нижним градом, каким был для нее все это время. Она полюбила ходить в кинотеатр, помогала в местном приюте, исследовала с Горячим лес, захаживала к дедку, с которым они на пару уминали его запасы яблочного варенья и комментировали очередной сериал по телевизору вместе, строила планы учебы в университете…

С «Октября» Яна стала счастливей, определенно счастливей. Теперь она знала: никто в этом мире, как и в любом другом, больше не посмеет забрать у нее это счастье, потому что счастье – это то, что создавала она сама.

* * *

В избушке-говорушке царил кавардак, устроенный в честь генеральной уборки. Яна, время от времени наведывающаяся в гости, разлила по полу мыльную воду и вооружилась щетками. Дедок принялся было разбирать книжную часть стенки, открыл стеклянную дверцу, потянулся за первой стопкой бесценной кладези знаний и застрял. Сам не заметил, как опустился на деревянный стул у окошечка, открыл первую подвернувшуюся под руку книгу, пропал, погиб, был потерян для этого мира и абсолютно бесполезен в качестве помощника в нелегком деле приведения дома в порядок. Босоногая Яна, весело напевая, плеснула еще мыльной воды, согнулась в три погибели и закурсировала по комнате. Пробегая мимо деда, спохватилась:

– Носки!

Дедок апатично отмахнулся; не глядя на девочку, пробормотал:

– Верю-верю, сама решай, детонька. Как скажешь, так и будет.

Яна недоуменно заморгала, пожала плечами и вновь заскользила за тряпкой. Дедок, запоздало очнувшись и сам почувствовав неладное, наступил пяткой на кончик носка, подтянул к себе ногу, проделал то же со второй жертвой мыльного потопа и прицельным пинком запуздырил их в темный угол. Возвращающаяся к ведру Яна хихикнула и закатила глаза.

Зазвенели, заколыхались разноцветные пластиковые бусины длинной, только недавно повешенной шторки, отделяющей комнату от прихожей: набегавшийся по двору за бабочками и умотавшийся кот пожаловал в дом. Пролетев по инерции пару метров вглубь комнаты, остановился, вяло попытался шагнуть и выбраться из мокрого вражеского окружения, но не успел: лапы его разъехались, слипающиеся глаза осоловело моргнули, и по дому полетело сонное рыкающее чавканье – Морфей прибрал кота. Яна подхватила его под живот, перехватила поудобнее, поцеловала в макушку и выставила обратно за шторку. Пушистый хозяин дома, и не думая расстраиваться, тут же нашел себе местечко в лучах теплого солнца, льющихся из кухонного окна, свернулся калачиком, вывернулся, показал живот, задрал мокрый нос к потолку. Девочка вернулась к мыльному полу.

Дедок, уже минут пять как исподтишка наблюдающий за обстановкой, тихонько посмеивался в бороду, думал, что внучке на роду написано обращаться с животными. Он закряхтел, пересел в кресло-качалку, поджал продрогшие ноги. Кутаясь в шаль, окликнул:

– Внуча, посплю, что ль, чуток? Умаялся я что-то… Ох, старость не радость…

Проснулся он от пристального острого взгляда, пробирающего до костей. Взгляд некстати упал на окошко. Там, в юном вечернем сумраке, мелькнула, скрываясь за красавицей-яблонькой, мертвенно-белая тень. Из горла дедка вырвался сдавленный хрип, заставивший Яну, уже убирающую книги в шкаф, резко обернуться и, проследив направление дрожащего указательного пальца ослабшей старческой руки, посмотреть за окно. Там никого не было, тень исчезла слишком быстро, чтобы она успела ее заметить, но дедок хорошо разглядел незваного гостя: улыбаясь обрывком зубастого рта на бледнолунной половине лица, приложив единственную ладонь к неправдоподобно заледеневшему оконному стеклу, на него глядел палэсмурт.

Мир замер.

И только где-то далеко, в «Октябре», мигнула огоньком надежды красная кнопка на старом проекторе.

Примечания

1

Тревел-блогер – это путешественник, который регулярно создает авторский контент о своих туристических поездках.

2

«Хабанера» – популярное название арии L’amour est un oiseau rebelle из оперы «Кармен» Жоржа Бизе.

3

Имеется в виду массажный коврик «Аппликатор Кузнецова».

4

Октопус – в дайвинге запасная вторая ступень (мундштук, клапан принудительной подачи, шланг) регулятора, используемая в экстренной ситуации.

5

«Оземпик» (Ozempic) – лекарство для терапии диабета. В его основе содержится вещество семаглутид, которое участвует в обмене глюкозы и регуляции аппетита.

6

Бодхисатва – в буддийской мифологии и философии человек, достигший просветления, но отказавшийся от нирваны в пользу спасения других существ.

7

Кот Шредингера (в оригинале – «кошка») – мысленный эксперимент, предложенный одним из создателей квантовой механики Эрвином Шредингером в 1935 году при обсуждении физического смысла волновой функции. В ходе эксперимента возникает суперпозиция живого и мертвого кота, что выглядит абсурдно с точки зрения здравого смысла. Эксперимент применяется на практике в квантовых вычислениях и в квантовой криптографии.

8

Ромком – романтическая комедия.

9

Френдзона – это явление в психологии отношений, когда один человек дружит с другим, но при этом у него есть к нему романтические чувства и желания сексуального характера без встречного желания со стороны объекта любви.

10

Мудра (санскр. «печать, знак») в индуизме и буддизме – символическое, ритуальное расположение кистей рук.

11

Creme de la crème (франц.) – лучшее из лучших.

12

В мифологии удмуртов образ Шунды – особого божества, которое отвечает за то, чтобы солнце вовремя заходило и всходило.

13

Толэзь – луна в удмуртской культуре.

14

Катарсис (др. – греч. – «возвышение, очищение, оздоровление») – процесс высвобождения эмоций, разрешения внутренних конфликтов и нравственного возвышения, возникающий в ходе самовыражения (в том числе через искусство) или сопереживания при восприятии произведений искусства.

15

Даждьбог (Дажьбог) – восточнославянский бог солнца и плодородия.

16

Иерофант – у древних греков старший пожизненный жрец.

17

Газлайтинг (от английского названия пьесы «Газовый свет», англ. Gas Light) – форма психологического насилия и социального паразитизма; определенные психологические манипуляции, совершаемые с целью выставить жертву «дефективной», ненормальной, либо заставить ее саму мучиться и сомневаться в адекватности своего восприятия окружающей действительности.

18

Халльдоур Кильян Лакснесс (23 апреля 1902 – 8 февраля 1998) – исландский писатель, поэт и драматург, переводчик.

19

«Carmina Burana» – сценическая кантата немецкого композитора Карла Орфа, написанная в 1935–1936 годах.

20

Стикс (др. – греч. Στύξ «чудовище») – в древнегреческой мифологии олицетворение первобытного ужаса и мрака, из которых возникли первые живые существа, и персонификация одноименной мифической реки Стикс.

21

Сплинтер (известный как Мастер Сплинтер) – персонаж франшизы «Черепашки-ниндзя», представляющий собой мутировавшую крысу, ставшую наставником четырех черепах, которые подверглись воздействию того же мутагена.

22

Кецалькоатль (лат. Quetzalcoatlus) – один из крупнейших известных представителей отряда птерозавров – летающих ящеров.

23

Даркнет (англ. darknet – «теневая Сеть») – сегмент интернета, который не индексируется поисковиками и доступен только через специализированные браузеры.

24

Вимперг (нем. Wimperg, от Windberg – «защита от ветра») в средневековой западноевропейской архитектуре – высокий треугольный фронтон над порталом или оконным проемом.

25

Dori me interimo adapare dori me – «Возьми меня туда, поглощай, бери меня» (строчка из песни Ameno группы Era).

26

Лиминальное пространство (англ. Liminal space) – интернет-эстетика, запечатлевающая места, которые кажутся переходными, жуткими и зачастую сюрреалистичными. К примеру, обычно оживленное место, изображенное как неестественно пустое, или изображения, намеренно созданные так, чтобы казаться неестественными и похожими на сон, будут лиминальными.

27

Дихотомия – раздвоенность, последовательное деление на две части, более связанные внутри, чем между собой.

28

Эгрегор (др. – греч. ἐγρήγορος – «бодрствующий») – понятие, термин и концепция в оккультизме и эзотерике, означающее нефизическую сущность, групповое биополе.

29

Йанг адалта – подростковая литература, сериалы, фильмы.

30

Рефрен – средство художественной выразительности, повтор текста в литературном произведении.

31

Теория струн – математическая концепция, которая утверждает, что все частицы на мельчайшем уровне состоят из струн – «ниточек», способных колебаться. Струны подобны волнам, только очень маленьким.

32

Гомункул (гомункулус) (лат. homunculus – «человечек») – по научным представлениям Средневековья и Нового времени, искусственный человек, которого алхимики хотели создать лабораторным способом.

33

Уроборос (букв. – «хвостоед», от др. – греч. οὐροβόρος от οὐρά «хвост» + βορά «пища, еда») – свернувшийся в кольцо змей или ящерица, кусающий себя за хвост. Является одним из древнейших символов, известных человечеству, точное происхождение которого – исторический период и конкретную культуру – установить невозможно.

34

Петер Слотердайк – современный немецкий философ. Автор многочисленных работ по истории философии и эстетике, в частности посвященных анализу трудов Ницше.

35

Гоминиды (лат. Hominidae) – семейство приматов, включающее людей и больших человекообразных обезьян.

36

Гингема – волшебница, правительница Голубой страны Жевунов из книг А. М. Волкова о Волшебной стране. Сестра другой злой колдуньи – Бастинды.

37

Очелье – повязка на голову.

38

Респан – в компьютерных играх повторяющееся появление какого-либо объекта или персонажа игрового мира, происходящее в определенной точке (точке респауна) игрового пространства. Проще говоря, это безопасное место, где игрок воскрешается.

39

«Bitter Sweet Symphony» (с англ. «Горько-сладкая симфония») – песня британской рок-группы The Verve.

40

Лакримоза – одна из частей (обычно центральная) реквиема, исполненная глубокой печали и трагизма.

41

Иероним Босх (1450–1516) – голландский живописец из Брабанта. Он один из самых заметных представителей ранней нидерландской школы живописи. Его работы, в основном выполненные маслом по дубу, содержат фантастические иллюстрации религиозных концепций и повествований.

42

«Поминки по Финнегану» (англ. Finnegans Wake) – экспериментальный роман ирландского писателя-модерниста Джеймса Джойса. Написан в технике «потока сознания». Над романом автор работал в Париже в течение 16 лет (начал работу 10 марта 1923 года). Произведение вышло в 1939 году и вызвало неоднозначную реакцию в литературном сообществе. Текст романа представляет собой цепочку бесконечных каламбуров и неологизмов с использованием многих языков, что делает его малодоступным для понимания.

43

Осирис – бог возрождения, царь загробного мира в древнеегипетской мифологии и судья душ усопших.

44

Левиафан – библейский огнедышащий и многоголовый морской змей, созданный Богом среди прочих морских чудовищ.

45

Ангелоид – существо, обладающее некоторыми свойствами ангелов, например способностью перемещаться по воздуху, передавать мысли на расстоянии и т. д.

46

Йо-йо (англ. yo-yo) – игрушка, состоящая из двух одинаковых по размеру и весу дисков, скрепленных между собой осью, на которую петелькой надета веревка.

47

Песня тринидадско-немецкого евродэнс-исполнителя Хэддэуэя.

48

Жизнь никогда не будет прежней…

49

Киберспорт (от англ. cybersport, «компьютерный спорт», или «электронный спорт») – командное или индивидуальное соревнование на основе компьютерных видеоигр. В России признан официальным видом спорта.

50

Repeat – повторить (англ.).

51

Карты Таро – это иллюстрированные наборы карт, которые используются для предсказаний будущего, самопознания и развития личности. Колода Таро состоит из 78 карт: 22 из них относятся к старшим арканам, остальные 56 карт – младшие арканы.

52

Метатрон – ангел, высший среди всего сонма. Его имя появляется в Аггаде, упоминается в мистических текстах Каббалы и в раввинской литературе. Метатрон является посредником между Богом и остальными ангелами, секретарем Господа, его правой рукой. Он знает обо всех намерениях Всевышнего и даже иногда подменяет его.

53

Бафомет (англ. Baphomet; лат. Baphometh) – дьявол, идол.

54

Непотизм (от лат. nepos, nepotis – «внук, племянник») – это использование власти для продвижения по карьерной лестнице своих родственников и друзей вне зависимости от их профессиональной компетентности. Согласно словарю Ушакова, это служебное покровительство родственникам и своим людям, кумовство.

55

Квеструм – это помещение, где проходит квест-игра.

56

Инсектициды – вещества химического или биологического происхождения, применяемые для борьбы с насекомыми-вредителями, а также их личинками и яйцами.

57

Бизиборд – игрушка для развития моторики, внимания, воображения и мышления ребенка. Ее придумала Мария Монтессори – известный итальянский педагог и создатель уникальной педагогической системы.

58

Вальхалла – небесный чертог для павших воинов в германо-скандинавской мифологии. Находится в Асгарде – небесном городе, месте обитания богов.

59

Семиотика (от греч. σημεῖον – знак, признак) – научная дисциплина, исследующая общее в строении и функционировании различных знаковых (семиотических) систем, хранящих и передающих информацию.

60

Неигровой персонаж (англ. Non-player character, NPC) – персонаж в играх, который не находится под контролем игрока.

61

Смол-ток (Small talk, англ.) – короткая светская беседа, которая используется, чтобы завязать новое знакомство или не допустить неловкого молчания.

62

Фамильяр – волшебный дух, согласно средневековым западноевропейским поверьям, служивший ведьмам, колдунам и другим практикующим магию.

63

Палестинка (местн.) – красивое, приятное местечко в лесу.

64

Джомолунгма – второе название Эвереста.

65

Дементоры – существа в волшебном мире Гарри Поттера, которые питаются человеческими, преимущественно светлыми, эмоциями.

66

Rare – слабая прожарка мяса, с кровью.

67

Леи, или лей (гав. Na Lei) – гавайское цветочное ожерелье (гавайские бусы).

68

Desert Eagle (с англ. – «Пустынный орел») – самозарядный пистолет крупного калибра (до 12,7 мм). Позиционируется как охотничье оружие, спортивное оружие и оружие для самозащиты от диких зверей и преступных посягательств.

69

Эффект Манделы – это ситуация, при которой у нескольких или многих людей совпадают ложные воспоминания.

Content

Лилия Горская, Женя Озёрная, Светлана Левкина, Елена Альмалибре, Антон Носов, Алекс О., Нуль Форм, Ирина Сунцова, Ника Чесова
Девять жизней октября

Глава 1 Максим. Сеанс уже начался

Глава 2 Настя. Еду, еду, еду к ней, еду к миленькой своей

Глава 3 Настя. Завьялово

Глава 4 Марина. Птица в клетке

Глава 5 Марина. Симфония страха

Глава 6 Евгений. Никогда не разговаривайте с неизвестными

Глава 7 Евгений. Погребение

Глава 8 Семь. Знакомство с Нижним градом

Глава 9 Семь. Огненный эксперимент

Глава 10 Стас. Погружение

Глава 11 Стас. Недоумение

Глава 12 Дедок. Детство, отрочество, юность

Глава 13 Дедок. Клюква нынче уродилась

Глава 14 Димасик. Знакомство

Глава 15 Кот Изначальный

Глава 16 Димасик. Вагончик тронулся

Глава 17 Велимир I

Глава 18 Велимир II

Глава 19 Максим. Союзник

Глава 20 Максим. Не верь себе

Глава 21 Марина. Не до сна

Глава 22 Марина. Фортуна

Глава 23 Евгений. Беспокойный день

Глава 24 Евгений. Шизофрения, Как и было сказано

Глава 25 Семь. Видения реки Стикс

Глава 26 Семь. Верхний град

Глава 27 Стас. Выяснение

Глава 28 Стас. Прозрение

Глава 29 Дедок выходит на охоту

Глава 30 Дедок. Выпускайте котика

Глава 31 Дедок. Секретный ингредиент

Глава 32 Настя. Камень в саду

Глава 33 Димасик. Обратная сторона ИИ

Глава 34 Настя. Из века в век

Глава 35 Настя. Ни сном ни духом

Глава 36 Димасик. Больше не Саша

Глава 37 Велимир III

Глава 38 Велимир IV

Глава 39 Максим. Кто у тебя внутри?

Глава 40 Максим. На тропах Самайна

Глава 41 Маленькая Эльда

Глава 42 Эльда. Страсти у бассейна. Сталкер, кофе и любовь

Глава 43 Эльда. Неисповедимы пути Твои, Господи

Глава 44 Дедок рассказывает сказку

Глава 45 Семь. Хозяйка Горячего

Глава 46 Стас. Становление

Глава 47 Марина. Лакримоза

Глава 48 Димасик. Не ждали

Глава 49 Настя. Полет не нормальный

Глава 50 Евгений. Сон Никанора Ивановича, или Казнь

Глава 51 Евгений. Пора! Пора!

Глава 52 Велимир V

Глава 53 Велимир VI

Глава 54 Стас. Затмение

Глава 55 Семь. В тюрьме

Глава 56 Семь. Теперь все будут счастливы

Глава 57 Димасик. Башня и все-все-все

Глава 58 Максим. Встреча

Глава 59 Дедок. Милости просим, Бог!

Глава 60 Дедки. Встреча на полянке

Глава 61 Дневники дедка

Глава 62 Битва

Глава 63 Кирилл. Прощение и вечный приют

Эпилог

Примечания