Екатерина Вячеславовна Кубрякова

Голоса из окон : Петербург.

Истории о выдающихся людях и домах, в которых они жили

© Е. Кубрякова, текст, фото, 2025

© Александра Конакова, коллажи, 2025

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2025

В коллаже на обложке использованы фотографии: Kartashova, DmyTo / Shutterstock / FOTODOMИспользуется по лицензии от Shutterstock / FOTODOM

* * *

Незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ, их аналогов причиняет вред здоровью, их незаконный оборот запрещен и влечет установленную законодательством ответственность

Обращение к читателю

Задумывались ли вы, идя привычным маршрутом от работы до дома, посещая банк и поликлинику, сидя на концерте в богато украшенном отреставрированном зале, что где-то здесь, в параллельной петербургской реальности, проходит другая жизнь – истории людей, которые в этих самых стенах любили, страдали, чувствовали? Смотрели в те же окна и видели тот же пейзаж.

Ступеньки, по которым вы поднимаетесь, слышат стук стертых каблуков Ахматовой. За вашим столиком в кафе сидит перед дуэлью Пушкин, а в здание метро, куда вы забегаете, погруженные в свои мысли, вместе с вами влетает императрица, спешащая на бал. За тот же камень, о который вы споткнулись сейчас, спотыкается убегающий от своих убийц Распутин, а раскидистый кедр, под которым вы прячетесь от солнца, поливает Екатерина II, обдумывая письмо Вольтеру.

Эта книга о домах как свидетелях судеб, о зазеркалье, в котором в этот самый момент происходят тысячи историй на том месте, где сейчас стоите вы. Стены старых петербургских домов сохранили образы своих героев, реальных и вымышленных, а мы, спустя десятки и сотни лет, стоит лишь потянуть за зыбкую нить времени, сможем услышать их тихие и звонкие, резкие и мягкие, печальные и радостные голоса, доносящиеся из распахнутых окон.

Дом княгини Голицыной (1840, Тон)

Малая Морская ул., 10

«…Очутился он в одной из главных улиц Петербурга, перед домом старинной архитектуры. Улица была заставлена экипажами, кареты одна за другою катились к освещенному подъезду. Из карет поминутно вытягивались то стройная нога молодой красавицы, то гремучая ботфорта, то дипломатический башмак. Шубы мелькали мимо величавого швейцара. <…>

Германн затрепетал. <…>…Ему пригрезились карты, зеленый стол, кипы ассигнаций и груды червонцев»[1].

Именно в эти окна всматривался одержимый азартом Германн, герой пушкинской «Пиковой дамы», в надежде проникнуть в таинственный дом и узнать карточный секрет сварливой старухи-графини.

Сходство с реальной хозяйкой дома, 90-летней княгиней Натальей Голицыной, было очевидным. После выхода повести все эти «стройные ножки» и «гремучие ботфорты» узнали в героине княгиню Голицыну, к которой сами именно так и приезжали на поклон. Совпали и манеры своенравной статс-дамы (княгиня была надменна, строга и очень умна), пугающая внешность (к старости у Голицыной появились усы и борода, за что ее прозвали «Princesse Moustache»), скупость (сыновья боялись попросить у матери законного наследства и получили причитающиеся блага незадолго до собственной смерти), и сюжет (в свете ходил анекдот, рассказанный Пушкину внуком Голицыной, о том, что в парижской молодости, когда она бывала при дворе самой Марии Антуанетты и проигралась в фараон, авантюрист граф де Сен-Жермен открыл ей три заветных карты, гарантирующих выигрыш). Но самое главное совпадение повести и реальности – этот дом.

Малая Морская улица, 10

Адрес на углу Малой Морской и Гороховой был знаком всему Петербургу. Голицына, обласканная при дворе четырех императоров (от Екатерины II до Николая I), была одной из самых влиятельных женщин страны. Каждый офицер, отличившийся на службе, входил в эти двери за одобрением, каждая дебютантка, выходившая на «рынок невест» – за благословением. Даже императорская семья боялась пропустить именины важной особы, всю жизнь служившей им и их предкам. Впрочем, Голицына только императора и удостаивала эмоционального приема – остальную бесконечную череду знати княгиня принимала в этом доме, не вставая и почти не двигаясь. Слепнущей хозяйке диктовали имя и чин вошедшего, который удостаивался либо холодного кивка, либо улыбки в зависимости от статуса. Именитых гостей скупая княгиня принимала без пышности – владелица 16 тысяч душ и огромного состояния вместо ужина и развлечений предлагала гостям лишь лимонад.

«Германн стал ходить около опустевшего дома: он подошел к фонарю, взглянул на часы, – было двадцать минут двенадцатого. Германн ступил на графинино крыльцо и взошел в ярко освещенные сени. Швейцара не было. Германн взбежал по лестнице, отворил двери в переднюю и увидел слугу, спящего под лампою, в старинных, запачканных креслах. <…> Германн вошел в спальню. Перед кивотом, наполненным старинными образами, теплилась золотая лампада. Полинялые штофные кресла и диваны с пуховыми подушками, с сошедшей позолотою, стояли в печальной симметрии около стен, обитых китайскими обоями. <…> По всем углам торчали фарфоровые пастушки, столовые часы работы славного Leroy, коробочки, рулетки, веера и разные дамские игрушки…

<…>…Cправа находилась дверь, ведущая в кабинет; слева, другая – в коридор. Германн ее отворил, увидел узкую, витую лестницу…»[2]

Неизвестно, бывал ли Пушкин в доме Голицыной. Однако в повести он точно описал ее спальню с потайной винтовой лестницей и часы Leroy, сохранившиеся, кстати, до сих пор.

«Германн… ощупал за обоями дверь и стал сходить по темной лестнице, волнуемый странными чувствованиями. По этой самой лестнице, думал он, может быть, лет шестьдесят назад, в эту самую спальню, в такой же час, в шитом кафтане, причесанный a l’oiseau royal, прижимая к сердцу треугольную шляпу, прокрадывался молодой счастливец, давно уже истлевший в могиле, а сердце престарелой его любовницы сегодня перестало биться…»[3]

Сердце Голицыной перестало биться в один год с сердцем вдохновленного ее образом поэта. Пушкину было 37, его «Пиковой даме» – 93.

После смерти одной из самых влиятельных женщин России, 47 лет прожившей в этом доме, государство выкупило его для военного министра графа Чернышева, которого княгиня когда-то унизила, не ответив на поклон. Чернышев, значительно перестроивший здание, владел домом до революции. В советское время здесь размещались медицинские учреждения – еврейская лечебница, Красный Крест, госпиталь. Спальня Пиковой дамы стала спальней сестер милосердия. Сейчас здесь находится поликлиника МВД, и от интерьеров XIX века почти ничего не сохранилось. Только фасад еще бормочет голосом обезумевшего Германна: «Тройка, семерка, туз! Тройка, семерка, дама!»[4]

Список источников

1. Архитекторы-строители Санкт-Петербурга середины XIX – начала XX века. Под общ. ред. Б. М. Кирикова. – СПб. Пилигрим, 1996.

2. Братья Булгаковы: письма. – М.: Захаров, 2010. – Т. 2 / Письма 1821–1826 гг.

3. Бройтман Л. И. Гороховая улица. – СПб, Крига, 2010.

4. Весь Ленинград – 1926.

5. Ленинград. Краткая адресно-справочная книга. – Лениздат, 1973.

6. Петербургские страницы воспоминаний графа Соллогуба, 1993.

7. Пушкин А. С. Дневники. Записки. // Наука, 1995.

8. Пушкин А. С. Пиковая дама // Библиотека для чтения. – 1834. – Т. 2.

9. Синдаловский Н. История Петербурга в преданиях и легендах // Центрполиграф, 2016.

10. Телефонный справочник «Весь Петербург – 2009».

11. Толстой Ф. М. Воспоминания // Русская Старина, 1871.

Доходный дом Шиля (1832, Пель)

Вознесенский пр., 8

«Двадцать второго, или, лучше сказать, двадцать третьего апреля (1849 года), я воротился домой часу в четвертом…, лег спать и тотчас же заснул. Не более как через час я, сквозь сон, заметил, что в мою комнату вошли какие-то подозрительные и необыкновенные люди. Брякнула сабля, нечаянно за что-то задевшая. Что за странность? С усилием открываю глаза и слышу мягкий симпатический голос: „Вставайте!“

Смотрю:…пристав, с красивыми бакенбардами. Но говорил не он; говорил господин, одетый в голубое, с подполковничьими эполетами.

– Что случилось? – спросил я, привставая с кровати.

– По повелению… <…>

– Позвольте же мне… – начал было я.

– Ничего, ничего! Одевайтесь. Мы подождем-с, – прибавил подполковник еще более симпатическим голосом.

Пока я одевался, они потребовали все книги и начали рыться; немного нашли, но все перерыли. Бумаги и письма аккуратно связали веревочкой. Пристав обнаружил при этом много предусмотрительности; он полез в печку и пошарил моим чубуком в старой золе. Жандармский унтер-офицер по его приглашению стал на стул и полез на печь, но оборвался с карниза и громко упал на стул, а потом со стулом на пол. Тогда прозорливые господа убедились, что на печи ничего не было. <…>

Вознесенский проспект, 8

Мы вышли. Нас провожали испуганная хозяйка и человек ее, Иван, хотя и очень испуганный, но глядевший с какою-то тупой торжественностью, приличною событию, впрочем, торжественностью не праздничною. У подъезда стояла карета; в нее сели солдат, я, пристав и подполковник»[5].

На третьем этаже этого дома, принадлежавшего купцу Якову Шилю, снял комнату в квартире одного из жильцов 26-летний Федор Достоевский. Молодой литератор, по своему обыкновению бродивший по улицам, разговаривая с самим собой, в первые месяцы жизни на новом месте входил в эти двери с улыбкой, повторяя слова Белинского: «Вам правда открыта… новый Гоголь… будете великим писателем». Достоевский заслужил такую похвалу за «Бедных людей», мгновенно принесших ему внимание в литературных кругах Петербурга.

Вдохновленный признанием самого Белинского, называвшего на своих вечерах начинающего писателя не иначе как новым гением, Достоевский торопился домой, чтобы здесь, попросив у хозяйки свечу, запереться в своей комнате и продолжить творить.

В этих стенах появились на свет «Белые ночи», «Чужая жена…», «Двойник» и другие небольшие произведения. Ожидаемого успеха они, однако, не принесли. Скорее наоборот. И вот уже Достоевский нервно плетется в этот дом, бурча под нос: «Рыцарь горестной фигуры! Достоевский, юный пыщ, на носу литературы ты вскочил, как яркий прыщ…» Это Некрасов с Тургеневым решили спустить с небес на землю нового гения, да и сам Белинский признался, что поспешил с дифирамбами и новыми рассказами совершенно недоволен.

В эту непростую пору разочарованный писатель с участившимися на нервной почве припадками эпилепсии приятное общение находил в кружке петрашевцев, критиковавшем государственное устройство. За участие в нем его и арестовали, забрав в ночи прямо из этого дома в Петропавловскую крепость, где после 8 месяцев заключения его повели на смертную казнь. Как потом оказалось, казнь была инсценировкой, и заключенные, уже попрощавшиеся с жизнью, связанные и с мешками на голове, вдруг услышали приказ о помиловании.

Дом Шиля был последним петербургским пристанищем молодого Достоевского. В следующий раз он окажется в городе лишь через 10 лет, пройдя через каторгу и ссылку. И в память о себе, юном вольнодумце, поселит в доме Шиля (только по другому адресу) своего знаменитого героя: «Я Родион Романович Раскольников, бывший студент, а живу в доме Шиля, здесь в переулке, отсюда недалеко, в квартире нумер четырнадцать. У дворника спроси… меня знает»[6].

Список источников

1. Архитекторы-строители Санкт-Петербурга середины XIX – начала XX века. Под общ. ред. Б. М. Кирикова. – СПб. Пилигрим, 1996.

2. Гроссман Л. П. Достоевский. – М.: Молодая гвардия, 1962.

3. Достоевский Ф. М. Преступление и наказание. Текст произведения. Источник: Достоевский Ф. М. Собрание сочинений в 15 томах. Л., «Наука», 1989. Том 5.

4. Достоевский, Федор Михайлович // Русский биографический словарь: в 25 томах. – СПб. – М., 1896–1918.

5. И. С. Тургенев. Полное собрание сочинений и писем в тридцати томах. М.: Наука, 1978. Т. 1.

6. Летопись жизни и творчества Ф. М. Достоевского: 1821–1881 / Сост. Якубович И. Д., Орнатская Т. И. – Ин-т русской литературы (Пушкинский Дом) РАН. – СПб.: Академический проект, 1993. – Т. 1 (1821–1864).

7. Мочульский К.: Достоевский. Жизнь и творчество // YMCA-PRESS, Париж, 1980.

Жилой дом Литфонда (1955, Саркисов)

Малая Посадская ул., 8

«Живу, как в Афинах!.. Вы не видели меня утром? В сандалиях, в тоге, со свитком в руках, украшенный лавровым венком, я шествовал между колоннами и спорил с киниками из „Ленфильма“, – имя же им – легион»[7].

Именно об этих «греческих» колоннах шутил «добрый сказочник» Евгений Шварц, встретив у вечно неработающего лифта одного из своих приятелей-соседей – литературного критика Александра Дымшица с 4-го этажа.

Поделиться удачной метафорой здесь было с кем – квартиры в доме Литфонда выдавали только членам Союза Писателей, поэтому в 1955 году во время массового заселения в только что построенный дом у парадного входа встретились, таща шкафы и пианино, давние коллеги и друзья – писатели, поэты, литературоведы. К новоселью присоединился и соседний дом, 4-й, заселенный работниками «Ленфильма» – кинематографистов и сценаристов, и без того плотно общавшихся, теперь и вовсе разделяла пара стен. 59-летний писатель Шварц теперь каждый день мог гулять с 50-летним режиссером Козинцевым по неизменному маршруту от этого дома до Кировского моста (ныне Троицкого) и налево, до китайских львов, обсуждая новые пьесы писателя («Обыкновенное чудо»), общие фильмы («Дон Кихот») и жизнь в квартале творческой интеллигенции сумрачной Петроградской стороны.

Малая Посадская улица, 8

Шварц с женой быстро привыкли к своим «Афинам», выглядывая из этих самых окон второго этажа на площадку, с которой поднимались ввысь массивные колонны, вызывавшие бесчисленные фантазии писателя.

«6 августа 1955 г. <…>

Пишу… это на новой квартире. На Малой Посадской. Живем мы теперь во втором этаже дома № 8, кв. 3. <…> Здесь вдвое просторнее. Три комнаты, так что у Катюши своя, у меня своя, а посредине столовая. <…>

Второй день на новой квартире, на новой для меня… Петроградской стороне. Утром выходил, установил, что междугородный телефонный пункт возле. <…>…Пошел по скверу, который больше похож на парк со старыми деревьями, к Петропавловской крепости. Запах клевера. Воскресный народ. В доме еще непривычно.

Опять лежу. <…> Спазм коронарных сосудов. Слишком много ходил в городе… Вечером дома ставили пиявки „на область сердца“. <…> Намазали меня сахарным сиропом… И сестра вынула пинцетом из банки, на которой была наклейка „черешня“, пять черных гадиков и разложила у меня на груди, по сиропу»[8].

Сосед Шварца сверху, 48-летний Л. Пантелеев, только сейчас, после смерти Сталина, начавший готовиться к переизданию и воскрешению своей когда-то популярной «Республики ШКИД», и его жена, красавица грузинка Элико, тайком молились в своей квартире, закрывая иконы от приходящих гостей и от вскоре родившейся в этих стенах дочери. Вероятно, так же поступили они и в канун 1956 года, когда пригласили тяжелобольного Шварца с женой подняться к ним, чтобы вчетвером тихо отметить праздник.

Соседом сбоку был также вернувший работу и репутацию только сейчас, после смерти Сталина, 70-летний литературовед Борис Эйхенбаум: «У нас будет чудная квартира во втором этаже, три комнаты, четыре стенных шкафа, кухня с окном и мусоропровод (общий со Шварцами, которые будут рядом)»[9].

Как не было в 50-х в этом доме случайных жильцов, так не было и случайных заведений. На первом этаже еще при постройке было спроектировано ателье мод, обслуживающее только семьи членов Союза писателей и некоторых артистов (оно существует до сих пор и, хотя теперь работает для всех, сохраняет традиции – шьет сценические костюмы для «Ленфильма»).

Последним свидетелем Литфондовской эпохи этого дома и современником его знаменитых жильцов был более полувека проживший здесь Даниил Гранин, 2 года назад своей смертью поставивший точку в славе здания как обиталища «живых классиков».

Список источников

1. ЕИСТ «Развитие территорий и недвижимости Санкт-Петербурга».

2. Мемориальные доски Санкт-Петербурга. Справочник. Составители: Тимофеев В. Н., Порецкина Э. Н., Ефремова Н. Н. – Оформление ЗАО «Артбюро», СПб, 1999.

3. Письма Б. М. Эйхенбаума к Ю. А. Бережновой (1949–1959 гг.) / Публ. и примеч. Бережновой Ю. А. // Звезда. – СПб., 1997.

4. Путилова Е. О. Пантелеев Л. // Краткая литературная энциклопедия. Т. 5: Мурари – Припев. – М.: Сов. энцикл., 1968.

5. Слонимский М. Л. Мы знали Евгения Шварца // Искусство, 1966.

6. Шварц Е. Л. Позвонки минувших дней // Вагриус, 2008.

7. Шварц Евгений Львович // Большая советская энциклопедия: [в 30 т.] / под ред. А. М. Прохорова – 3-е изд. – М.: Советская энциклопедия, 1969.

Доходный дом Струбинского (1875, Иванов)

Моховая ул., 17

«Итак, мы пришли на Моховую в дом номер семнадцать и, поднявшись на второй этаж, позвонили у квартиры номер три. Старинная медная дощечка над дверью гласила: „Мария Георгиевна Фалина“. Открыла дверь небольшого роста женщина с обыкновенной наружностью, как показалось на первый взгляд. На ней было закрытое, строгое, тонкого сукна платье песочного цвета, плотно облегавшее идеальную фигурку. Небольшие, умные и немного лукавые зеленоватые глаза хорошо гармонировали с густыми светло-соломенными и искусно уложенными волосами. Увидев нас, она удивленно отступила.

– Позвольте, – недоумевающе сказала она, и голос ее звучал недовольно. – Я же сказала вам, что мое объявление было недоразумением, я уже давно раздумала сдавать комнату!

– Знаю, – со свойственным ему нахальством ответил Ника, – но я привел мою жену познакомиться с вами и уверен, что вы передумаете и сдадите нам комнату. Кстати, состоится это или нет, у меня к вам просьба. Пожалуйста, покажите ей ваш кабинет. Она так любит старину. Вы ей доставите большое удовольствие!

Слова Ники одинаково поразили нас обеих. Марию Георгиевну, безусловно, поразило нахальство Ники, а я сгорала от стыда за него. <…>

Моховая улица, 17

Кабинет ее покойного мужа, который она почему-то вздумала сдавать, был великолепен. Мебель розового дерева поражала узором-мозаикой из палисандрового дерева, красного американского ореха и „птичьего глаза“. Вслед за кабинетом Мария Георгиевна показала всю квартиру. Я была восхищена богатством фарфоровой коллекции, картинами и редкими коврами. Она обладала некоторыми подлинниками самого Врубеля. Разговаривая о посторонних вещах, мы коснулись живописи и, сев на диван, забыли обо всем на свете. <…>

– Вы понимаете, – с милой искренностью сказала Мария Георгиевна, – у меня сравнительно недавно умер муж. В этой квартире я осталась одна с моей старушкой-матерью. Было так тоскливо, так скучно. Я и подумала: а не сдать ли мне одну комнату? Будут рядом живые люди, и мне будет веселее! Взяла написала несколько объявлений да и расклеила. И что же вы думаете? Как начали ко мне приходить люди, одни противнее других! Некоторых я просто испугалась!.. Тогда я соскоблила ножом все объявления, а одно-то и забыла. Вот по этому злосчастному, забытому объявлению и пришел ваш муж»[10].

Именно этот дом на Моховой вспоминает княжна Китти Мещерская, описывая свое несчастливое замужество в 21 год с летчиком Васильевым и их кратковременный переезд в Петроград в 1920-х.

Отцу Китти было 78 лет, когда она родилась, а по некоторым данным, он был уже 3 года как мертв, поэтому в свете ее считали лже-княжной, хотя это и не важно, ведь к упомянутым событиям привычного «света» уже не было, а Китти потеряла все, как и остальные представители ее круга.

Летчик-испытатель Николай Васильев (Ника) был обычным необразованным мужиком, сумевшим воспользоваться революцией не только, чтобы занять место в новом привилегированном классе, но и практически насильно женить на себе представительницу старого. Громогласный, самоуверенный, наглый, бравший от жизни все и в опасной работе, и в изобильных кутежах, и в любви, за 2 года брака он три раза вынуждал Екатерину сбегать, постоянно возвращая назад то скандалами, то жалостью, то обещаниями зажить наконец-то пристойно, без пьянства, разгула и растрат. Чтобы скрыться от ненавистного мужа, однажды Мещерская инсценировала самоубийство, а в последний свой побег даже сменила фамилию, пойдя ради этого на фиктивный брак со старым другом. Обман, однако, не удался, и вот эта пара максимально непохожих друг на друга людей – бывшая княжна и лихой гуляка – снова вместе, у порога этого дома.

Комнату здесь молодой паре, конечно же, сдали. Мария Георгиевна, выслушав историю Китти о потере имущества, аресте, тюрьме, жизни в дворницкой и на кухне собственной квартиры, унижениях за принадлежность к «бывшим» (дворянам), несчастном замужестве, гибели сына, родившегося после падения самолета с находившейся в кабине беременной Китти, и честное признание в том, что нерадивый муж ее лишился работы, пропил все деньги от продажи последних ценностей и кроме неприятностей пожилой даме ничего не принесет, пожалела девушку и, оплатив долг Васильева перед прошлой квартирной хозяйкой, согласилась приютить настрадавшегося «ребенка» и, что поделать, ее распущенного мужа.

«Комната, в которой мы поселились, была полна не только мелких безделушек и вещей, в ней стояли комод и шифоньерка, набитые доверху бельем. Когда нужно было, Мария Георгиевна входила к нам и брала свои вещи. Комнату мы, конечно, никогда не запирали, и мне казалось, что я живу у самой близкой моей родственницы.

Несмотря на большую разницу в годах, мы очень подружились, полюбили друг друга. У меня от нее не было никаких тайн, я рассказала ей о себе все. Ника снова „вернулся в небо“. <…>

У нас сразу появились деньги, долги были погашены. Ника меня задаривал: он приносил целые куски тонкого сукна, шерсти, шелка, и Мария Георгиевна считала удовольствием поскорее все это увидеть на мне. Она резала, кроила, примеряла, сметывала и шила, так что через каких-нибудь два месяца я имела гардероб, которому позавидовала бы любая женщина.

Вместе с полной довольства жизнью вернулся и прежний Васильев. Пьяный, грубый, пропадавший сутками. <…>

Все время мы проводили вместе с Марией Георгиевной. Нам не хватало дня для смеха и разговоров. Иногда до рассвета мы шили, болтали, и Ника яростно стучал в стену, вызывая меня. Я прибегала, притворялась, что ложусь спать, но, едва он засыпал, вскакивала и убегала к Марии Георгиевне»[11].

Беседы с воспитанной хозяйкой, оказавшейся бывшей портнихой и владелицей модельного дома, а также само убранство квартиры и сохранившиеся коллекции на несколько месяцев вернули Китти в тот потерянный мир, где у нее было три дворца, несколько особняков и подлинники Боттичелли, который теперь навсегда остался в прошлом.

Список источников

1. Архитекторы-строители Санкт-Петербурга середины XIX – начала XX века. Под общ. ред. Б. М. Кирикова. – СПб. Пилигрим, 1996.

2. Мещерская Е. А. Жизнь некрасивой женщины. – М.: Варгиус, 1997.

3. Мещерская Е. А. Китти: Мемуарная проза княжны Мещерской / сост. и авт. вступ. ст. Г. А. Нечаев. – М.: Радуга, 2001.

4. Руммель В. В., Голубцов В. В. Родословный сборник русских дворянских фамилий: В 2 томах. – СПб.: Издание А. С. Суворина, 1886–1887.

Дом Энгельгардта (1831, Жако)

Невский пр., 30 / Грибоедова наб. к., 16

«В пятницу маскарад у Энгельгардта. Императрица пожелала поехать туда инкогнито и при соблюдении строжайшей секретности, выбрав меня сопровождать ее. <…> Когда мы смешались с толпой, стало еще хуже. Ее толкали локтями, неуважительно пихали, как всякую другую маску. Все это было в новинку Императрице и очень смешило ее… Меня потешало крайнее замешательство пристава Кокошкина. Бедняга очень скоро узнал Императрицу и трепетал при мысли, что с ней может что-нибудь случиться… Наконец, в три часа утра, я вернула ее во Дворец, целую и невредимую…»[12]

Сюда, в дом на углу Невского проспекта и канала Грибоедова, в дом, где сейчас располагается вход в вестибюль станции метро «Невский проспект», светская дама Долли Фикельмон привела на маскарад Императрицу Александру Федоровну, супругу Николая I. Обеим было в то время около 30 лет, обе все еще обожали веселиться и танцевать до утра.

А в доме Энгельгарта знали, что такое веселье! В 1830-х это был центр музыкальной жизни Петербурга, знаменитый своими музыкальными вечерами и балами-маскарадами.

Невский проспект, 30 / Наб. канала Грибоедова, 16

Хозяйкой дома была дочь купца-миллионера Ольга Кусовникова, вышедшая замуж за полковника Василия Энгельгардта, 45-летнего богача и мецената, получившего состояние не только с приданым жены, но и из наследства собственного дяди, которым был ни много ни мало сам светлейший князь Григорий Потемкин, знал весь Петербург. Василий был остер на язык, весел, щедр и расточителен, что притягивало в его дом на Невском проспекте все тогдашнее светское общество. В карты с азартным Василием приезжал сюда играть и старый его друг, поэт Александр Пушкин, давным-давно, еще во времена участия обоих в обществе дворянской молодежи «Зеленая лампа» посвятивший Энгельгардту строки:

<…>

Утешь и ты полу-больного!

Он жаждет видеться с тобой,

С тобой, счастливый беззаконник,

Ленивый Пинда гражданин,

Свободы, Вакха верный сын,

Венеры набожный поклонник

И наслаждений властелин![13]

<…>

Литераторы, среди которых бывали, помимо Пушкина, Жуковский и Вяземский, охотно посещали вечера Энгельгардта. Именно в этом доме в 1837 году 18-летний Иван Тургенев смог лицезреть своего «полубога» Пушкина: «Пушкина мне удалось видеть всего еще один раз – за несколько дней до его смерти, на утреннем концерте в зале Энгельгардт. Он стоял у двери, опираясь на косяк, и, скрестив руки на широкой груди, с недовольным видом посматривал кругом. <…> Он на меня бросил беглый взор; бесцеремонное внимание, с которым я уставился на него, произвело, должно быть, на него впечатление неприятное: он словно с досадой повел плечом – вообще он казался не в духе – и отошел в сторону. Несколько дней спустя я видел его лежавшим в гробу…»[14]

Главным магнитом, привлекавшим публику к Энгельгардтам, были их знаменитые на весь город маскарады. Во времена, когда танцы на балах были строго регламентированы, гости соблюдали правила этикета, а общение ограничивалось только одобряемыми внутри своего класса собеседниками, публичные маскарады в доме на Невском представлялись глотком свежего воздуха и способом безнаказанно нарушить правила света. Билет на маскарад мог купить любой желающий – это смешение классов освежало и без того свободную атмосферу анонимной распущенности. В костюмах и масках, по залам этого дома бродили неузнанными графини и куртизанки, генералы и повесы, артисты и члены императорской семьи.

Молодая графиня Дарья (Долли) Фикельмон, одна из ключевых фигур в светской жизни Петербурга 1830-х годов, не раз приходила на бал, чтобы сопровождать Императрицу, «поинтриговать» или разыграть своего мужа, австрийского дипломата.

13 февраля 1830 г.: «С Maman, Катрин и Аннет Толстой отправились маскированными к Энгельгардту в маскарад. Едва я начала с успехом интриговать, как, к моему огорчению, сидевшая в ложе Императрица пожелала меня видеть. Бросились искать меня по всей зале. Император первым опознал меня и под руку повел через залу к Императрице. Заинтриговать кого-нибудь после этого уже было невозможно. Маскарады теперь в большой моде оттого, что Император и Великий князь посещают их, посему и светские дамы решаются ездить туда в масках»[15].

15 февраля 1830 г.: «Снова поехала в маске к Энгельгардту, и на сей раз я чудесно развлекалась. Флиртовала с Императором и Великим Князем, оставаясь неузнанной. Фикельмон тоже снизошел до флирта со мной, не подозревая, что любезничает со своей женой»[16].

Михаил Лермонтов, учившийся в Школе гвардейских подпрапорщиков вместе с сыном Энгельгардта Василием и бывавший здесь, написал свою пьесу «Маскарад», вдохновившись одним из таких балов, где он смог анонимно, скрываемый маской, познакомиться с петербургским обществом тех лет. Сюжет драмы разворачивается в этих самых стенах.

«Арбенин

<…>

Рассеяться б и вам и мне не худо.

Ведь нынче праздники и, верно, маскерад

У Энгельгардта…

Князь

Да.

Арбенин

Поедемте?

Князь

Я рад.

Арбенин

(в сторону)

В толпе я отдохну»[17].

Красивый и пылкий гвардеец князь Звездич, приехав к Энгельгардту с угрюмым, разбогатевшим на карточной игре дворянином Евгением Арбениным, флиртует со страстной маской и получает от нее в подарок сувенир – символ их амурного приключения – найденный на полу, кем-то потерянный золотой браслет, которым хвастается перед Арбениным. Дома ревнивый игрок, нервно ожидающий свою, как всегда поздно возвращающуюся с танцев молодую жену Нину, замечает, что тот злополучный браслет принадлежал ей (на ее руке остался такой же, парный). Драма заканчивается смертью от рук своего мужа ни в чем не повинной Нины и сумасшествием Арбенина – трагедией, предсказанной главному герою таинственным незнакомцем в этих самых стенах в ночь маскарада.

Цензура, однако, не пропустила первую версию поэмы, возмутившись тем, что Лермонтов осмелился критиковать маскарады Энгельгардта, столь любимые высшим обществом. К тому же ходили слухи, что сам Император замешан в непристойных скандалах, происходивших под покровом анонимности в гостиничных номерах, оборудованных на последнем этаже этого дома для гостей Энгельгардта. Что именно вдохновило на создание «Маскарада» 20-летнего поэта – слухи ли, личные наблюдения? Кто знает, может, одной из масок, пронесшихся в танце мимо задумчиво бродящего по залам этого дома Лермонтова, была хохотушка Долли. А может, и сама Императрица.

Через сто лет, 21 ноября 1941 года, во время блокады Ленинграда, в 18:45, дом будет частично разрушен прямым попаданием авиабомбы. 37 человек будут убиты, 83 – ранены. Восстанавливать здание будут помогать местные жители, собирая остатки уцелевшей лепнины. В 1960-е стены дома ждет еще одно испытание – масштабное строительство станции метро «Невский проспект», вестибюль которого расположился прямо в доме Энгельгардта. Интерьеры здания, хранящие воспоминания о маскарадах прошлого, были утеряны навсегда, однако фасад восстановлен в том же виде, каким он был в XIX веке, но в другом цвете (тогда здание было желтым). Музыкальная жизнь в этих стенах продолжается до сих пор – вот уже 170 лет публику в знаменитых стенах собирает Малый зал Санкт-Петербургской Филармонии.

Список источников

1. Выскочков Л. В. Будни и праздники императорского двора // Питер, 2012.

2. Вяземский П. А. Полное собрание сочинений князя П. А. Вяземскаго // С-Петербург, Типография М. М. Стасюлевича, 1878.

3. Иванов И. И. Лермонтов, Михаил Юрьевич // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона: в 86 т. (82 т. и 4 доп.). – СПб., 1890–1907.

4. Кириков Б. М., Кирикова Л. А., Петрова О. В. Невский проспект. – Москва – Санкт-Петербург, ЦЕНТРПОЛИГРАФ, МиМ-Дельта, 2004.

5. Лермонтов М. Ю. Маскарад. Текст произведения. Источник: М. Ю. Лермонтов. Сочинения в 2 т. Т. 2. М.: Правда, 1990.

6. Панорама Невского проспекта. Литографии по акварелям Садовникова В. С. – Cанкт-Петербург, ООО «Книга», 2003.

7. По сигналу воздушной тревоги. Сборник. Составитель О. М. Смирнова, Лениздат, 1974.

8. Фикельмон Д. Дневник 1829–1837. Весь пушкинский Петербург / Публикация и комментарии С. Мрочковской-Балашовой. – М.: Минувшее, 2009.

Особняк Генриха Гильзе ван дер Пальса (1902, Иогансен)

Английский пр., 8–10

Английский проспект, 8–10

«Мне „дирекция“ (Г. Гейзе, ван дер Пальс) отказала в единицах тысяч, а она же дала несколько десятков тысяч Дягилеву два раза в Париж. Впрочем, Дягилев был хитрее меня: он им устроил „чашку чаю“ у великого князя Владимира Александровича»[18].

Так с обидой дирижер Александр Зилоти писал о своих меценатах в лице ван дер Пальса, директора первого Российского страхового общества и российско-американской резиновой мануфактуры «Треугольник» (в советское время именовавшейся «Красный треугольник»), когда ему не удалось убедить предпринимателя спонсировать его заграничные гастроли. А более предприимчивый и умевший взаимовыгодно дружить с нужными людьми художественный и театральный деятель Сергей Дягилев попытался «умаслить» серьезного голландца, сыграв на желании богатого человека, который может позволить себе любую материальную вещь, получить что-то нематериальное – неформальное общение с членом императорской семьи.

Голландец этот, Генрих (Хендрик) ван Гильзе ван дер Пальс, жил здесь, в этом роскошном особняке, который он велел построить в кратчайшие сроки (работы велись безостановочно и были полностью завершены менее чем за 2 года) в сверхмодном тогда стиле модерн, но и о родной стране не забыть – дворовые флигели, коровник и конюшни, скрытые от глаз прохожих, должны были напоминать хозяину о пряничных северо-европейских деревушках. Для этого архитектор спроектировал их, вдохновляясь стилем фахверковых построек, а фасад, выходящий в сад, был украшен башней.

В трехэтажном особняке было предусмотрено много вошедших тогда в моду специализированных комнат, таких как несгораемая кладовая, спортивный зал, фотолаборатория: «В нижнем полуэтаже, имеющем пол на уровне тротуара, расположены: вестибюль, гардеробные, швейцарская, домовая контора, винный погреб, приборы отопления и запасные помещения для хозяйства. В бельэтаже приемные комнаты: зал, гостиная, кабинет, библиотека, биллиардная, цветник, большая и малая столовая, буфетная, кухня с судомойной и пр.; кроме того, несгораемое помещение для хранения столового серебра, лакейская и уборные. В верхнем этаже жилые комнаты: спальни, детские, уборные, шкафная, запасные для частей, гимнастическая, и совершенно изолированное помещение для больных, состоящее из двух комнат, передней и ванной. Помещения для прислуги находятся в 4-м этаже надворной части дома, где также помещаются гладильня, каток и мастерская для детей, с темной фотографической комнатой»[19].

Жил здесь 46-летний Генрих Генрихович ван дер Пальс вместе с женой Люси Юрьевной (Лючией), на 10 лет младше его, и 6 детьми. А особняк строил брат Лючии, архитектор Вильям Иогансен. Всего через два года брату пришлось построить для сестры еще одно сооружение – усыпальницу на Новодевичьем кладбище…

Ван дер Пальс, когда-то приехавший в Петербург 17-летним сиротой по приглашению отчима своего немецкого одноклассника, владевшего сетью обувных магазинов, к началу XX века был не только директором нескольких предприятий, миллионером и благотворителем, но и нидерландским консулом. А его особняк в 1910-х был, собственно, помимо жилого дома, консульством. Здесь же регулярно проводились музыкальные вечера – Генрих был членом Русского Императорского Музыкального общества и спонсировал концерты пианиста Зилоти и «Русские сезоны» Дягилева. Двое из сыновей, напитавшись в этих стенах творческой атмосферой и познакомившись с выдающимися артистами, выбрали вопреки желанию отца, мечтавшего передать им свой бизнес, карьеры музыкантов – один стал композитором, второй – дирижером.

Во время Первой мировой войны долгом и вопросом чести для высоко стоявших на социальной лестнице людей была всесторонняя помощь стране. Генрих не остался в стороне и разместил в парадных залах своего особняка русско-голландское отделение лазарета имени Императрицы Марии Федоровны, продолжая жить здесь с детьми. Сестрами милосердия, ухаживавшими за ранеными, были в основном представительницы голландской общины в Петрограде. Среди них были и три дочери консула, окончившие медицинские курсы.

После революции 61-летний ван дер Пальс был вынужден оставить этот и другие свои дома, имущество, вклады, оценивавшиеся в десятки миллионов рублей, и переехать в свое финское имение, где уже ждали его дети, а затем – эмигрировать в Швейцарию. Главным ударом стала национализация фабрики «Треугольник», производившей резиновую обувь и каучуковые товары, директором которой Генрих был много лет и которой был обязан своей блестящей карьерой (именно здесь он начал работать у отчима своего друга Леопольда Нейшеллера – тогда предприятие называлось его именем). Пытаясь спасти производство, ван дер Пальс медлил с отъездом из страны, за что рабочие завода, его бывшие служащие, пригрозили бросить его в Обводный канал.

Собрав 3 чемодана личных вещей (большой багаж вывозить не позволялось), Генрих покинул свой особняк на Английском проспекте. Сейчас в этом здании, побывавшим благодаря царящей здесь мистической атмосфере былого величия местом действия нескольких решенных в эстетике стиля модерн кинокартин, находится военкомат.

Список источников

1. «Зодчий», 1905, Вып. 49.

2. Архитекторы-строители Санкт-Петербурга середины XIX – начала XX века. Под общ. ред. Б. М. Кирикова. – СПб. Пилигрим, 1996.

3. ВПг на 1916.

4. Голландцы и бельгийцы в России, XVIII – ХХ вв = Noorden Zuid-Nederlanders in Rusland, 1703–3003: [Сб. ст. отеч. и иностр. авт.] / Нидерланд. – рос. арх. центр (НРАЦ) – Гонинген; Под ред. Эммануэля Вагесмана. Ханса ван Конингсбрюгге. Пер. на рус. Дмитрия Сильверстова. – СПб.: Алетейя, 2004.

5. Государственный архив Российской Федерации, С. В. Мироненко, Грегорий Л. Фрееже // Путеводитель: Перечень фондов Государственного архива Российской Федерации и научно-справочный аппарат к документам архива.

6. Руссиян архиве сериес (Том 3).

7. Путеводитель (Том 6), Государственный архив Российской Федерации // Изд-во «Благовест», 1998.

8. Журнал «Столица и усадьба» № 46, 1915 г.

9. Зилоти А. И. Воспоминания и письма // Госуд. музыкальное изд-во, 1963.

Усадьба Александрино (1762, Валлен-Деламот)

Стачек пр., 226

«Пюи-Сегюр и я отправились вместе на дачу к графине Чернышевой (жене графа Ивана). Мы прибыли туда в семь часов. Этот уютный дом расположен на несколько возвышенном месте, в 13-ти верстах от города по левую сторону Петергофской дороги. Самое строение имеет красивый вид; оно производит впечатление большого окна, освещаемого сверху. Средняя комната, получающая свет сверху, напоминает залу в Марли. Комнаты очень удачно расположены, и их гораздо больше, нежели это кажется с первого взгляда. Сада нет, но его вполне заменяют восхитительные полевые лужайки. Напротив замка проведен канал, ведущий к довольно большому водоему, на правой стороне которого виднеется островок с расположенной на нем прелестной постройкой, как бы нарочно предназначенной для нежных любовных свиданий. Но все преимущества этого дома не могут подавлять ощущение господствующей там скуки; несмотря на кажущуюся свободу, чувствуешь себя связанным по рукам и по ногам и подверженным инквизиторскому допросу. Госпожа Чернышева начала коварно расспрашивать меня о Трубецкой, делая это с особенной настойчивостью, чтобы ввести меня в замешательство; я немного покраснел, что не укрылось от ее глаз и заставило меня покраснеть еще сильнее, чего она и добивалась. Говоря откровенно, я терпеть не могу этой женщины»[20].

Проспект Стачек, 226

Так 24 июня 1776 года 28-летний французский дипломат барон Мари Даниель Бурре де Корберон описывал эту усадьбу. Де Корберон уже год находился с дипломатической миссией в России и успел познакомиться со всеми представителями местного высшего света, практически ежедневно посещая званые ужины, балы, дворцы, загородные поместья. Работая секретарем у своего дяди маркиза де-Жюинье, состоявшего французским посланником при дворе императрицы Екатерины II, веселый и умный молодой человек с репутацией прекрасного танцора, певца, поэта и дон-жуана, был для дяди ценным помощником – вместо просиживания штанов в канцелярии, Корберон стремился в эпицентр светских интриг, значивших в тогдашнем обществе гораздо больше для политики, чем бюрократическая работа.

Компаньоном для поездки в эту усадьбу барон взял своего 24-летнего друга, маркиза Армана де Пюисегюра. Обоих аристократов объединяла страсть к оккультным наукам, спиритизму, масонству, а также наблюдательность, с которой молодые «светские львы» оценивали представителей русской знати. Впрочем, часто очень субъективно.

Графиню Анну Чернышеву, хозяйку этой усадьбы, Корберон сразу невзлюбил. Любезная и популярная в свете, неоднократно принимавшая в своем городском дворце на Мойке (ныне на этом месте стоит Мариинский дворец) саму Екатерину II, дружившая с самыми влиятельными семействами Петербурга и даже имевшая родство со светлейшим князем Григорием Потемкиным, год назад заключившим с Императрицей тайный брак, Анна отвергла намеки юного дипломата о том, что он может быть полезен ей в ее любовной интриге со своим 29-летним другом, юристом Порталисом, в амурных приключениях которого он частенько принимал участие. С тех пор обеды у Чернышевых, а главное, их хозяйка, стали для Корберона в тягость: «Хоть я и дипломат по профессии, но не могу же я сделаться таковым до мозга костей и стать равнодушным даже к скуке. Сегодня я обедал у гр. Ивана Чернышева и чуть не умер с тоски. Жена его положительно глупа, а сам он хотя не глуп, но хуже того: он – в полном смысле слова придворный и потому в их доме царствует невозможная натянутость…»[21]

Сейчас же, переехав из городского дворца сюда, в загородную усадьбу, находящаяся на последних месяцах беременности третьим ребенком 36-летняя Анна была оторвана от светской жизни столицы. Корберон, как приезжий светский гость, конечно же, не избежал «инквизиторского допроса» дамы, припомнившей состоявшийся полгода назад скандальный обед, на котором юноша флиртовал с 19-летней княжной Анастасией Трубецкой:

«Мы репетировали две пьесы у Чернышевых, затем ужинали, все шло очень весело. За ужином я сидел рядом с княжной и очень за ней ухаживал, что, видимо, нравилось. Мало-помалу Чернышева стала пристально смотреть на нас и шептаться с маркизом, сидевшим около нее и тоже глаз с меня не спускавшим. „Нас осуждают“, – сказала мне княжна в полголоса; и действительно, к концу ужина гр. Иван стал видимо придираться к ней. Это нас обоих очень рассердило, и я ушел из этого дома очень недовольный хозяином и хозяйкой. Первый – низкий, фальшивый и тщеславный человек, а последняя – дура, осуждающая любовные интриги и цинически отдающаяся своему лакею, как все говорят. Это меня окончательно оттолкнуло от дома, в котором я и прежде очень скучал. Вежливость русских состоит в том, что они надоедают поклонами, пошлыми комплиментами, обедами и проч., а настоящей тонкой деликатностью, составляющей всю прелесть общения, они не обладают»[22].

Так расположение Корберона потеряла не только далекая от искусства французского флирта Анна, но и ее замечательный муж, граф Иван Чернышев. 50-летний дипломат пользовался покровительством Екатерины II, которая назначила его вице-президентом Адмиралтейств-коллегии, ответственным за весь военный флот.

Императрица была довольна службой Ивана, сумевшего привести флот из запущенного состояния в отменное, и когда граф купил участок в районе Петергофской дороги и задумал возвести здесь «Чернышеву дачу», сама Екатерина II несколько раз бывала здесь с визитом. И на этапе постройки, интересуясь планами архитектора Валлен-Деламота, и позже, приехав сюда к графу Чернышеву со шведским королем Густавом III: «9-го, король ездил в Царское Село, а по возвращении был в придворном французском спектакле и ужинал у президента адмиралтейской коллегии графа Ив. Гр. Чернышева. В следующий день императрица из Царского Села переехала на летнее пребывание в Петергоф. <…>…Был и шведский король…Государыня в 5 часов отправилась далее и по дороге еще раз остановилась на даче И. Г. Чернышева»[23].

Примерно 30 лет Чернышева дача находилась во владении Ивана и Анны, а затем, после их смертей в 1790-х годах, перешла к единственному сыну Григорию. 35-летний обер-шенк (старший хранитель вин при дворе) вместе с усадьбой унаследовал и долги отца, а так как и сам обладал страстью к расточительству, выбраться из сложной финансовой ситуации не смог. После разорения Григория, сменив несколько владельцев, Чернышева дача досталась наконец графу Александру Шереметеву, известному своей любовью к музыке и позже ставшим начальником Придворной певческой капеллы. С тех пор и усадьба, и парк носят его имя – Александрино.

После революции в особняке разместилась молодежная артель огородников, а затем дача стала обычным жилым домом с коммунальными квартирами. Парадные залы поделили на клетушки, а в восьмиугольном бальном зале, где когда-то Екатерина II прогуливалась в полонезе со шведским королем, устроили сарай для свиней и другого домашнего скота.

С 1980-х в здании, восстановленном после разрушений Второй мировой войны, но, к сожалению, утратившем все элементы оригинальных интерьеров, располагается детская художественная школа, что, наверное, понравилось бы последнему владельцу усадьбы графу Шереметеву, меценату и ценителю искусств.

Список источников

1. Грот Я. К. Екатерина II и Густав III // Типография Императорской Академии Наук, 1877.

2. История Муниципального образования МО Дачное // http://www.dachnoe.ru/16.html

3. Корберон М. Интимный дневник шевалье де-Корберона, французского дипломата при дворе Екатерины II. (Из парижского издания). СПб.: Издание Ф. И. Булгакова, 1907.

4. Куракин Ф. А. Восемнадцатый век. Исторический сборник. – Т. 1, 1904.

5. Чернышев, Иван Григорьевич // Русский биографический словарь: в 25 т. – СПб. – М., 1896–1918.

6. Шереметев, Александр Дмитриевич // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона: в 86 т. (82 т. и 4 доп.). – СПб., 1890–1907.

Жилой комплекс Петербургской купеческой управы (1911, Барышников)

Рубинштейна ул., 23

«Мы поселились на шестом этаже… дома № 23. <…>

Сначала мы жили в большой пятикомнатной квартире. Вскоре к нам подселили одну семью, потом другую, в конце концов остались в двух комнатах, так что я оказался вместе с сестрами.

Номер школы тоже был 23, и в это число я вкладывал символический, точнее, ложномногозначительный смысл. Например, прибегнув к вычитанию, говорил себе, что дом минус школа, как, впрочем, и школа минус дом равняется нулю. <…>

Итак, чтобы очутиться на школьном дворе, достаточно было выскочить из дома черным ходом и перемахнуть через забор. Он был высоковат, к тому же покрыт колючей проволокой, зато я был ловок и цепок. <…>

…Уже в школьные годы я был „отравлен“ театром. Причем театр продолжался и дома – в буквальном смысле. В нашем доме на Троицкой, на одной лестнице с нами, но тремя этажами ниже, жил мальчик, несколько старше меня, который устраивал домашние спектакли. Вход был открыт для всех желающих, и я, конечно, не преминул туда заглянуть в тайной надежде, что и меня пригласят участвовать. Не пригласили. Но спектакль (они там играли „Бориса Годунова“, ни больше ни меньше) мне очень понравился. <…> А мальчишку, который все это устраивал с таким размахом, все почему-то звали Ася. <…> Мальчик Ася стал драматургом Алексеем Николаевичем Арбузовым»[24].

Улица Рубинштейна, 23

В этот огромный дом на улице Рубинштейна (до 1929 года называвшейся Троицкой) въехала в 1922 году большая семья 11-летнего Аркадия Райкина. Черта оседлости, до революции не позволявшая большинству евреев селиться в Петербурге, была давно отменена, и предприимчивый отец Аркадия Исаак, много лет проработавший в сфере лесопромышленности, вслед за родственниками и со своей стороны, и со стороны жены, уже успевшими обосноваться в бывшей столице и нахваливавшими возможности большого города, решил пойти на риск и, не имея пока никаких предложений о работе, перевезти семью с тремя (на тот момент) детьми в Петроград, где, как он верил, человек его энергии и талантов наконец-то сможет развернуться.

Юный провинциал Аркадий был восхищен и поражен, увидев город, в котором ему предстояло прожить более полувека, целых шесть десятилетий. Мгновенно он почувствовал себя дома, а тихая узкая Троицкая улица, на которой ему суждено было провести свое детство, открыла ему волшебный мир переулков и проходных дворов, ведущих и к набережной, и к скверам, и к шумным проспектам. Лабиринтами этой улицы мальчик ходил от Пяти Углов до Невского, забегал к дяде-инженеру в Толстовский дом, к учителям, жившим при находившейся по соседству с домом школе, к соседям и одноклассникам, которых вскоре значительно прибавилось, ведь незаметно наступили 1930-е годы – годы уплотнений, когда в просторные квартиры привыкших жить обособленно семей подселяли новых жильцов, образуя густонаселенные коммуналки с вынужденными теперь делить общий быт незнакомцами. Кухни, уборные, прихожие, рассчитанные на одну семью, теперь иногда пропускали по 30 человек, да еще и их гостей – неудивительно, что жизнь на виду у многочисленных соседей сулила самые разнообразные последствия – бесконечные интриги и вековую дружбу, бескорыстную помощь и подлое предательство, а также десятки вариантов перепланировки жилья в попытке урвать хоть метр личного пространства – перегородки, занавески, установка дополнительных печей и санузлов.

Мало кто из соседей Райкиных избежал такой же участи уплотнения. Среди прочих принять новых жильцов была вынуждена и квартира № 34 на третьем этаже этого дома – в 1936 году две комнаты окнами во двор здесь получила молодая актриса Нора Довлатова, игравшая не только в театре, но даже в спектаклях той самой школы (сейчас она носит номер 206) во дворе дома, которую к этому времени уже окончил Аркадий Райкин и в которую через несколько лет поступит ее будущий сын – Сергей Довлатов.

Он переступит порог этого здания 3-летним малышом, впервые приехав в Петербург в 1944 году из эвакуации, где он родился и где несколько лет прожили его отец, театральный режиссер, и мать, все еще актриса (вскоре Нора, всегда трепетно относившаяся к языку и постоянно поправлявшая, как, впрочем, и ее сын, ошибки в речи знакомых, сменит сферу деятельности и станет корректором).

«Жили мы в отвратительной коммуналке. Длинный пасмурный коридор метафизически заканчивался уборной. Обои возле телефона были испещрены рисунками – удручающая хроника коммунального подсознания.

Мать-одиночка Зоя Свистунова изображала полевые цветы.

Жизнелюбивый инженер Гордой Борисович Овсянников старательно ретушировал дамские ягодицы.

Неумный полковник Тихомиров рисовал военные эмблемы.

Техник Харин – бутылки с рюмками.

Эстрадная певица Журавлева воспроизводила скрипичный ключ, напоминавший ухо.

Я рисовал пистолеты и сабли…

Наша квартира вряд ли была типичной. Населяла ее главным образом интеллигенция. Драк не было. В суп друг другу не плевали. (Хотя ручаться трудно).

Это не означает, что здесь царили вечный мир и благоденствие. Тайная война не утихала. Кастрюля, полная взаимного раздражения, стояла на медленном огне и тихо булькала…»[25]

Здесь, в многолюдной шумной коммуналке, Сергей Довлатов прожил с матерью почти 30 лет – первые 5 лет с отцом, позже бросившим семью, и родственниками, потом – вдвоем с матерью и с приходящей чудачкой-няней. Ходил в школу во дворе, плохо учился, курил. Как и Райкин за несколько лет до него, исследовал те же лабиринты проходных дворов по улице Рубинштейна, писал стихи, наблюдал за многочисленными соседями своего огромного дома, ставшими потом героями его произведений. В юности Сергея в двух комнатах Норы поселилась сначала его первая жена Ася, затем – вторая, Елена, с дочерью Катей. Покой матери писателя, однажды в отчаянии даже повесившей на свою дверь плакат «Здесь отдыхает полутруп. Соблюдайте тишину!», только снился – гостеприимный сын постоянно звал в гости своих многочисленных творческих друзей:

«…Круг Сережиных друзей стал пополняться генералами от литературы и продолжателями чеховской традиции: „Хорошо после обеда выпить рюмку водки, и сразу же другую“. <…> Как истый кавказец и жрец анклава, Сережа не замедлил внести свою собственную лепту, открыв филиал кулуаров, коридоров и лестничных площадок у себя дома, на улице Рубинштейна, где сразу же получил признание у узкого круга, квадрата и параллелепипеда, ничего, кроме хлеба и зрелищ от него не требовавшего. Сережа любил кормить гостей с избытком и, по обычаю российского хлебосольства, умел делиться последним куском.

Раздел пищи происходил в Cережиной хореографии и при негласном участии Норы Сергеевны. Ее стараниями на плите коммунальной кухни вырастала порция солянки на сковородке, которая могла бы составить дневной рацион небольшого стрелкового подразделения… Сам Сережа питался результатами собственных трудов, исследуя те отсеки коммунальной кухни, где хранились трофеи, припрятанные хлебосольными соседями. Главным поставщиком по части мяса и котлет была семья полковника Тихомирова. Овощи выдавались добровольно соседкой Зоей Свистуновой. Со сладким столом было туговато, так что одного определенного источника не было, а иногда и вовсе случались перебои, как и в прочих российских домах»[26].

В 1970-х коммунальная жизнь писателя в этом доме закончилась – Нора обменяла две свои комнаты на отдельную квартиру на той же улице. А вскоре закончился и петербургский период жизни матери и ее сына – вместе они эмигрировали в США. Густонаселенный дом, где прошло все детство и молодость, шумные соседи, проходные дворы родной улицы Рубинштейна, посиделки с друзьями, к счастью, остались не только в памяти Сергея, но и на бумаге:

«Стоит ли говорить, что я вас не забыл и постоянно думаю о Ленинграде. Хотите, перечислю вывески от „Баррикады“ до „Титана“? Хотите, выведу проходными дворами от Разъезжей к Марата?

Я знаю, кто мы и откуда. Я знаю – откуда, но туманно представляю себе куда. И вы, я думаю, не представляете. <…>

Зовут меня все так же. Национальность – ленинградец. По отчеству – с Невы»[27].

Список источников

1. Довлатов С. Д. Марш одиноких // New England Pub. Co., 1983.

2. Довлатов С. Д. Наши // Азбука-Аттикус, 2013.

3. Зодчие Санкт-Петербурга XIX – начало XX века. – Лениздат, 1998 (составитель В. Г. Исаченко).

4. Пекуровская А. Когда случилось петь С. Д. и мне // Симпозиум, 2001.

5. Райкин А. И. Без грима. – М.: Вагриус, 2006.

6. Райкин Аркадий Исаакович // Большая советская энциклопедия: [в 30 т.] / под ред. А. М. Прохорова – 3-е изд. – М.: Советская энциклопедия, 1969.

7. Список абонентов ЛГТС.1956.

Елисеевский магазин (1903, Барановский)

Невский пр., 56 / Малая Садовая ул., 8

«Горами поднимаются заморские фрукты; как груда ядер, высится пирамида кокосовых орехов, с голову ребенка каждый; необъятными, пудовыми кистями висят тропические бананы; перламутром отливают разноцветные обитатели морского царства – жители неведомых океанских глубин, а над всем этим блещут электрические звезды на батареях винных бутылок, сверкают и переливаются в глубоких зеркалах, вершины которых теряются в туманной высоте. <…>

В зале гостей встречал стройный блондин – Григорий Григорьевич Елисеев, в безукоризненном фраке, с „Владимиром“ на шее и французским орденом „Почетного легиона“ в петлице»[28].

Так в 1901 году в Москве и в 1903-м в Петербурге открывал свои знаменитые роскошные магазины самый известный в России купец, миллионер, коннозаводчик, владелец нескольких особняков и предприятий Григорий Елисеев.

Энтузиаст своего дела, предприниматель даже горки продуктов выкладывал сам, обучая приказчиков техникам продаж. Его магазины поражали не только невиданной роскошью и изобилием, но и новаторским подходом в обслуживании. Вежливые, специально обученные продавцы даже небогатому покупателю выбирали яблоки без пятнышек, консультировали о способах заварки кофе, предлагали варианты сервировки блюд.

Невский проспект, 56 / Малая Садовая улица, 8

Да и самим служащим было за что любить свою работу. Помимо отличной зарплаты, у сотрудников была возможность получить премию размером с годовое жалованье, подарки к праздникам, бесплатные продукты от фирмы и даже квартиры в домах Елисеева, приобретенные специально для персонала.

На освящении этого петербургского магазина на углу Невского и Малой Садовой в 1903 году дружная семья 39-летнего предпринимателя (брат, пятеро сыновей, дочь и верная жена и помощница во всех делах Мария), пела хором молебен Казанской Богоматери, икону которой доставили в магазин прямо из Казанского собора.

Однако, всего через 10 лет, во время празднования 100-летия семейного дела, от дружной семьи присутствовать здесь будет лишь один Григорий с дочерью.

Сыновей, которые никак не хотели приобщаться к торговле и выбрали иные специальности, отец лишил содержания. С братом, который пытался отстоять капитал племянников, Григорий встретился в суде. А жену Марию оставил ради другой женщины – Веры, на 20 лет моложе себя, в которую влюбился с первого взгляда на одном из вечеров Петербургской купеческой управы, и которая к тому же была замужем за коллегой Григория – купцом Васильевым.

Скандальный любовный четырехугольник просуществовал недолго. Оскорбленная Мария потребовала мужа разорвать порочащую их семью связь, пригрозив самоубийством, и это были не пустые слова. После неудавшихся попыток броситься в Неву и вскрыть себе вены Мария все же покончила с собой, повесившись на полотенцах.

Торговый зал магазина

Григорий не только не явился на похороны, но всего через 3 недели уехал в Париж, где обвенчался с Верой, навсегда потеряв отрекшихся от него и от его наследства сыновей. Много позже он узнал от знакомых, что двое из них были расстреляны в 1930-х как враги народа, остальные – эмигрировали.

А отреставрированный ныне Елисеевский магазин, который и в советское время продолжал функционировать под именем «Гастроном № 1 „Центральный“», до сих пор является одним из самых роскошных в Петербурге.

Список источников

1. Гиляровский, Владимир Алексеевич. Москва и москвичи: воспоминания / Вл. А. Гиляровский; [рис. И. Павлова, Б. Титова]. – М.: Всерос. союз поэтов, 1926.

2. Деятели России: 1906 г. / Ред. – изд. А. М. Шампаньер. – Санкт-Петербург, 1906.

3. Елисеевы / А. В. Краско // Большая российская энциклопедия: [в 35 т.] / гл. ред. Ю. С. Осипов. – М.: Большая российская энциклопедия, 2004–2017.

4. Кириков Б. М., Кирикова Л. А., Петрова О. В. Невский проспект. – Москва – Санкт-Петербург, ЦЕНТРПОЛИГРАФ, МиМ-Дельта, 2004.

5. Краско А. В. Петербургское купечество: страницы семейных историй. – М. – СПб.: Центрполиграф, 2010.

6. Российское зарубежье во Франции 1919–2000. Биографический словарь. В 3 томах. Т. 1. М., 2008.

7. Столбова Н. П. Охта. Старейшая окраина Санкт-Петербурга. – Москва, ЗАО «Центрполиграф», 2008.

Дом-коммуна инженеров и писателей (1931, Оль)

Рубинштейна ул., 7

«Я глядела на наш дом; это был самый нелепый дом в Ленинграде. Его официальное название было „Дом-коммуна инженеров и писателей“. А потом появилось шуточное, но довольно популярное тогда в Ленинграде прозвище – „слеза социализма“. Нас же, его инициаторов и жильцов, повсеместно величали „слезинцами“. Мы, группа молодых (очень молодых!) инженеров и писателей, на паях выстроили его в самом начале тридцатых годов в порядке категорической борьбы со „старым бытом“ (кухня и пеленки!), поэтому ни в одной квартире не было не только кухонь, но даже уголка для стряпни. Не было даже передних с вешалками – вешалка тоже была общая, внизу, и там же, в первом этаже, была общая детская комната и общая комната отдыха, еще на предварительных собраниях отдыхать мы решили только коллективно без всякого индивидуализма. Мы вселялись в наш дом с энтузиазмом, восторженно сдавали в общую кухню продовольственные карточки и „отжившую“ кухонную индивидуальную посуду – хватит, от стряпни раскрепостились, – создали сразу огромное количество комиссий и „троек“, и даже архинепривлекательный внешний вид дома „под Корбюзье“ с массой высоких крохотных железных клеток-балкончиков не смущал нас: крайняя убогость его архитектуры казалась нам какой-то особой „строгостью“, соответствующей новому быту… И вот через некоторое время, не более чем года через два, когда отменили карточки, когда мы повзрослели, мы обнаружили, что изрядно поторопились и обобществили свой быт настолько, что не оставили себе никаких плацдармов даже для тактического отступления… кроме подоконников; на них-то первые „отступники“ и начали стряпать то, что им нравилось, – общая столовая была уже не в силах удовлетворить разнообразные вкусы обитателей дома. С пеленками же, которых в доме становилось почему-то все больше, был просто ужас: сушить их было негде! Мы имели дивный солярий, но чердак был для сушки пеленок совершенно непригоден. Звукопроницаемость же в доме была такая идеальная, что, если внизу, в третьем этаже, у писателя Миши Чумандрина играли в блошки или читали стихи, у меня на пятом уже было все слышно, вплоть до плохих рифм! Это слишком тесное вынужденное общение друг с другом, при невероятно маленьких комнатах-конурках, очень раздражало и утомляло. „Фаланстера на Рубинштейна семь не состоялась“, – пошутил кто-то из нас, и – что скрывать? – мы часто сердились и на „слезу“, и на свою поспешность.

Улица Рубинштейна, 7

И вот мы ходили с дворничихой тетей Машей от подъезда до калиточки и, напряженно вслушиваясь в неестественную тишину ночи, глядели на наш дом, тихий-тихий, без единого огня, в серебряном лунном свете видный со всеми своими клетками-балкончиками на плоских серых стенах…

– Хороший дом, – вдруг нежно, как о ребенке, сказала тетя Маша и, вздохнув, тем же тоном добавила: – Ничего… отобьемся.

„Хороший дом, правда“, – подумала я, и вдруг неистовая, горячая волна любви к этому дому, именно такому, как он есть, взмыла во мне и начисто смела остатки страха и напряжения.

Хороший дом, нет – отличный дом, нет, самое главное – любимый дом!»[29]

Перед этим домом стояла блокадной сентябрьской ночью 1941 года вместе с тихой старушкой-дворничихой Машей 31-летняя поэтесса Ольга Берггольц, самая известная жительница «Слезы социализма». В убийственной тишине осажденного города, обреченного на голод и обстрелы, девушка, ставшая голосом блокадного Ленинграда, вспоминала беззаботную молодость, проведенную здесь.

В квартиру № 30 22-летняя Ольга, недавно окончившая филологический факультет ЛГУ и работавшая в тот момент редактором в газете завода «Электросила», переехала в 1932 году совместно с мужем, 23-летним журналистом Николаем Молчановым и 4-летней дочерью от первого брака Ириной. Первые годы жизни в этих стенах в профессиональном плане были для независимой Ольги, окунувшейся в новый быт по заветам коммунистической партии, успешными – поэтесса выпустила несколько книг стихотворений и рассказов, ее приняли в Союз писателей, и, наконец, к Ольге пришла известность «взрослого» автора (до этого Берггольц работала в детских издательствах).

Однако вскоре, вместе с разочарованием в давившем своей коммунальностью и дискомфортом доме, Ольга встретила долгие годы ожидавших ее впереди сменяющих одна другую трагедий.

Сначала, в 1933-м, умирает ее годовалая дочь Майя, которую литераторы растили именно здесь, меняя пеленки на подоконниках, в неприспособленной для молодой семьи «конуре». Через 3 года ангина, давшая осложнения на больное сердце, уносит 7-летнюю Ирину. Одновременно с этим по ложному обвинению в антисоветской деятельности арестовывают ее первого мужа, поэта Бориса Корнилова, а затем и ее – сначала призывают свидетельницей по делу Авербаха, включенного в печально-известный расстрельный сталинский список высокопоставленных сотрудников НКВД, а затем арестовывают по делу «Литературной группы» на основании выбитых у ее бывших коллег показаний, назвавших под пытками ее имя среди членов никогда не существовавшей террористической организации. В допросах и побоях этих месяцев беременная Ольга потеряла сначала одного ребенка, а затем родила мертвым второго. Бориса Корнилова тем временем расстреляли.

Вернувшись в этот дом из тюрьмы в 1939 году реабилитированная поэтесса, сказав: «Вынули душу, копались в ней вонючими пальцами, плевали в нее, гадили, потом сунули обратно и говорят: живи!»[30], вступила в коммунистическую партию и попыталась снова начать «жить». Не тут-то было – за частными трагедиями Берггольц последовала общая, глобальная – Вторая мировая война.

А в доме, где жила я много лет,

откуда я ушла зимой блокадной,

по вечерам опять в окошках свет.

Он розоватый, праздничный, нарядный.

Взглянув на бывших три моих окна,

я вспоминаю: здесь была война[31].

<…>

Потеряв умершего во время блокады мужа Николая, работавшего в Публичной библиотеке и раненого при бомбардировке города во время дежурства на крыше, и отца, высланного из города за отказ стать осведомителем, Ольга, ставшая голосом осажденного города, поддерживавшим несломленный дух ее страдавших от голода соотечественников, голосом, доносившимся из рупоров во время бомбежек, покинула этот любимый ею, несмотря на все горе, что она здесь пережила, дом.

<…>

Нет, я не знаю, кто живет теперь

в тех комнатах, где жили мы с тобою,

кто вечером стучится в ту же дверь,

кто синеватых не сменил обоев —

тех самых, выбранных давным-давно…

Я их узнала с улицы в окно.

Но этих окон праздничный уют

такой забытый свет в сознанье будит,

что верится: там добрые живут,

хорошие, приветливые люди.

<…>

Я так хочу, чтоб кто-то был счастливым

там, где безмерно бедствовала я.

Владейте всем, что не досталось мне,

и всем, что мною отдано войне…[32]

<…>

Список источников

1. Авербах, Леопольд Леонидович // Российская историческая энциклопедия. В 18 т. / Ред. Александр Чубарьян. – М.: Олма медиа групп, 2015. – Т. 1.

2. Башурова О. А. Молчанов Николай Степанович / Сотрудники РНБ – деятели науки и культуры. Биографический словарь, т. 1–4.

3. Берггольц О. Борис Корнилов. 1907–1938. Продолжение жизни // Русские поэты: Антология. Т. 4. – М., 1968.

4. Берггольц О. Ленинградская поэма: поэмы, стихотворения // Художественная литература, Ленингр. отд-ние, 1976.

5. Берггольц О. Собрание сочинений, т. 3 // Художественная литература, 1973.

6. Берггольц О. Ф. Мой дневник. Т. 1: 1923–1929. – М.: Кучково поле, 2016.

7. Берггольц О. Ф. Мой дневник. Т. 2: 1930–1941. – М.: Кучково поле, 2017.

8. Быкова Г. Д. Андрей Оль. – Ленинград, Стройиздат, 1976.

9. Соколовская Н. Ольга. Запретный дневник / Соколовская Н. – 1-е изд. – СПб.: Азбука-классика, 2010.

Особняк Набоковых (1902, Гуслистый)

Большая морская ул., 47

«У будуара матери был навесный выступ, так называемый фонарь, откуда была видна Морская до самой Мариинской площади. Прижимая губы к тонкой узорчатой занавеске, я постепенно лакомился сквозь тюль холодом стекла. Всего через одно десятилетие, в начальные дни революции, я из этого фонаря наблюдал уличную перестрелку и впервые видел убитого человека: его несли, и свешивалась нога, и с этой ноги норовил кто-то из живых стащить сапог, а его грубо отгоняли; но сейчас нечего было наблюдать, кроме приглушенной улицы, лилово-темной, несмотря на линию ярких лун, висящих над нею; вокруг ближней из них снежинки проплывали, едва вращаясь каким-то изящным, почти нарочито замедленным движением, показывая, как это делается и как это все просто. Из другого фонарного окна я заглядывался на более обильное падение освещенного снега, и тогда мой стрелянный выступ начинал подыматься, как воздушный шар. Экипажи проезжали редко…»[33]

Проходя по Большой Морской улице мимо трехэтажного особняка, облицованного серым и розовым песчанником с мозаичным фризом из переплетеных тюльпанов и лилий в глаза бросается тот самый «фонарь» в материнском будуаре – эркер на втором этаже особняка. Именно к этому окну, на котором и сейчас оригинальная медная фурнитура, прижимался маленький Володя Набоков, приходя по утрам поздороваться со своей матерью Еленой Ивановной в ее роскошный будуар, в интерьере которого до сих пор сохранилось основное убранство, в том числе и вензели в виде переплетенных букв «ЕН».

Большая Морская улица, 47

Елена Ивановна была здесь полноправной хозяйкой – этот особняк подарил ей к свадьбе отец, золотопромышленник Иван Рукавишников. Молодая домовладелица лично следила за ходом работ, давая указания гражданским инженерам Гейслеру и Гуслистому по выбору декора и материалов – так, например, Елена настояла на серо-розовом цветовом решении фасада, отвергнув предложение архитектора облицевать верхние этажи палево-желтым кирпичом с терракотовыми украшениями, что сделало бы дом более пышным и красочным. Выбор растительных орнаментов в декоре был продиктован царившей в то время модой на стиль модерн – помпезные сандрики и колонны было решено заменить бирюзовым полем с золотой каймой, внутри которого мозаикой выложены яркие цветы. В средней части фасада в углублениях можно найти девять камнетесных цветков шиповника, а карниз «поддерживают» пальмовые ветви. Даже водосточные трубы украсили витыми ветками каштана, а на воротах красовались одуванчики.

Молодожены, 28-летний сын министра юстиции, юрист Владимир Дмитриевич Набоков, которого отличали «ясный ум, верное, благородное сердце и большая русская душа, управляемая твердой волею и привычками воспитания»[34] и 21-летняя Елена переехали в этот особняк сразу же после покупки, еще на этапе ремонта и перестройки. Пока велись работы над дворовыми флигелями – конюшней, прачечной, ледником – на свет появились один за другим с разницей в год два сына – Владимир и Сергей, а по завершении всех работ над главным фасадом и интерьерами – дочь Ольга. Семья прожила в особняке 20 лет, обзаведясь за это время еще двумя детьми – Еленой и Кириллом, крестным отцом для которого стал старший брат, 13-летний Владимир.

Окна по соседству с «фонарем» – окна прилегающей к будуару затянутой шелком и отделанной резным красным деревом спальни матери семейства. Именно там 10 апреля 1899 года и родился первый ее ребенок, будущий писатель четыре раза номинированный на Нобелевскую премию, Владимир Набоков.

«Я там родился – в последней (если считать по направлению к площади, против нумерного течения) комнате, на втором этаже – там, где был тайничок с материнскими драгоценностями: швейцар Устин лично повел к нему восставший народ через все комнаты в ноябре 1917 года»[35].

Владимир прожил в этом доме первые 18 лет своей жизни, до самой революции, болтая на трех языках, обсуждая с матерью общий для них мир синестезии (восприятия вещей разными органами чувств одновременно – так, Елена видела звуки, а Владимир ощущал цвета букв), меняя английских учителей и гувернанток, играя в шахматы с отцом, выезжая летом в любимое загородное имение Рождествено, где когда-то состоялось счастливое знакомство родителей.

Бессменный швейцар Устин, который еще в детстве ловил Володе бабочек, оказался предателем и долгое время передавал тайной полиции сведения об отце семейства, Владимире Дмитриевиче (он был лидером партии кадетов), и заседаниях, проходивших в этом доме.

К моменту февральского переворота 1917 года Владимир-старший находился в гуще политических событий и несколько месяцев занимал должность управляющего делами Временного правительства. За бурными днями, когда открылось «уродливо-свирепое лицо анархии»[36], политик наблюдал из этих окон – из любимого «фонаря» своего сына.

«К вечеру Морская – насколько можно было видеть из окон, в особенности из боковых окон тамбура, выходящего на улицу и дающего возможность обозревать ее до „Астории“, с одной стороны, и до Конногвардейского переулка, с другой, совершенно вымерла. Начали проноситься броневики, послышались выстрелы из винтовок и пулеметов, пробегали, прижимаясь к стенам, отдельные солдаты и матросы. Временами отдельные выстрелы переходили в оживленную перестрелку. <…> Телефон продолжал работать и сведения о происходившем в течение дня передавались мне, помнится, моими друзьями. В обычное время мы легли спать. С утра 28 февраля возобновилась сильнейшая пальба на площади, а также в той части Морской, которая идет от лютеранской кирки к Поцелуеву мосту. Выходить было опасно – отчасти из-за стрельбы, отчасти потому, что с офицеров начали срывать погоны, и уже ходили слухи о насилиях над ними со стороны солдат. Часов в 11 утра (может быть, даже раньше) под окнами нашего дома прошла большая толпа солдат и матросов, направляясь к Невскому. Шли беспорядочно и нестройно, офицеров не было. В эту толпу, по-видимому, стреляли… Как бы то ни было, под влиянием ли выстрелов (если они были), или по каким-либо другим побуждениям, эта толпа начала громить „Асторию“. Оттуда начали к нам являться „беженцы“: сестра моя с мужем – адмиралом Коломейцовым, потом семья целая, с маленькими детьми, приведенная знакомыми английскими офицерами, потом еще другая семья наших отдаленных родственников Набоковых. Все это кое-как разместилось у нас в доме»[37].

После революции швейцар Устин, конечно же, не преминул поживиться за счет бывших хозяев, зная о местоположении всех тайников в особняке. Но многие драгоценности Елены Ивановны удалось спасти, что позволило Владимиру отправиться учиться в Кембридж, а его родителям устроиться в Берлине. И никогда больше не возвращаться на родину.

Уже понимая это, 22-летний Владимир писал из Англии:

В неволе я, в неволе я, в неволе!

На пыльном подоконнике моем

следы локтей. Передо мною дом

туманится. От несравненной боли

я изнемог…

<…>

Влюбленные. В мой переулок узкий

они вошли. Мне кажется на миг,

что тихо говорят они по-русски[38].

Список источников

1. Булах А. Г., Абакумова Н. Б. Каменное убранство центра Ленинграда. – Ленинград. Изд-во Ленинградского университета. 1987.

2. Гейслер М. Ф. Перестройка дома № 47 по Морской улице // Набоковский вестник, т. 3, Дорн, 1999.

3. Куприн А. И. Голос оттуда // Согласие, 1999.

4. Ледковская М. Забытый поэт. Кирилл Владимирович Набоков // Новый Журнал. – 1997. – № 209. – С. 277–288.

5. Набоков В. Память, говори / [Перевод С. Ильина; Коммент. С. Б. Ильина, А. М. Люксембурга; Худож. М. Г. Занько]. // Собрание сочинений американского периода: [Пер. с англ.] / Vladimir Nabokov; [Составление С. Б. Ильина, А. К. Кононова]; Фонд поддержки книгоиздания «Петерб. кн.». [Т. 5] СПб.: Симпозиум, 1999.

6. Набоков В. Д. Временное правительство и большевистский переворот / предисл. М. Я. Геллера; обл. М. А. Piуro. – London: Overseas Publications Interchange, 1988.

7. Набоков В. В. Другие берега // Книжная палата, 1989.

8. Набоков В. В. Стихи // Азбука-Аттикус, 2015.

9. Набоков, Владимир Дмитриевич // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона: в 86 т. (82 т. и 4 доп.). – СПб., 1890–1907.

Дом Лисицина (1839, Лукини, Гемилиан)

Рылеева ул., 1 / Короленко ул., 9

«В продолжение недели мне нечего и думать о письме или о каком-нибудь постороннем занятии; вот мой будничный день: утром, как встал, идешь в клинику, читаешь около двух часов лекцию, затем докончишь визитацию, приходят амбулаторные больные, которые не дадут даже выкурить покойно сигары после лекции. Только что справишь больных, сядешь за работу в лаборатории, – и вот уже третий час, остается какой-нибудь час с небольшим до обеда, и этот час обыкновенно отдаешь городской практике, если таковая оказывается, что очень редко, особенно теперь, хотя слава моя гремит по городу. В пятом часу возвращаешься домой порядком усталый, садишься за обед со своей семьей. Устал обыкновенно так, что едва ешь и думаешь с самого супа о том, как лечь спать; после целого часа отдыха начинаешь себя чувствовать человеком; по вечерам теперь в госпиталь не хожу, а, вставши с дивана, сажусь на полчасика за виолончель и затем сажусь за приготовку к лекции другого дня; работа прерывается небольшим антрактом на чай. До часа обыкновенно работаешь и, поужинавши с наслаждением, заваливаешься спать…»[39]

Улица Рылеева, 1 / улица Короленко, 9

Так в письме к своему брату Михаилу 10 декабря 1861 года описывал свой обычный день выдающийся врач Сергей Петрович Боткин, которому в это время было всего 29 лет, но который уже стал профессором Медико-хирургической академии (сейчас это Военно-медицинская академия имени Кирова). Домой из академии Сергей Боткин приходил сюда, на улицу Рылеева, где в здании, принадлежавшем тогда дочери коллежского асессора Александра Лисицына, он прожил четыре своих первых петербургских года.

В эти двери входили и знаменитые его пациенты. 26-летний композитор Милий Балакирев лечился у Боткина, который тоже был не чужд музыке и любительски играл на виолончели для «восстановления своей мозговой энергии, утомленной работою целого дня»[40], от головных болей. Именно здесь осенью 1862 года на одном из субботних вечеров прославленный медик, собиравший в этих стенах ученый, литературный и творческий цвет Петербурга, познакомил его со своим коллегой – химиком и доктором медицины Александром Бородиным, который вошел в кружок Милия, позже получивший известность под именем «Могучей кучки» в качестве музыканта.

В годы жизни Боткина в этом доме лечился у него и Федор Достоевский, страдавший от эмфиземы легких. В этот дом знаменитый писатель пошлет к доктору и нескольких своих героев. Порфирий Петрович, расследующий дело об убийстве старухи-процентщицы в «Преступлении и наказании», придет сюда с симптомами самого автора: «Я, знаете, труслив-с, поехал намедни к Б-ну, – каждого больного minimum по получасу осматривает; так даже рассмеялся, на меня глядя: и стукал, и слушал, – вам, говорит, между прочим, табак не годится; легкие расширены»[41]. Тем же недомоганием страдает и Ипполит в «Идиоте»: «Тут он вдруг ужасно закашлялся и целую минуту не мог унять кашель. <…>…Чрез две недели я, как мне известно, умру… Мне на прошлой неделе сам Б-н объявил…»[42]. А герой фантастического рассказа «Бобок» отмечает дороговизну услуг знаменитого доктора:

«– А я, знаете, все собирался к Боткину… и вдруг…

– Ну, Боткин кусается, – заметил генерал.

– Ах, нет, он совсем не кусается; я слышал, он такой внимательный и все предскажет вперед.

– Его превосходительство заметил насчет цены, – поправил чиновник»[43].

Художники Крамской, Репин, Шишкин, писатели Некрасов, Салтыков-Щедрин, Тютчев, Герцен были среди пациентов выдающегося врача, слава о мастерстве и чудодейственных лекарствах которого распространилась по всей России и дошла, наконец, до императора Александра II. 38-летний Сергей Боткин был назначен лейб-медиком царской семьи и стал первым доктором русского происхождения, лечившим лично императора.

Из пяти сыновей Боткина двое пошли по его стопам. Сын Евгений стал, как и отец, лейб-медиком царской семьи при Николае II и был расстрелян вместе с ней в 1918 году. Из слуг и сопровождающих, погибших вместе с семьей последнего императора, он единственный был канонизирован.

Список источников

1. А. П. Бородин в воспоминаниях современников / Сост., текстолог, ред., вступ, статья и коммент. А. Зориной. – М.: Музыка, 1985.

2. Архитекторы-строители Санкт-Петербурга середины XIX – начала XX века. Под общ. ред. Б. М. Кирикова. – СПб. Пилигрим, 1996.

3. Белоголовый Н. А. С. П. Боткин, его жизнь и врачебная деятельность. – СПб., 1892.

4. Боткин, Сергей Петрович // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона: в 86 т. (82 т. и 4 доп.). – СПб., 1890–1907.

5. Достоевский Ф. М. Бобок. – Полное собрание сочинений в 30 т. – Л.: Наука, 1980. – Т. 21.

6. Достоевский Ф. М. Идиот. Текст произведения. Источник: Ф. М. Достоевский. Собрание сочинений в 15 т. Л., «Наука», 1988. – Том 6.

7. Достоевский Ф. М. Преступление и наказание. Текст произведения. Источник: Ф. М. Достоевский. Собрание сочинений в 15 т. Л., Наука, 1989.

8. Дубин А. С. Улица Рылеева // «Центрполиграф», 2008.

9. Институт мировой литературы имени А. М. Горького. Комиссия по изучению творчества Ф. М. Достоевского. Редактор: Т. А Касаткина. Достоевский: дополнения к комментарию // Наука, 2005.

10. О. Т. Е. Евгений Сергеевич Боткин // Православная энциклопедия. – М.: Церковно-научный центр «Православная энциклопедия», 2002.

Доходный дом Перетца (1908, Зазерский)

Московский пр., 1 / Бринько пер., 2

«Помнится, насколько патриархален был уклад всей нашей жизни до восемнадцатого года. Ежедневно кроме воскресений у бабушки Тани (маминой матери Татьяны Ивановны) собирались к 4–5 часам вечера на чаепитие все ее дочери и сыновья (их было семеро…), часто с мужьями и женами. Лишь после этого они получали право возвращаться домой, где в 7–8 часов вечера их ждал домашний обед. После обеда можно было заняться чтением, игрой на рояли, хождением в гости или в театр на свой абонемент, из года в год возобновляемый. А по воскресеньям дети обедали одни, без родителей, которые были обязаны обедать у главы всей семьи – у бабушки Тани».[44]

Московский проспект, 1 / переулок Бринько, 2

Именно в этом доме, на третьем этаже в квартире с балконом, выходящим на Сенную площадь, и происходили встречи многочисленной родни Акимовых-Перетц, на которые каждое воскресенье провожал своих родителей внук Татьяны Ивановны Глеб Булах.

Муж бабушки Тани, Яков, был «основателем» их фамилии. Успех и благополучие Якову принес неожиданный судьбоносный поворот, произошедший в детстве в его судьбе. Отец мальчика, неграмотный крестьянин, занимавшийся грузовым извозом, пристроил 12-летнего Якова помощником в винный магазин богатого купца Перетца. Со временем Яков, обнаруживший, помимо ума и смекалки, талант дегустатора, стал настолько незаменим, что на смертном одре бездетный купец завещал ему свое дело при условии сохранения его фамилии. Тогда Яков стал Перетцом (и впридачу богачом). Много позже, через 30 лет, казначейская палата разрешит ему иметь двойную фамилию, прибавив свою настоящую – Акимов.

Став купцом II гильдии, торговавшим вином и фруктами, Яков выкупил из крепостных свою невесту Татьяну, женился и, помимо капитала и репутации, обзавелся 9 детьми, разделившими право владения этим домом на углу Московского (тогда – Забалканского) проспекта (сам Яков к моменту постройки дома уже умер).

Но не у всех в огромной разросшейся семье судьба была такой счастливой, да и время было уже другое. Революция лишила купеческую династию не только собственности, этого дома, и капитала, но и жизней нескольких ее членов, участников обедов, проходивших в этом доме в благополучные времена. В это время «ни о каких обязательных чаепитиях… у бабушки уже давно не могло быть и речи»[45].

В 1921 году внук «бабушки Тани» 24-летний художник Владимир вместе со своей беременной женой, студенткой Консерватории, будут расстреляны как члены террористической организации, по знаменитому делу Таганцева (в тот же день и по тому же делу расстрелян поэт Николай Гумилев). Дядю Владимира в том же году арестовали по ложному доносу и вскоре выпустили, а отца Константина с матерью и маленьким братом агенты ЧК продержали месяц в «засаде» в квартире, где вместе с ними проживал Володя, в надежде, что в квартиру явятся какие-либо сообщники-террористы. Константин, страдавший воспалением почечных лоханок и лишенный медицинской помощи, самостоятельно делал себе промывания (он был врачом), но от последствий вынужденного самолечения скончался.

Татьяна Акимова-Перетц, первая женщина – обладательница этой двойной фамилии, глава семьи, заставшая и дореволюционный ее расцвет, и послереволюционный упадок, не узнав, к счастью, о гибели внука и сына, за несколько месяцев до их гибели скончалась.

Список источников

1. 1903. Справочная книга С. – Петербургской купеческой управы 1902–1903 гг.

2. А. Г. Булах, Т. Д. Булах-Гардина, К. Г. Булах, В. К. Шуйский. Мир искусства в доме на Потемкинской // Центрполиграф, 2011.

3. Архитекторы-строители Санкт-Петербурга середины XIX – начала XX века. Под общ. ред. Б. М. Кирикова. – СПб. Пилигрим, 1996.

4. Булах Г. Молодость, ты прекрасна. Записки инженера. – СПб., НП «Стратегия будущего», 2008.

Дом графини Софьи Паниной (1900, Бенуа)

Чайковского ул., 23

«И дома, в Воронеже, и в Москве все отсоветовали ехать в Петроград, так как большевики, наверное, меня арестуют. Мне самому казалось, что это должно случиться, но я и в ЦК и всем остальным говорил: „Я должен ехать. Бывают моменты, когда личная безопасность политического деятеля должна отступить перед его общественным долгом. На 28-е [ноября 1917 г.] назначено открытие Учредительного собрания. Я и другие, избранные в члены собрания, должны быть в назначенное время на месте“. – Поехал и, хотя приходится писать теперь сидя в каземате неизвестно за что, все же не раскаиваюсь. <…>

Арест случился… при неожиданных обстоятельствах. Вечером у С. В. П. [Графиня С. В. Панина] было заседание ЦК, где мне за отсутствием всех других пришлось председательствовать. <…>

Обсуждали, кто, где и когда прочтет в Учредительном собрании заявление Временного правительства… <…>

Уходить домой было поздно, все равно завтра надо было идти к Таврическому, да и казалось, что у Паниной безопаснее. На дом могут опять придти [для обыска или ареста].

Оказалось как раз наоборот. С дороги я устал, плохо спал уже несколько ночей, а потому с радостью воспользовался любезностью… переночевать у С. В. [Паниной]. Заснул как убитый и в 7½ ч[асов утра] был разбужен…: „Вставайте, пришли с обыском“»[46].

Улица Чайковского, 23

Именно этот неподходящий дом графини Паниной выбрал для ночевки министр временного правительства Андрей Шингарев, который был здесь арестован в день предполагавшегося открытия Учредительного собрания и заключен в Трубецкой бастион Петропавловской крепости.

49-летний политик уже 10 лет постоянно переизбирался членом Центрального комитета кадетской партии и имел большой вес, став в 1917 году лидером кадетской фракции Петроградской городской думы. Опасаться преследования у него были все основания – прекрасный оратор, не стеснявшийся резких высказываний и вызывавший доверие у слушателей, особенно у народной массы (Шингарев был по профессии врачом, много жил и работал в провинции и изучал «вымирающую деревню» не понаслышке), ожесточенно критиковал большевиков, объехав несколько городов с публичными выступлениями.

«Скромный смятый серый пиджачок, усталое, серое лицо, на котором приковывают внимание громадные серые печальные глаза, иногда зажигающиеся огнем негодования, но больше излучающие как бы удивленную скорбь, глубокий ласковый голос, проникающий прямо в душу, простая убежденная красивая речь… Образ чисто русский, русского народника, русского интеллигента, прожившего трудовую жизнь в самой народной толще, знающего близко, как нечто действительно родное, заботы русского села и запах сельской избы».[47]

Столичный Петроград, однако, к осени 1917-го стал для кадетов небезопасен. Не сумев во время Февральской революции организовать конституционную монархию во главе с великим князем Михаилом Александровичем, в пользу которого отрекся от престола Николай II, а затем демократическую и парламентарную республику, к моменту октябрьской революции партия потеряла былую силу. Во время штурма Зимнего дворца большевиками в ночь с 25 на 26 октября 1917 года министры-кадеты, находившиеся там, были арестованы вместе с другими членами Временного правительства. Другие члены партии, в том числе Шингарев, имевший в Петрограде квартиру (пятеро детей его после недавней смерти от инфаркта жены, пережившей разграбление крестьянами их семейного хутора Грачевки, жили у сестры Андрея), подвергались обыскам, а через месяц, 28 ноября 1917 года, Совет народных комиссаров РСФСР издал декрет, объявлявший партию кадетов «партией врагов народа» и предусматривавший арест ее лидеров.

В этот же день и состоялось злополучное собрание в доме Софьи Паниной. Присутствующих в тот вечер было немного – не было лидера партии Павла Милюкова (он уже переехал в Крым), не было бывшего управляющего делами Временного правительства Владимира Набокова – отца знаменитого писателя (он был арестован и, хотя к моменту обыска у Паниной был уже освобожден, узнал о случившемся по факту, придя, как было запланировано, в Таврический дворец). Князь Владимир Оболенский на собрании был, но к моменту облавы, происходившей рано утром, уже уехал. В доме остались лишь сама графиня, Андрей Шингарев и депутат Учредительного собрания от города Москвы Федор Кокошкин с женой. Их четверых и забрали на допрос в Смольный по ордеру Военно-революционного комитета, оставив в доме «засаду» для поимки каких-либо других посетителей неблагонадежной графини (двоих политиков, зашедших тем утром к Паниной по пути на манифестацию в Таврическом, действительно арестовали).

Кстати, несмотря на принадлежность к вражеской для большевиков партии, Шингарев и другие просто попались «под горячую руку» – в дом Софьи Паниной красногвардейцы изначально шли только за хозяйкой.

46-летняя аристократка, владевшая несколькими домами, поместьями и особняками (ее крымский дворец какое-то время арендовал сам Лев Толстой), с юности была известна в Петербурге как либералка и «красная графиня», открыто не одобрявшая самодержавный строй. К 1910-м к благотворительной деятельности Софьи (строительство народного дома, бесплатно предоставлявшего образование и культурный досуг населению, открытие столовых для детей, материальная поддержка союза помощи больным и раненым, работа в обществе защиты женщин и ряде других организаций) прибавилась деятельность политическая. Ко времени ареста в этом доме она была депутатом Петроградской городской думы, товарищем министра народного просвещения Временного правительства и одним из виднейших членов ЦК кадетской партии, заседания которой нередко проходили именно в этих стенах.

Через 3 недели после ареста графиню Панину, согласившуюся передать большевикам хранившиеся у нее денежные средства Министерства народного просвещения, выпустят из тюрьмы. Андрея Шингарева же, на беду согласившегося переночевать в этом доме на улице Сергиевской (сейчас – Чайковского), ждала другая участь.

Просидев больше месяца в холодной камере № 70 Трубецкого бастиона Петропавловской крепости, переписываясь с детьми и Софьей Паниной, ведя дневник, читая газеты, общаясь с приходившими на свидания соратниками и обсуждая слухи о возможном скором освобождении, 6 января Шингарев был по состоянию здоровья переведен в Мариинскую тюремную больницу. Ничего не подозревающий политик, встретившись вечером с сестрой и доктором, почитав «Трех мушкетеров» и отправившись спать в наконец-то теплую и удобную по сравнению с тюремными железными койками постель, будет этой же ночью убит караульными матросами, учинившими в больнице самосуд.

Список источников

1. Комитет по увековечению памяти Ф. Ф. Кокошкина и А. И. Шингарева. Как это было. Дневник А. И. Шингарева. – 1e. – Москва: Тов. И. И. Кушнерев и Ко, 1918.

2. Комитет спасения Родины и революции / Л. Г. Новикова // Большая российская энциклопедия: [в 35 т.] / гл. ред. Ю. С. Осипов. – М.: Большая российская энциклопедия, 2004–2017.

3. Куторга И. Ораторы и массы / Публикация д. и. н. Владимира Булдакова, 2014, https://litresp.ru/chitat/ru/%D0%9A/kutorga-ivan/oratori-i-massi

4. Милюков П. Н. История второй русской революции, Минск, 2002.

5. Милюков Павел Николаевич // Большая советская энциклопедия: [в 30 т.] / под ред. А. М. Прохоров – 3-е изд. – М.: Советская энциклопедия, 1969.

6. Мыслящие миры российского либерализма: графиня Софья Владимировна Панина (1871–1956) / Сост. М. Ю. Сорокина. М.: Дом русского зарубежья им. А. Солженицына, 2012.

7. Набоков В. Д. Временное правительство и большевистский переворот / предисл. М. Я. Геллера; обл. М. А. Piуro. – London: Overseas Publications Interchange, 1988.

8. Оболенский В. А. Моя жизнь. Мои современники. Париж, 1988.

9. Программы главнейших русских партий: 1. Народных социалистов. 2. Социал-демократической рабочей партии. 3. Социалистов-революционеров. 4. Партиии народной свободы. 5. Партии октябристов (Союз 17 октября 1905 г.). 6. Крестьянский союз. 7. Национальной демократическо-республиканской партии. 8. Политические партии различных национальностей России («Украинцев», «Бунда», и др.): с приложением статей: a) О русских партиях, б) Большевики и меньшевики. – [Москва]: [б. и.], [1917]. – 64 с.; 16,5 см. – (Библиотека свободного народа / под ред. А. Стеблева и Ив. Сахарова).

10. Шелохаев В. В. Судьба русского парламентария (Ф. Ф. Кокошкин) // Отечественная история, 1999. – № 5.

11. Шингарев А. И. Вымирающая деревня: Опыт санитарно-экономического исследования двух селений Воронежского уезда. – Саратов, 1901.

12. Шингарев А. И. Как это было. Дневник А. И. Шингарева. Петропавловская крепость. 27.11.1917 г. – 05.01.1918 г. – М., 1918.

Дом Безобразовых (1882, Яфа)

Фонтанки р. наб., 24

«На прощанье Яков Петрович радушно пригласил меня к себе и сказал адрес:

– Тут же, на Фонтанке, только подальше, туда, к Цепному мосту, дом Безобразова. А по пятницам у меня собираются. Вероятно, встретите и знакомых, а одного наверное. Это Федор Михайлович Достоевский. Впрочем, он бывает редко… <…>

Прошло несколько дней, и я отправился к Якову Петровичу. Квартира его помещалась во дворе довольно большого каменного дома Безобразова на Фонтанке, не вспомню теперь, в котором этаже: во втором или третьем, но это, право, не важно. Меня провели в кабинет поэта, небольшую комнату с дешевыми обоями на стенах и обставленную довольно скудно старой мебелью. У небольшого письменного стола в креслах сидел Яков Петрович. На столе, заваленном книгами и бумагами, не было порядка, все как-то громоздилось одно на другое. Простой письменный прибор, стаканчик с перьями и карандашами и другой, с торчащими в нем любимыми сигарами Я. П., – вот и все, что здесь было. Яков Петрович приподнялся мне навстречу и радушно меня приветствовал. В незатворенную дверь кабинета долетали откуда-то детские голоса»[48].

Набережная реки Фонтанки, 24

Здесь, в доме у Цепного моста (ныне Пантелеймоновский мост), в конце XIX века в течение четырех лет жил поэт Яков Полонский, при первом же знакомстве пригласивший к себе 22-летнего журналиста и начинающего писателя Евгения Опочинина. Открытый к новым знакомствам и доброжелательный 60-летний литератор разговорился с молодым человеком, работавшим в то время в Шереметевском дворце на разборе старого архива, когда тот отвлек его от занятия живописью в дворцовом саду, приняв за художника. Сконфуженный юноша тут же узнал известного поэта, но никак не мог ожидать, что признанный литературный гигант проявит интерес к нарушившему его уединение хранителю библиотеки и тут же пригласит Евгения в свой знаменитый дом, где каждую пятницу собирались выдающиеся люди своего времени, кумиры молодого человека – Достоевский, Тургенев, Лесков, Рубинштейн, Гончаров, Айвазовский и другие.

Яков Петрович жил в этом доме со своей красавицей женой Жозефиной, почти в 2 раза младше его, и тремя детьми, младшему из которых было в это время всего 5 лет.

Опочинин посещал здесь Полонского несколько раз, так и не побывав на знаменитых пятницах (эти собрания ждут молодого литератора позже – когда Полонский переедет в другую квартиру). В этих же стенах Евгений увидит повседневный быт добросердечного и гостеприимного поэта, к которому и помимо «пятниц» можно было зайти по пути на скучную работу, чтобы обсудить только что вышедших «Братьев Карамазовых» Достоевского, случайно встретить примостившегося в огромном кресле в кабинете своего друга надменного Тургенева, вяло протягивающего пухлую ручку для приветствия, подивиться новым рисункам и акварелям пожилого хозяина дома, находившего вдохновение в месте своего жительства – здесь, на Фонтанке.

Яков Полонский съехал с полюбившейся квартиры в этом доме в 1883 году, но творческая атмосфера в этих стенах не исчезла. Литературный дух сменился музыкальным – в конце 1880-х здесь в течение пяти лет подолгу жил и работал останавливавшийся на квартире брата Модеста Петр Ильич Чайковский.

Одним из самых волнительных событий, к которым готовился здесь уже великий к тому времени 48-летний композитор, был концерт, посвященный 50-летию деятельности его учителя – Антона Рубинштейна. Несколько месяцев Чайковский возвращался в этот дом, вымотанный бесконечными репетициями сложнейшего материала, заседаниями комитета, организующего юбилей мэтра, дирижированием громадного хора из 700 человек. Каждый вечер Модест Ильич встречал брата, который «возвращался домой совершенно больной и мог прийти в себя, только пролежав несколько часов в полной тьме и тишине без сна»[49]. Когда же юбилейный концерт, наконец, завершился грандиозными овациями, юбиляр Рубинштейн, казалось, не оценил по достоинству старания своего ученика, пережившего перед выходом на сцену нервный припадок: «Скажу только, что с 1 ноября по 19-е был я настоящим мучеником и теперь удивляюсь, что мог все это перенести»[50].

Через несколько месяцев Петр Ильич снова вернется в этот дом на Фонтанке. На этот раз – писать музыку к опере «Пиковая дама», либретто к которой написал Модест. Братья часами будут обсуждать детали и спорить, каким сделать финал: Петр настаивал на смерти Германна и Лизы, Модест – на благополучном исходе. История, к которой композитор долго не хотел подступаться, так захватила его, что он решил покинуть Петербург, отвлекающий его от работы, и писать музыку в Италии. У этого парадного входа взволнованного и вдохновленного Чайковского провожали в путешествие друзья и брат, который останется в доме на Фонтанке дописывать либретто, регулярно вызывая сюда посыльного для отправки текстов Петру. Старший брат выиграл спор о настроении финала – в конце оперы Германн умирает, глубоко растрогав и самого композитора, привязавшегося к герою: «„Пиковую даму“ я писал именно с любовью. Боже, как я вчера плакал, когда отпевали моего бедного Германа!»[51]

«Герман (открывая карту)

Мой туз!

Князь

Нет! Ваша дама бита!

Герман

Какая дама?

Князь

Та, что у вас в руках – дама пик!

(Показывается призрак графини. Все отступают от Германа.)

Герман (в ужасе)

Старуха!.. Ты! Ты здесь!

Чего смеешься?

Ты меня с ума свела.

Проклятая! Что,

Что надобно тебе?

Жизнь, жизнь моя?

Возьми ее, возьми ее!

(Закалывается…)»[52]

Список источников

1. [Чайковский М. И., Чайковский П. И., Шиловский К. С.] «Пиковая дама» П. И. Чайковского: [либретто оперы] / Ред. и вст. ст. О. Меликян. – М.: Музгиз, 1956. – 94 c.

2. Айзенштадт, В., Айзенштадт, М. По Фонтанке. Страницы истории петербургской культуры. – М.: Центрополиграф, 2007.

3. Архитекторы-строители Санкт-Петербурга середины XIX – начала XX века. Под общ. ред. Б. М. Кирикова. – СПб. Пилигрим, 1996.

4. Вл. Соловьев. Полонский Яков Петрович // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона: в 86 т. (82 т. и 4 доп.). – СПб., 1898. – Т. XXIV. – С. 361–363.

5. Конисская Л. М. Чайковский в Петербурге // Лениздат, 1974.

6. Опочинин Е. Н. Яков Петрович Полонский и его пятницы / публ. М. Одесской // Вопросы литературы. – 1992. – Вып. 3.

7. П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений. Литературные произведения и переписка. Т. XVБ [Письма за 1890 год] / Подгот. тома К. Ю. Давыдовой и Г. И. Лабутиной. М.: Музыка, 1977.

8. Пиковая дама: Опера в 3 д. и 7 карт. (на сюжет А. С. Пушкина) / Музыка П. И. Чайковского; Текст М. И. Чайковского. – М.: П. Юргенсон, 1890.

9. Письмо от 3 марта 1890 года к М. И. Чайковскому. Цит. по: П. И. Чайковский. Полное собрание сочинений. Литературные произведения и переписка. Т. XVБ [Письма за 1890 год] / Подгот. тома К. Ю. Давыдовой и Г. И. Лабутиной. М.: Музыка, 1977. – С. 87–88.

10. Чайковский М. И. Жизнь Петра Ильича Чайковского: 1885–1893 // Алгоритм, 1997.

11. Чайковский П. И. Дневники. 1873–1891 / Подгот. к печати Ип. И. Чайковским. М. – Пг.: Музгиз, 1923.

12. Чайковский П. И., фон Мекк Н. Ф., Вайдман П. Е. П. И. Чайковский— Н. Ф. фон Мекк: переписка: в 4 т., 1876–1890 (Т. 1) // Мусик Продуктион Интернатионал, 2007.

12. Яков Петрович Полонский (некролог) // Исторический вестник. – Т. LXXIV. – СПб., 1898. – С. 722–733.

Дома князя Горчакова(1903 и 1910, Гавеман)

Большая монетная ул., 17–19

«Прошу Вас принять меры для улучшения освещения на Большой Монетной улице. Я имею там дом, в котором имею счастье принимать высочайших особ, что при таком скудном освещении крайне неудобно»[53].

С таким прошением в 1911 году обратился в Думу светлейший князь Константин Горчаков, живший в собственном изысканном особняке во французском стиле в «глуши», которой горожане в то время считали район Большой Монетной улицы.

Князю было уже за семьдесят, он имел чин шталмейстера двора и большое влияние. К тому же он был сыном последнего канцлера Российской империи князя Александра Горчакова, знаменитого главным образом тем, что подсказал Александру II продать Аляску, а также тем, что был лицейским другом Пушкина, посвятившего ему несколько стихотворений.

Несмотря на преклонный возраст, неизменно восхищавший окружающих своей статной и привлекательной наружностью Константин Александрович был полон энергии для того, чтобы изысканно и со вкусом обустроить собственный дом, давая лишь указания архитектору Адольфу Гавеману, а также, несмотря на удаленность местности от центра города, не отстать от светской жизни, принимая в этих стенах своих высокопоставленных друзей.

Большая Монетная улица, 17–19

Еще 13 лет назад князь приобрел огромный участок с каменным домом (№ 17), хозяйственными постройками, конюшней на 6 стойл, 40 оранжереями и прекрасным садом. На участке был построен новый дом (№ 19), а существующий был расширен и реконструирован для старшей дочери князя Марии и ее семьи. Сам участок также был переоборудован под нужды и вкусы нового владельца – были устроены гаражи для автомобилей, проведено электричество, а сад, объединявший два домохозяйства – Марии и ее отца – стал жемчужиной проекта. Более чем за сотней деревьев и кустарников ежедневно ухаживали садовники – ароматы жасмина, черемухи, сирени, цветущих яблонь, тень от кленов, дубов, каштанов и лип услаждали прогулки Горчаковых и их гостей по благоустроенным дорожкам собственных угодий.

Прошение князя об установке фонарей, конечно же, тут же возымело силу. Дума выделила средства на установку 12 фонарей от Каменноостровского проспекта до особняка, причем два из них были установлены прямо у подъезда к зданию. Для удобства передвижения дорога по Большой Монетной улице также была вымощена булыжным камнем.

В том же году, когда по просьбе аристократа устанавливали фонари, превращая «глушь» Большой Монетной в привлекательное для жизни место, в доме напротив жил 21-летний поэт Александр Блок, который с балкона с любовью наблюдал за породистыми горчаковскими псами, игравшими в саду пышного особняка (вот уж не думал князь, что его зеленый оазис открыт еще для чьих-то глаз, а также то, что наслаждаться им благородной семье осталось всего 6 лет), и писал поэму «Возмездие».

<…>

Двадцатый век… Еще бездомней,

Еще страшнее жизни мгла

(Еще чернее и огромней

Тень Люциферова крыла)[54].

<…>

Список источников

1. Александр Блок. Стихотворения. Поэмы. Воспоминания современников. – Москва: Правда, 1989.

2. Бекетова М. А. Воспоминания об Александре Блоке. Москва, издательство «Правда», 1990.

3. Весь Петроград на 1917 год, адресная и справочная книга г. Петрограда. – Петроград: Товарищество А. С. Суворина – «Новое время», 1917.

4. Памятники архитектуры и истории Санкт-Петербурга. Петроградский район. – Изд. дом «Коло», Санкт-Петербург: 2007.

5. Памятники архитектуры Ленинграда. – Лениздат, 1975.

6. Привалов В. Д. Улицы Петроградской стороны. Дома и люди // Центрполиграф, 2015.

7. Слонимский Л. З. Горчаков, Александр Михайлович // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона: в 86 т. (82 т. и 4 доп.). – СПб., 1890–1907.

8. Сукновалов А. Е. Петроградская сторона // Лениздат, 1960.

Доходный дом Бака (1905, Гиршович)

Кирочная ул., 24

«Шла финская война. По улицам Ленинграда люди ходили ссутулившись, как во время сильного дождя. С вечера город погружался в раздражающий мрак.

– К тебе можно, папа?

– Конечно.

Кирка входит, целует меня в затылок, берет газету, берет со стола папиросу, закуривает и садится на низкую скамейку возле потрескивающего камина. Это теперь его любимое место.

– Что скажешь. Кирка?

– Да все то же, папа.

– А именно?

– Война.

– Ну?

– Она, папа, действует мне на нервы. Словно кто-то омерзительно скребет ногтем по стеклу. Так бы и дал в морду: не воюй!

<…>

Кирка глубоко затягивается:

– Валя мне не звонила по телефону?

– Нет.

Он бросает окурок в камин:

– Может быть, Шура подходила к телефону?

И кричит:

– Шура-а-а!.. Валечка мне не звонила?

– Не-е-ет!

Кирочная улица, 24

Между его бровей ложится тоненькая морщинка.

– Тебя, Кирюха, это волнует?

– Как будто.

– Тогда позвони ты Валечке.

– Не желаю.

Со двора раздается резкий дребезжащий свисток.

– Это, пожалуй, нам свистят, – говорит он. – Шторы плохо задернуты. В наш век мир предпочитает темноту.

И, задернув поплотней шторы, он добавляет:

– Мы потерянное поколение, папа.

– А уж это литературщина. Терпеть ее не могу.

И добавляю:

– Бодрей, Кирюха, бодрей. Держи хвост пистолетом»[55].

В этом доме в квартире № 37 в течение почти десяти предвоенных лет жил со своими домочадцами писатель и поэт им же созданного направления – имажинизма – Анатолий Мариенгоф. Дружная и веселая семья – жена Анна Никритина, актриса, которую Анатолий любя называл мартышкой, и сын Кирилл, не по годам мудрый и развитый мальчик.

40-летние интеллигенты любили этот район и друг друга. Когда у матери не было спектаклей, супруги прогуливались по Кирочной, приглашали на обед своих творческих коллег, ходили в театр и на дружеские вечера. Самостоятельный Кира тоже не сидел без дела. Родители удивлялись, как их 16-летний сын успевает и заниматься (помимо школы, на дом к юноше ходили немка, англичанка и француженка, учившие его языкам по 2–3 часа), и отдыхать (Кира играл в теннис, ходил в кино и театр, а вечерами приглашал к себе на Кирочную ватагу шумных друзей).

Счастливыми были дни, когда Мариенгофы договаривались остаться дома, отказавшись от всех планов и приглашений, и втроем посидеть за накрытым к чаепитию столом. Вспоминали покойного Сергея Есенина, несостоявшегося крестного отца Киры и большого друга Анатолия, с которым провел он свою молодость, неразлучно живя и путешествуя в течение нескольких лет, разговаривали о литературе, философии, искусстве. На ночь папа и мама приходили в спальню Кирилла пожелать ему спокойного сна – Анатолий целовал сына в лоб, а Анна – в щеки и губы, долго глядя в лицо ненаглядного сына.

Кирилл, казалось, доверял родителям, особенно отцу, часто приходя к нему в кабинет, чтобы покурить у камина и поделиться новостями (о том, как он прогулял школу, чтобы четыре часа бродить по Эрмитажу) и сокровенными мыслями (о войне, о любви, о смысле жизни). Анатолий с детства относился к сыну как ко взрослому. Помня собственного, всегда поддерживавшего его и здравомыслящего отца, он старался быть таким и для своего ребенка – общался на равных, уважал его мнение и личное пространство. Не позволял себе без стука войти в комнату Киры, не читал его дневники, даже если те лежали открытыми. Скоро за эту «идиотскую, слюнявую интеллигентность»[56] Анатолий не сможет себя простить.

«4 марта Кира сделал то же, что Есенин, его неудавшийся крестный.

Родился Кира 10 июля 23-го года.

В 40-м, когда это случилось, он был в девятом классе.

На его письменном столе, среди блокнотов и записных книжек, я нашел посмертное письмецо:

Дорогие папка и мамка!

Я думал сделать это давно

Целую.

Кира

<…>

Перед тем как это сделать, Кира позвонил ей по телефону.

Они встретились на Кирочной, где мы жили, и долго ходили по затемненной улице туда и обратно. И он сказал ей, что сейчас это сделает. А она, поверив, отпустила его одного. Только позвонила к его другу – к Рокфеллеру. Тот сразу прибежал. Но было уже поздно.

Домработница Шура в это время собирала к ужину. А мы отправились „прошвырнуться“.

„Прошвырнулись“ до Невского. Думали повернуть обратно, но потом захотелось „еще квартальчик“.

Была звездная безветренная ночь. Мороз не сильный.

Этот „квартальчик“ все и решил. Мы тоже опоздали. Всего на несколько минут»[57].

Смерть 16-летнего Киры в стенах этого дома открыла убитым горем родителям скрытую от них внутреннюю жизнь сына. Несчастная первая любовь вовсе не была главной причиной рокового шага – девушку Валю никто не винил («Я сижу один, и мне хочется, чтобы кто-нибудь позвонил… <…> Именно, чтобы она позвонила и сказала…: „Киру можно?“ В эту минуту я слышу телефонный звонок. Я бегу, перескакиваю через тахту и хватаю трубку. „Алло!.. Это я… Кира!“ – „Не Киру, а Шуру…“. Шура – наша домработница»[58]).

В ящиках письменного стола сына Анатолий, наконец-то решившийся прочесть неприкосновенные личные дневники, которые, впрочем, часто лежали ни от кого не скрытые, нашел десятки рассказов, стихов, начатый роман и самое страшное – подробную, философски-обоснованную новеллу о том, что собирается сделать его стремящийся походить на Байрона сын.

После постигшей Мариенгофов трагедии и начала войны супруги вместе с Большим драматическим театром были эвакуированы и покинули этот огромный дом, в проходных дворах которого совсем недавно бродил их Кира:

«Поздно вечером я возвращался домой. На дворе, прислонившись к стене, стоял пьяный. <…> Рядом в грязи валялась его шапка. Пьяный стоял и плакал. К нему подошел мальчишка и ударил его по лицу. За что? Так. Пьяный плакал. Он чувствовал, что его жизнь горька, как дешевая папироса. Он побежал за мальчишкой. Другой мальчишка дал пьяному подножку и тоже ударил его. Пьяный упал в лужу. Стукнулся головой об асфальт.

Мне показалось, что люди все-таки очень жестоки»[59].

Список источников

1. Жерихина Е. Литейная часть. От Невы до Кирочной. 1710–1918. – Москва, ЗАО «Центрполиграф», 2006.

2. Мариенгоф А. Б. Мой век, моя молодость, мои друзья и подруги. М. 1990.

3. Мариенгоф А. Б. Роман без вранья. Циники. Мой век, моя молодость мои друзья и подруги. – Л., 1988.

4. Мариенгоф А. Б. Это вам, потомки! Записки сорокалетнего мужчины. Екатерина. – СПб.: Петро-РИФ, 1994.

5. Центральный государственный архив литературы и искусства Санкт-Петербурга: путеводитель // Лики России, 2007.

Доходный дом (1842, Пель)

2-я линия ВО, 7 / Репина ул.,  8

«18 ноября, вечером, разыгралась кровавая драма в д. № 7 по 2-й линии Васильевского острова, в квартире г-жи N. Вечером к ней пришел в гости ее хороший знакомый доктор медицины А. Д. Нюренберг. Около 9 час. веч. на квартиру доктора Нюренберга позвонило неизвестное лицо и у прислуги узнало, что доктор находится у г-жи N. В 10 ч. веч. в квартире г-жи N. раздался звонок. Открыть дверь пошел сам г. Нюренберг. Вновь пришедшим оказался приват-доцент петроградского университета, литератор Леонид Габрилович, также хороший знакомый г-жи N. Едва только г. Габрилович перешагнул порог двери, как стал стрелять из револьвера в г. Нюренберга. Габриловичем было выпущено в г. N. пять пуль. Обливаясь кровью, Нюренберг все-таки нашел в себе силы выскочить на улицу, вскочить на извозчика и поехать, но по пути потерял сознание.

Во вбежавшую в переднюю г-жу N г. Габрилович также пытался выстрелить, но промахнулся. После этого г. Габрилович отправился в участок Литейной части, где и заявил о случившемся и просил его арестовать. Истекавшего кровью Нюренберга в бессознательном состоянии отправили в больницу св. Марии Магдалины, где врачами положение его было признано безнадежным. Г. Габрилович на допросе заявил, что предупреждал неоднократно Нюренберга оставить г-жу N. и не нарушать его покоя»[60].

В.О., 2-я линия, 7 / улица Репина, 8

Эту заметку о происшествии, случившемся в этом самом доме, прочитал в утренней газете 20 ноября 1914 года поэт Александр Блок, сделав запись в своем дневнике: «Габрилович, заступаясь за честь женщины, выстрелил в доктора Нюренберга»[61]. Блок сразу понял, что за роковая женщина скрывается под именем «Г-жа N» – весь литературный Петербург знал, что в доме № 7 на 2-й линии проживает писательница Надежда Лохвицкая-Бучинская, более известная как Тэффи.

Сейчас, в 1914 году, Тэффи – самый популярный в России мастер коротких рассказов, королева сатиры и философского юмора, «Чехов в юбке». Ее юмористическая проза имеет оглушительный успех, сам Николай II – поклонник ее таланта. Впрочем, Владимир Ленин тоже. Ее именем названы духи и конфеты: «Я почувствовала себя всероссийской знаменитостью в тот день, когда посыльный принес мне большую коробку… <…> Она была полна конфетами, завернутыми в пестрые бумажки. И на этих бумажках мой портрет в красках и подпись: „Тэффи“! <…> Я опомнилась, только когда опустошила… трехфунтовую коробку. <…> Я объелась своей славой до тошноты и сразу узнала обратную сторону ее медали»[62].

Жизнь Тэффи была окутана мифами, которые она сама активно создавала. На самые простые вопросы, вроде ее возраста, внешности или количества детей (и даже сестер), тысячи поклонников писательницы ответили бы десятками версий. Во время стрельбы в этом доме Тэффи было 42 года, но считалось, что ей около 30 (позже она даже справит себе паспорт с уменьшенным на 13 лет годом рождения). Неясно было, замужем ли она и какую ее фамилию считать верной (после несчастливого брака с польским аристократом Бучинским Надежда Лохвицкая-Бучинская была вынуждена оставить ему троих детей, чтобы уехать в Петербург и начать жизнь с чистого листа). О разбитых сердцах бесчисленных ухажеров таинственной писательницы (среди них значился даже Григорий Распутин) ходили легенды, но кто же эти двое мужчин, чья ссора из-за Тэффи в этом доме на 2-й линии чуть не закончилась тройным убийством?

37-летний Аарон Давидович Нюренберг был доктором медицины, вхожим в литературные круги. Писатель Ремизов даже использовал его образ в одной из повестей: «и красив, и ловок, да и брови без перерыва, словно углем намазаны…лечит по косметической части, сбавляет вес и выводит усики, приемная ломится от дам, но жениться, как кажется, не собирается…»[63]. Тэффи посвятила доктору один из рассказов, впрочем, больше про их отношения ничего неизвестно.

35-летний Леонид Габрилович, ворвавшийся в этот дом с пистолетом, был физиком, работавшим в Петербургском университете приват-доцентом (внештатным преподавателем), и также был не чужд литературы – писал стихи под псевдонимом Галич и уже лет 10 ухаживал за Тэффи (он был ее спутником на вечерах еще в 1906 г.). На допросе Габрилович представил револьвер, из которого оказалось выпущено 6, а не 5 пуль – шестую он будто бы направил в себя, но промахнулся.

История происшествия в квартире № 3 этого дома так и осталась еще одной тайной жизни Тэффи. Доктор, раненый в левую часть шеи, в предплечье и руку, выжил (он умрет через 3 года от других причин), Габрилович был освобожден, возглавил радиотелеграфную компанию, стал масоном, женился. А о том, кто в этой истории «госпожа N», большинство так и не догадались. В своей автобиографии Тэффи, конечно же, не упомянула злополучный дом на 2-й линии, где она прожила 2 года.

Список источников

1. Азадовский К. Серебряный век: Имена и события // Нестор-История, ЛитСовет, Dialar Navigator B. V., 2017.

2. Блок А. А. Записные книжки, 1901–1920 // Издательство «Художественная литература», 1965.

3. Кровавая драма / Газета-копейка. 1914, № 2281 (20 нояб. (3 дек.))

4. Нюренберг, Аарон Давидович // Большая биографическая энциклопедия. 2009.

5. Одоевцева И. На берегах Невы. На берегах Сены // ИГ «Лениздат», 2016.

6. Ремизов А. М., Грачева А. М. Собрание сочинений. Т. 3: Оказион // Русская книга, 2000.

7. Сетевой биографический словарь профессоров и преподавателей Санкт-Петербургского университета (1819–1917). СПб., 2012. https://bioslovhist.spbu.ru

8. ЦГИА СПб, ф. 14, оп. 1, д. 10272 (Габрилович Л. Е. О допущении его к чтению лекций в звании приват-доцента).

9. Шумихин С. В. Из комментария к «Записным книжкам» А. А. Блока // Новое литературное обозрение № 2, 1993.

Доходный дом купца Вульфсона (1892, Баранкеев)

9-я линия ВО, 20

«Никогда не забуду того чувства, с которым я шла по Невскому, затем через Николаевский мост на Васильевский остров. По Неве плыли льдины, был апрель месяц, дул свежий морской ветер, во мне все ликовало, <…>. Шла я пешком, трамваи ходили, все обвешанные гирляндами людей, кто-то из моих спутников нес мой чемодан. <…> Вот и 9-я линия, вход во двор и на четвертый этаж, звоню – открывает тетя! За ней бабушка…

Шла осень, наступала зима, а родители все не ехали, но прислали Таню, которая <…> поступила в Университет на филологический факультет и в Институт истории искусств.

Чтобы поторопить родителей, мы с тетей сняли две хорошие комнаты на 8-й линии, купили дрова, деревянную кровать, ночной столик и мешок картошки. По уговору с хозяевами я должна была через день ходить топить печку, грелась, сидя на полу, стула не было, пекла картошку и готовилась к экзаменам.

Наконец перед Рождеством приехали папа и мама. <…> Понемногу мы стали обзаводиться собственными вещами. <…> Папа больше увлекался предметами убранства, купил старинные часы с курантами, бронзовую статуэтку пажа, старинную английскую раскрашенную гравюру, изображавшую постоялый двор и отъезд дилижанса, мотив его любимого Диккенса. У нас стало уютно, и мы не жалели о квартире на Ямской, да и Васильевский остров, который мы раньше почти не знали, очень нам понравился»[64].

В.О., 9-я линия, 20

Сюда, в квартиру на последнем этаже, с надеждой и трепетом поднималась 24-летняя Лидия Розинг, дочь знаменитого физика и изобретателя русского телевидения, которую родители, за неимением средств на переезд всей семьей, отправили из Краснодара в Петроград в одиночку, «на разведку», намереваясь присоединиться позже.

Розинги не были в родном городе целых 5 лет. Февральская революция 1917 года вместе с предвкушением позитивных перемен, которых наряду с большим пластом интеллигенции ожидал и надевший красный бант ученый Борис Розинг, принесла массу разочарований. К дефициту продовольствия, отсутствию дров для отопления промерзшей квартиры и уличным перестрелкам добавились и профессиональные трудности. 48-летний Розинг, к этому времени магистр наук, давно ставший знаменитостью в ученых кругах не только российского, но и международного масштаба как человек, запустивший первый телесеанс и получивший премию Сименса за успехи в электротехнике, был вынужден покинуть собственную лабораторию в расформированном новой властью училище и оставить преподавание в лишенных финансирования и административной поддержки учебных заведениях. К бытовым и рабочим трудностям прибавился и страх за семью – от порока сердца умерла средняя дочь, любимица отца, 15-летняя Тамара, и, столкнувшись с горем лицом к лицу, Розинг сильнее почувствовал опасность надвигающегося голода, холода, шальной пули или вспышек болезней для жены и двоих оставшихся дочерей. Так семья оказалась на Кубани.

Намерение перезимовать пару месяцев в Краснодаре из-за неожиданной остановки железнодорожного сообщения с Петроградом обернулось для Розингов несколькими годами жизни на юге. Годами успешными (Борис основал политехнический институт и написал свой главный труд о будущем телевидения), но напряженными (власть на Кубани в эти годы неоднократно переходила то к красным, то к белым, а Розинг, науку ставивший выше политики, не нравился ни одной из структур – белые не давали «коммунисту» Розингу, хотя в партии он не состоял, место ректора в основанном им институте, а красные арестовали ученого как бывшего дворянина).

Жизнь на благодатном юге, несмотря на трудности так полюбившемся Розингу, уже не была спасением – голод и неустроенность добрались и сюда, Политехнический институт собирались закрыть, а Петроград манил обратно, обещая работу, собственную лабораторию со штатом сотрудников и комфортную жизнь. Именно тогда, в 1922 году, и поехала дочь Лидия устраивать квартиру в этом доме на 9-й линии, где к концу 1923-го обосновалась наконец вся семья.

Знаменитый ученый Борис Розинг проживет в этих стенах 8 плодотворных лет, не переставая работать и публиковаться; смеясь, отклонит предложение США о беспрепятственной эмиграции и полном обеспечении, а в 1931-м в возрасте 62 лет выйдет из этой двери в последний раз – Розинга арестуют за помощь контрреволюционерам (в лаборатории собирали деньги для передачи бедствующему сослуживцу, который, к сожалению, для всех сочувствующих, когда-то был царским офицером). Основоположник электронного телевидения умрет в ссылке через 2 года, точное место погребения останется, несмотря на наличие надгробия, загадкой, а имя его – даже после посмертной реабилитации – будет практически забыто.

Список источников

1. Архитекторы-строители Санкт-Петербурга середины XIX – начала XX века. Под общ. ред. Б. М. Кирикова. – СПб. Пилигрим, 1996.

2. Весь Ленинград. – Л., 1924.

3. Горохов П. К. Борис Львович Розинг – основоположник электронного телевидения. – Издательство «Наука», 1964.

4. Розинг Борис Львович // Большая советская энциклопедия: [в 30 т.] / под ред. А. М. Прохоров – 3-е изд. – М.: Советская энциклопедия, 1969.

5. Самохин В. П. Памяти Бориса Львовича Розинга (1869–1933) // Наука и образование: Электронное научное издание // ФГБОУ ВПО «МГТУ им. Н. Э. Баумана» // http://technomag.edu.ru/doc/568798.html

6. Твелькмейер Л. Б. Мой отец и его окружение. / Журнал истории и культуры России и Восточной Европы «Нестор», № 12. Русские люди (Из семейных архивов). СПб.: из-во «Нестор-История», 2008.

Дом князя Лобанова-Ростовского(1820, Монферран)

Исаакиевская пл., 2

«Я родился и вырос во дворце. Следует добавить, в большой коммунальной квартире. Мы жили в квадратной двадцатиметровой комнате впятером: мои родители, я, бабушка и мамин брат. Потом мамин брат… женился, и у него родилась дочка…Нас стало семеро.

Тогда я ходил во второй или третий класс и иногда серьезно задумывался о том, что, если бы можно было положить нашу комнату на бок, ее площадь была бы больше. Дело в том, что потолки в ней были высотой шесть с половиной метров.

Когда во дворце делают коммуналку, пространство всегда получается необычным. Так же вышло и в нашем случае. В каждом жилом помещении коммунального дворца был построен второй этаж, который занимал пространство над коридором и приблизительно на треть выступал в комнаты. Получался великолепный балкон с деревянными перилами. У нас его площадь превышала 12 метров. Еще одна настоящая комната, только вытянутая. <…>

Подобный балкон имелся у всех соседей. На каждый вела деревянная лестница: у кого прямая, у кого с площадкой, были и винтовые.

Кроме этого, в квартире были: четырехметровые изразцовые печи, огромные окна со старинной бронзовой фурнитурой и мраморными подоконниками, парадная лестница из мрамора с бронзовыми же креплениями для ковровой дорожки, черная лестница, кухня площадью 75 квадратных метров с эмалированным умывальником в углу, дровяная колонка в ванной и выгороженный деревянный туалет один на всех.

Длинный, как беговая дорожка стадиона, коридор разделяли на индивидуальные секции двери. В нашей секции, почти напротив входа в комнату, висел на стене старый телефон, тоже один на всех»[65].

Исаакиевская площадь, 2

В этом коммунальном дворце провел свое детство двоюродный племянник Иосифа Бродского Михаил Кельмович, ныне – дизайнер и психолог.

Бродскому было около 25 лет, когда он заходил сюда к соседу Михаила, такому же молодому поэту Владимиру Уфлянду, небольшая комната которого была, пожалуй, самой богемной из десятков других:

«Свободу выражало все: светлая ткань портьер, то, что балконный этаж ограждало не сплошное ограждение, а деревянная решетка. То, что он жил с Галей, которая не была его женой. (Она тоже мне нравилась.) А также то, что они курили оба в комнате и спали на полу в верхнем этаже.

К нему в гости ходили литераторы. На стенах висели изразцы, взятые со стен взорванной Греческой церкви. <…>

…У него жила ворона. <…> Ворона свободно расхаживала по комнате, поэтому весь пол был застелен газетами и все равно загажен. В этом ощущался дух свободы»[66].

К родственникам в соседнюю дверь Бродский при этом не заходил. «Он всегда такой», – обижались его дяди и тети.

Огромный дом Лобанова-Ростовского был «муравейником» не только в советское время. Яхтсмен, коллекционер и муж богатейшей наследницы Клеопатры (в девичестве – Безбородко), 30-летний князь Александр Лобанов-Ростовский поручил Монферрану (в это же время начавшему строить напротив Исаакиевский собор) постройку доходного дома, в котором сам жить не собирался. Помещения сдавались под магазины, квартиры, ателье, но 9 лет эксплуатации принесли только долги, и вскоре после сильнейшего наводнения 1824 года, затопившего нижний этаж, князь продал дом государству под военное ведомство.

Катастрофическое наводнение пережидал в «доме со львами» и герой Пушкина в поэме «Медный всадник»:

<…>

Нева вздувалась и ревела,

Котлом клокоча и клубясь,

И вдруг, как зверь остервенясь,

На город кинулась.

<…>

Тогда, на площади Петровой,

Где дом в углу вознесся новый,

Где над возвышенным крыльцом

С подъятой лапой, как живые,

Стоят два льва сторожевые,

На звере мраморном верхом,

Без шляпы, руки сжав крестом,

Сидел недвижный, страшно бледный

Евгений…

<…>[67]

Мраморные львы работы итальянца Трискорни

Мраморные львы работы итальянца Трискорни, скопировавшего их с античных флорентийских статуй, за 2 века пропустили в парадные двери тысячи людей. Предпринимателей и светских дам 1820-х и военных чиновников 1830–1910-х после революции сменили дети. Школа работала здесь до 1960-х, в том числе и в блокаду, т. к. была одной из немногих, имевших бомбоубежище. В блокадный сентябрь 1941-го пришла сюда в 1-й класс и 7-летняя Алиса Фрейндлих. Львы, когда-то укрывавшие пушкинского героя от наводнения, теперь укрывали от войны детей, вместо уроков целыми днями говоривших с учительницей только о хлебе.

Параллельно со школой в огромном здании хватило места и десяткам коммуналок, большинство из которых расселили в конце 1960-х, предоставив жильцам квартиры в новых хрущевках в Купчино. Семья Михаила Кельмовича и их соседи переехали из коммунального муравейника в спальный, а большую часть дома занял Проектный институт. В 2010-х здание было отреставрировано, и повидавшие столь разные эпохи львы теперь охраняют вход в пятизвездочный отель.

Список источников

1. Архитекторы-строители Санкт-Петербурга середины XIX – начала XX века. Под общ. ред. Б. М. Кирикова. – СПб. Пилигрим, 1996.

2. Булах А. Г., Абакумова Н. Б. Каменное убранство центра Ленинграда. – Ленинград. Изд-во Ленинградского университета. 1987.

3. Данилов Н. А. Исторический очерк деятельности Канцелярии Военного министерства и Военного совета. – СПб., 1907.

4. История строительства. Дом со львами. http://www.lionpalace.ru

5. Кельмович М. Иосиф Бродский и его семья. // Олма Медиа Групп, 2015.

6. Кравчук З. Блокадница // Российская газета, 2004.

7. Памятники архитектуры Ленинграда. – Лениздат, 1975.

8. Путеводитель по Ленинграду. – Л., 1929.

9. Пушкин А. С. Медный всадник // Наука. Ленинградское отделение, 1978.

Доходный дом Егорова (1885, Сюзор)

Восстания ул., 35

«Он встретил нас в передней и странно отрекомендовался мне: „Я – отец вашего мужа“. Что надо было сказать мне и сделать – я не знала и, кажется, просто подала ему руку. <…>

Мы пошли в столовую пить чай. Столовая довольно темная, длинный стол. Тогда в семье жили два брата: Сергей, оставленный при Медицинской академии, бактериолог, и Николай – чиновник особых поручений. <…>

О чем мы тогда говорили – я совершенно не помню. Я, должно быть, молчала, только во все глаза глядела на этих новых „родственников“, которых таковыми не признавала, как и они, видимо, меня. Затем мы уехали. Д. С. прощался с „папашей“ традиционно – поцелуем (едва-едва) в щеку: „Adieu, папочка“.»[68]

Именно в этот дом привез для знакомства с родителями свою только вчера приехавшую в Петербург 19-летнюю жену Зинаиду Гиппиус 24-летний поэт Дмитрий Мережковский.

Огромную квартиру на последнем этаже семья Мережковских занимала последние 8 лет, с выхода отца семейства, работавшего столоначальником при Александре II, в отставку в чине тайного советника. С родителями в разное время здесь жили и 9 их детей.

Улица Восстания, 35

<…>

Детей обилье – Божья благодать, —

Приличная супружеская нежность.

Но, вечных мук предвидя неизбежность,

Уже давно им покорилась мать:

В хозяйстве, в кухне, в детской мелочами

Ее он мучил целыми годами[69].

<…>

Отец, 66-летний Сергей Иванович, «был тогда маленький, сухенький старичок, с седой бородкой. Он был очень прям, и что-то было в нем такое… ощущенье – не подходи близко».

<…>

Чиновник с детства до седых волос,

Житейский ум, суровый и негибкий,

Не думая о счастье, молча нес

Он бремя скучной жизни без улыбки…[70]

<…>

Мать же, Варвара Васильевна, была его противоположностью и всячески помогала молодоженам еще до знакомства с невесткой. У парадного входа этого дома несколько месяцев назад Дмитрий поджидал мать для серьезного разговора о своей будущей самостоятельной жизни.

«Он вернулся туда раньше возвращенья отца и матери из Vichy…Пока она, больная, взбиралась на пятый этаж (они жили на Знаменской, 35, отец почему-то всегда предпочитал пятые этажи), – он уже на лестнице рассказал ей все. И она, конечно, уж знала, какое тяжкое дело ей предстоит с отцом. Нужно было уговорить его дать несколько тысяч на обзаведение и назначить ежемесячно сумму на прожиток. Не знаю, сколько времени длились переговоры, представляю себе, как они были тяжелы ей, совершенно в Vichy не поправившейся, но своего любимца Митю она все время утешала, что дело выйдет. Утром, как всегда, приходя к нему поздороваться, когда он лежал еще в постели, шутила с ним, как с ребенком (не был ли он для нее ребенком). „Будет тебе, будет твоя цаца!“ … Он не сомневался, что мать все устроит» [71].

Каждое воскресенье пожилая чета собиралась здесь для обеда со своими повзрослевшими детьми и их семьями. Но общение Варвары с невесткой Зинаидой продлилось лишь пару месяцев – одно из семейных воскресений в том же, 1889 году, стало для только что закончившей устройство квартиры и содержания молодоженов матери последним.

Дмитрий не любил этот дом за юношеские годы (с 16 до 24), проведенные здесь в вечном противостоянии с суровым отцом, и строгие порядки (скупость, выговоры, скудный стол и обстановка), введенные главой семьи для того, чтобы уберечь детей от пороков.

<…>

И скукою томительной царил

В семье казенный дух, порядок вечный.

Он все копил, он все для нас копил,

Но наших игр и болтовни беспечной,

И хохота, и шума не любил…

<…>

<…>

…И в этом мертвом доме мы друг друга

Любили мало; чтоб звонком отца

Не потревожить, так же как прислуга,

Мы приходили с черного крыльца[72].

<…>

Традиция семейных обедов ушла вместе с матерью, и день ее похорон был последним, когда почти вся семья собралась в величественном и хмуром (тогда его цвет был коричневым) доме на Знаменской.

Семья распалась, и отец сразу же продал квартиру в этом доме, взяв другую на Невском, такую же большую и тоже на пятом этаже, но для себя одного. Часто уезжал путешествовать, никому не оставляя адреса, а возвращаясь в Петербург, этот когда-то прагматичный и твердый человек увлекался спиритизмом и писал сам себе письма якобы от своей «голубушки», которую не мог забыть.

Весть о смерти старика застала Дмитрия в Париже, и он не слишком торопился выезжать в Петербург для прощания с отцом, десятилетие назад выпустившим сына в свободное плавание отсюда, из этого дома на Знаменской.

Список источников

1. Архитекторы-строители Санкт-Петербурга середины XIX – начала XX века. Под общ. ред. Б. М. Кирикова. – СПб. Пилигрим, 1996.

2. Гиппиус З. Н. Дмитрий Мережковский // 1943.

3. Д. С. Мережковский. Стихотворения и поэмы. Новая библиотека поэта. Санкт-Петербург: Академический проект, 2000.

4. Зинаида Гиппиус. Новые материалы. Исследования / Королева Н. В. – М.: ИМЛИ РАН, 2002.

5. Зинаида Николаевна Гиппиус (1869–1945): Библиографические материалы / Автор-составитель С. П. Бавин. – М., 1995. – 65 с.

6. Зобнин Ю. В. Дмитрий Мережковский: жизнь и деяния. Москва. «Молодая гвардия», 2008. – 435, [2] с., [16] л. ил. Жизнь замечательных людей; Вып. 1291 (1091).

7. Мережковский, Дмитрий Сергеевич // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона: в 86 т. (82 т. и 4 доп.). – СПб., 1890–1907.

8. Савельев С. Н. Жанна д’Арк русской религиозной мысли. – М.: О-во «Знание» России, 1992.

9. Холиков А. Дмитрий Мережковский: Из жизни до эмиграции: 1865–1919. СПб.: Алетейя, 2010.

Контора и магазин Матвея Башкирова (1905)

Энгельса пр., 85

«Не лишена эффектности витрина Башкирова. Рядомъ съ мукою – крахмалъ, картофельная мука и консервы изъ муки: макароны, вермишель, галеты».[73]

Примерно такие мучные изыски украшали прилавки в этом доме в 1900-х годах. По пути за город (тогда сегодняшний проспект Энгельса, заполненный многоэтажными новостройками, был частью пустынной дачной местности «Удельная»), путники останавливались здесь отдохнуть в пасторальных декорациях магазина и чайной Матвея Башкирова.

Башкировы были влиятельной семьей нижегородских купцов, торговавших в столице мукой и хлебом, а в других городах имевших мельницы, производства и пароходы.

Вся мужская часть многочисленного клана занималась торговлей, но главными наследниками семейного дела были три брата – Яков, Николай и Матвей. Именно их отец, крепостной крестьянин Емельян, положил начало мучной империи, самостоятельно выкупив себя из неволи в 1850 году.

После смерти Емельяна младшему сыну Матвею, словно в сказке про кота в сапогах, досталась наименьшая доля наследства, но именно он, не получивший, как старшие братья, готовые мельницы, а строивший их с нуля, вскоре стал главой клана и снискал в обществе наибольший авторитет.

Проспект Энгельса, 85

О благотворительных делах Матвея ходили легенды. Несчастный в семейной жизни, долго боровшийся с алкоголизмом первой жены, все же скончавшейся в белой горячке, а затем потерявший и вторую жену, не перенесшую самоубийство сына, Матвей был знаменит своей добротой едва ли не больше, чем торговой деятельностью. Для него одинаковую ценность имело как жертвование миллионов на развитие родного Нижнего Новгорода (он перевез туда из Варшавы политехнический институт), так и «мелочи», вроде постройки водокачки для беременных крестьянок, до этого каждый день преодолевавших подъем в гору с полными ведрами.

В этом домике, в конторе при лабазе и чайной, купец-миллионер Матвей работал уже 60-летним, хотя бывал в Петербурге редко. Через 10–15 лет революция отнимет у клана Башкировых все состояние, десятки мельниц, заводов, имений, пароходов, а «некоронованный король» Нижнего Новгорода Матвей Башкиров умрет в родном городе абсолютно нищим, но провожаемый в последний путь толпой благодарных.

Список источников

1. Архитекторы-строители Санкт-Петербурга середины XIX – начала XX века. Под общ. ред. Б. М. Кирикова. – СПб. Пилигрим, 1996.

2. Башкиров с сыновьями // Наш край. – Н. Новгород: Книги, 2006. – С. 184–186.

3. Жизнь купецкая. Забытые страницы истории российского предпринимательства XIX – начала XX века. – Н. Новгород, 2008. – С. 216–219.

4. Макаров, И. А. Башкировы / И. А. Макаров // Карман России. – Н. Новгород: Книги, 2006. – С. 48–98.

5. Макаров, И. А. Башкировы / И. А. Макаров // Купеческий Нижний. – Н. Новгород: Книги, 2006. – С. 6–32.

6. Нива: иллюстрированный журнал литературы и современной жизни. Год двадцать седьмой. 1896. № 27–52

7. Седов А. Мукомольное дело. Башкировы // Нижегородский край: Факты, события, люди. – Н. Новгород, 1994. – С. 205–207.

8. Фишер Ф. Драма жизни династии Башкировых // Нижегородская правда. – 1994. – 15 янв. – С. 5.

9. Шамшурин В. А. Башкиров с сыновьями // Наш край. – Н. Новгород, 1997. – С. 184–186.

Дом Шуберта (1809)

1-я линия ВО, 12

«Под конец нашего пребывания в Петербурге мама задумала сделать прощальный вечер и созвать всех наших знакомых. Само собою разумеется, она пригласила и Достоевского. <…> Вечер наш вышел пребестолковый. Так как родители мои уже лет десять жили в деревне, то настоящего „своего“ общества у них в Петербурге не было. Были старые знакомые и друзья, которых жизнь уже давно успела развесть в разные стороны.

Некоторым из этих знакомых удалось сделать в эти десять лет блестящую карьеру и забраться на очень высокую ступеньку общественной лестницы. Другие же, наоборот…влачили серенькое существование в дальних линиях Васильевского острова, едва сводя концы с концами. <…>

Общество собралось у нас… очень разношерстное…Преобладающий элемент был немецкий, чинный, чопорный и бесцветный.

Квартира тетушек была очень большая, но состояла из множества маленьких клетушек, загроможденных массою ненужных, некрасивых вещиц и безделиц, собранных в течение целой долгой жизни двух аккуратных девствующих немочек. От большого числа гостей и множества зажженных свечей духота была страшная. Два официанта в черных фраках и белых перчатках разносили подносы с чаем, фруктами и сладостями. Мать моя, отвыкшая от столичной жизни, которую прежде так любила, внутренне робела и волновалась: все ли у нас как следует? Не выходит ли слишком старомодно, провинциально? И не найдут ли ее бывшие приятельницы, что она совсем отстала от их света?

В.О., 1-я линия, 12

Гостям никакого не было дела друг до друга. Все скучали, но как люди благовоспитанные, для которых скучные вечера составляют неизбежный ингредиент жизни, безропотно подчинялись своей участи и переносили всю эту тоску стоически.

Но можно представить себе, что сталось с бедным Достоевским, когда он попал в такое общество! И видом своим, и фигурой он резко отличался от всех других. В припадке самопожертвования он счел нужным облачиться во фрак, и фрак этот, сидевший на нем и дурно, и неловко, внутренне бесил его в течение всего вечера. Он начал злиться уже с самой той минуты, как переступил порог гостиной. <…>

Мать моя торопилась представить его гостям; но он, вместо привета, бормотал что-то невнятное, похожее на воркотню, и поворачивался к ним спиной. Что всего хуже, он тотчас изъявил притязание завладеть всецело Анютой…Это, разумеется, шло в разрез со всеми приличиями света; к тому и обращение его с ней было далеко не светское: он брал ее за руку; говоря с ней, наклонялся к самому ее уху. Анюте самой становилось неловко, а мать из себя выходила…Анюта уже было поднялась, но Федор Михайлович прехладнокровно удержал ее:

– Нет, постойте, Анна Васильевна, я еще не досказал вам.

Тут уж мать окончательно потеряла терпение и вспылила.

– Извините, Федор Михайлович, но ей, как хозяйке дома, надо занимать и других гостей, – сказала она очень резко и увела сестру.

Федор Михайлович совсем рассердился и, забившись в угол, молчал упорно, злобно на всех озираясь»[74].

В этот трехэтажный дом, купленный в 20-х годах XIX века и перестроенный в том виде, какой мы наблюдаем сейчас, ученым-геодезистом и руководителем Корпуса топографов Федором Шубертом, а ныне, в 1865 году, принадлежащий его детям, каждую зиму, в разгар светского сезона, приезжала погостить из деревенской усадьбы старшая дочь Шуберта Елизавета Корвин-Круковская со своей дочерью Анной. На этот раз посетить столицу, помимо 22-летней Анны, нуждавшейся в городском обществе и светской жизни, разрешили и 15-летней Софье (будущей первой в мире женщине – профессору математики Софье Ковалевской), для которой Петербург был в новинку.

Дом представлялся впечатлительной Софье старомодной «колонией тетушек, старых дев». Хозяевам его, не имевшим собственных семей брату и сестре Федору и Софье Шубертам, было, соответсвенно, 34 и 43 года. Вместе с ними здесь постоянно жили и гостили многочисленные родственницы – кузины, тетушки – создавая атмосферу консервативного, но веселого и неразлучного женского царства во главе с обожаемым всеми единственным мужчиной Федором, которого в доме называли Оракулом.

Зимний приезд Елизаветы с дочерьми в этот гостеприимный дом в 1865 году отличался от предыдущих. Старшей дочери Анне, тяготящейся деревенской скукой и собственной нереализованностью, строгий отец наконец-то разрешил свести знакомство с ее кумиром, писателем Федором Достоевским. Разрешению этому предшествовал домашний скандал.

Сокрушающаяся о бесцельно уходящей молодости, томящаяся в провинциальной рутине Анна с жаром искала увлечений, способных разнообразить ее лишенную событий жизнь – увлечения рыцарскими романами сменяются философствованиями о смерти, затем периодом религиозного отшельничества, прерванного обнаружением таланта актрисы и мечтами о театральной академии и, наконец, социалистическими идеями, жадно впитываемыми молодой девушкой, которой и правда вскоре суждено стать настоящей революционеркой. Тогда-то Анна и заводит переписку с Достоевским, тайком от семьи отправив в его журнал «Эпоха» свой рассказ. Тайна, однако, вскоре открывается. Отец, допросивший переправлявшую письма экономку и нашедший в одном из них гонорар Анны за опубликованный рассказ, был в ярости – мало того, что женщины-писательницы представлялись ему явлением недостойным, дочь еще и опозорила семью тайной перепиской и получением денег от мужчины. Однако, согласившись прослушать рассказ Анны, дрожащим голосом читавшей о смерти главной героини, сокрушавшейся о семейном гнете и даром потраченной молодости, отец и сам прослезился и, чувствуя автобиографичность описанных страданий, смягчился и позволил Анне по приезде в Петербург пригласить Достоевского в дом тетушек.

Той зимой 44-летний писатель часто посещал сестер Корвин-Курковских, иногда даже приходя неожиданно, когда матери не было дома, и Анна с Софьей, будучи девицами в 2 и 3 раза младше его, вынуждены были принимать гостя в одиночестве, нарушая правила приличия. В один из таких вечеров влюбившаяся в Достоевского, как преданная поклонница в своего кумира, Софья стала свидетельницей разбившей ее сердце сцены:

«…Я приготовила Достоевскому сюрприз. Он… говорил нам, что из всех музыкальных произведений всего больше любит la sonate pathetique Бетховена и… я решилась разучить ее… <…>

Оставалось уже всего дней пять-шесть до нашего отъезда. Мама и все тетушки были приглашены на большой обед к шведскому посланнику… Анюта, уже уставшая от выездов и обедов, отговорилась головной болью. Мы остались одни дома. В этот вечер пришел к нам Достоевский.

Близость отъезда, сознание, что никого из старших нет дома и что подобный вечер теперь не скоро повторится, – все это приводило нас в приятно возбужденное состояние духа. Федор Михайлович был тоже какой-то странный, нервный…<…>

Я начала играть. Трудность пьесы…страх сфальшивить… так поглотили все мое внимание, что я… не замечала, что делается вокруг меня. Но вот я кончила с самодовольным сознанием, что играла хорошо. <…>…Я ждала заслуженной похвалы. Но вокруг меня была тишина. Я оглянулась: в комнате никого не было.

Сердце у меня упало. Ничего еще не подозревая определенного, но смутно предчувствуя что-то недоброе, я пошла в соседнюю комнату. И там пусто! Наконец, приподняв портьеру, завешивавшую дверь в маленькую угловую гостиную, я увидела там Федора Михайловича и Анюту.

Но, боже мой, что я увидела!

Они сидели рядом на маленьком диване. Комната слабо освещалась лампой с большим абажуром; тень падала прямо на сестру, так что я не могла разглядеть ее лица; но лицо Достоевского я видела ясно: оно было бледно и взволнованно. Он держал Анютину руку в своих и, наклонившись к ней, говорил тем страстным, порывчатым шепотом, который я так знала и так любила.

– Голубчик мой, Анна Васильевна, поймите же, ведь я вас полюбил с первой минуты, как вас увидел; да и раньше, по письмам уже предчувствовал. И не дружбой я вас люблю, а страстью, всем моим существом…

У меня в глазах помутилось. Чувство горького одиночества, кровной обиды вдруг охватило меня…

Я опустила портьеру и побежала вон из комнаты. Я слышала, как застучал опрокинутый мною нечаянно стул»[75].

Анна не приняла предложение писателя. Через год она уедет за границу, выйдет замуж за французского революционера – анархиста, вместе с которым будет под руководством Карла Маркса бороться с капитализмом, будет арестована вместе с мужем и приговорена к пожизненной каторге, но сумеет бежать. Вернувшись в Россию, возобновит дружеские отношения с уже счастливо женатым Достоевским, давшим черты Анны героине своего романа «Идиот» Аглае Епанчиной.

Софья же еще вернется в этот дом. Как и сестра, уехав заграницу, но не ради политики, а чтобы учиться математике (так как отец препятствовал обучению дочери, в 18 лет она фиктивно вышла замуж за 26-летнего палеонтолога Владимира Ковалевского, обещавшего помочь ей с получением заграничного паспорта), через 10 лет уже известная всему миру женщина-математик ненадолго вернулась с мужем (из фиктивного ставшего настоящим) в этот дом, к дяде Федору Шуберту, купившему к этому времени еще и соседний дом (№ 14) и сдававший квартиры в наем.

Список источников

1. «Василеостровский район» Под редакцией Б. М. Кирикова. Издательский дом «Коло», 2005 г.

2. Жаклар, Анна Васильевна // Русский биографический словарь: в 25 томах. – СПб. – М., 1896–1918.

3. Жаклар, Шарль Виктор // Докеры – Железняков. – М.: Советская энциклопедия, 1952.

4. Ковалевская С. В. Воспоминания детства // «Вестник Европы», 1890

5. Ковалевская, Софья Васильевна // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона: в 86 т. (82 т. и 4 доп.). – СПб., 1890–1907.

6. Шуберт, Федор Федорович // Русский биографический словарь: в 25 т. – СПб. – М., 1896–1918.

7. Lantz, K., The Dostoevsky Encyclopedia. Westport, 2004.

Дом Котомина (1815, Стасов)

Невский пр., 18

«Близнецы Курносовы, Петр да Павел…сидя взаперти дортуаров Морского корпуса, щами да кашами сытые, давно мечтали вкусить сладенького, а липовый сбитень с медом уже никак не удовлетворял их.

– Говорят, – рассуждал Павел, – для господ торты валяют изо всякого там… во такие! Бывают и поменьше.

– А где денег-то взять? – отвечал Петр брату.

Гардемарины из газет вычитали, что французы Вольф и Беранже открыли на Невском, в доме г-на Котомина, кондитерскую, в коей всегда имеются „из сахара сделанные корзиночки и яйца с женскими перчатками внутри“. Близнецам было не понять:

– А на что же перчатки в яйца засовывать? Но почему бы российскому джентльмену не поднести даме своего сердца яйцо сахарное, внутри которого спрятаны тонкие парижские перчатки?..

Братья Курносовы… не унывали:

– Вот станем адмиралами – всего попробуем…»[76]

Невский проспект, 18

Вот то самое здание, мимо которого, облизываясь и заглядывая в окна, ходили вымышленные герои Валентина Пикуля бедняки Курносовы, мечтая о богатстве и адмиральской славе.

Мечтам их в каком-то смысле удалось сбыться довольно быстро. Екатерине II (а именно при ее правлении жили у Пикуля Курносовы, что не совсем совпадает по времени с открытием кондитерской – слава «Вольф и Беранже» придется на полвека позже) нужен был сильный флот, и поскорее, поэтому уже в 16 лет близнецы выпустились из Морского корпуса офицерами и получили от казны небольшую сумму. Ощутив себя впервые в жизни богачами, Курносовы первым делом собрались в недосягаемую кондитерскую «Вольф и Беранже».

«Петр так и сказал Павлу, что живут они только один раз:

– Когда состаримся, тогда, куда ни шло, будем манную кашу жевать до самого погребения. А сейчас, брат…

– Верно! – поддержал его Павел. – Запрут нас в Херсон или на Камчатку – локти себе изгрызем, что не поели „гитар“ из безе, конфет с духами парижскими или купидонов шоколадных…

Навестив „Вольфа и Беранже“, мальчишки отстегнули от поясов шпаги, поправили на висках парики. Присели подле окна на Невский – мимо неслись рысаки и катились кареты.

<…>

Чего угодно вам? Газет каких? Французских?

Немецких, аглицких, отечественных – русских?

Для возбуждения душевного в вас жару —

Хотите ль раскурить гаванскую сигару?

К услугам гостей Вольф и Беранже все важные события в мире представляли в виде кондитерских изделий. По взятии Бастилии ими был изобретен торт, точно воспроизводивший сию мрачную обитель, а штурм Очакова был ознаменован пасхальными яйцами с изображением павшей цитадели султана…

– С чего начнем шиковать? – спросил братец братца.

Выбор был богатый…Более всего впечатлял гигантский торт из шоколада, изображавший неприступный Измаил, украшенный башнями из марципанов, вокруг него торчали пушки из леденцов, фасы были обложены мармеладом.

– Возьмем „Измаил“? – робко спросил Петр.

– Дорогой. Может, попробуем „Бендеры“?

– Да там ничего нет, одни цукаты.

– Боюсь, „Измаил“ нам не по карману, – сказал Петр. – А, ладно! Чего спорим-то? <…>

Заказали они „Измаил“, разрезали его на четное число кусков и стали истреблять их. Скоро от шоколадно-кремовой цитадели остался ничтожный фундамент из вафель»[77].

Братья жили один раз! Через несколько месяцев, им не было еще и 17 лет, они погибли в Балтийском море в битве со шведами, и пир в кондитерской «Вольф и Беранже» стал последней радостью близнецов Курносовых.

<…>

Открыли магазин и Вольф, и Беранже

И продают уж там и пунш, и бланманже,

И лед, и шоколад, бисквиты и конфеты.

Прислужники под рост с приличием одеты,

Везде фарфор, стекло, резьба и зеркала,

Се – храм, что грация в жилище избрала…[78]

<…>

Да, эти безрассудные юноши, посетившие знаменитое заведение перед тем, как отправиться на смерть, были вымышленными литературными персонажами. Но всем известен и реальный персонаж, которого эти стены также проводили на смерть – именно здесь 27 января 1837 года завсегдатай кондитерской Александр Пушкин встретился со своим секундантом Данзасом по пути на свою последнюю дуэль. Его восковой двойник до сих пор сидит за столиком с видом на Невский в «Литературном» кафе, занимающем с 1983 года бывшие помещения «Вольфа и Беранже».

Рок витал в этих стенах не только над Пушкиным. Именно здесь, в своеобразном писательском клубе, в который быстро превратилась полюбившаяся творческой молодежи кондитерская, и где можно было встретить Лермонтова, Чернышевского, Панаева, весной 1846 года состоялась беседа 25-летних Федора Достоевского и Михаила Петрашевского, «заразившего» писателя идеями утопического социализма. Через 2 года знакомство, начавшееся в этом доме, приведет юных вольнодумцев на Семеновский плац, где их будет ждать смертная казнь в виде расстрела (к счастью, оказавшаяся инсценировкой и в последний момент отмененная).

Еще почти через полвека, в 1893 году, когда на месте давно уже закрытой к этому времени кондитерской, гостей в этих стенах будет собирать знаменитый ресторан Лейнера, новая смерть постучится в эти двери:

«Чайковские любили ресторан Лейнера и довольно часто бывали там по вечерам.

Вот туда-то мы и отправились после премьеры „Горячего сердца“. <…> Так как нас собралась довольно большая компания, то было решено занять кабинет.

Все делились впечатлением от спектакля. Петр Ильич чувствовал легкое недомогание, жаловался на желудок, отказывался от тяжелых блюд. Он ограничивался устрицами и запивал шабли. Но никто не придавал его нездоровью серьезного значения, да и сам он не так чтоб уж очень жаловался, скорее был в хорошем расположении духа: был разговорчив, шутил. <…>

Оставались мы у Лейнера недолго. При выходе из ресторана, когда мы прощались у подъезда, никому из нас и в голову не приходила мысль, что мы видим Петра Ильича в последний раз»[79].

По слухам, мгновенно разнесшимся по Петербургу, причиной недомогания и последующей смерти 53-летнего композитора стала некипяченая вода, поданная музыканту в ресторане. Утром следующего после рокового ужина дня доктор диагностировал у Петра Ильича Чайковского холеру, стремительно унесшую его жизнь.

Список источников

1. «Правительственный Вѣстникъ». 27 октября (8 ноября) 1893, № 236.

2. Бройтман Л. И., Краснова Е. И. Большая Морская. СПб., 1996.

3. Кириков Б. М., Кирикова Л. А., Петрова О. В. Невский проспект. Дом за домом. – 4-е изд., перераб. – М.: Центрполиграф, 2013.

4. Петрашевцы // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона: в 86 т. (82 т. и 4 доп.). – СПб., 1890–1907.

5. Пикуль, В. Фаворит: Роман-хроника времен Екатерины II. В 2 т. Издательство: Л.: Лениздат. 1984–1985.

6. Философский словарь / Под ред. И. Т. Фролова. – 4-е изд. – М.: Политиздат, 1981

7. Юрьев Ю. М. Записки: В 2 т. / Редакция и вступит. ст. Е. М. Кузнецова, подгот. текста Л. И. Гительмана, примеч. Л. И. Гительмана и А. А. Штейнман. Л.; М.: Искусство, 1963.

8. Яцевич А. Г. Пушкинский Петербург. СПб., 1993.

Жилой комплекс бассейного товарищества (1914, Виррих, Зазерский)

Некрасова ул., 58–60 / Греческий пр., 10–12 / Фонтанная ул., 3–5

«Маяковский задумал прочесть доклад о футуризме. Для этой цели выбрали самую большую из знакомых квартир – художницы Любавиной. Пригласили старших: Горького, Кульбина, Матюшина; Владимир Владимирович несколько дней готовился, ходил, „размозолев от брожения“, сочинял доклад, как стихи. Народу собралось человек тридцать, расселись. Маяковский ждал в соседней комнате, как за кулисами. Когда все затихло, он вошел, встал в позу и произнес слишком громко: „Милостивые государи и милостивые государыни!“ Слушатели улыбнулись. Он выкрикнул несколько громящих фраз, умолк и ушел из комнаты. Сгоряча он не рассчитал, что орать тут не на кого и не за что. Мы утешали его, поили чаем»[80].

Улица Некрасова, 58–60 / Греческий проспект, 10–12 / Фонтанная улица, 3–5

Сюда, в огромный кооперативный дом, только что построенный архитекторами Виррихом и Зазерским по принципу товарищества собственников квартир, немедля въехали «сливки» петербургской интеллигенции – артисты, врачи, профессора. Бассейное товарищество (по имени улицы Бассейной, как тогда называлась нынешняя улица Некрасова) соорудило громаду в 7 этажей, занимавшую почти целый квартал. Дом, оборудованный по последнему слову технологий, предполагал лифты не только на парадных, но и на черных лестницах, центральное отопление, вентиляцию и пылевсасывающую станцию, соединенную трубами со всеми квартирами, уборные для гостей на парадной лестнице, просторные и функциональные квартиры для обслуживающего персонала, прачечную с механическими стиральными и сушильными машинами, балконы для чистки одежды, а также курительный зал и общую гостиную для жильцов. «Во всем доме проектировано 88 квартир для членов товарищества, 16 квартир в мансарде и 13 магазинов в первом этаже. <…> Все квартиры с двумя ходами, имеют от 3 до 7 комнат, не считая людских, ванн, кухонь и проч. Полезная площадь квартиры составляет от 24 до 50 кв. саж. [109–227 кв. м]… <…> Внутренняя отделка квартир… без особой роскоши, с несложными лепными украшениями на потолках и недорогими обоями. Во всех комнатах… паркетные полы, в кухнях же, ванных комнатах, клозетах и кладовых полы… из метлахских плиток… Стены кухонь и ванн предположено частью облицевать фаянсовыми плитками, частью окрасить масляной краской; масляной же краской будут окрашены стены людских, уборных и кладовых. Окна и двери будут исполнены из соснового леса и окрашены масляною краскою. Для освещения передних и коридоров соответствующие двери будут остеклены рифлеными, рассеивающими свет стеклами; кроме того, где окажется нужным, над дверями будут стеклянные фрамуги и просветы»[81].

В такой-то современный дом и въехала, последовав примеру знаменитых соседей, среди которых оказались сам архитектор дома Виррих, поэтесса Ирина Одоевцева с родителями, художник Билибин, государственный деятель Милюков и другие известные личности, 39-летняя художница Надежда Любавина, организовавшая в своей новой огромной квартире и собственную мастерскую, и светский салон: «В просторной квартире собрались редкие гости – „жрецы искусства“… Художники рисовали, артисты драмы декламировали, певицы пели, балерины плясали, поэты читали свои стихи»[82].

Посещение артистического салона художницы, тепло приветствовавшей и признанных мэтров, и никому пока не известные новые таланты, было одним из самых простых способов заявить о себе. Так, часто бывавшего здесь 48-летнего Максима Горького постоянно атаковала толпа разномастных гостей, требовавших его внимания, критики, помощи, новых рассказов. Сам же он имел возможность наблюдать за восходящими звездами литературной сцены – Маяковским, в котором сразу увидел потенциал, и неразлучной парочкой, Клюевым и Есениным, над которыми подтрунивал, как над «народствующими», «избяными» поэтами.

Обиженный Клюев, стихи которого Горький назвал подделкой, запомнил неудачный вечер в этом доме таким: «Я видел* [* На квартире художницы Любавиной в Петербурге в 1915 г. (Примеч. Н. Клюева)] Горького 50-летним тяжелым человеком, действительно с толстым старым лицом и шваброобразными толстыми усами, распаленным до поту от пляски дешевой танцовщицы, воистину отвратительной даже для обывательского вкуса, все хитрое ломанье которой вместе с молодостью кухарки не стоило движения мизинца старой Дункан»[83].

Вернемся же в 1 декабря 1915 года, где мы оставили собравшееся в этих стенах артистическое общество, внимавшее нервному докладу Маяковского («говорил невнятно о прежних поэтах, которые писали в своих усадьбах, имея веленевую бумагу…а потом заплакал и ушел в соседнюю комнату»[84]), а потом, наконец, и его новым стихам. Поплакав, поэт снова вышел к гостям и прочитал им свою новую поэму «Флейта-позвоночник»:

<…>

Из тела в тело веселье лейте.

Пусть не забудется ночь никем.

Я сегодня буду играть на флейте.

На собственном позвоночнике.

Версты улиц взмахами шагов мну.

Куда уйду я, этот ад тая!

Какому небесному Гофману

выдумалась ты, проклятая?!

Буре веселья улицы узки.

Праздник нарядных черпал и черпал.

Думаю.

Мысли, крови сгустки,

больные и запекшиеся, лезут из черепа.

Мне,

чудотворцу всего, что празднично,

самому на праздник выйти не с кем.

Возьму сейчас и грохнусь навзничь

и голову вымозжу каменным Невским![85]

<…>

Горький не зря пришел в салон Любавиной в этот зимний вечер в разгаре Первой мировой войны – он был восхищен поэмой, назвав «Флейту-позвоночник» «позвоночной струной, самым смыслом мировой лирики, лирикой спинного мозга»[86], а вспоминая провальный доклад о футуризме, с которого начал этот вечер 22-летний разволновавшийся поэт, отметил сидящему рядом племяннику своей гражданской жены: «Собственно говоря, никакого футуризма нет, а есть только Маяковский. Поэт. Большой поэт»[87].

<…>

Все чаще думаю —

не поставить ли лучше

точку пули в своем конце.

Сегодня я

на всякий случай

даю прощальный концерт[88].

<…>

Через три года, когда литературный кружок Надежды Любавиной перестанет существовать, а его посетители разойдутся разными дорогами – кто в эмиграцию, кто в новое советское будущее, кто – в мир иной, где-то в этих же стенах будет встречать свое первое послереволюционное лето ее соседка, молодая 23-летняя поэтесса Ирина Одоевцева.

Жить в то время в Петербурге было нелегко, главным образом из-за голода. В кооперативных лавках можно было получить мокрый хлеб и нюхательный табак, а около дома, на Бассейной, поторговаться с красноармейцами за замызганный кусок сахара, таявший в их грязной руке и уже ощупанный десятками прохожих. Но молодость и жажда жизни и такие лишения делают терпимыми.

Выглядывая из этих окон, голодная, но восторженная девушка познает захватывающее дух ощущение счастья, рожденное временем, когда больше не существовало полумер, а горе и счастье обрушивались на людей всей своей силой, и каждый день был равен году.

«В сквере напротив нашего блока домов Бассейной, как и в Таврическом саду, щелкали соловьи. Соловьи залетали даже в деревья под наши окна.

Однажды я проснулась от соловьиного пения под моим окном. Я села на низкий подоконник. Мне казалось, что захлестывающее чувство счастья сейчас унесет меня в открытое окно и я разорвусь на куски – распадусь звездной пылью и лунным сиянием. От счастья.

Мне вдруг стало страшно, я спрыгнула с подоконника, добежала до кровати, забралась в нее и натянула одеяло на голову, спасаясь от непомерного чувства счастья. – И сейчас же заснула.

Но и во сне чувство счастья не покидало меня. <…>

Так жила я в то лето, первое „настоящее лето“ в моей жизни. До него все было только подготовкой. <…>

В это лето я сделала еще одно удивительное открытие. Я вдруг почувствовала, что Петербург мой город и действительно принадлежит мне. Исчезло все столичное, чопорное, чужое. Петербург стал чем-то вроде своего имения, по лесам и полям которого бродишь целыми днями.

– Что ж? В деревнях мужикам часто приходилось голодать, а теперь и мы, баре, поголадываем, зато как интересно стало жить! – говорил тогда Михаил Леонидович Лозинский»[89].

Список источников

1. Брик Л. Из воспоминаний / Катанян В. В. Современницы о Маяковском // «Дружба народов», 1993.

2. Волохова Н. Феномен. Л., Лениздат, 1982.

3. ВПб за 1915–1917.

4. Карпов П. Из глубины: Отрывки воспоминаний // Карпов П. Пламень. Русский ковчег. Из глубины. – М., 1991.

5. Клюев Н. А. Словесное древо. Проза / Вступ. Статья A. И. Михайлова; сост., подготовка текста и примеч. B. П. Гарнина. – СПб.: ООО «Издательство „Росток“», 2003. – 688 с., илл.

6. Маяковский В. В. Флейта-позвоночник // Маяковский В. В. Полное собрание сочинений: В 12 т. – М.: Гос. изд-во «Худож. лит.», 1939–1949. Т. 1. Стихи, поэмы, статьи, 1912–1917 / Ред. и комментарии Н. Харджиева. – 1939.

7. Новый кооператив // Журнал «Зодчий», 1912. – Вып. 21.

8. Одоевцева И. На берегах Невы // Художественная литература, 1988.

9. Шкловский В. О Маяковском // Советский писатель, 1940.

10. Энциклопедия русского авангарда: Изобразительное искусство; Архитектура: Биографии. Т. II: Л-Я/авт. – сост. В. И. Ракитин, А. Д. Сарабьянов; [науч. ред. А. Д. Сарабьянов]. – Москва: Глобал Эксперт энд Сервис Тим, 2013.Т. II, С. 48–50.

Доходный дом Колобовых (1910, Гингер)

Ул. Ленина, 8 / Пушкарский пер., 2

«Это была большая восьмикомнатная квартира, которая когда-то целиком принадлежала моему деду. Дед был совладельцем магазина под Думой, в котором продавались фототовары… Революция потеснила деда. Нам оставили четыре комнаты: в одной жили бабушка с дедушкой, в другой – я с мамой, в третьей – мамина старшая сестра с мужем, в четвертой – мамина младшая сестра. Семья наша была очень демократичной. Несмотря на то, что дед был очень важный, ходил в пальто с бобровым воротником и на подкладке из меха с такими, знаете, хвостиками, – он, выходя на улицу, здоровался с дворником-татарином за руку, после чего они долго беседовали о том, о сем. Я не представляю себе кого-нибудь из новых русских, который нынче, выйдя на улицу, остановится для человеческой беседы с дворником.

[Коммуналка была дружная], в старых добрых традициях. Правда, в шестиметровой людской, около кухни, жила одна старуха, которую мы прозвали „баронихой“, – ее не любила вся квартира. Но поскольку комната ее была в отдалении, общались мы мало. А остальные соседи были очень милы. По первому зову моего будильника они приходили смотреть спектакли кукольного театра, которые я устраивал.

Моя бабушка прожила в этой квартире всю блокаду. В эвакуацию, в Пермь, где мы жили с мамой, она писала письма, описывая нам все, что происходило в городе, при помощи кода. <…> Бабушка, например, писала: „Маруся упала и очень сильно разбилась на углу Пушкарской и Бармалеевой“. И мы понимали, что речь идет о бомбе, потому что у Ситного рынка „Маруся“ падала несколько раз»[90].

Улица Ленина, 8 / Пушкарский переулок, 2

Здесь, в Колобовском доме, провел первые 14 лет жизни, а затем молодость (с 22 до 33 лет) народный артист РСФСР Игорь Дмитриев, снявшийся в сотне фильмов (Шерлок Холмс, Покровские ворота и другие).

Называвший себя праправнуком великосветской дамы Анны Шерер из «Войны и мира», Дмитриев выходил отсюда, из своей 8-комнатной коммуналки, на работу в Театр Комиссаржевской, где играл своих «предков» – аристократов, или в «Ленфильм», где его утонченная статная внешность обеспечила его десятками ролей графов, баронов и других героев «голубых кровей», на которые в советское время был большой спрос.

В стенах этого дома Игорь проснулся знаменитым, сыграв в одном из самых популярных фильмов 1950-х – «Тихом Доне». Поклонницы, награды, карьера – все началось здесь.

Позже Дмитриев, выросший в бабушкиных изысканных интерьерах, всю жизнь пытался сохранить этот дух в квартире собственной семьи.

Вернемся же немного назад, в беспечное детство маленького Игоря. Параллельно с его взрослением в этих же стенах разворачивалась совсем другая история.

<…>

Шла бы без стона и вздоха,

но так устала,

но такая была Голгофа,

что силы не стало.

Упала.

Распялась крестом у порога

моего сурового Бога.

И сказалось так больно:

Господи, разве еще не довольно!

И ответил Печальный:

Этой дороге дальней нет ни конца, ни края.

Я твои силы знаю[91].

<…>

Для жителя этого дома актера Игоря Дмитриева он был домом счастья, веселого детства и яркой молодости. Но была у маленького Игоря соседка, запомнившая Колобовский дом как дом отчаяния и горя. Это поэтесса Мария Шкапская, самобытность которой высоко ценил Горький, Гиппиус ставила выше Ахматовой и Цветаевой, а Блок даже помог войти в президиум Союза поэтов.

В 1920-е годы 30-летняя Мария поселилась в этом доме с мужем-инженером и двумя сыновьями, и вся ее прошлая жизнь померкла перед ждавшими ее здесь испытаниями. Хотя «голодранку с петербургской улицы, выросшую на свалках», с 11 лет содержавшую парализованную мать и сумасшедшего отца и уже успевшую пройти через арест и ссылку (правда во Францию, что можно считать везением), казалось, нелегко сломить.

Сюда, в квартиру Шкапских, приходили на литературные вечера известные писатели: Эренбург, Тихонов, Заславский, а также друг поэтессы фантаст Абрам Палей: «Я стал бывать у них на поэтических собраниях. Это происходило раз в неделю – по средам, если не ошибаюсь. <…> Шкапские занимали просторную квартиру. В самой большой комнате стоял длинный стол. На него выставлялось весьма нехитрое угощение: время было довольно суровое, а материальные средства Шкапских ограничены. На столе обычно располагались бутылки с минеральной водой, сухарики, бублики и… вот, пожалуй, и все. Но было очень хорошо, атмосфера царила совершенно непринужденная, однако без лишней развязности. Здесь собирались только люди, увлеченные поэзией, по большей части сами поэты, а также их друзья. Знакомые хозяйки могли приводить своих знакомых и никого никому не представляли, в том числе и самой Марии Михайловне. Случалось услышать такой диалог: „Кто эта молодая женщина?“ – „Это хозяйка квартиры, Шкапская“. – „А вот тот мужчина, что задумчиво сидит в углу?“ – „А это ее муж“»[92].

Период литературного признания и личного счастья продлился недолго. Вскоре в этих стенах Мария пережила самоубийство близкого друга, отца ее второго сына. Одновременно с этой подкосившей ее трагедией на нее обрушилась травля критиков, обозвавших ее «библейские» стихи о женственности, зачатии, плотской любви непристойными и грубо-физиологичными. Даже отзыв имевшего вес в литературной среде священника Павла Флоренского, считавшего истинно христианским ее эмоциональное творчество, не избавил Марию от оскорблений и насмешек. Принятие в петроградские литературные круги в начале 20-х обернулось резким отчуждением к их середине.

Обнажив в стихах свои личные муки вины за сделанный аборт, всю жизнь страдавшая о нерожденном ребенке, да еще и сравнивавшая с ним Россию, убитую кровью революции, Мария получила ярлык «гинекологическая поэтесса» и, непонятая, сдалась.

Этот дом, свидетеля ее падения, Шкапская окрестила «пятифасадным зданием»[93]. В этих пяти фасадах в 1925 году Мария приняла решение умереть как поэт. Она устроилась на фабрику и стала писать безликие новостные очерки о стройках и урожаях в советские газеты. Только после ее смерти дочь Светлана (одногодка Игоря Дмитриева – может, они даже играли вместе в одном из дворов этого огромного дома) узнала о поэтическом прошлом матери.

Именно в период жизни в этом доме Ведьма, Вакханка, Волчица, как прозвали Марию Шкапскую петроградцы, издала почти все свои мистически-религиозные и очень интимные стихи. И здесь же навсегда замолкла, как поэт.

В этих стенах Мария пострадала за эти провокационные строки о грехопадении Евы, нерожденных детях, мистической природе женственности, за которые ее имя подвергли забвению на полвека.

Было тело мое без входа и палил его черный дым. Черный

враг человечьего рода наклонился хищно над ним.

И ему, позабыв гордыню, отдала я кровь до конца

за одну надежду о сыне с дорогими чертами лица[94].

…

Не снись мне так часто, крохотка, мать свою не суди.

Ведь твое молочко нетронутым осталось в моей груди.

Ведь в жизни – давно узнала я – мало свободных мест,

твое же местечко малое в сердце моем, как крест.

Что ж ты ручонкой маленькой ночью трогаешь грудь?

Видно, виновной матери – не уснуть![95]

…

<…>

И кровь моя текла, не усыхая – не радостно, не так,

как в прошлый раз, и после наш смущенный глаз

не радовала колыбель пустая[96].

<…>

…

<…>

Нет у нас чудесных и особенных, и они такие же, как мы,

дети той же скудной родины, узники одной тюрьмы.

Как же сделать их могли бы мы непохожими на нас, если не с

кем было быть счастливыми матерям в зачатный час[97].

…

<…>

Ты знал? О, ты наверно знал,

что жду тебя все эти годы.

Что вся твоя и вся в огне,

полна тобой, как медом чаша.

Пришел, вкусил и весь во мне,

и вот дитя – мое, и наше.

Полна рука моя теперь,

мой вечер тих и ночь покойна.

Господь, до дна меня измерь, —

я зваться матерью достойна[98].

Список источников

1. Грякалова Н. Ю. Шкапская Мария Михайловна // Русская литература XX века. Прозаики, поэты, драматурги / Под ред. Н. Н. Скатова. – Москва: ОЛМА-Пресс Инвест, 2005. – Т. 3: П – Я.

2. Дмитриев Игорь Борисович / Библиографический ресурс «Чтобы помнили»// http://chtoby-pomnili.net/

3. Игорь Дмитриев: «Я стремился воссоздать облик квартиры детства»: беседовала Анжелика Валерьева// Недвижимость Петербурга, 27.02.2002 // http://www.eip.ru/pubs/269

4. Кириков Б. Архитектура Петербургского модерна. Особняки и доходные дома. – Издательский дом «Коло», Cанкт-Петербург, ММV.

5. Палей А. Р. Встречи на длинном пути, М., 1990.

6. Прашкевич Г. Самые знаменитые поэты России // Вече, 2001.

7. Чепель А. И. Инженер-архитектор С. Г. Гингер // Невский архив: историко-краеведческий сборник. Вып. 10 / науч. ред. В. В. Антонов. СПб., 2012

8. Шкапская М. М. Барабан Строгого Господина. [Стихи]. [Берлин: Огоньки, 1922].

9. Шкапская М. М. Стихи / Вступ. ст. Б. Филиппова и Е. Жиглевич. London: Overseas Publications Interchange, 1979.

10. Шкапская М. М. Час вечерний. Стихи. – СПб, Лимбус Пресс, 2000.

11. Шкапская М. М. Mater dolorosa. [Стихи]. Пг.: [Неопалимая купина], 1921.

Дом Ротина (1877, Маас)

Малая Морская ул., 13 / Гороховая ул., 8

«В назначенный час я явился к Модесту Ильичу на квартиру. Волновался страшно, но Модест Ильич своей исключительной мягкостью… подействовал на меня успокоительно, и вскоре я почувствовал себя совершенно свободно.

Я прочитал ему две роли…

Когда миссия моя была закончена, я собрался было уходить, но Модест Ильич непременно хотел, чтоб я остался отобедать. Надо сказать, что тогда, по молодости лет, я еще очень дичился от непривычки бывать в незнакомом обществе, а потому стал отговариваться тем, что не предупредил своих и что они будут беспокоиться, если я запоздаю…

И только что я собрался ретироваться, как кто-то постучал в дверь… <…>

– Мой племянник – Давыдов Владимир Львович или просто „Боб“, как мы его называем, – представил мне его Модест Ильич. – Вот уговариваю молодого человека пообедать с нами, – обратился он к племяннику, – но он такой недобрый, упрямится, не хочет.

<…>

После нескольких ничего не значащих перекрестных фраз… Владимир Львович вдруг сообщает к моему еще большему смущению:

– А мы слушали, как вы читали!..

– Как так? – удивился Модест Ильич.

– А очень просто… Я должен признаться и открыть тайну. Мы с дядей Петей все время подслушивали и даже подсматривали в щелку двери… Как мы боялись выдать себя и боялись, что нас застанут на месте преступления!

Малая Морская улица, 13 / Гороховая улица, 8

Из соседней комнаты раздался чей-то низкий басок и укоризненно протянул:

– Бо-об!

– Да… – продолжал, смеясь, Владимир Львович, – дядя Петя даже стоял на коленях и подглядывал в замочную скважину.

– Смотрите, пожалуйста, – обратился ко мне Модест Ильич, – точно маленькие дети!..

В это время в дверях появилась фигура Петра Ильича – его я сразу узнал по портретам.

– Бо-об!.. Ну, как не стыдно!.. Простите нас, ради бога, – обратился он ко мне, протягивая руку. – Мы хотели скрыть от вас. Условились не говорить. А вот он, такой нехороший… мне даже совестно смотреть вам в глаза… Простите нас за ребячество… Но, право, нам было очень интересно!

– Как?.. Неужели ты так-таки и стоял на коленях и подглядывал?! – закатывался веселым смехом Модест Ильич.

– Ну что же особенного?! – конфузился, как ребенок, Петр Ильич. – Мне было интересно… <…>

Потом разговор перешел на другие темы. Зная, что я раньше никогда не бывал в Петербурге, интересовались моим впечатлением от города. Петр Ильич очень любил Петербург, считал его одним из самых красивых городов в Европе… <…>

– …А вот не хотите ли взглянуть на Исаакия с нашего балкона?.. Грандиозная картина!

И повел меня на балкон любоваться этим видом.

Чайковские только что переехали на новую квартиру – с Фонтанки, 24, на Малую Морскую, угол Гороховой, 13. Квартира помещалась в верхнем этаже с угловым балконом, выходящим на улицу Гоголя и на Гороховую. Вид с балкона был чарующий. На фоне багряного заката удивительно был красив Исаакий.

Пришли доложить, что обед готов»[99].

Таким было первое знакомство 19-летнего актера Юрия Юрьева, только что переехавшего в Петербург, поступившего в Александринский театр и получившего роль в «Предрассудках» Модеста Чайковского (для репетиции которой он и явился сюда) и великого композитора Петра Чайковского, который остановился погостить в новой квартире брата на 5-м этаже этого дома.

Тот самый балкон квартиры № 20, где смущенный юноша и его кумир встречали закат, находится прямо на углу здания, а два окна справа от балкона – окна комнаты Петра Ильича, в которой он умрет от холеры через всего несколько недель после этой истории.

Юрию Юрьеву было суждено наслаждаться общением с великим композитором всего несколько недель, но каких! Юноша станет свидетелем последнего ужина 53-летнего Чайковского в ресторане Лейнера, где тот выпьет некипяченой воды, ставшей, по слухам, причиной смертельной болезни, паломничества тысяч людей к этому дому в день смерти композитора пять дней спустя, когда слуга Назар узнает его из толпы и пропустит в свою комнатку, где пряталась от публики семья, и грандиозных оплаченных императором похорон, начавшихся от этих самых дверей.

Через 10 лет уже ведущий актер Александринского театра, которому вскоре доведется стать его директором, Юрий Юрьев, вспоминая юность, будет проходить мимо этого здания, обгоняемый коллегами, спешащими в популярный ресторан «Вена», открытый бывшим официантом Лейнера (какое напоминание о злополучном стакане воды, поданном там Чайковскому!) Иваном Соколовым на углу дома, прямо под памятным для Юрьева балконом.

«Вена» – ресторан первого разряда, с ливрейными швейцарами, лакеями в смокингах и изысканной кухней. Свежайшую провизию каждое утро отбирает лично жена хозяина, парадные двери торжественно открываются в полдень, под залп петропавловской пушки на поздний петербургский завтрак полагается графин водки и две кружки пива, а посетителей встречает солидный метрдотель, оценивая уместность их наряда для столь приличного заведения. Тем не менее это консервативное место быстро облюбовывают люди искусства – литераторы, музыканты, артисты. И вот уже на стенах ресторана, увешанных автографами, рисунками, стихами, нет пустого места – предприимчивый Соколов сразу оценил перспективы писательского интереса и каждому столику приносил лист бумаги, предлагая оставить на нем что-нибудь на память. Кто только не выглядывал из этих окон, заседая в «Вене»! Литераторы Горький, Блок, Маяковский, Северянин, Чуковский, Алексей Толстой, Гумилев, певцы Шаляпин и Собинов, художники Бакст, Билибин, Сомов…

Для удобства многочисленных кружков и журфиксов угловой зал был полностью отдан под литераторский, а завсегдатаи получили именные кружки для пива. Вероятно, своим подарком чаще всего пользовался «король смеха» Аркадий Аверченко, живший по соседству и бывавший здесь почти каждый день:

«Аверченко – магнит „Вены“. Где Аверченко – там хохот, грохот, веселье, озорства и компания.

Юморист живет рядом с „Веной“, всего только через дом, и не было того дня, чтобы он не зашел в ресторан.

Сатириконцы напрасно ищут днем своего „батьку“, трещат в телефон, рыщут на извозчиках и моторах, из редакции в контору, в типографию, в театр, на квартиру.

Где он пропадает – неизвестно.

Но вечером Аверченко найти – штука нехитрая. По простоте души, как медведь, он ходит одной тропой, и всегда по вечерам его можно поймать в „Вене“. Тут он не увильнет ни от начинающего сатирика, ни от ловкого издателя, ни от южанина-антрепренера, и сатириконского „батьку“ можно брать простыми руками.

Иногда русский Твен приходит один. Тогда его со всех сторон облипают… поэты, артисты и художники.

Но большей частью он является во главе шумной, остроумной, грохочущей компании сатириконцев. <…>

Сатирическая компания сразу занимает три-четыре столика, и немедленно же начинается несмолкаемый „дебош“. Остроты, эпиграммы, каламбуры сыпятся, как из громадного мешка»[100].

Не отставал и Александр Куприн, про которого шутили: «Ах, в „Вене“ множество закусок и вина. Вторая родина она для Куприна…»[101] Визиты писателя запомнились посетителям вовсе не беседами о литературе. «Дебоши» Куприна было не сравнить с встречами сатириконцев. По воспоминаниям Тэффи, «часто приходилось видеть в литературном ресторане „Вена“, как бушует в своей компании Куприн, как летят на пол бутылки, грохают об пол стулья, гремит крепкая ругань со словами из „народной анатомии“, как ведут кого-то под руки мириться и оробевшие мирные люди спешат от греха подальше убраться по домам»[102]. Однако исполнять наказ хозяина Ивана Соколова и оставлять после себя автографы, плакаты, стихи доставлявший ему много хлопот Куприн не забывал:

Известный гастроном, наш друг Иван Сергеев,

Губитель птичьих душ, убийца многих мяс,

Всех православных друг, но друг и иудеев

В заботах кухонных ты с головой увяз.

Случалося, над залой вскользь пореяв,

Он иногда кормил так изобильно нас,

Как женский монастырь не кормит архиреев,

И даже критиков кормил ты про запас!

Сконгломерировав актеров и поэтов,

Художников, певцов и прочих темных лиц,

Поистине собрал музей ты раритетов.

От имени мужчин, от дам и от девиц

Богема шлет тебе шестьсот и шесть приветов…

Нет… «Вена» все-таки столица из столиц![103]

Список источников

1. «Правительственный Вѣстникъ». 27 октября (8 ноября) 1893, № 236.

2. Бройтман Л. И. Гороховая улица. – СПб, Крига, 2010.

3. Дейч А. Арабески времени. Вступительная заметка И. Айзенштока // Журнал «Звезда», № 12, 1968.

4. Демиденко Ю. Рестораны, трактиры, чайные… Из истории общественного питания в Петербурге XVIII – начала XX века. – М., Центрполиграф, Мим-Дельта, 2011

5. Десятилетие ресторана «Вена». Литературно-художественный сборник. СПб., 1913.

6. Миленко В. Аркадий Аверченко // Молодая гвардия, 2010.

7. Петербургские трактиры и рестораны (очерки, воспоминания, под редакц. А. М. Конечного). – Азбука-классика, Санкт-Петербург, 2006.

8. Тэффи Н. А. Моя летопись // Вагриус, 2005.

9. Юрьев Ю. М. Записки: В 2 т. / Редакция и вступит. ст. Е. М. Кузнецова, подгот. текста Л. И. Гительмана, примеч. Л. И. Гительмана и А. А. Штейнман. Л.; М.: Искусство, 1963.

10. Юрьев Юрий Михайлович // Большая советская энциклопедия: [в 30 т.] / под ред. А. М. Прохоров – 3-е изд. – М.: Советская энциклопедия, 1969.

11. Яковченко Р. Н. Улица Дзержинского. – Лениздат, 1974.

Дом Эйлера (XVIII век; перестроен в 1851 г.)

10-я линия ВО, 1 / Лейтенанта Шмидта наб., 15 / Кадетский пер., 6

«Он поехал в Петербург, чтобы снова лизать русский снег. Я счастлив, что своим отбытием он избавил меня от чтения громадных фолиантов, наполненных цифрами, и пусть корабль, нагруженный иксами и игреками, перевернется кверху килем, чтобы Европа уже навсегда избавилась от обилия интегральных исчислений…»[104]

Так язвительно провожал в Петербург великого математика Леонарда Эйлера прусский король Фридрих, озлобленный на Екатерину II за переманивание гениев. Романист Валентин Пикуль, представивший нам эту сцену, недалеко ушел от фактической реакции правителя Пруссии, не желавшего давать разрешение на отъезд ученого и, вынужденный наконец сдаться под натиском настойчивых ходатайств российского правительства, не удержавшийся от острот: «Господин Эйлер, до безумия любящий Большую и Малую Медведицу, приблизился к северу для большего удобства к наблюдению их»[105].

Чтобы досадить Фридриху, императрица Екатерина II согласилась ежегодно выплачивать математику и его «цыганскому табору» (семья 60-летнего ученого насчитывала 18 человек) 3000 рублей из государственных доходов, дать престижные должности сыновьям, обещать пожизненную пенсию жене по смерти мужа, подарить дом и даже одного из своих поваров, лишь бы талант Эйлера стал работать на славу России, а не Пруссии.

В.О., 10-я линия, 1 / наб. Лейтенанта Шмидта, 15 / Кадетский переулок, 6

«Сразу же с корабля Леонард Эйлер был пересажен в карету, которая примчала его в Петергоф.

Екатерина встретила ученого на зеленой лужайке.

– Как ваши драгоценные глаза? – спросила она. – Берегите их, они нужны для моей Академии, мой флот и артиллерия усиливаются, а без ваших вычислений ни стрелять, ни плавать нельзя.

Она спросила – чего больше всего он боится в России?

– Я покинул эту страну, убоясь количества омерзительных пыток, какие были здесь во времена Анны Иоанновны.

– Россия от пыток избавлена навеки!

– И еще я боюсь… русских пожаров.

– Между нами говоря, я их тоже побаиваюсь. Единственное, чем я могу вас утешить: случись пожар, сама прибегу с ведрами.

Она подарила ему дом на Васильевском острове»[106].

Этот дом (а точнее, капитал на его покупку) и стал подарком императрицы великому математику, где, трудясь на благо России, как и мечтала императрица, и написав сотни научных работ, Эйлер прожил почти 20 лет.

Кстати, пожар, которого так боялся математик, действительно случился. В 1771 году, через 5 лет после прибытия в Петербург Эйлера, его дом сгорел со всей подаренной императрицей обстановкой. Самого Леонарда и его рукописи удалось спасти, и, когда здание восстановили, пожилой и уже ослепший ученый, привыкший к своему обиталищу, пожелал снова въехать в него, чтобы до конца жизни не покидать ставших родными стен.

Екатерина II принимала участие в жизни математика до конца его дней – способствовала работе в деле управления Академией наук, интересовалась его публикациями и фундаментальными открытиями в области геометрии, теории чисел, физики, оптики, даже кораблестроения и воздухоплавания, справлялась о здоровье ученого и однажды пригласила известно немецкого окулиста для проведения операции по удалению катаракты с глаза Эйлера.

Императрица не ошиблась, приложив когда-то усилия для возвращения великого швейцарского ученого на службу отечественной науки: «Я уверена, что моя Академия возродится из пепла от такого важного приобретения, и заранее поздравляю себя с тем, что возвратила России великого человека»[107].

В середине XIX века дом был надстроен и расширен французским архитектором Робеном для одного из следующих владельцев – купца Антона Гитшова, но первоначальное здание было сохранено. Весь ХХ век в здании сменяли друг друга несколько школ. Возможно, по коридорам нынешней до сих пор бродит 250-летний дух слепого ученого, создавшего математический анализ, и подслушивает, как его теории объясняют ученикам XXI века.

Список источников

1. «Весь Ленинград и область – 1928».

2. Белл Э. Т. Творцы математики. – М.: Просвещение, 1979.

3. Боголюбов А. Н. Математики. Механики. Биографический справочник. – Киев: Наукова думка, 1983,

4. Весь Ленинград. Адресная и справочная книга. Издательство Леноблисполкома и Ленсовета. – Ленинград, 1935,

5. Гиндикин С. Г. Рассказы о физиках и математиках. – 3-е изд., расш. – М.: МЦНМО, 2001.

6. Ленинград. Краткая адресно-справочная книга. – Лениздат. 1973.

7. Пекарский П. П. История Императорской академии наук в Петербурге. Т. 1. – СПб., 1870.

8. Пикуль, В. Фаворит: Роман-хроника времен Екатерины II. В 2 т. Издательство: Л.: Лениздат. 1984–1985.

9. Робен, Адриан. Русский биографический словарь А. А. Половцова. Том 16 // Типография Императорской Академии Наук, 1913.

10. Справочная книга о лицах, получивших на 1867 год купеческие свидетельства по 1 и 2 гильдиям / [сост. И. А. Глазов]. – СПб.: В тип. И. И. Глазунова, 1867.

11. Фрейман Л. С. Творцы высшей математики. – М.: Наука, 1968.

12. Эйлер Леонард // Большая советская энциклопедия: [в 30 т.] / под ред. А. М. Прохоров – 3-е изд. – М.: Советская энциклопедия, 1978.

Доходный дом акционерного общества «Строитель» (1910, Шауб)

Гангутская ул., 16

«В домашнем укладе Судейкиных во всем чувствовалось ее влияние. В квартире на окнах висели кисейные занавесочки с едва заметными горошинками. Это вкус Олечки. Качалась клетка с канарейкой. Это ее любовь к птицам. На булях, столиках из красного дерева стояло множество расписных с позолотой чайников, чашек и пасторальных статуэток из гарднеровского и поповского фарфора»[108].

Гангутская улица, 16

Именно в этом доме, в символической для Серебряного века архитектуре модерна, в артистической квартире художника Сергея и танцовщицы Ольги Судейкиных, среди птичьих клеток и кисейных занавесок, всего за пару лет в 1913–1915 годах развернулось сразу несколько драм, не привычных им театральных, а горьких и реальных.

Жили они в этом доме не одни, а с другом семьи, поэтом Михаилом Кузминым. Другой поэт, 20-летний восторженный юноша Всеволод Князев, часто заходил в гости для совместной работы со старшими товарищами над сборником стихов. С 40-летним Кузминым у него были накаленные отношения – в прошлом их связывал двухлетний роман, закончившийся по инициативе Кузмина формальным, но не эмоциональным, разрывом.

Князев:

Я говорю тебе: «В разлуке

Ты будешь так же близок мне.

Тобой целованные руки

Сожгу, захочешь, на огне»[109].

Кузмин:

«Пожаром жги и морем мой,

Ты поцелуев смыть не сможешь,

И никогда не уничтожишь

Сознанья, что в веках ты – мой»[110].

Со всей наивностью и безрассудством, на которые способен гусарский корнет, впервые повстречавший роковую музу, в этом доме Князев страстно влюбился в обольстительную Ольгу, которая охотно принимала его знаки внимания не только из кокетства, но и чтобы насолить другу-врагу Кузмину, с которым она давно соперничала за внимание своего мужа, любившего их обоих.

Вот я лечу к волшебным далям,

И пусть она одна мечта —

Я припадал к ее сандалиям,

Я целовал ее уста! (Князев)[111].

Осознание, что за легкомысленной взаимностью Ольги кроется не искреннее чувство, а нравы той богемной среды, где она всегда была в эпицентре клубка обожания, восхищения, интриг, измен, любовных многоугольников, пришло быстро. После выяснения отношений с обоими любовниками, разбившими его сердце, Князев выстрелил себе в грудь из браунинга.

Любовь прошла – и стали ясны

И близки смертные черты…

Но вечно в верном сердце страстны

Все о тебе одной мечты![112]

После самоубийства корнета пришел черед следующей драмы. Как-то, будучи дома одна, Ольга нашла дневник жившего с ними Кузмина и, не удержавшись, прочла его. Несмотря на всю свободу царивших в их семье нравов, да и на давний кризис ее отношений с мужем, Ольга была ошеломлена, узнав из дневника, что все эти годы Сергей и Михаил поддерживали любовную связь, начавшуюся еще до брака Судейкиных, скрываясь от нее в их совместной квартире здесь, в этом доме.

«Дома я читал дневник и стихи; потом стали нежны, потом потушили свечи, постель была сделана; было опять долгое путешествие с несказанной радостью, горечью, обидами, прелестью. Потом мы ели котлеты и пили воду с вареньем»[113].

Кузмин был выставлен из этого дома, но семейное счастье Судейкиных было уже невозможно. Сергей полюбил актрису Веру Шиллинг (позже она станет Верой Судейкиной, а затем – Верой Стравинской), а Ольга – композитора Артура Лурье, которого вскоре будет делить с лучшей подругой Анной Ахматовой.

Вот так одной смертью и расставанием всех со всеми закончилась жизнь артистического кружка Судейкиных в этом доме.

Как люди искусства, все они отразили переломные годы, проведенные здесь, в своих работах. В картинах, в поэмах, в дневниках. Не только участники, но и свидетели событий не остались в стороне. Анна Ахматова описала застрелившегося корнета, «Путаницу-Психею» Ольгу и жестокого «сатану» Кузмина в «Поэме без героя».

<…>

На площадке пахнет духами,

И драгунский корнет со стихами

И с бессмысленной смертью в груди

Позвонит, если смелости хватит…

Он мгновенье последнее тратит…

<…>

…Сколько гибелей шло к поэту,

Глупый мальчик: он выбрал эту…

<…>[114]

Трагедия юноши в каком-то смысле была расплатой «бражников и блудниц» за свое безрассудство и аморальный образ жизни. Сейчас же историю этого дома и событий, свидетелями которых он стал, лучше всего отражают строки Георгия Иванова, наполненные тоской и одновременно светлой грустью.

Январский день. На берегах Невы

Несется ветер, разрушеньем вея.

Где Олечка Судейкина, увы,

Ахматова, Паллада, Саломея.

Все, кто блистал в тринадцатом году —

Лишь призраки на петербургском льду.

Вновь соловьи засвищут в тополях,

И на закате, в Павловске иль Царском,

Пройдет другая дама в соболях,

Другой влюбленный в ментике гусарском.

Но Всеволода Князева они

Не вспомнят в дорогой ему тени.

Ни Олечки Судейкиной не вспомнят, —

Ни черную ахматовскую шаль,

Ни с мебелью ампирной низких комнат —

Всего того, что нам смертельно жаль[115].

Список источников

1. Арсеньева Е. Петербургская кукла, или Дама птиц (Ольга Судейкина-Глебова). – М.: ЭКСМО, 2010.

2. Архитекторы-строители Санкт-Петербурга середины XIX – начала XX века. Под общ. ред. Б. М. Кирикова. – СПб. Пилигрим, 1996.

3. Ахматова А. Поэма без героя. – АСТ, 2011.

4. Богомолов Н. А., Малмстад Д. Э. Михаил Кузмин: Искусство, жизнь, эпоха. М.: НЛО, 1996. С. 196–197.

5. Боулт Д. Сергей Судейкин: Жизнь в ближней эмиграции // В. Э. Борисов-Мусатов и «Саратовская школа»: Материалы 7-х Боголюбовских чтений. Саратов, 2001. С. 161–165.

6. Иванов Г. В. Полное собрание стихотворений // Издательство «Проспект», 2015.

7. История русской литературы XX – начала XXI века. Часть I. 1890–1925 годы. Составитель Коровин В. И. // Litres, 2019.

8. Князев В. Стихи. Посмертное издание // Типография общества Императорских СПб театров, 1914.

9. Кузмин М. А. Богомолов Н. А. Дневник 1905–1907 // Изд-во Ивана Лимбаха, 2000.

10. Кузмин М. А. Осенние озера. – М.: Скорпион, 1912.

11. Лурье А. Ольга Афанасьевна Глебова-Судейкина // Воздушные пути, № 5. – Нью-Йорк, 1967. – С. 139–145.

12. Мок-Бикер Э. Коломбина десятых годов. – СПб.: АРСИС, 1993.

13. Стравинская В. Дневник: Петроград, Крым, Тифлис: 1917–1919 // Русский путь, 2006.

14. Тихвинская Л. Повседневная жизнь театральной богемы Серебряного века. Кабаре и театр миниатюр в России: 1908–1917. – М.: Молодая гвардия, 2005.

Доходный дом Любищева (1894, Андреев)

Греческий пр., 23/ 7-я Советская ул., 2

«Мой отец родился в Петербурге 5 апреля 1890 г. в семье очень богатого лесопромышленника, жившего в собственном доме на Греческом проспекте, в огромной квартире со множеством прислуги. Образ жизни этой семьи был обычным для петербургской крупной буржуазии. Благополучие, основанное на частной собственности…стало у отца моего с раннего возраста вызывать протест. <…> Самой отрицательной чертой отец считал равнодушие к судьбам других, „не своих“ людей. Несогласия отца с родителями не выражались в скандалах и криках, не было и споров. Примерно с одиннадцати лет он установил для себя свой собственный режим жизни, занятий и развлечений. В семье, например, соблюдались церковные обряды… Отец очень рано от этого отказался; дед… вспоминал, что это делалось отцом отнюдь не в оскорбительной форме, а так, что причины отказа вызывали уважение, – отец был „всегда занят“. <…>

Отец избегал пользоваться услугами горничных, сумел добиться у родителей переустройства комнат для прислуги. От забот своей матери об его одежде, устройстве и комфорте он рано и решительно уклонился. По его рассказам я знаю, что тогда он считал корнем всех бедствий человечества частную собственность, называя ее воровством. По сбивчивым, наивным и путаным позднейшим рассказам бывших горничных их дома я знаю, что отец и перед ними, молодыми тогда девушками, развивал свои идеи. Но из дома он не ушел. И жил, хотя и ограничив себя скромными рамками, на „прибавочную стоимость“. <…>

Греческий проспект, 23 / 7-я Советская улица, 2

Революция избавила три поколения нашей семьи от бремени собственности. С этой весьма нешуточной собственностью (состояние моего деда перед революцией оценивалось в 30 млн руб.) почти все члены семьи расстались с легкостью и без сожаления, это я могу свидетельствовать с полной ответственностью. Само понятие собственности в семье моего отца и для нас, детей, стало звучать как нечто совершенно порочное. Детским ругательством стало слово „собственник“. <…> „Отречемся от старого мира, отряхнем его прах с наших ног!..“ – воодушевленно пел нам папа»[116].

В этом доме прошло детство выдающегося биолога Александра Любищева, впитавшего левые настроения начала века, несмотря на роскошь и светский лоск, окружавшие его в стенах этого дома, владельцем которого был его отец-миллионер.

Всю жизнь думая о науке, Александр словно не замечал голода и нищеты, через которые его семье пришлось пройти в первые годы после революции. Но успех к увлеченному биологу пришел быстро – он стал профессором нескольких российских университетов и опубликовал десятки научных работ.

К его отцу, тому самому миллионеру-лесопромышленнику и «собственнику», судьба тоже была благосклонна. Революция застала его в Англии, но как истинный патриот, Александр-старший сел на корабль и вернулся на Родину.

«Всех пассажиров забрали, отправили в кутузку, а оттуда вскорости рассортировали: „направо“, „налево“… Все зависело от случайности… И вот он, такой „гусь“ с заграничным паспортом, с чемоданом в наклейках, получил приказ – „направо“… Т. е. в жизнь, пока. И он появился у нас, когда летом мы жили в Алуште. Был он уже не молод, ему было за 60. Но он был бодр, приветлив и даже весел, всегда очень тщательно одет и причесан. И что же? Пришла телеграмма из Петрограда, куда его вызывал Совет Народных Комиссаров на службу по налаживанию деловых связей с Западом, по экспорту леса. И еще там же был приказ всем начальникам вокзалов и портов оказывать ему содействие в его следовании в Петроград. И дед покатил в вагоне первого класса… И получил свою огромную квартиру в 12 комнат в бывшем собственном доме, и телефон, и автомобиль с шофером. Вот-то чудеса на заре „нового мира“… И начал служить верой и правдой новому строю, считая, как я потом от него слышала, что „все от Бога“…»[117].

В 1930-е пожилой отец и сын, уже известный биолог, снова встретились в этом доме. Сын, однако, отказался жить в роскошной квартире, где все напоминало дореволюционный «барский» уклад, и, сильно огорчив родителей, поселился с семьей, как и другие научные работники, в бывшем фрейлинском доме Елагина дворца, который преобразовали во Всесоюзный институт защиты растений. Александр же старший остался доживать свои дни в этом доме, хозяином которого он был большую часть жизни.

Список источников

1. Архитекторы-строители Санкт-Петербурга середины XIX – начала XX века. Под общ. ред. Б. М. Кирикова. – СПб. Пилигрим, 1996.

2. Гранин Д. Эта странная жизнь // Редакция Елены Шубиной, 2017.

3. Светлов П. Г. Александр Александрович Любищев // Наука, 1982.

4. Из воспоминаний бабушки, Евгении Александровны Равдель (Любищевой), https://medium.com/@genina_jena/-cef62319ecc9.

Дом Лепена (1766)

Малая Морская ул., 17

«Гоголь жил на Малой Морской, в доме Лепена, на дворе, в двух небольших комнатах, и я живо помню темную лестницу квартиры, маленькую переднюю с перегородкой, небольшую спальню, где он разливал чай своим гостям, и другую комнату, попросторнее, с простым диваном у стены, большим столом у окна, заваленным книгами, и письменным бюро возле него. В первый раз, как я попал на один из чайных вечеров его, он стоял у самовара и только сказал мне: „Вот, вы как раз поспели“. В числе гостей был у него пожилой человек, рассказывавший о привычках сумасшедших, строгой, почти логической последовательности, замечаемой в развитии нелепых их идей. Гоголь подсел к нему, внимательно слушал его повествование… Большая часть материалов, собранных из рассказов пожилого человека, употреблены были Гоголем потом в „Записках сумасшедшего“. Часто потом случалось мне сидеть и в этой скромной чайной, и в зале. <…> Степенный, всегда серьезный Яким состоял тогда в должности его камердинера. Гоголь обращался с ним совершенно патриархально, говоря ему иногда: „Я тебе рожу побью“, что не мешало Якиму постоянно грубить хозяину, а хозяину заботиться о существенных его пользах и наконец устроить ему покойную будущность. Сохраняя практический оттенок во всех обстоятельствах жизни, Гоголь простер свою предусмотрительность до того, что раз, отъезжая по делам в Москву, сам расчертил пол своей квартиры на клетки, купил красок и, спасая Якима от вредной праздности, заставил его изобразить довольно затейливый паркет на полу во время своего отсутствия»[118].

Малая Морская улица, 17

Именно в этот дом к 24-летнему писателю Николаю Гоголю приходил на чайные вечера 20-летний критик Павел Анненков. Гоголь жил в Петербурге уже пять лет и недавно, после издания «Вечеров на хуторе близ Диканьки», получивших одобрение самого Пушкина, достиг известности в литературном мире.

Однако, проснувшись знаменитым, юноша обнаружил, что финансовое положение его все так же стеснено и единственное его богатство – новые друзья, принимать которых он был вынужден в бедной двухкомнатной квартирке, окнами во двор, в этом самом доме, который тогда был выкрашен в белый.

По черной лестнице, обгоняемый прислугой, поднимался к Гоголю на последний этаж и Пушкин, которому оставалось жить всего 3 года.

«Пушкину. <…> 23 декабря 1833 г.

Если бы вы знали, как я жалел, что застал вместо вас одну записку вашу на моем столе. Минутой мне бы возвратиться раньше, и я бы увидел вас еще у себя. На другой же день я хотел непременно побывать у вас; но как будто нарочно все сговорилось итти мне наперекор: к моим гемороидальным добродетелям вздумала еще присоединиться простуда, и у меня теперь на шее целый хомут платков. По всему видно, что эта болезнь запрет меня на неделю…»[119]

«Пушкину. <…> Май 1834 г. <…>

…Теперь я так зло захворал, что никуда не могу носа показать. Если вы будете в нашей стороне и станете проходить мимо Малой Морской, то будьте великодушны и загляните ко мне страдающему и телом и духом. Я имею вам кое-что сказать.

Вечно ваш

Н. Гоголь»[120].

Из окон этого дома неделями доносился кашель страдавшего от петербургского климата писателя и причитания верного слуги Якима, ухаживавшего за ним в тесной, темной крохотной квартире, где они уживались вдвоем.

Здесь же по ночам, пока не догорят две выданные Якимом свечи, Гоголь написал большинство «Петербургских повестей» и комедию «Ревизор», одного из героев которой он поселил тут же. Хлестаков пишет письмо «его благородию, милостивому государю Ивану Васильевичу Тряпичкину, в Санкт-Петербург, в Почтамтскую улицу, в дом под нумером девяносто седьмым, поворотя на двор, в третьем этаже направо»[121]. Свой адрес Гоголь во время 3-летнего пребывания в этом доме называл так: «в доме Лепеня под № 97».

Наследники придворного музыканта Лепена владели домом с 1820-х и до революции 1917 года, в советское время здесь размещалось общество художников, а улице еще в 1902 году по случаю 50-летия со дня смерти писателя дали имя Гоголя, которое она носила 90 лет.

Список источников

1. Анненков П. В. Н. В. Гоголь в Риме летом 1841 года // Мультимедийное издательство Стрельбицкого, 2018.

2. Архитекторы-строители Санкт-Петербурга середины XIX – начала XX века. Под общ. ред. Б. М. Кирикова. – СПб. Пилигрим, 1996.

3. Вересаев В. Гоголь в жизни // АСТ, 2017.

4. Весь Ленинград и область – 1924–1931.

5. Гиппиус В. В. Гоголь. Воспоминания. Письма. Дневники // Аграф, 1999.

6. Гоголь Н. В. Письмо Пушкину А. С., 23 декабря 1833 г. Петербург // Пушкин А. С. Полное собрание сочинений: В 16 т. – М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1937–1959. Т. 15. Переписка, 1832–1834. – 1948. – С. 100–101.

7. Гоголь Н. В. Письмо Пушкину А. С., первая половина (до 13?) мая 1834 г. Петербург // Пушкин А. С. Полное собрание сочинений: В 16 т. – М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1937–1959. Т. 15. Переписка, 1832–1834. – 1948. – С. 146.

8. Гоголь Н. В. Ревизор // Речь, 2018.

9. Пыпин А. Н. Гоголь, Николай Васильевич // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона: в 86 т. (82 т. и 4 доп.). – СПб., 1890–1907.

10. Яцевич А. Г. Пушкинский Петербург. – СПб.: Петрополь, 1993.

Доходный дом (1890, Цейдлер)

Радищева ул., 5–7

«Я зашла к Гумилеву на Преображенскую… и застала его за странным занятием.

Он стоит перед высокой книжной полкой, берет книгу за книгой и, перелистав ее, кладет на стул, на стол или просто на пол.

– Неужели вы собираетесь брать все эти книги с собой? – спрашиваю я.

Он трясет головой:

– И не подумаю. Я ищу документ. Очень важный документ. Я заложил его в одну из книг и забыл в какую. Вот я и ищу. Помогите мне.

Я тоже начинаю перелистывать и вытряхивать книги. Мы добросовестно и безрезультатно опустошаем полку.

– Проклятая память, – ворчит Гумилев. – Недаром я писал: „Память, ты слабее год от года!“

Мне надоело искать, и я спрашиваю:

– А это важный документ?

Он кивает:

– И даже очень. Черновик кронштадтской прокламации. Оставлять его в пустой квартире никак не годится!

Черновик прокламации? Я вспоминаю о заговоре. Да, он прав. Необходимо найти его. И я продолжаю искать с удвоенной энергией.

– А вы уверены, – спрашиваю я снова, безрезультатно просмотрев еще несколько десятков книг, – вы уверены, что действительно положили его в книгу?

Улица Радищева, 5–7

Он раздраженно морщится:

– В том-то и дело, что совсем не уверен. Не то сунул в книгу, не то сжег, не то бросил в корзину для бумаг. Я с утра тружусь, как каторжник, – все ищу проклятый черновик. <…>

Гумилев оборачивается ко мне:

– Вам, конечно, хочется бежать? Ну и бегите. Все равно мне не найти проклятого черновика. Верно, я его сжег. И ведь никто здесь не поселится. Ключ от квартиры останется у меня.

Я смогу приходить сюда, когда хочу, – уже улыбаясь, он оглядывается на дверь, – смогу назначать здесь любовные свидания. <…>

Он начинает ставить книги обратно, а я торопливо надеваю свою широкополую шляпу и прячу под нее бант.

– До свидания, Николай Степанович.

– Не говорите никому о черновике, – доносится до меня его голос, и я, кивнув наскоро Ане, готовящей что-то в кухне на примусе, выбегаю на лестницу»[122].

В этом доме на улице Преображенской, 5 (сейчас это улица Радищева), недолгое время, всего год, в квартире № 2 жил Николай Гумилев. Сюда и приходили к нему молодая поэтесса Ирина Одоевцева и другие друзья помогать разбирать вещи перед переездом в новое жилье. Злополучный черновик ни поэту, ни его помощникам найти не удалось, зато удалось другим, более опытным в этом деле людям. В 1921 году, спустя всего несколько месяцев после переезда Гумилева из этого дома, чекисты провели здесь обыск и все-таки нашли потерянный документ, ставший одной из улик в деле о расстреле поэта за участие в Таганцевском заговоре, направленном на свержение советской власти.

Прокламация, по свидетельству лично державшего ее в руках поэта Георгия Иванова, действительно существовала, была сочинена витиеватым, «доступным рабочим массам» языком и написана от руки самим Гумилевым. Призывала она к поддержке восставших против советской власти матросов. Была ли она роковой уликой и существовал ли весь Таганцевский заговор вообще, по крайней мере в том виде, в котором его преподносили (первая жена поэта Анна Ахматова считала имена известных людей, в том числе Гумилева, вписанными матросами в список участников для отвода глаз от них самих) – до сих пор предмет споров.

Тем не менее явно нелюбимого новой властью 35-летнего поэта, открыто называвшего себя монархистом, разглагольствовавшего о своих контрреволюционных взглядах перед любым, кто готов был слушать (а среди них были и соглядатаи), но почему-то уверенного в своей неприкосновенности за честность и прямоту, мгновенно арестовали. Бесстрашный Гумилев, всю жизнь с усмешкой относившийся к опасностям и даже сознательно искавший их (поездка в Африку, запись на войну добровольцем, возвращение из сытой Европы в советский и теперь враждебный его мировоззрению Петербург), и от ареста, хоть и неожиданного для него, не пытался скрыться. Взял с собой Библию и «Одиссею» Гомера и до последнего оставался все так же спокоен.

Вместе с поэтом в том же году были расстреляны еще 60 участников заговора, а в 1992 году все они были реабилитированы, а дело признано сфабрикованным ВЧК.

Нет, ничего не изменилось

В природе бедной и простой,

Все только дивно озарилось

Невыразимой красотой.

Такой и явится наверно

Людская немощная плоть,

Когда ее из тьмы безмерной

В час судный воззовет Господь[123].

<…>

Список источников

1. Архитекторы-строители Санкт-Петербурга середины XIX – начала XX века. Под общ. ред. Б. М. Кирикова. – СПб. Пилигрим, 1996.

2. Ахматова А. Мой муж Гумилев, отец Гумилева // АСТ, 2014.

3. Гумилев Н. Стихотворения: Посмертный сборник. – Пг.: Мысль, 1922.

4. Иванов Г. Мемуары и рассказы / сост. В. Крейд. – Москва: Прогресс-Литера, 1992.

5. Одоевцева И. На берегах Невы // Художественная литература, 1988.

6. Оцуп Н. А. Николай Гумилев. Жизнь и творчество // Издательство «Logos», 1995.

7. Шауб И. По линии наибольшего сопротивления // Посев. – Frankfurt am Main. – 2002. – № 1 (1492). – С. 40–42.

8. Шошков Е. «Дело Таганцева»: полный развал! // Смена. 1992. 7 октября.

Доходный дом Цеховой (1903, Цейдлер)

Каменноостровский пр., 8

Кошмар войны.

О воле сны,

И недород.

Голодный год.

Народа стон.

Аванс. Мильон!

Голодный тиф.

Роскошный лиф

Эстер. Корсет.

Лидваль. Клозет.

Поставка – миф.

Мильон – за лиф,

Народу – кнут,

Мильон – капут![124]

Сатирический злободневный стих Аркадия Аверченко вкратце описывает один из главных коррупционных скандалов 1906 года – в пострадавшие от недорода регионы не доставили обещанное зерно («Мильон – капут») – и главных его действующих лиц: Эрик Лидваль – владелец казино и поставщик бесшумных унитазов («Лидваль. Клозет») и модистка Александра Цеховая, также известная как мадам Эстер, державшая в своем ателье на Караванной публичный дом («Эстер. Корсет»).

Каменноостровский проспект, 8

На этот собственный доходный дом на Каменноостровском предприимчивая дама заработала еще несколько лет назад, но переезжать с насиженного места на оторванную от эпицентра интриг Петроградскую сторону не торопилась. Пока этот эпицентр не переместился прямо сюда.

Началось все со случайного знакомства в вагоне поезда, где уже немолодая, но очаровательная авантюристка Эстер-Цеховая оказалась соседкой по купе видного государственного деятеля Владимира Гурко. Как сыну фельдмаршала и ультрамонархисту, ему еще с юности симпатизировал император, и к 44 годам талантливый политик дослужился до поста товарища (заместителя) министра внутренних дел Столыпина. Мадам Эстер, знавшая по роду деятельности почти всех влиятельных мужчин в Петербурге, не упустила возможности раздвинуть перегородку купе и продолжить знакомство.

Новый доходный дом Эстер упирался стеной в знаменитый театр и кафе-шантан «Аквариум», даже из окна легко было наблюдать за входящей публикой (сейчас на месте театра – «Ленфильм»). Здесь в обществе хористок и танцовщиц богатые наследники кутили после ресторанов, а политики отдыхали после заседаний и иногда делились с дамами рабочими проблемами. Сама Эстер хорошо знала своих «коллег» из «Аквариума» – местная мадам, заведовавшая хористками, Екатерина Сытова, сняла квартиру у Эстер в этом самом доме (в адресной книге она записана как купчиха). Новый знакомый Цеховой Гурко, уже побывавший в ее «ателье» на Караванной, теперь зачастил и сюда, и, почувствовав возможность наживы, Эстер наконец-то переехала в этот дом – поближе к Сытовой, Гурко и решавшимся в «Аквариуме» государственным делам.

Параллельно с веселыми буднями авантюристок и аристократов 1906 год в России ознаменовался неурожаем и страшным голодом: «От просящих хлеба нет прохода. Картина душераздирающая. На почве голода тиф и цинга»[125]. Умирающим целыми деревнями крестьянам государь положил купить и раздать 10 млн пудов зерна, и Гурко было поручено провести тендер и найти лучшего поставщика.

Эстер тут же вспомнила про своего 38-летнего знакомого Эрика Лидваля, легкомысленного и азартного предпринимателя, владельца игорных домов, продававшего шведские унитазы и ищущего наживы. Кстати, младший брат Эрика, знаменитый архитектор Федор Лидваль, в эти же годы жил в минуте ходьбы от Эстер – на другой стороне Каменноостровского в доме собственной постройки. А прямо напротив жил Витте, внимательно следивший за карьерой Гурко.

Гурко, познакомившись с Лидвалем при содействии Эстер, описавшей его как дельца с американской хваткой, способного вести такой глобальный проект, согласился выдать ему 800 тыс. рублей аванса для начала работы. Переговоры (точнее, их отсутствие, ведь Гурко не поинтересовался финансовым прошлым горе-предпринимателя и не смутился отсутствием у него знаний в сфере хлебопромышленности) проходили, возможно, прямо в этом доме, в квартире Эстер. Еще одним участником дела был получивший от Лидваля взятку в 25 тыс. франков 48-летний нижегородский губернатор барон Константин Фредерикс, утверждавший, что с поставками зерна все хорошо.

Стоит ли говорить, что Лидваль не выполнил и 10-й доли заказа, прикарманив почти 600 тыс. рублей. Гурко, обладавший до этого блестящей репутацией, стал главным виновником крупнейшей растраты госсредств и гибели тысяч крестьян от голода. В обществе поднялась буря, и избежать публичного суда было невозможно.

Следствие продолжалось почти год, пресса муссировала все подробности, особенно включавшие мадам Эстер и этот дом, где собиралась компания мошенников. Саркастические стихи публиковали Амфитеатров, Аверченко и сотни анонимов.

Красавцу Гурко говорят:

«Найди дельца и сдай подряд!»

Кого он выбрал – не видали.

А там, в деревне, – голодали.

Monsieur Лидваль, король афер,

Царица мод, madame Эстер,

И Гурко – тайно заседали.

А там, в деревне, – голодали.

Исчезли деньги! Хлеба нет!

Но есть корсет и есть клозет![126]

«Эстеръ-Гурко-Лидваль – артистическое трiо подъ фирмою „Небольшая, но честная компанiя“»

Не дай сгинуть с люта голода;

Обещали нам пособие.

А в газетах дьякон читывал,

Что пособие-то царское

Все пожрала Лидва с Гуркою.

Напиши ты нам, родимый наш.

Что за Лидва проклятущая?

Саранча али жучок какой,

Иль козявка иноземная?

Вдоль по улице с улыбочкой

Гурко к Лидвалю идет.

И про нашу, про российскую,

Конституцию поет.

«Гурко, Лидваль, Фредериксъ и m-me Эстеръ, когда играли в винтъ на крупу продовольственную, переговаривались: Семь без козырей! Так говорил Заратустра!»[127]

И даже та девица полусвета,

С которой tete-a-tete – всего одна монета

Ну, словом, на меня обидится сверх мер

Весь департамент тетушки Эстер.

И может быть, вспылит ее приятель Гурко

И вышлет тотчас же меня из Петербурга

В далекие, сибирские поля,

Где нет покамест ни его, ни Лидваля.

Гласит стоустая молва,

Что орган партии «Эстер-Лидваль-клозета»

Есть – «Петербургская газета».

Безконечны, безобразны

Въ мутной голода игре

Расплодились воры разны

На общественномъ добре.

Сколько ихъ, и кто ихъ гонитъ

Изъ притонов на верхи?

«Насчет француженки Эстер говорили, что она получила 250 тыс. рублей. Сначала думали, что это любовная история, но говорят про эту Эстер, что она всегда занималась гешефтами»[128].

Мне славный Гурко не приятель,

Премьер Столыпин мне не брат,

Я просто мирный обыватель,

А не всесильный бюрократ.

Сей Гурко был неведомый избранник.

Лидваля компаньон,

Эстер покорный данник.

С гримасой он цедил свой безобразный спич.

Как жаль, что я тогда на дерзостное темя

Не уронил кирпич[129].

Суд по делу Гурко состоялся 23 октября 1907 г. Из этого самого дома выехала на допрос и Эстер-Цеховая со своей горничной и дворником. Все трое подтвердили, что и в ее доме, и в ателье Гурко и Лидваль были завсегдатаями.

Суд постановил «отсутствiе связи между сдачей подряда Лидвалю и знакомствомъ осужденнаго с г-жой Эстеръ и съ хозяйкой кафе-шантанного хора; съ другой стороны, не установлено отсутствiя у Гурко служебнаго усердiя; а потому преступленiя въ его действiяхъ не было»[130].

Сам Гурко описал свои злоключения так: «Пресса обливала меня всевозможною грязью. <…> Мои друзья… утверждали…что Столыпин дал делу ход из личной ко мне неприязни:…во мне он хотел уничтожить опасного соперника. Я самым решительным образом это отрицаю. Мои отношения со Столыпиным были действительно неровные…но… он хотел доказать общественности, что власть не останавливается перед самыми решительными мерами по отношению к своим представителям, какое бы положение они ни занимали…»[131].

Наказанием Гурко было отстранение от должности. Фредерикса – также. Эрик Лидваль скрылся в Лондоне, а Александра Цеховая, заварившая всю эту кашу, продала этот дом сразу после суда (его купил Оболонский, член совета Азовско-Донского банка – здание этого банка строил Федор Лидваль; а еще именно в этом банке хранил свой куш Фредерикс) и вернулась сначала обратно на Караванную, а в 1916-м и вовсе была замешана в новой авантюре, уже в Париже. Единственными отсидевшими в тюрьме по этому делу оказались, как ни странно, журналисты.

В 1909-м, спустя почти 3 года после скандала, имя Гурко снова было на первых полосах – он обвинил газету «Русь», освещавшую его дело, в клевете. Обвиняемым был журналист Сергей Изнар, чья статья «содержитъ утвержденiе, будто изъ банкирскаго счета Гурко видно, куда девались 800 000, полученныхъ Лидвалемъ, и будто имеется записка Гурко къ петербургскому градоначальнику съ просьбою разрешить Лидвалю открыть игорный домъ по рекомендацiи госпожи Эстеръ». В ходе заседания Изнар, поначалу горячо отстаивавший свою правоту, выслушал показания высокопоставленных друзей Гурко и ядовитые обращения к нему председателя и решил смягчить свой приговор, заявив: «Я началъ писать противъ Гурко, подчиняясь общему потоку негодованiя. Я писалъ неправду, но я не клеветникъ: ко мне приходили изъ „Акварiума“ свидетели, мой кабинетъ былъ похожъ на толкучiй рынокъ. Я не имел времени проверить все, что мне разсказывали»[132]. Решением суда коллежский секретарь Изнар и один из издателей заключены в тюрьму на три месяца, а приговор, обеляющий репутацию Гурко, напечатан в газетах за счет осужденных.

Список источников

1. Амфитеатров А. Против течения // Кн-во «Прометей», 1908.

2. Архитекторы-строители Санкт-Петербурга середины XIX – начала XX века. Под общ. ред. Б. М. Кирикова. – СПб. Пилигрим, 1996.

3. Банк Н. Б. Стихотворная сатира первой русской революции (1905–1907) // «Сов. писатель» Ленингр. отд-ние, 1969.

4. Богданович А. Три последних самодержца // Издательство «Новости» (ИАН), 1990

5. Булацель П. Ф. Борьба за правду // С-Петербург, 1912.

6. Витте С. Ю. Воспоминания. Т. З. М., 1960.

7. ВПб 1906.

8. Галин В. Ю. Капитал Российской империи. Практика политической экономии // ООО «Издательство „Алгоритм“», 2015.

9. Гурко В. И. Черты и силуэты прошлого: Правительство и общественность в царствование Николая II в изображении современника. / Подготовка текста и комментарии Н. П. Соколов. – М.: НЛО, 2000.

10. Демченко Е. П. Политическая графика Киева периода революции 1905–1907 гг. // Наук. думка, 1976.

11. Лурье Л., Хитров А. Лидвалиада. Корни российской коррупции // Родина. 2000.

12. Михаил Золотоносов, Паул Моранд. Русская потаенная литература // Ладомир, 1999.

13. Народный труд, Выпуски 5–9 // Дѣло, 1906.

14. Образование: журнал литературный и общественно-политический, т. 17, вып. 5, 1908.

15. Российская ассоциация научно-исследовательских институтов общественных наук. Институт языка и литературы. Литература и марксизм, Том 4 // Главное упр. науч. учреждений, Государственное изд-во, 1931.

16. Тан В. Г. Вторая дума. // «Русское богатство». 1907. № 2

17. Янгфельдт Б. Шведские пути в Санкт-Петербург. Стокгольм – СПб., 2003.

Жилой дом кооператива «Мир» (1963)

Варшавская ул., 62 / Победы ул., 4

«…Белый июльский зной, небывалый за последние два столетия, затопил город. <…>

Малянов закрыл окно – обе рамы – и наглухо задернул тяжелую желтую штору. Потом, подсмыкнув трусы, прошлепал босыми ногами на кухню и отворил балконную дверь.

Было начало третьего.

На кухонном столике среди хлебных крошек красовался натюрморт из сковородки с засохшими остатками яичницы, недопитого стакана чая и обкусанной горбушки со следами оплавившегося масла. Мойка была переполнена немытой посудой. <…>

Опять задребезжал телефон… Он чертыхнулся, упал боком на тахту и дотянулся до трубки.

– Да! <…>

– Это „Интурист“?

– Нет, это квартира… <…>

Малянов… набрал номер ремонтной.

– Ремонтная? Я говорю с телефона 93–98–07. <…> Невозможно же работать… <…> Мне все время звонят то в „Интурист“, то в гараж…»[133].

Варшавская улица, 62 / улица Победы, 4

Так начинается фантастическая повесть братьев Стругацких «За миллиард лет до конца света» об астрофизике Малянове, который занимался наукой в своей квартире и прогневал Мироздание.

Где же жил знаменитый герой, позже экранизированный Сокуровым в картине «Дни Затмения», вошедшей в списки лучших российских фильмов? В тексте есть подсказки – телефон ремонтной или магазин на Московском, куда герою лень идти.

По признанию Бориса Стругацкого, он поселил Малянова в собственной квартире в этом доме, где писатель прожил полвека.

Невзрачный дом вдали от величественного Московского проспекта в 60-е считался элитным. Это был кооператив, где квартиры покупались за полную стоимость еще до постройки. Вокруг – пустырь, на месте Варшавской улицы – железная дорога, а дом «еврейских миллионеров», как его называли, принимает своих состоятельных жильцов – артистов балета, профессоров университетов и Консерватории, ученых.

Из этих дверей выходила в школу будущая певица Ирина Понаровская, с грустью вспоминавшая невеселое детство, проведенное в этом дворе, где 80-килограммовую девочку в очках дразнили соседские дети.

Эти же дети облепляли припаркованные здесь «блатные» белые жигули самого известного бандита 70-х – Феки (Владимира Феоктистова), жившего здесь (и умершего здесь же) с женой и дочкой в квартире родителей-пенсионеров. В гости к «дедушке рэкета» в этот дом приходил даже артист Михаил Боярский, которого банда Феки настойчиво пригласила познакомиться с боссом, пригрозив потасовкой.

Борис Стругацкий въехал сюда в 30 лет, сразу после постройки, и прожил здесь до самой смерти в 2012 г., написав десятки работ. Прах его был развеян неподалеку, над Пулковскими высотами, а Московский район почтил легендарного жителя, назвав именем братьев Стругацких площадь на пересечении Московского пр. и ул. Победы.

Список источников

1. Вышенков Е. Крыша. Устная история рэкета // https://document.wikireading.ru/49338

2. Горбачевич К. С., Хабло Е. П. Почему так названы? О происхождении названий улиц, площадей, островов, рек и мостов Ленинграда. – 3-е изд., испр. и доп. – Л.: Лениздат, 1985.

3. Лисовский В. Г. Архитектура Петербурга: три века истории // Славия, 2004.

4. Максимов М. Феоктистов Владимир Викторович // «Криминал» 23.01.2009 http://spb-tombs-walkeru.narod.ru/2014/7/17.htm

5. Раззаков Ф. Досье на звезд: правда, домыслы, сенсации. Кумиры всех поколений // https://biography.wikireading.ru/71436

6. Русские писатели XX века: Биографический словарь / Гл. ред. и сост. П. А. Николаев. – М.: Большая Российская энциклопедия; Рандеву-АМ, 2000.

7. OFF-LINE интервью с Борисом Стругацким.

8. Июнь 2000 http://www.rusf.ru/abs/int0021.htm.

Доходный дом и бани Мальцевых (1875, Сюзор)

Невский пр., 77

«Дневник» охранки. <…> Приметы Невского: лет 40–45…. высокого роста, тонкого сложения, шатен, лицо продолговатое худощавое, нос прямой, рыжеватые коротко стриженные усы, бороду только что обрил. Одет: черная мягкая шляпа, черная накидка серые брюки. <…>

Невский проживает: Пушкинская ул., д. 1, меблированные комнаты Пименова. <…>

4 сентября [1914 года]… в 5 ч. 40 м. дня вышел из дома и тут же на углу Невского просп. и Пушкинской ул., купил газеты вернулся домой. Вторично вышел из дома в 7 ч. Вечера, прогулялся по Невскому… зашел в Кинематограф, пробыл там 1 ч. 30 м….вернулся домой. <…>

5 сентября… вышел из дома 11 ч. 30 м. на углу Пушкинской ул. и Невского прос. купил газету и пошел на Знаменскую площадь… где сидел 10 м. и читал… <…>

10 сентября… в 12 час. дня Невский вышел из дома, тут же в своем доме зашел в магазин увеличения портретов… в 12 ч. 10 м. дня пошел… в аптекарский магазин. <…>

20 октября… в 11 час. 30 м утра вышел из дому вместе с неизвестной дамой дойдя до Владимирского пр. расстались. Неизвестная дама села в трамвай и поехала без наблюдения, а Невский пошел по Невскому пр. в д. 81… пробыл 45 м… и возвратился домой. Вторично вышел в 1 ч. дня и пошел по Невскому пр. в дом булочную Филиппова купил булок и возвратился домой. В 2 ч. дня выходил прогуляться по Невскому купил газету и возвратился домой более выхода не видели. Одевается в осеннее черное пальто [134].

Невский проспект, 77

Что же за таинственный господин по кличке Невский волновал царскую охранку, пославшую сюда несколько смен агентов, записывавших каждую минуту его передвижений и выходов из этого самого дома?

Опасным гражданином был только что поселившийся здесь бывший бродяга и эсер, трижды арестованный, дважды ссыльный, однажды бежавший с каторги с фальшивыми документами 34-летний (а вовсе не 45, как показалось полиции) писатель Александр Гриневский (Грин), который вскоре именно здесь начнет работу над «Алыми парусами».

Полиции было не привыкать дежурить у этого дома – 15 лет назад здесь жил революционер Мартов, в квартире которого бывал и Ленин, вещавший о борьбе рабочего класса. Тем временем его сосед, эсер-террорист Гершуни, принимал других гостей – будущих убийц министра внутренних дел Сипягина, покушение на которого он разрабатывал в этих стенах.

Два огромных доходных дома-близнеца, 77 и 79, построенные в 1875 году для титулярного советника Мальцева и его жены, теперь принадлежали графу Шувалову. Несмотря на придворный статус церемониймейстера, его доходные дома имели не самую безупречную репутацию. Часть помещений он продал купцу-бакалейщику Якову Пименову, в меблированных комнатах которого и жил Грин. Пименову принадлежали и знаменитые бани во дворе этого дома с бассейном глубиной 3,5 метра, мраморными ванными и роскошными номерами (бани просуществовали почти 100 лет, до 1960-х). Непросто было агентам сыска уследить за бесконечным потоком жителей, гостей и отдыхающих!

Слежка за Грином, однако, не увенчалась разоблачением – помимо покупки булочек и походов в кино, писатель лишь передавал рукописи издателям (одному из них агенты дали кличку «Лиговский» – Невский с Лиговским встречались на одноименном проспекте) и работал здесь, дома, населяя героями свою вымышленную страну Гринландию и десятками выпуская рассказы – сказочные, романтические, иногда антивоенные (но пока не стоившие внимания охранного отделения).

Этажом ниже в этом доме жил другой писатель, Соколов-Микитов, 32-летний друг Грина, часто навещавший соседа: «Занимал он большую, светлую, скудно меблированную комнату, окно которой выходило на Пушкинскую. Помню простой стол, темную чернильницу и листы бумаги, исписанные стремительным характерным почерком, – разбросанные страницы рукописи. Над столом висел портрет Эдгара По и неизвестной мне женщины, вероятно, Веры Павловны Гриневской – первой жены Грина, с которой он разошелся в конце 1913 года. Писал Грин быстро, сосредоточенно и в любое время дня».[135]

Сумрачный Грин, писавший о путешествиях и фантастических местах, свои личные приключения ограничивал лишь кабаками возле дома – звал Куприна и других литераторов и проходил все кавказские погребки Невского проспекта. После введения сухого закона путешествия Грина разнообразились – за вином пришлось ездить в пригороды – Гатчину, Царское Село. А в 1916-м – отправиться еще дальше, оставив свою комнату в этом доме, Петроград и Россию. Очередной кутеж писателя в ресторане дал наконец результат 2-летней слежке – неблагонадежный «Невский» враждебно высказался об императоре, за что был немедленно сослан в Финляндию.

Список источников

1. Архитекторы-строители Санкт-Петербурга середины XIX – начала XX века. Под общ. ред. Б. М. Кирикова. – СПб. Пилигрим, 1996.

2. Б. М. Кириков, Л. А. Кирикова, О. В. Петрова. Невский проспект. Дом за домом. – 4-е изд., перераб. – М.: Центрполиграф, 2013;

3. Богданов И. А. Три века петербургской бани. – СПб, «Искусство – СПб», 2000

4. ВПб на 1895. O. III. C. 243, на 1896. С. 336.

5. ВПг на 1915. O. III. C. 177, на 1916. С. 184.

6. Кириков Б. М., Кирикова Л. А., Петрова О. В. Невский проспект. – Москва – Санкт-Петербург, ЦЕНТРПОЛИГРАФ, МиМ-Дельта, 2004.

7. Сандлер В. Вокруг Александра Грина (Жизнь Грина в письмах и документах) // Воспоминания об Александре Грине. – Л.: Лениздат, 1972.

8. Сандлер В. Воспоминания об Александре Грине / Сост., вступ., примеч. Вл. Сандлера. – Л.: Лениздат, 1972.

Доходный дом Бурцева (1905, Кварт)

Некрасова ул., 18

«А этот, – сказала она, указывая на самый большой, – …ставьте на диван!

Я схватился… Помятый, обшарпанный чемодан в старых ярлыках и наклейках, служивший хозяевам с дореволюционных времен… Вцепился в ручку – он как утюгами набит! <…>

Бурцева подняла брови:

– Открывайте! Он у меня не заперт…

Раздвинул скобочки, замки щелкнули, крышка взлетела…

Нет! Сколько ни готовился я увидеть эту необыкновенную коллекцию и взглянуть на нее спокойно и деловито – не вышло! Я ахнул. Чемодан доверху набит плотными связками… Письма в конвертах… Нежные голубые листочки. <…> Масонские грамоты. Открытки. <…> По-русски. По-французски. По-итальянски…

Задыхаясь, беру письмо… „Лев Толстой“… Фуф!!! Как бы с ума не сойти!..

…Автобиография Блока! <…>

…Духовное завещание Кюхельбекера! <…>

…Фотография Тургенева с надписью. <…>

…Стихотворение Есенина…

…Письмо мореплавателя Крузенштерна… Революционера Кропоткина…<…> Художника Карла Брюллова… <…>

Это что? Карамзин? <…>

Передо мной лежала знаменитая коллекция Бурцева, которая… считалась безвозвратно утраченной! <…>

Улица Некрасова, 18

Трое суток я не ложился спать – все раскладывал этот необыкновенный пасьянс.

Наконец, когда работа была закончена и я, стуча зубами от усталости и волнения, зябко потирал руки, Бурцева спросила меня:

– Сколько вы насчитали? <…>

– Здесь тысяча пятьсот восемь различных писем и рукописей. <…>

– Если бы я решила уступить это… архиву, – спросила Бурцева, обдумывая и осторожно взвешивая каждое слово, – в какой… сумме могла бы выразиться подобная передача? <…>

…Ольга Александровна проявляла… сдержанность, разговаривала любезно и просто… <…>

Итог… выражался в солидной сумме из четырех нолей, а впереди стояла хотя и не последняя цифра из девяти, но далеко и не первая»[136].

Здесь, в собственном доходном доме, когда-то хранил свою бесценную коллекцию редких рукописей и картин владелец банкирской конторы по профессии и страстный библиофил по призванию Александр Бурцев.

Застенчивый юноша, днем вместе с братьями выдававший кредиты и взыскивавший долги, вечерами тратил быстро пришедшее богатство в букинистических лавках, скупая письма Пушкина, и у художников – Судейкина, Маковского – без торгов приобретая пейзажи. Уже в 26 лет Бурцев издавал каталоги своих находок и собственные журналы, в 33 – купил участок под этот дом, где вскоре поселился, а в 43 – построил дом на той же улице (Некрасова, 10) под выставочные залы для своей коллекции.

Революция застала Бурцева 48-летним миллионером, состояние которого имело ценность не столько в деньгах и недвижимости, которых он, естественно, тут же лишился, сколько в частной коллекции, отнять которую не имели права даже по новым законам. Всю жизнь занимавшийся торговлей Александр, не поддаваясь сентиментальности, начал распродавать коллекцию через собственный книжный, открытый в этом же доме. Сундук бумаг Кюхельбекера купил страстный его почитатель Тынянов, писавший роман «Кюхля».

Работать бывший миллионер устроился в библиотеку, но, несмотря на авторитет в литературных кругах, 66-летнего Бурцева с женой Параскевой и дочерью Ольгой, проведшей в этом доме детство, а теперь имевшей уже собственную семью, выслали в Астрахань. Через 3 года пожилую чету расстреляют как финских шпионов (Параскева переписывалась с жившими там сестрами), а коллекция, все еще огромная, останется Ольге.

Именно эта Ольга, 50-летняя госслужащая из города Актюбинска, и вызвала в 1949 г. литературоведа Ираклия Андроникова ее оценить.

Казалось бы, находка наследия Бурцева – настоящий подарок для русской культуры, однако советское общество ополчилось на потомков коллекционера и мецената. Оказалось, что при эвакуации во время ВОВ Ольга не смогла взять неподъемные сундуки с бумагами и оставила их на чердаке своего бывшего астраханского дома, попросив соседей сберечь. Только по окончании войны удалось послать за наследием 18-летнюю дочь Рину, которая, не понимая ценности рукописей, что-то раздарила и продала, что-то оставила на чердаке, не сумев унести.

Совместно с пионерами Андроников организовал поиски сокровищ Бурцева, но большую часть с того самого чердака выкинули, как мусор, проверявшие пожарную безопасность инспекторы. Тут-то газеты и запестрели заголовками о нерадивой дочери дореволюционного миллионера – почему не конфисковали все при жизни Бурцева, кто разрешил Ольге хранить общественное достояние, почему не осудили семью за утерю.

Ольга же больше никогда так и не увидела этот петербургский дом своей юности, хозяином которого был ее отец, всю жизнь собиравший и хранивший здесь свою бесценную коллекцию.

Список источников

1. А. Е. Бурцев, его сочинения и коллекции // статья с сайта ГПИБ России (Историческая библиотека), 2013 https://gpib.livejournal.com/6248.html

2. Архитекторы-строители Санкт-Петербурга середины XIX – начала XX века. Под общ. ред. Б. М. Кирикова. – СПб. Пилигрим, 1996.

3. Ираклий Андроников, «Рассказы литературоведа», Изд. «Детская литература», М., 1962.

4. Колганов В. А. Булгаков и «Маргарита», или История несчастной любви «Мастера» // Центрполиграф, 2012.

5. Ларионова (Якунина) Л. Г. К 150-летию со дня рождения А. Е. Бурцева (1863–1938). Заседание клуба «Библиофильский улей». 16 марта 2013 года / Нац. союз библиофилов; сост. кат. И. В. Майорова, Н. В. Охотникова, М. А. Стручева, К. А. Шапошников, Л. Б. Шицкова. – М., 2013 http://nsb-bibliophile.ru/d/576331/d/pam_nsb_26_blok_23.pdf

6. Ф. Г. Шилов. Записки старого книжника.

Доходный дом Кабатов (1859, Витт)

Восстания ул., 24 / Некрасова ул., 27

«В доме, где я жил, было всего десять больших квартир. Половина квартирохозяев отсутствовала. Остальные – ветхая генеральша, столь же ветхий член Государственного совета, каким-то чудом еще не заключенный в тюрьму, дипломат-японец, я и полотер, живший во дворе. <…> Выбрали мы единогласно председателем нашего старого швейцара, назначив ему чуть ли не министерское жалованье.

Через день… декрет: квартирохозяевам „под страхом конфискации всего имущества“ поочередно ночью дежурить у ворот. Генеральша по дряхлости лет от дежурства была изъята…. члену Государственного совета, как и мне, было за семьдесят лет… Всю повинность должен был нести бедный полотер. Но полотер был не дурак и уже успел записаться в партию коммунистов. Следовательно, как лицо привилегированного сословия, от социальных тягот был изъят. <…>

У меня был только один член семьи – жена. <…> За члена совета пошел его одиннадцатилетний внук. <…>…Две ночи жена с зонтиком в руках вместо пики продежурила у ворот, наводя свирепым видом ужас на взломщиков…

Затем появился декрет очищать улицы от снега и льда. Конечно, за неисполнение – конфискация всего имущества. <…>…Потрудиться пришлось священникам, музыкантам…. врачам и прочим буржуям. Пользы от их трудов было… мало, но все же было отрадно, что бывшие тунеядцы теперь работают…

Улица Восстания, 24 / улица Некрасова, 27

На эти повинности первое время „буржуи“ смотрели… как на смешной фарс. Я видел… господина во фраке, в белом галстуке и цилиндре, который колол на улице лед. <…>

…Весь город, от мала до велика, обратился в торгашей… Княгиня Голицына… пекла булки и продавала их на улицах, командир… Вульф чинил сапоги, баронесса Кноринг содержала кофейню на Бассейной, княгиня Максимени – закусочную на Караванной…. офицеры… работали грузчиками. <…>

Я тоже распродавал свои картины и предметы искусства, собранные мною с такою любовью в течение полстолетия. Наша квартира, с женитьбой старшего и смертью младшего сына ставшая для нас обоих слишком обширной…. теперь походила на складочное место. <…> В большой гостиной… под хрустальной люстрой XVIII столетия, рядом с мебелью эпохи Возрождения сложены были кули с картофелем, который мы с трудом раздобыли. <…> Дворников уже не было, часть наших людей уже нас оставила. Весь дом был заледенелый, так как никто из соседних жильцов не топил. <…>

Вся наша квартира состояла… из старинных вещей прошлых столетий… Как восторгался покойный сын зеркалом времен Людовика XVI! <…> Все вещи были старые друзья… И теперь эти друзья уносились враждебными дикарями, которые даже их прелести постичь не могли»[137].

В этом доме встретил 1918 год 70-летний барон Николай Врангель и его 59-летняя жена Мария, именно у этих стен дежурившая по ночам вместо дворника.

Всего три года назад в большой квартире Врангелей, ныне холодной и опустевшей, кипела жизнь. К сыну Николаю, искусствоведу, жившему с родителями, в этот дом приходили знаменитые друзья – Бенуа, Судейкин, Дягилев. К отцу семейства Николаю Егоровичу, председательствовавшему в правлении нескольких компаний, в том числе золотопромышленного и нефтяного общества, – банкиры и министры. А к баронессе-матери приезжал на семейные обеды старший сын Петр, генерал, с женой-фрейлиной императрицы и малышами-внуками.

Теперь Николая уже нет (он умер в этом доме в 1915 году в возрасте 34 лет), а 40-летний Петр, чудом оставшийся в живых после ареста большевиками, уволенный в отставку, находится в Крыму (скоро барон Петр Врангель станет главнокомандующим вооруженных сил юга и главой Белого движения).

Отцу семейства с одним из своих обществ (спиртоочистительным) удалось эмигрировать почти сразу после смены власти. Мария же решила сначала навестить семью сына в Крыму. Но пока она справляла документы, выезд запретили, и пожилая женщина оказалась в этом доме, как в плену.

Фамилию сменить Мария не могла, и презираемая народом мать белого генерала выживала в красном Петрограде, работая хранителем в музее города в Аничковом дворце.

«В 7 часов утра бежала в чайную за кипятком. Напившись ржаного кофе без сахара, конечно, и без молока, с кусочком ужасного черного хлеба, мчалась на службу…в разных башмаках, без чулок, ноги обматывала тряпкой… <…>…Ела темную бурду с нечищеной гнилой картофелью, сухую, как камень, воблу или селедку, иногда табачного вида чечевицу или прежуткую пшеничную бурду, хлеба 1 фунт в день, ужасного, из опилок… <…>

В 5 часов я возвращалась домой…. варила на дымящей печурке, выедавшей глаза, ежедневно на ужин один и тот же картофель… с солью, а в дни кутежа с редькой и луком. <…>

Председатель домового комитета…. явившись как-то ко мне, увидел портреты сына в военных доспехах, приказал немедленно все их убрать, предупреждая, что… отправит меня… в Чека»[138].

Марии пришлось оставить большую квартиру в этом доме, уплотненную и поделенную на несколько клетушек, и два года, прежде чем снова воссоединиться с семьей, прожить одной в городе, где стены домов (может, эти самые) были исписаны:

Смерть псу фон Врангелю, немецкому барону! <…>

Смерть врагу Рабоче-Крестьянской Республики Врангелю!

Список источников

1. Архитекторы-строители Санкт-Петербурга середины XIX – начала XX века. Под общ. ред. Б. М. Кирикова. – СПб. Пилигрим, 1996.

2. Баронесса М. Д. Врангель. Моя жизнь в коммунистическом раю // Слово, Выпуски 1–4. // Государственный комитет СССР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли // Изд-во «Книжная палата», 1991.

3. Бароны Врангели: воспоминания: сборник / под общ. ред. В. А. Благово, С. А. Сапожникова; сост. прилож. В. Г. Черкасов-Георгиевский. – М.: Центрполиграф, 2006. – 527 с. – (Россия забытая и неизвестная. Люди и времена).

4. Врангель Н. Е. Воспоминания. От крепостного права до большевиков // Новое литературное обозрение, 2003.

5. Врангель П. Н. Воспоминания. В 2 т. – М., 1992.

6. Шамбаров, В. Е. Белогвардейщина. – М.: ЭКСМО; Алгоритм, 2007. – С. 449. – (История России. Современный взгляд).

Доходный дом Квашнина (1901, Мульханов)

Лесной пр., 9 (до 1913 года эта часть проспекта называлась улицей Нюстадской, сегодняшний дом № 9 был домом № 7 по ул. Нюстадской)

«Мне, вероятно, около пяти… В нашей квартире на Нюстадтской, дом 7, есть одна комнатка, выходящая окнами в сторону Полюстрова; в ней крашеный пол, в остальных паркет.

Я сижу на диване во грустях: почему это нас с братом не ведут гулять?

Крашеный пол моет Настя. Про эту Настю я знаю, что она – „жена забастовщика“. Он работает на заводах Нобеля, там где-то, на краю света, чуть ли не за Нейшлотским переулком. Когда там забастовка, мужа Насти сажают в тюрьму… Настя тогда переходит жить к нам… Я знаю…, что она ходит обедать в „столовую для забастовщиков“. Чтобы туда попасть, она берет у мамы… книжечку с билетами: один билет – обед, второй билет —…то ли ужин, то ли чай. Эти книжечки лежат целыми стопками у нас в прихожей под вешалкой – синенькие такие, пухленькие…..Я сам видел, как их однажды привезла к нам в красивом собственном ландо с фонарями… Марта Людвиговна Нобель-Олейникова, мамина знакомая.

Швейцар…, выскочив, весь усердие, – „госпожа Нобельс-с!“ – забрал из экипажа тючки с этими книжками и, всем аллюром своим выражая высшую меру почтительности, понес их рысью к нам наверх. Марта Людвиговна, поддерживая рукой… длинную юбку, сошла с подножки и, улыбнувшись нам с няней (мы были завсегдатаями ее „Нобелевского сада“), проследовала за ним. Ландо осталось стоять…На заднем сиденье…. уставясь в одну точку…, восседал с трубкой в зубах… Нобель – тот самый…. кто выставлял забастовщиков за ворота своего завода.

…Вечером… дядя… ядовито издевался над синими книжками, при помощи которых Марта Нобель подкармливает рабочих, уволенных Людвигом и Густавом Нобелями… „Воистину, правая рука не ведает, что творит левая!“ <…>

…Веселую…. молоденькую Настю я… очень любил. Глядя, как она ловко моет пол у моего дивана…. я напал на свою мысль – почему нас не водят гулять, хотя мы здоровы?…

…Настя…. убирая волнистые волосы со лба, ответила мне без замедления:

– Гулять теперь никак нельзя, Левочка! По всем улицам генералы на моторах ездят и народ из пулеметов бьют… Теперь из ворот на панель выйти, и то страшно…»[139].

Лесной проспект, 9

Именно к этому дому подъезжал ландо миллионерши-благотворительницы Марты Нобель в революционный 1905 год. Здесь жил тогда 5-летний будущий писатель Лев Успенский с родителями.

Благотворительность 24-летней Марты, кормившей забастовщиков машиностроительного завода собственных братьев, которых они же и отдавали под арест за остановку производства, выглядит странной только на первый взгляд. Многие образованные дворяне, наследники состояний, особенно молодые, оставаясь верны императору, видели необходимость перемен.

Отец Льва Успенского Василий служил надворным советником и получал от государя ордена, которые небрежно разбрасывал по всей квартире, а мать-дворянка Наталья, прячась от прислуги, помогала эсерам и хранила запрещенную литературу. Именно к ней и пришла Марта с талонами на еду для нуждающихся.

Нобели не были столь радикальны, как Успенские. Богатейшие нефтепромышленники и машиностроители России были лояльны к власти, давшей им русское подданство и простор для деятельности. Но, имея на заводах тысячи рабочих, они понимали причины забастовок – 13-часовой рабочий день «на износ», отсутствие нормального жилья, питания, медицинской помощи. Для своих шахтеров Нобели ввели 9-часовой рабочий день и улучшенные условия труда в ущерб бизнесу (т. к. по закону не были обязаны этого делать, и их конкуренты на такие уступки не шли). Забастовки 1905 года были предсказуемы для всех, кто мог представить себя в шкуре рабочего, и для Нобелей в том числе.

Марта, Людвиг, Густав – молодое поколение 20-летних Нобелей, уже допущенных к состоянию семьи, часть которого они через Марту (она отвечала за благотворительность) отдавали собою же притесненным беднякам.

Поднимаясь с талонами на еду по лестнице этого дома, Марта, скорее всего, встречала его хозяев, не упустивших бы случай поздороваться с важной гостьей, тем более они разделяли общие ценности – купец Иван Квашнин и его жена Вера тоже были благотворителями (правда помогали не социалистам, а церковному приходу).

Квашнин держал москательные лавки (товары бытовой химии) и владел двумя доходными домами по-соседству – на ул. Академика Лебедева, 9 (тогда называлась Нижегородской), и этим домом на Лесном, 9 (тогда – Нюстадская, 7). Пожив в первом, к 1905-му он с женой и 8 детьми (старшему было 17) переехал сюда. Возможно, в тот опасный год гулять их тоже не пускали, как и их соседа Леву.

Список источников

1. Аксельрод Владимир Ильич, Гусева А. В. Вокруг Финляндского вокзала. Путеводитель по Выборгской стороне // Центрполиграф, 2013.

2. Архитекторы-строители Санкт-Петербурга середины XIX – начала XX века. Под общ. ред. Б. М. Кирикова. – СПб. Пилигрим, 1996.

3. Банк Н. Л. В. Успенский. Критико-биографический очерк.

4. Бенгт Янгфельдт. Шведские пути в Санкт-Петербург. М.: Русско-Балтийский информационный центр «БЛИЦ», 2003.

5. Мешкунов B. C. Нобель-Олейникова – женщина-врач в России // Нобелистика. Науковедение. Информатика. Материалы международных конференций. – Тамбов: Изд. ТГУ им. Г. Р. Державина и «Минц», 1999.

6. Нобель, Людвиг Эмануилович // Справочная книга о лицах С. – Петербургского купечества и других званий… – СПб.: Типография Н. А. Лебедева, 1888.

7. Успенский Л. Записки старого петербуржца // Лира, 1990.

8. Успенский Лев Васильевич // Большая советская энциклопедия: [в 30 т.] / под ред. А. М. Прохоров – 3-е изд. – М.: Советская энциклопедия, 1969.

Доходный дом Трусевича (1912, Оль)

Аптекарский пр., 6 / ул. Профессора Попова, 4 (до 1940 г. Улица называлась Песочной)

«Наша квартира на Песочной, на пятом этаже, – высокая, светлая, полупустая.

Только книжные полки и тарелки на стенах в изобилии. Неувядаемые елисаветинские и екатерининские розы, николаевский, синий с золотом орнамент. Серо-белый фаянс. Хрупкое хозяйство. Куда с ним сейчас?!

Окна спальни и балкон выходит на Ботанический сад. <…>

С балкона хорошо видна громадная пальмовая оранжерея, вся из стекла. Зеленые газоны, аллеи… Народу в саду мало. Я еще не была там ни разу. Пойдем в воскресенье»[140].

В этом доме 26 августа 1941 года встречала свою первую ленинградскую осень 50-летняя поэтесса Вера Инбер. Вслед за мужем, назначенным директором находившегося неподалеку отсюда Медицинского института, Вера согласилась отправиться в осаждаемый город, из которого впору было эвакуироваться, а не наоборот. Именно этот вид на Ботанический сад открывался ей с балкона (фото).

2 дня назад, сойдя с едва ли не последнего поезда, прибывшего в почти отрезанный от транспорта Ленинград, изящная Вера в кокетливой шляпке, вдохновленная красотой величественного города и возбужденная опасностью своего путешествия, пришла вставать на учет как новая жительница Ленинграда и этого дома.

Аптекарский проспект, 6 / улица Профессора Попова, 4

«Здравствуйте! Я – Вера Инбер, – жизнерадостно произнесла она и протопала через комнату на высоких, звонких каблучках, – …мы с мужем переехали жить в Ленинград. Не знаю, надолго ли, но по крайней мере до весны.

Все онемели от удивления. Что это, святое неведение? Фашистские армии обложили город… Видимо, это все надо сообщить беспечной поэтессе? <…>

– Все знаю… <…> Но мужу предоставили выбор – начальником госпиталя в Архангельск или в Ленинград…Дочка с внуком эвакуирована, а мне, поэту, во время войны нужно быть в центре событий. В Ленинграде, конечно, будет гораздо интересней. <…>…Во-первых, я верю, что Ленинград не отдадут, а во-вторых… Ну, мы ведь не молодые, пожили, а спасаться в тыл как-то стыдно»[141].

Так в этом доме поселилась поэтесса, все 900 дней блокады поднимавшая дух ленинградцев, читая свои стихи на радио, на заводах, в бомбоубежищах. Кстати, архитектор дома – Оль, построивший и дом, где жила Ольга Берггольц, другая легенда блокадной поэзии.

Едва обосновавшись в квартире, Инбер увидела с балкона одну из главных катастроф в истории осажденного Ленинграда – потерю нескольких тонн жизненно-важного для голодающего города продовольствия: «Дома долго стояли на балконе, все глядели на горящие Бадаевские склады. В одиннадцать легли спать. В два часа ночи пришлось первый раз… спуститься в убежище».[142]

Через полгода, стоя, возможно, на том же балконе, Вера прочитает письмо дочери, сообщающее о смерти 10-месячного внука. Пряча в стол его погремушку, поэтесса будет винить в трагедии свой переезд в Ленинград: «Это трудно – всегда быть натянутой, но это нужно. <…> От этого зависит все. И работа, и успех, и оправдание жизни в Ленинграде. А мне нужно это оправдание. Я ведь заплатила за Ленинград жизнью Жанниного ребенка. Это я твердо знаю».[143]

Вера переживет не только внука, но и дочь, и мужа. Несмотря на родственные связи с Троцким, она не станет «врагом народа», напротив, будет предана власти и ненавидима за это литературным миром. Травлю Пастернака, Ахматовой, Бродского «комиссарше Инбер» никогда не простят даже за прекрасные блокадные стихи – последние вещи, сделанные Верой от души, а не по велению партии.

Балкона Веры Инбер, с которого она наблюдала за жизнью осажденного города, больше нет. Все балконы срезаны в 60-е для установки вентиляционных труб, опутавших весь дом, не считаясь с архитектурной ценностью. Объяснение установке труб простое – сразу после революции часть помещений дома отдали Химико-фармацевтическому институту, который существует здесь до сих пор. Как это часто бывало в то время, никого не волновало, подходит ли помещение под деятельность нового владельца, поэтому классы для опытов и общежития химиков находились прямо за стенкой Веры Инбер и других жильцов и полвека работали без системы вентиляции.

Список источников

1. Архитекторы-строители Санкт-Петербурга середины XIX – начала XX века. Под общ. ред. Б. М. Кирикова. – СПб. Пилигрим, 1996.

2. Валерий Исаченко Зодчие Санкт-Петербурга XVIII–XX веков, М.: Центрполиграф, 2010.

3. Инбер В. Душа Ленинграда: (Избранное) // Лениздать, 1979.

4. Инбер В. Почти три года (Ленинградский дневник) // Государственное издательство художественной литературы, 1954.

5. Инбер В. Страницы дней перебирая…: из дневников и записных книжек [1924–1971] // Сов. писатель, 1977.

6. История университета // Официальный сайт Санкт-Петербургского государственного химико-фармацевтического университета (СПХФУ) https://spcpu.ru

7. Тихонов Н. С. Рядом с героями // Сов. писатель; Ленинградское отд-ние, 1967.

Особняк Корнеевой (1880, Шперер)

Почтамтский пер., 8 / Большая Морская ул., 53

«Новый, 1938 год встречали в доме, где жили Алик, Ирина и маленький Кирочка. Это рядом с Исаакиевской площадью, улица Герцена, дом 53. Квартира из двух комнат, мансарда, напоминала мастерские парижских художников. Тогда, в 1938 году, эта мансарда, такая уютная и такая необычная, и не предполагала, какая шаровая молния влетит в нее…

Для встречи Нового года по распоряжению Гутмана из театра привезли пять столиков, монтер театра над каждым повесил по лампочке с разноцветным бумажным абажуром. В углу поставили стол с закусками, но ни одной бутылки вина на столе не было. Гости недоумевали и ерзали на стульях, вопрошая глазами. И только в 12 часов ночи вынесли из кухни детскую ванночку, в которой купали Киру, наполненную снегом. А из снега торчали бутылки шампанского и водки»[144].

Именно в этом доме, в квартире на последнем этаже, в конце 1930-х годов принимала гостей молодая артистическая семья – 24-летний Алик (актер Александр Менакер), 18-летняя Ирина (балерина Ирина Ласкари, его жена) и их годовалый сын Кирочка (будущий балетмейстер).

Уже добившийся успеха на актерском поприще Алик был «человеком-оркестром» не только на сцене, но и в жизни. Постоянно в кого-то влюбленный и постоянно чем-то увлеченный, занятой в поездках и проектах, молодой артист и к женитьбе на Ирине подошел с азартом – пара вступила в брак, едва познакомившись, прямо на гастролях, и уже через год воспитывала сына.

Почтамтский переулок, 8 / Большая Морская улица, 53

Совместная жизнь молодой семьи в этом доме продлится недолго. Через год Алик покинет романтическую «парижскую мансарду», с легкостью оставив Ленинградский мюзик-холл, где он тогда работал, ради нового вызова – актера ждали Москва и Московский театр эстрады и миниатюр, где в первый же рабочий день тот же директор Гутман, недавно помогавший с мебелью для новогодней вечеринки Алика и Ирины, представит актеру его новую коллегу – Марию Миронову.

Всего через несколько месяцев безумно влюбленные друг в друга Мария и Алик (которого она переименовала в Сашу, как бы отрезая от прошлой жизни), находясь на очередных гастролях, уже писали письма своим супругам с сообщениями о разрыве.

Менакер перехал в Москву к Марии. Через пару лет он станет отцом второй раз – Мария родит сына Андрея (в будущем одного из самых известных артистов СССР – Андрея Миронова). Пара проживет вместе всю жизнь, до старости работая в дуэте в собственном «Театре двух актеров».

С новой и, как оказалось на этот раз, настоящей любовью в сердце, но и с тоской покидал Алик любимый Ленинград, светлую мансарду и маленького сына Кирилла с Ириной.

Этот дом, однако, еще сведет под одной крышей двух сыновей Алика! Москвич Андрей Миронов и ленинградец Кирилл Ласкари, братья по отцу с 5-летней разницей в возрасте, с детства тесно общались. Кирилл, оставшийся жить в этой самой мансарде, часто принимал здесь своих лучших друзей – Владимира Высоцкого, Андрея Миронова и поэта Куклина, так описавшего посетителей 2-комнатной квартирки:

У Кирилла Ласкари в мансарде

Появляются раньше, чем в кадре:

От ночных суматошных вагонов

Отдыхает Андрюша Миронов.

И Владимир Высоцкий спокоен, —

Не актер, не певец и не воин.

Маша Влади – легка на помине —

Кочергою мешает в камине…[145]

Список источников

1. Архитекторы-строители Санкт-Петербурга середины XIX – начала XX века. Под общ. ред. Б. М. Кирикова. – СПб. Пилигрим, 1996.

2. Егорова Т. Н. Андрей Миронов и Я. Роман-исповедь // Эксмо, 2010.

3. Куклин Л. В. Диалог: стихотворения разных лет // Сов. писатель, 1988.

4. Поюровский Б. М. Андрей Миронов: сборник воспоминаний // Центрполиграф, 1998.

5. Поюровский Б. М. Андрей Миронов глазами друзей // Центрполиграф, 2000

6. Поюровский Б. М. Мария Миронова. Александр Менакер… В своем репертуаре. – М.: ГЦТМ им. А. А. Бахрушина, 2011.

7. Цыбульский М. Владимир Высоцкий в Ленинграде // Студия НП-Принт, 2013.

Доходный дом Струбинского (1880, Иванов)

Жуковского ул., 6

«Пятница, 9 марта [1917] (благодаря старому календарю февральская революция произошла в России в марте…). В городе беспорядки. Завтра у нас званый вечер, и мать боится, что разведут мосты, что Сергей Алексеевич и Юлия Михайловна не смогут приехать с Каменноостровского и что из кондитерской Иванова не пришлют мороженое. Мне это впопыхах тоже кажется катастрофой, но внезапно я оказываюсь в совершенно другом измерении, и мне открывается иной мир: мир, где нет ни Юлии Михайловны, ни кондитерской Иванова, мир, где гремит Россия, где идут с красными флагами, где наступает праздник. <…>

Гости съехались к десяти часам вечера, их было около тридцати. Я любила всегда, и до сих пор люблю, чужое веселье. Впервые мне было позволено остаться до конца, то есть до пяти часов утра, и я слышала, как Волевач, сопрано Мариинской оперы, пела „Лакме“, и видела, как танцевали модный танец танго. Все было так далеко от меня и все-таки так интересно, как и теперь бывает, когда кругом танцуют или пьют чужие люди, почти так же интересно, как когда пьют и танцуют свои».[146]

Улица Жуковского, 6

Такими были званые вечера в этом доме на улице Жуковского, где провела детство будущая писательница и будущая жена Владислава Ходасевича, Нина Берберова. Революцию она встречала здесь шестнадцатилетней, и это был ее последний год в этом доме.

Она была не единственным примечательным подростком в этих стенах. Когда улица Жуковского еще называлась Малой Итальянской, разминувшись с Ниной на 10 лет, в этом же доме встречал свое двенадцатилетние будущий поэт Осип Мандельштам. Здесь его отец, купец первой гильдии и мастер перчаточного дела, держал кожевенную лавку, при которой и жила семья.

В начале 1920-х Берберова и Мандельштам снова, на этот раз по-настоящему, не разминувшись, встретятся под одной крышей, в «сумасшедшем корабле» – главном послереволюционном месте обитания литераторов Петрограда, в Доме искусств на Невском.

После этой «общей крыши» их пути разойдутся навсегда. Мандельштама ждет один из типичных вариантов судьбы писателя в СССР – скитания, лишения и лагеря, а Берберову – один из типичных вариантов судьбы писателя в эмиграции – Париж, лишения, но свобода.

Список источников

1. Архитекторы-строители Санкт-Петербурга середины XIX – начала XX века. Под общ. ред. Б. М. Кирикова. – СПб. Пилигрим, 1996.

2. Берберова Н. Курсив мой. Автобиография // Редакция Елены Шубиной, 2014

3. ВПб на 1901, 1902.

4. ВПг н а 1917.

5. Русские писатели и поэты. Краткий биографический словарь. – Москва, 2000.

Особняк Штемберга (1898, Виррих)

Каменноостровский пр., 5

«Утром 9 января, как только я встал, я увидел, что на улице по Каменноостровскому проспекту шла большая толпа рабочих с хоругвями, образами и флагами; между ними много женщин и детей, а кроме того, много из любопытных.

Как только эта толпа, или, вернее, процессия, прошла, я поднялся к себе на балкон, с которого виден Троицкий мост, куда рабочие направлялись.

Не успел я подняться на балкон, как услышал выстрел, и мимо меня пролетело несколько пуль. Не прошло и десяти минут, как значительная толпа народа хлынула обратно по Каменноостровскому проспекту, причем многие несли раненых и убитых, взрослых и детей».[147]

Каменноостровский проспект, 5

С этого самом балкона в «кровавое воскресенье» 1905 года наблюдал за разгоном забастовки рабочих и началом первой русской революции 56-летний бывший министр финансов Сергей Витте. Заметила ли процессия влиятельного государственного деятеля, телефонный звонок которого мог бы защитить их от дальнейшей стрельбы? Видимо, нет, так как течение вело их через мост прямо к Зимнему дворцу. Зато Максим Горький уже через несколько часов звонил в эти двери. Не застав на месте министра внутренних дел, Горький снарядил депутацию в дом Витте, чтобы просить поговорить с императором. Витте же, хоть и занимал сейчас должность председателя комитета министров, был у Николая II в немилости и предпочел в дела забастовщиков не вмешиваться.

Проводив разочарованных гостей, Сергей остался дома с 42-летней женой Марией (Матильдой), обаятельной умной женщиной, которую 15 лет назад он, влюбившись, «купил» у ее первого мужа (заплатил ему за развод по слухам 20 тыс. руб. ~ 30 млн современных). Разведенная еврейка, не принятая ко двору и вынужденная вести скудную светскую жизнь, создала сначала на Мойке, а потом здесь, на Каменноостровском (сюда Витте переехали только год назад, в 1904-м), уютный дом, где в семейной идиллии пара проводила вечера за самоваром и игрой в безик под романсы Марии и фортепианный аккомпанемент Веры, ее дочери от первого брака. Возможно, сегодня вечером Витте не возьмет в руки флейту и из этих окон не будет доноситься музыка?

В этом же доме через 2 года семейный вечер прервется неудавшимся покушением на хозяина дома. Первая «адская машина» с часовым механизмом, поставленным на 5½ ч. вечера, обнаружена 29 января в бывшей комнате Веры (она вышла замуж, и комната была пуста), а вторая – 30 января в печи комнаты горничной. «Бомбы были помещены в дымоход людьми, не знакомыми с расположением комнат. Жилые комнаты расположены в левой части дома, в то время как бомбы… были размещены в правой стороне дома, где расположены гостиная и столовая»[148]. Взрывчатое вещество, однако, было таким слабым, что многие, в том числе Столыпин, сменивший Витте в Совете министров и не любивший его за интриганство и вздорный характер, сочли покушение постановкой.

Еще через 8 лет, опять зимой, смерть снова, на этот раз по-настоящему, постучится в этот дом. 65-летний Витте умрет здесь от менингита, с этого крыльца его гроб увезет запряженная лошадьми повозка, а Николай II запишет в своем дневнике: «Смерть графа Витте была для меня глубоким облегчением»[149].

Последовавшая вскоре революция лишила Марию этого особняка, но у нее было еще два – в Брюсселе и в Биаррице. А здесь с 1935 года и по сей день располагается музыкальная школа, в которой через полвека после неумелых музицирований Витте занимался будущий скрипач и дирижер Владимир Спиваков, не принятый в школу при Консерватории: «…Я поступил в обычную районную музыкальную школу на Петроградской стороне, до которой надо было добираться автобусом. Мама почему-то решила отдать меня на виолончель. Я поносил инструмент две недели, упарился и взмолился дать мне что-нибудь полегче. Тогда мне дали скрипку. Но и с ней не заладилось поначалу. <…> Ужас ученических терзаний живо стоит в памяти до сих пор…»[150].

Список источников

1. Алексеев М., Пачкалов А. Министры финансов. От Российской империи до наших дней // Альпина Паблишер, 2019.

2. Архитекторы-строители Санкт-Петербурга середины XIX – начала XX века. Под общ. ред. Б. М. Кирикова. – СПб. Пилигрим, 1996.

3. Бернстейн Г. О двух политических убийствах в России // The New-York Times, сентябрь 1909 г.

4. Витте С. Ю. Воспоминания. Полное издание в одном томе // Альфа-книга, 2019 г.

5. Волков С. Диалоги с Владимиром Спиваковым // Редакция Елены Шубиной, 2014 г.

6. Гуревич Л. Я. Народное движение в Петербурге 9 января 1905 г. // Былое. – СПб., 1906. – № 1.

7. Ильин С. Витте. Жизнь замечательных людей (Том 995) // Молодая гвардия, 2006.

8. Колышко И. И. Великий распад. Воспоминания. – СПб.: «Нестор-История», 2009.

9. Ленинград. Краткая адресно-справочная книга – Лениздат, 1973.

10. Лопухин В. Б. Записки бывшего директора департамента Министерства иностранных дел. – СПб.: Нестор-История, 2009.

Дом Браницкого (1835, Фоссати)

Невский пр., 84–86

«При всем моем желании спасти Вас от съедения мышами, мышьяка не посылаю и не советую употреблять, ибо Вы можете перетравиться, и таким образом квартира № 39 в доме Бенардаки останется без жильца, а музыка без деятеля. На всякий случай я заблаговременно начну писать реквием, ибо в покойниках недостатка не будет: или вы уморите мышей, или они вас уморят. Чтобы Вас не доводить до отчаяния, дам Вам практический совет купить мышеловку; это и полезно, и безопасно, и занимательно. Затем прощайте.

А. Бородин».[151]

Именно в этот дом доставил посыльный ироничную записку композитора Александра Бородина другому музыканту, 29-летнему Милию Балакиреву, только что снявшему здесь новое жилье. Лидер «Могучей кучки», проводивший в этих стенах целые дни за фортепиано, работая над аранжировками русских народных песен, вынужден был защищать свои рукописи от неожиданно возникшей в новой квартире напасти – мышей.

Впрочем, свой практичный совет по приобретению мышеловки остроумный Бородин мог бы претворить в жизнь хоть сегодня вечером – двери Балакирева были всегда открыты для друзей, а уж для участников «Могучей кучки» тем более. Четверка композиторов – 22-летний Римский-Корсаков, 27-летний Мусоргский, 31-летний Кюи и 33-летний Бородин – постоянно бывали в этом доме у своего пятого коллеги и главного вдохновителя их кружка. Кстати, за 8 лет жизни в этом доме Балакирев сменил целых 4 квартиры – будем надеяться, причиной было улучшение условий, а не бегство от мышей.

Чаще всех в этих стенах наполнялся «музыкальной пищей» и оставался ночевать самый юный участник кружка, Николай Римский-Корсаков. Наблюдая, как старшие товарищи играют здесь отрывки из новых опер, приносят партитуры незаконченных симфоний, беспрестанно спорят, хвалят, порицают и поддерживают друг друга, юный Николай и сам возвращался к музыке после морской службы в 3-летней экспедиции к берегам Северной Америки и Европы.

«Я беспрестанно проводил вечера у Балакирева… <…>…В то время он гармонизировал собранные им русские песни, долго возился с ними и много переделывал. Присутствуя при этом, я хорошо познакомился с собранным им песенным материалом и способом его гармонизации. Балакирев владел в те времена большим запасом восточных мелодий, запомненных им во время поездок на Кавказ. Он часто игрывал их мне и другим в своей прелестнейшей гармонизации и аранжировке»[152].

Невский проспект, 84–86

В эти же годы, 1860-е, помимо музыкального клуба Балакирева, в этот дом переехал еще один – Английский. Правда, в отличие от расцвета первого, столетнее джентльменское общество второго, члены которого, избранные тайным голосованием, проводили собрания за картами, обильными пирами и обсуждением политики, клонилось к закату. Некрасов, по привычке регулярно приезжавший сюда узнавать новости и проигрывать деньги, заходил в новое здание клуба без прежнего энтузиазма.

Нынче скромен наш клуб именитый,

Редки в нем и не громки пиры.

Где ты, время ухи знаменитой?

Где ты, время безумной игры?

<…>

Прежде были легко уловимы

Характерные клуба черты:

В молодом поколении – фатство,

В стариках, если смею сказать, З

астарелой тоски тунеядства,

Самодурства и лени печать.

А теперь элемент старобарский

Вытесняется быстро: в швейцарской

Уж лакеи не спят по стенам…[153]

<…>

Старобарский элемент с лакеями по стенам был здесь совсем недавно, всего 30 лет назад, когда ныне сдаваемый арендаторам доходный дом поручика Бенардаки принадлежал его прошлому владельцу, графу Браницкому, и считался дворцом. 54-летний тайный советник и придворный обер-шенк (хранитель вин), перестроив этот дом для своей семьи практически в том виде, как мы видим его сейчас, прожил здесь всего 5 лет. Семью поляков не любили в Петербурге: «Вся их жизнь проходит в праздности, тунеядстве и в поездках за границу. Все это семейство чрезвычайно враждует нашему правительству, и все по внушению графини Розы Браницкой; это женщина самая неблагонамеренная…»[154]. Дворцовая эпоха этого дома завершилась смертью графа и эмиграцией его жены и детей.

Новые баре придут во владение лишь к концу XIX века – поручик Бенардаки продаст здание князю Николаю Юсупову. Но дворцом этому дому уже не стать – этим стенам уготована судьба центра общественной жизни. Здесь снова появляются учреждения и клубы – художественный, шахматный, сельскохозяйственный, а после революции, как и сейчас, – театральный.

Список источников

1. А. П. Бородин в воспоминаниях современников / Сост., текстолог, ред., вступ. статья и коммент. А. Зориной. – М.: Музыка, 1985.

2. Архитекторы-строители Санкт-Петербурга середины XIX – начала XX века. Под общ. ред. Б. М. Кирикова. – СПб. Пилигрим, 1996.

3. Кириков Б. М., Кирикова Л. А., Петрова О. В. Невский проспект. Дом за домом. – 4-е изд., перераб. – М.: Центрполиграф, 2013.

4. Бударагина О. В. Латинские надписи в Петербурге. – Санкт-Петербург. ММХ. Коло.

5. Буренина М. Прогулки по Невскому проспекту. – СПб, Изд. дом «Литера», 2002.

6. Всеобщая адресная книга С-Петербург 1867–1868.

7. Ильин М., Сегал Е. Александр Порфирьевич Бородин. Письма / Сост. писем и прим. Л. Ю. Шкляревской; Ил. В. В. Гамаюнова – М.: Правда, 1989.

8. Кириков Б. М., Кирикова Л. А., Петрова О. В. Невский проспект. – Москва – Санкт-Петербург, ЦЕНТРПОЛИГРАФ, МиМ-Дельта, 2004.

9. Крюков А. Н. «Могучая кучка» в Петербурге // Лениздат, 1977.

10. Музыкальный энциклопедический словарь / Гл. ред. Г. В. Келдыша. – М.: «Советская Энциклопедия», 1990.

11. Некрасов Н. Полное собрание стихотворений и поэм в одном томе // Альфа-книга, 2017.

12. Римский-Корсаков Н. А. Летопись моей музыкальной жизни. – 9-е изд. – М.: Музыка, 1982.

13. Россiйскiй Архив: История Отечества в свидетельствах и документах XVIII–XX вв., Том 6 // Студия Тритэ, 1995.

Торговый центр «Невский центр» (2010)

Невский пр., 114–116

«Три копейки! Я предавался над ними трагическим размышлением: истратить ли их на полдесятка папирос или подождать, когда голод сделается невыносимым и тогда купить на них хлеба?

Как я был умен, что решился на последнее! К вечеру я проголодался, как Робинзон Крузе на своем острове, и вышел на Невский. Я раз десять прошел мимо булочной Филиппова, пожирая глазами выставленные в окнах громадные хлебы: у некоторых тесто было желтое, у других розовое, у третьих перемежалось со слоями мака. Наконец я решился войти. Какие-то гимназисты ели жареные пирожки, держа их в кусочках серой промаслившейся бумаги. Я почувствовал ненависть к этим счастливцам…

– Что вам угодно? – спросил меня приказчик. Я принял самый небрежный вид и сказал фатовским тоном:

– Отвесьте-ка мне фунт черного хлеба…

Но я далеко не был спокоен, пока приказчик широким ножом красиво резал хлеб.

А вдруг, – думалось мне, – фунт хлеба стоит не две с половиной копейки, а больше? Или что будет, если приказчик отрежет с походцем? <…>

Ура! Хлеб стоит ровно три копейки. Я переминался терпеливо с ноги на ногу, когда его завертывали в бумагу. Как только я вышел из булочной, чувствуя в кармане теплое и мягкое прикосновение хлеба, мне хотелось от радости закричать и съежиться, как делают маленькие дети, ложась в постель после целого дня беготни. И я не мог утерпеть, чтобы еще на Невском не сунуть украдкою в рот двух больших вкусных кусков»[155].

Невский проспект, 114–116

Именно на это место в далеком 1896 году привел своего бедного и голодного героя Зимина 26-летний писатель Александр Куприн. Он и сам часто бывал здесь – знаменитые булочные и кофейни Филиппова, одна из которых находилась в этом здании, знал весь город, и даже страна. Поставщики императорского двора, гордо указавшие это на вывеске, славились хрустящими калачами, подковками с маком и тмином и обжигающе-горячими пирожками с грибами и капустой, подававшимися в бумаге, защищавшей руки от стекавшего с них жира.

Здание современного торгового центра, построенного на месте двух домов – почетного гражданина Богданова (дом № 114) и серебряных дел купца Дурдина (дом № 116) – частично воссоздает фасады утраченных строений.

Сами владельцы в этих домах не жили – местоположение на деловом Невском проспекте, напротив оживленного Николаевского (ныне Московского) вокзала, гостиниц, ресторанов, бань и меблированных комнат сулило выгодный бизнес. В начале XX века фасады этих домов, перекрывая друг друга, украшали вывески бесчисленных магазинов, контор, предприятий. Основными же местами притяжения публики были Филипповская булочная в доме № 114 и гостиница «Эрмитаж» в доме № 116.

Через несколько лет, во время Первой мировой войны, в окна знаменитой булочной будет смотреть уже не вымышленный персонаж Куприна, а реальный друг, с которым он и сам не раз оказывался здесь, обходя кабачки Невского проспекта. 34-летний Александр Грин, бывший эсер, трижды арестованный, дважды ссыльный, бежавший с каторги с фальшивыми документами писатель, живущий по соседству, частенько ходит сюда за булками под неусыпным взором царской охранки, следящей за неблагонадежным гражданином: «9 сентября [1914]… В 2 час. 45 м. дня… вышел, и пошел в булочную Филиппова в дом 114 по Невскому пр., где купил булок и вернулся домой»[156].

На оживленной Знаменской площади у полиции было много работы – сменяющие друг друга агенты неустанно следили и за гостиницей «Эрмитаж» на 76 номеров. Помимо потока приезжающих с вокзала, сыск интересовал и гостиничный ресторан, бывший местом встреч. Слежка за уже отошедшим от политических дел 65-летним графом Витте провожала в «Эрмитаж» его посетителей: «на извозчике поехал в д. № 2, по Знаменской улице, в подъезд, где гостиница „Эрмитаж“, и здесь оставлен наблюдением»[157].

После революции гостиница успешно продолжила свое существование, а булочные Филиппова, гордые поставщики императорского двора, с царскими гербами на вывесках, были показательно разрушены на глазах у возбужденной толпы: «С вывески над кофейной Филиппова на Невском, против Пушкинской, и с перил балкона соседняго дома снимают гербы и иллюминацюнные вензеля, унизанные электрическими лампочками. У кофейни подобрались к орлу по приставленной снизу лестнице»[158].

Через 40 лет помещение бывшей булочной снова станет местом гастрономического паломничества – в 1960-х на месте обычной столовой здесь откроется фирменная сосисочная мясокомбината им. Кирова, где в длинной очереди желающих отведать лучшие в городе супы харчо, можно было встретить и Бродского, и Довлатова, и Валерия Попова:

«Утро, когда были гонорары, начиналось с сосисочной мясокомбината, у площади Восстания. Пили пиво. Там нас всегда встречал ханыга, весь рваный, мятый, под мышкой у него книга „Как закалялась сталь“. Сосисочная открывалась с восьми утра. <…> Откуда были деньги? Такое ощущение, что кто-то всегда угощал. Можно было прийти без денег и попасть на дружеский сабантуй. Но то, что это оборвалось, тоже хорошо. И хорошо, что Довлатов уехал в Америку, а я в Купчино. А то так бы мы и застряли в этом сомнительном счастье навсегда»[159].

Известное место держало марку недолго. В 80-е поэт Анатолий Найман посетил культовое заведение своей юности, уже не могшее похвастаться ни качеством блюд, ни былыми очередями:

«Я… вошел в сосисочную, которая – сколько, лет пятнадцать тому назад? – открылась…, как рекламно-экспериментальный пункт питания, снабжаемый самыми свежими и лучшими продуктами ленинградского мясокомбината, и в ту, при открытии возникшую, репутацию, которой я верил десять следующих лет, хотя уже через год съесть в ней было можно только вечный клейменый ромштекс. <…>

Я прошел в зальчик, лежащий двумя ступеньками ниже остальных, сел за угловой… двухместный стол… Публика была утренняя, либо унылые приезжие вроде меня, либо унылые местные бобыли, либо унылые весельчаки с ночи. Пахло моей любимой капустой с кухни и кофием-о-ле с соседних столов. Официантка не появлялась, я пригрелся и стал погружаться в дремоту»[160].

Таким были XIX и XX века двух знаменитых зданий на углу Невского проспекта и улицы Восстания, снесенных в веке XXI и отстроенных в частично похожем на исторический облик виде. Теперь 114 и 116 дома объединены в торговый центр, где, как и 100, и 150 лет назад, снова снует народ, ожидают поезда путешественники, сдаются в аренду торговые помещения и открываются новые кофейни и булочные.

Список источников

1. Архитекторы-строители Санкт-Петербурга середины XIX – начала XX века. Под общ. ред. Б. М. Кирикова. – СПб. Пилигрим, 1996.

2. ВПг 1916.

3. Исторический архив, Выпуски 5–6 // Государственная архивная служба Российской Федерации // Изд-во «ЛИТ», 2004.

4. Кириков Б. М., Кирикова Л. А., Петрова О. В. Невский проспект. – Москва – Санкт-Петербург, ЦЕНТРПОЛИГРАФ, МиМ-Дельта, 2004.

5. Кириков Б. М., Кирикова Л. А., Петрова О. В. Невский проспект. Дом за домом. – 4-е изд., перераб. – М.: Центрполиграф, 2013.

6. Куприн А. И. Собрание сочинений в 9 томах. Т. 2. М.: Худ. литература, 1971.

7. Мельгунов С. П. Голос минувшаго на чужой сторонѣ: Журнал историі и историі литературы, Выпуски 5–6 // Мутон, 1924.

8. Найман А. Рассказы о // АСТ, 2017

9. Самойлов А., Бузинов В., и Крыщук Н. Расставание с мифами. Разговоры со знаменитыми современниками // ИП Князев, 2010.

10. Сандлер В. Вокруг Александра Грина (Жизнь Грина в письмах и документах) // Воспоминания об Александре Грине. – Л.: Лениздат, 1972.

11. Справочная книга о лицах петербургского купечества, СПб, 1897.

Дом Боткина (1903, Дитрих)

Фурштатская ул, 62 / Потемкинская ул., 9

«Первое моё… впечатление о доме Гардиных… – рояль с развалившимся под ним сенбернаром Урсом, резкий собачий дух из-под рояля и… гости, размахивающие перед своими носами газетами… И короткий обмен репликами между супругами:

– Татьяна Дмитриевна, почему собаку не выводили?

– Потому что готовились к встрече гостей. Но они ведь тоже собачники!

Собачники улыбаются и откладывают свои опахала на рояль. <…>

…В квартире меня впечатляло многое: и ее размеры, анфилада комнат, и непривычный для меня образ жизни среди обилия картин, рисунков, фарфора. Коллекция Владимира [Гардина]… была предметом зависти. Стены доступной для всех гостиной, увешанные разностильными полотнами, были прологом знакомства посетителей с почти недосягаемыми для них и скрытыми в дальней комнате-кабинете Гардина творениями Гойи, Врубеля, Репина»[161].

Стены этого дома, детство в котором вспоминает один из племянников кинодеятеля Гардина, на протяжении 170 лет украшали шедевры искусства, хранящиеся теперь в Эрмитаже и Русском музее. Так совпало, что во все времена здесь жили коллекционеры – и дореволюционные хозяева особняка, и советские граждане, въехавшие в уплотненные квартиры.

Фурштатская улица, 62 / Потемкинская улица, 9

Еще в 1960-х, случайно попав в роскошную квартиру Гардиных, гость не поверил бы, что оазис прошлого века с Серовым и Врубелем на стенах и мебелью елизаветинских времен, чудом сохранился среди соседних коммуналок: «Однажды пришел… мой симпатичный скромнейший классный руководитель узнать, почему… я не бываю в школе. Сидел он, раздавленный увиденным, и не мог постичь, что над ним подлинное полотно Нестерова, а не копия»[162].

Вернемся на 60 лет назад в 1903 год, когда 44-летний доктор медицины Сергей Боткин (сын и брат лейб-медиков нескольких императоров) и его 36-летняя жена Александра (дочь Павла Третьякова, чье дело она продолжила в совете Третьяковской галереи) купили участок в престижном месте напротив Таврического сада и поручили выстроить особняк в стиле петровских времен, вместившим бы всю их огромную коллекцию живописи и скульптуры. В собрании были Шишкин, Суриков, Крамской, Левитан, Врубель и множество других.

Расходы, как и жилплощадь, Боткины разделили с семьей сахарозаводчика Харитоненко. Через 3 года в правом, 4-этажном крыле поселились Боткины с двумя дочерьми, а в левом, 3-этажном, дочь Харитоненко, Елена, с 25-летним мужем бароном Михаилом Оливом. Эксцентричная молодая пара (барон стрелялся за Елену на дуэли с ее первым мужем) обставила свою половину мебелью XVIII века и украсила коллекцией фарфора и итальянской живописи.

Непохожие и по характеру, и по возрасту семьи (монументальная, сдержанная Александра и пресыщенная чувственная Елена, громогласный влиятельный Сергей, с детства в кругах царского двора и аристократии, и небогатый кавалерист Михаил, прельстивший невесту с капиталом дворянским гербом) тем не менее имели не только соединявший два крыла общий флигель (там были парадная столовая, бильярдная, конюшня), но и общих друзей.

Серов, Сомов, Репин писали здесь хозяев дома, художники «Мира искусства» оставляли свои работы друзьям-меценатам, Александр Бенуа регулярно бывал в обоих крыльях, как друг и как коллега.

Домом мечты наслаждались хозяева недолго. Сергей всего 4 года до своей смерти в 1910-м, а остальные – до революции. После национализации здания Оливы эмигрировали, не успев перевезти коллекцию, а 50-летнюю Александру с младшей 18-летней дочерью Тасей, нелюбви к которой она не скрывала, переселили в две комнаты на 2-м этаже коммунального теперь дома.

Поначалу конфискованные коллекции Боткиных и Оливов разместили в одной из квартир, как выставку, но через 2 года почти все собрание перекочевало в Эрмитаж и Русский музей, а количество коммуналок в доме увеличилось до 27.

В интерьерах былого величия настало время нового поколения коллекционеров. Тася вышла замуж за сотрудника Эрмитажа Нотгафа, хранившего здесь, в их 2-комнатной квартирке, 4000 работ русских художников.

А к 1930-м в единственную некоммунальную квартиру в этом доме въехал 50-летний Владимир Гардин, кумир ранней эры кинематографа, успевший сыграть десятки ролей и в немом, и в звуковом кино и, как режиссер, снять за 15 лет 70 фильмов. Женой мэтра была 26-летняя актриса Татьяна Булах. Новоиспеченные супруги привезли сюда и свою коллекцию – Айвазовского, Репина, Боровиковского. Главным сокровищем была книга XVI века персидского поэта Низами, которую гостям показывали только по секрету и из своих рук.

«…Дядя Володя не без гордости демонстрирует свои раритеты… гостям и вдруг окаменевает перед местом, где хотел показать… полотно Левитана. „Что это, Танечка?!“– резко вопит он без стеснений. – „Шагал, я обменяла его вчера на Левитана“. – „Это подделка!“ Так оно и было: Татьяна Дмитриевна сама создала этого „Шагала“ и разыгрывала сначала хозяина, а потом – гостей»[163].

Гардины прожили здесь до конца жизни – Владимир больше 30 лет, а Татьяна больше 40.

«…Вечерами Гардины раскладывали ломберный стол, и начиналась игра в вист, винт или преферанс. <…> Иногда [Владимир] делал заранее заготовленный розыгрыш своих гостей. Он неприметно стучал пальцем по голове, и тогда громадный сибирский кот Кузя выскакивал из необъятной фарфоровой китайской вазы на круглой печке в углу комнаты, прыжками по шкафам и столам пересекал пространство и начинал лизать, урча, лысину народного артиста СССР, смущая этим гостей и возмущая Таню этой детской забавой»[164].

Во время блокады Гардины, давшие от «Ленфильма» около 500 представлений в городе и на фронте, жили в основном в усадьбе в Лисьем Носу, нечасто приезжая в изуродованную (соседние дома сгорели) квартиру на Потемкинской. Почти на 3 года, приютив потерявших жилье родных, квартира, состоявшая сплошь из проходных комнат, стала коммуналкой. Однажды приехав сюда, Татьяна узнала о судьбе бывшей соседки Таси (младшей дочери Боткина), которая без тепла и света жила в каморке бомбоубежища Эрмитажа с Нотгафтом и его второй женой и повесилась, когда те умерли от голода.

В 1960-х, когда Гардин заболел, Татьяна, не выносившая ухода за стариком, начала продавать коллекцию, чтобы нанять медсестер, домработниц, шофера. За Репина получила «Москвич», а остальное за бесценок купил Эрмитаж и Русский музей – Низами, которым так гордился Гардин, был продан по цене стопки бульварных романов. Врубелей, Серовых и Нестеровых у Татьяны было достаточно, чтобы не прельститься выгодными предложениями частных лиц, и продавать коллекцию только музеям.

И хотя потомки Гардиных сменили в этом доме прежних жильцов, храм искусства в бывшем особняке Боткина исчез в 1973 году, когда Татьяна Булах, перенеся инфаркт, дошла до двери, окружаемая верными собаками, открыла щеколду и вызвала скорую, чтобы больше никогда не вернуться сюда.

Список источников

1. А. Г. Булах, Т. Д. Булах-Гардина, К. Г. Булах, В. К. Шуйский. Мир искусства в доме на Потемкинской // Центрполиграф, 2011.

2. А. Н. Бенуа. Мои воспоминания. В 5 т. – Кн. 4, 5. – М.: Изд-во Наука, 1980.

3. Аксакова Т. А. Семейная хроника: в 2-х книгах / Т. А. Аксакова-Сиверс. – Париж: Atheneum, 1988.

4. Архитекторы-строители Санкт-Петербурга середины XIX – начала XX века. Под общ. ред. Б. М. Кирикова. – СПб. Пилигрим, 1996.

5. ВЛд на 1928.

6. ВПб на 1905–1910.

7. ВПг на 1917.

8. Гардин Владимир Ростиславович // Большая советская энциклопедии (3-е издание) // Советская энциклопедия, 1969–1978.

9. Гардин, В. Р. Булах Т. Д. Жизнь и труд артиста. М.: Искусство, 1960.

10. Гардин, В. Р. Воспоминания. Т. 1–2. Москва: Госкиноиздат, 1949–1952.

11. Е. И Жерихина. Литейная часть от Невы до Кирочной: 1711–1918 // Лики России, 2004.

12. Каталог «Коллекция Михаила и Сергея Боткиных». Русский музей. СПб, 2011.

13. Короткий В. М. Операторы и режиссеры русского игрового кино. 1897–1921. – М.: НИИ киноискусства, 2009.

14. Нахапетов Б. Последние лейб-медики Российской империи // Мед. вестник. – 2009. – № 32 (501)

15. Романюк С. К.: Сердце Москвы. От Кремля от Белого города // Центрполиграф, 2013.

Дома немецкой лютеранской церкви Св. Петра (1832, Цолликофер)

Невский пр., 22 и 24

«Дома для нас праздничным днем была середа. <…> Батюшка в этот день обыкновенно обедал не дома, а у некоей мадам Михельц, богатой, умной, образованной вдовы немецкого купца, жившей в довольстве и добре на Невском проспекте, в доме Петровской церкви. Она собирала у себя по средам хорошую компанию, преимущественно мужчин, потчевала их хорошим обедом и находила удовольствие в их беседе. Все старались ей угождать…особенно по той причине, что она, не имея ни детей, ни других родственников, давала знать, что раздаст после смерти свое имение своим знакомым и приятелям. <…>

Нрав моего отца был так неровен, что мы считали тот день счастливым, когда обедали без него»[165].

В одном из этих двух домов, где в XVIII веке жили в основном немцы, так как принадлежали они лютеранской церкви, стоящей рядом и ныне, проходили эти странные званые обеды, которые посещал отец будущего писателя Николая Греча.

40-летний Иван Греч работал секретарем в Сенате и имел чин надворного советника. Этот статус давал потомственное дворянство, но не финансовое благосостояние. К тому же в отце, воспитанном на «бестолковых предрассудках немецкой старины, приправленных приметами русских кухарок», сочетались «умная голова с буйным сердцем». В 1800 году, когда ему было 46, а сыну его Николаю – 13, его уволили из Сената без объяснений, и тут, как чудо, всплыло обещанное наследство мадам Михельц.

Невский проспект, 22 и 24

Она выполнила обещание и разделила поровну состояние между всеми «середовыми гостями». Выдача наследства заняла несколько лет (удостоверялись в отсутствии родни), и никто уже не надеялся получить плату за свою «дружбу». Однако за год до смерти Ивана, когда семья терпела нужду, долгожданный подарок поправил положение.

Два дома по бокам от церкви были изначально, еще в деревянном исполнении, симметричны. При эксцентричной вдове Михельц, жившей здесь до 1790-х, дома-близнецы были уже каменными. А в 1830-х приобрели знакомый нам вид, правда были 3-этажными. 1-й этаж занимали магазины (аптека в доме № 22 существует до сих пор). Различались дома нумерацией квартир: в 24-м – четные, в 22-м – нечетные.

В книжную лавку приходил сюда и Пушкин с другом, уже 45-летним Николаем Гречем. Возможно, бывая здесь, он вспоминал отца, заходившего в те же двери к старой немке, деньги которой когда-то помогли ему закончить учебу.

Список источников

1. Б. М. Кириков, Л. А. Кирикова, О. В. Петрова. Невский проспект. Дом за домом. – 4-е изд., перераб. – М. с: Центрполиграф, 2013.

2. Греч Н. И. Записки о моей жизни / [соч. Н. И. Греча; изд. под ред. П. С. Усова]. – СПб.: Изд. А. С. Суворина, 1886.

3. Кириков Б. М., Кирикова Л. А., Петрова О. В. Невский проспект. – Москва – Санкт-Петербург, ЦЕНТРПОЛИГРАФ, МиМ-Дельта, 2004.

4. Мазаев М. Н. Греч, Николай Иванович // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона: в 86 т. (82 т. и 4 доп.). – СПб., 1890–1907.

Высшие женские Бестужевские курсы (1890, Красовский)

10-я линия ВО, 33–35

«30 ноября. [1894 г.]

Чем ближе приближается день моего совершеннолетия – тем чаще приходится слышать разговоры о моем будущем… <…>

Недавно был у нас дядя…. купец… „Вы желаете учиться?“ – спросил он меня… добродушным тоном. Я молчала, но мама тотчас рассказала за меня, что я ужасная дочь и т. п. „Совершенно лишнее дело идти вам на курсы, – авторитетно согласился с ней дядя, – туда идут те, кто без средств, а вам на что?“ Этого возражения я не ожидала, но если дядя, как человек коммерческий, переводил разговор на практическую почву, я решилась взять ему в тон. „С какой же стати мне жить весь век сложа руки?“ <…> Но дядя стоял на своем: – „Если желаешь трудиться – набери ребятишек и учи их грамоте. <…> Замуж надо тебе, вот что…“. <…> Так он и уехал от нас…сожалея о том, что у нас нет отца, который… не дал бы нам… забрать подобные опасные идеи в голову, и выдал бы нас замуж за „хороших“ людей.

<…>

13 января. [1895 г.]

В семейном кругу вновь заговорили о курсах. Мама не только не дает позволения, но… старается восстановить родных против меня…: слезами, притворством, отчаянием, любовью ко мне, дальностью расстояния, etc. <…> Видя, что я отказываюсь от папирос, предложенных дядей, меня… не без колкости спросили: „А как же будешь там-то, на курсах? Ведь все курсистки курят“. <…>…Говорили со мной мало и пренебрежительно. <…>…Вижу, что без борьбы не выйду я из моего болота. Предрассудки – такая глухая стена, которую необходимо не разбирать, а ломать силою, чтобы скорее увидеть свет… <…>

<…>

С.-Петербург, 22 августа.

…В Петербург… мы приехали вчера утром. <…>…Я поехала в Исаакиевский собор; что-то подсказывало мне: поезжай сначала туда, иначе ничего не выйдет. Я быстро вошла в собор, упала на колени в темном углу и пробормотала горячую, бессвязную молитву; потом бросилась на первую попавшуюся конку… С непривычки мне было очень неловко пересаживаться с одной конки на другую; наконец…. с помощью какого-то доброго человека, я пошла на 10-ю линию, д. № 33, [где располагались] Высшие женские курсы… Два швейцара в ливреях стояли у крыльца. Я поднялась по каменной лестнице в большую прихожую. В доме шла переделка; всюду виднелись столы, вещи, вынесенные из других комнат, стояли ведра с краской и валялись кисти.

В.О., 10-я линия, 33–35

Я спросила, можно ли видеть директора. <…> „А, это вы! Знаете, у нас из-за вас возникло целое дело!“ Я с недоумением посмотрела на него. – „Дело в том, что вы были приняты“. „Позвольте, как же это?… Я получила бумагу с отказом“. – „Вот именно. А между тем вы были приняты…. но мы получили письмо от вашей матери: она… написала…. что… вследствие разных домашних обстоятельств запрещает вам поступать на курсы. Тогда мы выслали вам бумаги с отказом“. Я слушала молча… мне нужно было сохранить приличное спокойствие… <…>

<…>

24 августа, вечером.

Я принята! О, наконец-то я добралась до пристани. Курсы для меня – пристань, с которой я отправлюсь „в плаванье по волнам моря житейского“. <…>

Попечитель был занят… Я ждала у стены в гостиной. <…> „А, это вы? Пожалуйте сюда, – проговорил он… – вот…. можете передать директору“. Я… развернула бумагу, там было написано: „Г-ну директору Высших Женских Курсов. С согласия его сиятельства, господина министра, разрешаю принять в число слушательниц с размещением в интернате“. <…>

Он подал мне руку…: „Теперь, когда вы приняты, вы должны поддерживать репутацию курсов“. – „Я буду подчиняться всем правилам, ваше превосходительство“. – „…Политикой не занимайтесь и… ведите себя так, чтобы не уронить достоинства курсов“. <…>

<…>

Интернат Высших Женских Курсов, 8 сентября.

<…> Днем был молебен. <…> Мы все подходили к кресту мимо директора и попечителя. Я стояла одна в этой шумной толпе. <…>

На другой день начались лекции… <…>

…За полчаса до начала аудитория уже переполнилась народом: всюду, где только можно было встать и сесть, даже на кафедре, так что [любимый профессор слушательниц Гревс] вошел, с трудом пробираясь… <…> И первая же лекция показала мне мое круглое невежество…» [166].

Парадные двери именно этого здания в конце XIX века манили юных девушек со всей России, мечтавших получить образование и независимость. За ними ждал их ранее недоступный, «мужской» мир науки, истории, философии, который решительным барышням открывали Менделеев, Сеченов, Введенский, Сперанский. Большинство профессоров работали безвозмездно, понимая важность высшего образования для женщин и видя, что студентки пришли сюда не из скуки или моды, а из сильного стремления к знаниям.

Елизавета Дьяконова, дочь ярославского купца, оставившая дневник своей борьбы за эмансипацию, описала преграды, которые нужно было преодолеть, чтобы войти в эти двери.

Патриархальное общество с насмешкой и даже страхом относилось к «бестужевкам» (на некоторых по пути в этот дом даже сыпались оскорбления «бесстыжевка»). Девушки, мечтавшие о независимости и карьере, казались революционерками, которые за этими стенами вот-вот получат недостающие им знания и пойдут менять мир. Опасения имели основания. Полиция регулярно докладывала лично императору о свободомыслии, запрещенной литературе, вступлению студенток в террористические организации, даже об арестах и ссылках на каторгу по политическим статьям.

Неблагонадежных активисток было в разные годы 10–20 % при общем количестве слушательниц более 10 тысяч (за 40 лет существования). Но все остальные, хоть и пассивно, тоже участвовали в жизни кружков. В год Дьяконовой выпустилось всего около 60 человек – невозможно оставаться без политической позиции в таком тесном коллективе.

Барышни, прожившие свои первые 18 лет жизни в атмосфере смирения, православия и уважения к старшим, не смея в одиночку даже отправиться на прогулку, вдруг попадали в столицу, где именно в это время царили антиправительственные настроения и постоянно готовились покушения на государственных лиц, снимали квартиры совместно с подругами, перемещались по городу без присмотра, днем на курсах открывали для себя экономику, право, историю, а вечерами ходили в кружки, где обсуждалась политика и устройство мира. Несмотря на уроки богословия, большинство курсисток становились атеистками. Автор дневника, Елизавета Дьяконова, приехавшая в Петербург глубоко верующей, описывала, как лекции заставили ее переосмыслить вопрос религии. К 1909 году в опросе «Что оказало влияние на ваше мировоззрение» первые места заняли Маркс и Толстой.

Обучение длилось 4 года, и выпускницы получали право работать преподавателями. Дьяконова всего на пару лет разминулась в этих стенах с учившимися здесь Надеждой Крупской, Ольгой Ульяновой (сестрой Ленина), Любовью Менделеевой (будущей женой Блока), Ольгой Форш.

После революции курсы стали частью Петербургского университета, после войны в здании размещался математико-механический факультет, а сейчас – географический.

Список источников

1. Архитекторы-строители Санкт-Петербурга середины XIX – начала XX века. Под общ. ред. Б. М. Кирикова. – СПб. Пилигрим, 1996.

2. Басинский П. В. Посмотрите на меня: Тайная история Лизы Дьяконовой. – М.: АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2018.

3. Дьяконова Е. А. Дневник русской женщины. – Захаров, 2004.

4. Краткая историческая записка о Высших женских курсах в С. – Петербурге. СПб.: Тип. Императоской Академии Наук, 1896.

5. Михельсон М. И. Русская мысль и речь. Свое и чужое. Опыт русской фразеологии. Сборник образных слов и иносказаний. Т. 1–2. Ходячие и меткие слова. Сборник русских и иностранных цитат, пословиц, поговорок, пословичных выражений и отдельных слов (иносказаний). СПб., тип. Ак. наук, 1896–1912.

6. Путеводитель. Ленинград. – Лениздат, 1986.

7. Санкт-Петербургские высшие женские (Бестужевские) курсы, 1878–1918: Сб. ст. 2-е изд., испр. и доп. Л., 1973.

Доходный дом Мальцевых (1875, Сюзор)

Невский пр., 79

«Пишу впотьмах, и оттого так гадко. В Знаменской гостинице очень дорого и потому мы переехали в тот же дом, где и ты, но совершенно нечаянно. Не мучайся же, что я тебя преследую. Адрес мой: Невский, прямо за угол от тебя направо, первый подъезд, на самом верху, налево, меблированные комнаты № 12, и затем иди все прямо по коридору, пройдя весь, поверни налево и направо вторая дверь. <…> Целую тебя бессчетное множество раз, хотя заочно. Я знаю, ты не любишь, когда это делается на самом деле. Ну, я постараюсь не быть тебе неприятной. <…> Преданная тебе всеми силами своей души Антонина»[167].

По коридорам именно этого дома бродила 140 лет назад 30-летняя Антонина Чайковская, в надежде встретить избегавшего ее мужа, в то время уже великого композитора Петра Ильича.

39-летний Чайковский, заперевшись от преследований навязчивой особы в квартире ненавистного дома (хотя бы окна его выходили на другую улицу – Новую, ныне Пушкинскую, а не на Невский!) описывал это вторжение своей лучшей подруге, 48-летней миллионерше Надежде фон Мекк. Два задушевных собеседника делились друг с другом каждым своим шагом, исписав сотни писем и при этом ни разу в жизни не встретившись лично.

Невский проспект, 79

«Петербург, <…>

13 марта 1879 г.

<…>… Я положительно несчастнейший человек, пока живу в этом отвратительном городе. Все мне здесь противно, начиная от климата и кончая безалаберностью здешней жизни»[168].

«1879 г. марта 24. Петербург.

Суббота, вечером.

Хочу Вам рассказать, милый друг, про сцену, которую неожиданно разыграла сегодня утром известная особа. Едва ушел Ваш посланный, как позвонила и спросила меня какая-то дама. Так как дама эта, по объяснению швейцара, еще вчера приходила несколько раз и бродила около подъезда в ожидании меня, то я предчувствовал, что это может быть не кто иной, как известная особа. Поэтому, войдя в кабинет брата, где она ожидала, я некоторым образом был приготовлен к этому свиданию… Едва я показался, как она бросилась ко мне на шею и безостановочно начала говорить, что она во всем свете только меня любит, что она без меня жить не может, что она согласна на какие угодно условия, лишь бы я жил с ней, и т. д. Ну, словом, она, вероятно, хотела растрогать меня и добиться того, чего не могла добиться отказом от развода. <…> Она промучила меня в течение, по крайней мере, двух часов. Брат Анатолий, который из другой комнаты слушал наш разговор, говорит, что я держал себя с тактом. Я старался как можно хладнокровнее объяснить, что как бы я ни был виноват и как бы ни желал ей всякого благополучия, но никогда не соглашусь на сожительство. <…> Я решительно не знал, как прекратить эту несносную сцену, и… вручил ей экстраординарную сумму в сто рублей на обратную поездку в Москву. Тут она внезапно сделалась весела, как ребенок, рассказала несколько случаев о мужчинах, которые в течение этой зимы были влюблены в нее, пожелала видеться с братьями, которые явились и которых она осыпала нежностями, несмотря на то что за полчаса перед тем называла их врагами.

Сцена эта потрясла меня довольно сильно. Она доказывает мне, что только за границей и в деревне я обеспечен от приставаний известной особы. Что касается развода, то об этом и думать нечего. По-видимому, ничто в мире не может искоренить из нее заблуждения, что я влюблен в нее и что рано или поздно я должен с ней сойтись. <…>

Модест выражается про нее, что она не человек, а что-то совсем особенное. И в самом деле, никакие общечеловеческие соображения не прилагаются к этому жалкому и в то же время невообразимо отталкивающему субъекту. <…>

Я ужасно радуюсь тому, что погода благоприятствует Вашему пребыванию в Петербурге. <…> Я буду дома в понедельник и вторник утром от одиннадцати до двенадцати»[169].

«31 марта 1879 г.

Вчера получил Вашу депешу, лежа в постели и думая о Вас, мой милый друг! <…> Ко всем неприятностям моего пребывания в Петербурге присоединилась еще одна капитальная. Известная особа, получив от меня средства для обратного проезда в Москву, заблагорассудила однако ж остаться в Петербурге, и в одно прекрасное утро я встретил ее гуляющею вблизи нашего дома. Оказалось, что она поселилась даже в этом самом доме. Я… предупредил ее, что если она ищет здесь свиданий со мной, то это напрасно, ибо я не найду времени. Она ответила, что не может жить вдали от меня. Засим я получил от нее длинное письмо с изъяснением страстной любви ко мне. На письмо это я не отвечал. Приходится просто бегать от ее неожиданного преследования, и с этой целью я решился уехать отсюда…<…>

…Неприятно только теперь, когда я чувствую ее в двух шагах от себя. В Каменке я буду вполне обеспечен от ее нападений… Кроме того, она получит обещанное ей письмо, в котором я еще раз и окончательно разрушу все ее надежды»[170].

Этот дом, где Петр Чайковский прожил меньше года, и то редкими наездами из Москвы и Европы, стал свидетелем последней попытки Антонины наладить хотя бы внешнюю сторону их несчастливого брака. Квартиру здесь, по соседству со своей (№ 30), Петру нашел брат Анатолий, бывший свидетелем на состоявшейся 2 года назад злополучной свадьбе, а теперь становившийся свидетелем разрыва.

Спонтанно женившись на своей ученице, отчасти чтобы порадовать отца, отчасти чтобы связью с женщиной «зажать рты всякой презренной твари», судачившей об ориентации композитора, через пару недель после церемонии Чайковский сбежал в Европу от новоиспеченной жены, в которой, помимо «нездоровой» привязанности к мужу, обнаружилось еще и психическое расстройство.

Сумасшедшая истеричка, по мнению одних, и несчастная жертва обстоятельств, по мнению других, Антонина прожила всю жизнь в браке с Чайковским, почти не видясь с ним после разрыва в этом доме. Родив 3 незаконных детей от другого мужчины, больная и стесненная в средствах Чайковская отказалась от них, в том числе чтобы не порочить фамилию мужа, а после его смерти провела остаток дней в доме для душевнобольных на Удельной.

Список источников

1. Архитекторы-строители Санкт-Петербурга середины XIX – начала XX века. Под общ. ред. Б. М. Кирикова. – СПб. Пилигрим, 1996.

2. Б. М. Кириков, Л. А. Кирикова, О. В. Петрова. Невский проспект. Дом за домом. – 4-е изд., перераб. – М.: Центрполиграф, 2013.

3. Познанский А. Н. Чайковский. – М.: Молодая гвардия, 2010.

4. Соколов В. С. Письма П. И. Чайковского без купюр: Неизвестные страницы эпистолярии // Петр Ильич Чайковский. Забытое и новое: Альманах. / Сост. П. Е. Вайдман и Г. И. Белонович. – Вып. 1. – М.: ИИФ «Мир и культура», 1995.

5. Соколов В. С. Антонина Чайковская: история забытой жизни // – М.: Музыка, 1994.

6. Чайковский П. И. Письма к родным (1850–1879). – М.: Музгиз, 1940. – Т. 1.

7. Чайковский П.И., фон Мекк Н. Ф., Вайдман П. Е. П. И. Чайковский – Н. Ф. фон Мекк: переписка: в 4 т., 1876–1890 (Том 1) // Мусик Продуктион Интернатионал, 2007.

Дом товарищества для устройства постоянных квартир (1911, Зазерский)

Большая Посадская ул., 1

«…Смуглая, живая, очень энергичная, но ничего в ней нет колючего, столь обычного у смуглых, живых и энергичных женщин. И не умничает, как все они. <…> Кошеверова пленительно гостеприимна, что тоже редкий талант. <…>

Она была замужем за Акимовым. У него на углу Большой и Малой Посадской мы и познакомились. Подниматься надо было до неправдоподобности высоко, казалось, что ты ошибся и карабкаешься уже к чердаку по лестнице, бывшей черной, узкой и крутой. Послала судьба Акимовым квартиру большую, но нескладную. Попадал ты в кухню, просторы которой, ненужные и сумеречные, не могли быть освоены. Оттуда попадал ты в коридор, с дверями в другие комнаты, а из коридора – подумать только – в ванную. А из ванной в комнату самого Акимова, такую же большую, как кухня, выходящую окнами, расположенными полукругом, на ту широкую, расширяющуюся раструбом часть Малой Посадской, что выходит на Кировский проспект. Подобная квартира с ванной, разрезающей ее пополам, могла образоваться только в силу многих исторических потрясений и множества делений, вызванных необходимостью. Где живет хозяйка квартиры и кто она, узнал я не сразу. <…>

У Акимова бывал я… семь лет. И только через два года он познакомил меня с черной, смуглой, несколько нескладной, шагающей по-мужски Надеждой Николаевной, ассистенткой Козинцева. Говорила она баском, курила и при первом знакомстве не произвела на меня никакого впечатления. В дальнейшем же мне показалось, что она хороший парень. Именно так. Надежный, славный парень при всей своей коренастой, дамской и вместе длинноногой фигуре. Вскоре с Акимовым они разошлись. Вышла она за Москвина, и родился у нее Коля. И он успел вырасти и превратиться в очень хорошенького восьмилетнего мальчика, когда завязалось у меня с Надеждой Николаевной настоящее знакомство, непосредственно с ней – она ставила мою „Золушку“, а не Акимов»[171].

Большая Посадская улица, 1

Именно в этот нескладный, изрезанный коммунальными переделками дом в 1930-х приносил свои пьесы 34-летний писатель Евгений Шварц молодому 29-летнему театральному режиссеру Николаю Акимову.

Свою жену Надежду, работавшую ассистенткой режиссера на находящемся через дорогу «Ленфильме», Акимов представлять коллегам не торопился. Жизни обитателей ломаных коридоров этого дома в то время были не менее запутанными, чем их квартирный лабиринт – Николай начинал руководить Театром комедии (который ныне носит его имя), влюбился в 24-летнюю актрису Елену Юнгер, родившую ему дочь. Это событие совпало со съемками фильма «Юность Максима», по окончании которых работавшая над ним 32-летняя Надежда вышла замуж за коллегу-оператора и в том же году родила сына.

Семейный разлад молодых постановщиков не означал, однако, разлада профессионального – после войны Шварц снова принесет свою очередную пьесу бывшим супругам – Кошеверова станет режиссером, Акимов – художником по костюмам, а в актерский состав наряду с Раневской и Жеймо попадет и Елена Юнгер. Фильм «Золушка» станет легендарным и, колоризированный, будет идти в кинотеатрах и в XXI веке.

Сейчас же на огромный дом, где в этих окнах углового полукруга все еще работают над пьесами Шварц и Акимов, надвигается война. Деятели искусства будут эвакуированы и покинут свои нескладные квартиры – старожилом в доме останется живший здесь 20 лет со времени постройки и вернувшийся к войне 63-летний Алексей Зазерский, его архитектор, когда-то видевший теперешние лабиринты коридоров удобными и идеально продуманными, какими он проектировал их 30 лет назад.

В 1909-м молодой зодчий реализовал концепцию кооперативного дома. Большинство горожан дорого и невыгодно снимали жилье, Зазерский же основал товарищество, позволявшее оплатить половину стоимости квартиры и на собранные взносы пайщиков начать строить дом. Дома были самые современные – в этом, например, были лифты не только на парадных, но и на черных лестницах, механизированные прачечные с сушилками, отопление и горячий водопровод, вентиляция и централизованные пылевсасывающие устройства. Зазерский ратовал за просторные планировки – до национализации в этом доме было всего 20 квартир, по 6–9 комнат в каждой. Много лет архитектор прожил в своем творении, а блокадной зимой 1942 года вышел отсюда и не вернулся, пропал без вести.

Список источников

1. Акимов Николай Павлович // Большая советская энциклопедия: [в 30 т.] / под ред. А. М. Прохоров – 3-е изд. – М.: Советская энциклопедия, 1969.

2. Акимов, Николай Павлович // Театральная энциклопедия (под ред. С. С. Мокульского). – М.: Советская энциклопедия, 1961.

3. Архитекторы-строители Санкт-Петербурга середины XIX – начала XX века. Под общ. ред. Б. М. Кирикова. – СПб. Пилигрим, 1996.

4. Боровков В. Надежда Кошеверова // 20 режиссерских биографий. М., 1978

5. ВЛд на 1931–1934.

6. ВПб на 1912–1930.

7. Зодчие Санкт-Петербурга. XIX – начало XX века / сост. В. Г. Исаченко; ред. Ю. Артемьева, С. Прохватилова. – СПб.: Лениздат, 1998.

8. Шварц Е. Л. Позвонки минувших дней // Вагриус, 2008.

9. Юнгер Е. Все это было… М., 1990.

Доходный дом Погодина (нач. XIX в.)

Ул. Союза Печатников, 5

«Я проснулся за час перед полднем… Подхожу к окошку и вижу быстрый проток; волны пришибают к возвышенным тротуарам; скоро их захлеснуло; еще несколько минут – и черные пристенные столбики исчезли в грозной новорожденной реке. Она посекундно прибывала. Я закричал, чтобы выносили что понужнее в верхние жилья (это было на Торговой, в доме Погодина). Люди, несмотря на очевидную опасность, полагали, что до нас не скоро дойдет; бегаю, распоряжаюсь – и вот уже из-под полу выступают ручьи, в одно мгновение все мои комнаты потоплены; вынесли, что могли, в приспешную, которая на полтора аршина выше остальных покоев; еще полчаса – и тут воды со всех сторон нахлынули, люди с частию вещей перебрались на чердак, сам я нашел убежище во 2-м ярусе, у П. Его спокойствие меня не обмануло: отцу семейства не хотелось показать домашним, чего надлежало страшиться от свирепой, беспощадной стихии. В окна вид ужасный: где за час пролегала оживленная, проезжая улица, катились ярые волны с ревом и с пеною… <…>

Между тем в людях мертвое молчание; конопать и двойные рамы не допускают слышать дальних отголосков, а вблизи ни одного звука человеческого;…лошадь с дрожками долго боролась со смертию, наконец уступила напору и увлечена была из виду вон; потом поплыли беспрерывно связи, отломки от строений, дрова, бревна и доски – от судов ли разбитых, от домов ли разрушенных, различить было невозможно. Вид стеснен был противустоящими домами; я через смежную квартиру П. побежал и взобрался под самую кровлю, раскрыл все слуховые окна. Ветер сильнейший и в панораме – пространное зрелище бедствий. <…>

Улица Союза Печатников, 5

Гибнущих людей я не видал, но, сошедши несколько ступеней, узнал, что пятнадцать детей, цепляясь, перелезли по кровлям и еще неопрокинутым загородам, спаслись в людскую, к хозяину дома, в форточку, также одна <девушка>, которая на этот раз одарена была необыкновенною упругостию членов. Все это осиротело. Где отцы их, матери!! Возвратясь в залу к С., я уже нашел, по сравнению с прежним наблюдением, что вода нижние этажи иные совершенно залила, а в других поднялась до вторых косяков 3-х стекольных больших окончин, вообще до 4-х аршин[172] уличной поверхности. Был третий час пополудни»[173].

Именно здесь, в доме Погодина, 29-летнего Александра Грибоедова застало печально известное наводнение 1824 года, самое разрушительное за всю историю Петербурга, которое вскоре Пушкин обессмертит в «Медном Всаднике»:

Осада! приступ! злые волны,

Как воры, лезут в окна. Челны

С разбега стекла бьют кормой.

Лотки под мокрой пеленой,

Обломки хижин, бревны, кровли,

Товар запасливой торговли,

Пожитки бледной нищеты,

Грозой снесенные мосты,

Гроба с размытого кладбища

Плывут по улицам! Народ

Зрит божий гнев и казни ждет[174].

Грибоедов, временно оставивший дипломатическую карьеру в Грузии, приехал в Петербург полгода назад и после пары месяцев пребывания в гостинице предложил своему 22-летнему родственнику и другу Александру Одоевскому разделить с ним квартиру в этом доме. Писатель и его «питомец», как любя называл он молодого поэта, прожили здесь 3 месяца, до ноября – именно тогда и застало их здесь наводнение, не позволившее далее оставаться в квартире (мороз, ударивший на следующий день после потопа, сделал затопленные первые этажи непригодными для ремонта до самой весны).

Здание в то время было двухэтажным – верхний этаж занимала семья 34-летнего хозяина дома, сенатора Василия Погодина. Именно он сохранял невозмутимое спокойствие во время наводнения, не желая пугать семью и жильцов. Первый же этаж сдавался, и Грибоедов был самым известным его арендатором. «Горе от ума» уже было дописано, и, хотя пока не опубликовано, литературный мир уже вовсю обсуждал новую комедию, которую автор охотно читал в том числе и на этой квартире, разрешая гостям переписывать текст. Вероятно, и хозяин дома захаживал к популярным жильцам – всех троих объединяли идеи декабристов, за которые совсем скоро двоим из них придется поплатиться – Грибоедова ждет недолгий арест, а Одоевского – каторга.

Погодин же проживет в этом доме до самой старости. Современный вид здание приобретет в 1894-м, когда купец Иван Балуев с 36-летней женой Верой украсят надстроенный третьим этажом дом своим инициалом «Б», сохранившимся до сих пор. Совсем скоро после переезда Вера станет вдовой и единоличной хозяйкой не только дома, но и всего семейного бизнеса – в соседнем доме № 3 она будет управлять чайным магазином, а сюда, на первый этаж своего собственного дома, будет спускаться в винный погреб и во фруктовую и молочную лавку, окна которых, несмотря на прошедшие 70 лет и перестройку дома, все еще сохранились в тех же стенах, в тех же проемах, через которые когда-то наблюдал за стихией Грибоедов. Да и сейчас, спустя 200 лет, они все еще помнят день 7 ноября 1824 года.

Список источников

1. Архитекторы-строители Санкт-Петербурга середины XIX – начала XX века. Под общ. ред. Б. М. Кирикова. – СПб. Пилигрим, 1996.

2. Грибоедов А. С. Частные случаи петербургского наводнения // Грибоедов А. С. Сочинения / Подгот. текста, предисл. и коммент. В. Орлова. – М.; Л.: Гослитиздат, 1959.

3. Декабристы. Биографический справочник / Под редакцией М. В. Нечкиной. – М.: Наука, 1988.

4. Малькова Н. «На знакомом острову…» Пушкинские места на Васильевском острове // Знакъ, 2017.

5. Одоевский А. И. Полное собрание стихотворений. 2-е изд. Ленинград: Советский писатель, 1958.

6. Пушкин А. С. Медный всадник // Наука. Ленинградское отделение, 1978.

7. Русский биографический словарь: Плавильщиков – Примо / Изд. под наблюдением председателя Императорского Русского Исторического Общества А. А. Половцова. – Санкт-Петербург: тип. И. Н. Скороходова, 1910.

8. Скабичевский, А. М. Александр Грибоедов. Его жизнь и литературная деятельность // Мультимедийное издательство Стрельбицкого, 2018.

9. Справочная книга о купцах С. – Петербурга на 1896 год // С-Петербург, 1896

10. Шустов А. С. Санкт-Петербургское купечество и торгово-промышленные предприятия города С. – Петербурга к 200-летнему юбилею столицы: Илл. альм. 1903.

11. Яцевич А. Г. «Пушкинский Петербург», Пушкинское общество, Ленинград, 1935.

Доходный дом графини Толстой (1900, Хренов)

Потемкинская ул., 11 / Фурштатская ул., 47–49

«В мои два года она подарила мне концертный рояль, стоявший в великолепной гостиной Людовика ХV. В три года – бриллианты, которых я не увидела, так как моя мать их вскоре прожила. Но когда мне исполнилось четыре, в 1905 году, бабушка Прасковья Петровна умерла.

Я хорошо помню эту маленькую древнюю старушку, с букольками на совсем седой, белой головке, к которой меня приводили по утрам, когда она у себя в спальне, в пеньюаре, окруженная приживалками, как Пиковая Дама, пила кофе из большой фарфоровой чашки. Помню ее большую квартиру на Потемкинской улице, напротив Таврического сада, холодный мрамор подоконников, большие зеркальные стекла окон, сверкающий блеском паркет. Помню гостиную, золоченую, с гобеленовыми подушками мебель, и гобелены на стенах. Столовую с огромным обеденным столом, под которым, на ковре, постоянно лежал сенбернар, – я очень любила лежать с ним в обнимку – и нашу детскую, где спали три девочки: моя старшая сестра, средняя и я, младшая.

По воскресеньям за ширмой помещался брат Митя, приходивший в отпуск из кадетского корпуса. Помню гувернантку, которую держала для нас Прасковья Петровна. Она была русская, но французский язык знала безупречно и дала нам правильное произношение.

Потемкинская улица, 11 / Фурштатская улица, 47–49

Шла Русско-японская война, нарастали события революции 1905 года, а за зеркальными окнами квартиры Прасковья Петровна Жандр жила, скорее, в XIX веке, чем в ХХ.

Днем меня выводили в Таврический сад, на прогулку, вечером, если у Прасковьи Петровны были гости, в гостиную. Нарядную, в белом платьице с бантами на плечах и большим бантом в кудрявых волосах, меня учили приседать и делать реверансы старым дамам, приходившим в гости. В легких башмачках я скользила по блестящему паркету и склонялась чуть не до пола перед каждой гостьей, а старухи рассматривали меня в лорнеты. Изредка одна из них цедила сквозь зубы: „Прелестна, очаровательна, какая милая крошка“. Тогда моя мать краснела от удовольствия, а крестная ласково улыбалась»[175].

В окна этого дома, из квартиры № 11, смотрела в 1900 году на Таврический сад буколическая старушка Прасковья Жандр, встретившая свой девятый десяток под смех четырех малышей, которых она, как крестная, взяла к себе вместе с матерью, попавшей в стесненные обстоятельства из-за болезни мужа, отправленного в сумасшедший дом.

Прасковья Петровна не была аристократкой, как можно предположить из описания ее быта. Она была дочерью прачки, которой еще в 1820-х посчастливилось попасть воспитанницей в дом литераторов Варвары Миклашевич и Андрея Жандра. Так и не женившись, они 20 лет прожили в глубокой платонической любви. Добрая и умная Параша очаровала свою покровительницу и весь дружеский круг Жандров, куда входили Грибоедов и Одоевский, а затем и Пушкин. Варвара была значительно старше Андрея, а Прасковье и вовсе годилась в бабушки. Предчувствуя кончину, она попросила 45-летнего Андрея жениться на бедной 16-летней девушке. Эта история дошла даже до романиста Валентина Пикуля: «Меня скоро не станет, Андрюша, так вот тебе жена будет верная и молодая. Не дури! Осчастливь Парашу и будь сам счастлив с нею»[176]. В этом браке родилось 4 детей, а Прасковья заняла достойное место хозяйки дома, открыв, как и Варвара, литературный салон, и ни в чем не уступая светским дамам своего времени.

В этот дом напротив Таврического сада Прасковья въехала уже старушкой и вдовой. Графиня Надежда Толстая (урожденная Волконская) к 1900 г. владела в Петербурге несколькими доходными домами и, узнав, что хозяйка мелочной лавки продает два участка на углу такого привлекательного места, приобрела их для постройки престижного 5-этажного доходного дома, законченного всего за год и дошедшего до нас почти без изменений. Здесь и поселилась с крестниками, слугами и приживалками 80-летняя Прасковья. Сама хозяйка здания графиня Толстая тоже успела недолго пожить здесь перед эмиграцией в 1917-м, когда дом, как тонущий корабль, спешно оставили все его состоятельные жильцы. Прасковье Жандр посчастливилось прожить долгую жизнь в своем привычном XIX веке и не застать потрясений века XX, когда дом был национализирован, а квартира, где она провела мирную и веселую старость, – поделена на несколько коммуналок.

Список источников

1. Адресная книга города С. – Петербурга на [1892–1902] год / Гор. обществ. упр. под ред. П. О. Яблонского. – Ежегод. изд. – СПб.

2. Б. М. [Модзалевский Б. Л.] Жандр, Андрей Андреевич // Русский биографический словарь: в 25 т. – СПб. – М., 1896–1918.

3. ВПб на 1901.

4. ВПг на 1917.

5. Пикуль В. С. Через тернии – к звездам. Исторические миниатюры // АСТ, 2010.

6. Рукописные дневники Нины Барсовой предоставлены хранящими их потомками

7. Руммель В. В., Голубцов В. В. Родословный сборник русских дворянских фамилий. – С. – Петербург: Издание А. С. Суворина, 1887.

Доходный дом Мариинского ведомства (1906, Красовский)

Кирочная ул., 52 / Таврическая ул., 15

«В большой столовой, разделенной аркой под потолок от соседней комнаты, было темно. В нашей семье обедали по-петербургски поздно, в 6 часов вечера. Яркий свет висячей лампы, со звонком, свисающим посередине, освещал только стол, покрытый белоснежной скатертью и красиво сервированный.

В углах столовой темнели большие шкафы, резной буфет, на дверцах которого красиво и выпукло, в гирляндах листьев и цветов, соблазнительно выделились яблоки, груши, сливы, а внизу, у края дверцы, были вырезаны овощи; тяжелые дубовые стулья с кожаным сиденьем; два кресла, одно для бабушки, другое для почетного гостя; стол для закусок, другой стол, ломберный, для игры в карты; тяжелые портьеры, падающие до самого пола – такова была обстановка этой комнаты.

У каждого прибора налево от больших тарелок – глубокой для супа и мелкой, для жаркого, – стояла маленькая тарелочка для хлеба или пирожков. На нее обыкновенно к обеду клали салфетку в кольце. Мое кольцо, с французской буквой „N“ было красивого цвета слоновой кости, и буква горела на нем красной, как кровь, краской.

В столовой висел портрет моей прабабки-цыганки, которую один из моих предков украл из табора за красоту. Живописец нарисовал ее с живыми, полными огня и ума, глазами. Они смотрели на зрителя в упор, и, главное, куда бы ты не уходил от портрета, глаза смотрели прямо на тебя. В раннем детстве я боялась этой женщины, а потом полюбила ее.

Хозяйкой в доме была бабушка Александра Саввишна Постольская, вдова генерала».[177]

Кирочная улица, 52 / Таврическая улица, 15

Такими были вечера последнего дореволюционного года, проведенного 16-летней смолянкой Ниной Барсовой в огромной квартире бабушки-генеральши.

Юная, но уже имевшая независимый характер Нина, лишившаяся на время отца, отправленного в сумасшедший дом за нападение на великого князя Константина, к которому он приревновал свою жену, переехала с матерью и тремя сестрами в этот дом, где вместе с бабушкой жила и овдовевшая тетя Нины.

Элитный доходный дом находился по соседству с Мариинским институтом благородных девиц, и вся арендная плата шла в сотни учебных и благотворительных учреждений ведомства императрицы Марии (жены Павла I, основавшей его еще в XVIII веке).

XX век, однако, перевернул и устройство дома, и жизни его обитателей.

«В 1918 году в Петрограде наступил голод. Кружилась голова, было трудно вставать по утрам. Мать решила отправить сестру Ольгу и меня под Казань в село Кукмор.

В самом начале лета мы вышли из дома, чтобы никогда больше не вернуться обратно. На каждой из нас был надет синий, строгого, „английского“ покроя костюм с белой кофточкой. В руках у каждой был небольшой чемоданчик желтой кожи, в которых лежало самое необходимое: умывальные принадлежности, немного белья. Даже пальто мы не взяли с собой. Трудно было нести – ослабели.

В оставленной квартире плакали бабушка, тетя, мама. Было невыразимо трудно расставаться с родными. И, удивительное дело, совсем не жаль оставить хорошую, привычную, комфортабельную квартиру.

Наша бабушка Александра Саввишна, часто бывавшая за границей, привозила множество изящных вещей. Брат говорил, что, когда бабушка умрет, в квартире будут торчать одни ноги: все нырнут в ее сундуки, потому что бабушка никогда и ничего нам не дарила. Изредка она показывала нам свои сокровища и говорила:

– Вот, душенька, я умру, тогда вы все и поделите.

Кому это все досталось, я не знаю. Через несколько месяцев бабушка, тетя и мама приехали к нам, в Казань, и вся квартира со всеми вещами была брошена на произвол судьбы»[178].

Что стало с квартирой, мы знаем – она была национализирована и переделана в коммуналку, а заграничные сокровища генеральши новые жильцы, скорее всего, продали на черном рынке. Не носить же в Гражданскую войну французские кружева, да и от голода спасаться надо. Александра Саввишна, последний столп дореволюционного быта семьи, проживет при новом строе еще несколько лет, а потомки ее пустятся в яркое, полное событиями плавание по волнам нестабильного нового мира и больше никогда не вернутся в Петербург.

Список источников

1. Архитекторы-строители Санкт-Петербурга середины XIX – начала XX века. Под общ. ред. Б. М. Кирикова. – СПб. Пилигрим, 1996.

2. Рукописные дневники Нины Барсовой предоставлены хранящими их потомками.

3. Собственная Его Императорского Величества канцелярия // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона: в 86 т. (82 т. и 4 доп.). – СПб., 1890–1907.

Доходный дом Дурдина (1894, Гилев)

Кирочная ул., 12

«…В эти зимние дни 1930 года начались в Ленинграде уплотнения жилплощади. Кончилась привольная, спокойная жизнь людей в своих квартирах. Заходили инспекторы, дворники и всякие представители с рулетками, лазали под кровати и диваны, скрупулезно измеряли площади жилых комнат.

У Татьяны Львовны созрел план: пожертвовать половиной квартиры…отделить каменной перегородкой три комнаты и огромную кухню, где можно соорудить санузел, а ей оставить комнаты, выходящие на улицу, и проходную темную столовую, где за ее счет надо будет сложить плиту, поставить раковину, словом сделать кухню. <…>

Помимо трех комнат, выходящих на Кирочную, была четвертая, выходящая во двор, большая квадратная комната, которая служила до недавнего времени как бы конторой супругу Татьяны Львовны, известному адвокату Николаю Борисовичу Полынову. У него… работали два помощника, и комната до потолка была заставлена полками со сводами законов и прочими юридическими трудами»[179].

Таким образом свою квартиру № 5 на втором этаже этого дома вынуждена была разделить 56-летняя писательница Татьяна Щепкина-Куперник, прожившая здесь с мужем и прислугой в 7-комнатной квартире 16 лет, а теперь поставленная под угрозу уплотнения. Боясь подселения «семьи милиционера с шестью ребятишками», предприимчивая дама стала искать соседей в свою ново-образовавшуюся коммуналку среди знакомых.

Кирочная улица, 12

Так в этом доме на Кирочной оказались еще не женатые и потому смущенные влюбленные – 27-летний историк Исаак (Изя) Троцкий, прозванный Дорианом Греем за златые кудри и удивительную красоту, и 31-летняя Людмила Эйзенгардт, недавно вернувшаяся в СССР из Парижа, оставив позади первый брак с театральным режиссером Миклашевским, веселую, но эмоционально истощающую интригами и супружескими изменами жизнь творческой богемы, и безденежье эмигрантского быта. Надеясь начать новую счастливую жизнь в родной стране, переступая порог этого дома, она еще не знала, что все трудности, что были до этого – и были счастьем, а в этих стенах ей скоро суждено познать беду, разрушившую всю ее жизнь.

Пока же, въехав в две комнаты (одна – бывшая контора Полынова, выходящая окнами во двор, вторая – окнами на Кирочную), Людмила переводила дух, устраивая привычные для нее со времен первого замужества званые ужины и общаясь с полюбившейся ей соседкой Татьяной Щепкиной-Куперник, собиравшей на своей половине «последние остатки испарившейся эпохи» – артистов, театралов, исполнителей романсов: «Бывали дамы, затянутые в корсет, с пышными прическами и гипюровыми манжетками на черных шелковых платьях, их мужья слушали пение стоя и изящно аплодировали».

Главной отрадой быстро разочаровавшейся и во втором замужестве Людмилы стала родившаяся вопреки желанию Изи дочь Аленка. Всегда мечтавшая о ребенке, но вынужденная по требованию первого мужа перенести несколько абортов, в этот раз Людмила настояла на своем и окунулась в материнство с головой, чем немало раздражала и Изю, и друзей-интеллигентов, в среде которых осуждалось превращение из творческой личности в «сумасшедшую мать», тратившую деньги на игрушки, убегавшую с литературных вечеров на кормления, запрещавшую гостям шуметь возле спящего ребенка и упрекавшую мужа в равнодушии. Не желая расставаться с дочерью, вместо яслей Людмила организовала здесь, в квартире, группу из нескольких детей, собиравшихся по очереди в гостях друг у друга для игр и обучения. Только Щепкина-Куперник, не имевшая собственных ребятишек, понимала соседку:

«Она любила мою дочку…В огромной комнате Татьяны Львовны была пропасть этажерочек, столиков… и все это было заставлено самыми заманчивыми безделушками – пастушками, танцовщицами, собачками…

Глаза у девочки горели, но она ни разу не посмела протянуть руку даже к маленькой Красной Шапочке. В награду за такое поведение Татьяна Львовна разрешала Аленке поиграть с диванными подушками. Их было не менее тридцати – от огромных парчовых, вышитых бисером, до круглых кружевных думочек величиной с яблоко.

Но самым сказочным… были коллекции бабочек. В плоских застекленных коробках они висели на стенах, не простые бабочки, а огромные тропические…величиной с птицу»[180].

Шесть лет проживут в этом доме, так и не зарегистрировав брак, Людмила и Изя с дочерью Аленкой, пока неожиданный стук в дверь не обрушится неминуемой бедой на их светлую квартиру на Кирочной. Сначала арестуют Изю. Обвинив в заговоре против Кирова, историка сошлют на Соловки, где через год расстреляют (по официальным данным – через 5 лет он умрет от инфаркта). Следом придут за женой «врага народа». Несмотря на отсутствие регистрации брака, 38-летнюю Людмилу за недонос на мужа вместе с 7-летней дочкой приговорят в ссылке в Архангельскую область.

«Я вошла в детскую. Леночка рисовала за партой…Дочка вскочила, подбежала ко мне и сразу спросила, почему наши вещи в чемодане. Я ответила, что мы должны ехать на Север… там мы будем ближе к папе… <…> Девочка стояла в нерешительности. <…> Но тут вошла Татьяна Львовна, улыбающаяся, веселая, подошла к Леночке и пригласила ее к себе на чай. Пробыла моя дочка у Татьяны Львовны не более пятнадцати минут и вернулась довольная… Татьяна Львовна говорила с ней о северной природе, обещала писать, просила присылать ей рисунки…»[181]

Кроме Щепкиной-Куперник, еще один человек не побоялся оказать поддержку неугодной гражданке, от которой в страхе отвернулись все многочисленные друзья, часто бывавшие на ужинах в этом доме и приводившие сюда, в детскую группу, своих малышей. Это был давний поклонник Людмилы, Михаил Зощенко, примчавшийся на Кирочную со свертком денег и обещавший писать. Эти-то невинные письма знаменитого литератора, найденные в Архангельской ссылке у Людмилы, и станут главной уликой в сфабрикованном деле о ее несуществующей террористической деятельности. Ее ждет арест, разлука с Аленкой, удочеренной дядей, тюрьмы, лагеря, потеря здоровья.

Покинув этот дом на Кирочной, Людмила вернется в Петербург только спустя 17 лет, и то с правом прописки лишь за городом. Долгожданная встреча с дочерью, мысли о которой были единственной ниточкой, связывавшей Людмилу с жизнью, окажется холодной – выросшая в чужой семье 24-летняя девушка, вышедшая замуж за физика, попросит Людмилу не называться при посторонних ее матерью, ведь ни она, ни отец еще не реабилитированы. Работу пожилой и больной женщине найти сложно, а на пенсию бывшая каторжница права не имеет. Татьяна Львовна умерла. Вся надежда – на старых друзей, дослужившихся до важных должностей. Например, на писателя Константина Федина, в молодости бывшего поклонником Людмилы, а ныне имевшего влияние как депутат Верховного Совета РСФСР.

Благодаря его поручительству 58-летней Людмиле удалось добиться реабилитации для себя и для Изи. Единственная отрада, дочь Елена, умерла в возрасте 28 лет от тяжелой болезни, и остаток жизни слепнущая и больная старушка провела в крохотной комнате в коммуналке, избиваемая соседкой-алкоголичкой, зарабатывая гроши машинописью и до последнего дня описывая свои мытарства в мемуарах.

Список источников

1. Архитекторы-строители Санкт-Петербурга середины XIX – начала XX века. Под общ. ред. Б. М. Кирикова. – СПб. Пилигрим, 1996.

2. ВПг на 1915.

3. Гордин Я. А. Историк и жизнь // Троцкий И. М. III-е Отделение при Николае I. Жизнь Шервуда-Верного. Л.: Лениздат, 1990.

4. Миклашевская Л. Повторение пройденного. «Журнал „Звезда“», Санкт-Петербург, 2012.

Усадьба Державина (1794)

Наб. Фонтанки, 118

«Маститый Державин для заседаний „Бесед любителей российского слова“ отдал великолепную залу прекрасного дома своего на Фонтанке. В этой зале, ярко освещенной, как во храме бога света…зимой бывали вечерние собрания „Беседы“. Члены вокруг столов занимали середину, там же расставлены были кресла для почетнейших гостей, а вдоль стен в три уступа хорошо устроены были седалища для прочих посетителей, по билетам впускаемых. Чтобы придать сим собраниям более блеску, прекрасный пол являлся в бальных нарядах, штатс-дамы в портретах, вельможи и генералы были в лентах и звездах, и все вообще в мундирах. Часть театральная, декорационная, была совершенство. <…> Чтение обыкновенно продолжалось более трех часов и как содержанием, так и слогом статей отнюдь не отвечало наружному убранству великой храмины. Дамы и светские люди, которые ровно ничего не понимали, не показывали, а может быть, и не чувствовали скуки: они исполнены были мысли, что совершают великий патриотический подвиг, и делали сие с примерным самоотвержением. Горе было только тем, которые понимали и принуждены были беспрестанно удерживать зевоту»[182].

Набережная реки Фонтанки, 118

Так литератор Филипп Вигель вспоминал блестящие вечера 1810-х годов в этой усадьбе, на которые отбывать светский долг приезжал к уже пожилому 70-летнему поэту и государственному деятелю Гавриилу Державину высший свет петербургского общества.

Война с Наполеоном, подхлестнувшая чувство патриотизма, заставила знатных господ, говоривших исключительно по-французски, устыдиться, пусть иногда и притворно, своего слабого знания родного языка.

В особняк на Фонтанке к уже отошедшему от дел, но все такому же влиятельному бывшему сподвижнику Екатерины II приобщаться к классическому, «славянскому», русскому языку стремились все консерваторы и противники «карамзинистов», пытавшихся упростить язык и сделать его приятным для аристократии, заменяя «неэстетичные» слова метафорами или иностранизмами. Здесь же, у Державина, главным «учителем» был архаист Крылов, каждое собрание читавший свои басни.

Усадьбу эту гости «Бесед» видели немного другой – двухэтажной, хотя и похожей на современное здание, отреставрированное по оригинальному подобию. Хозяйкой здесь в то время была Дарья Дьякова, вторая жена поэта, за неимением детей бросившая все свои силы на ведение дома.

«Июля 15-го числа 1794 года скончалась у него первая жена. Не могши быть спокойным о домашних недостатках и по службе неприятностях, чтоб от скуки не уклониться в какой разврат, женился он… на другой жене, девице Дарье Алексеевне Дьяковой. <…>

Причиною… было сего союза следующее домашнее приключение…Сидя в приятельской беседе, первая супруга Державина и вторая… разговорились… о счастливом супружестве. <…> „…Найдите мне такого жениха, каков ваш Гаврил Романович, то я пойду за него…“. Посмеялись и начали другой разговор. Державин… слышал отзыв о нем девицы, который так в уме его напечатлелся, что, когда он овдовел и примыслил искать себе другую супругу, она всегда воображению его встречалась. Когда же прошло 6 месяцев после покойной…открылся ей в своем намерении, и как не было между ними никакой пылкой страсти, ибо жениху было более 50, а невесте около 30 лет, то и соединение их долженствовало основываться… на дружестве. <…>…Он объявил ей свое состояние, обещав прислать приходные и расходные свои книги, из коих бы усмотрела, может ли она содержать дом сообразно с чином и летами. Книги у ней пробыли недели две… Наконец сказала, что согласна вступить с ним в супружество. <…> Она своим хозяйством… не токмо доходы нашла достаточными для их прожитка, но, поправив расстроенное состояние, присовокупила в течение 17 лет недвижимого имения… едва ли не половину, так что в 1812 году… было за ними около 2000 душ и два в Петербурге каменные знатные дома»[183].

Третьи этажи были надстроены уже после смерти Дарьи в середине XIX века, когда дом купила Римско-католическая коллегия и переоборудовала под свои канцелярии. А после революции, с 1920-х и до 1990-х, место коллегии заняли коммуналки. Залы, где когда-то аристократы, не понимая по-русски, зевали, слушая басни Крылова, поделили на десятки маленьких комнат, уничтожив хоры, колонны и другие мешавшие элементы внутренней отделки, ныне, к счастью, восстановленные.

Список источников

1. Белова Л. Н., Булдаков Г. Н. и др. Санкт-Петербург. Петроград. Ленинград: Энциклопедический справочник. – Москва, Научное издательство «Большая Российская Энциклопедия», 1992.

2. Беседа любителей российской словесности // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона: в 86 т. (82 т. и 4 доп.). – СПб., 1890–1907.

3. Вигель Ф. Записки Филиппа Филипповича Вигеля // Мультимедийное издательство Стрельбицкого, 2018.

4. Державин Г. Р. Сочинения. Составление, биографический очерк и комментарии И. И. Подольской // Москва: Издательство «Правда», 1985.

5. Одинцова Л. А., Колотов М. Г. Дом Державина. История и реставрация // журнал «АРДИС» // № 3 (24) 2004 год.

Особняк Казалета (1866, Стуккей)

Английская наб., 6/ Галерная ул., 5

«Мой дом в Петербурге, по Английской набережной, с июля 1914, т. е. с начала войны, был занят солдатами. До войны главную часть дома занимало Суворинское театральное училище, но как вышло, что училище в один прекрасный день оттуда улетело, а на штучных итальянских паркетах, сделанных из розового дерева, перламутра и слоновой кости, очутилось 600 солдат, это знает только тот, кто это дело и состряпал. Я знала, что лазаретами были заняты не только частные дома, но даже и дворцы, а солдатами… этого я не слыхала.

Контракт с училищем был многолетний, на десять лет, и в момент этой перемены декорации оставалось еще 7 лет аренды.

Шли месяцы, писались просьбы… напрасные надежды – платы за занятое помещение я не получала.

Материальное положение мое становилось критическим. Жизнь с каждым днем становилась дороже, и я решила во что бы то ни стало продать этот дом. <…>

В каком ужасном виде нашла я свой дом! Все, что представляло в нем ценное – дорогие художественные украшения, резьба, паркеты, – мои даровые постояльцы немилосердно испортили и при устройстве нар в деревянные панели стен безжалостно вбили тысячи гвоздей. Мраморные подоконники были разбиты, бронзовые позолоченые дверные ручки вырваны, языки и головы скульптурных кариатид отломаны, паркеты облиты жиром и водою и так грязны, что их можно было бы принять за простой пол дурно содержащегося стойла. <…>

Английская набережная, 6 / Галерная улица, 5

Я часами сидела у телефона, вела переговоры, но все это ни к чему не привело. <…> Весною 1915 года я даже пожертвовала… 1400 рублей с тем, чтобы выселить солдат и снять нары. Деньги взяли, солдаты действительно выехали, но не ради моих хлопот, а просто настало время переезжать в лагеря, и я только на минуту была в иллюзии, что отделалась от непрошеных гостей.

Не тут-то было! Сейчас же после солдат в это помещение ввалился целый штаб генерала Ф. и занял… четыре квартиры!

Когда спустя 10 месяцев генерал Ф. выехал, домом тут же завладело какое-то справочное бюро с генералом К. во главе»[184].

От этого особняка так настойчиво пыталась избавиться 56-летняя меценатка, основательница художественных школ княгиня Мария Тенишева.

Мария не любила Петербург, как не любила и этот вычурный дом, перестроенный в середине XIX века по вкусу предыдущего владельца – англичанина Эдуарда Казалета, хозяина Калинкинского пивоваренного завода (просуществовавшего до 2000-х под именем «Степан Разин»). Казалет, поручая своему земляку, архитектору-англичанину Стуккею работу над этим зданием, стремился, как многие разбогатевшие купцы, отразить свое благосостояние во внешней отделке. Был выбран роскошный стиль необарокко, фасад украшен пилястрами и барельефами, а нарядные интерьеры (часть которых сохранилась и поныне) декорированы скульптурой, кариатидами, резными деревянными панелями, мрамором разных оттенков. Княгиня Тенишева, предпочитавшая жить в своем имении под Смоленском на лоне природы, осуждала желание новоявленных миллионеров похвалиться своими доходами, строя помпезные дворцы: «Теперь у них пошла мода на классику, и без колонн снаружи и внутри архитектор не смеет сунуться со своим проектом, иначе лишится выгодной работы. Без колонн теперь купечеству как-то не живется… <…>…Люди жили когда-то среди садов, в которые весной залетали даже соловьи и так трогательно пели, будто в деревне… Теперь же какой-нибудь нажившийся Тит Титыч решит тряхнуть мошной… Что ни дом, то стоит возмутительный урод, оскорбляющий глаз и чувство»[185].

Помимо самого города и этого особняка, Мария не любила и мужа, который подарил ей его незадолго до смерти 10 лет назад (до этого Тенишевы жили в особняке на той же улице).

Этому дому досталось лишь несколько лет внимания покровительницы искусств, устраивавшей здесь художественные вечера, где бывали Рерих, Репин, Бенуа. Известная меценатка и коллекционер, Тенишева регулярно проводила в этих стенах «Мюссаровские понедельники» – собрания благотворительного общества любителей искусства, на которых гости оставляли крупные суммы денег для передачи в фонд помощи семьям художников. Хозяйка развлекала собравшихся концертами знаменитых артистов оперы и балета, лотереями, ужином и сеансами совместного рисования.

Однако настоящим центром культурной жизни для Марии всегда было ее имение Талашкино, где она создала собственный художественно-образовательный центр, открыла музей, ремесленное училище, мастерские, построила церковь, мозаику в которой делал Рерих. Своих друзей, художников и музыкантов, среди которых были Репин, Врубель, Нестеров, Стравинский и другие, она приглашала работать и отдыхать именно туда, а этот особняк сдала в аренду театральному училищу. Живя вдали от Петербурга, княгиня не уследила, как неожиданно его реквизировали под нужды армии в Первую мировую войну.

Продать огромный дом в смутное время ей, конечно, не удалось, и солдаты на итальянском паркете сменились после революции работниками проектировочного института. Мария, потеряв свои дома, школы, музеи, эмигрировала в Париж. Спустя 75 лет, в 1990-е, фактически уже в другой стране, дважды успевшей за это время сменить форму государственного устройства, на бывший особняк княгини Тенишевой нашелся-таки покупатель. Здание купил Роман Абрамович, а в 2000-е продал его компании «Газпром».

Список источников

1. Гвичия Г. М. Первый в России: история пивоваренного завода имени Степана Разина // «Белое и черное», 1997.

2. Княгиня М. К. Тенишева и Смоленский край: библиогр. указ.: к 160-летию со дня рождения / Смоленская областная универсальная научная библиотека имени А. Т. Твардовского; сост.: В. И. Карпеченкова, И. Е. Малащенкова. – Смоленск: Свиток, 2018.

3. Кривдина О. А., Тычинин Б. Б. Скульптура и cкульптуры Санкт-Петербурга: 1703–2007 // Логос, 2007.

4. Рерих Н. К. Памяти М. К. Тенишевой // Нью-Йорк, «Алатас», 1931.

5. Северюхин Д. Я., Лейкинд О. Л. Золотой век художественных объединений в России и СССР (1820–1932): Справ. СПб., 1992.

6. Тенишева М. К. Впечатления моей жизни: Воспоминания // Захаров, 2002.

Доходный дом Колянковской (1908)

Кавалергардская ул., 22

«11 сентября 1930.

Многоуважаемая Екатерина Павловна

Не откажите оказать мне содействие в получении разрешения на свидание с сестрой моей, Татьяной Николаевной Гиппиус, находящейся в г<ороде> Кеми… И выслать его мне по следующему адресу: г<ород> Ленинград. Ул Кр<асной> Конницы, д. 22, кв. 9. Наталии Николаевне Гиппиус.

Заранее приношу Вам свою благодарность…»[186].

За окном именно этого дома на улице Кавалергардской (в советское время – Красной Конницы) Наталья Гиппиус писала прошение Екатерине Пешковой, первой жене Горького, о встрече с репрессированной сестрой Татьяной.

Четыре сестры Гиппиус (скульптор Наталья, художница Татьяна, врач Анна и самая известная, старшая сестра, поэтесса Зинаида) в разные периоды жизни проживали под одной крышей. Но с каждым новым домом кто-то всегда откалывался от дружной стайки, и в результате в этом, последнем связанном с сестрами петербургском доме остались жить только две «птички-неразлучницы» Тата и Ната.

Кавалергардская улица, 22

Первой в 1900-х годах, когда сестрам было около 25–30 лет, экзамен на совместный быт не прошла слишком обычная и приземленная Анна, которая не вписалась в богемный стиль жизни в доме Мурузи, где в квартире старшей сестры Зинаиды и ее мужа Дмитрия Мережковского царили нравы свободной платонической любви, создавались религиозные и философские общества, а сестры жили таинственной коммуной, приняв идею новой церкви, придуманной Зинаидой. Ежевечерне устраивали многочасовые «молебны», на которые иногда приглашали друзей из мира искусства (Тата, например, нарисовала портреты Блока и Белого), читали вслух «Половую психопатию», осуждали традиционный брак, секс и деторождение. Недоумевающую над этой «дьявольщиной» Анну в тайное братство не принимали, да она и сама сторонилась экзальтированного общества холодных к ней сестер.

Следующей сестрой, покинувшей квартет, была эмигрировавшая после революции в Париж Зинаида. Тата и Ната, несмотря на приглашение старшей сестры, приняли решение остаться в России.

Примерно тогда и появился в их жизни этот дом. Какое-то время из-за недостатка средств с неразлучными Татой и Натой здесь прожила и Анна, через пару лет все же бежавшая в Париж, где во время войны умерла от голода. Несколько лет здесь «гостил» и возлюбленный Таты, оставшийся еще со времен богемной молодости, последний обер-прокурор Святейшего синода, богослов Антон Карташев, также через пару лет после революции эмигрировавший в Европу, где многолетняя мучительная «метафизика любви» быстро сменилась реальным браком.

Эмиграция спасла Карташева не только от запутанных отношений, но и от ареста. В 1928 году всех членов религиозного кружка «Воскресение», активными адептами которого были и Тата, и Карташев, репрессировали. Тату сослали на Соловки. Именно об этой ссылке хлопотала у жены Горького оставшаяся в этом доме одинокая Ната.

В 1931-м Тату освободили, но этот дом, свой последний петербургский адрес, ей увидеть не довелось – местом жительства уже немолодой 54-летней «контрреволюционерки» был избран Новгород, куда вместе с сестрой переехала и неразлучная с ней 51-летняя Ната.

Холодной зимой провожал этот дом верную Нату в новый жизненный этап, в котором ее с сестрой ждал еще один концлагерь, на этот раз немецкий, куда старушек забрали в войну оккупанты, а затем нищая, но интеллигентная старость в заплесневелой келье разрушенного Кремля в Новгороде, где религиозные неразлучницы, смешливая Тата и серьезная Ната, еще в прошлой жизни отучившиеся в Академии художеств, подрабатывали на реставрационных работах и мастерили фигурки на продажу, все так же с таинственной ухмылкой обсуждая Зинкины стихи и пересматривая альбомы с зарисовками Таты богемного Петербурга 1900-х годов.

Список источников

1. Алфавитный указатель жителей Петрограда на 1917 год. Петербургский генеалогический портал, 2005. Издательство ВИРД, 2005.

2. Архитекторы-строители Санкт-Петербурга середины XIX – начала XX века. Под общ. ред. Б. М. Кирикова. – СПб. Пилигрим, 1996.

3. Белый А. Собрание сочинений. Воспоминания о Блоке // М., «Республика», 1995.

4. ВПб на 1908.

5. ВПг на 1917.

6. ГАРФ. Ф. 8409. Оп. 1. Д. 540. С. 6. Автограф. http://pkk.memo.ru/letters_pdf/000514.pdf

7. И. Флиге, А. Даниэль. «Дело А. А. Мейера». СПб.: «Звезда», 2006

8. М. Шагинян. Человек и время // Советский писатель. Москва, 1982.

9. Павленко А. А. Художник Татьяна Николаевна и скульптор Наталья Николаевна Гиппиус (реконструкция творческой биографии) // журнал «Театр. Живопись. Кино. Музыка» // Издательство: Российский институт театрального искусства – ГИТИС (Москва) // Номер: 3 Год: 2016.

10. Филиппов Б. Всплывшее в памяти: рассказы, очерки, воспоминания. – London: OPI, 1990.

11. Фокин П.Е., Князева С. Серебряный век. Портретная галерея культурных героев рубежа XIX–XX веков: в 3 т. // Амфора, 2008.

Особняк Мясникова (1859, Гемилиан)

Ул. Восстания, 45 (во времена Карабчевского называлась Знаменской) / Саперный пер., 18 / Гродненский пер., 9

«Наконец 13 декабря наступило.

…Я с женою были готовы для приема…В нижнем этаже, в помещении моей канцелярии, уже собралось много народа, и извозчики; и собственные экипажи все еще подъезжали.

Наконец компактною процессией все двинулись по широкой мраморной лестнице, устланной ковром, в обширное золоченое двухсветное зало, где у дверей гостиной поставили меня, рядом с моей женой, распорядители торжества. <…>

Первым приветствовал меня Совет.

Тогдашний председатель Совета А. Н. Турчанинов, держа в руках массивный бювар, украшенный барельефом из темной бронзы, прочел мне адрес от товарищей по сословию. <…>

После прочтения адреса… вручил мне „на память“ от товарищей по Совету золотой эмалированный изящный жетон, сработанный у Фаберже… моей жене „от сословия“ роскошный букет цветов. <…>

От группы бывших и настоящих моих помощников… я получил художественно исполненный темной бронзы гигантский медальон, на котором был изображен, якобы я, молодым, в римской тоге, со светочем в руках, освобождающим заключенных, томившихся в цепях.

Подношения из темной бронзы подчеркивали для меня заботливое внимание товарищей и их желание угодить моему вкусу. Они знали, что художественные произведения, именно из темной бронзы пользуются особенною моею любовью. <…>

Улица Восстания, 45/ Саперный переулок, 18 / Гродненский переулок, 9

Теплом и светом пахнуло мне в душу в это ясное морозное утро, и как-то по-детски счастливым почувствовал я себя в эти минуты.

Взволнованно и радостно благодарил я дорогих товарищей, и думаю, что в моих словах звучала… искренняя нота горячей любви к сословию… <…>

Когда, так сказать, официальная сторона приветствий и речей была исчерпана, все присутствующие были приглашены моей женой в обширную столовую к завтраку.

Здесь… во всю ширь комнаты был накрыт длинный стол, а круглые, небольшие столы, каждый на десять кувертов, заполняли остальную часть столовой.

Всех нас собралось около двухсот человек.

За длинным столом, лицом к другим столам села моя жена, а по бокам ее и против нее разместились „старейшины“ нашей и провинциальной адвокатуры.<…>

Я не имел определенного места и подсаживался, то здесь, то там, чтобы чокнуться или перекусить на ходу с товарищами. <…>

Все шло до поры до времени вполне благополучно. Было непринужденно оживленно. Говорили застольный речи каждый, кто хотел, а хотели все.<…>

…Но вот начали срываться с места ультралевые товарищи.

Пошла безудержная элоквенция митингового характера. Меня чуть не провозгласили анархистом и будущим главою революции. Жена моя, терпеливо до тех пор слушавшая, вдруг поднялась во весь рост и, чеканя каждое слово, остановила расходившегося оратора. Она сказала, что не может допустить, чтобы в ее присутствии и в ее доме позволяли себе вести революционную пропаганду и что она решительно протестует против продолжения подобных речей.

На секунду наступило гробовое молчание. <…>

…„Левые“ демонстративно-шумно вскочили со своих мест, постояли безмолвно нисколько секунд, как бы приглашая остальных последовать их примеру, и направились к выходу. <…>

Мое положение было не из веселых. Провожая их у дверей, я просил их остаться, но не находил возможным… извиняться за… протест жены. <…>

Этот „эпизод“ попал в печать; в берлинских газетах и в одной английской он появился в качестве „знамения времени“, характеризующего повышенность общественного настроения столицы»[187].

Такой прием видели стены этого особняка зимой 1904 года. Один из самых известных адвокатов России, Николай Карабчевский, отмечал 25-летие своей карьеры присяжного поверенного.

53-летний юрист, находящийся в зените славы, год назад женился второй раз, по расчету, на 23-летней наследнице «бумажной империи» Ольге Варгуниной и вместе с непростым характером супруги-черносотенки (ультраправой монархистки и консерваторши, ненавидевшей, как говорили, само понятие адвокатуры) получил с приданым этот роскошный особняк.

До Варгуниных здание принадлежало Ивану Мясникову, владельцу винокуренного завода и огромного состояния. Заказывая архитектору Гемилиану проект особняка, 25-летний купец, уже успевший скандально прославиться судебным делом о подложном завещании, хотел, чтобы роскошь бросалась в глаза и в интерьерах, где преобладала позолота и мрамор, и снаружи. Гемилиан получил задание построить дом, сравнимый по великолепию с дворцами петербургской знати.

Несмотря на статус и востребованность, крупные гонорары Карабчевского не задерживались в его руках, поэтому союз с молодой хваткой женой-миллионершей, не только грамотно управлявшей прислугой и домом, но и радушно принимающей друзей мужа как образцовая хозяйка, был с социальной точки зрения удачным. Ольга получила имя одного из выдающихся людей своей эпохи и связи в свете и при дворе, а Николай – организованный быт в этом особняке, ставшим центром его жизни на следующие 14 лет.

Здесь он и работал, оборудовав на первом этаже кабинет и канцелярию, и отдыхал, построив домашний театр и открыв субботний литературно-музыкальный салон. Пьесы у Карабчевских ставил Мейерхольд, танцевала Матильда Кшесинская, играла Комиссаржевская, читал Чехов, а пел Собинов – большой друг адвоката, ставший после революции врагом из-за разницы убеждений.

Раз в год Карабчевские устраивали в особняке благотворительный концерт. Гости покупали билеты за баснословные деньги, чтобы увидеть в интимной обстановке всех знаменитостей столицы, для которых приглашение на этот вечер было признанием успеха.

Четырнадцать лет блеска и славы особняка Карабчевских завершились революцией 1917 г. Выдающийся адвокат не принадлежал ни к какой партии, считая преданность идее свободы и справедливости важнее политики. Общался он и с Керенским, предложившим Карабчевскому должность в новом правительстве.

Николай согласился работать в комиссии по сбору сведений о русских военнопленных и под этим предлогом эмигрировал в Европу, где стал представителем великого князя Кирилла Владимировича, который жил в Италии как самопровозглашенный Император Всероссийский в изгнании Кирилл I.

Особняк Карабчевских был тут же передан под госпиталь, затем до 2000-х здесь размещались обычная и кожно-венерологическая больницы.

Список источников

1. Арсеньев К. К. Судебные речи известных русских юристов. Сборник // М., Государственное издательство юридической литературы, 1957.

2. Карабчевский Н. П. Что глаза мои видели. Т. 2. Революция и Россия. М.: Директ-Медиа, 2014.

3. Крупникова-Балашова Е. Подтвержденное авторство. Журнал АРДИС N2 (38) 2008.

4. Поплавский Г. В. Собинов в Петербурге-Петрограде-Ленинграде // Лениздат, 1990.

5. Путеводитель по Ленинграду. Лениздат, 1957.

6. Список абонентов ЛГТС: Телефоны учреждений, предприятий, организаций. 1988. – Л., 1988.

7. Список присяжных поверенных округа Санкт-Петербургской судебной палаты и их помощников к 31 января 1914 г. – СПб., 1914.

8. Троицкий Н. А. Корифеи российской адвокатуры // Центрполиграф, 2006.

9. Троицкий Н. А. Судьбы российских адвокатов: биогр. очерки и характеристики. – Саратов: Издательство СГУ, 2003.

Дворец Белосельских-Белозерских (1848, Штакеншнейдер)

Фонтанки наб., 42 / Невский пр., 41

«Подъехав к дворцу на Невском проспекте и войдя внутрь, первыми я увидела часовых, а уж потом слуг, которые служили у нас со времен нашего детства. Мы поднялись наверх в комнаты Лайминга. Там меня ждала мадам Лайминг. Старый дворецкий принес ужин и суетился около стола. Не желая обижать его, я зачерпнула ложкой суп. Но когда осталась наедине с супругами Лайминг, сразу приступила к расспросам, всячески стараясь при этом избегать какого-либо упоминания об убийстве. <…>

Лайминг уведомил Дмитрия о моем приезде. <…> Наконец я услышала его шаги в соседней комнате. Мое сердце перестало биться. Он вошел. Наши глаза встретились. Его натянутая улыбка, притворное оживление были для меня совершенно прозрачной маской, так как лицо у него было осунувшееся, а под глазами черные круги. Несмотря на свою молодость, он выглядел старым. <…> Он сел за стол, на котором еще стояли чайные принадлежности, и задал мне несколько пустяковых вопросов, но вскоре поднялся и стал ходить по комнате. Я молчала. Было уже далеко за полночь. Взглянув на часы, он предложил проводить меня в мои комнаты. Мы пожелали доброй ночи супругам Лайминг, спустились вниз и прошли через бесконечные коридоры и гостиные, ведущие в мои апартаменты. Старый огромный дом казался той ночью еще мрачнее, чем обычно. Наши шаги гулко отдавались в пустых комнатах с высокими потолками. Казалось, я не узнаю этот дом, знакомый с детства; в нем сейчас было что-то чужое, зловещее. Непроизвольная дрожь прошла по телу, пульс участился; мне стало страшно. Мы дошли до моих комнат. Привычный вид ожидавшей меня горничной Тани принес некоторое успокоение. Я разделась, приняла ванну и, надев ночную сорочку, вернулась к Дмитрию. Он стоял у каминной полки и молча курил. Подобрав под себя ноги, я села в кресло и стала ждать, сама начинать разговор не хотела. <…>

И мы молчали. <…>

Был уже седьмой час утра, когда Дмитрий, бросив свою последнюю сигарету в золу камина, поднялся и устало потянулся. <…> На следующий день я проснулась с тяжелой головной болью… <…> Обед подали в комнату Дмитрия, где он ждал меня с Феликсом Юсуповым – своим приятелем-заговорщиком, и одним из наших дядей…»[188]

Набережная реки Фонтанки, 42 / Невский проспкт, 41

В этот дворец, который в конце 1916 года, когда происходили вышеописанные события, назывался Сергиевский, приехала великая княгиня Мария Павловна к своему брату Дмитрию, как только узнала о том, что он был одним из участников убийства Григория Распутина. Именно здесь Дмитрий, Мария и их друг Феликс Юсупов ожидали, какое наказание ждет заговорщиков за содеянное.

Роскошный дом, принадлежавший почти весь XIX век, в том числе всю его вторую его половину – в том виде, в котором знаем мы дворец сейчас, – дворянскому роду Белосельских-Белозерских, к веку XX перешел во владение членов императорской семьи. В 1884 году к собственной свадьбе здание купил 27-летний великий князь Сергей Александрович, сын Александра II. Женой его стала Гессен-Дармштадтская принцесса, получившая православное имя Елизавета Федоровна. Сестра Елизаветы, будущая императрица Александра Федоровна, некоторое время перед бракосочетанием с Николаем II также проживала здесь.

Могла ли она представить тогда, что в этих стенах совсем скоро раздастся детский смех будущего убийцы ее друга и наставника Григория Распутина, единственного человека, поддерживавшего в ней надежду на излечение ее больного гемофилией сына.

Великий князь Дмитрий Павлович попадет вместе со своей сестрой Марией на воспитание к Сергею и Елизавете в 1902 году, в возрасте 11 лет, после того, как его родной отец, вдовец, великий князь Павел Александрович, вступит в морганатический брак с разведенной графиней и будет отрезан Николаем II и от России, и от всех полагавшихся ему доходов и привилегий. Дети Павла будут переданы опекунам, не имевшим собственного потомства, и станут жить на несколько городов, в различных дворцах и особняках своих попечителей, в том числе и здесь, в Сергиевском дворце.

После смерти Сергея от рук террориста и принятия Елизаветой монашества в миру владельцем дворца станет Дмитрий. Именно здесь в 1916 году, убив фаворита своей «тети», он будет содержаться под домашним арестом и ожидать решения своей судьбы вместе со своим другом и сообщником – князем Феликсом Юсуповым. Сестра Мария, приехавшая навестить брата, обсудит с собравшейся компанией и в особенности с приставленным к Дмитрию генералом Лаймингом, его добрым наставником, положение дел. Очевидно, что большая часть общества, в том числе императорской крови, вздохнули с облегчением после убийства Распутина, пользовавшегося своей властью над императрицей для участия в государственных делах. Тем не менее сама императорская семья, в особенности Александра Федоровна, горячо оплакивает кончину старца и желает наказать виновных, не слушая прошений родственников о снисхождении. Предательство 25-летнего Дмитрия, никогда не вызывавшего симпатию у Императрицы, особенно чудовищно – неблагодарный юноша забыл, что воспитывала его в заботе и довольстве ее собственная сестра. С другой стороны, Николай II, хотя и был также возмущен поступком молодых людей, относился к Дмитрию как к сыну. К тому же император понимал, что, став сейчас героями в среде офицеров и многих высокопоставленных лиц, убийцы Распутина в случае слишком сурового наказания будут отомщены волной негодования, последствия которой непредсказуемы.

Мучительно ожидая в этих стенах своей участи, друзья-сообщники наконец получили высочайшие распоряжения. Феликс Юсупов был сослан в семейное имение, а Дмитрий – на службу в Персию. Наказание Дмитрия, хоть и было более суровым, особенно учитывая его слабое здоровье, фактически спасло ему жизнь, позволив после революции эмигрировать в Англию, затем в США, а в Париже даже пережить бурный роман с иконой моды Коко Шанель.

Дворец же, по паркетным залам которого ступала семья последнего русского императора, после революции был занят сначала курсами красной пропаганды, а затем, в течение более полувека, – райкомом комсомола и райкомом коммунистической партии.

Список источников

1. Б. М. Кириков, Л. А. Кирикова, О. В. Петрова. Невский проспект. Дом за домом. – 4-е изд., перераб. – М.: Центрполиграф, 2013.

2. Весь Петроград – 1923

3. Кириков Б. М., Кирикова Л. А., Петрова О. В. Невский проспект. – Москва – Санкт-Петербург, ЦЕНТРПОЛИГРАФ, МиМ-Дельта, 2004.

4. Мосолов А. А. При дворе последнего императора // Наука, 1992.

5. Письмо к царю. // «Утро Россіи». 4 марта 1917, № 61, стр. 3.

6. Романова М. П. Воспоминания великой княжны. Страницы жизни кузины Николая II. 1890–1918 // Центрполиграф, 2008.

7. Телеграммы. // «Правительственный Вѣстникъ». 5 (18) февраля 1905 года, № 28, С. 4. Телеграммы. Об убийстве Сергея Александровича. 04 (17) 02.//Петербургский листок. СПб., 1905. – к № 27.

8. Юсупов Ф. Ф. Конец Распутина – Париж, 1927.

9. Юсупов Ф. Ф. Мемуары – М.: «Захаров», 2011.

Доходный дом Пряничникова(1839, Морган)

Владимирский пр., 11 / Графский пер., 10х

«Ну, в какую же я трущобу попал, Варвара Алексеевна! Ну, уж квартира! Прежде ведь я жил таким глухарем, сами знаете: смирно, тихо; у меня, бывало, муха летит, так и муху слышно. А здесь шум, крик, гвалт! Да ведь вы еще и не знаете, как это все здесь устроено. Вообразите, примерно, длинный коридор, совершенно темный и нечистый. По правую его руку будет глухая стена, а по левую все двери да двери, точно нумера, все так в ряд простираются. Ну, вот и нанимают эти нумера, а в них по одной комнатке в каждом; живут в одной и по двое и по трое. Порядку не спрашивайте – Ноев ковчег! <…>

…Стоит только минуты две побыть у нас, так и пройдет и не почувствуешь, как все пройдет, потому что и сам как-то дурно пропахнешь, и платье пропахнет, и руки пропахнут, и все пропахнет, – ну, и привыкнешь. У нас чижики так и мрут. <…> Кухня у нас большая, обширная, светлая. Правда, по утрам чадно немного, когда рыбу или говядину жарят, да и нальют и намочат везде, зато уж вечером рай»[189].

Федор Достоевский, поселяя своего героя Макара Девушкина в такие меблированные комнаты, вдохновлялся собственным опытом. Именно здесь, в этом доходном доме коллежского советника Константина Пряничникова, 24-летний писатель жил, когда писал свой роман о маленьком человеке. Свой адрес он назвал в письмах так: «в Графском переулке, что близ Владимирской церкви, в доме Пряничникова»[190].

Владимирский проспект, 11 / Графский переулок, 10

Он жил на втором этаже в трехкомнатной квартире с младшим братом, 19-летним Андреем, а окнами его были те, что выходят на Графский переулок. Андрей вспоминал, что квартирка их, по контрасту с обиталищем Макара Девушкина, была «очень светленькой и веселенькой»[191] и состояла из трех комнат – спален братьев, общей приемной, а также передней и кухни. После отъезда брата соседом писателя по квартире сначала был медик Ризенкампф, несчастные и бедные пациенты которого снабдили Достоевского множеством типичных петербургских историй, определивших стиль писателя, а после квартиру в этом доме с ним делил 23-летний писатель Григорович, которому Достоевский именно здесь впервые читал этот отрывок из «Бедных людей», ставших первым появившимся в печати произведением молодого гения, сразу же признанного влиятельным критиком Виссарионом Белинским, а вместе с ним и всем литературным сообществом Петербурга, активно обсуждавшим и восхищавшимся созданным в этих стенах романом.

Список источников

1. Достоевский Ф. М. Бедные люди. Текст произведения. Источник: Ф. М. Достоевский. Собрание сочинений в 15 т. Л., «Наука», 1988. Т. 1.

2. Фридлендер Г. М. Примечания // Ф. М. Достоевский. Полное собрание сочинений в тридцати томах / под ред. Г. М. Фридлендера. – Ленинград: Наука, 1972.

3. Белинский В. Г. Полное собрание сочинений. – Москва: Издательство Академии наук СССР, 1955.

4. Достоевский А. М. Воспоминания Андрея Михайловича Достоевского / Ред. и вступ. ст. А. А. Достоевского. Л.: Изд. писателей в Ленинграде, 1930.

5. Григорович Д. В. Из «Литературных воспоминаний» // Ф. М. Достоевский в воспоминаниях современников. Т. 1. С. 206.

6. Тихомиров Б. Н., Адреса Достоевского в Петербурге: критический анализ источников и экспертиза краеведческих публикаций // Электронный научный журнал «Неизвестный Достоевский», 2014.

7. Трутовский К. А. Воспоминания о Федоре Михайловиче Достоевском // Ф. М. Достоевский в воспоминаниях современников. Т. 1.

Доходный дом Мурузи (1876, Серебряков)

Литейный пр., 24 / Пестеля ул., 27 / Короленко ул., 14

«Нас было трое в этих наших полутора комнатах: отец, мать и я. <…>

Моя половина соединялась с их комнатой двумя большими, почти достигавшими потолка арками, которые я постоянно пытался заполнить разнообразными сочетаниями книжных полок и чемоданов, чтобы отделить себя от родителей, обрести некую степень уединения. <…> Испробовал всевозможные умопомрачительные приспособления и одно время даже помышлял о сооружении четырехметровой высоты аквариума с дверью посередине, которая соединяла бы мою половину с их комнатой. <…>…Решением оказалось приумножение книжных полок с моей стороны, прибавление и уплотнение складок драпировки – с родительской. Нечего и говорить, что им не нравились ни решение, ни подоплека самого вопроса. <…>

У нас имелись два платяных шкафа с зеркалами на дверцах в полную величину… По их сторонам и над ними я смастерил полки, оставив узкий проход, по которому родители могли протиснуться на мою половину и обратно. Отец недолюбливал сооружение в особенности потому, что в дальнем конце моей половины он сам отгородил темный угол, куда отправлялся проявлять и печатать фотографии и откуда поступала немалая часть наших средств к существованию.

В том конце моей половины была дверь. Когда отец не работал в темном закутке, я входил и выходил, пользуясь ею. „Чтобы не беспокоить вас“, – говорил я родителям, но в действительности с целью избежать их наблюдения и необходимости знакомить с ними моих гостей и наоборот. Для затемнения подоплеки этих визитов я держал электропроигрыватель, и родители постепенно прониклись ненавистью к И. С. Баху. <…>

Суммарный результат походил на баррикаду; за ней, однако, Гаврош чувствовал себя в безопасности, и некая Марина могла обнажить не только бюст»[192].

Литейный проспект, 24 / улица Лестеля, 27 / улица Короленко, 14

Здесь, в знаменитом доходном доме, выстроенном в конце XIX века для потомка знатного фанариотского рода, 70-летнего князя Александра Мурузи в мавританском стиле, в веке XX находились «полторы комнаты» семьи Бродского в коммунальной квартире.

Архитектурное чудо, смотреть на которое съезжались со всех концов столицы, здание, где долгие годы богемные вечера устраивала одна из самых известных и противоречивых литературных пар Серебряного века – Зинаида Гиппиус и Дмитрий Мережковский, где Николай Гумилев собирал литераторов на собрания Дома поэтов, теперь было поделено на разделенные фанерой клетушки из расчета 9 кв. метров на человека, или комната – на семью.

Семье Бродского, насколько это возможно, повезло – в шести комнатах коммуналки обитало всего 11 человек (в то время как в некоторых квартирах число жильцов могло доходить и до сотни), а среди в общем-то приятных соседей была всего одна доносчица – хирург районной поликлиники. Общие уборная и кухня были достаточно просторными, и не знавший другой жизни 15-летний Иосиф устраивал здесь, в собственноручно созданных «баррикадах» свою жизнь – учился, сменил 13 мест работы, писал стихи, влюблялся (через 12 лет, пробираться с черного хода «в полторы комнаты» будет художница Марианна Басманова, родившая от Иосифа сына.

Я обнял эти плечи и взглянул

на то, что оказалось за спиною,

и увидал, что выдвинутый стул

сливался с освещенною стеною.

Был в лампочке повышенный накал,

невыгодный для мебели истертой,

и потому диван в углу сверкал

коричневою кожей, словно желтой.

Стол пустовал. Поблескивал паркет.

Темнела печка. В раме запыленной

застыл пейзаж. И лишь один буфет

казался мне тогда одушевленным[193].

<…>

Позже отсюда 23-летним юношей будет отправлен в ссылку в Архангельскую область обвиненный в тунеядстве поэт, а еще через 8 лет лишен гражданства и вынужден эмигрировать в США.

Родители Бродского, до конца жизни прожившие в своих «полутора комнатах», несмотря на десятки прошений с обеих сторон, никогда больше не увидят единственного сына, которому не позволено будет даже приехать на похороны любимых им людей. Призраки прошлого останутся лишь в воспоминаниях поэта, мысленно возвращавшегося в свою молодость, проходные дворы Литейного проспекта и улицы Пестеля, громадный коммунальный дом Мурузи и свои полторы комнаты с балконом, выходящим на Спасо-Преображенский собор, на фоне которого каждый год в день рождения отец фотографировал подрастающего поэта Иосифа Бродского.

Список источников

1. Бродский И. Полторы комнаты // «Новый Мир» № 2, 1995.

2. Бродский И. Сочинения Иосифа Бродского, т. 3 // КПО «Пушкинский фонд», 1992.

3. Вигдорова Ф. А. Записи суда над Иосифом Бродским // «Самиздат века». Минск-М.: «Полифакт», 1997.

4. Волков С. Диалоги с Иосифом Бродским. – М.: Независимая газета, 1998; 2000. – 328 с., ил. ISBN 5–86712–049-X (Серия «Литературные биографии»); М.: Эксмо, 2006.

5. Зодчие Санкт-Петербурга. XIX – начало XX века / сост. В. Г. Исаченко; ред. Ю. Артемьева, С. Прохватилова. – СПб.: Лениздат, 1998.

6. Исаченко В. Г., Питанин В. Н. Литейный проспект. – Лениздат, 1989.

7. Л. В. Лосев. Иосиф Бродский: Опыт литературной биографии. М.: Молодая гвардия, 2006.

Особняк Тенишевых (1898, Сабанеев)

Английская наб., 14 / Галерная ул., 13

«В начале замужества жизнь моя в Петербурге была очень трудной. Первым делом по приезде я должна была немедля заняться нашим домом на Английской набережной…: в нем не только не оставили стула, но даже сорвали со стен деревянные резные панели и мраморные облицовки каминов. Мужу действовали на нервы пустые комнаты. Он очень торопил меня с устройством, желая поскорей установить правильный порядок жизни. Началась усиленная беготня по магазинам, и я сразу очутилась во власти обойщиков и всевозможных поставщиков. <…>

Для каминов… я обратилась к очень искусному резчику…который пресерьезно предлагал мне сделать камин в стиле „вампир“, а из магазина Коровина явился приказчик с заграничными образчиками мебельной материи, окрестивший все светло-зеленые тона – „виардо“, что означало „vert d’eau“, цвета морской волны. Трудно было в короткий срок согласовать весь „вампир“ с „виардо“, и я, как могла, частью от старьевщиков, частью на аукционах, приобретала красивые вещи, устраивая дом, по возможности, уютно. Выручили меня акварели хороших мастеров из моей коллекции, которую я еще с незапамятных времен с любовью собирала. Развешанные в большом количестве по стенам, они очень украсили наши комнаты»[194].

Английская набережная, 14 / Галерная улица, 13

Сюда, в только что купленный особняк на Английской набережной, въехала 34-летняя княгиня Мария, новоиспеченная супруга князя Вячеслава Тенишева, крупного металлопромышленника и мецената на 14 лет старше ее. Это был ее второй брак, уже во время разногласий по обустройству дома показавшийся в плане взаимопонимания супругов не слишком удачным. Оказалось, что князь – не большой поклонник искусства, собирательство и изучение которого для Марии было смыслом всей жизни.

Тем не менее в течение десятилетия жизни в этом особняке княгине удалось сделать его центром петербургской культурной жизни. В помещениях, выходящих на Галерную улицу была открыта художественная студия, которую под руководством Репина посещали Билибин, Левитский, Маковская.

«Студия выходила на Галерную. На этой улице не было ни ресторана, ни приличной столовой или кондитерской. <…> Я придумала, чтобы устранить это неудобство, устроить в особой комнате, рядом с мастерской, что-то вроде чайной. В двенадцать часов подавался огромный самовар с большим количеством булок. Вначале мои художники стеснялись пользоваться даровым чаем, отказывались под разными предлогами, некоторые даже удирали до двенадцати часов, но потом понемногу привыкли к этому обычаю, тем более что я приходила вначале сама с ними пить чай во время перемены, приглашая составить мне компанию. <…>

Иногда у нас в студии по вечерам собирались художники, пели, играли и даже танцевали, устраивались чтения, и всегда было так молодо, весело, непринужденно. Однажды я устроила для моих больших детей нарядную елку, на которой красовались карандаши, резинки и много сладостей, а потом мы до утра танцевали. Кажется, это единственное место в Петербурге, где я так от души веселилась»[195].

В доме регулярно проводились концерты и музыкальные вечера с участием Скрябина, Ауэра, Чайковского, аккомпанировавшего самой хозяйке дома, прекрасно исполнявшей романсы. Увлеченная коллекционированием и меценатством, Тенишева финансово поддерживала Дягилева, Бенуа, издательство журнала «Мир Искусства», принимая своих многочисленных творческих друзей и протеже в этих стенах. Здесь проходили обеды по случаю выставок Васнецова, Врубеля, а Репин, давний друг Марии, как-то написал ее мрачный портрет в скромном домашнем халате, нешуточно разозливший снисходительно относившегося к увлечению жены искусством князя Вячеслава, воскликнувшего: «Боже мой, да когда же эти художники тебя проучат и так тебя намалюют, что раз навсегда отобьют охоту к подобной пачкотне…»[196]

В 1903 году, после смерти мужа, 45-летняя княгиня оставила этот особняк, переехав в новый, находившийся неподалеку. Большую часть времени Мария проводила в своем имении Талашкино под Смоленском, где она создала собственный художественно-образовательный центр, открыла музей, ремесленное училище, мастерские, построила церковь и полностью погрузилась в любимый ею мир старины, искусства и коллекционирования.

Это же здание было передано дочери княгини от первого брака Марии, в замужестве баронессе фон дер Остен-Сакен. В 1905 году она стала владелицей этого особняка, и, хотя сама там практически не бывала, этот дом стал свидетелем печальной кончины ее мужа, который совершил здесь самоубийство, доведенный до отчаяния огромными долгами (он был заядлым карточным игроком). О кончине камер-юнкера барона Ивана Остен-Сакена, состоявшего правителем дел Императорского патриотического общества, 24 марта 1909 года написали все утренние газеты:

«Вчера, поздно вечером, в д. № 13, по Галерной ул., принадлежащий жене камер-юнкера Высочайшего двора, барона Остен-Сакена, были экстренно вызваны проживающие поблизости врачи-хирурги.

Застрелился муж домовладелицы… <…>

Барон покончил с собою в рабочем кабинете выстрелом из револьвера в рот.

Покойному было всего 35 лет.

Причины смерти, как предполагают, нужно искать в личной, интимной жизни барона.

На письменном столе нашли запечатанное письмо, адресованное баронессе Марии Рафаиловне Остен-Сакен и несколько других писем к родителям, братьям и родным. <…>

Весть о самоубийстве барона ночью облетела высокопоставленный Петербург, и сегодня с утра в квартиру его приезжали многие лица с выражением соболезнования»[197].

Этой трагедией закончилась история пребывания семьи Тенишевых в стенах особняка – следующая владелица здания, жена штаб-ротмистра Мария Чаплиц сразу же после покупки распорядится обновить и перестроить обе части дома – и по Галерной улице, и по Английской набережной.

Список источников

1. История Петербурга, Выпуски 41–46 // «Нестор», 2008.

2. Кириков Б. М. Петербургская неоклассика начала ХХ века: Каталог построек // Невский архив: Историко-краеведческий сборник. III. СПб., 1997.

3. Самоубийство камер-юнкера барона И. Л. Остен-Сакена // Биржевые ведомости, номер от 24 марта 1909 г.

4. Тенишева М. Впечатления моей жизни. Воспоминания. – М.: «Захаров», 2002.

Доходный дом Громова(1859, Винтергальтер)

Большой пр. ВО, 6 / 2-я линия ВО, 13 / Репина ул., 14

«Г. Костомаров утверждает, будто бы я диктовал ему в Знаменской гостинице воззвание к раскольникам. <…>…При втором мартовском допросе… он сказал: „Вы повели меня в гостиницу потому, что ваш… кабинет был неудобен для диктования“. Но эти слова г. Костомарова показывают только, что он забыл положение моего кабинета в тогдашней моей квартире (на Васильевском острове, во 2-й линии, в доме Громова). Нельзя было бы желать комнаты более удобной для тайной диктовки. Эта комната отделена от других коридором.

Но эта комната имела менее хорошие обои, менее красивую печь, менее красивые полы, чем другие комнаты той квартиры; вероятно, г. Костомаров… перезабыл, подумал, что она неудобна для нужной ему тайной диктовки… Напрасно. Очень удобно было бы поместить тайную диктовку в мой кабинет»[198].

В.О., Большой проспект, 6 / 2-я линия, 13 / улица Репина,14

Так на одном из допросов описывал свой кабинет в этом доме Николай Чернышевский, уже год находившийся в заключении в одиночной камере Петропавловской крепости.

32-летний писатель поселился здесь, в квартире № 7, 3 года назад вместе с обожаемой женой Ольгой и тремя сыновьями – 6, 3 и 2 лет. К этому времени Чернышевский, хоть и не написал еще «Что делать», уже был широко известен как революционер и социалист. Его экономическую теорию изучает Карл Маркс, радикальные народники выбирают вдохновителем, а жена поддерживает во всех опасных проектах, ведь еще до свадьбы Николай предупредил пылкую и бесстрашную Ольгу (а по мнению родственниц – «взбалмошную бабенку с нестерпимым характером»), что его идеи пахнут каторгой.

Семья прожила в этом доме всего год, с 1860 по 1861 год, но события этого года перевернули всю их жизнь.

Практически сразу после переезда, за пару месяцев до своего 4-летия, в этих стенах умирает от скарлатины средний сын. Затем – отмена крепостного права и усиление революционной работы Чернышевского, и, наконец, появление общества «Земля и воля», готовившего крестьянскую революцию. Формально Чернышевский в нем не состоял, но все знали его как главного вдохновителя.

Набоков, высмеивавший Чернышевского, представил его в этом доме так: «Всегда, по тогдашнему обычаю, в халате (закапанном даже сзади стеарином), он сидел день-деньской в своем маленьком кабинете с синими обоями, здоровыми для глаз, с окном во двор (вид на поленницы, покрытые снегом), у большого стола, заваленного книгами, корректурами, вырезками. Работал так лихорадочно, так много курил, так мало спал, что впечатление производил страшноватое: тощий, нервный, взгляд зараз слепой и сверлящий, отрывистая, рассеянная речь, руки трясутся… <…> Прислонившись к камину и что-нибудь теребя, он говорил звонким, пискливым голосом»[199].

Ольга, которую муж боготворил, поддерживала его не только во всех начинаниях, но и в идеях человеческой свободы, в том числе в браке. Набоков, презиравший ее еще больше, чем Чернышевского, снова возвращается в злополучный кабинет писателя: «Как она швырялась тарелками! <…> А эта страсть к перемене мест… Эти диковинные недомогания…..Она любила вспоминать, как… пыльным, солнечным вечером, на рысаке, в фаэтоне, перегоняла вел. кн. Константина, откидывая вдруг синюю вуаль и его поражая огненным взглядом, или как изменяла мужу с польским эмигрантом Савицким, человеком, славившимся длиной усов: „Канашечка-то знал… Мы… в алькове, а он пишет себе у окна“. Канашечку очень жаль, – и очень мучительны, верно, были ему молодые люди, окружавшие жену и находившиеся с ней в разных стадиях любовной близости, от аза до ижицы. Вечера у Чернышевской бывали особенно оживлены присутствием ватаги студентов-кавказцев. Николай Гаврилович почти никогда к ним не выходил. Раз, накануне Нового года, грузины… ворвались в его кабинет, вытащили его, Ольга Сократовна накинула на него мантилью и заставила плясать»[200].

Еще во время жизни в этом доме за писателем установили тайный надзор. У этих стен бродил каждый вечер жандарм в штатском, всматриваясь в окна и записывая всех приходящих. Одним из гостей Чернышевского оказался 23-летний Всеволод Костомаров, который под видом революционера-демократа посещал старшего «коллегу». На самом деле он был доносчиком, недавно арестованным за печать подпольной литературы и согласившимся шпионить для Третьего отделения.

Показания Костомарова очень пригодились следственной комиссии, которая полтора года не могла вынести приговор «врагу Российской империи номер один». Ольге Чернышевской было всего 29, а сыновьям – 10 и 6, когда Николая отправили на каторгу и в ссылку, которая продлилась 20 лет. «Об одном прошу тебя: будь спокойна и весела, не унывай. <…>…Наша с тобой жизнь принадлежит истории; пройдут сотни лет, а наши имена все еще будут милы людям; <…> Так надобно же нам не уронить себя со стороны бодрости характера перед людьми, которые будут изучать нашу жизнь»[201].

Ольга покинула Петербург и до конца жизни жила в Саратове, переписываясь с мужем (впрочем, писал в основном он). За несколько месяцев до смерти Чернышевский воссоединился со своей единственной любовью.

Список источников

1. Богословский Н. В. Николай Гаврилович Чернышевский. М.: Молодая гвардия, 1955.

2. Дополнительное показание Чернышевского сенату от 1 июня 1863 г. Опубликовано М. К. Лемке («Былое», 1906, № 4, стр. 149–177). Подлинник: ЦГАОР, ф. 112, ед. хр. 38, лл. 16–27 об.

3. Набоков В. В. Дар // Нью-Йорк: Издательство имени Чехова, 1952

4. Плещеев А. Н. Письмо к А. Н. Пыпину // H. T. Чернышевский в воспоминаниях современников // М., «Художественная литература», 1982.

5. Порох И. В. Дело Чернышевского: Сборник документов // Приволж. кн. изд., 1968.

6. Социалист-утопист. Утопический социализм: Хрестоматия / Общ. Ред. А. И. Володина. – М.: Политиздат, 1982.

7. Чернышевская Н. М. Семья Н. Г. Чернышевского // Приволжское книжное изд-во, 1988.

8. Чернышевский Н. Г. Дневник моих отношений с тою, которая теперь составляет мое счастье // Чернышевский Н. Г. Полное собрание сочинений: В 15 т. М.: Гослитиздат, 1939.

Доходный дом Громова(1859, Винтергальтер)

Большой пр. ВО, 6 / 2-я линия ВО, 13/ Репина ул., 14

«„Ж“ – Женя умерла 28 дек. в 12–00 час утра 1941 г.

„Б“ – Бабушка умерла 25 янв 3 ч. дня 1942 г.

„Л“ – Лека умер 17 марта в 5 час утра 1942 г.

„В“ – Дядя Вася умер 13 апреля в 2 ч ночь 1942 г.

„Л“ – Дядя Леша 10 мая в 4 ч дня. 1942

„М“ – Мама в 13 мая в 7–30 час утра 1942 г.

„С“ – Савичевы умерли.

„У“ – Умерли все.

„О“ – Осталась одна Таня»[202].

В пустой холодной квартире № 1 на первом этаже этого дома писала свой страшный блокадный дневник 11-летняя школьница Таня Савичева, потерявшая за 6 голодных месяцев войны всю свою большую семью. Поставив точку в день смерти матери Марии, она оставит ненужную ей больше тетрадку здесь и пойдет ночевать к 13-летней подруге Вере, жившей с родителями этажом выше. Мама девочки завернет тело Марии в серое одеяло, а отец добудет тележку из соседнего детского сада, чтобы отправиться по мосту через Смоленку в ангар, куда со всего Васильевского острова свозили трупы. Таня проделать этот путь не сможет – от голода она почти не ходит.

Здесь в 1930–1944 гг. жила Савичева Таня, автор известного Блокадного дневника

Вечером соседи разделят с ней свой ужин – кусочек селедки. А утром Таня навсегда покинет этот дом: «Когда мы ложились спать, она показала матерчатый мешочек, висевший на веревке у нее на шее. Объяснила, что там драгоценности, оставшиеся от отца. Она собиралась менять их на хлеб. На следующее утро Таня ушла. Больше я ее никогда не видела».

Истощенная девочка соберет свое нехитрое богатство (мамина фата, венчальные свечи и 6 свидетельств о смерти) и переедет к бабушкиной племяннице. В пустую квартиру в том же году попадет снаряд, но больная туберкулезом и дистрофией Таня уже перейдет от родственницы в детский дом, готовившийся к эвакуации, и, несмотря на хороший уход, ослепшая и обессиленная, умрет в 14 лет, не дождавшись окончания войны.

Вернемся в эти же стены на 30 лет назад. В 1910 году 21-летняя Мария Савичева с мужем Николаем и тремя его братьями открывают в этом доме пекарню-кондитерскую. Здесь же и поселяются на нескольких этажах. Полная жизнь Марии, хозяйки предприятия, жены и матери 8 детей, к 1940 году превращается в выживание. Потеряв троих детей, умерших здесь от скарлатины еще до революции, а в 30-е, пережив смерть мужа, потерю пекарни и высылку из города, Мария снова возвращается с детьми и матерью в этот дом, чтобы встретить в нем войну и блокаду, и поселяется в своей бывшей квартире, уменьшенной до двухкомнатной. На втором этаже живут два брата умершего мужа, сменившие профессию с пекарей на директора книжного магазина и заводского снабженца.

С началом войны веселая и дружная семья, несмотря на тяготы и начавшийся голод, продолжает работать (старики и дети в том числе), а вечерами находит силы петь, музицировать и устраивать посиделки с дядями-холостяками, спускавшимися на чай со 2-го этажа.

В 1941 году Тане было 11 лет, ее маме Марии – 52, бабушке – 74, дяде Васе – 55, дяде Леше – 70, брату Леониду (Леке) – 24, Михаилу – 20, сестре Жене – 33, Нине – 25. Заполненная чертежами записная книжка Нины, работавшей на заводе в конструкторском бюро, скоро понадобится Тане, чтобы сделать в ней под нужной буквой – «Ж» – первую страшную запись синим карандашом для рисования.

«Ж – Женя умерла 28 дек. в 12–00 час утра 1941 г.»

Женя с Ниной работали на одном машиностроительном заводе, но Женя – единственная из детей, кто жил отдельно, на Моховой. Транспорт больше не работал, и девушка, получавшая в день 125 г хлеба, пешком шла по колено в снегу (убирать его давно перестали) 7 километров на завод (на обратный путь сил не всегда хватало), где работала по 2 смены, а потом сдавала кровь для солдат. Однажды Нина пришла на работу и не встретила там сестру.

«Б – Бабушка умерла 25 янв 3 ч. дня 1942 г.»

В двухкомнатной квартире семья Савичевых в целях экономии топила печь лишь в одной комнате. Вторая, холодная, стала нежилой. Туда и отнесли тело бабушки, умершей от дистрофии в конце января. Как это почти всегда бывало в блокаду, до конца месяца тело старались скрывать, чтобы получить за умершего хлеб, выдаваемый по карточке, и продлить жизнь оставшимся в живых.

«Л – Лека умер 17 марта в 5 час утра 1942 г.»

Леонид был в семье главным заводилой – играл в самодеятельном оркестре, устраивал в этом доме концерты и петь привлекал всех родственников. В армию его не взяли из-за плохого зрения, и он пошел на Адмиралтейский завод, где часто ночевал, т. к. уже став дистрофиком, ходить на Васильевский остров через Неву не мог. «Леонид Савичев работал очень старательно, ни разу не опоздал на смену, хотя был истощен. Но однажды он на завод не пришел»[203].

«В – Дядя Вася умер 13 апреля в 2 ч ночь 1942 г.»

«Л – Дядя Леша 10 мая в 4 ч дня. 1942»

Оба дяди, несмотря на возраст, пытались отправиться на фронт, но остались в городе служить в ПВО. Скончались от дистрофии.

«М – Мама в 13 мая в 7–30 час утра 1942 г.»

Мария, одна из лучших сотрудниц швейной артели, работала здесь, на дому, швеей и вышивальщицей, а с началом войны стала шить обмундирование для солдат. Потеряв мать, Таня заполнила оставшиеся страницы записной книжки: «Савичевы умерли. Умерли все. Осталась одна Таня». Нину и Мишу девочка в дневник не вписала, потому что исчезли они неожиданно, и дат их смерти она не знала.

Позже выяснится, что брат и сестра выжили – Нину эвакуировали прямо с завода без возможности известить семью, а про Мишу, уехавшего на фронт, семья знала только известие об окружении его отряда фашистами. Он выжил, но письма его в осажденный Ленинград не доходили.

Птицы смерти в зените стоят.

Кто идет выручать Ленинград?

Не шумите вокруг – он дышит,

Он живой еще, он все слышит:

Как на влажном балтийском дне

Сыновья его стонут во сне,

Как из недр его вопли: «Хлеба!»

До седьмого доходят неба…

Но безжалостна эта твердь.

И глядит из всех окон – смерть.

И стоит везде на часах

И уйти не пускает страх[204].

(Анна Ахматова)

Список источников

1. Алексеев С. П. Великие битвы великой страны // АСТ, 2013.

2. Ахматова А. А. Четки: Anno Domini; Поэма без героя // ОЛМА Медиа Групп, 2005.

3. Весь Ленинград – 1924–1928.

4. Маркова, Лилия Никитична. Блокадная хроника Тани Савичевой, Петербургская семья (26 сентября 2009 г.).

5. Мелуа А. И. Блокада Ленинграда // Изд-во «Гуманистика», 1999.

6. Миксон И. Жила, была. – Историческое повествование. – Л.: Детская литература, 1991.

7. Солсбери Г. 900 дней. Блокада Ленинграда: Пер. с англ. – М.: Издательская группа «Прогресс»-«Литера», 1993.

8. Сульдин А. В. Блокада Ленинграда. Полная хроника – 900 дней и ночей // АСТ, 2015.

Доходный дом (1899, Виндельбандт)

Фурштатская ул., 12 / Друскеникский пер., 4

«Петербург. 1919 год. Сугробы. Тишина. Холод и голод. Вспученный от ячменной каши живот. Немытые месяц ноги. Окна, забитые тряпьем. Жидкая сажа печки… Вхожу в дом. Огромный дом на Фурштадтской. Лифт висит. В нем – замерзшие нечистоты. Дверь во втором этаже. Стучу. Никого. Звоню. На удивление, звонит звонок. Открывает горничная в наколке и туфельках. Тепло. Боже мой, тепло!.. Нет, этому поверить нельзя – натоплена огромная кафельная печка, да так, что подойти нельзя. Ковры. Занавески. Живые цветы – гиацинты синие – в корзине на столике. Коробка драгоценных папирос. Синяя, почти как гиацинты, дымчатая кошка вытягивает высокую спину, увидев меня, и женщина, почему-то в белом платье – или капоте (я не различаю), или это то, что надевается под платье, – идет ко мне, улыбаясь, протягивая руку с розовыми длинными ногтями. И чулки у нее розовые тоже. Розовые чулки! <…>

Она усадила меня в кресло, взяла мои руки в свои, сама расстегнула мне ворот, чтобы не было слишком жарко. Потом велела раздеться, позвонила горничной и приказала подать чай. Она смотрела на меня с невыразимым вниманием, забота была в ее глазах, забота и любопытство. <…> Потом, когда принесли чай, она налила себе и мне, положила мне на тарелку тонкие ломтики белого хлеба, намазанные маслом и покрытые ветчиной и сыром, и стала говорить сама, слегка повернувшись в сторону, чтобы не смущать меня. И я ела, ела, ела. <…>

Фурштатская улица, 12 / Друскеникский переулок, 4

Я никогда еще не встречала в своей жизни такой женщины – от нее шло на меня дуновение какого-то таинственного, прекрасного и побеждающего равновесия.

Но когда я думала о гиацинтах, о горничной, о тепле и чистоте, что-то бунтовало во мне, и я спрашивала себя: неужели все это действительно существует и не найдется управы на это? Ведь нашлась же она на нас с мамой, на певца моего, на тысячи других, у которых отмерзают пальцы, крошатся зубы, лезут волосы от голода, холода, страха, грязи, – неужели не найдется, товарищи чекисты, управы на эту квартиру, эту женщину, эту дымчатую кошку и никто не вселит в эту гостиную вшивое семейство какого-нибудь слесаря, которое роялем воспользуется как уборной, а ее по утрам будут заставлять его чистить – своими розовыми руками, и это будет называться „гражданской повинностью“? Неужели так вот все это и останется? И мы все, оборванные, обворованные, голодные, разбитые, стерпим это? И голландский сыр, и толстое полено с коричневой корочкой в печке, и молоко на блюдечке, в которое кисанька макает свой язычок? <…>

И сквозь это ожесточение, которое впервые в жизни снизошло на меня с такой силой… я вдруг вспомнила ее самое, Марию Николаевну Травину, поцеловавшую меня в обе щеки, смотревшую на меня внимательно и нежно. И она мне являлась тогда таким диким, непостижимым совершенством, что я плакала еще сильнее, плакала навзрыд и все бежала, бежала по улице, сама не зная, зачем я бегу, куда, и зачем мне теперь дом, наша комната, мама, и что я сама такое, и вот этот город – зачем он? И что такое жизнь? И Бог? Где Он? Почему Он не сделал всех нас такими же, какой сделал ее?»[205]

Вероятно, именно в этот дом поселила олицетворявшую барский уклад жизни героиню, певицу Травину, писательница Нина Берберова.

Берберова, известная своими эмигрантскими мемуарами, в художественной прозе также не обошла тему революционного Петрограда и в повести «Аккомпаниаторша», написанной в Париже, вернулась в город своей молодости, в район Кирочной – Литейного – Фурштатской, где жила перед эмиграцией и навсегда запомнила каждый дом.

Точного адреса в тексте нет, но по подсказкам – именно сюда, в чудом сохранившуюся роскошь квартиры на втором, самом престижном, этаже доходного дома, приходит к элегантной певице нищая пианистка в поисках работы.

В этом же доме мысли о классовом неравенстве возникали и у реального его жителя – революционера Петра Лаврова, дворянина, презиравшего свое сословие.

В 1923 году, когда сюжет «Аккомпаниаторши» подойдет к логичному финалу, Фурштатскую улицу переименуют в улицу Петра Лаврова.

Список источников

1. Архитекторы-строители Санкт-Петербурга середины XIX – начала XX века. Под общ. ред. Б. М. Кирикова. – СПб. Пилигрим, 1996.

2. Берберова Н. Н. Аккомпаниаторша: рассказы в изгнании // АСТ, 2011.

3. Лавров П. Л. Избранные сочинения на социально-политические темы. – М., 1934

4. Санкт-Петербург. Петроград. Ленинград: Энциклопедический справочник. – М.: Большая Российская Энциклопедия. Ред. коллегия: Белова Л. Н., Булдаков Г. Н., Дегтярев А. Я. и др. 1992.

5. Тхоржевский С. Испытание воли. Повесть о Петре Лаврове. – М.: Политиздат, 1985.

Дворец великого князя Владимира Александровича (1872, Резанов)

Дворцовая набережная, 26

«Не существовало в Петербурге двора популярнее и влиятельнее, чем двор великой княгини Марии Павловны, супруги Владимира Александровича. Да и сам великий князь умел пользоваться жизнью полнее всех своих родственников. Красивый, хорошо сложенный…с голосом, доносившимся до самых отдаленных комнат…. большой любитель охоты, исключительный знаток еды (он владел редкими коллекциями меню с собственными заметками, сделанными непосредственно после трапезы), Владимир Александрович обладал неоспоримым авторитетом. <…>

Великая княгиня Мария Павловна…умная, образованная и любезная женщина, представляла удивительно подходящую пару для Владимира Александровича. <…> Великая княгиня окружала себя выдающимися людьми… в своем дворце в Петербурге. Вела она и обширную переписку со многими видными деятелями Европы. <…>

Двор великой княгини блистал фрейлинами, которые были одна краше другой, притом все умницы и веселого нрава. Мария Павловна требовала, чтобы и вся прислуга имела элегантный и красивый вид. Из своих гостей она сближалась только с теми, кто умел разговаривать и не давал скучать.

С этими-то ближайшими и наиболее влиятельными родственниками отношения большого двора и стали наиболее натянутыми»[206].

Дворцовая набережная, 26

Такой видел жизнь, кипевшую в этом дворце, Александр Мосолов, начальник канцелярии министерства императорского двора. Каждый день наблюдая за жизнью Николая II и большого двора в Зимнем дворце, Мосолов по долгу службы также был в курсе всех дел малых дворов, например, располагавшегося в этом дворце, в нескольких метрах от Зимнего – двора Владимира Александровича, дяди императора, и его блистательной жены.

Видел он и холод в отношениях двух семей. Николай II испытывал перед властным дядей робость и не стремился допускать его до государственных дел. А предпочитавшая уединение императрица Александра недолюбливала популярную и успешную в общественной жизни Марию, которая одним движением руки собирала миллионы на благотворительность, искусно вела дипломатические беседы и демонстративно отпускала шутки по поводу того, что она, в отличие от императрицы, свое ремесло знает.

Именно в этом дворце, по соседству с императорским, проходили бесконечные балы и приемы, на которые стремился попасть весь свет. В этих же стенах произошел и окончательный разрыв двух родственных семей.

В 1905 году старший сын Марии и Владимира Кирилл женился на своей кузине, не испросив разрешения императора. Вся семья ожидала, что Николай II, соблюдая формальность, сделает ему выговор, «пожурит» и простит. Но давний накал отношений, немилость императрицы Александры, увеличившаяся еще и от того, что женой Кирилла стала не кто-нибудь, а разведенная супруга ее брата, привели к более жестоким мерам.

«Вскоре после свадьбы Кирилла Владимировича стало известно, что он приезжает в Петербург один принести повинную за брак без разрешения государя. <…>

Великий князь приехал в 9 часов вечера прямо с вокзала во дворец своих родителей, а в 10 часов ему доложили, что явился министр двора и желает его видеть по приказу царя.

Граф Фредерикс объявил Кириллу Владимировичу, что император повелевает ему в тот же день выехать обратно за границу и что доступ в Россию ему впредь воспрещен. О прочих налагаемых на него наказаниях он узнает по прибытии на место своего жительства. В тот же день в 12 часов ночи великий князь покинул Петербург.

Владимир Александрович был глубоко оскорблен этой мерою, принятой государем по отношению к сыну без уведомления отца, и на другой же день… заявил царю о своей обиде и высказал, что при таких обстоятельствах он государю больше служить не может… Император на это согласился»[207].

Уволившийся со всех постов 58-летний Владимир скончался через 4 года. Кириллу позволили вернуться в Россию, где мать встретила его здесь же, в этом дворце. Выглядывала из этих окон и скандально известная балерина Матильда Кшесинская, будущая жена еще одного сына Марии – Андрея.

После революции Мария и все ее дети эмигрировали. Кирилл поселился в Италии и провозгласил себя Императором Всероссийским Кириллом I в изгнании, а Мария Павловна спокойно дожила последние 2 года жизни на своей вилле во Франции.

Во дворце же в первые годы новой власти сменялись различные организации, пока в 1920 году Максим Горький не возглавил очередную расположившуюся в здании комиссию – по улучшению быта ученых. «Дом ученых» существует здесь до сих пор, почти век.

Кстати, часть фамильных драгоценностей, спрятанных за картиной в одной из комнат дворца, Марии удалось спасти при помощи английского дипломата сразу после эмиграции. А про другую часть, в наволочках переправленную в Швецию, она никому рассказать не успела. Драгоценности обнаружили только через 90 лет, в 2000-х.

Список источников

1. Архитекторы-строители Санкт-Петербурга середины XIX – начала XX века. Под общ. ред. Б. М. Кирикова. – СПб. Пилигрим, 1996.

2. Мосолов А. А. При дворе последнего императора // Наука, 1992.

3. Ноздрачев А. Д., Петрицкий В. А. Первый в России Дом ученых // Вестник Российской Академии наук, 1995, т. 65, № 10.

4. Кшесинская М. Воспоминания. – М.: Артист. Режиссер. Театр, 1992.

5. Ювелирные изделия семьи Романовых найдены в архивах МИД Швеции // РИА «Новости», 28 августа 2009 г.

6. Великий князь Кирилл Владимирович. Моя жизнь на службе России. – М.: Захаров, 2006.

Особняк Папмеля (1881, Шретер)

Английский пр., 4–6

«У Папмелей он жил как родной: зимою ездил с ними в оперу, летом переселялся со всеми на дачу в Петергоф. Папмели ни в чем себе не отказывали, и все у них было не похоже на строгий и скромный уклад в семье Врубеля; дом был полной чашей, даже в излишне буквальном смысле, и именно у Папмелей обнаружилась во Врубеле впервые склонность к вину, в котором здесь никогда не было недостатка»[208].

Этот особняк сахарозаводчика Александра Карловича Папмеля стал на несколько лет домом начинающего художника Михаила Врубеля, поселившегося здесь в качестве репетитора латыни для его сына и своего сокурсника Владимира. С Папмелями Врубель жил с 22 до 27 лет, сюда они перехали в его 25.

Несмотря на положение репетитора, Врубель с первых дней стал протеже влиятельных хозяев. Они не платили ему жалованье, но дали гораздо больше – приняли на полное содержание, как сына.

В этих стенах художник развивал мастерство, поступив в 24 года с одобрения Папмелей слушателем в Академию художеств. В эти окна смотрел он во время светских приемов, когда купец знакомил его со сливками общества. В эти двери входили портные, вызванные щедрым Папмелем, чтобы обновить гардероб Михаила, неожиданно ставшего денди.

Английский проспект, 4–6

Врубель редко навещает родных, ссылаясь на экзамены своего ученика, но сестра догадывается, что в папмелевском комфорте ему теперь привычней, чем дома. Вскоре зависимое положение начинает угнетать художника: «Вы горюете и сердитесь, милые Папочка и Мамочка, что я глаз не кажу. Мне самому не менее горько. Опротивело мне до невероятности занимать мелочи, и это презренное обстоятельство удерживает меня…»[209]

Папмели не подозревали о недовольстве юного друга. В последний год жизни в этом особняке его распорядок был независим даже от репетиторства: «…Работа и думы берут у меня почти весь день. На музыку даже не хожу. Только за едой да часов с 9 вечера делаюсь годным для общежития человеком. Сильно мою энергию поддерживают тщеславные и корыстные мечты, как я на будущей акварельной выставке выступлю с четырьмя серьезными акварелями, как на них обратят внимание, как приобретут за порядочную сумму презренного»[210].

Среди этих акварелей есть портрет мадам Кнорре, старой няни пятерых купеческих детей. Своего ученика Владимира Врубель также зарисовал на клочке бумаги. Остальное семейство за 5 лет в «полной чаше» он так и не написал.

Список источников

1. Архитекторы-строители Санкт-Петербурга середины XIX – начала XX века. Под общ. ред. Б. М. Кирикова. – СПб. Пилигрим, 1996.

2. Врубель М. А., Врубель А. А., Врубель А. И. Письма к сестре, воспоминания о художнике Анны Александровны Врубель, отрывки из писем отца художника // Ком-т популяризации худож. изд. пре Гос. академии истории материальной культуры, 1929.

3. Врубель: переписка. Воспоминания о художнике / Сост. и коммент.: Э. П. Гомберг-Вержбинская, Ю. Н. Подкопаева. – Ленинград; М.: Искусство, 1963.

4. Всеобщая адресная книга С. – Петербурга, с Васильевским островом, Петербургскою и Выборгскою сторонами и Охтою: в 5 отд-ниях / [предисл. Г. Д. Гоппе и Г. К. Корнфельда]. – СПб.: Гоппе и Корнфельд, 1867–1868. – [987] с. разд. паг.

5. Дмитриева, Н. А. Михаил Врубель. Жизнь и творчество. – М.: Дет. лит., 1984.

6. Домитеева, В. М. Врубель. – М.: Молодая Гвардия, 2014.

7. Иванов А. И. М. А. Врубель: Опыт биографии // Искусство и печатное дело. [Киев], 1910. № 4–10.

Бани Кудрявцева / Стебутовские курсы (1905, Монтаг)

Ул. Бобруйская, 4 (во времена Стебутовских курсов называлась Новой)

«В тылу нашего дома, в Новом переулке, помещались Стебутовские сельскохозяйственные женские курсы – рассадник громкоголосых, крепких телом, румяных, длиннокосых или же коротко стриженных девушек из „провинции“ – поповен, намеренных стать агрономами, вчерашних епархиалок, не желающих искать „жениха с приходом“, – решительной, революционно настроенной женской молодежи. Особенно много было там девушек-латышек, с могучими фигурами валькирий, с косами пшенного цвета и толщиной в руку, смешливых и благодушных на вечеринках землячеств, но при первой надобности способных и постоять за себя, и дать отпор шпику на улице, и пронести под какой-нибудь, нарочито, для маскировки, напяленной на себя, „ротондой“ – безрукавным плащом – весящую не один десяток фунтов „технику“ – подпольный ротатор или шапирограф. <…>

Я был еще совсем маленьким, когда… на нашем горизонте возникла стебутовка-„курляндка“ Ольга Яновна Стаклэ. <…>

Ольгу Яновну трудно было назвать „барышней“; казалось, скорее, одна из кариатид, поддерживавших на некоторых питерских домах балконы и подъезды, наскучив своей должностью, поступила на Стебутовские курсы. У нее была прекрасная фигура молодой великанши, могучая грудь, руки, способные при надобности задушить медведя, вечная белозубая прибалтийская улыбка на лице, уменье по каждому поводу взрываться хохотом… <…>

Бобруйская улица, 4

Приезжая… к нам, Ольга Стаклэ должна была пешком проходить два-три квартала по довольно темным улицам… <…> Времена были глухие; в газетах, в отделе „Дневник происшествий“, была постоянная рубрика: „Гнусные предложения“, и мальчишки-газетчики вопили на углах: „Шесть гнусных предложений за одну ночь!“ <…>

В один прекрасный день я, как всегда, выскочил в прихожую… и услышал взрывы знакомого курляндского громогласного хохота. Вышла в переднюю и мама:

– Ольга Яновна, что случилось?

– Ой, Наталэ Алексеевна, какое смешное! – задыхаясь, махала руками девушка. – Пусть все сюда – буду рассказать! Иду по Нижегородской, и какой-то – пристал… Идет и идет, пормочет пустяки… Я молчу, он – пормочет… Потом берет меня… за этот вот локоть… Такой небольшой типус, с бородкой… Ну, я поворачивался, я его тоже немного брал за шиворот, немного тряхивал, так, как котенок, потом говорил: „Пойдем ко мне домой, миленький! Я из тебе буду шнель-клопс делать!“

Так он не закотел! Так он как побежал, как побежал… А я так пальцы в рот брал, немного свистал, как мальчишка! Ой, не могу!.. Ой, дайте водичка!.. И побежал, и побежал, и так запригал, запригал…!»[211]

Именно в этом здании, бывшем до этого банями, в 1909 году открылись сельскохозяйственные Стебутовские женские курсы. Естественно, учиться на агрономов шли в основном дочери мещан (их было 40 %) и крестьян (25 %), большинство приезжали из провинции. Но свободомыслие, царившее на курсах, и антимонархические настроения, захлестнувшие столицу, быстро делали из провинциалок отчаянных революционерок.

Хохотушка Ольга Стаклэ, описанная в мемуарах писателем Львом Успенским, лишь на первый взгляд сохранила деревенскую простоту и наивность. Образ глупенькой крестьянки («сними с нее столичное платье, надень плахту да очипок…дай на плечо прямое коромыслице…и пойдет она упругой походкой между заборов»[212]) здорово помогал конспирации. Стаклэ и многие ее сокурсницы были эсерками, готовили теракты, распространяли запрещенную литературу и мечтали свергнуть Николая II.

Днем в этом доме курсистки, наряду с ботаникой и животноводством, изучали химию, а вечером – пользовались полученными знаниями для приготовления взрывчатых веществ.

Сейчас здание занимает Калининский районный суд.

Список источников

1. Богданов И. А. Три века петербургской бани. – СПб, «Искусство – СПб», 2000.

2. Кацалова Н. Ф. Высшее сельскохозяйственное образование для женщин России в конце XIX – начале XX в. // Журнал научных публикаций «Дискуссия», 2013.

3. Очерк развития Стебутовских высших женских сельскохозяйственных курсов за десятилетие ихсуществования и отчет об их состоянии за 1913/14 учебный год, П., 1915.

4. Успенский Л. В. Записки старого петербуржца // Лениздат, 1970.

Доходный дом Нимана (1886, Бертельс)

Разъезжая ул., 1 / Загородный пр., 20

«– Настасья-то Филипповна? <…> Она живет близ Владимирской, у Пяти Углов… <…> Теперь половина десятого. Извольте, я вас доведу… <…> Вас, стало быть, Настасья Филипповна… пригласила к себе?

– То-то и есть, что нет. <…>…мне трудно это выразить, но…<…> Я теперь очень… очень расстроен. Что? Уж пришли? В этом доме… какой великолепный подъезд! И швейцар. <…>

Князь стоял как потерянный. <…>

Настасья Филипповна занимала не очень большую, но действительно великолепно отделанную квартиру. <…>

Князя встретила девушка (прислуга у Настасьи Филипповны постоянно была женская) и, к удивлению его, выслушала его просьбу доложить о нем безо всякого недоумения. Ни грязные сапоги его, ни широкополая шляпа, ни плащ без рукавов, ни сконфуженный вид не произвели в ней ни малейшего колебания. Она сняла с него плащ, пригласила подождать в приемной и тотчас же отправилась о нем докладывать. <…>

…Настасья Филипповна… пошла сама встретить князя.

– Я сожалела, – сказала она…. – что давеча, впопыхах, забыла пригласить вас к себе, и очень рада, что вы сами доставляете мне теперь случай поблагодарить и похвалить вас за вашу решимость.

Разъезжая улица, 1 / Загородный проспект, 20

Говоря это, она пристально всматривалась в князя, силясь хоть сколько-нибудь растолковать себе его поступок.

Князь, может быть, и ответил бы что-нибудь на ее любезные слова, но был ослеплен и поражен до того, что не мог даже выговорить слова. Настасья Филипповна заметила это с удовольствием. В этот вечер она была в полном туалете и производила необыкновенное впечатление. Она взяла его за руку и повела к гостям. Перед самым входом в гостиную князь вдруг остановился и с необыкновенным волнением, спеша, прошептал ей:

– В вас все совершенство… даже то, что вы худы и бледны… вас и не желаешь представить иначе… Мне так захотелось к вам прийти… я… простите…

– Не просите прощения, – засмеялась Настасья Филипповна, – этим нарушится вся странность и оригинальность. А правду, стало быть, про вас говорят, что вы человек странный. Так вы, стало быть, меня за совершенство почитаете, да?

– Да.

– Вы хоть и мастер угадывать, однако ж ошиблись. Я вам сегодня же об этом напомню… <…>

– Господа, не хотите ли пить шампанское, – пригласила вдруг Настасья Филипповна… <…>

В странных, иногда очень резких и быстрых выходках Настасьи Филипповны, которая тоже взяла вина и объявила, что сегодня вечером выпьет три бокала, в ее истерическом и беспредметном смехе, перемежающемся вдруг с молчаливою и даже угрюмою задумчивостью, трудно было и понять что-нибудь…Стали, наконец, замечать, что и она как бы ждет чего-то сама, часто посматривает на часы, становится нетерпеливою, рассеянною. <…>

– А не дать ли нам хозяйке покой?…

– Отнюдь нет, господа! Я именно прошу вас сидеть. Ваше присутствие особенно сегодня для меня необходимо, – настойчиво и значительно объявила вдруг Настасья Филипповна»[213].

Именно в этот дом пришел герой Достоевского князь Мышкин в тот самый вечер, когда Настасья Филипповна бросила в горящий камин пачку с целым состоянием в 100 тысяч рублей, добытую для нее отчаянным Рогожиным.

Достоевский неспроста поселил сюда свою эксцентричную героиню. В образе Настасьи Филипповны слились черты нескольких роковых женщин из жизни писателя. Одной из них была муза литературного Петербурга 1840-х Авдотья Панаева, жившая в этом доме, когда 25-летний Достоевский влюбился в нее.

Конечно, адреса героев Достоевского – лишь догадки читателей. Некоторые считают домом Настасьи Филипповны другое здание на пересечении Загородного с Разъезжей. Бесспорно, писателя вдохновлял именно этот уголок города, и в окна этого дома (тогда выглядевшего по-другому, т. к. он был позже надстроен) всматривался юный Достоевский, написав потом: «Вчера я в первый раз был у Панаева и, кажется, влюбился в жену его. Она умна и хорошенькая, вдобавок любезна и пряма донельзя»[214].

Застенчивый Достоевский, подобно князю Мышкину, приходил сюда любоваться эффектной и недоступной кокеткой Авдотьей, вызывая насмешки ее поклонников (главным из которых был Некрасов, вскоре переселившийся к Панаевым, зажившим в ménage à trois). Как и Настасья, растроганная чувствами князя, Панаева жалела Достоевского и снисходительно принимала его ухаживания. Страсть писателя к ослепительной брюнетке вылилась в черты несколько женских образов его будущих романов, хотя и продлилась всего 3 месяца: «Я был влюблен не на шутку в Панаеву, теперь проходит, а не знаю еще. Здоровье мое ужасно расстроено, я болен нервами и боюсь горячки или лихорадки нервической»[215].

Список источников

1. Архитекторы-строители Санкт-Петербурга середины XIX – начала XX века. Под общ. ред. Б. М. Кирикова. – СПб. Пилигрим, 1996.

2. Достоевский Ф. Идиот. Текст произведения. Источник: Ф. М. Достоевский. Собрание сочинений в 15 т. Л., Наука, 1988. Т. 6.

3. Панаева А. Я. Воспоминания // «Исторический вестник», 1889.

4. Письма Достоевского // http://dostoevskiy-lit.ru/dostoevskiy/pisma-dostoevskogo/index.htm

5. Слоним М. Три любви Достоевского. Нью-Йорк: Издательство имени Чехова, 1953.

6. Фридлендер Г. М. Письма Достоевского // Письма 1832–1859. Л., 1985.

Обуховская больница (1784, Руска; надстроена в 1950)

Фонтанки наб., 106 / Загородный пр., 47 / Введенского канала ул., 1

«Целое утро в госпиталях – операции и перевязки, потом в покойницкой Обуховской больницы – изготовление препаратов для вечерних лекций.

Лишь только темнело (в Петербурге зимою между 3–4 час[ами]), бегу в трактир на углу Сенной и ем пироги с подливкой. Вечером, в 7, – опять в покойницкую и там до 9; оттуда позовут куда-нибудь на чай, и там до 12.Так изо дня в день. <…>

Лекции мои продолжались недель шесть.

Слушателями были, кроме врачей Обуховской больницы, сам Н. Ф. Арендт, не пропускавший, к моему удивлению, буквально ни одной лекции… Обстановка была самая жалкая.

Покойницкая Обуховской больницы состояла из одной небольшой комнаты, плохо вентилированной и довольно грязной. Освещение состояло из нескольких сальных свечей. Слушателей набиралось всегда более двадцати…На нескольких трупах [я] демонстрировал… положение частей какой-либо области и тут же делал на другом трупе все операции, производящиеся на этой области, с соблюдением требуемых хирургическою анатомиею правил. Этот наглядный способ особливо заинтересовал слушателей; он для всех них был нов, хотя почти все слушали курсы и в заграничных университетах.

Из чистокровных русских врачей никто не являлся на мой курс. И я читал по-немецки»[216].

Набережная реки Фонтанки, 106 / Загородный проспект,47 / улица Введенского канала, 1

Здесь, в старейшей городской Обуховской больнице, в середине XX века (тогда она была на 2-м этажа ниже), 26-летний и уже широко известный хирург Николай Пирогов, днями и ночами оперировал самых безнадежных больных, параллельно читая лекции по анатомии.

Ревностным слушателем молодого хирурга был самый популярный тогда в России врач – Николай Арендт, 50-летний лейб-медик Николая I, за 4 года до этого лечивший Лермонтова, а через год после – умирающего Пушкина.

Многие годы и Арендт, и Пирогов, будучи признанными светилами медицины и имея престижные должности в университетах и академиях, продолжали спасать жизни петербургского дна в этой больнице для бедняков.

Пока они оперировали реальных пациентов, в соседних палатах страдали их литературные собратья. Например, несчастный Левша: «…Подлекарь сказал городовому везти его в простонародную Обухвинскую больницу, где неведомого сословия всех умирать принимают. Тут велели расписку дать, а левшу до разборки на полу в коридор посадить»[217].

Теряет рассудок в этих стенах и одержимый секретом выигрышных карт Германн Пушкина: «Германн сошел с ума. Он сидит в Обуховской больнице в 17-м нумере, не отвечает ни на какие вопросы и бормочет необыкновенно скоро: „Тройка, семерка, туз! Тройка, семерка, дама!..“»[218]

Список источников

1. Арендт, Николай Федорович // Русский биографический словарь: в 25 томах. – СПб. – М., 1896–1918.

2. Архитекторы-строители Санкт-Петербурга середины XIX – начала XX века. Под общ. ред. Б. М. Кирикова. – СПб. Пилигрим, 1996.

3. Лесков Н. С. Левша: Сказ о тульском косом Левше и о стальной блохе // Полное собрание сочинений Н. С. Лескова. – 3-е изд. – СПб: Типография А. Ф. Маркса, 1902. – Т. 4.

4. Нечаев А. А. Очерки по истории Обуховской больницы. Л., 1952.

5. Пирогов Н. И. Быть хирургом. Записки старого врача // Родина, 2018.

6. Пирогов, Николай Иванович // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона: в 86 т. (82 т. и 4 доп.). – СПб., 1890–1907.

7. Пушкин А. С. Пиковая дама // Библиотека для чтения. – 1834. – Т. 2.

8. Санкт-Петербург. Петроград. Ленинград: Энциклопедический справочник. – М.: Большая российская энциклопедия. Ред. коллегия: Белова Л. Н., Булдаков Г. Н., Дегтярев А. Я. и др. 1992.

Военная тюрьма одиночного заключения Морского ведомства (1876, Войницкий)

Академика Лебедева ул., 39

«Насупротив казармы поднималось… мрачно-кирпичное – цвета особого, тяжко закопченного питерского кирпича, кирпича его фабрик, его складов, его окраинных домов, – увенчанное некрасивыми надстройками большое сооружение. Его окна были забраны решетками, по окружающей его стене ходили часовые. Я знал: это – тюрьма; но самое значение слова отсутствовало еще в моем сознании. <…>

Повела меня гулять мама. Каким-то образом я улестил ее отправиться не в „сады“, а вот сюда, в мое любимое место. Впрочем, мама была любопытна; соблазнить ее чем-либо еще не виденным ею было нетрудно.

Видимо, с мамой я иначе шел, по-другому смотрел на мир, нежели с няней. <…> Словом…я впервые вгляделся именно в тюрьму (то была военная тюрьма) и увидел, к своему удивлению, что сквозь решетки некоторых окон, над высокими внешними стенами, смотрят на улицу и на нас какие-то смутно видимые лица.

Я был не из тех детей, что оставляют впечатления без их немедленного анализа и разбора:

– Мама, кто это там смотрит?

Мама бросила быстрый взгляд на тюрьму, задумалась на миг…совсем близко наклонилась к моему лицу.

– Россией, – услышал я в тот час, – правит злой царь; его зовут царем-вампиром. С ним борются многие хорошие люди. Он хватает их своими когтями и бросает в каменные мешки, вот в такие тюрьмы. В тюрьмах сидят очень честные и очень добрые люди. Когда-нибудь они победят вампира, а пока все мы должны очень любить и уважать их, чем можно – помогать им, но никому не рассказывать того, что я тебе сейчас рассказала. Иначе он узнает, и меня – маму! – тоже посадят туда.

Мне было – четыре с небольшим, не более. <…>

Улица Академика Лебедева, 39

На следующий день меня повела гулять уже не дворянка-мама, а бывшая крепостная, дочка взятой прапрадедушкой в плен турчанки, моя няня Мария Тимофеевна… Это была настоящая няня тех времен; она вынянчила и мою мать, и двух ее сестер и брата, и моих двоюродных брата и сестер и теперь пестовала нас. Я любил ее… ничуть не меньше, чем мать, отца и бабушку. И верил я ей так же, как им. <…>

Идя с ней по Ломанскому, я вознамерился все-таки проверить на всякий случай по другому источнику вчерашнее мамино сообщение. <…>

– Нянь, а нянь… А кто это там в окна смотрит, в тюрьме? <…>

Няня равнодушно махнула рукой в сторону зловеще-красного корпуса.

– Ахти-матушки, Левочка! – ни на минуту не задумываясь, ответила мне она. – Раз посажены – значит, есть за что! Хулигане всяческие сидят: карманники, поулочные воришки…

…На сей раз я следовал за няней в состоянии глубокой душевной и умственной раздвоенности.

Нянина версия была куда проще, утешительней, успокоительней… Но все-таки мама-то для меня была высшим авторитетом. <…> И в то же время я ясно сознавал, что дальше расспросы становятся уже опасными. Почем я знал, какими путями царь-вампир может дознаться, кому я передал мамины слова? И я умолк»[219].

Сюда, на захолустный перекресток ул. Комиссара Смирнова (тогда – Ломанский переулок) и ул. Академика Лебедева (тогда – Нижегородской) каждый день накануне Революции 1905 года ходил гулять 4-летний будущий писатель Лев Успенский, с детства впитавший революционные настроения, царившие в доме.

Мать, образованная дворянка, прячась от няни и прислуги, хранила запрещенную литературу, помогала эсерам, покупала продукты только у лавочников-социалистов. Отец разделял радикальные идеи жены, несмотря на то что служил надворным советником и получал от «царя-вампира» ордена, которые разбрасывал по квартире, как ненужный мусор.

Маленький Лев же провел детство в опасной и конспиративной атмосфере своего любимого места для игр – между казармой, покойницкой и этой тюрьмой, в которой в те годы содержались, помимо неполитических преступников, участники революционного террора, поддерживаемые жившими на соседней улице Успенскими.

Позже тюрьма станет печально известна как место массового расстрела «врагов народа», куда в 1930-е станут свозить для исполнения приговора арестантов из других мест заключения города и области, а еще через 30 лет здесь разместится психоневрологическая больница с лечебно-трудовыми мастерскими. Сейчас здание снова используется как место заключения – Следственный изолятор № 4, известный в народе как «Лебедевка», пропускает 21 тысячу преступников в год.

Список источников

1. Историческая справка // ФКУ СИЗО-4 УФСИН России по г. Санкт-Петербургу и Ленинградской области // http://www.lebedeva-sizo.ru

2. Список абонентов Ленингр. телефонной сети: 1965. – Лениздат, 1965

3. Успенский Л. В. Записки старого петербуржца // Лениздат, 1970.

Палата им. Эрнстрема в больнице св. Марии Магдалины (1896, Шиллинг)

2-я линия ВО, 47

«Военное ведомство мешает нам нелепыми требованиями. Так, когда городские организации… приискали частные квартиры для выздоравливающих или для легко раненных, военное ведомство заявило, что оно не позволяет размещать солдат маленькими партиями, а потому не допустит их пребывания на частных квартирах! <…> В 3/4 5-го отправился осмотреть раненых, привезенных в больницу Марии Магдалины. Обойдя все палаты, нашел… все в полном порядке, уход тщательный и сердечный; из полутораста раненых не более 25 серьезных. <…>

Серое утро при 7°. <…>…В 3/4 11-го поехал в больницу Марии Магдалины, куда прибыла вел. кн. Мария Павловна… Посещение продлилось до 3/4 1-го, причем великая княгиня осталась, по-видимому, довольна; действительно, чистота в больнице образцовая, уход за больными прекрасный»[220].

Именно эти палаты в числе прочих в годы Первой мировой войны показывал «руководству» (членам императорской семьи) бывший в это время городским головой граф Иван Толстой.

И хотя высочайшие смотры проходили постоянно и успешно (Николай I давным-давно даже сравнил больницу с прекрасным домом), досаду солдат на размещение в палатах Эрнстрема вместо квартир можно понять. В 1910-х городские больницы все еще были жалким пристанищем бедняков.

В.О., 2-я линия, 47

Несмотря на то, что здесь трудились светила своего времени (лейб-медик государя Арендт, лечивший помимо императорской семьи и Пушкина после дуэли, знаменитый хирург Николай Пирогов), пациентами почти век с момента основания в 1829 году были бедняки Васильевского острова, для которых ужас сулили и пребывание здесь, и выписка. «Вылеченных», не имевших ни одежды, ни работы, ни дома, было так много, что к концу XIX века помогать им начали благотворители.

Одной из благотворительниц была никому не известная вдова поручика Эрнстрема, Екатерина Карловна, решившая вписать в историю имя погибшего мужа огромным взносом в 20 тысяч золотых рублей (эту сумму можно сравнить примерно с 30 млн руб. сегодня), на которые в 1896 году была построена эта палата для 20 больных. Единственным условием вдовы была установка именной таблички. Уже больше века она прославляет имя ничем не примечательного, забытого историей поручика. Сама же Екатерина, которой было тогда за 50, исполнив свой долг, вышла замуж за 28-летнего художника.

Сейчас больница является детской, в этой постройке располагается приемное отделение. Табличка «Палаты Эрнстрема», хоть и не отражает нынешнее назначение помещения, все еще, словно охраняемая призраком вдовы поручика по старому уговору, висит на своем месте.

Список источников

1. Арендт, Николай Федорович // Русский биографический словарь: в 25 томах. – СПб. – М., 1896–1918.

2. Архитекторы-строители Санкт-Петербурга середины XIX – начала XX века. Под общ. ред. Б. М. Кирикова. – СПб. Пилигрим, 1996.

3. Василеостровский район. Энциклопедия улиц Санкт-Петербурга (Справочное издание). Составители Г. Ю. Никитенко, В. Д. Соболь. Изд. «Белое и черное». С. – Пб, 2002.

4. Весь Петербург. 1897–1899.

5. История больницы // СПб ГБУЗ «Детская городская больница № 2 Святой Марии Магдалины» // https://mm2.ru

6. Памятники архитектуры и истории Санкт-Петербурга. Василеостровский район. СПб., 2006. Администрация Санкт-Петербурга, Ком. по гос. контролю, использованию и охране памятников истории и культуры; под ред. Б. М. Кирикова. СПб.: Изд. дом «Коло», 2006

7. Толстой И. Дневник: 1906–1916 // Европейский дом, 1997.

Доходный дом (1911, Кох)

Малая Посадская ул., 14

«Есенин появился в Петрограде весной 1915 года. Он пришел ко мне с запиской Блока. И я и Блок увлекались тогда деревней. <…>

Стихи он принес завязанными в деревенский платок. С первых же строк мне было ясно, какая радость пришла в русскую поэзию. Начался какой-то праздник песни. Мы целовались, и Сергунька опять читал стихи. Но не меньше чем прочесть стихи, он торопился спеть рязанские „прибаски, канавушки и страдания“… Застенчивая, счастливая улыбка не сходила с его лица. Он был очарователен со своим звонким озорным голосом, с барашком вьющихся льняных волос, – которые он позже будет с таким остервенением заглаживать под цилиндр, – синеглазый. Таким я его нарисовал в первые же дни и повесил рядом с моим любимым тогда Аполлоном Пурталесским, а дальше над шкафом висел мной же нарисованный страшный портрет Клюева. Оба портрета пропали вместе с моим архивом…

Есенин поселился у меня и прожил некоторое время. Записками во все знакомые журналы я облегчил ему хождение по мытарствам.

Что я дал ему в этот первый, решающий период? Положительного – только одно: осознание первого успеха, признание его мастерства и права на работу, поощрение, ласку и любовь друга. Отрицательного – много больше: все, что воспитала во мне тогдашняя питерская литература: эстетику рабской деревни, красоту тлена и безвыходного бунта. <…>

Малая Посадская улица, 14

Но была еще одна сила, которая окончательно обволокла Есенина идеализмом. Это – Николай Клюев.

Религиозно-деревенская идеалистика дала в нем благодаря его таланту самый махровый сгусток. Даже трезвый Брюсов был увлечен им.

Клюев приехал в Питер осенью (уже не в первый раз). Вероятно, у меня он познакомился с Есениным. И впился в него. Другого слова я не нахожу для начала их дружбы… Будучи сильней всех нас, он крепче всех овладел Есениным. У всех нас после припадков дружбы с Клюевым бывали приступы ненависти к нему»[221].

В этот дом, в квартиру № 8, поспешил с запиской от Блока 20-летний Сергей Есенин, только что приехавший в Петербург. Кумир Сергея, Александр Блок, к которому молодой поэт отправился прямо с вокзала, с первого взгляда на новичка безошибочно понял, в чьем обществе «певец русской деревни» найдет поддержку и вдохновение. Обливавшемуся потом от переизбытка эмоций от встречи с первым в его жизни настоящим поэтом Есенину Блок вручил рекомендательное письмо:

«М. П. Мурашову. 9 марта 1915. Петроград

Дорогой Михаил Павлович!

Направляю к вам талантливого крестьянского поэта-самородка. Вам, как крестьянскому писателю, он будет ближе, и вы лучше, чем кто-либо, поймете его.

Ваш А. Блок.

P. S. Я отобрал 6 стихотворений и направил с ними к Сергею Митрофановичу. Посмотрите и сделайте все, что возможно»[222].

Рекомендация предназначалась одовременно двум друзьям – поэту Сергею Городецкому, жившему на Малой Посадской, и писателю Мурашеву, часто посещавшему квартиру друга.

Акмеист Городецкий, один из основателей «Цеха поэтов», знаток фольклора, тяготел в то время к «чистому», народному творчеству.

Вот вам корчаги, махотры, макитры.

Кашники, блюда, щаные горшки.

Глянь: муровал их художник прехитрый:

Ишь распустил завитки да цветки![223]

Услышав стихи нежданного гостя, Сергей сразу почувствовал родственную душу и восхитился гением «крестьянского» поэта, появления которого в литературном мире он так ждал.

Гой ты, Русь, моя родная,

Хаты – в ризах образа…

Не видать конца и края —

Только синь сосет глаза.

<…>

Если крикнет рать святая:

«Кинь ты Русь, живи в раю!»

Я скажу: «Не надо рая,

Дайте родину мою»[224].

Радушное знакомство с Городецким в этих стенах в тот же день переросло в дружбу, скрепить которую Сергей решил немедленным приглашением молодого Есенина поселиться у него. Помимо жилья, Городецкий снабдил юное дарование полезными знакомствами – лично рекомендовал его издателям, устраивал вечера и чтения, привлек к организации собраний литературно-художественных обществ «Страда» и «Краса», регулярно проходивших в его квартире в этом доме. Собрания эти, посвященные обсуждению русской старины, народного творчества, песен и былин, посещали Репин, Шаляпин, Рерих, Бальмонт. Из окон этого дома нередко доносился голос Есенина, читавшего свои стихи и певшего частушки под гармошку.

Я сидела на песке

У моста высокова.

Нету лучше из стихов

Александра Блокова.

Сделала свистулечку

Из ореха грецкого.

Веселее нет и звонче

Песен Городецкого.

<…>

Шел с Орехова туман,

Теперь идет из Зуева.

Я люблю стихи в лаптях

Миколая Клюева[225].

<…>

Друзья делили квартиру в этом доме меньше года – в конце 1915-х их разделила не только личная отчужденность (Есенин под влиянием очаровавшего его Клюева отдалился от «Красы» и стал бывать у «врагов» Городецкого – в религиозно-философском кружке Мережковских, живших таинственной коммуной, приняв идею новой церкви, придуманной хозяйкой Зинаидой Гиппиус), но и Первая мировая война. Есенин отбыл в Царское Село для службы на императорском военно-санитарном поезде, оказывавшим медицинскую помощь раненым – там он однажды читал свои стихи перед императрицей Александрой Федоровной и ее дочерьми. А 32-летний Городецкий, натянуто-дружелюбно, но холодно попрощавшись с самодовольными, разряженными в нарочито-русские костюмы ныне неразлучными Есениным с Клюевым, отправится на Кавказский фронт в качестве военного корреспондента.

Друзья встретятся вновь лишь спустя 5 лет в Москве и будут периодически общаться все 4 года до смерти Есенина, но прежняя близость и беззаботная молодость двух поэтов навсегда останутся в квартире № 8 дома № 14 на Малой Посадской улице, на Петроградской стороне.

Список источников

1. Блок А. А. Собрание сочинений в восьми томах. Т. 8. Письма 1898–1921 – М. – Л.: Государственное издательство художественной литературы, 1963.

2. ВПг на 1915.

3. Городецкий С. М. Сергей Городецкий о Сергее Есенине // Журнал «Новый мир», 1926, № 2.

4. Городецкий С. М. Стихотворение «Горшеня» // Ива. – СПб.: Шиповник, 1913

5. Есенин С. А. Письмо Блоку А. А., 9 марта 1915 г. Петроград // Есенин С. А. Полное собрание сочинений: В 7 т. – М.: Наука; Голос, 1995–2002. // Т. 6. Письма. – 1999.

6. Есенин С. А. Радуница. – Петроград: Издание М. В. Аверьянова, 1916.

7. Есенин С. А. Частушки (О поэтах) // Полное собрание сочинений: В 7 т. – М.: Наука; Голос, 1996.

8. З. Ясинская. Мои встречи с Сергеем Есениным. С. А. Есенин в воспоминаниях современников: в 2 т. Вступ. ст., сост. и коммент. А. Козловского // М., 1986.

9. Машинский С. И. Городецкий // Краткая литературная энциклопедия – М.: Советская энциклопедия, 1962.

10. Мурашев М. Воспоминания // Сб. 1926.

11. Русская поэзия серебряного века. 1890–1917. Антология. Ред. М. Гаспаров, И. Корецкая и др. Москва: Наука, 1993.

12. Скороходов М. В., Юсов Н. Г., Юшкин Ю. Б. Хронологическая канва жизни и творчества Сергея Александровича Есенина (1895–1925) // Есенин С. А. Полное собрание сочинений: В 7 т. – М.: Наука; Голос, 1995–2002 // Т. 7. Кн. 3. Утраченное и ненайденное. Неосуществленные замыслы. Есенин в фотографиях. Канва жизни и творчества. Библиография. Указатели. – М.: Наука. – 2002.

13. ЦГИА Санкт-Петербурга, ф. 513, оп. 102, д. 8322, 37 л.

Гостиница «Астория» (1912, Лидваль)

Большая Морская ул., 39 / Вознесенский пр., 12

«Ленинград, 30 мая 1954 года.

Дорогая Лиличка, хочу немного рассказать тебе о Ленинграде. За это время было несколько хороших солнечных дней, и он был несказанно прекрасен. В яркой зелени и тепле он был какой-то особо благостный, тихий и добрый, как человек, впервые вышедший на солнце после долгой и тяжелой болезни. Единственное, что портит его, это кумачовые тряпки, навешанные где попало по случаю юбилея. Едва ли есть еще один город, которому бы так „не шли“ эти „украшения“. Это выглядит так, как если бы картину Леонардо да Винчи разукрасили бумажными розами. Страшно выглядят на фоне Зимнего дворца и всех этих величественных зданий – мавзолеев прошлого – огромные квадратные портреты наших вождей, плохо исполненные, без всякого сходства, с искаженными одутловатыми лицами, похожие на утопленников. До чего же бездарны наши оформители! <…>

Исаакий стоит, как улей с мертвыми пчелами, что-то неладно с его куполом. Он дал трещину. Починка должна стоить что-то около сорока миллионов. Пока этих денег не дают. Каждый вечер, когда я еду на концерт, машина пролетает по площади мимо Зимнего, через Арку – мимо божественного ансамбля Росси, потом по набережной, мимо Ростральных колонн, или через Зимнюю канавку по <…> мосту и дальше, где мечеть, и вся эта потрясающая панорама, – Нева, одетая в гранит, Петропавловская крепость, где бездарно сделали пляж, на котором копошатся какие-то разноцветные муравьи. Все это волнует до слез. Я понимаю, почему ленинградцы не отдали своего города. Я бы сам с удовольствием умер за него. Какой безвкусной и обыкновенной кажется после него Москва! <…> А тишина в музеях, а огромные парки, а липы в Летнем саду! <…>

Перед „Асторией“ в садике цветут тюльпаны и гиацинты, но какие-то чахоточные от недостатка солнца. Я с наслаждением переехал бы сюда жить. С каждым приездом я все больше влюбляюсь в этот город Петра и Пушкина, Фальконета и Росси, Бенуа и Блока. А главное, что тут нет такой толкучки, как в Москве. Тут можно спокойно ходить по улицам, заходить без давки в магазины и не слышать ругательств и визга наших осатаневших баб, злых, как оводы, грязных и жадных. <…>

Да, хорошо здесь доживать свои дни!»[226]

Большая Морская улица, 39 / Вознесенский проспект, 12

Ровно через три года, тоже в мае, в той же гостинице «Астория», из которой Александр Вертинский отправил своей молодой жене это письмо, артист, как и писал, «доживет свои дни» – скончается от острой сердечной недостаточности, спровоцированной во многом его работой «на износ».

В этих же стенах за пару недель до своей смерти он напишет Лидии Вертинской еще несколько весточек:

«Ленинград, 5 мая 1957 г.

Дорогая Лиличка!

Приехал я 3-го в 11 ч. утра и… номера в „Астории“ не было! <…> Директор просил подождать до 9-и, когда какая-нибудь сволочь уедет. <…>

В девять мне дали номер, и я был счастлив. Развесился, умылся, выпил коньячку и уснул как убитый. До сих пор не могу прийти в себя. В дизеле я не сомкнул глаз… Теперь уже немного отошел и сегодня часа три даже работал над книгой…

Здесь довольно холодно, но солнце светит. Весь май – буду здесь работать спокойно. Как твои дела на даче? <…> Как ведут себя дети? Скажи, что папа им приготовил подарочки.

Целую крепко тебя и их, пиши скорее, а то я скучаю уже!

Твой Сашенька.

Ленинград, 9 мая 1957 г.

Здравствуй, Пекуля!

<…> Я только что вернулся с концерта, съел два пирожка и вот пишу тебе. Хороший город Ленинград! Удивительно он успокаивает как-то. В Москве живешь, как на вокзале. А здесь – как будто уже приехал и дома. И люди другие, и дома благородные…

Я тихо живу в тихой, несмотря на засилье делегаций всяких тараканов запечных, черных и желтых с усиками и без, – „Астории“, где еще докашливают свой горький век благородные старушки на этажах – любезные, аккуратные и печальные. Никто меня не беспокоит.

С утра, с 8-и, я сажусь писать, вскипятив свой чайничек. Пишу до часу. Потом бреюсь, моюсь, одеваюсь и иду в скверик посидеть на солнце. А здесь внезапно потеплело. Уже начинаются белые ночи. После концерта в одиннадцать еще светло. <…>

Принимают меня здесь благоговейно, восторженно. Но и пою я в десять раз лучше, чем в Москве! Ленинградская публика – это нечто совсем особое… Они „не все кушают“, но если любят, то уж очень!»[227]

Через 12 дней после этого письма уставший от бесконечных гастролей Вертинский даст свой последний концерт благодарным слушателям культурной столицы. В красной стране труда, куда певца богемы и эмиграции, бывшего кокаиниста и денди, наконец-то допустили спустя десятилетия скитаний по миру, и которую он в попытках обеспечить своей семье безбедную жизнь поначалу активно воспевал (даже сочинил песню о Сталине), отдыхать было не принято.

Уже немолодой артист был вынужден давать по два концерта в день, стоя во фраке в нетопленых залах сибирских домов культуры, на шахтах, в госпиталях, где, одетая в тулупы, лузгающая семечки публика часто не могла оценить лирических песен, оторванных от социалистической реальности (хотя цензура СССР и так на треть сократила репертуар певца).

Недели пути в холодных вагонах, грязные гостиницы с кошмарными «У на У» (уборная на улице), болезни, одиночество (жена Лидия, на 34 года моложе супруга, была актрисой и растила двух дочерей, рожденных когда Вертинскому было уже за 50; переписка с ними была единственной отрадой вечно гастролировавшего отца, не бывавшего дома ни на дни рождения, ни на Новый год).

Ко всему этому прибавить глубокую творческую неудовлетворенность – государство не замечало артиста, давшего 3 тысячи концертов за 14 лет, его пластинки продавались из-под полы, газеты не сообщали об аншлагах, заработка едва хватало на обеспечение семьи. Вертинского любили миллионы, но молчали об этом.

Вся жизнь «печального Пьеро» была гастролями, так она и закончилась – вдали от семьи, после очередного концерта в очередном Доме культуры, в здании этой гостиницы не родного, но любимого, города Ленинграда.

<…>

Я устал от белил и румян,

И от вечно трагической маски.

Я хочу хоть немножечко ласки,

Чтоб забыть этот дикий обман.

Я сегодня смеюсь над собой,

Мне так хочется счастья и ласки,

Мне так хочется глупенькой сказки,

Детской сказки про сон золотой…[228]

Список источников

1. Вертинский А. Дорогой длинною… // Правда, 1990.

2. Вертинский А. За кулисами: Сб./ Сост. и вступит. Статья Ю. Томашевского. – М.: Советский фонд культуры, 1991.

3. Вертинский А. Четверть века без Родины. Страницы минувшего. – Киев: Музычна Украйина, 1989.

4. Вертинский А. Я артист: Воспоминания. (Окончание. Начало см. в № 6 за 1989 г.). Вступительная заметка Ю. Томашевского. Публикация Л. В. Вертинской // Журнал «Наше наследие» № 01 (13), 1990.

5. Исаченко В. Г., Оль Г. А. Федор Лидваль. – Лениздат, 1987.

6. Песенки А. Вертинского. – Xарбин, 1930.

Доходный дом Михайлова (1902, Зограф)

Ул. Лизы Чайкиной, 22 (до 1952 года – ул. Гулярная)

«Не один десяток лет он был моим гидом по книжной вселенной. <…> Действие всегда происходило в его квартире 88 дома 22 по Гулярной улице. Непосвященных усаживали за стол, хозяин подходил к заветному шкафу, где хранились рукописи, автографы, письма, принадлежащие едва ли не всем крупным именам отечественной литературы. Можно было начать с любого автора, но хозяин придерживался строгой методики, считая, что лучший путь – это строгое движение от буквы А к букве Я. Особенность этих увлекательных литературных странствий состояла в открытии и переоткрытии имен писателей и поэтов, запрещенных властью и потому незнакомых послевоенным питомцам средних школ и технических вузов. <…> Я лично дошел до буквы М. Мои литературные университеты закончились на картинах жизни и творчестве поэта Осипа Мандельштама. Моисей Семенович простил меня, а я себя – нет!»[229]

Улица Лизы Чайкиной, 22

В этот дом в 1950-х годах спешил 20-летний студент электротехнического института, а позже – известный социолог Борис Фирсов. Какой же интерес мог иметь юный электрофизик в вечерних посиделках у знаменитого на весь Петербург коллекционера-библиофила 50-летнего Моисея Лесмана?

Лесман, хранивший в этих стенах бесценное собрание автографов Блока, Гумилева, Ахматовой (с которой он, к слову, был хорошо знаком и часто беседовал, иногда записывая впечатления от разговора на манжетах собственной рубашки), грамоты с подписями Екатерины II и Павла I, письма Распутина, первые и редкие издания Пушкина, Грибоедова, Достоевского, рукописи XVI века, картины… Этот самый Лесман, для которого лучшим отдыхом было обновление собственной многотысячной библиографической картотеки, не был ни снобом, ни затворником.

Напротив, гостеприимный хозяин и остроумный собеседник с утра до вечера принимал здесь многочисленных гостей, засиживавшихся иногда до 4 часов утра, особенно интересуясь молодежью и людьми, далекими от литературных профессий, которые, будучи врачами, рабочими, инженерами, тяготели к искусству, избирали себе любимого писателя или эпоху и проделывали огромный путь, часто из других городов, чтобы познакомиться с коллекцией Лесмана и послушать его увлекательные рассказы. Он понимал их, ведь и сам был по профессии вовсе не филологом, а музыкантом, и имел постоянное место работы в концертных бригадах, посвящая своему увлечению, которое стало призванием всей его жизни, лишь свободное от гастролей и выступлений время. Впрочем, к коллекционированию Моисей всегда относился серьезно, книги начал собирать, еще будучи школьником, а в 30 лет вступил в секцию библиофилов при «Доме ученых», тесно сотрудничал с музеями и букинистами, выступал и экспонировал свое собрание на литературных мероприятиях.

Первые библиотеки Лесмана были утрачены. 7000 книг, собранные к началу первой мировой войны, пришлось оставить в осажденном Ленинграде, забрав с собой в эвакуацию на Урал лишь самые ценные рукописи. Вернувшись в 1945 году в пустую квартиру с обвалившимся потолком, сквозь дыру в котором падал снег, Лесман начал работу над своей коллекцией заново, в этом доме, где он проведет оставшиеся 40 лет своей жизни в оклеенной синими обоями, разгороженной надвое комнате коммунальной квартиры, оставив после себя бесценное собрание в 11 000 томов, часть которого благодаря вдове коллекционера Наталье Князевой хранится сейчас в Музее Анны Ахматовой и в Пушкинском доме.

«Не было в Ленинграде библиофила, который не поднялся бы хоть раз по лестнице старого дома на Петроградской стороне, не вошел бы в дверь с табличкой „Охраняется государством“. Те, кто хотел познакомиться лишь с бытом „знаменитого коллекционера“, уходили разочарованные и уже не возвращались никогда. К счастью, таких были единицы. Остальные не замечали ни высокого этажа, ни узкого коридорчика, ни подтеков на потолке. Зато уносили в памяти нескончаемые разговоры о поэзии, людях, книгах. И возвращались. И снова встречал их приветливый свет настольной лампы с цветными глазками-стеклышками, старый могучий „Бехштейн“, чугунный Пушкин каслинского литья, уютно спящий на бюро кот, сам хозяин неизменно в белой сорочке с галстуком и, конечно, книги.

Кто только не сиживал вокруг стола в „синей гостиной“… <…> Мгновенно на стол выставлялось все, что было в доме съестного…, и вот уже хохот, байки, анекдоты перемежаются с разговорами о музейных делах… Тут же надрывается телефон: „Моисей Семенович, где издавался альманах такой-то? Моисей Семенович, у кого был псевдоним такой-то?..“ Даже я, за многие годы совместной жизни привыкшая к этому стилю, иногда не выдерживала: „Это не дом, а проходной двор!“»[230]

Список источников

1. Архитекторы-строители Санкт-Петербурга середины XIX – начала XX века. Под общ. ред. Б. М. Кирикова. – СПб. Пилигрим, 1996.

2. Бокариус М. Моисей Семенович Лесман // Невский библиофил. 2004. № 9.

3. Князева Н. Каждый день и всю жизнь // Журнал «Наше наследие» № 01 (13), 1990.

4. Фирсов Б. М. Ленинградские коллекционеры как культурно-исторический феномен // Журнал «Неприкосновенный запас» (2009. № 2 (64)).

5. Фирсов Б. М. Разномыслие в СССР. 1940–1960-е годы. История, теория и практики. СПб., 2008.

Станция метро «Площадь Восстания» (1955)

Восстания пл., 2 а

«Мы входим в Знаменскую церковь. Возле клироса жмутся какие-то тени. Мы подходим ближе, шаги наши гулко отдаются в промерзлой тишине. Я вижу: это старухи – нищие, закутанные в рваные платки и шали. Наверно, они спрятались тут в надежде согреться, но тут еще холоднее, чем на улице.

– Подождите меня, – шепчет Гумилев, – я пойду поищу священника.

И он уходит. Я прислоняюсь к стене и закрываю глаза… <…> Мне становится страшно.

Слишком тихо, слишком темно здесь, в этой церкви. От одиноко мерцающих маленьких огоньков перед иконами все кажется таинственным и враждебным. <…>

Мне хочется убежать отсюда. Я стараюсь думать о Лермонтове, но не могу сосредоточиться.

Скорей бы вернулся Гумилев!

И он наконец возвращается. За ним, мелко семеня, спешит маленький худенький священник, на ходу оправляя должно быть наспех надетую на штатский костюм рясу. „Служителям культа“ рекомендуется теперь, во избежание неприятностей и насмешек, не носить „спецодежду“ за стенами церкви.

– По ком панихида? По Михаиле? По новопреставленном Михаиле? – спрашивает он.

– Нет, батюшка. Не по новопреставленном. Просто по болярине Михаиле»[231].

Площадь Восстания, 2А

Именно сюда, на место нынешнего вестибюля станции метро «Площадь Восстания», сто лет назад в день рождения Лермонтова, поэт Николай Гумилев привел свою молодую подругу Ирину Одоевцеву почтить его память.

Это были первые послереволюционные годы, и здесь тогда еще стояла построенная в деревянном исполнении в XVIII веке, а в каменном – в самом начале XIX, церковь Входа Господня в Иерусалим, известная как Знаменская церковь, которая после революции была одной из немногих, избежавших модернизации и «обновленчества» (этим словом в 1920-е называлось единственное официально признаваемое в РСФСР православное движение).

Но в 1930-е годы даже священники-обновленцы стали жертвами репрессий, что уж говорить о «старой школе», а сами здания церквей начали массово ликвидировать.

У Знаменской церкви, однако, нашелся защитник. Единственный в СССР нобелевский лауреат, выросший в семье священнослужителей и сам окончивший духовную семинарию академик Иван Павлов, по слухам, лично ездил в Москву просить не разрушать обитель, в которой, по свидетельству иеромонаха Сампсона, он был не только прихожанином, но даже церковным старостой (данные эти, правда, не подтверждены и расходятся с заявлениями самого Павлова, утверждавшего, что церковь он не посещает). Тем не менее в глазах ленинградцев его имя было связано именно с этим местом. Бесспорны также свидетельства его защиты духовного сословия, например, письмо ученого председателю Совета народных комиссаров СССР Вячеславу Молотову:

«8.12.1935

Глубокоуважаемый Вячеслав Михайлович!

<…>

…Не могу умолчать о другой теперешней несправедливости, постоянно угнетающей мое настроение. Почему мое сословие (духовное, как оно называлось раньше), из которого я вышел, считается особенно преступным? Мало того, что сами служители церкви подвергаются незаслуженным наказаниям, их дети лишены общих прав, напр., не допускаются в высшие учебные заведения. Прежнее духовное сословие, как среднее во всех отношениях – одно из здоровых и сильных. Разве оно мало работало на общую культуру родины? <…>

О нашем государственном атеизме я считаю моим долгом говорить моему Правительству и потом, принципиально и пространно»[232].

На следующий год после смерти Павлова, в 1937 году, Знаменскую церковь наконец закрыли, чтобы позже построить на ее месте одну из самых загруженных станций петербургского метро – «Площадь Восстания». В месяц она пропускает более 2 миллионов пассажиров. Сколько из них знают, что проходят по намоленным местам?

А про Ивана Петровича, даже детям известного по опыту изучения условных рефлексов с «собакой Павлова», в советское антирелигиозное время ходил такой анекдот:

«Академик Иван Павлов, возвращаясь домой из лаборатории, крестится на Знаменскую церковь. Советские прохожие осуждают его:

– Эх, папаша, несознательная ты темнота!

– Это у деда условный рефлекс!»[233]

Список источников

1. «Пощадите же родину и нас». Протесты академика И. П. Павлова против большевистских насилий // Источник, 1995. № 1 (14).

2. Антонов В. В., Кобак А. В. Святыни Петербурга, Ист. церков. энциклопедия: В 3 т. – СПб, «Лики России», 1996.

3. Константинов А. Научный анекдот // Журнал «Кот Шредингера» № 3 (29) за март 2017 г.

4. Крепс Е. М. Иван Петрович Павлов и религия // И. П. Павлов в воспоминаниях современников. Л., 1967.

5. Метрополитен Северной столицы. – СПб, «Лики России», 1995.

6. Одоевцева И. На берегах Невы // Художественная литература, 1988.

7. Павлов И. П., Ланге К. А. И. П. Павлов: pro et contra: антология: личность и творчество И. П. Павлова в оценке современников и историков науки (к 150-летию со дня рождения) // Изд-во Руского Христианского гуманит. ин-та, 1999.

8. Старец иеросхимонах Сампсон (Сиверс) 1892–1979. Жизнеописание. Беседы. Поучения // М.: Библиотека журнала «Держава», 2002.

9. Статистические данные метро Санкт-Петербург за 2016 г. // http://www.metro-spb.ru

10. Шульц С. С. Храмы Санкт-Петербурга: справочное издание: история и современность // Глаголъ, 1994.

Дом Клейшмана (1829, надстроен в 1898, Иванов)

Ковенский пер., 16 / Восстания ул., 20

<…>

На вечерах у Анны Вревской

Был общества отборный цвет.

Больной и грустный Достоевский

Ходил сюда на склоне лет

Суровой жизни скрасить бремя,

Набраться сведений и сил

Для «Дневника»…

<…>

В салоне этом без утайки,

Под обаянием хозяйки,

Славянофил и либерал

Взаимно руку пожимал.

<…>

И всех – не столько разговором,

Сколь оживленностью и взором,—

Хозяйка в несколько минут

К себе привлечь могла на диво.

Она, действительно, слыла

Обворожительно-красивой,

И вместе – добрая была.

<…>

Вмещал немало молодежи

Ее общественный салон:

Иные – в убежденьях схожи,

Тот – попросту в нее влюблен,

Иной – с конспиративным делом…

И всем нужна она была,

Все приходили к ней, – и смело

Она участие брала

Во всех вопросах без изъятья,

Как и в опасных предприятьях…

<…>[234]

Ковенский переулок, 16/улица Восстания, 20

Перед вами тот самый дом на Ковенском, где располагался описанный Александром Блоком блистательный салон Анны Философовой, которую в своей поэме «Возмездие» он вывел под именем Анны Вревской.

Анна Философова, жена первого военного прокурора Российской империи, а также тетя знаменитого театрального и художественного деятеля Сергея Дягилева, была одной из самых известных дам Петербурга в 70-х годах XIX века. Неутомимый общественный деятель, она состояла более чем в 30 различных кружках и обществах, оказывавших помощь нуждающимся, обучавших женщин, и боровшихся за их права, и даже помогавших революционерам (и это при муже – статс-секретаре Императора). А дом ее на Ковенском переулке был поистине центром общественной жизни.

Но Блок описал салон Анны Философовой не только для того, чтобы проиллюстрировать светскую жизнь блистательной дамы и ее не менее примечательных гостей. Стены этого дома представляли для поэта свой интерес. Александр с детства был заочно знаком с Анной, благодаря передававшемуся из уст в уста семейному преданию. Ему рассказывали, как в 1870-х годах его 20-летний отец, Александр Львович, будучи студентом юридического факультета Санкт-Петербургского университета, на одном из вечеров Философовой в этом доме познакомился с Федором Достоевским, который, по воспоминаниям тети Блока, Марии Бекетовой, поразился его наружностью, назвал его похожим на демона и даже хотел изобразить в одном из своих романов.

Средь пожилых людей и чинных,

Среди зеленых и невинных —

В салоне Вревской был как свой

Один ученый молодой.

Непринужденный гость, привычный —

Он был со многими на «ты».

Его отмечены черты

Печатью не совсем обычной.

Раз (он гостиной проходил),

Его заметил Достоевский.

«Кто сей красавец? – он спросил

Негромко, наклонившись к Вревской: —

Похож на Байрона»…

<…>

На сей раз милостив был свет,

Обыкновенно – столь упрямый;

«Красив, умен», – твердили дамы,

Мужчины морщились: «поэт»…

<…>

И дамы были в восхищеньи:

«Он – Байрон, значит – демон…» – Что ж?

Он впрямь был с гордым лордом схож

Лица надменным выраженьем

И чем-то, что хочу назвать

Тяжелым пламенем печали…

<…>[235]

Список источников

1. Архитекторы-строители Санкт-Петербурга середины XIX – начала XX века. Под общ. ред. Б. М. Кирикова. – СПб. Пилигрим, 1996.

2. Бекетова М. А. Воспоминания об Александре Блоке. Москва, издательство «Правда», 1990.

3. Блок А. Возмездие. – Петербург: Алконост, 1922.

4. Блок, Александр Львович // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона: в 86 т. (82 т. и 4 доп.). – СПб., 1890–1907.

5. Санкт-Петербург. Петроград. Ленинград: Энциклопедический справочник. – М.: Большая российская энциклопедия. Ред. коллегия: Белова Л. Н., Булдаков Г. Н., Дегтярев А. Я. и др. 1992.

6. Философов, Владимир Дмитриевич. Некролог. «Новое Время», 1894, № 6733.

Доходный дом Веге (1914, Овсянников)

Крюкова наб. к., 14 / Римского-Корсакова пр., 41

«В доме жили 3 гувернантки, и каждый день недели был посвящен определенному языку, на котором обязана была говорить семья. Я не знала английского языка и, несмотря на старания Веры, никак не могла овладеть разговорной речью, поэтому просила ее не приглашать меня в „английские“ дни»[236].

В этот гостеприимный дом приходила 15-летняя гимназистка Татьяна Рудыковская к своей подруге и однокашнице Вере Зилоти в 1907 году. Отец Веры, Александр Зилоти, был известным пианистом и дирижером Мариинского театра, а мать Вера Павловна – дочерью Павла Третьякова, основателя одноименной галереи. Татьяна же, потомственная дворянка и дочь генерал-майора Леонида Рудыковского, много лет назад награжденного медалью за оказание помощи в момент смертельного покушения на императора Александра II, сдружилась с 17-летней Верой в частной женской гимназии Екатерины Песковской (двоюродной сестры Владимира Ленина) на Среднем проспекте Васильевского острова.

Набережная Крюкова канала, 14 / проспект Римского-Корсакова, 41

Татьяне, которую приглашали не только на детскую половину, но и на семейные обеды, посчастливилось в этом доме познакомиться с целой плеядой деятелей искусства, артистов Мариинки, а также с Сергеем Рахманиновым, двоюродным братом отца семейства. В среде представителей искусства Татьяна бывала и раньше – гимназия Песковской славилась балами для учениц, на которые приглашались знаменитые артисты – танцевал Иосиф Кшесинский, брат знаменитой балерины Матильды, пел Гурий Стравинский. Обучала же девушек танцам постоянная преподавательница гимназии – балерина Мариинского театра Эрлер. Но только здесь, в просторной и гостеприимной квартире Зилоти, все «сливки» не только петербургских, но и мировых артистических кругов представали в неформальной дружеской обстановке – на сервированном к ужину столе танцевала сцену из «Кармен», не уронив ни одного бокала, испанская певица Мария Гай, а бельгийский скрипач Эжен Изаи с трепетом демонстрировал легендарную скрипку Страдивари, позже украденную в один из вечеров на концерте.

В этом доме семья Зилоти занимала целый этаж, около 14–19 комнат. У каждого из пятерых живших здесь детей (старший сын жил в Париже, а здесь оставались остальные четверо детей Зилоти 17, 14, 12 и 10 лет и племянник – подросток Аркаша) была своя комната. Отдельные комнаты были и у гувернанток, и даже у старушки няни, которая когда-то была кормилицей матери семейства, Веры Павловны, и которую оставили жить в доме.

Отдельное крыло предназначалось для гостей, там чаще всего останавливались на несколько дней европейские гастролеры – друзья и коллеги Александра. Главными в квартире были, конечно же, гостиная и столовая: «Столовая представляла зало, наверное, окон в 5, разделенное поперек портьерой. В дни празднеств портьера раздвигалась, и получался огромный зал»[237]. А у самих хозяев, Веры Павловны и Александра Ильича, было по две комнаты – спальни, будуар и кабинет, в которых стояли рояли.

За роялем Веры Павловны в ее будуаре частенько занимался 34-летний Сергей Рахманинов, Сереженька, как ласково называла она обожаемого ею кузена своего мужа:

«Рахманинов часто заходил и утром и днем, шел в будуар к Вере Павловне и садился там за рояль, играя часа два.

Однажды я попросила Веру Павловну разрешить мне из ее комнаты послушать игру Сергея Васильевича. Мне очень нравились его мощный удар по клавишам, быстрота движения тонких и длинных пальцев его крупных бледных и каких-то нервных рук. Вера Павловна сказала, что „Сереженька не любит, чтобы кто-нибудь его слушал, когда он занимается“, и потому я должна буду сидеть так тихо, чтобы он меня не заметил. Я свернулась калачиком в ее мягком кресле так, чтобы в приоткрытую дверь была видна клавиатура, и терпеливо высидела все время его игры, не шевелясь. Я не знаю, что он исполнял, мне запомнились только переливы колокольчиков, и я узнала эти отрывки, когда в Филармонии исполнялась симфоническая поэма „Колокола“. Вера Павловна сказала ему о моем присутствии позднее, и он прозвал меня „мышкой“»[238].

Добродушный композитор, поработав в тишине и покое стен этого дома и побеседовав с хозяйкой, всегда заходил и к детям: «Играл с нами в жмурки и еще в какую-то игру, кажется, „третий лишний“, для каждого из нас находил приветливое слово, и мы всем сердцем радовались, когда он заходил на детскую половину. <…> Среди взрослых я ни разу не слышала его громкого смеха, а с нами – „детьми“ – он так весело смеялся, что все лица расплывались улыбкой и чувствовалось, какой это хороший и сердечный человек»[239].

Однако не все прославленные гости этого дома горели желанием развлечь хозяйских детей. Были и те, кто относился к «мелюзге» (хотя старшие девушки были уже практически «на выданье») снисходительно-пренебрежительно. Например, находящийся на пике славы артист – Федор Шаляпин, живший неподалеку и бывший у Зилоти частым гостем.

«Его первое появление передо мной запечатлелось очень эффектно. Мы сидели за чайным столом, когда раздвинулась портьера, и Шаляпин, пропев какую-то музыкальную фразу… сделал общий поклон и прошел к хозяйке. Сразу стало шумно. Его мощная фигура, рост, шумное появление невольно привлекли к нему внимание, и мне всегда казалось, что его резкие манеры, громкие, иногда добродушно-насмешливые, а порою и грубо-ядовитые замечания нарочно рассчитаны на то, чтобы обратить на себя внимание. Мы, дети, после его прихода вскоре отправились на свою половину. <…> Александр Ильич, будучи крайне деликатным человеком, относился к нему добродушно и всегда старался смягчить резкие выпады. Также действовал на Федора Ивановича и иронически-ласковый взгляд Сергея Васильевича Рахманинова. <…> А когда он пел в гостиной русские песни, забывались все разговоры о нем, а хотелось только слушать и слушать эти переливы нежного и могучего голоса»[240].

Семья Зилоти прожила в этом доме около 10 лет, до самой революции, когда в дверь 19-комнатных роскошных хором постучали вооруженные матросы, намеренные реквизировать все имущество, включая и саму жилплощадь. Несколько ценных вещей удалось спрятать и сохранить для семьи старушке-няне, простенькую комнату которой матросы не сочли нужным обыскивать.

Несправедливость этой обиды, которой была не столько потеря всего имущества, сколько грубое перечеркивание всех заслуг Зилоти перед Родиной, стала ударом для 54-летнего Александра. Татьяна Рудыковская, уже взрослая, окончившая институт и работающая преподавателем девушка, в последний раз пришла навестить так много давшую ей в юности семью Зилоти:

«Расспросив, где же все члены семьи, няня толком мне не сказала и указала только на противоположную сторону канала, где в доме красного цвета живут Вера Павловна и Александр Ильич. Я нашла эту квартиру. Вход из-под ворот, 3 ступеньки вверх. Прошла одну, вторую комнату – по стенам потеки, без обоев, пол не окрашен и мебели никакой. Наконец в глубине 3-й комнаты вижу большое глубокое кресло, в котором сидит Александр Ильич, укутанный в одеяла, бессильно свесив свои худые руки. Сзади стоит одетая Вера Павловна. Я, пораженная, остановилась на пороге, и слезы градом покатились из глаз. Ко мне подошла Вера Павловна, обняла за плечи и тихо сказала: „Не плачь, девочка. Видишь, что они с ним сделали!“ Зилоти сидел тихо, молча, не поворачивая головы, с каким-то отсутствующим взглядом в глазах. <…> За что же с ним так обошлись?! Я смотрела на эти бессильные руки, извлекавшие когда-то чудесные звуки, вспоминала, как он забавлял нас, детей, исполняя какую-нибудь вещь, стоя спиной к роялю; вспоминала время, проведенное так интересно в их семье, и плакала, плакала, обнявшись с Верой Павловной. <…> „Ты понимаешь, Тизя, что в таких условиях ему жить нельзя, погибнут от холода руки. Мы уезжаем сегодня“. „Куда?“ – „За границу. Переезжаем Финский залив на санях в Финляндию“ <…> Прощай».

Так завершилась жизнь многочисленной семьи Зилоти в стенах этого дома. Почти все обитатели легендарной артистической квартиры эмигрировали из страны через Финляндию. Жизнь разбросала детей Зилоти – Вера какое-то время лечилась в Германии, кто-то оказался у старшего брата Саши во Франции, кто-то – в Англии. В конце концов, воссоединение под одной крышей, как в старые-добрые петербургские времена, произошло в Нью-Йорке, где семья Зилоти поселилась в 5-этажном доме Сергея Рахманинова на заливе Гудзон.

Список источников

1. Архитекторы-строители Санкт-Петербурга середины XIX – начала XX века. Под общ. ред. Б. М. Кирикова. – СПб. Пилигрим, 1996.

2. Беляева Г. И. Прогулки по старой Коломне. – Москва, ЗАО «Центрполиграф», 2009.

3. ВПб на 1914–1917.

4. Григорова-Рудыковская Т. Л. Время, события, люди // www.grigorov.ru/memory/vrema_sobytia_ludi.html, 2008

5. Груздева Е. Н. Мир перемен // Журнал «Педагогические Вести» № 36, 2007.

6. Зилоти Александр Ильич // Большая советская энциклопедия: [в 30 т.] / под ред. А. М. Прохоров – 3-е изд. – М.: Советская энциклопедия, 1969.

7. Третьякова В. П. В доме Третьяковых. Нью-Йорк, 1954.

Шереметевский дворец (1750, Чевакинский)

Наб. Фонтанки, 34

«Речь идет о человеке одной из лучших фамилий. Он среднего роста. У него несколько короткая шея. Он на рубеже между толстым и худым. Цвет лица его всегда свежий, хотя делается легко желтоватым. Его вид скорее веселый, нежели застенчивый. Наконец, если судить о нем по оттенкам темперамента, следовало бы причислить его к сангвиникам. Он любит предаваться домашним нуждам и заниматься счастием своих многочисленных крестьян»[241].

Таким был Николай Петрович Шереметев по описанию доктора Фрезе, который вел целую книгу наблюдений за здоровьем своего подопечного и назвал ее «Описание болезней его светлости графа».

Главной же болезнью Николая Шереметева в последние годы жизни была тоска и боль утраты, последовавшие за красивой и трагической историей любви. Проходившей и закончившейся здесь, в стенах Шереметевского дворца, также известного под именем Фонтанного дома.

Была у Шереметевых крепостная крестьянка Прасковья Жемчугова, перешедшая в собственность семьи как часть приданного матери Николая. Уже в 11 лет она стала артисткой крепостного театра Шереметевых, и талант ее отметила сама Екатерина II, приехав на одно из домашних представлений и подарив ей алмазный перстень.

Набережная реки Фонтанки, 34

Следующий император, Павел, также отмечал Прасковью, но не столько за прекрасный голос, сколько за доброту и нравственную чистоту. Не терпевший легкомысленности и развращенности, Павел с благосклонностью смотрел на зарождавшиеся чувства искренней и бескорыстной любви крепостной актрисы и своего друга детства.

Стоит ли говорить, что не всем по душе была мысль о «крепостной графине», особенно некоторым родственникам 50-летнего Николая, терявшим таким образом не только репутацию, но и часть наследства.

Но даже митрополит Платон благословил неравный союз влюбленных и пара тайно обвенчалась в 1801 году. На церемонии присутствовали лишь два свидетеля – знаменитый архитектор Джакомо Кваренги и подруга невесты, также бывшая артистка крепостного театра Шереметевых, Татьяна Шлыкова, которая всю свою жизнь посвятит заботе о единственном сыне новоиспеченных супругов, а потом и внуке, рассказывая им историю сказочной любви простой крестьянки и богатейшего графа, друга монарших особ.

Монархом к этому времени был уже Александр I, который дал согласие на этот неравный брак по факту, после церемонии.

Счастье молодоженов в Фонтанном доме продлилось недолго. Спустя 2 года Прасковья родила здесь сына Дмитрия и через три недели после родов скончалась здесь же в возрасте 34 лет, на смертном одре взяв с подруги Татьяны обещание заботиться о сыне.

Безутешный Николай даже не смог присутствовать на похоронах в Александро-Невской лавре. Он несколько дней пребывал в беспамятстве от горя и часами сидел в любимой беседке Прасковьи в саду Фонтанного дома.

Придя в себя, все оставшиеся 6 лет своей жизни он занимался благотворительностью в память о жене.

Не переставая обожествлять свою любовь к Прасковье, граф тем не менее сблизился с няней Дмитрия, бывшей крепостной артисткой Аленой Казаковой, которая родила ему троих детей, крестным которым стал сам Дмитрий.

После смерти Николая владельцем Фонтанного дома стал его законный сын от Прасковьи – Дмитрий. А после смерти Дмитрия – внук Сергей, последний из Шереметевых, которым пришлось здесь жить.

В XX же веке дворец ждала история, типичная для таких строений после революции – здесь располагались музей дворянского быта, Астрономический институт, коммунальные квартиры… И вот уже Анна Ахматова ходит по аллеям сада Прасковьи Жемчуговой и проживет здесь намного дольше своей предшественницы – более 30 лет. Сад, где бывшая крепостная артистка, практически не выезжавшая за пределы дворца, знала каждую тропинку, спустя полтора века был изрыт траншеями, которые обкладывали мешками с песком, сшитыми жившей здесь Анной Ахматовой, зачисленной в противопожарный отряд. Поэтесса именно здесь встретит блокаду Ленинграда.

У Фонтанного дома, у Фонтанного дома,

У подъездов, глухо запахнутых,

У резных чугунных ворот

Гражданка Анна Андреевна Ахматова,

Поэт Анна Ахматова

На дежурство ночью встает.

На левом бедре ее

тяжелеет, обвиснув, противогаз,

А по правую руку, как всегда, налегке,

В покрывале одном,

приоткинутом

над сиянием глаз,

Гостья милая – Муза

с легкою дудочкою в руке.

А напротив, через Фонтанку, —

немые сплошные дома,

Окна в белых крестах.  А за ними ни искры,

ни зги.

И мерцает на стеклах

жемчужно-прозрачная тьма.

И на подступах ближних отброшены

снова враги.

О, кого ты, кого, супостат, захотел

превозмочь?

Или Анну Ахматову,

вставшую у Фонтанного дома,

от Армии невдалеке?

Или стражу ее, ленинградскую белую ночь?

Или Музу ее со смертельным оружьем,

с легкой дудочкой в легкой руке?[242]

Список источников

1. Берггольц О. Собрание сочинений, т. 3 // Художественная литература, 1973.

2. Греч А. Н. Венок усадьбам. – М.: АСТ-ПРЕСС КНИГА, 2006.

3. Елизарова Н. Крепостная актриса П. И. Ковалева-Жемчугова – М., 1956

4. Из переписки графа Н. П. Шереметева // Русский архив, 1896.

5. Краско А. Три века городской усадьбы графов Шереметевых. Люди и события. – М., 2009.

6. Фрезе Г. П. Описание болезней его светлости графа

7. Шереметев, Николай Петрович // Русский биографический словарь: в 25 т. – СПб. – М., 1896–1918.

8. Языков Д. Графиня Прасковья Ивановна Шереметева. – М., 1903.

Каменноостровский театр (1844, Кавос)

Наб. р. Крестовки, 10

«По нескольку раз в лето воспитанниц, в числе десяти человек, брали на казенную дачу на Каменном острове, в которой жил и сам управляющий училищем Федоров. Наша дачная жизнь протекала очень однообразно, подруг было мало, и мы, попав на дачу, искренно завидовали оставшимся в городе. С ними мы переписывались, отдавая письма кучеру Федорова, ездившего почти ежедневно в театральную дирекцию. По дороге в город Федоров наши письма, видимо, вскрывал и прочитывал, так как часто делал выговоры виновным в сообщении разных школьных сплетен, а в особенности за сетование на дачную скуку. <…> Впоследствии, наученные горьким опытом, воспитанницы перед отъездом на дачу сговаривались об условных знаках, которые выражали бы настоящую мысль, не раздражая грозного начальника. Так, в частности, желая пожаловаться на скуку, писали, что на даче живется очень весело, но только слово „весело“ писали через букву „ять“. Обвинение в безграмотности было, видно, менее страшно, чем укоризны в неблагодарности. <…>

Проживающих на казенной даче иногда водили на спектакли в Каменноостровский театр, где им предоставляли одну-две ложи. На одном из спектаклей произошел забавный инцидент с моей товаркой Кеммерер. Шел балет „Роберт и Бертрам, или Два вора“, в котором изображаются воровские проделки героев. В одной из картин они забираются в дом, хозяева которого ушли на свадьбу, и спокойно обкрадывают его, как вдруг вдали показывается возвращающаяся домой свадебная процессия. Кеммерер, бывшая уже в одном из старших классов, так увлеклась спектаклем, что забыла, что находится в театре, и закричала на весь зрительный зал, желая предупредить воров об угрожавшей им опасности быть пойманными: „Скорее, скорее! Идут, идут!..“»[243].

Набережная реки Крестовки, 10

Именно в этот театр, маясь от дачной скуки, ходили каждое лето, наряду с петербургским обществом, отдыхавшим на Островах, и юные воспитанницы Театрального училища. Каменный остров в середине XIX века – популярное место отдыха, совмещающее очарование загородной жизни и близость от города – каждое лето оживало: сливки общества и члены императорской семьи навещали свои за год забытые дачи, приказчики потирали руки от количества арендаторов, желающих снять на лето деревянные домики, а труппы городских театров перемещались на загородные сцены.

Этим летом 1858 года маленькая 10-летняя артистка Екатерина Вазем, сидя в обитой пурпурным трипом ложе со своими сокурсницами, наблюдала здесь спектакли балета, мечтая самой оказаться среди танцовщиц. Александра Кеммерер, наверняка получившая за свою выходку выговор от классной дамы, была на 6 лет старше Екатерины и уже готовилась к выпуску. Подругам в этот вечер было что написать городским товаркам – дачную скуку наконец-то скрасило веселье без «ять».

Вазем и Кеммерер еще не раз столкнутся в стенах этого и других театров. Мечты обеих девушек сбудутся – обе они станут солистками Мариинского театра. Через 15 лет 25-летняя Вазем станет прима-балериной и догонит по гонорарам самую высокооплачиваемую в то время солистку, 31-летнюю Кеммерер: «Год закончился приятным для некоторых артистов событием: были увеличены оклады и поспектакльная плата. Так, Вазем вместо 5 руб. разовых назначили 25 руб., Кеммерер вместо 15 руб. – 25 руб.»[244].

Начнут же девушки карьеру именно здесь – на маленьких площадках этого и других летних театров. Кеммерер уже в следующем году переместится из ложи на сцену Каменноостровского, а через несколько лет аплодисменты здесь сорвет и Вазем.

«В старые годы театр на Каменном острове являлся своего рода летним филиалом петербургских императорских театров и по закрытии их весной служил одним из немногих мест летнего развлечения петербуржцев. Хотя за выступления в нем мы никакого дополнительного вознаграждения не получали, о спектаклях в нем у меня сохранились самые приятные воспоминания. Театр был очень уютный, публика к артистам была настроена очень симпатично – среди нее было немало записных театралов, – и выступали в нем артисты очень охотно. Программа спектакля составлялась обыкновенно из драматической пьесы или оперы, после которой давался маленький балет или дивертисмент. Для некоторых артистов Каменноостровский театр служил как бы трамплином для их дальнейшей карьеры. Отличившись здесь в какой-нибудь новой для них роли или партии, они потом получали их и на большой сцене. Ездили мы в театр и обратно в казенных каретах, и наши поездки были довольно продолжительными, так как наши клячи мелкой рысцой еле-еле тащили карету по бесконечному Каменноостровскому проспекту, тогда еще мало застроенному и ограниченному по сторонам пустырями и огородами»[245].

XX век оказался неблагосклонен к деревянному строению, принимавшему еще Николая I в царской ложе. И вот уже «Октябрь 16-го» Солженицына: «У Елагина моста стоял деревянный резной забитый, забытый Каменноостровский театр. По аллеям плотная земля, чуть в сторону – грязно»[246].

За 100 прошлых лет театр пережил ряд перестроек, не оставивших и следа от бывших интерьеров, однако деревянный фасад еще хранит память о светской жизни на Островах, возобновившейся и сейчас, после масштабной реставрации театра в качестве одной из площадок БДТ.

Список источников

1. Вазем Е. О. Записки балерины Санкт-Петербургского Большого театра. 1867–1884 / Под ред. и с предисл. Н. А. Шувалова. – 1-е. – Л. – М.: «Искусство», 1937.

2. Витязева, В. А. Каменный остров. Историко-архитектурный очерк XXIII–XXI вв. М.: Издательство Центрполиграф, 2010.

3. Дементьева В. А., Рахманов В. С., Шашкин А. Г. Возрождение Каменноостровского театра: синтез научных достижений реставрации и геотехники. СПб.: СПб.: Стройиздат «Северо-Запад», ПИ «Геореконструкция», 2012.

4. Каменноостровский театр. Реставрация и современное приспособление. СПб.: Краски города, 2010.

5. Красовская В. М. Вазем Екатерина Оттовна// Балет: энциклопедия / Гл. ред. Ю. Н. Григорович. – М.: Советская энциклопедия, 1981.

6. Плещеев А. А. Наш балет, 1673–1899: балет в России до начала XIX столетия и балет в Санкт-Петербурге до 1899 года // Лань, 2009.

7. Солженицын А. Красное колесо. Узел 2: Октябрь Шестнадцатого: Повествованье в отмеренных сроках. Книга 1 // Издательство «Время», 2014.

8. Уманский А. М. Кеммерер, Александра Николаевна // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона: в 86 т. (82 т. и 4 доп.). – СПб., 1890–1907.

Гимназия и реальное училище Гуревича(1875, Токарев, Шиллинг)

Лиговский пр., 1 / Озерной пер., 14 / Некрасова ул., 43

«Гимназия Гуревича находилась примерно в восьми милях от нашего дома, в районе, называемом „Пески“, и из-за этих восьми миль я постоянно имел долги. Утром я всегда выходил с опозданием, поэтому не мог пользоваться трамваем, а должен был брать извозчика и платить ему тридцать или сорок копеек. Поездки на извозчике – это единственное, что мне нравилось в связи со школой, в особенности зимой. Какое это было удовольствие возвращаться домой по Невскому проспекту на санях, защищенных сеткой от грязного снега, вылетавшего из-под копыт лошади, а затем, дома, греться у нашей большой кафельной печки!

Гимназия Гуревича делилась на „классическую“ гимназию и реальное училище. Я учился в первой – истории, латыни, греческому языку, русской и французской литературе, математике. Конечно, я был очень плохим учеником и ненавидел эту школу, как и вообще все мои учебные заведения, глубоко и навсегда»[247].

Лиговский проспект, 1 / Озерной переулок, 14 / улица Некрасова, 43

Именно в это здание ездил учиться из дома на набережной Крюкова канала юный Игорь Стравинский. Кстати, не он один не любил свою альма матер. На будущего поэта Николая Гумилева, посещавшего мужскую гимназию Гуревича вместе со старшим братом и, кстати, пересекавшегося там в небольшой период времени с будущим композитором Стравинским, эти стены также наводили тоску. Гимназия тем не менее воспитала множество известных выпускников – в одно время с Игорем здесь учился, к примеру, князь Феликс Юсупов. Известными воспитанниками в разное время были также граф Мусин-Пушкин, литераторы Маковский и Вагинов, князья Владимир Оболенцев и Вячеслав Тенишев и Леонид Каннегисер, будущий убийца Урицкого.

В расходных книгах оперного певца Федора Стравинского, отца Игоря, отражены траты на учебники, чаевые гимназическим лакеям, форменную одежду и т. д., а также «жалованье» – карманные деньги, выдаваемые 16-летнему старшему сыну. 14-летний Гурий, младший брат Игоря, учившийся в той же гимназии, «жалованья» пока не получал. Отражены и расходы на ежегодный бал, даваемый для учеников 27 ноября в день основания гимназии, а также подарки Игорю по случаю окончания обучения в этих стенах, продлившегося 3 года.

«18 [30] сентября

Сыновья Игорь 6-го класса и Гурий 4-го класса 2-й Петербургской гимназии представлялись Якову Григорьевичу Гуревичу и этаго числа фактически переведены в его гимназию в соответствующие классы. Прошение Я. Г. Гуревичу о принятии их в его гимназию подано 19 сентября 1898 г.

Учебники гимназические Игорю в книжном магазине Вольфа – 3 р. 87 к.

22 сентября [4 октября]

Шапки Игорю и Гурию по форме гимназии Гуревича – 4 р.

<…>

28 сентября [10 октября]

Портному Датлину по его счету от 26 сентября 1898 г. за два пальто теплых Игорю и Гурию на пуху и вате по форме гимназии Гуревича – 80 p.

5 [17] октября

Перекраска в черный цвет двух серых гимназических пальто – 8 р.

6 [18] октября

В гимназии Я. Г. Гуревича за учение сыновей […] уплочено по 75 руб., считая в этой сумме по 12 р. 50 к. за завтраки в гимназии за полугодие с каждого – 150 p.

<…>

31 января [12 февраля]

Учебники Игорю („Орлеанская дева“) – 40 к.

1 [13] февраля

Жалованье за Январь 99 г.: […] Игорю – 3 p.

5 [17] февраля

Студенту Г. Г. Немченко за занятия с Игорем и Гурием […] с 5 января 1899 г. – 18 p.

10 [22] февраля

За право учения в Гимназии Я. Г. Гуревича: Игоря и Гурия за второе полугодие 1898–99 учебного года внесено – 150 р.

<…>

11 [23] апреля

В возврат Игорю издержанные им [деньги] на подписку [и] для подарка, оставляющему их учителю – 2 р.

<…>

18 [30] апреля

В первый день Светлого Праздника роздано „праздничных“: […] швейцарам у Гуревича – 50 к.

<…>

1 [13] мая

Жалованье за Апрель […] Игорю – 3 р.;

Учебник Игорю – 35 к.

2 [14] мая

Выдано Игорю для вручения швейцару в гимназии Гуревича, праздничных (своевременно не дано) – 50 к.

17 [29] мая

По подписке на подарок учителю от учеников 6 класса гимназии Гуревича – Игорю – 50 к.

<…>

29 мая [10 июня]

Шапки гимназические две (Игорю и Гурию) с тремя чехлами – белые, у Пастухова – 4 p.

31 мая [12 июня]

По счету из книжного магазина М. О. Вольфа за учебники Игорю и Гурию в 1899 г.: Галахов – Историческая хрестоматия, Анненский – Ксенофонт, Меморабилия и Логарифмы, уплочено – 5 р. 10 к.;

<…>

Пэнснэ Игорю – 3 р.;

<…>

16 [29] апреля

В гимназии Гуревича праздничных: швейцару и трем сторожам – 90 к.

25 апреля [8 мая]

Мильтону на гимнастические брюки Игорю и Гурию – 7 р. 40 к.

10 [23] мая

По счету из книжного магазина Глазунова от 18 ноября 1898 г. за 15 учебников гимназических Игорю и Гурию на последние два года – 13 р. 28 к.;

Жалованье за Апрель: […] Игорю – 3 р. 50 к.

<…>

Шапки гимназические в магазине Иванова на Бассейной по заказу Игорю и Гурию, белыя, по два чехла на каждую – 6 р.;

Стрижка Игоря и Гурия – 70 к.

<…>

23 ноября [6 декабря]

Игорю дано на подписку по устройству гимназического бала в день основания гимназии – 5 р.

27 ноября [10 декабря]

Игорю на гимназический бал: перчатки, разные расходы на балу – 1 р. 60 к.

4 [17] декабря

Жалованье на Ноябрь: […] Игорю – 4 р.

20 декабря [2 января 1901]

По счету из книжного магазина Вольфа от 8 декабря 1900 г. за гимназические учебники […] уплочено всего – 13 р. 41 к.

1901

1 [14] января

Выдано за поздравления с Новым Годом: […] у Гуревича в гимназии (дано детям для передачи) швейцару и служителям – 3 р. 40 к.

2 [15] января

Жалованье Игорю за Январь – 4 р.

<…>

16 [29] мая

По счету А. Я. Кондратьева (помощника костюмера Императорских театров): […] статския брюки (темныя, летняго трико), переделаны с Юрия на Игоря […]. За работу пиджака с жилетом […] – Игорю, как оканчивающему гимназию. Всего по счету – 31 р. 70 к.

<…>

По счету из магазина Вольфа от 28-го марта 1901 г. […] за три учебника древних языков детям уплочено – 1 р. 85 к.

<…>

31 мая [13 июня]

Игорю выдано: на взнос за жетон по случаю окончания им гимназии Гуревича – 5 р.; на студенческую шапку, заказанную ему к окончанию гимназии – 3 р.

1 [14] июня

Жалованье за Май: […] Игорю – 4 р.;

Игорю на поездку в Мерикюле к товарищу Андрееву после выдержания последнего экзамена, а следовательно – по окончании гимназии – выдано 7 р. + 1 р. 10 к. добавочных.

4 [17] июня

Игорю выдано: для раздачи прислуге в гимназии Гуревича по случаю окончания Игорем гимназии: швейцару 3 р., пяти служителям (3 сторожа и 2 лакея) по 1 р. = 8 р., на чехол белый чертовой кожи к студенческой шапке 75 к.;

<…>

Сегодня, 5-го Июня, сыну Игорю исполнилось 19 лет от рождения. Родился в Ораниенбауме в 1882 году. 1-го Июня сего года Игорь окончил курс гимназии. В кошелек, купленный ко дню его рождения (вчера у Александра), опущен в подарок Игорю золотой – 10 p.»[248]

В 1890-е годы, во времена учебы здесь Стравинского, директором гимназии был знаменитый благотворитель и педагог Яков Гуревич, имя которого навсегда связано с этим зданием. Он привлек для преподавания более 40 выдающихся специалистов и сделал учебное заведение одним из самых престижных в городе. А вот кто был основателем и самым первым директором гимназии, преподавали (среди которых был, например, известный литератор Иннокентий Анненский) и воспитанники старались забыть.

Основал школу и до прихода Гуревича в течение 15 лет ее развивал статский советник Федор Бычков, позже признанный судом виновным в мужеложстве и развращении 11 и 13-летних учеников. Бычков был талантливым математиком, блестящим преподавателем и автором задачника по алгебре, который пользовался популярностью и в других школах. До скандала, положившего конец его карьере, его частная мужская гимназия имела прекрасную репутацию. Плата за обучение была одной из самых высоких в городе, что определяло классовый состав обучавшихся здесь детей. Родителей также привлекало менее формальное, чем в казенных учреждениях, отношение к ученикам и сильный преподавательский состав. Оценить порядки, царившие в гимназии во времена Бычкова, довелось князю Владимиру Оболенскому, поступившему сюда в 1880 году, в 11-летнем возрасте:

«В особенности хорошо велось преподавание в младших классах, где было мало учеников. Так, в третьем классе, куда я поступил, нас было всего 16… Между тем в казенных гимназиях в классах бывало по 40 человек… <…>

Наша детская сплоченность предохранила нас от разлагающего влияния школьных товарищей, которые поступали в средние и старшие классы гимназии. Это были по преимуществу великовозрастные гимназисты, исключенные из других учебных заведений за неспособность, лень или дурное поведение.

Дисциплина в гимназии Бычкова была довольно слабая. Не имели мы и форменной одежды. Это облегчало гимназистам старших классов кутежи и посещения всевозможных „злачных мест“. Мы, младшие гимназисты, тоже пользовались своей „штатной“ внешностью. Гимназия Бычкова помещалась в собственном доме, на углу Лиговки и Бассейной улицы. В те времена эта часть города была малозаселенной. Улицы и переулки, окружавшие гимназию, были застроены маленькими деревянными домиками; прохожих и проезжих там было мало, и дворники почти не счищали с них снега. <…> После уроков мы отправлялись туда и устраивали форменные сражения: дрались снежками, кулаками, ремнями. Бывало, что участники этих боев возвращались домой с „фонарями“ на скулах и кровоточащими носами. <…>

К директору Бычкову мы, гимназисты, относились с огромным уважением. Уроки его были необыкновенно талантливы и увлекательны, а кроме того он отличался каким-то особым педагогическим тактом: он никогда не повышал голоса, но достаточно было его прямой, строгой фигуре появиться в рекреационном зале, чтобы немедленно прекратились в ней неистовый гомон и драки. Ибо он умел внушить нам к себе не только любовь и уважение, но и страх.

Когда я был в 5-м классе, гимназию купил Я. Гуревич и стал ее директором. Это был почтенный и добрейший человек, прекрасный преподаватель истории, но ни уважения, ни страха внушить нам не смог.

Тем не менее ему удалось несколько дисциплинировать гимназию. Он завел форму установленного образца, стал исключать из гимназии наиболее кутящих и развращенных гимназистов и несколько повысил учебные требования. <…>

Несмотря на то, что гимназия Гуревича… была значительно лучше казенных…все же гимназическая учеба надоела нам до тошноты и день окончания гимназии вспоминаю как один из счастливейших дней моей жизни. <…>…Cправляли окончание гимназии обедом в ресторане, пригласив на это торжество только одного из учителей – нашего любимца Иннокентия Анненского»[249].

Иннокентий Анненский, преподававший латынь и греческий язык, действительно на протяжении многих лет был самым любимым учителем гимназистов. Мягкий и терпеливый, витающий в облаках поэт, он не мог заставить учеников усердно заниматься, однако его доброта и самобытность на протяжении 12 лет делали его главным фаворитом среди учеников: «Через несколько лет после окончания мною гимназии, когда на Парнасе русской поэзии внезапно появился новый поэт, утонченный эстет Иннокентий Анненский, начавший печататься впервые в сорокалетнем возрасте, мне трудно было представить себе, что это тот самый бледнолицый блондин с козлиной бородкой и задумчивыми глазами, наш милый „Инокеша“, как мы его называли»[250]. Анненский проработал здесь при обоих директорах, став для второго, Гуревича, не только ценным кадром, но и хорошим другом.

Первый же, Федор Бычков, был осужден в возрасте 53 лет за развращение трех воспитанников и сослан в Сибирь. За скандальным делом Бычкова следила в то время вся пресса, и даже император Александр II, получавший прошения родственников математика (например, его брата Афанасия, директора Императорской публичной библиотеки) облегчить его участь.

Через 5 лет Бычкову и правда разрешили вернуться в свое имение, но в столице имя его было предано забвению. Тем временем его детище, полностью выкупленное Гуревичем, успешно просуществовало до 1918 года, причем в последнее десятилетие на посту директора Якова Григорьевича сменил его собственный сын, отучившийся здесь же. После революции в здании в разное время располагались завод, школа, жилые квартиры, фильмотека, офисы.

Список источников

1. Варунц В. П. Переписка с русскими корреспондентами: материалы к биографии (Т. 1) // Композитор, 1998.

2. Весь Петербург на 1913 год.

3. Гумилева А. Забытой повести листы… // Слово, Выпуски 1–4 // Изд-во «Книжная палата», 1990.

4. Дубин А. С., Харитоненко Т. С. Озерной переулок. – Изд. Леушинское подворье, Санкт-Петербург, 2010.

5. Крашенинникова Тамара Яковлевна, Векслер Аркадий Файвишевич. Такая удивительная Лиговка // Центрполиграф, 2013.

6. Оболенский В. А. Моя жизнь. Мои современники. Париж: YMCA-PRESS. 1988.

7. Стравинский И. Ф. Диалоги // Музыка, 1971.

8. Яков Григорьевич Гуревич // Директоры гимназий: // Список лиц, служащих по ведомству Министерства народного просвещения на 1905 год. – СПб.: Сенатская типография, 1905.

Цирк Чинизелли (1877, Кенель)

Фонтанки наб., 3 / Инженерная ул., 12

«Представление в цирке еще не начиналось. Но на Масленице любят веселиться, и потому цирк, особенно в верхних ярусах, был набит посетителями. Изящная публика, по обыкновению, запаздывала. Чаще и чаще, однако, у главного входа показывались господа в пальто и шубах, офицеры и целые семейства с детьми, родственниками и гувернантками. Все эти лица, при входе с улицы в ярко освещенную залу, начинали в первую минуту мигать и прищуриваться; потом оправлялись, проходили – кто направо, кто налево вдоль барьера, и занимали свои места в бенуарах и креслах.

Оркестр гремел в то же время всеми своими трубами. Многие, бравшие билеты у кассы, суетились, думая уже, что началось представление. Но круглая арена, залитая светом с боков и сверху, гладко выглаженная граблями, была еще пуста.

Вскоре бенуары, над ковровым обводом барьера, представили почти сплошную пеструю массу разнообразной публики. Яркие туалеты местами били в глаза. Но главную часть зрителей на первом плане составляли дети. Точно цветник рассыпался вокруг барьера. <…>

Неожиданно оркестр заиграл учащенным темпом. Занавес у входа в конюшню раздвинулся и пропустил человек двадцать, одетых в красные ливреи, обшитые галуном; все они были в ботфортах, волосы на их головах были круто завиты и лоснились от помады.

Сверху донизу цирка прошел одобрительный говор.

Представление началось»[251].

Набережная реки Фонтанки, 3 / Инженерная улица, 12

Таким был цирк Гаэтано Чинизелли в расцвете своей славы – его любили посещать поэт Александр Блок, писатели Александр Куприн (друживший с семьей владельца и посвятивший цирку не один рассказ) и Дмитрий Григорович (описавший волнительное начало представления в «Гуттаперчевом мальчике») и даже царская семья (за роскошное устройство царской ложи Гаэтано был подарен бриллиантовый перстень).

Гаэтано был знаменит своей итальянской открытостью и щедростью. На свои деньги он построил Манежный сквер, чтобы компенсировать то, что здание цирка закрывает фасад Михайловского замка, согласился на огромный налог со сборов в пользу дирекции казенных театров и даже, сам будучи наездником, пытался продвинуть закон, приравнивающий цирковых лошадей к артистам с соответствующим размером пайка.

60-летний Гаэтано, всю жизнь проведший среди лошадей, тонко чувствующий их и до последних дней работавший наездником и дрессировщиком, передал любовь к этим животным всей своей семье. Жена Вильгельмина, трое сыновей и три дочери – все, как и отец, были наездниками и работали в цирке: «Семейство г-на Чинизелли и его три сына выводят дрессированных лошадей с редким искусством, как и три дочери на лошадях высшей школы, с изяществом и грацией…»[252]

Пышно украсив впечатляющие интерьеры здания малиновым трипом, скульптурами муз, огромными люстарами, золотом и куполом, обтянутым холстом с собственным изображением верхом на коне, хозяин цирка не забыл и о комфорте обожаемых им животных – конюшни при цирке представляли собой невиданное зрелище. В благоухавшее духами, украшенное фонтанами, аквариумами и зеркалами отделанное мрамором помещение посмотреть на лошадей допускалась только привелигированная публика и гости семьи. Даже на состоявшихся вскоре похоронах 66-летнего Гаэтано, за гробом циркача следовала его любимая лошадь, ведомая старшим сыном итальянца.

После смерти отца семейства управление цирком перешло сначала к его жене, а затем к старшему сыну Андреа. Последним же владельцем владельцем здания был младший сын Гаэтано, Сципионе, унаследовавший бизнес после смерти Андреа в 1891 году. Сципионе было тогда всего 26 лет, но продолжатель цирковой династии сумел продолжать семейное дело до самой революции. Еще осенью 1917 года цирк Чинизелли, как в старые времена, блистал своей нарядной отделкой, швейцарами в униформе, классовым разделением зрительских мест. Той же осенью, однако, эти стены из арены красочных представлений превратились в арену для бурных митингов, устраивавшихся разными политическими партиями. Национализация здания в 1919 году стала финальной точкой в истории петербургской славы семьи Чинизелли – Сципионе был вынужден эмигрировать в Европу, где, по сообщениям газет, бывший циркач, когда-то обладавший капиталом и славой и обедавший в лучших домах, влачил нищенское существование и страдал от голода.

Дети, рассыпавшиеся в «Гуттаперчевом мальчике» 1880-х годов цветником вокруг арены, выросли, и, радостно встретив начало новой эпохи, пришли сюда уже не ради клоунов. Знаменитая мемуаристка Нина Берберова и ее гимназические подруги были среди этих подросших детей:

«Цирк Чинизелли, куда меня в раннем детстве водили смотреть ученых собак, сейчас стал местом митингов, и мы ходили туда: Наташа Шкловская записалась в партию левых эсеров (она была позже арестована, после убийства Мирбаха), Надя Оцуп – в партию большевиков (она погибла как троцкистка), Соня Р. – в партию правых эсеров (это она позже покончила с собой), Люся М. – в кадетскую партию (она была застрелена при бегстве за границу). Я в партию не записалась, но считала себя примыкающей к группе Мартова. Мы жарко спорили друг с другом, но знали, что никто никого не переспорит. Мы держались вместе. Остальной класс, за исключением двух-трех тупиц, приблизительно разделился поровну между эсерами и эсдеками»[253].

Список источников

1. Архитекторы-строители Санкт-Петербурга середины XIX – начала XX века. Под общ. ред. Б. М. Кирикова. – СПб. Пилигрим, 1996.

2. Кузнецов Е. М. Цирк. Происхождение, развитие, перспективы. – М., 1971.

3. Вестник театра. 1919. № 33.

4. Пономарев И. А. Сады и цирки // История Петербурга. № 3 (43) / 2008.

5. Берберова Н. Курсив мой. Автобиография // Редакция Елены Шубиной, 2014.

6. Дмитриев Ю. Цирк в России: от истоков до 2000 года // РОССПЭН (Российская политическая энциклопедия), 2004.

7. Жандо Д. История мирового цирка / Домини Жандо; пер. с фр. О. Гринберг, В. Мильчина. – М.: Искусство, 1984.

8. Григорович Д. В. Гуттаперчевый мальчик // Журнал «Нива», № 1–3 за 1883 г.

9. История Петербурга, Выпуски 1–4 // «Нестор», 2001.

10. Петербургская газета. – 1878. – № 103. – 28 мая.

11. Петербургская газета. – 1881. – № 237. – 8 октября.

12. Петербургская газета. 1877. № 223. 6 дек.

Дом графини Лаваль (1800-е, Тома де Томон)

Английская наб., 4

«Каташа [Трубецкая] была нетребовательна и всем довольствовалась, хотя выросла в Петербурге, в великолепном доме Лаваля, где ходила по мраморным плитам, принадлежавшим Нерону, приобретенным ее матерью в Риме, – но она любила светские разговоры, была тонкого и острого ума, имела характер мягкий и приятный»[254].

Каташа, о жизни которой в этом доме вспоминает ее подруга, княгиня Мария Волконская, не кто иная, как Екатерина Трубецкая, в девичестве Лаваль.

Обеим женщинам, дочерям богатейших фамилий, прекрасно образованным и с детства не знавшим забот, судьба приготовила испытания, где эта бытовая нетребовательность еще пригодится.

20-летняя Мария и 25-летняя Екатерина всколыхнут общество, став первыми представительницами знатных родов, променявшими титул княгинь на «титул» жен каторжников, отказавшимися от всего (Марии даже пришлось оставить годовалого сына), чтобы следовать в Сибирь за мужьями-декабристами.

Екатерина была единственной из жен, знавших об участии мужа в тайном обществе, планировавшем свержение самодержавия, ведь именно в этот дом, где жили молодожены, к князю Сергею Трубецкому в 1820-х годах приходили друзья для обсуждения готовящегося восстания.

Английская набережная, 4

«Диктатор» заговорщиков, князь Сергей Петрович Трубецкой, полковник лейб-гвардии Преображенского полка, жил в доме своего тестя, графа Лаваля, на Английской набережной, около Сената. <…>

На верхней лестничной площадке, выложенной древними мраморными плитами из дворца Нерона, встретил Голицына и Оболенского почтительно-ласково старичок-камердинер, седенький, в черном атласном фраке, в черных шелковых чулках и башмаках, похожий на старого дипломата, и через ряд великолепных, точно дворцовых, покоев провел их на половину князеву, в его кабинет. Это была огромная, заставленная книжными шкапами комната, с окнами на Неву, очень светлая, но уютно затененная темными коврами, темной дубовой облицовкой стен и темно-зеленою сафьянною мебелью.

Хозяин встретил гостей со своей обычной, тихой и ровной, не светскою любезностью. <…> Не угодно ли позавтракать? От завтрака отказались решительно, но должны были усесться в глубокие, колыбельно-мягкие кресла, у камина, уютно пылавшего в белесоватых полуденных сумерках. <…>

Голицын оглянулся на дверь. Трубецкой встал, подошел к ней и запер на ключ.

– А та – на половину княгинину, там сейчас никого, – указал на другую дверь. – Позвольте, господа, говорить откровенно.

– Откровенность лучше всего, – подтвердил Голицын, вглядываясь в Трубецкого пристально.

Одет по-домашнему, во фраке. Не очень молод – лет за тридцать. Высок, сутул, худ, со впалою грудью, как у чахоточных, рябоват, рыжеват, с растрепанными жидкими бачками, с оттопыренными ушами, длинным, узким лицом, большим загнутым носом, толстыми губами и двумя болезненными морщинками по углам рта. Немного похож на «жида», как дразнили его в детстве товарищи. Некрасив, но в больших серых глазах, детски простых, печальных и добрых, такое благородство, что Голицын подумал: «Уж полно, не ошиблись ли мы с Оболенским?» <…>

– Мое положение в Обществе весьма тягостно. <…> Им нужно одно мое имя. Рылеев распоряжается всем, а я ничего не знаю. Не знаю даже, как попал в диктаторы…<…>

– Serge, вы здесь? – раздался молодой женский голос, и Голицын, оглянувшись, увидел на пороге незапертой двери, той, что вела на половину княгинину, незнакомую даму. <…>

– Позвольте, мой друг, представить вам князя Голицына, – сказал Трубецкой.

Целуя руку ее, Голицын почувствовал запах чайной розы. Вся в черном – в трауре по покойном императоре, – с черными гладкими начесами волос на висках, она сама напоминала желтоватою, ровною и свежею бледностью лица чайную розу. Catache – от Catherine – звали ее по-французски, а по-русски немного смешно – «Каташею», но верно: маленькая, кругленькая, крепенькая, с быстрыми движениями, катающаяся, как точенный из слоновой кости шарик.

Все замолчали. Княгиня переглянулась с мужем, и по одному этому взгляду видно было, как они счастливы. <…>

«Знает ли она, кто мы и зачем пришли? Если и не знает, то чувствует», – подумал Голицын…[255]

Каташа знала, и вскоре она стала первой из жен декабристов, подавшей прошение о сопровождении осужденного на пожизненную каторгу мужа в Сибирь.

У этого самого парадного входа в день прощания с родным домом Катерину ждал помощник, посланный ей в сопровождение отцом. Он, кстати, не выдержит суровой дороги и вскоре покинет свою подопечную.

Пять лет счастливой супружеской жизни в этом роскошном особняке, где стены украшали полотна Рембрандта и Рубенса, библиотека насчитывала 5000 книг, на изысканные обеды для 600 гостей приезжал император Александр I, а свои сочинения читали Пушкин, Грибоедов, Карамзин, Крылов, сменились 30 годами ссылки.

В покосившейся хибаре, которую поначалу совместно сняли подруги по несчастью Мария Волконская и Екатерина Трубецкая, жили они скромнее самых бедных своих слуг: «Ляжешь головой к стене – ноги упираются в двери. Проснешься утром зимним – волосы примерзли к бревнам»[256].

Тяжесть деревенской домашней работы, свалившейся на плечи девушек, с детства окруженных штатом прислуги, не испугала их. Методом проб и ошибок они даже научились готовить, так что «хлеб, недопеченный княгиней Трубецкой», казался заключенным «вкуснее лучшего произведения первого петербургского булочника»[257].

Первые годы княгини видели мужей лишь в кандалах, потом была общая комната в тюрьме, потом, в Чите, женам декабристов даже построили улицу, состоящую из деревянных домов. И, наконец, спустя годы, у Трубецких появилось постоянное пристанище в Иркутской области. Хоть и в ссылке, но жизнь продолжалась – у Екатерины, считавшей себя бесплодной, один за другим там появилось семеро детей.

Из 11 жен декабристов только 8 дожили до амнистии и смогли вернуться в Петербург. Екатерина, к сожалению, была не из их числа.

В своей поэме «Русские женщины» Некрасов посвятил ей главу. Во сне Екатерина видит этот дом, в который ей больше не суждено будет вернуться. Не суждено снова увидеть львов, провожавших ее в долгий путь, и до сих пор, вот уже более двух веков, стерегущих лестницу особняка Лаваль.

<…>

Богатство, блеск! Высокий дом

На берегу Невы,

Обита лестница ковром,

Перед подъездом львы,

Изящно убран пышный зал,

Огнями весь горит.

О радость! нынче детский бал,

Чу! музыка гремит![258]

<…>

Список источников

1. Бадьева Э. А., Никулина М. Дочки-матери: книга для наших дочерей // Средне-Уральское книжное изд-во, 1986.

2. Волконская М. Записки княгини Марии Николаевны Волконской / С предисл. и прил. издателя кн. М. С. Волконского. – СПб.: Экспедиция заготовления гос. бумаг, 1904.

3. Декабристы в воспоминаниях современников. Изд-во Московского университета, 1988.

4. Лорер Н. И. Записки декабриста Н. И. Лорера // Гос. соц. – экон. изд-во, 1931.

5. Мемуары декабристов. Северное общество // Сост. В. А. Федорова. – М.: Издательство Московского университета, 1981.

6. Мережковский Д. С. 14 декабря. Пг., 1918.

7. Оболенский Е. П. Воспоминания, в кн.: Общественные движения в России в первую половину XIX в., т. 1, СПБ, 1905.

8. Трубецкой С. П. Материалы о жизни и революционной деятельности. Т. 2. Письма. Дневник 1857–1858 гг. Иркутск: Восточно-Сибирское книжное издательство, 1987.

9. Трубецкой Сергей Петрович // Декабристы. Биографический справочник. М., «Наука», 1988.

10. Трубецкой, Сергей Петрович // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона: в 86 т. (82 т. и 4 доп.). – СПб., 1890–1907.

11. Яцевич А. Пушкинский Петербург. – Ленинград, 1933.

Дом Кранкенгагена / типография Тиле (1900, Бруни)

Адмиралтейского наб. К., 17 / Галерная ул., 42

«5 января 1901 г.

[Санкт-Петербург]…

Дорогая поэтесса, <…>

Сегодня я был в типографии Тиле… Они мне сказали, что на празднике они не приступали к печатанию потому, что наборщики пьянствовали; обещали на следующей неделе… начать печатание…

Будьте здоровы и веселы, искренно преданный Г. Потанин»[259].

Более века назад, после новогодних праздников, именно сюда, в недавно открывшееся здание типографии Евгения Тиле, приехал уже немолодой и уже известный на всю Россию географ и путешественник Григорий Потанин хлопотать о книге стихов «Песни сибирячки» своей барнаульской подруги Марии Васильевой.

Набережная Адмиралтейского канала, 17 / Галерная ули-ца, 42

«12 января 1901 г.

Санкт-Петербург….

Многоуважаемая Марья Георгиевна!

Сегодня пятница, 12 января; я съездил в типографию Тиле и узнал, что 10 листов уже отпечатано начисто. <…> Мне в удостоверение, что печатание началось, дали шесть листов, отпечатанных на хорошей бумаге. Виньетки вышли хорошо, четко.

Всего будет отпечатано 1200 экземпл [яров], цена будет выставлена на задней странице обложки 1 рубль. <…>

Признаюсь, я как будто влюбился в роль друга Вашей литературной деятельности. <…> Искренно преданный Григорий Потанин»[260].

Эта переписка и стала началом романа 66-летнего исследователя и 38-летней поэтессы, закончившегося женитьбой в 1911 году, когда географу было уже 76 лет.

В судьбе Потанина уже была любовь – его первая жена Александра, которая сопровождала мужа во всех его экспедициях, работала там этнографом и художником и стала первой женщиной, принятой в члены Русского географического общества. Вместе они побывали в местностях, куда до этого не ступала нога европейца, собрали и опубликовали богатейший материал по исследованию Монголии и Китая, годами покоряли моря и горы. Однако во время очередной экспедиции к Тибетскому нагорью в 1893 году 50-летняя Александра внезапно заболела и умерла.

Григорий тяжело переживал потерю верной спутницы, но знакомство с барнаульской поэтессой Марией Васильевой вернуло путешественнику радость жизни, и он с увлечением начал заниматься карьерой своей молодой подруги.

Десятилетняя романтичная переписка и теплая дружба с Марией переросли, однако, в крайне неудачный брак. Она не только не смогла заменить 76-летнему ученому умершую жену Александру, но и оказалась совсем не той женщиной, которую он себе представлял.

После свадьбы обнаружилось, что Мария страдает нервной болезнью, раздражительностью, бытовыми странностями, и жить с ней – настоящее испытание.

Расторгнуть брак Потанин не мог, но в последние два года жизни Мария сама оставила его, уже тяжело болевшего.

Кто бы мог подумать, что так закончится роман по переписке, начавшийся между бегавшим здесь, в этом здании, окрыленным любовью пожилым исследователем и никому не известной поэтессой.

Список источников

1. Архитекторы-строители Санкт-Петербурга середины XIX – начала XX века. Под общ. ред. Б. М. Кирикова. – СПб. Пилигрим, 1996.

2. Лялина М. А. Путешествия Г. Н. Потанина. – СПб.: А. Ф. Девриен, ценз. 1898.

3. Потанин, Григорий Николаевич // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона: в 86 т. (82 т. и 4 доп.). – СПб., 1890–1907.

4. Топчий А. Т., Топчий Р. А. Г. Н. Потанин, М. Г. Васильева, переписка. («Мне хочется служить Вам, одеть Вас своей любовью») // Под ред. Ю. М. Гончарова Современное историческое сибиреведение XVII – начала XX вв.: Сборник научных трудов. – Барнаул: Аз-Бука, 2005.

5. Уткина А. Мои встречи и знакомство с Григорием Николаевичем Потаниным // Сибирская старина. – 1994.

Государственный оптический институт (1952, Евдокимов)

Тучков пер., 1

«12-го [сентября 1721 года], после обеда, маски… поехали кататься на разных судах, из которых многие могли вместить до ста человек и были снабжены большими русскими качелями, так что во время плаванья всякий, кто имел охоту, мог качаться. Его королевское высочество с своею свитою, а царь и царица со многими дамами и кавалерами имели свои особые суда с качелями. <…> В этом порядке все маски отправились к князю Меншикову, который угощал их в своем саду. Там оставались до вечера, когда наконец всякий мог свободно ехать домой»[261].

Так 22-летний камер-юнкер Фридрих Берхгольц, записывавший в дневник каждый день своей жизни при дворе Петра I в 1720-х годах, вспоминал грандиозный маскарад, посвященный миру со Швецией и длившийся целых восемь дней, в течение которых все участники под штрафом 50 рублей не имели права показываться без масок.

Роскошный дворцовый сад Меншикова, видавший множество пышных празднеств, располагался именно здесь. По значимости он соперничал с царским Летним садом, за ним ухаживали 67 садовников и десятки крепостных, умудрившихся для увеселения часто бывавшего тут Петра I вырастить здесь, в северном климате, дыни.

Тучков переулок, 1

Светлейший князь Александр Меншиков, бывший главным приближенным Петра I, а после его смерти фактически управлявший государством, возведя на престол Екатерину I, лишился всего, в том числе и дворца с этим великолепным садом, попав в опалу через 6 лет после описанного маскарада, уже при Петре II.

Дворец был передан Кадетскому корпусу, из знаменитого сада выкопали множество деревьев для быстрого устройства парка у Летнего дворца (на месте нынешнего Михайловского замка). Разоренный сад, еще недавно бывший столичным чудом, использовался для прогулок кадетов и вскоре зарос.

В 1920-х на дрова были вырублены последние деревья меншиковского сада, а в 1950-х здесь, где когда-то кутил Петр I и неделями длились гремевшие на весь мир маскарады и пиршества, было воздвигнуто одно из зданий Государственного оптического института.

Список источников

1. 1929 План Ленинграда // www.retromap.ru

2. 1947 План-схема Ленинграда // www.retromap.ru

3. Беркгольц или Берхгольц, Фридрих-Вильгельм // Энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона: в 86 т. (82 т. и 4 доп.). – СПб., 1890–1907.

4. Берхгольц, Фридрих Вильгельм // Русский биографический словарь: в 25 т. – СПб. – М., 1896–1918.

5. Костомаров Н. И. Русская история в жизнеописаниях ее главных деятелей. T. 1–7, 1873–1888.

6. Куракин Б. И. Гистория о Петре I и ближних к нему людях. 1682–1695 гг. // Русская старина, 1890. – Т. 68. – № 10.

7. Никитенко Г. Ю., Соболь В. Д. Дома и люди Васильевского острова. – Москва, ЗАО «Центрполиграф», 2008.

Казанский собор (1811, Воронихин)

Казанская пл., 2

«Как-то (в [18] 50-х гг.) я говел и пошел исповедоваться в Казанский собор. После исповеди подхожу к столу для записи своей фамилии в исповедную книгу. Дьякон меня спрашивает:

– Фамилия ваша, чин и звание.

– Рубинштейн, артист.

– Что же это вы, в театре служите?

Я говорю: „Нет“.

Дьякон в недоумении, да и я в недоумении. Помолчали оба.

– Да я артист-музыкант.

– Так, понимаю. Да вы на службе? – допытывается дьякон.

– Я повторяю вам, что нет, не служу.

– Да кто же вы такой? Как записать-то вас?

И этот допрос продолжался несколько минут. Не знаю, чем бы он кончился, только дьякону пришла мысль спросить меня:

– Да кто же, позвольте узнать, будет ваш родитель, родитель кто будет?

Я говорю:

– Купец второй гильдии.

– Ну, вот теперь и знаем, кто вы, – обрадовался отец дьякон. – Вы, стало быть, сын купца второй гильдии, так это мы и запишем»[262].

Казанская площадь, 2

Здесь, в Казанском соборе, с величайшим русским пианистом и композитором Антоном Рубинштейном произошел этот курьезный пытливый допрос, который, однако, имел важные последствия для всей русской музыки.

27-летний артист, выйдя из храма, задумался о том, что в России не существует такой профессии, как музыкант, а ведь нередко это ремесло определяет все существование человека. Положив жизнь на алтарь искусства, содержа с помощью музыки себя и свою семью, он даже не знал, как назвать себя, к какому классу причислить. Так, бродя между колонн величественного собора, Рубинштейн пришел к мысли о необходимости создания подходящего звания для всех свободных художников.

Чтобы претворить эту идею в жизнь, он, заручившись покровительством великой княгини Елены Павловны, учредил Русское музыкальное общество, при котором в 1862 году была открыта первая российская консерватория, директором, дирижером и профессором в которой стал, конечно же, главный вдохновитель – сам Антон Рубинштейн.

Диплом консерватории, наконец-то, давал музыканту звание, а вместе с ним и права, и общественное положение.

Список источников

1. Баскин В. Факты из жизни Рубинштейна // Ежемесячные литературные приложения при журнале «Нива» на 1894 г. за сентябрь, октябрь, ноябрь и декабрь, С-Петербург, Издание А. Ф. Маркса, 1894.

2. Высочайше утвержденный устав музыкального училища при Русском музыкальном обществе // Полное собрание законов Российской империи, собрание второе. – CПб.: Типография II отделения Собственной Его Императорского Величества канцелярии, 1863. – Т. XXXVI, отделение второе, 1861, № 37491. – С. 358–360.

3. Моллер Е. Общественная жизнь в Петербурге // Русское слово. – 1859. – № 6.

4. Рубинштейн Антон Григорьевич // Большая советская энциклопедия: [в 30 т.] / под ред. А. М. Прохоров – 3-е изд. – М.: Советская энциклопедия, 1969.

5. Финдейзен Н. Ф. Очерк деятельности С. – Петербургского отделения Императорского Русского музыкального общества (1859–1909). – СПб.: тип. Гл. упр. уделов, 1909.

Комплекс Придворного конюшенного ведомства (1840, Буржуа)

Грибоедова наб. к., 3 / Конюшенная пл., 2 а

«Вера Федоровна любила нашу квартиру, ей нравился старинный дом на углу Конюшенной площади и Екатерининского канала (ныне канал Грибоедова), громадные ворота во двор, маленькая невзрачная дверь в так называемую парадную лестницу, которая очень плохо оправдывала свое пышное название: лестница была ужасающая, какую только и можно было встретить, что в старом Питере. Еще более невзрачная дверь в квартиру – и вы попадали в переднюю, а затем в прекрасную комнату – гостиную. Три больших окна смотрели из нее на бесконечно долго строящийся Храм на крови, где когда-то был убит Александр II, и на Екатерининский канал…

Когда Вера Федоровна приходила к нам, то первым долгом смотрела в окно гостиной: ей надо было убедиться, что на канале храм еще не достроен, что вода в канале все такая же мутная и ленивая, а сам канал все такой же красивый. Для истого петербуржца Екатерининский канал всегда много говорил сердцу»[263].

Набережная канала Грибоедова, 3 / Конюшенная площадь, 2а

В этот дом по адресу «Конюшенная площадь, Конюшенное ведомство, корпус 4-й, кв. Прибыткова, 16» часто приезжала знаменитая актриса Вера Комиссаржевская, когда останавливалась у своих друзей Зои и Аркадия Прибытковых, живших здесь с тремя дочерьми – Еленой, Татьяной и Зоей.

Просторную квартиру Вера Федоровна шутливо прозвала «меблирашками», потому что, как в гостиницах и меблированных комнатах, здесь постоянно оставались погостить приезжие друзья и родственники радушной семьи. Двоюродный брат отца семейства Сергей Рахманинов подолгу жил здесь, приезжая из Москвы для участия в концертах Зилоти. В качестве своего «секретаришки» Сергей неизменно выбирал любимицу Зою – свою младшую племянницу, которая вела его расписание, торопила к завтраку и оберегала покой перед выступлениями.

Попеременно останавливаясь у Прибытковых, Рахманинов и Комиссаржевская жили в кабинете Аркадия, но бывали и вечера, когда их пути сходились в этих стенах в одно время. Так, однажды в небольшой дубовой столовой в два окна под мягким светом лампы в абажуре за чайным столом между двумя артистами разгорелся нешуточный спор. Вера была в то время сильно увлечена искусством Мейерхольда и направила всю свою энергию на реализацию его идей. Сергей же, чуждый новым течениям, считал Мейерхольда экспериментатором и горячо пытался доказать Комиссаржевской, что она губит свой талант. В обиде гости, дорожившие мнением друг друга, но так и не добившиеся понимания, разошлись по своим углам.

Дольше всего Вера Федоровна прогостила здесь в 1904 году, приехав в Петербург с долгих гастролей, чтобы открыть свой собственный театр, который и сейчас находится в здании Пассажа. Огромная квартира Прибытковых была всегда наполнена светом – тому способствовало анфиладное расположение пяти просторных комнат со множеством окон.

В детскую, где жили три сестры, и в рабочую комнату старшей Лели 40-летняя Комиссаржевская заглядывала, чтобы, «как порыв свежего ветра», нарушить скучную атмосферу ученья и помешать девочкам готовить уроки. Здесь, к неудовольствию родителей и восторгу детей, актриса отвлекала их стихами и наводила свой собственный порядок на рабочих столах.

В хозяйской спальне Вера вечерами уединялась с Зоей Николаевной, матерью семейства, чтобы поговорить по душам. Дамы садились в два мягких кресла, расположенных у большого окна, и «думали о жизни».

Главной комнатой дома, как водится, была гостиная. Центром притяжения здесь были два рояля: «Бехштейн», на котором готовился к концертам Рахманинов, и «Блютнер», облюбованный Александром Зилоти, аккомпанировавшем иногда читавшей стихи Вере Федоровне.

В просторной зале в три окна стояли два трюмо из красного дерева: «Вера Федоровна забавлялась тем, что, входя в нее, уже из глубины передней видела себя в одном из трюмо: „Расту, расту… вот я уже и большая“, – весело кричала она, с радостным смехом подбегая к зеркалу. Ей нравилось видеть себя в рамке красного дерева, как на старинном портрете.

Вечерами она могла часами сидеть на ковре у камина и слушать таинственное щелканье горящих поленьев. Сестры усаживались около нее, она обнимала их, а я сидела, притулившись к маминым коленям. <…> Вера Федоровна начинала рассказывать страшные истории, сочиняла разные небылицы. А поленья догорали, веселый треск их замолкал. Замолкала и Вера Федоровна, долго-долго смотрела в догорающие угли…»[264]

Выходя из этих дверей на Конюшенную площадь, актриса любовалась стоящей наискосок от ворот дома Конюшенной церковью, где когда-то отпевали высоко ценимого ею Пушкина.

А храм Спаса на Крови, который наблюдала она из окна, ей во все свои приезды так и не удавалось увидеть в таком виде, как видим его мы сейчас.

Всю ее сознательную жизнь он строился. Двадцать четыре года она видела из окна этого дома незаконченный памятник, возводившийся в память Александру II, смертельно раненому в этом месте террористом-народовольцем Гриневицким. Только в 1907 году работы будут окончательно завершены и Комиссаржевская наконец-то, за 3 года до своей смерти, сможет увидеть его во всей красе.

Правда через несколько десятилетий храму придется снова закрыться на реставрацию, и уже новые поколения будут воспевать вечную стройку.

Работы по восстановлению храма после всего, что пережил он за первую половину XX века (в блокаду в нем был морг, после войны – склад декораций Малого Оперного театра, в 1960-х в куполе обнаружили 150-килограммовый фугасный снаряд), велись едва ли не дольше его первоначального строительства, около 27 лет.

Список источников

1. Вера Федоровна Комиссаржевская: Письма актрисы, воспоминания о ней, материалы / Ред. – сост. А. Я. Альтшуллер. Л.; М.: Искусство, 1964.

2. З. А. Прибыткова. С. В. Рахманинов в Петербурге-Петрограде / Воспоминания о Рахманинове. Том 2/ Составление, редакция, примечания и предисловие З. Апетян. – М.: Музгиз, 1961.

3. Менькова Н. М. С. В. Рахманинов и его ближайшее родственное окружение // «Генеалогический вестник», выпуск 33, СПб, 2008.

4. Путеводитель по С. – Петербургу. – Репринт. воспроизведение изд. 1903 года. – Икар, 1991.

5. Рахманинов Сергей Васильевич / Брянцева В. Н. // Большая советская энциклопедия: [в 30 т.] / гл. ред. А. М. Прохоров. – 3-е изд. – М.: Советская энциклопедия, 1969–1978.

6. Шульц С. С. Храмы Санкт-Петербурга (история и современность): справочное издание. – СПб.: Глагол, 1994.

Дом купца Громова (1870-е, Винтергальтер)

Фонтанки наб., 22

«Судья: А что вы делали полезного для родины?

Бродский: Я писал стихи. Это моя работа. Я убежден… я верю, что то, что я написал, сослужит людям службу, и не только сейчас, но и будущим поколениям.

Голос из публики: Подумаешь. Воображает.

Другой голос: Он поэт, он должен так думать.

Судья: Значит, вы думаете, что ваши так называемые стихи приносят людям пользу?

Бродский: А почему вы говорите про стихи „так называемые“?

Судья: Мы называем ваши стихи „так называемые“ потому, что иного понятия о них у нас нет»[265].

Именно в этом здании, где когда-то жили выдающийся историк Пыляев и крупный лесопромышленник и меценат Громов, 13 марта 1964 года прошло второе заседание суда над 23-летним поэтом Иосифом Бродским, обвиняемым в тунеядстве. Показательный допрос решено было провести здесь, в зале клуба 15-го ремонтно-строительного управления. По окончании пятичасового процесса поэта осудили на максимально возможное по данному обвинению наказание – «Выселить из гор. Ленинграда в специально отведенную местность на срок 5 (пять) лет с обязательным привлечением к труду по месту поселения. Исполнение немедленное…»[266]. Более того, немногих защитников Бродского, вызванных свидетелями среди привезенных на суд рабочих и поносивших поэта незнакомцев, наслышанных об «окололитературном трутне», но никогда не читавших его, осудили за дачу положительных показаний. Высказывания защищавших поэта свидетелей были приравнены к отсутствию партийной принципиальности и неумению разбираться в том, что можно считать талантливым творчеством, а что нет.

Набережная реки Фонтанки, 22

Уже побывавший на принудительном психиатрическом лечении, переживший травлю прессы и, наконец, состоявшийся в этом доме абсурдный судебный процесс, Иосиф Бродский был вместе с уголовными заключенными сослан на поселение в Архангельскую область. Впрочем, время, проведенное в маленькой избе в деревне Норинской, поэт позже назовет самым счастливым в своей жизни.

<…>

Гражданин второсортной эпохи, гордо

признаю я товаром второго сорта

свои лучшие мысли и дням грядущим

я дарю их как опыт борьбы с удушьем.

Я сижу в темноте. И она не хуже

в комнате, чем темнота снаружи[267].

Список источников

1. Вигдорова Ф. А. Записи суда над Иосифом Бродским // «Самиздат века». Минск-М.: «Полифакт», 1997.

2. Волков С. Диалоги с Иосифом Бродским. – М.: Независимая газета, 1998; 2000. – 328 с., ил. ISBN 5–86712–049-X (Серия «Литературные биографии»); М.: Эксмо, 2006.

3. Гордин Я. Рыцарь и смерть, или Жизнь как замысел: О судьбе Иосифа Бродского. – М.: Время, 2010.

4. Дубин А. С., Бройтман Л. И. Моховая улица. – Москва, ЗАО «Центрполиграф», 2004.

5. Лосев Л. Иосиф Бродский: опыт литературной биографии // Молодая гвардия, 2008.

Гостиница «Демут» (1877, Андерсон)

Большая Конюшенная ул., 27 / Мойки наб., 40

«Было нам лет двенадцать-тринадцать. Как-то вечером, когда отца с матерью не было, решили мы прогуляться, переодевшись в женское платье. В матушкином шкафу нашли мы все необходимое. Мы разрядились, нарумянились, нацепили украшенья, закутались в бархатные шубы, нам не по росту, сошли по дальней лестнице и, разбудив матушкиного парикмахера, потребовали парики, дескать, для маскарада.

В таком виде вышли мы в город. На Невском, пристанище проституток, нас тотчас заметили. Чтоб отделаться от кавалеров, мы отвечали по-французски: „Мы заняты“ – и важно шли дальше. Отстали они, когда мы вошли в шикарный ресторан „Медведь“. Прямо в шубах мы прошли в зал, сели за столик и заказали ужин. Было жарко, мы задыхались в этих бархатах. На нас смотрели с любопытством. Офицеры прислали записку – приглашали нас поужинать с ними в кабинете. Шампанское ударило мне в голову. Я снял с себя жемчужные бусы и стал закидывать их, как аркан, на головы соседей. Бусы, понятно, лопнули и раскатились по полу под хохот публики. Теперь на нас смотрел весь зал. Мы благоразумно решили дать деру, подобрали впопыхах жемчуг и направились к выходу, но нас нагнал метрдотель со счетом. Денег у нас не было. Пришлось идти объясняться к директору. Тот оказался молодцом. Посмеялся нашей выдумке и даже дал денег на извозчика. Когда мы вернулись на Мойку, все двери в доме были заперты. Я покричал в окно своему слуге Ивану. Тот вышел и хохотал до слез, увидав нас в наших манто. Наутро стало не до смеха. Директор „Медведя“ прислал отцу остаток жемчуга, собранного на полу в ресторане, и… счет за ужин!»[268]

Большая Конюшенная улица, 27 / набережная реки Мойки, 40

В этом здании, выходящим фасадами на две оживленные улицы – Большую Конюшенную и набережную реки Мойки, со стороны Большой Конюшенной с 1878 года находился один из самых известных фешенебельных ресторанов дореволюционного Петербурга «Медведь», где подросток князь Феликс Юсупов, наследник фамилии, богатство которой, по слухам, превосходило состояние царской семьи, тренировался в искусстве кутежа, в котором вскоре ему не было равных. Через несколько лет репутация беззаботного весельчака позволит Юсупову организовать главный прием в его жизни – застолье для Григория Распутина, на котором ненавистный гость будет убит.

Существование «Медведя» прекратится практически одновременно с жизнью Распутина. В течение 40 лет это заведение первого разряда, название которого обыгрывало чучело медведя с водкой, стоящее при входе, было символом достатка, успеха и, конечно же, безудержного веселья.

После революции «Медведь» закрыли и устроили здесь Народный дом. Затем – ТЮЗ, затем – театр, который существует по сей день под именем театра Эстрады имени Райкина.

А до «Медведя» в этом здании располагалась самая известная гостиница начала XIX века «Демут», место жительства многих литературных героев и их сочинителей. Несмотря на то, что помещения ее также занимали обе стороны квартала, парадным фасадом считался выходящий на более презентабельную тогда набережную Мойки.

«…Тяжелая наемная карета привезла нас в отель Демут, где жили мои родители и где мы провели всю зиму в неуютной обстановке русской гостиницы того времени. Мы занимали помещение очень безобразное, грязное и вонючее, с окнами на не менее грязный двор, которое, однако, обходилось нам очень дорого. <…>…Никогда мне не удалось полюбить эту великолепную и мрачную столицу, в которой усилия человека, деньги, промышленность и искусство ведут тщетную борьбу с отвратительным климатом и с болотистой почвой и холодные красоты которой, лишенные прелести и поэзии, являются как бы символом деспотической силы»[269].

Пока Феликс Юсупов в жемчугах и бархатных одеждах заходит в этот дом со стороны Большой Конюшенной, за полвека до этого к парадному входу этого же здания только по набережной Мойки подкатывает карета, везущая 23-летнюю Анну Тютчеву, дочь поэта Федора Тютчева, назначенную фрейлиной будущей императрицы Марии Александровны. Несмотря на тягостное впечатление, которое произвела находившаяся здесь тогда гостиница «Демут» на Анну, она пользовалась большой популярностью.

Здесь останавливались Герцен, Пестель, жил Бисмарк, а позже Грибоедов переделывал здесь концовку «Горя от ума». Тургенев посылал отсюда любовные письма Полине Виардо, и в повести «Первая любовь» сделал гостиницу Демут местом смерти главной героини.

Несмотря на то, что гостиница оставалась центром культурной жизни до 1870-х, ее расцвет пришелся на начало XIX века. Именно тогда 12-летний Александр Пушкин впервые приехал в Петербург с дядей Василием поступать в царскосельский лицей и поселился здесь.

«Друзья наняли для Василья Львовича три комнатки, довольно мрачные, в Демутовой гостинице, на Мойке. В комнате побольше спал теперь дядя, рядом была комната Александра, а сзади темная клетушка с перегородкою, там помещалась Аннушка; за перегородкою же повар Блэз с камердинером. Кровати были тяжелые, оконные завесы плотные»[270].

Пушкин позже часто останавливался здесь, причем выбирал всегда состоявший из двух комнат десятый номер, который был намного хуже других. Именно здесь он работал над «Евгением Онегиным», за 3 недели написал «Полтаву», принимал друзей, играл в карты, продуваясь в пух и прах – в общем, жил как дома: «Оставаясь дома все утро, начинавшееся у него поздно, он, когда был один, читал, лежа в постели, а когда к нему приходил гость, он вставал с своей постели, усаживался за столик с туалетными принадлежностями, обтачивал и приглаживал свои ногти, такие длинные, что их можно назвать когтями»[271].

В последний раз поэт останавливался здесь в 1831 году с молодой женой, перед тем как арендовать собственное жилье.

Список источников

1. Вересаев В. В. Пушкин в жизни. Спутники Пушкина // АСТ, 2012.

2. Кириков Б. М. Улица Большая Конюшенная. – М.: Центрполиграф, 2003.

3. Кириков Б. М. Улица Желябова – Большая Конюшенная. – Товарищество «Свеча», Ленинград, 1990.

4. Осповат А. Л., Котрелев Н. В. Аксакова (урожд. Тютчева) Анна Федоровна // Русские писатели 1800–1917. Биографический словарь / П. А. Николаев (гл. ред.). – М.: Сов. энциклопедия, 1989.

5. Тынянов Ю. Н. Пушкин. М., Художественная литература, 1987.

6. Тютчева А. Ф. При дворе двух императоров (воспоминания и фрагменты дневников фрейлины двора Николая I и Александра II) // Мысль, 1990.

7. Юсупов Ф. Ф. Конец Распутина – Париж, 1927.

8. Юсупов Ф. Ф. Мемуары – М.: «Захаров», 2011.

Доходный дом Тупикова (1874, Варгин)

Декабристов ул., 27 / Крюкова наб. к., 6–8 / Глинки ул., 3–5

«Мы занимали квартиру № 66 в большом старом доме на Крюковом канале. Дом больше не существует, он разрушен немецкой бомбой… Это был четырехэтажный дом. Мы жили на третьем этаже, и в течение некоторого времени квартиру над нами снимала Карсавина. По другую сторону канала стояло очень красивое желтое здание в стиле ампир, похожее на виллу Медичи в Риме; к сожалению, это была тюрьма. <…>

Наша квартира была обставлена в обычном викторианском стиле – с обычной плохой окраской, с мебелью обычного цвета mauve и т. д., но с необычно хорошей библиотекой и двумя большими роялями. Однако воспроизводить все это в памяти не доставляет мне удовольствия. Я не люблю вспоминать свое детство, и из всей нашей квартиры лучше всего запомнились мне четыре стены нашей с Гурием комнаты. Это было подобием каморки Петрушки, и большую часть времени я проводил там. Мне разрешалось выходить на воздух лишь после того, как родители давали освидетельствовать меня врачу. Меня считали слишком слабым для участия в каких-нибудь спортивных занятиях или играх, когда я бывал вне дома. Я подозреваю, что даже моя нынешняя ненависть к спорту вызвана тем, что в юности я был лишен этих занятий, возбуждавших во мне зависть.

Улица Декабристов, 27 / набережная Крюкова канала, 6–8 / улица Глинки, 3–5

Новая жизнь началась для меня после смерти отца, когда я стал жить в большем соответствии с собственными желаниями. Я даже однажды покинул наш дом, оставив матери традиционную записку о том, что жизнь в квартире № 66 на Крюковом канале для меня невозможна»[272].

Здесь, в огромном доходном доме Тупикова (он занимает квадрат между улицами Глинки, Декабристов и набережной Крюкова канала и представляет из себя комплекс строений, объединенных общими адресом и сообщающимися проходными дворами, открывающими выход на все три улицы) в девятикомнатной квартире на 3-м этаже окнами на канал прожил первые 27 лет своей жизни Игорь Стравинский. Дом не навсегда исчез под ударом бомбы, как думал композитор, а вскоре был восстановлен.

И в 1962 году, спустя 48 лет жизни в эмиграции, Стравинский сам приехал сюда к племяннице, в дом своего детства, в дом, где умер в 1902 году его отец, куда, несмотря на желание сбежать, возвращался он то к больной матери, то к новоиспеченной жене. В дом, где 40 лет прожил (и умер здесь же) друг семьи и сосед – дирижер Эдуард Направник. Где в гостях бывали Достоевский (Игорь правда тогда еще не родился), Римский-Корсаков (он давал здесь Игорю уроки фортепиано 2 раза в неделю) и, конечно, все артисты Мариинского театра, в котором пел отец композитора. Приехав в СССР с гастролями по случаю своего 80-летия, композитор навестил никогда не встречавшихся с ним, но очень ждавших его родственников, живущих теперь в бывшей квартире Направника (старая была слишком велика). Стравинского с женой встретила Ксения, племянница Игоря, дочь его брата, со своей семьей, самым юным членом которой был 4-летний внук Игорь. Своего тезку композитор называл своим праплемянником.

Волнительный домашний ужин должен был продлиться полтора часа, но впервые встретившиеся родственники просидели в этих стенах, вот уже 80 лет связанных с их фамилией, целых четыре.

«Все должно было радовать Игоря Федоровича, должно было предстать перед ним наилучшим образом. <…>…Еда должна быть сугубо домашняя. <…> Итак – пирожки с капустой, пирог с яблоками, домашнее варенье и, конечно, вино, водка и всякие закуски. <…> Сохранились кое-какие вещи – бронза, книжные шкафы, фарфор, портреты и др., – которые принадлежали его родителям и которые ему, без сомнения, приятно будет увидеть как напоминание о детских и юношеских годах. Все лишнее убиралось. На столе в импровизированной гостиной было положено кое-что из материалов семейных архивов»[273].

Встречая свой девятый десяток, великий композитор разглядывал сувениры прошлого, к которым относился и этот дом. Из окна вместо тюрьмы, которую он видел в детстве, на него смотрел Дворец культуры имени Первой пятилетки. Город изменился, изменилась страна. «Все совсем не то, и вместе с тем это – Крюков канал с знакомой решеткой…»[274]

Список источников

1. Беляева Г. И. Прогулки по старой Коломне. – Москва, ЗАО «Центрполиграф», 2009.

2. Старая Коломна. – Путеводитель, Санкт-Петербург, Администрация Адмиралтейского района, 2004.

3. Стравинская К. Ю. Приезд И. Ф. Стравинского в СССР. (IX–X 1962 г.) // Открытый текст (Нижегородское отделение Российского общества историков – архивистов) http://www.opentextnn.ru/music/personalia/stravinsry/index.html@id=3566

4. Стравинский И. Ф. Диалоги // Музыка, 1971.

Особняк Устинова (1876, Шретер)

Моховая ул., 3

«В конце [Моховой], в доме № 3, поселился в пятидесятых годах Иван Александрович Гончаров. <…> Старый холостяк, он обитает тридцать лет в маленькой квартире нижнего этажа, окнами на двор, наполненной вещественными воспоминаниями о фрегате „Паллада“. В ней бывают редкие посетители, но подчас слышится веселый говор и смех детей его умершего слуги, к которым он относится с трогательной любовью и сердечной заботливостью»[275].

В этом небольшом трехэтажном доме последние 35 лет своей жизни провел писатель Иван Гончаров, написавший здесь «Обрыв» и здесь же и скончавшийся от воспаления легких в 1891 году.

Дом принадлежал дипломату Михаилу Устинову, а после его смерти перешел к его сыну, тоже Михаилу, который отказывался брать с Гончарова бóльшую плату за квартиру, чем назначил его отец, и тем самым уступал ее писателю в 4 раза дешевле стоимости.

Современники вспоминали, что Гончаров, имевший в расцвете своей литературной деятельности множество знакомых и редко проводивший вечера дома, теперь «жил одиноким, почти анахоретом, в довольно скучной обстановке, все время в одной и той же сумрачной квартире на Моховой, во дворе, в первом этаже; в которую не проникало солнце»[276]. Писатель отказывался от посещения даже тех литературных вечеров, где чествовали его собственные произведения и, казалось, стал походить на самого знаменитого из созданных им персонажей – Обломова.

Больше всего в этом доме писатель любил свой кабинет. Он был скромный, небольшой, наполненный безделушками и подарками друзей и поклонников, а письменный прибор, украшавший рабочий стол, был подарен Александром III. Был там и диван, который, по словам писателя Ясинского, «служил натурщиком обломовскому дивану»[277].

Моховая улица, 3

Когда на закате жизни Гончарову предложили переехать куда-нибудь за город, чтобы отдохнуть и набраться сил, он сказал: «Я бы, пожалуй, поехал, если бы меня свезли в моем кабинете. Как иной не может разлучиться с женою, умирает от скуки, так я не могу разлучиться с моим кабинетом»[278]. Стоит ли говорить, что 79-летнему литератору так никуда уезжать и не пришлось.

Список источников

1. Бабинцев С. М. Литературные памятные места Ленинграда // Лениздат, 1968.

2. Дубин А. С., Бройтман Л. И. Моховая улица. – Москва, ЗАО «Центрполиграф», 2004.

3. Кони А. Ф. Петербург. Воспоминания старожила. – М.: ЗАО Центрполиграф, 2003.

4. Некролог // Исторический вестник. Историко-литературный журнал. СПб. Типография А. С. Суворина. 1891. Т. 46.

5. Соловьев Е. А. Иван Гончаров. Его жизнь и литературная деятельность // Кантемир. Белинский. Добролюбов. Писарев. Гончаров: Биогр. повествования / Сост., общ. ред. и послесл. Н. Ф. Болдырева. – Челябинск: «Урал», 1997. – (Жизнь замечательных людей. Биографическая б-ка Ф. Павленкова; Т. 20).

6. Фокин П. Е. Гончаров без глянца // Амфора, 2013.

Дворец вел. кн. Павла Александровича (1887, Месмахер)

Английская наб., 68 / Галерная ул., 69

«Дмитрий и я жили с отцом в Санкт-Петербурге во дворце у Невы. Прямоугольный, огромный, он был выстроен в неопределенном стиле неопределенной эпохи; его разные части и крылья окружали просторный внутренний дворик. Из окон на фасаде второго этажа открывался широкий вид на Неву, который летом оживлялся плавающими по реке кораблями.

Дмитрий и я жили с нашими нянями и слугами в покоях на втором этаже. Эта анфилада комнат, наши детские владения, была совершенно изолирована от остальной части дворца. Это был наш собственный мирок, в котором „правили“ наша английская няня Нэнни Фрай и ее помощница Лиззи Гроув.

Они привезли с собой в Россию все обычаи своей родной страны. Они установили в детской свои собственные понятия и принципы и имели абсолютную власть не только надо мной и моим братом, но и над бесчисленной свитой русских горничных, лакеев и нянек.

До шестилетнего возраста я едва могла выговорить слово по-русски – ближайшее окружение и члены семьи разговаривали с нами по-английски. <…>»[279].

Английская набережная, 68

Именно этот дворец у Невы и эти окна второго этажа вспоминает Мария Павловна, внучка Александра II. Тут прошли недолгие годы беззаботного детства Марии и ее брата Дмитрия, проведенные среди нянек и горничных в отделенных от остальных, детских залах огромного здания.

Мария родилась здесь же, весной 1890 года, всего через год после завершения архитектором Месмахером переделки купленного у потомков барона Штиглица дома для новых хозяев – августейших молодоженов великого князя Павла Александровича, сына Александра II, и великой княгини Александры Георгиевны, дочери греческого короля Георга I. 18-летняя смешливая и добродушная принцесса и серьезный, задумчивый князь на 10 лет старше ее, сочетались браком по любви, мечтая об ожидавшей их здесь, в этом дворце, счастливой семейной жизни.

<…>

Кто сердце девы молодой

Впервые трепетать заставил?

Не ты ли, витязь удалой,

Красавец, царский конник, Павел?

Созданий сказочных мечту

Твоя избранница затмила,

Трех поколений красоту

Дочь королевы совместила.

Суля чете блаженства дни,

Пред ней уста немеют наши,—

Цветов, влюбленных, как они,

Двух в мире не найдется краше.[280]

Недолго очаровательной греческой принцессе, воспетой ко дню своего бракосочетания Афанасием Фетом, довелось наслаждаться в своем новом дворце на Неве спокойной и размеренной семейной жизнью, наполненной уютными посиделками в библиотеке у камина с мужем, отдыхавшим от командования Конным полком, играми с озорной малышкой-дочерью и общением с самыми близкими из императорской семьи друзьями – великим князем Сергеем Александровичем и его женой Елизаветой Федоровной.

Всего через полтора года после появления на свет Марии 21-летняя Александра скончалась во время преждевременных родов своего второго ребенка Дмитрия. Свидетелями трагедии стали и лучшие друзья пары – Сергей и Елизавета, помогавшая выходить недоношенного ребенка, а впоследствии заменившая ему и его сестре мать.

Жизнь в стенах этого дворца изменилась навсегда. Малыши, окруженные прислугой, видели отца дважды в день, когда он поднимался в детскую, чтобы пожелать им доброго утра и спокойной ночи, сдержанно проявляя свою любовь и нежность. Радости встреч с отцом и большие праздники – вот и все события взрослого мира, доступные смотрящим из этих окон на проходящую в городе жизнь ребятам. Редкие гости, подчиняясь чувству долга, иногда заглядывали перекинуться парой слов с няней в комнаты несчастных «сирот» при живом отце – репутация Павла, закрутившего роман с разведенной женой своего бывшего подчиненного Ольгой Пистолькорс, стремительно катилась вниз. Когда Марии было 6, а Дмитрию 5 лет, Ольга родила Павлу сына, а еще через несколько лет пара вступила в морганатический брак, лишивший Павла всех должностей и привилегий, возможности жить в России, и самое главное – детей.

Опекунами Марии и Дмитрия стали так много значившие в жизни их родителей Сергей и Елизавета, приходящаяся сестрой Александре Федоровне, к этому моменту – императрице.

«По приказу императора дядя становился нашим опекуном. Наш дворец в Санкт-Петербурге будет закрыт, и весной мы должны переехать в Москву и всегда жить с дядей и тетей, нашими приемными родителями. <…>

В нашем дворце все уже начало приобретать признаки упадка и запустения. Все ходили с печальными лицами; слуги, не имея достаточной работы по дому, бесцельно топтались в больших пустых комнатах, ожидая момента, когда надобность в них отпадет вообще. Некоторые из тех, что постарше, уже уехали; мало-помалу опустели конюшни. Каждую из таких перемен мы наблюдали со сжимающимся сердцем, и каждое лицо, исчезающее из дома, напоминало нам о том, что скоро и мы покинем его. <…>

День за днем проходила последняя зима, которую нам было суждено провести в нашем собственном доме, и вот она закончилась. Привезли упаковочные ящики, начали укладывать чемоданы, исчезли знакомые вещи. Комнаты с голыми стенами стали вдруг огромными, изменившимися, почти чужими.

Наконец настал день отъезда. Утром мы пошли на службу во дворцовую часовню, и после нее вся домашняя челядь собралась в одном из залов для приемов, чтобы попрощаться с нами. Старый дворецкий, который знал нас с самого рождения, выступил с небольшой речью, но его голос дрожал, и слезы не дали ему ее закончить. У нас с Дмитрием слезы тоже лились ручьями. <…> В нашей жизни начался новый этап. Мое детство оставалось позади, в Санкт-Петербурге, в том огромном дворце на Неве, теперь опустевшем и безмолвном»[281].

Чуть более 10 лет своего детства прожили Мария и Дмитрий в этом дворце, чтобы в 1902 году покинуть его, открыв новую страницу своей теперь уже, по их собственному мнению, взрослой жизни, в которой их и их близких, так или иначе связанных с этим местом, ожидают тяжелые испытания и трагедии: Дмитрий станет одним из участников убийства Григория Распутина, Сергей Александрович погибнет от бомбы террориста, Елизавета Федоровна вместе с незаконнорожденным сыном Павла и Ольги Владимиром после расстрела царской семьи будут сброшены в шахту под Алапаевском, а Павел – расстрелян в Петропавловской крепости, как член «бывшей императорской своры».

Список источников

1. Архитекторы-строители Санкт-Петербурга середины XIX – начала XX века. Под общ. ред. Б. М. Кирикова. – СПб. Пилигрим, 1996.

2. Мосолов А. А. При дворе последнего императора // Наука, 1992.

3. Волков А. В. Около Царской семьи. М.,1993.

4. Романова М. П. Воспоминания великой княжны. Страницы жизни кузины Николая II. 1890–1918 // Центрполиграф, 2008.

5. Протокол заседания Президиума от 9 января. // Архив ВЧК: Сборник документов / Отв. ред. В. Виноградов, А. Литвин, В. Христофоров; сост.: В. Виноградов, Н. Перемышленникова. – М.: Кучково поле, 2007.

6. Великий князь Александр Михайлович. Книга воспоминаний. – Париж, 1933.

7. Телеграммы. Об убийстве Сергея Александровича. 04 (17) 02.//Петербургский листок. СПб., 1905. – к № 27.

8. Фет А. А. На бракосочетание их императорских высочеств в. к. Павла Александровича и в. к. Александры Георгиевны // Вечерние огни // М., «Наука», 1981.

Примечания

1

Пушкин А. С. Пиковая дама // Библиотека для чтения. – 1834. – Т. 2.

2

Пушкин А. С. Пиковая дама // Библиотека для чтения. – 1834. – Т. 2.

3

Пушкин А. С. Пиковая дама // Библиотека для чтения. – 1834. – Т. 2.

4

Там же.

5

Мочульский К.: Достоевский. Жизнь и творчество // YMCA-PRESS, Париж, 1980.

6

Достоевский Ф. М. Преступление и наказание. Текст произведения. Источник: Достоевский Ф. М. Собрание сочинений в 15 томах. Л., «Наука», 1989. Том 5.

7

Слонимский М. Л. Мы знали Евгения Шварца // Искусство, 1966.

8

Шварц Е. Л. Позвонки минувших дней // Вагриус, 2008.

9

Письма Б. М. Эйхенбаума к Ю. А. Бережновой (1949–1959 гг.) / Публ. и примеч. Бережновой Ю. А. // Звезда. – СПб., 1997.

10

Мещерская Е. А. Жизнь некрасивой женщины. – М.: Варгиус, 1997.

11

Мещерская Е. А. Жизнь некрасивой женщины. – М.: Варгиус, 1997.

12

Фикельмон Д. Дневник 1829–1837. Весь пушкинский Петербург / Публикация и комментарии С. Мрочковской-Балашовой. – М.: Минувшее, 2009

13

N. N. (В. В. Энгельгардту) / Пушкин А. С. Собрание сочинений: В 20 т. – М.: Художественная литература, 1947. – Т. 2. Стихотворения, 1817–1825. Лицейские стихотворения в позднейших редакциях.

14

Тургенев И. С. Литературные и житейские воспоминания. Вместо вступления // И. С. Тургенев. Полное собрание сочинений и писем в 30 т. – М.: Наука, 1982.

15

Фикельмон Д. Дневник 1829–1837. Весь пушкинский Петербург / Публикация и комментарии С. Мрочковской-Балашовой. – М.: Минувшее, 2009.

16

Там же.

17

Лермонтов М. Ю. Маскарад. Текст произведения. Источник: М. Ю. Лермонтов. Сочинения в 2 т. Т. 2. М.: Правда, 1990.

18

Зилоти А. И. Воспоминания и письма // Госуд. музыкальное изд-во, 1963.

19

«Зодчий», 1905, Вып. 49.

20

Корберон М. Интимный дневник шевалье де-Корберона, французского дипломата при дворе Екатерины II. (Из парижского издания). СПб.: Издание Ф. И. Булгакова, 1907.

21

Корберон М. Интимный дневник шевалье де-Корберона, французского дипломата при дворе Екатерины II. (Из парижского издания). СПб.: Издание Ф. И. Булгакова, 1907.

22

Корберон М. Интимный дневник шевалье де-Корберона, французского дипломата при дворе Екатерины II. (Из парижского издания). СПб.: Издание Ф. И. Булгакова, 1907.

23

Грот Я. К. Екатерина II и Густав III // Типография Императорской Академии Наук, 1877.

24

Райкин А. И. Без грима. – М.: Вагриус, 2006.

25

Довлатов С. Д. Наши // Азбука-Аттикус, 2013.

26

Пекуровская А. Когда случилось петь С. Д. и мне // Симпозиум, 2001.

27

Довлатов С. Марш одиноких // New England Pub. Co., 1983.

28

Гиляровский, Владимир Алексеевич. Москва и москвичи: воспоминания / Вл. А. Гиляровский; [рис. И. Павлова, Б. Титова]. – М.: Всерос. союз поэтов, 1926.

29

Берггольц О. Собрание сочинений, Том 3 // Художественная литература, 1973.

30

Соколовская Н. Ольга. Запретный дневник / Соколовская Н. – 1-е изд. – СПб.: Азбука-классика, 2010.

31

Берггольц О. Мой дом / Ленинградская поэма: поэмы, стихотворения // Художественная литература, Ленингр. отд-ние, 1976.

32

Там же.

33

Набоков В. В. Другие берега // Книжная палата, 1989.

34

Куприн А. И. Голос оттуда // Согласие, 1999.

35

Набоков В. В. Другие берега // Книжная палата, 1989.

36

Набоков В. Д. Временное правительство и большевистский переворот / предисл. М. Я. Геллера; обл. М. А. Piуro. – London: Overseas Publications Interchange, 1988.

37

Набоков В. Д. Временное правительство и большевистский переворот / предисл. М. Я. Геллера; обл. М. А. Piуro. – London: Overseas Publications Interchange, 1988.

38

Набоков В. В. Стихи // Азбука-Аттикус, 2015.

39

Кульбин Н. Боткин Сергей Петрович // Большая биографическая энциклопедия, 2009.

40

Белоголовый Н. Л. С. П. Боткин: Его жизнь и врачебная деятельность. Спб., 1892, с. 44.

41

Достоевский Ф. М. Преступление и наказание. Текст произведения. Источник: Ф. М. Достоевский. Собрание сочинений в 15 т. Л., Наука, 1989.

42

Достоевский Ф. М. Идиот. Текст произведения. Источник: Ф. М. Достоевский. Собрание сочинений в 15 т. Л., «Наука», 1988. – Т. 6.

43

Достоевский Ф. М. Бобок. – Полное собрание сочинений в 30 т. – Л.: Наука, 1980. – Т. 21.

44

Булах Г. Молодость, ты прекрасна. Записки инженера. – СПб., НП «Стратегия будущего», 2008.

45

Булах Г. Молодость, ты прекрасна. Записки инженера. – СПб., НП «Стратегия будущего», 2008.

46

Шингарев А. И. Как это было. Дневник А. И. Шингарева. Петропавловская крепость. 27.11.1917 г. – 05.01.1918 г. М., 1918.

47

Куторга И. Ораторы и массы / Публикация д. и. н. Владимира Булдакова, 2014, https://litresp.ru/chitat/ru/%D0%9A/kutorga-ivan/oratori-i-massi

48

Опочинин Е. Н. Яков Петрович Полонский и его пятницы / публ. М. Одесской // Вопросы литературы. – 1992. – Вып. 3.

49

Чайковский М. И. Жизнь Петра Ильича Чайковского: 1885–1893 // Алгоритм, 1997.

50

Чайковский П. И., фон Мекк Н. Ф., Вайдман П. Е. П. И. Чайковский – Н.Ф. фон Мекк: переписка: в 4 т., 1876–1890 (Т. 1) // Мусик Продуктион Интернатионал, 2007.

51

Письмо от 3 марта 1890 года к М. И. Чайковскому. Цит. по: П. И. Чайковский Полное собрание сочинений. Литературные произведения и переписка. Т. XVБ [Письма за 1890 год] / Подгот. тома К. Ю. Давыдовой и Г. И. Лабутиной. М.: Музыка, 1977. – С. 87–88.

52

[Чайковский М. И., Чайковский П. И., Шиловский К. С.] «Пиковая дама» П. И. Чайковского: [либретто оперы] / Ред. и вст. ст. О. Меликян. – М.: Музгиз, 1956. – 94 c.

53

Сукновалов А. Е. Петроградская сторона // Лениздат, 1960.

54

Александр Блок. Стихотворения. Поэмы. Воспоминания современников. – Москва: Правда, 1989.

55

Мариенгоф А. Б. Мой век, моя молодость, мои друзья и подруги. М. 1990.

56

Мариенгоф А. Б. Мой век, моя молодость, мои друзья и подруги. М. 1990.

57

Там же.

58

Мариенгоф А. Б. Мой век, моя молодость, мои друзья и подруги. М. 1990.

59

Там же.

60

Кровавая драма / Газета-копейка. 1914, № 2281 (20 нояб. (3 дек.)).

61

Блок А. А. Записные книжки, 1901–1920 // Издательство «Художественная литература», 1965.

62

Одоевцева И. На берегах Невы. На берегах Сены // ИГ «Лениздат», 2016.

63

Ремизов А. М., Грачева А. М. Собрание сочинений. Т. 3: Оказион // Русская книга, 2000.

64

Твелькмейер Л. Б. Мой отец и его окружение. / Журнал истории и культуры России и Восточной Европы «Нестор», № 12. Русские люди (Из семейных архивов). СПб.: из-во «Нестор-История», 2008.

65

Кельмович М. Иосиф Бродский и его семья. // Олма Медиа Групп, 2015.

66

Кельмович М. Иосиф Бродский и его семья. // Олма Медиа Групп, 2015.

67

Пушкин А. С. Медный всадник // Наука. Ленинградское отделение, 1978.

68

Гиппиус З. Н. Дмитрий Мережковский // 1943.

69

Д. С. Мережковский. Стихотворения и поэмы. Новая библиотека поэта. Санкт-Петербург: Академический проект, 2000.

70

Д. С. Мережковский. Стихотворения и поэмы. Новая библиотека поэта. Санкт-Петербург: Академический проект, 2000.

71

Гиппиус З. Н. Дмитрий Мережковский // 1943.

72

Д. С. Мережковский. Стихотворения и поэмы. Новая библиотека поэта. Санкт-Петербург: Академический проект, 2000.

73

Нива: иллюстрированный журнал литературы и современной жизни. Год двадцать седьмой. 1896. № 27–52: № 34, стр. 857.

74

Ковалевская С. В. Воспоминания детства // «Вестник Европы», 1890.

75

Ковалевская С. В. Воспоминания детства // «Вестник Европы», 1890.

76

Пикуль, В. Фаворит: Роман-хроника времен Екатерины II. В 2 томах. Издательство: Л.: Лениздат. 1984–1985.

77

Пикуль, В. Фаворит: Роман-хроника времен Екатерины II. В 2 томах. Издательство: Л.: Лениздат. 1984–1985.

78

Пикуль, В. Фаворит: Роман-хроника времен Екатерины II. В 2 томах. Издательство: Л.: Лениздат. 1984–1985.

79

Юрьев Ю. М. Записки: В 2 т. / Редакция и вступит. ст. Е. М. Кузнецова, подгот. текста Л. И. Гительмана, примеч. Л. И. Гительмана и А. А. Штейнман. Л.; М.: Искусство, 1963.

80

Брик Л. Из воспоминаний / Катанян В. В. Современницы о Маяковском // «Дружба народов», 1993.

81

Новый кооператив // Журнал «Зодчий», 1912. – Вып. 21.

82

Карпов П. Из глубины: Отрывки воспоминаний // Карпов П. Пламень. Русский ковчег. Из глубины. – М., 1991.

83

Клюев Н. А. Словесное древо. Проза / Вступ. Статья A. И. Михайлова; сост., подготовка текста и примеч. B. П. Гарнина. – СПб.: ООО «Издательство „Росток“», 2003. – 688 с., илл.

84

Шкловский В. О Маяковском // Советский писатель, 1940.

85

Маяковский В. В. Флейта-позвоночник // Маяковский В. В. Полное собрание сочинений: В 12 т. – М.: Гос. изд-во «Худож. лит.», 1939–1949. Т. 1. Стихи, поэмы, статьи, 1912–1917 / Ред. и комментарии Н. Харджиева. – 1939.

86

Шкловский В. О Маяковском // Советский писатель, 1940.

87

Волохова Н. Феномен. Л., Лениздат, 1982.

88

Маяковский В. В. Флейта-позвоночник // Маяковский В. В. Полное собрание сочинений: В 12 т. – М.: Гос. изд-во «Худож. лит.», 1939–1949. Т. 1. Стихи, поэмы, статьи, 1912–1917 / Ред. и комментарии Н. Харджиева. – 1939.

89

Одоевцева И. На берегах Невы // Художественная литература, 1988.

90

Игорь Дмитриев: «Я стремился воссоздать облик квартиры детства»: беседовала Анжелика Валерьева// Недвижимость Петербурга, 27.02.2002 // http://www.eip.ru/pubs/269

91

Прашкевич Г. Самые знаменитые поэты России // Вече, 2001

92

Палей А. Р. Встречи на длинном пути, М., 1990.

93

Шкапская М. М. Mater dolorosa. [Стихи]. Пг.: [Неопалимая купина], 1921.

94

Шкапская М. М. Mater dolorosa. [Стихи]. Пг.: [Неопалимая купина], 1921.

95

Там же.

96

Там же.

97

Шкапская М. М. Барабан Строгого Господина. [Стихи]. [Берлин: Огоньки, 1922].

98

Шкапская М. М. Mater dolorosa. [Стихи]. Пг.: [Неопалимая купина], 1921.

99

Юрьев Ю. М. Записки: В 2 т. / Редакция и вступит. ст. Е. М. Кузнецова, подгот. текста Л. И. Гительмана, примеч. Л. И. Гительмана и А. А. Штейнман. Л.; М.: Искусство, 1963.

100

Пильский П. А. Т. Аверченко / Десятилетие ресторана «Вена». Литературно-художественный сборник. СПб., 1913.

101

Миленко В. Аркадий Аверченко // Молодая гвардия, 2010.

102

Тэффи Н. А. Моя летопись // Вагриус, 2005.

103

Дейч А. Арабески времени. Вступительная заметка И. Айзенштока // Журнал «Звезда», № 12, 1968.

104

Пикуль, В. Фаворит: Роман-хроника времен Екатерины II. В 2 т. Издательство: Л.: Лениздат. 1984–1985.

105

Пекарский П. П. История Императорской академии наук в Петербурге. Т. 1. – СПб., 1870.

106

Пикуль, В. Фаворит: Роман-хроника времен Екатерины II. В 2 т. Издательство: Л.: Лениздат. 1984–1985.

107

Гиндикин С. Г. Рассказы о физиках и математиках. – 3-е изд., расш. – М.: МЦНМО, 2001.

108

Стравинская В. Дневник: Петроград, Крым, Тифлис: 1917–1919 // Русский путь, 2006 – С. 526.

109

Князев В. Стихи. Посмертное издание // Типография общества Императорских СПб театров, 1914.

110

Кузмин М. А. Осенние озера. – М.: Скорпион, 1912.

111

Князев В. Стихи. Посмертное издание // Типография общества Императорских СПб театров, 1914.

112

Князев В. Стихи. Посмертное издание // Типография общества Императорских СПб театров, 1914.

113

Кузмин М. А. Богомолов Н. А. Дневник 1905–1907 // Изд-во Ивана Лимбаха, 2000. – С. 275.

114

Ахматова А. Поэма без героя. – АСТ, 2011.

115

Иванов Г. В. Полное собрание стихотворений // Издательство «Проспект», 2015.

116

Светлов П. Г. Александр Александрович Любищев // Наука, 1982.

117

Из воспоминаний бабушки, Евгении Александровны Равдель (Любищевой), https://medium.com/@genina_jena/-cef62319ecc9

118

Анненков П. В. Н. В. Гоголь в Риме летом 1841 года // Мультимедийное издательство Стрельбицкого, 2018.

119

Гоголь Н. В. Письмо Пушкину А. С., 23 декабря 1833 г. Петербург // Пушкин А. С. Полное собрание сочинений: В 16 т. – М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1937–1959. Т. 15. Переписка, 1832–1834. – 1948. – С. 100–101.

120

Гоголь Н. В. Письмо Пушкину А. С., первая половина (до 13?) мая 1834 г. Петербург // Пушкин А. С. Полное собрание сочинений: В 16 т. – М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1937–1959. Т. 15. Переписка, 1832–1834. – 1948. – С. 146.

121

Гоголь Н. В. Ревизор // Речь, 2018.

122

Одоевцева И. На берегах Невы // Художественная литература, 1988.

123

Гумилев Н. Стихотворения: Посмертный сборник. – Пг.: Мысль, 1922.

124

Банк Н. Б. Стихотворная сатира первой русской революции (1905–1907) // «Сов. Писатель», Ленингр. отд-ние, 1969.

125

Галин В. Ю. Капитал Российской империи. Практика политической экономии // ООО «Издательство Алгоритм», 2015.

126

Банк Н. Б. Стихотворная сатира первой русской революции (1905–1907) // «Сов. писатель,» Ленингр. отд-ние, 1969.

127

Амфитеатров А. Против течения // Кн-во «Прометей», 1908.

128

Богданович А. Три последних самодержца // Издательство «Новости» (ИАН), 1990.

129

Банк Н. Б. Стихотворная сатира первой русской революции (1905–1907) // «Сов. писатель,» Ленингр. отд-ние, 1969.

130

Булацель П. Ф. Борьба за правду // С-Петербург, 1912.

131

Гурко В. И. Черты и силуэты прошлого: Правительство и общественность в царствование Николая II в изображении современника. / Подготовка текста и комментарии Н. П. Соколов. – М.: НЛО, 2000.

132

Булацель П. Ф. Борьба за правду // С-Петербург, 1912.

133

Аркадий и Борис Стругацкие. За миллиард лет до конца света // АСТ, 2005.

134

Сандлер В. Вокруг Александра Грина (Жизнь Грина в письмах и документах) // Воспоминания об Александре Грине. – Л.: Лениздат, 1972.

135

Сандлер В. Воспоминания об Александре Грине / Сост., вступ., примеч. Вл. Сандлера. – Л.: Лениздат, 1972.

136

Ираклий Андроников, «Рассказы литературоведа», Изд. «Детская литература», М., 1962, стр. 99–143.

137

Врангель Н. Е. Воспоминания. От крепостного права до большевиков // Новое литературное обозрение, 2003.

138

Баронесса М. Д. Врангель. Моя жизнь в коммунистическом раю // Слово, Выпуски 1–4. // Государственный комитет СССР по делам издательств, полиграфии и книжной торговли // Изд-во «Книжная палата», 1991.

139

Успенский Л. Записки старого петербуржца // Лира, 1990.

140

Инбер В. Почти три года (Ленинградский дневник) // Государственное издательство художественной литературы, 1954.

141

Тихонов Н. С. Рядом с героями // Сов. писатель; Ленинградское отд-ние, 1967.

142

Инбер В. Душа Ленинграда: (Избранное) // Лениздать, 1979.

143

Там же.

144

Егорова Т. Н. Андрей Миронов и Я. Роман-исповедь // Эксмо, 2010.

145

Куклин Л. В. Диалог: стихотворения разных лет // Сов. писатель, 1988.

146

Берберова Н. Курсив мой. Автобиография // Редакция Елены Шубиной, 2014.

147

Витте С. Ю. Воспоминания. Полное издание в одном томе // Альфа-книга, 2019 г.

148

Бернстейн Г. О двух политических убийствах в России // The New-York Times, сентябрь 1909 г.

149

Ильин С. Витте. Жизнь замечательных людей (Том 995) // Молодая гвардия, 2006.

150

Волков С. Диалоги с Владимиром Спиваковым // Редакция Елены Шубиной, 2014 г.

151

Ильин М., Сегал Е. Александр Порфирьевич Бородин. Письма / Сост. писем и прим. Л. Ю. Шкляревской; Ил. В. В. Гамаюнова. – М.: Правда, 1989.

152

А. П. Бородин в воспоминаниях современников /Сост., текстолог, ред., вступ, статья и коммент. А. Зориной. – М.: Музыка, 1985.

153

Некрасов Н. Полное собрание стихотворений и поэм в одном томе // Альфа-книга, 2017 г.

154

Россiйскiй Архив: История Отечества в свидетельствах и документах XVIII–XX вв., Том 6 // Студия Тритэ, 1995.

155

Куприн А. И. Собрание сочинений в 9 т. Т 2. М.: Худ. литература, 1971.

156

Сандлер В. Вокруг Александра Грина (Жизнь Грина в письмах и документах) // Воспоминания об Александре Грине. – Л.: Лениздат, 1972.

157

Исторический архив, Выпуски 5–6 // Государственная архивная служба Российской Федерации // Изд-во «ЛИТ», 2004.

158

Мельгунов С. П. Голос минувшаго на чужой сторонѣ: Журнал историі и историі литературы, Выпуски 5–6 // Мутон, 1924.

159

Самойлов А., Бузинов В., и Крыщук Н. Расставание с мифами. Разговоры со знаменитыми современниками // ИП Князев, 2010.

160

Найман А. Рассказы о // АСТ, 2017.

161

А. Г. Булах, Т. Д. Булах-Гардина, К. Г. Булах, В. К. Шуйский. Мир искусства в доме на Потемкинской // Центрполиграф, 2011.

162

А. Г. Булах, Т. Д. Булах-Гардина, К. Г. Булах, В. К. Шуйский. Мир искусства в доме на Потемкинской // Центрполиграф, 2011.

163

А. Г. Булах, Т. Д. Булах-Гардина, К. Г. Булах, В. К. Шуйский. Мир искусства в доме на Потемкинской // Центрполиграф, 2011.

164

Там же.

165

Греч Н. И. Записки о моей жизни / [соч. Н. И. Греча; изд. под ред. П. С. Усова]. – СПб.: Изд. А. С. Суворина, 1886.

166

Дьяконова Е. А. Дневник русской женщины. – Захаров, 2004.

167

Соколов В. С. Антонина Чайковская: история забытой жизни // – М.: Музыка, 1994.

168

Чайковский П. И., фон Мекк Н. Ф., Вайдман П. Е. П. И. Чайковский – Н.Ф. фон Мекк: переписка: в 4 т., 1876–1890 (Том 1) // Мусик Продуктион Интернатионал, 2007.

169

Чайковский П. И., фон Мекк Н. Ф., Вайдман П. Е. П. И. Чайковский – Н. Ф. фон Мекк: переписка: в 4 т., 1876–1890 (Т. 1) // Мусик Продуктион Интернатионал, 2007.

170

Там же.

171

Шварц Е. Л. Позвонки минувших дней // Вагриус, 2008.

172

2,8 метра.

173

Грибоедов А. С. Частные случаи петербургского наводнения // Грибоедов А. С. Сочинения / Подгот. текста, предисл. и коммент. В. Орлова. – М.; Л.: Гослитиздат, 1959.

174

Пушкин А. С. Медный всадник // Наука. Ленинградское отделение, 1978.

175

Рукописные дневники Нины Барсовой, крестницы Прасковьи Жандр, предоставлены хранящими их потомками.

176

Пикуль В. С. Через тернии – к звездам. Исторические миниатюры // АСТ, 2010.

177

Рукописные дневники Нины Барсовой, крестницы Прасковьи Жандр, предоставлены хранящими их потомками.

178

Рукописные дневники Нины Барсовой, крестницы Прасковьи Жандр, предоставлены хранящими их потомками.

179

Миклашевская Л. Повторение пройденного. «Журнал „Звезда“», Санкт-Петербург, 2012.

180

Миклашевская Л. Повторение пройденного. «Журнал „Звезда“», Санкт-Петербург, 2012.

181

Там же.

182

Вигель Ф. Записки Филиппа Филипповича Вигеля // Мультимедийное издательство Стрельбицкого, 2018.

183

Державин Г. Р. Сочинения. Составление, биографический очерк и комментарии И. И. Подольской // Москва: Издательство «Правда», 1985.

184

Тенишева М. К. Впечатления моей жизни: Воспоминания // Захаров, 2002.

185

Тенишева М. К. Впечатления моей жизни: Воспоминания // Захаров, 2002.

186

ГАРФ. Ф. 8409. Оп. 1. Д. 540. С. 6. Автограф.

187

Карабчевский Н. П. Что глаза мои видели. Т. 2. Революция и Россия. М.: Директ-Медиа, 2014.

188

Романова М. П. Воспоминания великой княжны. Страницы жизни кузины Николая II. 1890–1918 // Центрполиграф, 2008.

189

Достоевский Ф. М. Бедные люди. Текст произведения. Источник: Ф. М. Достоевский. Собрание сочинений в 15 т. Л., «Наука», 1988. Т 1.

190

Достоевский А. М. Воспоминания Андрея Михайловича Достоевского / Ред. и вступ. ст. А. А. Достоевского. Л.: Изд. писателей в Ленинграде, 1930.

191

Достоевский А. М. Воспоминания Андрея Михайловича Достоевского / Ред. и вступ. ст. А. А. Достоевского. Л.: Изд. писателей в Ленинграде, 1930.

192

Бродский И. Полторы комнаты // «Новый Мир» № 2, 1995.

193

Бродский И. Сочинения Иосифа Бродского, т. 3 // КПО «Пушкинский фонд», 1992.

194

Тенишева М. Впечатления моей жизни. Воспоминания. – М.: «Захаров», 2002.

195

Тенишева М. Впечатления моей жизни. Воспоминания. – М.: «Захаров», 2002.

196

Там же.

197

Самоубийство камер-юнкера барона И. Л. Остен-Сакена // Биржевые ведомости, номер от 24 марта 1909 г.

198

Дополнительное показание Чернышевского сенату от 1 июня 1863 г. Опубликовано М. К. Лемке («Былое», 1906, № 4, стр. 149–177). Подлинник: ЦГАОР, ф. 112, ед. хр. 38, илл. 16–27 об.

199

Набоков В. В. Дар // Нью-Йорк: Издательство имени Чехова, 1952.

200

Набоков В. В. Дар // Нью-Йорк: Издательство имени Чехова, 1952.

201

Чернышевская Н. М. Семья Н. Г. Чернышевского // Приволжское книжное изд-во, 1988.

202

Сульдин А. В. Блокада Ленинграда. Полная хроника – 900 дней и ночей // АСТ, 2015.

203

Сульдин А. В. Блокада Ленинграда. Полная хроника – 900 дней и ночей // АСТ, 2015.

204

Ахматова А. А. Четки: Anno Domini; Поэма без героя // ОЛМА Медиа Групп, 2005

205

Берберова Н. Н. Аккомпаниаторша: рассказы в изгнании // АСТ, 2011.

206

Мосолов А. А. При дворе последнего императора // Наука, 1992.

207

Мосолов А. А. При дворе последнего императора // Наука, 1992.

208

Иванов А. И. М. А. Врубель: Опыт биографии // Искусство и печатное дело. [Киев], 1910. № 4–10.

209

Врубель: переписка. Воспоминания о художнике / Сост. и коммент.: Э. П. Гомберг-Вержбинская, Ю. Н. Подкопаева. – Ленинград; М.: Искусство, 1963.

210

Врубель: переписка. Воспоминания о художнике / Сост. и коммент.: Э. П. Гомберг-Вержбинская, Ю. Н. Подкопаева. – Ленинград; М.: Искусство, 1963.

211

Успенский Л. В. Записки старого петербуржца // Лениздат, 1970.

212

Там же.

213

Достоевский Ф. Идиот. Текст произведения. Источник: Ф. М. Достоевский. Собрание сочинений в 15-т. Л., Наука, 1988. Т. 6.

214

Фридлендер Г. М. Письма Достоевского // Письма 1832–1859. Л., 1985

215

Достоевский Ф. М. – Достоевскому М. М., 1 февраля 1846 // Письма Достоевского // http://dostoevskiy-lit.ru/dostoevskiy/pisma-dostoevskogo/index.htm

216

Пирогов Н. И. Быть хирургом. Записки старого врача // Родина, 2018.

217

Лесков Н. С. Левша: Сказ о тульском косом Левше и о стальной блохе // Полное собрание сочинений Н. С. Лескова. – 3-е изд. – СПб: Типография А. Ф. Маркса, 1902. – Т. 4.

218

Пушкин А. С. Пиковая дама // Библиотека для чтения. – 1834. – Т. 2.

219

Успенский Л. В. Записки старого петербуржца // Лениздат, 1970.

220

Толстой И. Дневник: 1906–1916 // Европейский дом, 1997.

221

Городецкий С. М. Сергей Городецкий о Сергее Есенине // Журнал «Новый мир», 1926, № 2.

222

Блок А. А. Собрание сочинений в восьми томах. Т. 8. Письма 1898–1921 – М. – Л.: Государственное издательство художественной литературы, 1963

223

Городецкий С. М. Стихотворение «Горшеня» // Ива. – СПб.: Шиповник, 1913

224

Есенин С. А. Радуница. – Петроград: Издание М. В. Аверьянова, 1916.

225

Есенин С. А. Частушки (О поэтах) // Полное собрание сочинений: В 7 т. – М.: Наука; Голос, 1996.

226

Александр Вертинский. Я артист: Воспоминания. (Окончание. Начало см. в № 6 за 1989 г.). Вступительная заметка Ю. Томашевского. Публикация Л. В. Вертинской // Журнал «Наше наследие» № 01 (13), 1990.

227

Вертинский А. За кулисами: Сб./ Сост. и вступит. Статья Ю. Томашевского. – М.: Советский фонд культуры, 1991.

228

Вертинский А. Я сегодня смеюсь над собой. – В кн.: Песенки А. Вертинского. – Xарбин, 1930.

229

Фирсов Б. Ленинградские коллекционеры как культурно-исторический феномен // Журнал «Неприкосновенный запас» (2009. № 2 (64)).

230

Князева Н. Каждый день и всю жизнь // Журнал «Наше наследие» № 01 (13), 1990.

231

Одоевцева И. На берегах Невы // Художественная литература, 1988.

232

АПРФ. Ф. 56. Оп. 1. Д. 1455. Л 32–33 Автограф. Источник: «Пощадите же родину и нас». Протесты академика И. П. Павлова против большевистских насилий // Источник. 1995. № 1 (14).

233

Константинов А. Научный анекдот // Журнал «Кот Шредингера» № 3 (29) за март 2017 г.

234

Блок А. Возмездие. – Петербург: Алконост, 1922.

235

Блок А. Возмездие. – Петербург: Алконост, 1922

236

Григорова-Рудыковская Т. Л. Время, события, люди // www.grigorov.ru/memory/vrema_sobytia_ludi.html, 2008.

237

Григорова-Рудыковская Т. Л. Время, события, люди // www.grigorov.ru/memory/vrema_sobytia_ludi.html, 2008.

238

Григорова-Рудыковская Т. Л. Время, события, люди // www.grigorov.ru/memory/vrema_sobytia_ludi.html, 2008.

239

Там же.

240

Григорова-Рудыковская Т. Л. Время, события, люди // www.grigorov.ru/memory/vrema_sobytia_ludi.html, 2008.

241

Фрезе Г. П. Описание болезней его светлости графа.

242

Берггольц О. Собрание сочинений, т. 3 // Художественная литература, 1973.

243

Вазем Е. О. Записки балерины Санкт-Петербургского Большого театра. 1867–1884 / Под ред. и с предисл. Н. А. Шувалова. – 1-е. – Л. – М.: «Искусство», 1937.

244

Плещеев А. А. Наш балет, 1673–1899: балет в России до начала XIX столетия и балет в Санкт-Петербурге до 1899 года // Лань, 2009.

245

Вазем Е. О. Записки балерины Санкт-Петербургского Большого театра. 1867–1884 / Под ред. и с предисл. Н. А. Шувалова. – 1-е. – Л. – М.: «Искусство», 1937.

246

Солженицын А. Красное колесо. Узел 2: Октябрь Шестнадцатого.: Повествованье в отмеренных сроках. Книга 1 // Издательство «Время», 2014.

247

Стравинский И. Ф. Диалоги // Музыка, 1971.

248

Варунц В. П. Переписка с русскими корреспондентами: материалы к биографии (Т. 1) // Композитор, 1998.

249

Оболенский В. А. Моя жизнь. Мои современники. Париж: YMCA-PRESS. 1988.

250

Там же.

251

Григорович Д. В. Гуттаперчевый мальчик // Журнал «Нива», № 1–3 за 1883 г.

252

Петербургская газета. – 1878. – № 103. – 28 мая.

253

Берберова Н. Курсив мой. Автобиография // Редакция Елены Шубиной, 2014.

254

Волконская М. Записки княгини Марии Николаевны Волконской / С предисл. и прил. издателя кн. М. С. Волконского. – СПб.: Экспедиция заготовления гос. бумаг, 1904.

255

Мережковский Д. С. 14 декабря. Пг., 1918.

256

Бадьева Э. А., Никулина М. Дочки-матери: книга для наших дочерей // Средне-Уральское книжное изд-во, 1986.

257

Оболенский Е. П. Воспоминания, в кн.: Общественные движения в России в первую половину XIX в., т. 1, СПБ, 1905.

258

Некрасов Н. А. Русские женщины // Детгиз, 1946.

259

Потанин Г. Н. «Мне хочется служить Вам, одеть Вас своей любовью»: переписка / Г. Н. Потанин, М. Г. Васильева; Том. гос. ун-т. – Томск: Изд-во Том. ун-та, 2004.

260

Потанин Г. Н. «Мне хочется служить Вам, одеть Вас своей любовью»: переписка / Г. Н. Потанин, М. Г. Васильева; Том. гос. ун-т. – Томск: Изд-во Том. ун-та, 2004.

261

Берхгольц Ф. В. Дневник камер-юнкера Фридриха-Вильгельма Берхгольца. 1721–1725. – Ч. 1, 2 // Неистовый реформатор. – М.: Фонд Сергея Дубова, 2000.

262

Баскин В. Факты из жизни Рубинштейна // Ежемесячные литературные приложения при журнале «Нива» на 1894 г. за сентябрь, октябрь, ноябрь и декабрь, С-Петербург, Издание А. Ф. Маркса, 1894.

263

Прибыткова З. Комиссаржевская, Рахманинов, Зилоти / Вера Федоровна Комиссаржевская: Письма актрисы, воспоминания о ней, материалы / Ред. – сост. А. Я. Альтшуллер. Л.; М.: Искусство, 1964.

264

Прибыткова З. Комиссаржевская, Рахманинов, Зилоти / Вера Федоровна Комиссаржевская: Письма актрисы, воспоминания о ней, материалы / Ред. – сост. А. Я. Альтшуллер. Л.; М.: Искусство, 1964.

265

Вигдорова Ф. А. Записи суда над Иосифом Бродским // «Самиздат века». Минск-М.: «Полифакт», 1997.

266

Гордин Я. Рыцарь и смерть, или Жизнь как замысел: О судьбе Иосифа Бродского. – М.: Время, 2010.

267

Бродский И. А. Избранные стихотворения, 1957–1992 // Панорама, 1994.

268

Юсупов Ф. Ф. Мемуары – М.: «Захаров», 2011.

269

Тютчева А. Ф. При дворе двух императоров (воспоминания и фрагменты дневников фрейлины двора Николая I и Александра II) // Мысль, 1990.

270

Тынянов Ю. Н. Пушкин. М., Художественная литература, 1987.

271

Вересаев В. В. Пушкин в жизни. Спутники Пушкина // АСТ, 2012.

272

Стравинский И. Ф. Диалоги // Музыка, 1971.

273

Стравинская К. Ю. Приезд И. Ф. Стравинского в СССР. (IX–X 1962 г.) // Открытый текст (Нижегородское отделение Российского общества историков – архивистов) http://www.opentextnn.ru/music/personalia/stravinsry/index.html@id=3566

274

Стравинская К. Ю. Приезд И. Ф. Стравинского в СССР. (IX–X 1962 г.) // Открытый текст (Нижегородское отделение Российского общества историков-архивистов) http://www.opentextnn.ru/music/personalia/stravinsry/index.html@id=3566

275

Кони А. Ф. Петербург. Воспоминания старожила. – М.: ЗАО Центрполиграф, 2003.

276

Фокин П. Е. Гончаров без глянца // Амфора, 2013.

277

Бабинцев С. М. Литературные памятные места Ленинграда // Лениздат, 1968.

278

Соловьев Е. А. Иван Гончаров. Его жизнь и литературная деятельность // Кантемир. Белинский. Добролюбов. Писарев. Гончаров: Биогр. повествования / Сост., общ. ред. и послесл. Н. Ф. Болдырева. – Челябинск: «Урал», 1997. – (Жизнь замечательных людей. Биографическая б-ка Ф. Павленкова; т. 20).

279

Романова М. П. Воспоминания великой княжны. Страницы жизни кузины Николая II. 1890–1918 // Центрполиграф, 2008.

280

Фет А. А. На бракосочетание их императорских высочеств в. к. Павла Александровича и в. к. Александры Георгиевны // Вечерние огни // М., «Наука», 1981.

281

Романова М. П. Воспоминания великой княжны. Страницы жизни кузины Николая II. 1890–1918 // Центрполиграф, 2008.

Content

Екатерина Вячеславовна Кубрякова
Голоса из окон : Петербург.
Истории о выдающихся людях и домах, в которых они жили

Обращение к читателю

Дом княгини Голицыной (1840, Тон) Малая Морская ул., 10

Доходный дом Шиля (1832, Пель) Вознесенский пр., 8

Жилой дом Литфонда (1955, Саркисов) Малая Посадская ул., 8

Доходный дом Струбинского (1875, Иванов) Моховая ул., 17

Дом Энгельгардта (1831, Жако) Невский пр., 30 / Грибоедова наб. к., 16

Особняк Генриха Гильзе ван дер Пальса (1902, Иогансен) Английский пр., 8–10

Усадьба Александрино (1762, Валлен-Деламот) Стачек пр., 226

Жилой комплекс Петербургской купеческой управы (1911, Барышников) Рубинштейна ул., 23

Елисеевский магазин (1903, Барановский) Невский пр., 56 / Малая Садовая ул., 8

Дом-коммуна инженеров и писателей (1931, Оль) Рубинштейна ул., 7

Особняк Набоковых (1902, Гуслистый) Большая морская ул., 47

Дом Лисицина (1839, Лукини, Гемилиан) Рылеева ул., 1 / Короленко ул., 9

Доходный дом Перетца (1908, Зазерский) Московский пр., 1 / Бринько пер., 2

Дом графини Софьи Паниной (1900, Бенуа) Чайковского ул., 23

Дом Безобразовых (1882, Яфа) Фонтанки р. наб., 24

Дома князя Горчакова(1903 и 1910, Гавеман) Большая монетная ул., 17–19

Доходный дом Бака (1905, Гиршович) Кирочная ул., 24

Доходный дом (1842, Пель) 2-я линия ВО, 7 / Репина ул.,  8

Доходный дом купца Вульфсона (1892, Баранкеев) 9-я линия ВО, 20

Дом князя Лобанова-Ростовского(1820, Монферран) Исаакиевская пл., 2

Доходный дом Егорова (1885, Сюзор) Восстания ул., 35

Контора и магазин Матвея Башкирова (1905) Энгельса пр., 85

Дом Шуберта (1809) 1-я линия ВО, 12

Дом Котомина (1815, Стасов) Невский пр., 18

Жилой комплекс бассейного товарищества (1914, Виррих, Зазерский) Некрасова ул., 58–60 / Греческий пр., 10–12 / Фонтанная ул., 3–5

Доходный дом Колобовых (1910, Гингер) Ул. Ленина, 8 / Пушкарский пер., 2

Дом Ротина (1877, Маас) Малая Морская ул., 13 / Гороховая ул., 8

Дом Эйлера (XVIII век; перестроен в 1851 г.) 10-я линия ВО, 1 / Лейтенанта Шмидта наб., 15 / Кадетский пер., 6

Доходный дом акционерного общества «Строитель» (1910, Шауб) Гангутская ул., 16

Доходный дом Любищева (1894, Андреев) Греческий пр., 23/ 7-я Советская ул., 2

Дом Лепена (1766) Малая Морская ул., 17

Доходный дом (1890, Цейдлер) Радищева ул., 5–7

Доходный дом Цеховой (1903, Цейдлер) Каменноостровский пр., 8

Жилой дом кооператива «Мир» (1963) Варшавская ул., 62 / Победы ул., 4

Доходный дом и бани Мальцевых (1875, Сюзор) Невский пр., 77

Доходный дом Бурцева (1905, Кварт) Некрасова ул., 18

Доходный дом Кабатов (1859, Витт) Восстания ул., 24 / Некрасова ул., 27

Доходный дом Квашнина (1901, Мульханов) Лесной пр., 9 (до 1913 года эта часть проспекта называлась улицей Нюстадской, сегодняшний дом № 9 был домом № 7 по ул. Нюстадской)

Доходный дом Трусевича (1912, Оль) Аптекарский пр., 6 / ул. Профессора Попова, 4 (до 1940 г. Улица называлась Песочной)

Особняк Корнеевой (1880, Шперер) Почтамтский пер., 8 / Большая Морская ул., 53

Доходный дом Струбинского (1880, Иванов) Жуковского ул., 6

Особняк Штемберга (1898, Виррих) Каменноостровский пр., 5

Дом Браницкого (1835, Фоссати) Невский пр., 84–86

Торговый центр «Невский центр» (2010) Невский пр., 114–116

Дом Боткина (1903, Дитрих) Фурштатская ул, 62 / Потемкинская ул., 9

Дома немецкой лютеранской церкви Св. Петра (1832, Цолликофер) Невский пр., 22 и 24

Высшие женские Бестужевские курсы (1890, Красовский) 10-я линия ВО, 33–35

Доходный дом Мальцевых (1875, Сюзор) Невский пр., 79

Дом товарищества для устройства постоянных квартир (1911, Зазерский) Большая Посадская ул., 1

Доходный дом Погодина (нач. XIX в.) Ул. Союза Печатников, 5

Доходный дом графини Толстой (1900, Хренов) Потемкинская ул., 11 / Фурштатская ул., 47–49

Доходный дом Мариинского ведомства (1906, Красовский) Кирочная ул., 52 / Таврическая ул., 15

Доходный дом Дурдина (1894, Гилев) Кирочная ул., 12

Усадьба Державина (1794) Наб. Фонтанки, 118

Особняк Казалета (1866, Стуккей) Английская наб., 6/ Галерная ул., 5

Доходный дом Колянковской (1908) Кавалергардская ул., 22

Особняк Мясникова (1859, Гемилиан) Ул. Восстания, 45 (во времена Карабчевского называлась Знаменской) / Саперный пер., 18 / Гродненский пер., 9

Дворец Белосельских-Белозерских (1848, Штакеншнейдер) Фонтанки наб., 42 / Невский пр., 41

Доходный дом Пряничникова(1839, Морган) Владимирский пр., 11 / Графский пер., 10х

Доходный дом Мурузи (1876, Серебряков) Литейный пр., 24 / Пестеля ул., 27 / Короленко ул., 14

Особняк Тенишевых (1898, Сабанеев) Английская наб., 14 / Галерная ул., 13

Доходный дом Громова(1859, Винтергальтер) Большой пр. ВО, 6 / 2-я линия ВО, 13 / Репина ул., 14

Доходный дом Громова(1859, Винтергальтер) Большой пр. ВО, 6 / 2-я линия ВО, 13/ Репина ул., 14

Доходный дом (1899, Виндельбандт) Фурштатская ул., 12 / Друскеникский пер., 4

Дворец великого князя Владимира Александровича (1872, Резанов) Дворцовая набережная, 26

Особняк Папмеля (1881, Шретер) Английский пр., 4–6

Бани Кудрявцева / Стебутовские курсы (1905, Монтаг) Ул. Бобруйская, 4 (во времена Стебутовских курсов называлась Новой)

Доходный дом Нимана (1886, Бертельс) Разъезжая ул., 1 / Загородный пр., 20

Обуховская больница (1784, Руска; надстроена в 1950) Фонтанки наб., 106 / Загородный пр., 47 / Введенского канала ул., 1

Военная тюрьма одиночного заключения Морского ведомства (1876, Войницкий) Академика Лебедева ул., 39

Палата им. Эрнстрема в больнице св. Марии Магдалины (1896, Шиллинг) 2-я линия ВО, 47

Доходный дом (1911, Кох) Малая Посадская ул., 14

Гостиница «Астория» (1912, Лидваль) Большая Морская ул., 39 / Вознесенский пр., 12

Доходный дом Михайлова (1902, Зограф) Ул. Лизы Чайкиной, 22 (до 1952 года – ул. Гулярная)

Станция метро «Площадь Восстания» (1955) Восстания пл., 2 а

Дом Клейшмана (1829, надстроен в 1898, Иванов) Ковенский пер., 16 / Восстания ул., 20

Доходный дом Веге (1914, Овсянников) Крюкова наб. к., 14 / Римского-Корсакова пр., 41

Шереметевский дворец (1750, Чевакинский) Наб. Фонтанки, 34

Каменноостровский театр (1844, Кавос) Наб. р. Крестовки, 10

Гимназия и реальное училище Гуревича(1875, Токарев, Шиллинг) Лиговский пр., 1 / Озерной пер., 14 / Некрасова ул., 43

Цирк Чинизелли (1877, Кенель) Фонтанки наб., 3 / Инженерная ул., 12

Дом графини Лаваль (1800-е, Тома де Томон) Английская наб., 4

Дом Кранкенгагена / типография Тиле (1900, Бруни) Адмиралтейского наб. К., 17 / Галерная ул., 42

Государственный оптический институт (1952, Евдокимов) Тучков пер., 1

Казанский собор (1811, Воронихин) Казанская пл., 2

Комплекс Придворного конюшенного ведомства (1840, Буржуа) Грибоедова наб. к., 3 / Конюшенная пл., 2 а

Дом купца Громова (1870-е, Винтергальтер) Фонтанки наб., 22

Гостиница «Демут» (1877, Андерсон) Большая Конюшенная ул., 27 / Мойки наб., 40

Доходный дом Тупикова (1874, Варгин) Декабристов ул., 27 / Крюкова наб. к., 6–8 / Глинки ул., 3–5

Особняк Устинова (1876, Шретер) Моховая ул., 3

Дворец вел. кн. Павла Александровича (1887, Месмахер) Английская наб., 68 / Галерная ул., 69

Примечания