Маттиас Роземонд

Девушка с кувшином молока

Matthias Rozemond

Melkmeisje

© 2023 by Matthias Rozemond

© Бабурова Г. Ю., перевод на русский язык, 2025

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Посвящается Рэйчел

Каждая истина проходит через три стадии: сначала ее высмеивают или вырывают из контекста, затем ей сопротивляются и, наконец, принимают как само собой разумеющееся.

Артур Шопенгауэр (1788–1860)

Пролог. Таннеке

Февраль 1657 года

Ледяной февральский день; рынок почти пустой.

Неудивительно, ведь на улицах белым-бело после прошлого снегопада, а потемневшее небо, похоже, готовится выдать новую порцию снега. Поднимаю воротник и, оскальзываясь, перехожу на другую сторону. Мне нужно набраться храбрости, чтобы зайти на постоялый двор – впервые в жизни.

Едва переступаю через порог, как кто-то вопит, чтобы закрыли уже наконец эту чертову дверь.

Внутри воздух сизый от дыма. Приглядевшись, вижу нескольких мужчин за игрой в кости. Две служанки разносят пиво от столика к столику. Мельком взглянув на меня, они сразу понимают, что я здесь чужая, и возвращаются к работе. Третья девушка как раз ставит кружки на стол. Один из игроков тянет ее за руку и усаживает себе на колени. Девчонка визжит. Вся компания разражается одобрительным ревом.

«Мехелен» – постоялый двор, где, судя по слухам, продают не только пиво и колбасу. Здесь можно купить и любовь – точнее, то, что за нее выдают, – и лотерейный билет. Если захочется, можно даже заглянуть в будущее: здесь погадают любым способом – хоть по ладони, хоть по запасливо прихваченной с собой бутылочке с мочой. В Делфте «Мехелен» известен каждому.

Я пришла посмотреть на картины – здесь и такое можно приобрести. Не сразу нахожу место, где они висят. Вон там, слева, за плотными рядами спин и плеч.

Неужели я вот-вот своими глазами увижу картину Яна? Смотри-ка, вот и Белый Медведь! Пес подходит меня обнюхать. Его так зовут – Белый Медведь, что, конечно, больше говорит о семействе Яна, чем о самом звере. Псина совершенно безобидная, разве что огромная, как медведь.

Парень за последним столиком чуть разворачивается, не отрывая взгляда от карт, и кладет ножищу в сапоге со шпорой на соседнюю табуретку, загораживая мне проход. Я подхожу вплотную. Только теперь он удосуживается поднять на меня глаза.

– Куда это ты так спешишь, красавица, к тому же совсем одна?

У кавалера лысая черепушка и обвислые красные щеки.

Неужели придется стерпеть такой гадкий тон? Вы только полюбуйтесь: едва пробило полдень, а эти дармоеды уже глаза залили. Играют и пьют вместо того, чтобы делом заняться, как все приличные люди.

Можно, конечно, сбросить его ногу и молча пройти мимо, только выпивоха – кстати, интересно, откуда он; по выговору вроде как с востока страны – продолжит в том же духе: потащится за мной, и хорошо, если один, а то и приятелей прихватит. Наверняка сочтет, что я его задираю.

Нет уж, у меня на обед всего полчаса, каждая минута на счету, так что лучше распорядиться ими с умом.

Сначала вежливо попрошу пропустить, а будет приставать – обойду кругом, да и все.

Сосед разговорчивого болвана вынимает трубку изо рта и выпускает облачко дыма.

– Герт! – Гляди-ка, у пьянчуги даже имя есть. – Ты ходить собираешься?

Иначе напарник грозит зачесть Герту проигрыш. Двое других встречают угрозу одобрительным гулом.

Лысый выпивоха задумчиво смотрит на три ромба и дощечку с мелом на столе, в конце концов откладывает карты и встает. Он выше меня на целую голову. Боже милостивый, как же от него несет потом и мочой!

Отвожу глаза в сторону и вежливо прошу меня пропустить. Вместо этого пьянчуга кладет голову мне на плечо и скороговоркой спрашивает, можно ли составить мне компанию и хватит ли мне гульдена. С трудом освобождаясь из его объятий, велю приберечь свой гульден и убрать от меня лапы, но Герт просто так не сдается.

Едва я поворачиваюсь, чтобы обойти столик, он хватает меня за накидку и тянет к себе. Трое других наблюдают, не вмешиваясь. Даже Белый Медведь не залает!

Герт смотрит на меня пустым взглядом и ухмыляется, словно ему самому любопытно, чем дело кончится.

Вокруг стихают разговоры. Эх, а до картин оставалась всего пара шагов!

Герт называет меня злюкой. Что ж, это он правильно угадал. К щекам приливает кровь. Ладно, сам напросился. Подступаю ближе и, не отводя взгляда, прошу пропустить меня по-хорошему.

– Сдается мне, ты с Белым Медведем еще не познакомился? Стоит мне закричать, – а я закричу, будь уверен, – он на тебя набросится, сам рад не будешь!

– С каким еще Медведем? Ты про псину, что ли? – Герт недоверчиво косится на пса.

– Это не просто собака, а волкопес! Спорим, через четверть часа тебя отсюда вынесут?

Пьянчуга неловко усмехается.

– Да ну?

– Мишка, подтверди! – Оборачиваюсь к псу, который с озадаченным видом садится на задние лапы. До чего здоровенная все-таки животина!

Приятели Герта хихикают и подталкивают друг друга локтями. Тот в раздумьях гладит трехдневную щетину.

– Ты меня, что ли, псиной стращаешь?

Я упираю руки в бока.

– Глянь-ка, твои приятели будут рады-радешеньки, если тебя наконец-то проучат, а ты сейчас просто по краю ходишь!

Пьянчуга озирается на свой столик, его пыл заметно поугас.

– Оставь девчонку в покое, – ворчит один из игроков. – Давай лучше сыграем еще партеечку!

Герт, хохотнув, переводит взгляд со своих собутыльников на меня, а затем на пса, прикидывая шансы.

– Ладно, дамочка, меня тут друзья заждались…

Остальные оправдания тонут во взрыве хохота.

С облегчением пробираюсь дальше. Первое препятствие пройдено, но картины от меня по-прежнему заслоняет ряд спин и плеч.

Приходится почти кричать, чтобы меня пропустили, однако мой голос теряется за кошачьим визгом волынки. Эти ребята меня не замечают. Приподнимаюсь на цыпочки – не помогает, осторожно хлопаю одного из зрителей по плечу. Ко мне оборачивается удивленная физиономия с перебитым носом, к тому же зубов во рту не хватает.

– Пропустите девицу! – ревет он.

Остальные расступаются. Надо же, помогло!

Просачиваюсь между парнями. Одно хорошо: в этом гвалте никто меня не узнает. А я-то еле втиснулась в одежду матушки и платок под чепец повязала! Можно было и не утруждаться.

Здесь еще больше несет пивом и мужским потом.

И вот я стою перед полотном. Господь милосердный, до чего же огромная картина! Когда Ян только успел? Обычно он зимой почти не пишет, а тут умудрился окончить такую громадину! Сколько же месяцев он просидел в мастерской наверху, после того как теща запретила ему показываться на пороге?

Увы, слухи оказались правдивы. Ян и вправду написал сцену из жизни борделя: справа продажная девица с клиентом, слева – сводня.

Зрители позади меня единодушны:

– Совсем стыд потерял!

– Грязный католический ублюдок!

– Никакой морали, куда мир катится!

Самое ужасное, что они правы. Неужели Ян окончательно спятил?

Картину повесили только позавчера, а слухи о ней уже расползлись по всему городу. Мне нужно было посмотреть на нее своими глазами и убедиться, что дельфтские сплетники, как обычно, не раздувают из мухи слона. Увы, на этот раз Ян действительно навлек позор на свою голову.

Кстати, он и себя изобразить не погнушался: вон там, в левой части картины, в камзоле с разрезами на рукавах. Ни дать ни взять итальянский трубадур, что кочует из города в город. Ошибки быть не может, его лицо слегка скрыто в тени, но это Ян собственной персоной – его нетрудно узнать по кривой ухмылочке и длинным кудрям. И как же он себя изобразил? Поднимающим тост за счастливую парочку, ни больше ни меньше. Меня толкают сзади, на накидку льется пиво. Нет уж, я с места не сдвинусь, хочу разглядеть все как следует!

Отчасти я пришла сюда именно за этим. Вторая причина прячется в потемках и носа не высовывает. Я смотрю на то, чего не хочу видеть.

Сводня, обряженная в черное платье, не нарадуется монете, которую клиент сует своей девице. Второй рукой развратник хватает девушку за грудь. Господи, уж это совсем ни в какие ворота! Бедняжка стоит красная, словно рак.

Чуяло мое сердце! Неужели это правда она?

1. Ян

Сентябрь 1657 года

Кат совсем рядом – напротив, через дорогу от рынка, в девяноста двух шагах или полутора минутах ходьбы. Стоит взгляду скользнуть поверх липовых крон мимо фасада Новой церкви – и вот он, тот самый дом. Чердачное окошко приоткрыто. Мы могли бы помахать друг другу.

Примерно в это время малышку Элизабет кормят кашей. Марии достается пара кусочков яблока, которое Кат чистит ножом, пытаясь снять кожуру одной длинной лентой. В случае удачи Мария радостно хлопает в ладошки, но получается довольно редко, потому что Кат действует неторопливо и старается срезать кожуру потоньше. Мария с набитым ртом спрашивает обо мне, а Кат в надежде, что расспросы прекратятся, спокойно отвечает, что я обязательно сегодня к ним загляну. Марии всего три, но она умеет видеть правду в почти прозрачных глазах матери. Девочка снова и снова задает один и тот же вопрос: «Почему я сплю на дворе?» – так она называет постоялый двор.

Кат нарочито беззаботным тоном отвечает, что маме с папой надо поговорить и обсудить их будущее, а пока что еще ничего не известно. Это слишком сложно для Марии, и она поворачивается к новорожденной сестренке – пощекотать и развлечь погремушкой.

Может, она задаст матери последний вопрос, «рисоваю» ли я. «Художник» для нее слишком трудное слово. На это Кат велит Марии доедать поскорее, если той и правда хочется на улицу, а затем вытрет ей пальчики – один за одним. Элизабет приходится умывать как следует, малышка вечно перемазывается кашей до самой макушки.

Кстати, я вовсе не «рисоваю». Сижу себе и смотрю в окно, точнее, на тонкую паутинку в оконной раме, в которую только что угодила муха. Ох, бедняга! Никак тебе не выбраться? А куда же ты смотрела, неужели не заметила паутину такими-то огромными глазищами? Что я тебе скажу, ее-то специально для тебя плели. Лучше не дергайся, а то паук тебя обнаружит… А вот и он. Пока паук делает свое дело – подбирается, впрыскивает яд, опутывает новой нитью, – я не свожу с мухи глаз в глупой надежде, что та сумеет выбраться и улетит, а я с облегчением помашу ей на прощанье.

Я же католик, мне полагается верить в чудеса. Разве люди созданы для того, чтобы мириться с суровой реальностью, с горькими уроками, в которых последнее слово остается за злом? Ведь это полное порабощение души! Нет, люди хотят взлететь ввысь, освободиться от оков, им просто необходимо чудо. И мне тоже, иначе не выжить. Мне всегда претила холодная расчетливость протестантизма. Впрочем, оставим религиозные распри в стороне, они мне уже поперек горла.

Тем временем муха превратилась в толстенький белый кокон. Бедняга свое отлетала.

Ну так вперед, Ян! Скоро набежит очередное облачко, и ты получишь свое матовое сияние. Ты же подошел прикинуть, чтобы на скатерть попадало больше света, – так можно будет сделать весь портрет на тон светлее. Если дурака валять, точно ничего не добьешься.

Кат вечно твердит, что у меня не все дома, потому что я говорю со всем на свете: с картинами, с Белым Мишкой, с облаками и с самим собой. Но стоит мне попытаться молча сосредоточиться на ее портрете, как она сама начинает болтать без умолку – сыплет вопросами и скачет с одного на другое, так что я выхожу из себя. Тогда я начинаю напевать, и Кат обижается. Ох, что у нее с лицом делается, с него мигом вся краска сходит. Смотреть невыносимо, хотя я сам тому причиной. Ей не понять, что мне нужно сосредоточиться на картине. Именно так я выражаю свою любовь, только так у меня получится что-то стоящее.

Встаю за мольберт. Солнечные лучи падают в комнату сквозь занавески. Пылинки кружат в косых лучах света. Знаю, мастерская с окнами на юг – сплошное безумие, пришлось завесить два окна из трех.

В один прекрасный день весь Делфт признает мой талант. Вот тогда заведу себе мастерскую с окнами на север, накуплю дорогих красок и кистей, и мой поединок со светом продолжится. Мы еще поглядим, кто кого.

Давай, Ян, пошевеливайся! Сделай шажок к своей цели. Смотри, белый кувшин и ее воротничок красиво отражают свет. Может, сделать фрукт рядом с кувшином чуть поярче?

Нет, тогда свет будет бить ей прямо в лицо, и она проснется. Оставь как есть. Пусть хотя бы нарисованная Кат вволю выспится.

А я буду мечтать о том, как настоящая Кат однажды станет счастлива.

2. Таннеке

Неважно, что я зареклась переступать порог этого вертепа, – у хозяйки оказалось другое мнение на этот счет. Глубоко вдыхаю и отворяю дверь черного хода, ведущего на постоялый двор. Глаза постепенно привыкают к едкому дыму. Шагаю прямиком к прилавку, за которым женщина в кожаном переднике вытирает посуду. Это мать Яна. Худобу он унаследовал от нее. Седые кудри торчат из-под чепца во все стороны, вид у нее усталый и издерганный, словно говорит о том, что она жизнь по-другому себе представляла. Заметив пятнышко, старуха поплевывает на оловянную кружку. Здесь, на постоялом дворе, порядки иные, чем у нас дома, да и во всем остальном городе.

Заметив меня, женщина коротко кивает в сторону лестницы и отворачивается. Мне самой следует догадаться, кем она больше недовольна – собственным сыном или мной. Кто-то из гостей отпускает шуточку. Хозяйка делано смеется.

Если Ян не разливает пиво за баром, значит, сидит наверху за холстом. Пробираюсь мимо здоровенного бочонка с вином и клетки с попугаем. Бедняга, тебе день-деньской приходится торчать на этой жердочке?

Стучу в дверь студии и вхожу, не дожидаясь ответа, – в этом гвалте разве что-то услышишь?

Ян удивленно оглядывается на меня, откладывает кисть в сторону и вынимает из ушей затычки.

– Таннеке, ты что здесь делаешь?

– Простите за беспокойство, я принесла письмо от хозяйки.

– Письмо? Давай скорей сюда!

Подаю письмо, отступаю на шаг и вижу отправительницу собственной персоной – на холсте. Так и знала, что он пишет ее портрет. Работа еще не окончена: на портрете хозяйка задремала в неудобной позе, словно очень устала бесконечно сидеть и позировать, а может, и от самого художника, их брака и тех хлопот, что он принес. Стоит человеку посидеть без дела, он начинает задумываться, а это вредно. Именно по этой причине надеюсь, что никому и никогда не придет в голову заставить меня сидеть смирно.

Не знаю, как ему это удается, но у хозяйки во сне такое беспечное лицо, словно ей снится беззаботная жизнь.

Люди поумнее меня говорят, что у Яна есть талант. Я не раз это слышала своими ушами. Что ж, рисует он похоже, ничего не скажешь. Если это талант, спорить не стану.

Смотри-ка, на ней дорогие материнские жемчуга! Кому, как не мне, их узнать, ведь я служу у Марии Тинс без малого шесть лет. Этим летом Мария вручила драгоценности Катарине авансом в счет наследства вместе с льняными простынями, столовым серебром, кольцами, браслетами и позолоченными цепочками.

Только Катарина не любит наряжаться и редко надевает украшения. Однако, гляжу, согласилась, чтобы угодить Яну. Матери ее, похоже, невдомек, она ведь сюда носа не кажет. А не помешало бы, особенно прошлой зимой. Уж она живо положила бы конец тому безобразию, на которое столько сил было угрохано. Теперь вот еще одно досадное недоразумение.

Да уж, как только до Марии Тинс дойдут слухи, что ее дочь во второй раз послужит развлечением для всякого сброда, ее кондрашка хватит. Хотя в этот раз все вполне невинно, и Катарина на портрете прехорошенькая, может, Марии это и польстит. Ха, как представлю, что она крадется сюда в чужих одеждах, прямо как я! Да только куда ей, такой богопослушной, по дельфтским притонам таскаться? Чай, не в церковь ходить по воскресеньям.

Поистине, врагу не пожелаешь – так любить дочь и не осмелиться прийти полюбоваться на ее портрет. Тут еще вот какая закавыка: ей же молчать придется! А то ведь захочется, например, похвалить дочкину красу или жемчуга, это же получится, что она и Яна нахваливает. Не будет этого!

Более разных людей, чем зять и теща, не сыскать, но в Катарине они оба души не чают. Каждый тянет на свою сторону, и конца-края тому не видно.

Ян приходит ночевать на Ауде-Лангендайк только по субботам, но иногда отважно пробирается в дом и поздно вечером в другие дни. Мы ставим на окно в гостиной свечку – знак, что Мария Тинс уже легла. Он крадется в дом в одних чулках, а я закрываю ставни. Ох уж эти два голубка, и друг без друга не могут, и поладить не получается. Как будто эти тайные свидания – забористо, не спорю – им трудности разрешат. Нет уж, пусть лучше меня не втягивают, а то в прошлый раз устроились в кладовке рядом с кухней, вроде как я глухая как пень. Конечно, они там не просто за ручки держатся, дело молодое. Хорошо, что для меня эти забавы остались позади – уже восемь лет или около того, как мне не приходится делить постель с мужчиной. По мне, так и отлично. Хотя, если мне доводится услышать, как двое развлекаются, – я старалась не слушать, но как тут не услышать? – все равно на душе как-то тяжко становится. Я не завидую, еще чего не хватало! Мне и неловко было, в конце концов, это не для моих ушей, только любопытство все равно разбирало. В детстве меня всегда из дома выставляли… Ну, да ладно, хватит, заболталась.

Понятно, когда слов не хватает, приходится как-то по-другому договариваться.

Стоит нам после всей этой катавасии столкнуться с Катариной в коридоре – а такое случалось не раз и не два, – она как ни в чем не бывало делает вид, будто перекусить в кухню спускалась. Ну да, ну да, только вот почему-то ночной чепец не надела. Ян, конечно, к тому времени уже выбирался через заднюю дверь и выскакивал через ворота Моленпоорт.

Ох, ну и бардак же здесь! На столе грудятся камушки, стеклянные банки с разноцветными порошками, среди всего миска с грецкими орехами и какие-то булыжники, пестик и ступка, плитка белого мрамора с камнем для растирки. Слева оловянная тарелка, справа – флакончики и шпатели. Кто знает, для чего это все нужно.

Ага, кувшин из делфтского фарфора Ян написал на портрете Катарины, и этот винный бокал тоже!

Глаза снова устремляются к картине – она полнится тишиной, что удивительно, потому что мастерскую тихим местом не назовешь, шум сюда проникает отовсюду: снизу из трактира, да такой, что напрочь перекрывает рыночный гвалт. Звуки рынка слышны и у нас в доме, потому что там царит зловещая тишина. Стоит маленькой Марии пошуметь, бабушка велит ей вести себя потише. Девочка с радостью сидит со мной в кухне, там никто не запрещает стучать половником по крышкам кастрюль и можно полакомиться сладкой вишней.

В общем-то, он славно придумал. Портрет – отличный повод, чтобы раз за разом заманивать ее к себе в мастерскую на протяжении целых трех месяцев. Творческое решение. Если скучаешь по кому-то, приходится изворачиваться. Наверняка всякий раз звал ее под одним и тем же предлогом: можешь, пожалуйста, мне снова попозировать? Конечно, и пообниматься заодно, ну так что ж с того? Может, это и есть любовь? Я не особо разбираюсь. У них постоянно одно и то же: в прошлом мае Катарина вернулась в материнский дом, говоря, что сил у нее больше нет, хотя и полгода не прошло с того, как она с теми же словами на устах перебралась сюда, к Яну. Милые то бранятся, то тешатся, и так без конца.

Тем временем начинаю разбирать во всеобщем гвалте отдельные звуки. Прежде всего, унылое мяуканье волынки и прихлопы в такт. А что там наверху творится? Парень стонет так, словно что-то тяжелое на чердак тащит, да вот только еще и кровать при этом скрипит. Ага, теперь слышу и женские стоны, только не такие натуральные – явно по работе, а не по любви.

Ох, Ян, как же ты умудряешься здесь работать!

Он сам молча стоит с запиской в руке и провожает взглядом плывущие мимо беспокойные облака, словно ждет, что они позовут его с собой. Судя по его страдальческому лицу, ответа мне ждать не стоит.

Меня часто гоняют туда-сюда с записками, ведь я не умею читать. А мне оно и не надо, я и так знаю, что там написано. Утром, когда посуду мыла, слышала, как Катарина с матерью толковала. Она точно-точно останется жить вместе с дочками в материнском доме, поэтому ее вещи надо перевезти обратно, ведь на этом постоялом дворе счастья ей не видать. Мария Тинс слушала да помалкивала, только довольна была, что все вышло так, как она говорила.

«Они все плохо кончат, кто там обитает» – так и сказала, как отрезала, только гораздо позже, когда я уже посуду со стола после обеда убирала, а Катарина с девочками наверх ушла.

Мне понятно, почему Катарина решила написать письмо. Яну не очень-то по душе внезапные перемены, оглянуться не успеешь, как в воздухе табуретки летают.

Ну какое недовольное лицо! Нет, ему не позавидуешь, хотя надо отдать ему должное: посреди всего бардака, что здесь творится, он продолжает писать, хотя своими картинами вызывает только насмешки и ругань. Даже этот чудесный портрет вряд ли делу поможет.

Посмотрим еще недельку-две, и он закончит. Если покупатель не найдется, считай, на этом песенка Яна спета. А там и брак под угрозой, только никто в этом не виноват, кроме него самого.

С дурацкой улыбкой он складывает записку и прячет в коробочку с жемчугом. Как похоже на Яна, даже отказ он будет бережно хранить.

Он расправляет плечи и без эмоций смотрит на портрет.

– Как там девочки? – интересуется он и берется за палитру. На очереди скатерть, ее голубые квадратики.

– Нормально…

– Маму слушают?

– Вроде бы.

– Что там Мария, играет с волчком, который я подарил на день рождения?

– Ей еще трудно, не получается веревочку размотать, рановато для трех лет.

– Знаю-знаю, а когда не получается, она злится. Яблочко от яблони…

Выдавливаю из себя улыбку.

– Ждать ли ответа, хозяин?

Он качает головой.

– Просто скажи, что я с ней еще поговорю.

– Надеюсь, что вы на чем-нибудь порешите.

– Только в тот дом я не вернусь! Пусть даже не надеется меня подкупить!

Да уж, сказал как отрезал. Со мной-то чего спорить! От испуга пячусь назад. Значит, я верно угадала, что там написано.

– Может, будете почаще заходить…

– Да, но как же гостиница и портрет…

– Портрет почти готов. Очень красивый, если позволите высказаться…

– Спасибо, Таннеке. Понимаешь теперь, почему я ни за что не сдамся?! Когда-нибудь…

«Интересно, что „когда-нибудь“?» – раздумываю я, покинув мастерскую. Когда-нибудь он закончит портрет и выяснит, что в Делфте его работы не очень-то в цене. Пару десятков гульденов – вот и все, что он за него выручит, а сколько времени потрачено!

Если он сам откажется взглянуть правде в лицо, Катарина ему поможет, ей это все давно поперек горла.

Выскальзываю из постоялого двора через кухоньку. Ну и вонь здесь стоит! К уличной выгребной яме толпится длинная очередь.

3. Ян

Рассматриваю письмецо. Как же я люблю этот почерк с широкими петельками. Кругленькая «А», кругленькая «О», две «Т» под одной полоской, выписанные чернилами цвета индиго, всегда одними и теми же. Какое изящество! При чтении почти слышу, как скрипит гусиное перо, – даже мурашки по спине побежали. Что именно она пишет, в общем-то, неважно. Я этого ждал. Вот и хорошо, что она остается там. Это свидетельствует о решимости расставить все по местам, больше никаких недопониманий.

По всему видно, что Кат все решила. Фразы обдуманы и отточены. Она в жизни так не говорит! Обычно тараторит, словно боится навечно завязнуть в споре, но в этот раз хорошенько все обдумала.

Я до глубины души тронут тем, что она не стала заводить разговор, пока позировала, а дождалась, пока натурщица мне станет не нужна. В этом вся Кат. Теперь я смогу спокойно закончить работу. Она не злится – знает, что я все сделаю для нее, об этом все вокруг твердят.

Кат, я люблю тебя всем сердцем. Другой такой понимающей и верной жены во всем свете не сыщешь.

Можешь сидеть там под крылом у своей матери, сколько захочешь. Эта женщина все знает лучше всех, у нее на все готов ответ, от ее твердолобой праведности даже пастору не по себе. Теперь у меня есть настоящая ты, полностью моя – спокойная, далекая от всей этой суеты. Спи, моя красавица.

Как я смогу тебя кому-то продать? Что же я, совсем с ума сошел? Оставлю при себе свою спящую музу, тогда не придется останавливаться, если свет опять заупрямится или народ в кабаке совсем разойдется, – посмотрю на стену и успокоюсь. Мгновение, и на меня нисходит благодать, и живопись кажется детской игрой, ты возносишь меня к небывалым высотам.

Досадно, конечно. Если оставлю картину себе, если не продам задорого, весь Делфт запишет меня в неудачники. Может, они и правы… Нет уж, я не сдамся! Вы обо мне еще услышите.

Кат, ты простишь меня? Придется отдать тебя незнакомцу. Другого выхода нет, сама понимаешь, иначе другая Кат, что живет в двух шагах отсюда, расстроится.

Где бы ты ни была, я никогда тебя не забуду, потому что именно ты помогла все уладить. Если продам тебя по хорошей цене, то и следующие работы раскупят. Уж мы об этом позаботимся. Я знаю, я предчувствую! Делфт будет рукоплескать от восторга, уж господин Вермеер им покажет!

Спящая Кат молча внимает и соглашается.

Присаживаюсь еще немножко поболтать с двумя Кат, но вскоре устаю. Тем временем солнце скрывается за облаками, и матовый свет, который мне нужен, снова льется в окно. Что ж, теперь я могу двигаться дальше. Стоит немного оттенить скатерть, да и узор почетче сделать.

Едва погружаюсь в работу, как на лестнице слышатся шаги.

Дверь открывается, и в мастерскую вваливается парень, которого я никогда прежде внизу не видел. Он озирается по сторонам с таким удивленным видом, словно мне следует объясниться.

– Я тут Сьяан ищу, – выпаливает он, оглядев комнату. Шапка набекрень, приспущенные брюки, злобный взгляд – эти парни словно близнецы, похоть придает им сходство. Удивительно, как несимметричные и грубые черты мгновенно вызывают неприязнь.

Откладываю кисть и объясняю, что Сьяан, скорее всего, этажом выше. Мать научила меня никогда не грубить посетителям. «Янус, – так она меня называет, – запомни хорошенько: с каждого гульдена, потраченного ими там, наверху, пять центов идут к нам в карман. И вообще, чем больше мужчин принимает у себя Сьяан и ее подруги, тем больше выручка в трактире». С этим не поспоришь. Мать права. Пока я не заработал ни цента, все заботы на ней.

Выжимаю из себя улыбочку, и парень, закатив глаза, уходит прочь. Надеюсь, теперь он попадет по адресу. Может, мне и стоило бы запереться, но как представлю, что Кат стучит в запертую дверь с малышкой на руках, держа другую за руку, а я ничего не слышу, потому что заткнул уши… При одной мысли мурашки по коже бегут!

Топот на лестнице стих. Тот же самый голос, но приглушенный, теперь доносится сверху. Вынимаю затычки из ушей – мне интересно, о чем они там толкуют.

Говорит в основном Сьяан. Велит парню убираться с глаз долой, кричит, что видеть его не может после прошлого раза. Тот бубнит, что нечего делать из мухи слона. Она отсылает его поискать утешения в другом месте, раз хорошим манерам не выучился.

Громкий стук двери, поворот ключа в замке. Эти двое продолжают препираться через запертую дверь и поносят друг друга на чем свет стоит.

Вновь топот. Похоже, что парень уходит ни с чем. Качаю головой. Ну как вот работать в таких условиях!

Пойду лучше в окошко погляжу.

Смотри-ка, мясник с супружницей куда-то собрались: он опирается на тяжеленную палку, у нее на руке висит пустая корзина. Любопытно зачем? Пустая корзина гораздо интереснее, чем полная, потому как таит в себе кучу возможностей.

Они проходят мимо Мартенсоона, кривоногого старикашки, которого дети до сих пор дразнят гусиным гоготом, хотя с того дня, когда он в последний раз торговал гусями, прошли годы. Старик жмет плечами, словно забыл, по какому делу приплелся на рынок.

Здесь особенная жизнь со своими законами. С противоположной стороны рыночной площади – улица Ауде-Лангендайк, которая тонет в тени большого дома.

До свидания, Кат! Значит, ты не можешь больше жить в этом свинарнике. Вот что выдает твою чувствительную натуру. Ты из другого теста. К тому же на тебе забота о девочках. У вас в доме не живут продажные девицы, что правда, то правда, но найдешь ли ты там покой, которого ищешь? Целыми днями будешь слушать проповеди своей матушки, а если не повезет, то и Виллем заявится и весь дом на уши поставит. Матушка тут не слишком тебе поможет, скажем так.

Но я сделаю тебя счастливой, Кат. Однажды тебе воздастся за твое терпение, и ты станешь такой же беспечной, как и тогда, на льду, в зарослях камыша.

Помнишь, я был еще мальцом лет двенадцати, на целую голову ниже, чем ты сейчас? Я проковылял к берегу, чтобы присесть на вмерзший ствол и привязать конек покрепче. Ты сказала, что у меня ремешок порвался. Я, конечно, и сам это заметил. Ты велела мне постоять спокойно.

Давно уже ты мною не командовала, я даже соскучился. Может, и ты тоже? Тогда еще казалось, что ты рождена для счастья. Ты и сама в это верила, правда?

Ты присела передо мной на корточки и завязала крепкий узелок, соединяя два порванных конца. Поверх плаща ты обмотала красно-синий шарф, который очень тебе шел.

До сих пор чувствую, как крепко ты привязала конек. Я поблагодарил тебя. Белые облачка пара, вырывающиеся у тебя при дыхании, так мило оттеняли румяные щеки, совсем малиновые!

– Ты ведь из того семейства… Того самого? – В последний момент я не осмелился сказать «папских прихвостней».

– Да, из того семейства, где все умеют быстро бегать на коньках, – ответила ты и умчалась вперед, доказывая свои слова.

Я, конечно, пустился вдогонку. Старался изо всех сил, но не был и вполовину столь же искусным конькобежцем. На первом же резком повороте я потерял равновесие и замахал руками, словно мельница крыльями, при этом растеряв всю свою скорость. Ты уверенно неслась вперед, прижав руки к бокам, и ни разу не обернулась, будто давно забыла про меня.

Вдали виднелись башенки Райсвайка. Я понял, что влюблен. Ты заслужила мое уважение.

Тогда я, конечно, понятия не имел, что со мной произошло. Чувство было такое, словно я замерзал, а ты подарила мне теплоту. Я просто поддался тому чувству, не подозревая о его корнях.

Теперь я знаю, чем оно вызвано. Твоя голова покоится на плечах, вызывая в памяти античные бюсты. Античность прослеживается и в твоих чертах, идеально симметричных: прямой нос, легкий изгиб бровей, бледные губы, подчеркивающие легкую грусть во взгляде. С такой грустью в глазах вспоминают о былом счастье. Нет красоты без грусти и грусти без красоты.

Конечно, двенадцатилетний оболтус ничегошеньки об этом не знал. Жизнь не любит раньше времени раскрывать свои тайны. Ты стала воплощением изящества. Твоя красота не умозрительна, она реальна и обладает целительной силой.

Смущаешься, когда я так говорю?

Ох, у меня внутри сплошное беспокойство. Иногда я боюсь, что грудная клетка просто лопнет и оно вырвется наружу. Если что и может меня спасти, так это гармония, отраженная в небе на закате, в лебеди, замершей на воде, или в твоем задумчивом взгляде. Тогда я исполняюсь уверенностью, что для нас двоих еще настанут счастливые дни.

4. Таннеке

Долго не замечаю, что несусь в два раза быстрее обычного. Скорее прочь из этого вертепа на свежий воздух! Задираю голову вверх и дышу во всю грудь.

– Эй, с дороги!

Поспешно шарахаюсь в сторону от повозки, запряженной собаками.

– Смотри, куда прешь, гусыня!

Это Крин, торговец вафлями. Вечно расхваливает свой товар: мол, только что испекли, с пылу с жару, только до меня другая молва доходила.

Огрызаюсь, что мог бы и потише ехать, но больше себе под нос. Все равно Крин глух, как пень.

На башне Новой церкви бьют часы, заглушая привычный гомон, стук кузнечного молота и грохот лошадиных копыт по мостовой.

С одной стороны, мне стало легче, с другой – все-таки жаль Яна: живет так близко от своих любимых и целыми днями одиноко возится с красками в смутной надежде, что когда-нибудь получит воздаяние.

Как бы он ни хорохорился, все равно скоро пожалеет о своем зароке никогда больше не жить под одной крышей с Марией Тинс. Гордость не позволит ему взять свои слова назад после прошлогодней ссоры. Ладно, молчу, я же не знаю, что там у них вышло.

Может, однажды Ян пожалеет, что вообще женился на Катарине. Что ему стоило послушать людей, ведь ему говорили со всех сторон и в первую очередь его собственная семья! Они ведь протестанты. Ради женитьбы ему пришлось пожертвовать и верой, и положением в обществе. Стоила того эта дурацкая детская любовь?

Как-то раз мне довелось услышать, как они ссорились с отцом прямо на улице. То есть это папаша пробирал его почем зря, а Ян слушал с таким видом, будто ему все равно. К тому времени я уже год у Марии Тинс прослужила, так что живо смекнула, о чем разговор. Люди твердили, что Ян своим упрямством отца в могилу свел. Тяжело, конечно, признавать, да только так оно, скорее всего, и было.

Может, Ян до конца не понимал, от чего ему придется отказаться: порвать с семьей и прежним кругом, плясать под чужую дудку, на своей шкуре узнать, что значит быть изгоем. Ладно бы он еще с самого начала был католиком, а тут выходит, будто он предал свою веру. Да уж, сильнее досадить отцу было невозможно. Тот был упертым протестантом и с удовольствием засунул бы всех папских прихвостней из Делфта прямиком в адский котел. Стоило ему углядеть у кого крест на шее, так он плеваться начинал.

Да уж, папаша Яна был тот еще злобный упрямец! И самому же эта твердолобость боком вышла. Ян в пику ему к католикам и подался. Яблочко от яблони недалеко падает – Ян тоже упрямец, разве что не такой сердитый и желчный. Он сам никому своего мнения не навязывает и надеется на такое же отношение, но разве же люди с этим смирятся? Яну до всех этих религиозных распрей дела нет.

Ему уютнее всего в своей раковине, закрылся и делает вид, что весь этот сыр-бор его ни капли не задевает. Катарина все больше впадает в отчаяние, а он с невинным видом заводит свою любимую шарманку, мол, знать ничего не знаю. Ему все попреки как с гуся вода. Чужие ярость и печаль его не трогают. Если загнать его в угол, он промычит что-то насчет господней любви и станет уверять, что постарается. Только вот если спросить, как именно он постарается, – ответа не дождешься. От этого Катарина только сильнее горюет, а Мария Тинс бесится.

Однажды Ян решил, что только Катарина может сделать его счастливым. Разве Папа и весь сонм святых ему помешают? Религия для него все равно что сказки – в конце концов Господь, призываемый спасти и сохранить, у всех один. Хотя, конечно, не так уж ему и плевать, я не раз замечала, с каким обалделым видом он стоит во время мессы в иезуитской церкви.

После смерти супруга мать Яна храбро попыталась воспрепятствовать сговоренной свадьбе. Она появилась на пороге, чтобы поговорить с Катариной. Я-то, конечно, расслышала только обрывки разговора, доносившиеся из прихожей, но было ясно как день, что бедная женщина пришла предупредить Марию Тинс насчет собственного сына. Что тот всегда поступает, как ему вздумается, что он ленив, непредсказуем, не умеет ничего делать по хозяйству. Кажется, она еще твердила – хотя я лично такого не слышала, – что ему от Катарины нужны только деньги да связи ее матушки среди художников и галеристов. Вроде бы еще она добавила, что Яну вообще невдомек, что такое любовь.

Как можно так низко пасть, а еще мать называется? Понятно, она боялась, что в одиночку ей с ветхим трактиром не управиться, да только разве страх остаться одной и потрудиться чуть усердней, чем привыкла, – причина, чтобы очернять собственное дитя?

Когда люди у меня допытываются – а случается это чуть ли не каждый день, стоит мне подойти к мясному прилавку, – я отвечаю, что Ян попросту влюбился и потерял голову. Поясняю, что у него внутри все совсем не так устроено, как у нормальных людей. А если сплетники прохаживаются насчет деньжат, водящихся у Тинс, такие разговоры я мигом прекращаю. Буду стоять на своем: Яну до денег дела нет. Будь то иначе, уж он бы десять раз подумал, что писать на своих полотнах.

Кстати, те, кто намекает на корыстолюбие, пусть объяснят, почему он не остался писать свои картины в тишине и покое на Ауде-Лангендайк, а вернулся в «Мехелен».

Конечно, вовсе не потому, что он весь такой хороший, – меньше бы спорил с тещей, и не пришлось бы бежать из невыносимой обстановки. Да только такой поступок, по-моему, говорит о том, что Яна можно упрекнуть в чем угодно, но не в погоне за наживой и не в поисках легких путей.

Вот мы и добрались до понимания, отчего все беды в его жизни происходят: там, где другие сначала дно прощупают и дождутся попутного ветра, Ян очертя голову бросается в омут. Так вышло и с женитьбой, и с уходом из тещиного дома после знатного скандала, и прежде всего с той мерзкой картиной. Да уж, этот господин успел наломать дров – рассорился с половиной Делфта.

Все же, несмотря на все свои злоключения, он остается верен Катарине и пытается ее осчастливить на свой дурацкий лад: уж до того пытается услужить, что порою только раздражает. Если б это помогло, он бы и серенаду под окном спел, с него бы сталось. Тот портрет, конечно, о многом говорит – так и светится любовью. Ему, наверно, кажется, что все должны любить ее не меньше, чем он сам. К его чести стоит сказать, что в этот раз он не стал изображать рядом себя с почти бесстыдным обожанием преклоняющимся перед своей Делфтской мадонной.

Конечно, он ей верен, оно и понятно, ведь податься ему больше некуда. Только ей до него и есть дело. Только диву даешься, почему она-то с ним еще возится. Другая бы на ее месте уже давно отвернулась. Точнее, за себя говорю. Уж я бы ему такую оплеуху закатила и выпихнула прочь вместе со всеми его кистями, красками и мольбертами.

Смотрите-ка, а вот и наша малышка Мария! Присаживаюсь на корточки, и девочка подбегает ко мне обняться.

– Мы к папе пойдем?

Милая улыбка, очаровательные кудряшки. Ох, ты ж дорогая моя.

– Нет, непоседа, папе надо рисовать. Вечером сходим, хорошо?

– Он обещал, что мы покрутим волчок!

Малышка показывает мне четки, обмотанные вокруг запястья.

– Красиво, правда, Танки? Тебе тоже нравится?

Это она меня так называет, вместо Таннеке – Танки.

– Конечно. Мне бы тоже хотелось четки из красных кораллов!

А вот и Катарина.

– Ну что? – спрашивает.

Рассказываю, пока мы идем по мосточку к Ауде-Лангендайк, как встретила за стойкой его мать, потом поднялась наверх передать записку и видела ее портрет – очень красивый, – а он сказал, что попозже ответит. Об остальном, что он наговорил, умалчиваю.

Не успеваю досказать, как она засыпает меня вопросами, на которые у меня нет ответа. Откуда мне знать, что у Яна в голове творится, если ей самой это невдомек?

Катарина перехватывает поудобнее Элизабет, которую несет на руках, и смотрит в безлюдную даль.

Молча идем в дом.

Чуть позже, когда мы сидим за столом, она вздыхает:

– И как нам дальше быть, Тан? Я правда понятия не имею.

Воздерживаюсь от советов, потому что не хочу брать пример с ее матушки, иначе все закончится слезами и никчемной ссорой.

Катарина закрывает лицо руками и бормочет, что скоро сойдет с ума. Я достаю из буфета бутылочку бренди и плескаю в бокал на самое донышко. Она глотает и начинает кашлять. Постепенно кашель переходит во всхлипы.

Бессвязно она выпаливает все, что у нее на душе. Ян так замечательно играет с девочками, и никто не знает, какой он чудесный художник, пусть и не такой хороший, как господин Фабрициус или Терборх. В любом случае он достаточно искусен в своем ремесле, чтобы содержать семью, а пока ее матушка им поможет. Если бы он только побольше слушал других! Писал бы то, что нравится делфтским покупателям, а не то, что взбредет в голову. Если бы он только не был таким гордым, хоть кол на голове теши! Ему не помешала бы лишняя дырка в голове, через которую вошел бы разум, потому что уши со своей задачей явно не справляются!

Прикусываю язык, чтобы не заявить, что она слишком мягкотелая и слишком легко все прощает, просто обещаю, что все будет хорошо: Ян пробьется наверх, вот ведь портрет какой замечательный написал, и еще напишет. А ведь как похоже!

Катрина качает головой.

– Мы с Яном пропащие люди.

Я кладу руку ей на запястье.

– Послушайте, хозяйка, у людей память короткая. Небольшой скандалец им только по нраву. Мне тут недавно разъяснили, что им так проще себя чувствовать добрыми христианами. Пока они видят, что вы дергаетесь, будут досаждать, а если поймут, что вам все равно, сразу перестанут задирать, потому как все удовольствие пропадет.

– Я же вижу, как люди на меня оборачиваются, когда я мимо иду! – отчаянно восклицает она.

Наступает короткая тишина. Понятия не имею, кто там на нее оборачивается. Может, оно и так. Может, сказать, что она и сама оборачивается, все люди так делают… Нет, лучше не буду.

– Каждый имеет право на ошибку, и Ян тоже, – твердо говорю я.

Катарина снова качает головой.

– Сомневаюсь, что Делфт даст ему второй шанс.

Спрашиваю, не забыла ли она, почему его полюбила.

Катарина смотрит на меня с недоумением.

– Конечно, нет! Только когда влюблена, все в другом свете видишь. Он такой был неуклюжий на коньках, ужасно милый! Потом еще вино опрокинул… Ян из тех, кто о собственную тень спотыкается. А уж про живопись мог говорить без конца, все пытался мне объяснить, что такое комплементарные цвета. Ты знаешь, что это, Таннеке?

– Ком-леме-нарные? Нет, не знаю…

– Это такие цвета… – Она машет рукой, подыскивая слова. – Ну да ладно, неважно. Я к тому, что у него в голове каких только мыслей не бывает, а самому порой невдомек, что у него штаны прохудились! А все их семейство? А этот трактир? Вижу иногда, как он по улицам бродит и вечно шляпу забывает снять перед знатью! Бывает, застынет на месте и смотрит куда-то… Раз гляжу, а он перед стеной стоит, эскиз рисует: а там сплошные кирпичи и сорняки, крючки какие-то торчат… Вот что там рисовать-то? Я чуть сквозь землю не провалилась! И уж такой рассеянный, не удивлюсь, если он в следующий раз шляпу перед фонарным столбом снимет!

– Не такой уж он и рассеянный, вас же как-то разглядел.

– Сама диву даюсь! Что он во мне увидел?

– Он вами безмерно восхищается! Всем, что в вас есть.

Катарина мимолетом улыбается, но улыбка тотчас застывает на губах. Она вертит в руках пустой бокал.

– В том, что он не от мира сего, есть, конечно, и преимущество. Он никого не боится. Конечно, он сторонится парней вроде Виллема, но сильно они его не беспокоят, понимаешь? У него свой путь в жизни, а что другие об этом думают… Ему даже в голову не приходит из-за этого волноваться. Странно, он так раним и в то же время неуязвим, хотя и непонятно, как так получается. Ну да ладно, главное, что он не от мира сего, вот что я хочу сказать!

Киваю, наблюдая за ней: Катарина застыла, глядя вдаль, словно вспоминает что-то очень приятное.

– Ты знаешь, он стихи мне писал, показывал особые места в дюнах и на лугах. Представляешь, он определяет римскую ромашку по запаху и знает, где гнездятся чибисы. Каждую весну первое яичко всегда для меня! Когда-то он даже целый спектакль передо мной разыграл и сам исполнял все роли. Только представь себе, Тан, воплотил целых три персонажа! Вообще-то, он просто шапки менял… Впрочем, даже когда играл, оставался собой, другого он не умеет. Ладно, не суть важно. А тогда говорит он, значит, текст, а сам на меня исподтишка поглядывает, нравится мне или нет. Разве не мило? О чем там шла речь в этой пьесе, не спрашивай, я не следила.

Катарина переводит взгляд на меня.

– Я, наверно, сумбурно рассказываю…

Тут уж моя очередь улыбаться.

Катарина вздыхает:

– Обо мне в семье всегда так пеклись, мама всю жизнь считала меня маленькой и беспомощной. Так хорошо иногда сменить роль. Наконец-то я кому-то нужна. Может, я наконец-то нашла роль в собственной пьесе.

5. Катарина

Это, случаем, не господин Ван Рейвен там идет? Вижу его, пока стою в очереди у рыбного прилавка. Точно, он. Что же делать? Сначала купить рыбу или замолвить словечко за Яна? Либо рыбку съесть, либо на мель сесть…

Решаюсь на второе. Выскальзываю из очереди и нагоняю его у моста Вармусбрюг.

– Господин Ван Рейвен, надо же, какое совпадение! Как удачно, что я вас встретила. Можно с вами переговорить?

Он опускает трость на тротуар и изучает меня взглядом.

– Мне доводилась честь ранее быть вам представленным?

– Конечно, я супруга Яна! Яна Вермеера, художника! И дочь Марии Тинс.

– Ах да, конечно! Прошу меня извинить. Пожалуйста, не рассказывайте об этом недоразумении моей супруге, она вечно меня попрекает забывчивостью. Недавно я позабыл о дне рождения нашей дочери, а теперь вот и вас не узнал… Когда же я вас видел в последний раз?

Без сомнения, на картине Яна, однако не будем сейчас об этом.

– Знаете, я хотела у вас спросить… Мой муж сейчас… Как бы сказать?..

– Я понял! У вашего мужа сейчас полно неприятностей, которые, боюсь, он сам на себя и навлек.

Быстро оглядываюсь по сторонам, не подслушивает ли кто. Никому нет до нас дела, все поскорее спешат укрыться от надвигающейся бури.

– Он слегка вспыльчивый, и сейчас ему нужно…

– Поставить мозги на место. Надеюсь, вы сможете ему в этом помочь! – назидательно говорит господин Ван Рейвен.

– Я стараюсь как могу.

Он поглядывает на небо. Дольше тянуть нет смысла, надо переходить к делу.

– Помимо этого, ему бы не мешало и кое-какую работу получить. Побольше заказов! Иначе я и не знаю, как мы дальше будем.

Ветер усиливается. Мой собеседник придерживает шляпу за поля.

– Даже не знаю, чем я могу вам помочь. Я с ним уже разговаривал, просил, чтобы зашел ко мне, как только закончит новый портрет. Когда же это было? По-моему, в мае. Я знал, конечно, что он медленно работает, но чтобы до такой степени…

– Портрет почти готов, только Ян все еще не может с ним расстаться, все доделывает… Думаю, вы понимаете, о чем я.

– Приличный на этот раз?

– Да, он писал с меня, там я сижу у стола.

– Вот как? Любопытно будет посмотреть. – Впервые за весь разговор на его лице появляется легкая улыбка. – Поторопите его, пожалуйста. И пусть держит меня в курсе.

Господин Ван Рейвен приподнимает шляпу.

– Передавайте привет вашей матушке. Замечательная женщина, всегда это говорил!

Вымокнуть он явно не желает, поэтому спешит прочь в поисках убежища.

По улице Вайнстраат летят обломанные ветки. Дома, стоящие по другую сторону, отражаются в темной воде канала. Круги на поверхности воды говорят о том, что с неба срываются первые капли дождя.

Мне нужно подумать. Пройдусь еще кружок, прежде чем вернуться на рыбный рынок, все равно намокну. Как же так, почему Ян до сих пор не обратился к господину Ван Рейвену за работой? Может, стоило заговорить об авансе? Я забыла передать привет его супруге… В бесплодных размышлениях и беспокойствах я сильна. Меня, например, занимает такой вопрос: то ли я холодный человек, но милый с виду, как я сама считаю, то ли я – теплый человек, но с виду холодноватый, как думают другие. Моя мать, например, говорит, что я слишком строго о себе сужу.

Ах, как же людям меня понять, если я сама себя не понимаю? Другие охотно выходят наружу в солнечный день, а я отсиживаюсь дома. Если же на улице пустынно, как сейчас, мне гораздо спокойнее – меньше косых взглядов.

Плетусь по каменной мостовой, вглядываясь в блестящие камни. Возможно, сейчас я показала свою решительность, но на самом деле у меня вечно сомневающаяся натура. В те недели, пока Ян работал над групповым портретом, я полностью его поддерживала. Знала я о его планах? И да, и нет. Пикантные сцены хорошо продаются, так он утверждал. Замысел у него был колоссальный. Я была полностью на его стороне, даже когда поняла, что он поместил на портрет самого себя в роли наблюдателя. Ян столько рассуждал о том, что за тобой наблюдают, пока наблюдаешь ты сам, – вроде бы хотел донести до людей мысль, что им нужно критичнее смотреть на самих себя.

А что же с продажной девицей? Я, без сомнения, узнала в ней свои черты. Ян поначалу отнекивался, а потом повернул все так, будто тем самым сделал сцену гораздо интереснее. Переубедить его у меня не вышло. В конце концов я сдалась и позволила ему писать, как хочет. Я избегала заходить в его студию, делала вид, словно картины не существовало. Глупость, конечно. По сути, я просто спрятала голову в песок.

Дождь усиливается, так что я укрываюсь под портиком Старой церкви. Здесь же укрылись нищие: один безногий, второй, кажется, не в себе, а третий как-то уж очень внимательно рассматривает меня единственным глазом. Поспешно отворачиваюсь.

После взрыва на пороховом складе, случившегося три года назад, в городе много увечных. Нам повезло, что наш дом и мы сами уцелели. Протестантам, по крайней мере, разрешается просить милостыню. Вздумай католик протянуть руку за подаянием, его в два счета выставят из города.

В последний раз я стояла здесь с Яном. До сих пор помню, что в тот день мы первый раз прошлись, взявшись за руки. Я бы от такой прогулки воздержалась, но не могла дольше противиться его настойчивости, тем более я только что сказала, что он для меня – тот самый. Как он возгордился! Я тоже, конечно, и все же мне было не по себе. В тот день дождя ничто не предвещало, но, когда мы юркнули в один из портиков, нас заметили какие-то парни. Ничего хорошего от них ждать не приходилось.

Мы с Яном остановились.

Парни нас окружили, и один из них заявил таким оскорбленным тоном, как будто его лично это задело:

– Гляди-ка, наш петушок Янус гуляет с католической курочкой!

Ян не выпустил моей руки.

– Ты, значит, глаз на нее положил? – вступил другой, не оставаться же в стороне. – И что, уже поразвлекся?

– Нет, – честно ответил Ян.

Я не знала, куда и глаза девать.

– А тебе бы хотелось? Признавайся! Или стесняешься исповедаться в своих желаниях?

– Ему нельзя на исповедь, – заорал третий, – пока его святой водой не окропили! Тем более в таких важных желаниях!

– Сдается мне, я знаю, что делать, – обрадовался первый. – Водичка в делфтских каналах уж так хороша, все пивовары одобряют!

Они загалдели, перекрикивая друг друга.

– Покажешь ей, на что способен? – Самый здоровый из них схватил Яна за грудки.

– Можно мы просто пойдем по своим делам? – Ян старался говорить спокойно, но я услышала, что голос у него слегка дрогнул.

Я так перепугалась, чуть сердце не остановилось. Неужели ему придется с ними драться? Разве он управится с такими здоровяками!

Не успела я глазом моргнуть, как один из задир присел на корточки позади Яна и подтолкнул его под колени. Ужасно подло! Конечно, Ян не удержался на ногах и сильно расшибся. Я закричала, но они меня не слушали, ухватили его за руки и за ноги, вопя, что его надо окропить святой водой и отправить на исповедь.

Если бы не директор латинской школы, случайно проходивший мимо, – а кто-то из задир наверняка там учился, иначе бы они ни за что не послушали, – Яна точно искупали бы в канале. Задиры умчались, а Ян, весь красный от стыда, поднялся на ноги, нахлобучил шляпу и отряхнул песок со штанов. Мы оказались ровно на этом же месте, где я стою сейчас.

– Проводить тебя домой? – спросил он.

Я кивнула, но стоило нам зайти в католический квартал, сказала, что дальше дойду сама. Конечно, мы бродили здесь тысячу раз, но теперь я боялась, что история повторится и на этот раз презрением обольют меня.

Мы решили, что браться за руки будем только за городом.

Все, кажется, дождь закончился. Побегу я поскорее обратно на рынок, пока все покупатели разошлись, как раз успею быстро заказать к обеду селедку и скумбрию.

6. Ян

Люди называют меня упрямцем – это их право. Однако, поверь мне, все совсем наоборот. Я всего лишь добровольный раб красоты. Это моя пагубная страсть, моя радость и единственное право на существование, крест, на котором я распят. Если бы не стал художником, шатался бы без цели по миру или давно гнил под могильным камнем.

Не печалься, ведь я считаю себя избранным. Всего-то нужно перенести на холст ту красоту, которую видят глаза. Как эстету мне повезло жениться на самой красивой женщине Делфта, посему я имею право беззастенчиво любоваться ей, когда мне вздумается, – ее прекрасным телом от щиколоток до вишневых губ. Хотя нет, бери выше, ведь стоит ей снять свой чепец – на плечи льется водопад медовых локонов. Если бы можно было созерцать всю эту прелесть одному! Впрочем, это болезненная тема, не стану ее затрагивать.

Не говори, что я на тебе зациклился. Меня точно так же занимает и роса на паутинке, и лучи солнца в кронах деревьев, и свет, падающий в комнату через решетчатое окошко, и ржавые прутья забора, и неровная каменная кладка на фасаде, и кот-хвост-трубой, набросившийся на рыбные объедки, и задорный смех сиротки, жалкого, но в то же время счастливого, потому что занят любимым делом, и запах свежевыпеченного хлеба. Короче говоря, своей кистью мне хочется прикоснуться к самой жизни ровно так же, как свет касается каждой виноградинки на блюде.

Я благословлен.

Иногда стоит выглянуть в окно – и мир принадлежит мне. Дождь закончился, и в лужах отражаются серые краски неба. Через час от луж останется один блеск, а еще через час разве что бесцветные пятна на мостовой, и ни один смертный не обратит на них внимания. Люди понятия не имеют, что пропускают, – снова бегут по делам, прерванным непогодой, торопятся, один веселый, другой хмурый, как будто пытаются нагнать что-то очень важное. Вспомнят ли жители Делфта вечером, куда спешили утром? Цена, которую они платят, высока: торопыгам некогда наблюдать жизнь.

Наша, художников, задача – замедлить спешку, остановить время и увековечить мгновение.

Слышу, кто-то поднимается по лестнице. Походка у гостя не разболтанная, которую мне чаще всего доводится здесь слышать, а размеренная и достопочтенная. В такт шагам постукивает трость. Оборачиваюсь на скрип распахнувшейся двери.

– Господин Ван Рейвен! – удивленно восклицаю я. – Кто вас… В смысле проходите, пожалуйста!

– Благодарю, благодарю.

Без долгих разговоров он впивается взглядом в портрет Кат.

– Глядите-ка, господин Вермеер взял быка за рога!

Он подходит поближе и что-то неразборчиво бормочет себе в усы, подергивая их пальцами.

Пользуюсь возможностью за его спиной незаметно заправить в брюки рубашку, убрать со стола тарелку с хлебными крошками и быстро взглянуть на себя в зеркало: кудри стоят дыбом как никогда прежде, на мне нет ни воротничка, ни шляпы. Что ж, растрепанный вид может сыграть художнику на руку. Деятель искусства, как-никак.

– Я хотел напомнить, что ты обещал зайти ко мне с первой же новой работой. Сегодня мне выпала честь выступать в ратуше, вот и решил заодно и к тебе наведаться.

– Прошу меня простить, – отвешиваю полупоклон. – У меня было столько дел, и я хотел увериться…

– Много дел? Из окошка смотреть, не иначе? – Господин Ван Рейвен говорит всегда весело, со смешком. Его сдержанный оптимизм ненамеренно гармонирует с поросячьими глазками и румяными мясистыми щеками. Тому, кто дрейфует по жизни в таком виде и все же сохраняет бодрость духа, несомненно, покорятся все моря.

Ван Рейвен покачивается с пятки на носок перед мольбертом, сам не замечая, как сильно выпячивает живот.

– Ну что, готова твоя Катарина?

– Откуда вы… Вообще я хотел еще поработать со светом, отдать ему ведущую роль, только пока что не пойму, как это сделать…

– Помнится мне, ты еще летом начал. Когда мы там в последний раз виделись?

– Кажется, в июне… Да, точно. У вашего брата, нотариуса.

Ван Рейвен выпячивает нижнюю губу.

– Не хочу давать непрошеных советов, но тебе бы стоило поднять производительность и хотя бы со сменой сезона приниматься за что-то новое. Помнится, ты говорил, что тебе семью содержать надо.

– Я так и планирую. Между прочим, я принял ваш совет с глубокой благодарностью. Смотрите, свет падает сбоку и сзади, красиво подсвечивая ее воротник, не находите? Конечно, свет не может падать ей на лицо, иначе она проснется. Мне кажется, я сумел создать нужную атмосферу, хотя еще не уверен насчет баланса. Необходим последний акцент. А вот дверь позади Кат… То есть Катарины, моей супруги… Дверью я доволен. Помните, вы мне сказали, что моя предыдущая картина была слегка темновата?

– Бордельная сцена? Темновата – это еще полбеды, там дело посерьезнее.

Ох, вот теперь я задет за живое. Я-то думал, что говорю с истинным ценителем, который способен по-настоящему судить об искусстве. Раньше он хвалил меня за технику, за простоту композиции вместо того, чтобы выть вместе с волками о попранной морали. Лучше перевести тему, не хочу продолжать этот спор.

– Во всяком случае, в этой работе свет занимает все пространство.

– Я вижу улучшения, это бесспорно, но гордиться еще рано, молодой человек. – Ван Рейвен неодобрительно фыркает.

Съеденный хлеб камнем твердеет в моем животе, и все же я не отступаю:

– Вы же просили добавить света.

– Разумеется. Нет, работа довольно приличная, и техника на высоте. А уж стесняться красоты своей супруги тебе точно не стоит. Я тут на днях с ней словом перемолвился – очаровательное личико, глаз не отвести. И все-таки тебе еще есть над чем поработать. Ничего, если я так прямо говорю? – Ван Рейвен задумчиво хмурится. – По-моему, ты ее прямо здесь за этим столиком и писал, верно? Вот только стул…

– Стул и скатерть я втихаря позаимствовал у семейства Тинс, чтобы слегка придать лоску. У нас таких вещей не водится.

Господин Ван Рейвен снова жизнерадостно хмыкает и поворачивается ко мне.

– Я же о чем и говорю! Не проще было бы поставить свой мольберт там? Твоя теща без ума от искусства, и места на Ауде-Лангендайк достаточно, у них камин в каждой комнате. Из этого, извини за выражение, борделя мир не покорить. Меня тут одна дама нарочно подтолкнула, за клиента приняла, ха-ха! Нет, господин Вермеер, если серьезно относишься к делу, пакуй поскорее вещички. Или правду слухи говорят, что ты с госпожой Тинс повздорил?

– Нет, я не… Хорошо, я подумаю.

– Давай, давай. И в следующий раз пиши окно, поверь, вся работа сразу по-другому заиграет, а то на этом полотне как будто дышать нечем, и столько красного.

– Вы еще упоминали, что мне стоит оживить композицию.

– Гм, нет, здесь все красиво, покой и тишина. Оставь, в прошлый раз ты уж достаточно оживил.

Наливаю гостю бокал вина, он принимает его с благодарностью. А шляпу снять так и не удосужился.

– В прошлый раз вы сказали…

Он отступает своими короткими ножками на пару шагов назад, словно самому любопытно, что будет дальше.

– …что мне стоит попробовать написать вещицу в стиле господина Фабрициуса.

– Правда, я так сказал? Отличный совет! – Ван Рейвен охотно смеется собственной шутке. – Смотри только не пересоли. Напиши окошко, ускорь темп и добавь больше света. Ты же не хочешь, чтобы зритель оказался в какой-нибудь затхлой дыре вроде той, куда я ради тебя сейчас забрел? Ну да ладно, к чему это я веду? Напишешь для меня пару подобных портретов? Тем самым позабудем прошлые грешки, так сказать.

– За прошлую работу я получил пятнадцать гульденов.

Я тут же пожалел, что об этом сказал. Любой из делфтских художников отсоветовал бы мне заговаривать с господином Ван Рейвеном о деньгах, он этого не любит.

– Пятнадцать? Не слишком-то щедро.

Втихомолку с ним соглашаюсь.

Мой заказчик снова поворачивается к портрету.

– Да, картина очень приличная, определенно хочется побольше работ в таком духе. Если сделаешь, как я прошу, только в этот раз по-настоящему, и напишешь мне два похожих портрета месяцев, скажем, за восемь, то я готов заплатить тебе вперед. Человеку ведь надо на что-то жить, верно?

Даже не знаю, что на это ответить. Нужно ли поклониться или заговорить о сумме? Нет-нет, лучше не надо. Ох, я готов бегом бежать через площадь с радостной вестью: «Кат, у нас наконец-то появятся деньги!»

Не стой истуканом, пора заговорить. Отвечай спокойно, но с воодушевлением. Что же сказать?

– Что ж, могу согласиться с предложенными…

– И, разумеется, в синих тонах! – перебивает меня Ван Рейвен, сопровождая свои слова энергичным ударом трости. – Сдается мне, что синий сильно недооценивают, особенно в Амстердаме и Гарлеме. Утрехт в этом отношении ушел гораздо дальше. Настало время Делфта заявить о себе.

Синий! Легко сказать! Известно ли ему, сколько стоит лазурит? Ладно, может, проблема разрешится сама собой, дай ему назвать сумму. Спокойствие и терпение!

– От синего настроение улучшается. Посмотри сам! Весь этот красный только душит. Такое ощущение, что у твоей Катарины жар! Ее становится жаль, а твоя задача как художника – поднять зрителю настроение. Он должен чувствовать себя частью чего-то настоящего. Понимаешь, к чему я клоню?

Понимаю, еще бы. Как же я, идиот, сам не догадался об этом сказать.

– В глубине как таковой нет ничего плохого, особенно по сравнению с твоей предыдущей поделкой – там персонажи толпятся у зрителя прямо перед носом, – только здесь тоже все слишком ненатурально: открытая дверь, к примеру. Разве кто-то уснет на таком сквозняке? Ха-ха! Сделай тона прозрачнее, живее, используй меньше деталей, а то этот дом словно набит гадкими секретами, от которых его обитателям нехорошо. Думаешь, люди станут торопиться, чтобы на такое посмотреть?

Сумма, господин Ван Рейвен, назовите сумму!

Заказчик подходит к зеркалу и оправляет фетровую шляпу.

– Ну да ладно, думаю, главное я сказал.

У самой двери он оборачивается.

– Кстати, кто подкинул тебе идею написать ту скабрезную картинку?

Задумчиво потираю щетину на подбородке.

– В доме у тещи тоже висит картина под названием «Сводня», и я подумал…

– А, ты имеешь в виду картину господина Ван Бабюрена? Вот только он не стал изображать на ней гриф лютни, напоминающий фаллос!

– Это была цитра, господин Ван Рейвен.

– Лютня, цитра – неважно! Главное, что ты этот гриф собственной рукой обхватил и сидишь довольный! Это же надо додуматься – вашу папскую семейную вакханалию на холст перенести… Смело, молодой человек, смело! Что ж, полагаю, что ты усвоил урок. Картину-то продал в конце концов?

– Да, пекарю за пятнадцать гульденов.

– За пятнадцать? Ах да, точно. На эти деньги семью содержать не получится, верно я говорю? Ладно, пойду. Если что, отправляй ко мне посыльного, когда будет что показать. К тому времени подпишем все бумаги. Доброго дня!

Сажусь, чтобы отдышаться, – вроде бы получается. Жаль, что Ван Рейвен взялся меня отчитывать. На моей картине изображено, по большому счету, все ровно то же самое, что у Ван Бабюрена, разве что я придал сцене более легкомысленный оттенок. Наверно, подобную работу смогут оценить по достоинству, только когда я сделаю себе имя.

Подумать только, что теща когда-то ставила треклятого Ван Бабюрена мне в пример! «Когда научишься так же виртуозно владеть кистью, дорогой Ян, тогда и поговорим!» До сих пор помню, с каким ядом она цедила «дорогой». Явно не верила, что это время настанет.

Та картина сначала висела в прихожей, так что все визитеры столько охали да ахали, потому она велела перевесить ее над буфетом в гостиной – подальше от глаз. И тем не менее там ровно то же самое: девица, клиент, сводня. Полотно называют жемчужиной традиционной голландской жанровой сцены, соответствующей высокой морали, в то время как мою картину назвали скабрезной и смешали с грязью. Собратья по цеху, которые раньше приветствовали меня на улице, теперь отворачиваются. Знать злобно перешептывается, едва меня завидев. Что ж, Делфту нужен козел отпущения, к тому же новоявленный католик.

Интересно, случайно ли вышло, что я копировал именно ту картину в день, когда встретил Кат впервые после нашего короткого знакомства на льду? Дело было мрачным субботним утром в сырой мастерской господина Брамера на Коорнмаркт. Встреча не была такой уж неожиданной, потому что, после того как она привязала мне конек, я кое-что разузнал о семействе Тинс. Они собирали искусство и были католиками, как Брамер. В Делфте католиков наперечет, так что я заранее осведомился у художника, знаком ли он с этим семейством. Выяснилось, что знаком.

Мастерскую Брамера я вспоминаю с неохотой. Там стояла такая вонь, причем я не мог сообразить, от чего именно. Не иначе как где-то под половицей крыса издохла, а сам Брамер с его постоянной простудой давно нюх потерял и ничего не замечал, хотя запах перебивал даже привычные ароматы скипидара и лака.

Насколько мне помнится, Мария Тинс зашла забрать заказ, и Брамер обратил ее внимание на то, что мы работаем над утрехтским полотном. Мы – это трое прилежных учеников, что занимались у него по субботам. Мы должны были воспроизвести все в мельчайших деталях. Для меня до сих пор остается загадкой, почему Брамер выбрал именно ту картину в качестве образца. В те времена она ничего для меня не значила, да и с чего бы? Моей задачей было повторить мазок за мазком, цвет за цветом, а все остальное – дело десятое. Мы впервые использовали синий, и у меня просто дух захватывало. Даже если бы меня спросили, я бы вряд ли ответил, что именно там изображено. Девушка играла на лютне, но голова ее была занята явно не музыкой, вот и все, что я мог бы сказать. Старуху, на мой взгляд, можно было и не писать, слишком она страшная. Ей платили монету, но за что – я понятия не имел. Стоит сказать, что в те времена мой отец был еще жив и «Мехелен» являлся вполне приличной гостиницей.

– Вы только посмотрите на ее позу, – восхищался Брамер, брызгая слюной. – Вы только посмотрите, как меняется цвет! – Будто слов было недостаточно, он повторял позу и тыкал пальцами во все достойные внимания детали одновременно. Учитель так отчаянно к нам взывал, что мы совсем растерялись, куда смотреть – на него или на картину.

Вскоре я наверстал упущенное – сошелся с парнями, которые живо объяснили мне, чем продажные девицы зарабатывают на жизнь. Они водили меня переулками, где девушки стояли полураздетыми, словно на улице лето. Мужчины, сунув руки в карманы, прогуливались мимо них с таким видом, будто забрели туда случайно. Мы подзуживали друг друга: смотри, смотри, еще один зашел! Поспешно хлопала дверь. До меня стало доходить, что происходит между мужчиной и женщиной. Гораздо позже – по этому случаю я даже купил малиновый берет, – когда я зашел к Кат и заново рассмотрел полотно, я понял, что многое упустил в годы невинной юности. Трудно было охватить разумом, что Брамер написал нечто столь сомнительное на пути к вершинам мастерства. Помнится, парнишка по имени Крайн, который вместе со мной посещал уроки, предположил, что Марию Тинс гораздо больше интересовал сам Брамер, чем все его полотна, вместе взятые. Тогда я содрогнулся от отвращения и поспешил забыть эти слова. Уже в те годы Мария Тинс представлялась мне старой ведьмой, точь-в-точь такой же, как и на полотне Ван Бабюрена.

В любом случае теща меня очень разочаровала. В голове не укладывалось, что строгая католичка, которой ее считают, – а ведь половина Делфта уверена, что она день-деньской только и делает, что отгоняет грехи от порога, размахивая крестом и чесноком, – повесила такую сомнительную картину между образами святых и Девы Марии, словно приглашала в гости дьявола.

Когда Кат услышала, как я ворчу, возразила, что картину следует воспринимать как предупреждение. Как по мне, весьма сомнительно, почему тогда столько похоти на лицах и почему груди девушки так и норовят выскользнуть из платья?

Я парировал, что в этом случае лучше было бы повесить на стену пару библейских виршей, – вышло бы куда доходчивее. Кат промолчала. В то время наши отношения еще находились на том этапе, когда она избегала со мной спорить. Я не то чтобы нарочно искал, к чему прицепиться, просто пытался выяснить, почему она считает, что католицизм – более чистая религия. Вспоминая те дни сейчас, прихожу к выводу, что лучшими нашими с ней минутами были те, когда мы оба умолкали после пикировки. Например, когда лежали на мшистой земле, глядя вверх, и ветви деревьев покачивались на ветру над нами, и ничего нам было не нужно, только этот ветер, этот вид и легкое касание рук.

По злой иронии судьбы, стоило Кат переехать ко мне, как моя мать, чтобы свести концы с концами, согласилась закрыть глаза и отдать комнаты на верхних этажах как раз под те самые услуги, против которых предостерегал господин Ван Бабюрен.

Конечно, возлагать вину на утрехтского живописца было бы чересчур, однако думаю, что без его влияния мысль написать собственную сцену из жизни борделя даже не пришла бы мне в голову.

Возвращаясь к той субботе: за окном кружил снег, работа была окончена, и настало время разбора полетов – у кого видны мазки, кому удалось сделать позу более естественной, кто лучше всех воспроизвел цвета, кому удалось заставить работать тени. Неожиданно я услышал позади знакомый высокий голос – та девушка, которая помогла мне на катке, которую я по утрам порой видел на рынке, которая по четвергам ходила за покупками вместе с матерью, которую мои глаза всегда искали повсюду и которая являлась ко мне в снах с таким блестящим взглядом, словно у нее начинался жар. Моя девушка!

Однажды я встал в очереди за мясом прямо позади нее. Я надеялся, что она меня заметит, и слегка выпятил грудь, но, вместо того чтобы разглядывать других покупателей, она вдруг нырнула носом в свою корзину, словно испугалась, что оставила кошелек дома. Это сыграло бы мне на руку и дало возможность ее выручить, но, к сожалению, она уже отыскала кошелек и даже тихонько посмеялась над собой.

Теперь-то уж она должна была меня заметить! Девушка отошла от матери и направилась к нам с таким видом, словно скребки и кисти завладели всем ее вниманием.

Еще не растаявшие снежинки кокетливо украшали ее накидку с капюшоном, растаяло только лишь мое сердце при виде ее румяных щек, и, что еще прекраснее, она смотрела только на меня и больше ни на кого. Ее синие глаза встретились с моими.

Что я сделал, чтобы заслужить такой теплый, искренний интерес? Может, Брамер упомянул, что высоко ценит мой талант? Честно говоря, я не то чтобы писал лучше двух других парней, но был усидчивей и не отвлекался по мелочам.

Кат молчала, что было словно частью священного момента глубокого узнавания. Молчал и я, но больше потому, что у меня в те времена голос ломался и часто подводил почем зря. Однако не буду пенять на голос, ибо на ее игривую улыбку я тоже не ответил. Помнится, она заложила руки за спину и слегка сменила направление, что только усилило мою неловкость. Я вдруг понял, что мои щеки тоже пылают, как и у нее, – тут Крайн ткнул меня локтем, и я поспешно схватился за скребок.

Когда она ушла, я клял себя на чем свет стоит за свою застенчивость. Я ведь мог показать ей свою работу и мастерскую, спросить, какая из трех копий ей больше нравится, отпустить комплимент… чему угодно! Все лучше, чем хвататься за скребок.

Когда двое других ушли, я снова пристал к учителю с расспросами о владелице оригинального Ван Бабюрена. По мере его рассказа меня бросало то в жар, то в холод. Может, Мария Тинс и не обладала ангельским голоском, как у дочери, зато владела пятью оригиналами Ван Бабюрена и одним Тер Борхом, и все они висели в том большом доме на Ауде-Лангендайк. Боже милостивый, вот это роскошь! Да еще и такая прелестная дочь в придачу!

Короче говоря, причин набралось достаточно, чтобы столкнуться с Кат на улице двумя днями позже и, изобразив удивление, приподнять шляпу в знак приветствия. Когда мы стояли друг напротив друга, я заметил, что больше не отстаю в росте – я стал выше на полголовы.

7. Таннеке

По понедельникам мы затеваем стирку с утра пораньше, сразу после завтрака. В первые два года моей службы я управлялась со всем сама, но потихоньку дел накапливалось все больше и больше. Теперь мы делим работу с новой служанкой по имени Катья: она носит воду, я нагреваю. Затем Катья стирает белье в корыте и крахмалит лен. Остальное на мне: пропустить через валики для отжима, развесить, позже снять и во вторник погладить. Складываем белье мы с ней на пару, и летом носим отбеливать на поля тоже вместе.

Мне больше нравится отжимать белье во дворе – вода сама утекает прочь, – но сегодня накрапывает противный мелкий дождь, поэтому приходится идти в прачечную в подвале. Развешу белье тоже здесь. Наверняка до завтра оно высохнуть не успеет – в комнате слишком сыро, – поэтому гладить завтра будет нечего. Ну что ж, одной заботой меньше.

В общем, занимаюсь я своим делом, и вдруг передо мной возникает Ян. Я даже пугаюсь, потому что не пойму, откуда он взялся. Должно быть, проскользнул в ворота, только вот плаща на нем нет. Неужели вошел в парадную дверь? Ну и чудеса!

– Кого ищете? – осведомляюсь я, но он не отвечает. Становится у двери, теребит ручку, которая и вправду слегка разболталась, переводит глаза на меня, а я возвращаюсь к своим занятиям. С языка так и рвется вопрос, неужели ему самому заняться нечем? Вообще-то, на нем балахон, в котором он пишет.

– Мария Тинс прилегла отдохнуть после обеда, не переживай.

Как будто меня это заботит.

– Ей известно, что вы пришли? – интересуюсь я на всякий случай.

В прошлом году Мария Тинс запретила ему появляться на пороге – единственный достойный ответ на его хамское поведение, – да только вот не сказать, чтобы запрет строго соблюдался. Хозяйке прекрасно известно, что Катарина пускает его в дом, но сама она старательно избегает встреч.

Ян качает головой.

– Раз уж пришли, идите в переднюю, Катарина там вместе с девочками. Наверняка ей помощь не помешает.

– Все хорошо, Кат наверху пеленает малышку.

– А где маленькая Мария?

– Уже одета. Если хочешь знать, полчаса назад я встретил их на улице. Между прочим, я уже давно обещал Марии поиграть с ней в прятки, вот и прячусь. Чур, меня не выдавать. Как думаешь, отыщет она меня здесь, Таннеке?

– Не знаю.

Он приоткрывает дверь и прислушивается. Стоит мне вернуться к своему делу и крутануть ручку, он тут как тут. Подходит ближе.

– Знаешь, Таннеке, мне ночью такой странный сон приснился!

– Какой еще сон, хозяин?

– Такой, в котором я писал с тебя картину. Что ты на это скажешь?

– Правда?

– Да, но потом я передумал. Решил вот тебе рассказать.

Я молча кручу барабан.

– Вообще-то, ты заслуживаешь картины.

– Я? Картины?

Ну что тут скажешь? Принимаюсь крутить ручку с двойным усердием. Между делом говорю, не глядя на Яна, что сон – это ерунда. Он слегка ухмыляется, словно ожидал именно этого ответа. Ох уж мне эти его ухмылки! Причем глаза остаются серьезными. У него такой вид, словно своими возражениями я только укрепляю его в чувстве собственной правоты. Похожим образом он усмехался, когда Катарину донимал Виллем, ее бедовый братец. В тот раз ухмылка означала: «Таннеке, я уж и не знаю, как угомонить этого пьянчугу, может, подскажешь?»

– Интересно, и кто же такую картину напишет? – спрашиваю я и тут же жалею о своих словах.

– Я, конечно. Или ты боишься, что хозяйке мысль придется не по нраву?

Кладу в стопку сырую простыню, отворачиваюсь и сообщаю стене, что это мне идея не по нраву. Спустя одну простыню добавляю, что госпожа Катарина гораздо краше меня. Я уже говорила ему недавно, но напомнить не помешает. Кому захочется повесить на стену мой портрет? Я, конечно, не совсем дурнушка, но я ведь служанка с рябой кожей, сутулой спиной и мозолистыми руками. Куда мне до Катарины с ее осанкой и персиковой кожей!

– Верно, но портрет Катарины я уже написал.

Беру первую корзину с бельем и начинаю развешивать прямо у него перед носом. Ян приходит на подмогу и протягивает мне деревянное ведерко с прищепками. Благодарю его сквозь зубы и надеюсь, что мой ответ его устроит. Хоть бы маленькая Мария поскорее нас нашла!

– Кат на том портрете выглядит не очень-то счастливой. – Ян говорит спокойно, не меняя позы, словно за пару минут молчания успел подобрать доводы, которые меня убедят.

Не собираюсь ему потакать. Если Катарина выглядит несчастной, то он один в этом виноват и сам должен все решить, а меня не вмешивать.

– Она же спит, это не значит, что она так уж несчастна.

И все же Яна трудно переубедить:

– Мы выбрали… Точнее, я выбрал эту позу, потому что другие не получались. Мне кажется, она приободрится, когда Делфт признает мое мастерство и перестанет слушать нелепые сплетни.

Ну да, ну да, интересно, откуда эти сплетни взялись? Ян далеко не глуп, но иногда явно забывает подумать.

Если ему так уж хочется ее осчастливить – а кому нет? – для начала ответил бы на ее письмо. Пообещал бы, к примеру, помириться с Марией Тинс и извиниться за свое поведение. Это же надо, выбранить даму в ее собственном доме и в придачу так дверью шарахнуть!

А потом взял бы и вежливо спросил, можно ли ему вернуться в этот дом, порвал бы со своей злосчастной семейкой и пообещал, что ноги его не будет на том постоялом дворе. Занялся бы воспитанием дочерей, обратился в церковную общину. Там для любого дело найдется: помогать страждущим, собирать деньги и прочее. И самое главное, что ему бы следовало сделать, – извиниться перед Катариной за то, что опозорил ее на весь город. Однако у него явно что-то другое на уме.

К чему пускаться в объяснения, если любой человек в здравом уме и сам все понимает?

– Я тоже, знаете ли, не хохотушка. Поищите другую натурщицу. Если хотите, я в округе поспрашиваю.

Тем временем Катья приносит пустой таз и забирает полный, можно снова приниматься за работу.

– Знаешь, что ты делаешь, Таннеке, только не злись? Ты только сильнее убеждаешь меня, что я прав. Я надеялся написать твой портрет за работой, как сейчас, например. Трудолюбие, преданность своему делу и скромность – голландцы от такого без ума.

– Вы собираетесь порадовать вашу супругу и тещу моим портретом за работой в кухне?

– Понятия не имею, посмотрим, – беззаботно замечает он. – Твоя работа не пострадает. Ты для меня…

– Отойдите в сторону, будьте добры! Спасибо!

Никогда не думала, что осмелюсь перебить хозяина, но пришлось. К тому же мне срочно нужна швабра, чтобы вытереть пол, пока он в каток не превратился.

– Можно у тебя еще кое-что спросить, Таннеке?

– Конечно.

– Ты ведь знаешь этот дом, как свои пять пальцев. Эта защелка на двери в комнате Катарины…

– Что с ней такое?

– Когда я уезжал в Утрехт, ее не было.

Останавливаюсь и упираю руки в бока. К чему он клонит?

– Ты не помнишь, когда ее прикрутили?

– По-моему, она всегда там и была.

– Ты уверена?

– Нет, но…

Он задумчиво кивает.

– Сколько ты тут служишь, лет семь?

Ответить я не успеваю, потому что в комнату врывается маленькая Мария. Девочка хохочет от радости, что нашла отца, и обнимает его за ноги, словно никогда и ни за что больше не отпустит. Вот и хорошо, он наконец перестанет мне докучать. Слава тебе господи, Ян уходит вместе с малышкой. Ее радостные возгласы стихают в коридоре.

Я задумываюсь, не стоило ли быть с ним поприветливей. Может, он ничего плохого не имел в виду. Ян очень старается быть любезным и внимательным. Никому не делает зла. К несчастью для него самого, он так и останется рассеянным чудаком, которому невдомек, что у других на душе. А как его несет, когда разозлится…

Может, он просто наловчился всех дурачить этой своей физиономией: то ли грустной, то ли озадаченной? Заметил, как на людей это действует, вон Катарина даже влюбилась: пожалела и бросилась защищать. Она знала, кто он и откуда, более того, думаю, что в ней нашла отклик его тяжелая судьба, ведь в его детстве тоже присутствовали и насилие, и жестокость. У них нашлось нечто общее, вот они и поладили.

Я не знала отца Яна, но говорят, он был пьяницей по уши в долгах и вечно ввязывался в драки. Думается мне, этот человек был обычным трусом, поэтому от страха то и дело хватался за нож. Скорее всего, он не был особо умен. Однажды его схватили после поножовщины, но он от всего отпирался, хотя и нож, и одежда у него были в крови. История повторялась не единожды. Его тянули в суд, а он вечно оправдывался тем, что его оговорили. Может, временами так и было, но, если вечно твердить одно и то же в свое оправдание, кто ж тебе поверит?

Не могу судить, была ли у папаши Яна деловая хватка. Долгое время он подвизался ткачом, потом решил метить выше. Никто не знает, как ему удалось получить сразу две ссуды на покупку «Мехелена» на рыночной площади, ведь гостиница стоила под три тысячи гульденов, а он едва мог наскрести две сотни.

Старик Вермеер вроде и разбогател, но жил взаймы. После смерти жене и сыну остались только непомерные долги. К тому же обучение Яна в Утрехте стоимостью сотню гульденов в год проделало дополнительную дыру в их бюджете.

Теперь Яну предстоит начинать все сначала. Ради шести гульденов на вступление в гильдию художников ему приходится полагаться на тещину милость, а уж она последний человек, у которого ему хотелось бы одалживаться.

Я как-то слышала, люди рассуждали, что сама идея поехать на учебу в Утрехт была совершенно завиральной, и отец Яна тоже пришел к такому выводу, но только уже после того, как дал свое согласие. Ведь сам господин Брамер сказал старику, что его сын обладает особенным талантом и по прошествии трех лет ему больше нечему научить Яна. Разве отважится обычный трактирщик спорить с учителем?

Думается мне, было бы лучше, если бы Ян занялся постоялым двором, да вот хотя бы по двум причинам: может, тогда заведение удержало бы славу приличного, а Ян не снискал позора на свою голову из-за своих второсортных картинок.

Кстати, если верить Катарине, Ян тоже вспоминает годы учебы в Утрехте без особой радости: долгие часы ему приходилось заниматься какими-то подсобными работами, на которых он мало чему научился. Через три года он возвратился под материнское крыло, совершенно не понимая, что делать дальше. Он даже свой собственный стиль не выработал. Неужели утрехтский учитель не заметил его таланта? Будущая теща выступила с предложением писать картины из жития святых. Отцу Яна эта затея пришлась не по нраву, к тому же приятели-художники напели Яну, что он был рожден для того, чтобы писать портреты, а не сценки из повседневной жизни.

Одним из этих приятелей был Карел Фабрициус из Северной Голландии. Он лет на десять постарше Яна, вот тот уши и развесил. Карел – довольно странный тип, в моем разумении. Уж каких он только веществ не употреблял, чтобы, по его словам, улучшить свое мастерство, да еще и на Катарину явно глаз положил: уж как поедал ее глазами, поглядывая поверх своего стакана, при этом полагал, что никто не замечает. Только от меня такие вещи не ускользают, особенно похотливые взгляды. Думается мне, что Карел гораздо больше интересовался Катариной, чем Яном. Однажды я вошла в гостиную, когда Ян и Карел в компании еще двоих приятелей усиленно закладывали за воротник. Пока я вытряхивала пепельницу, Карел поинтересовался, нельзя ли полюбоваться на грудь госпожи Катарины – с эстетической точки зрения. Почему бы прямо не заявить, что ему только того и надо? Вы меня простите, конечно, но я, вообще-то, еще здесь! Разве о таких вещах говорят в присутствии служанки, а тем более в присутствии супруга? Ян посмеялся вместе со всеми, словно ничего такого не сказали. Жалкий трус! Еще бы, на столе стояли два графина с вином, а третий, пустой, валялся на полу, его я тоже прибрала. Что меня больше всего возмутило, так это то, что Карел сам женат. Вернее сказать, был женат, потому как его уже нет на свете. Господин Фабрициус не будет больше нам досаждать. Порой я вижу его вдову. Вечно семенит, сгорбившись, и никого вокруг не замечает, потому что глядит себе под ноги, словно сама до сих пор удивляется, до чего огромные у нее ступни.

Однако то восхищенное замечание о груди Катарины не прошло бесследно, потому как Ян как будто бы им вдохновился. На той отвратительной сцене из борделя рука клиента лежит на груди девушки – не будем притворяться, будто не знаем, кто она. Румянец на ее щеках делает сцену еще более мерзкой. К тому же в присутствии ее матери, которая этому попустительствует… А уж как неприятно должно быть Виллему!

Яну хоть бы две минуты послушать собственного отца, который торговал картинами в «Мехелене». Неужто не объяснил бы сыну разницу между плохим и хорошим? Не рассказал, что жителям города Делфта по нраву, а от чего они морщатся? Кому, как не ему, по собственному опыту знать, на что горожане готовы раскошелиться? Отец Яна хорошо уяснил вкус публики. Он собирал добро по чердакам и блошиным рынкам. Иногда набредал на какое-нибудь запылившееся полотно, которое, по его мнению, усладило бы взгляд скучающего обывателя, сидящего над тарелкой с супом. Тогда старик призывал на выручку всю свою дерзость и красноречие, чтобы сторговать картину по хорошей цене, затем очищал, вставлял в приличную раму и продавал уже гораздо дороже, иногда даже устраивал в «Мехелене» аукционы.

Вот бы ему втолковать сыну, что к чему, да только если привык раздавать оплеухи направо и налево, будь готов к тому, что однажды слушать тебя перестанут. По мнению Яна, отец не имел права его поучать. По крайней мере, так рассказывала Катарина. Доводы разума на Яна не действовали. Ах, моему отцу надобно, чтобы я рисовал приличные картинки для украшения домов? Так я назло займусь совсем другим. Может, все сыновья так себя ведут, откуда мне знать.

Помню, как однажды застала Яна стоящим у окна. Он глядел на витраж со слезами на глазах. На секунду мне показалось, что он видит что-то такое, что недоступно моему взору. Он протянул руку, словно хотел открыть окно и впустить ангела. Честное слово, он будто мог заглянуть в высшие сферы. Звучит странно, но что-то в этом есть, не зря Ян написал две картины, на которых встречаются человек и ангел. Что я хочу сказать: если кому и дано видеть ангелов, так это Яну. К сожалению, те полотна разрезали на куски какие-то хулиганы, которые подстерегли его на пути к заказчику. Новообращенному католику со всех сторон достается. Полотна объявили языческими и уничтожили прямо у него на глазах – несколько месяцев тяжелой работы! Нетрудно понять, что с тех пор Ян не очень стремится писать назидательные сцены.

Только к чему я веду: тогда, стоя у окна, он наконец заметил меня и улыбнулся так, словно был уверен, что я вижу то же, что и он, и разделяю его восхищение. Я несла глаженое белье и правда посмотрела в окно, но ничего не увидела. Я пошла дальше, а он уступил мне дорогу, словно я была хозяйкой, а он слугой. Он так и не сказал, что привлекло его внимание.

Вот таков он, наш Ян.

8. Ян

К счастью, Кат соглашается. До нашей встречи еще полтора часа. Мы прогуляемся и поговорим. Оставим прошлое позади вместо того, чтобы катить его, словно пивной бочонок, по горбатым мостикам Делфта. Сегодня ночью я почти не спал от волнения, все прокручивал в голове, что и как буду говорить. А самое главное, о чем умолчу, чьего имени ни за что не сорвется с моих губ.

Впрочем, в том нет нужды, ведь сделка с Ван Рейвеном сыграет в мою пользу. Вот Кат удивится! Наверняка предложит свою помощь, ведь нам нельзя упустить такой шанс.

У меня полтора часа, еще успею заскочить в аптекарскую лавку. Сегодня сухо. Вязы слегка пожелтели. Точильщик ножей на углу занят делом, искры от его камня летят во все стороны.

Фасады некоторых домов на Флемингстраат опасно кренятся вперед, словно хотят полюбоваться на свое отражение в глади канала.

В одном из этих зданий со ступенчатым фронтоном находится самый замечательный магазин в Делфте. Я обожаю здесь все, от колокольчика на двери до самой распоследней баночки на складе. Здесь, как нигде, я чувствую себя дома. Здесь собраны сокровища со всего света, что освобождает меня от необходимости самому пускаться в плавание. Стоит только прикрыть глаза, и экзотический аромат, окутывающий прямо с порога – корица и жимолость, – переносит меня на тропический остров. На полках толпятся длинные ряды керамических горшочков с самыми удивительными травами и экстрактами. Многих названий, выписанных на этикетках изящными синими буквами, я никогда и не слыхивал.

Торговец, португальский еврей, спускается по лестнице с приветливой улыбкой на лице. В Делфте еще остались люди, которые ведут себя со мной дружелюбно и готовы найти для меня время. Что ж, этот человек прекрасно понимает, что в моем лице обрел клиента, готового скупить все на свете.

– Доброе утро, господин Вермеер! Как продвигается работа?

– Неплохо, благодарю вас. Зашел поинтересоваться, не привозили ли вам больше лазурит?

– Лазурит, говорите? Наслышан о ваших грандиозных планах. Нет, новый не завозили, но у меня все еще лежит тот чудесный кусок. – Он барабанит пальцами по прилавку.

– Тот же, что в прошлом месяце? Три гульдена для меня все же дороговато…

– Вы же знаете мой подход: каждый стювер, потраченный у нас, вернется к вам в тройном размере.

Невысокий скрюченный человечек ныряет под прилавок и роется в одном из ящиков.

– Не утруждайтесь, я помню тот камень. Не ожидается ли вскоре новой поставки?

Торговец распрямляется и кладет между нами кусок лазурита, словно рассчитывает тем самым подтолкнуть меня к покупке.

– О планах моего поставщика разве только гадалка расскажет. Может, завтра появится…

– А может, через полгода. Знаю, знаю.

– Посмотрите как следует. Сейчас вам придется раскошелиться, но зато ваша картина получит то внимание, которого заслуживает. Недаром синий называют цветом фараонов.

Лавочник видит, что меня раздирают сомнения, и скребет лысый затылок – оставшиеся волоски обрамляют лысину лошадиной подковой.

– Только подумайте, господин Вермеер. Похоже, этот камень проделал столь долгий путь именно ради вас. Представьте: его сначала добыли в горах Персии, затем верблюжьим караваном привезли на Средиземноморское побережье, а через долгие недели плавания он наконец добрался до берега и через Венецию прибыл к нам, чтобы в один прекрасный день показаться на глаза господину Вермееру, который перетрет его в краску и тем самым подарит новую жизнь.

Лавочник отступает назад, раскинув руки, словно подчеркивая свою правоту.

– Что скажете, если я сделаю вам скидку в десять процентов, – говорит он, разводя руки еще шире, – как постоянному покупателю и служителю изящных искусств?

Выхожу на улицу с лазуритом в кармане. Ван Рейвен хочет синего, и он его получит. Синий цвет проясняет разум, так ведь? А ясный разум – именно то, что нужно Делфту.

Что ж, значит, портрет Таннеке и синий цвет. Хорошо бы для начала ей повязать тот передник Марии Тинс. Прямые лучи света падают на ткань, в складки положим тень – превосходно! На ходу пишу картину в голове, и тут меня обдает одновременно жаром и холодом: свернув на Волдерсграхт, натыкаюсь на свою тещу. Учитывая размеры города, такие встречи неминуемы, и все же у меня каждый раз сводит желудок. Она шагает, распрямив плечи и высоко держа голову. Ей бы впору маршировать с отрядом городской стражи.

Обычно она избегает здороваться со мной – оборачивается в поисках какого-нибудь знакомца и набрасывается на бедолагу с расспросами о здоровье и благополучии, изо всех сил изображая радушие.

На этот раз я сам отворачиваюсь к ближайшей витрине. Передо мной магазин с табачными товарами: трубки разной длины, многочисленные сорта табака в деревянных коробочках.

Не удивлюсь, если она меня уже заприметила. Ну так что ж? В стеклянной витрине наблюдаю, как она проплывает мимо, одетая в безупречные черные одежды, сшитые по последней моде, благочестивая и как огня боящаяся скандала. Вдобавок ко всему эта нелепая круглая шапочка, в пику преобладающим в обиходе квадратным, говорящая о том, что вы имеете дело с католичкой.

Здравствуй, дорогая теща! Приветствую тебя, и твою волосатую бородавку, и твой кружевной воротничок с золотым кантом, и каркающий голос, и неизменные четки в руках для защиты от Сатаны – можно подумать, он нападает на тебя три раза в день.

Все, свернула за угол. Вздохнув с облегчением, продолжаю свой путь. Мимо по мостовой тарахтит повозка.

Все-таки удивительно, как такая женщина умудрилась произвести на свет Кат. Каким образом у делфтского пугала родилась воплощенная грация? Очень странно. Хотелось бы мне посмотреть на лицо святого Петра в тот день, когда она предстанет пред небесными вратами. Сдается мне, что отвечать придется ему самому.

Катарина утверждает, что у ее матери есть и хорошие черты. Что ж, разумеется, перед дочерью она старается сохранять мир – разводит руки наподобие святой Девы Марии, провозглашая свои добрые намерения, да только стоит мне остаться с ней наедине, как на ее лице появляется такая гримаса! В ее крошечных глазках сквозит отвращение. Возможно, это не совсем верное слово, ведь отвращение лежит на поверхности, а под ним кроется глубокое удовлетворение, словно она – воплощенные банальность, безвкусица и узкомыслие – нашла наконец человека, ответственного за все невзгоды. Этот взгляд говорит о том, что она не даст мне спуску.

Однако чем больше теща рассуждает о своих принципах и правилах, тем яснее для меня, что она просто боится. Вся ее напыщенность гнездится в карточном домике из страхов.

Именно потому она настаивает на том, чтобы я принес ей извинения и тем самым проявил свою покорность. Ничего подобного я делать не собираюсь, это будет неверным сигналом. В прошлом году мы слегка повздорили… Ладно, верней сказать будет, знатно поскандалили. Я вышел из себя из-за того, что Мария Тинс все ускользала от ответа. Я потребовал объяснений, почему она не заступилась за Катарину, не защитила дочь. Лишь потому, что я осмелился заметить, что она перепоручила дочь заботам судьбы, – а с этим поспорить трудно, – меня назвали наглым и упрямым бесстыдником и кое-чем похуже. Теща с удовольствием кричала бы на всех углах о том, как зять ее опозорил, да только позор обитал в ее доме задолго до того, как я бросил ей справедливый упрек.

Нужно было поступить умнее? Ах, в кои-то веки можно сказать правду, и, если такова ее цена, что ж, останусь жить на постоялом дворе. Подумаешь, наверху шумновато.

Во мне бурлит гнев, и вместе с ним на поверхность всплывают воспоминания. В прошлом ноябре Кат ушла с подругами на музыкальный вечер. Я тогда еще жил в их доме. Мы с Марией Тинс довольно долго избегали оставаться наедине, сохраняли вежливость и старательно обходили острые углы.

В тот раз – помню, из-за сильной грозы потекла крыша, и мы расставили повсюду ведра, – я столкнулся с ней в кухне. Похоже, нам обоим приспичило пожевать орехов или слив. Не знаю зачем, но теща походя обронила, как ей жаль, что я больше не пишу картин из жития святых. Я не имел намерения ввязываться в ссору и мирно ответил, что трудные времена толкают нас на трудный выбор. В моем ответе не было ни тайного подтекста, ни насмешки. Мне хотелось побыстрее пойти наверх в комнату, где я оборудовал себе мастерскую, – теперь туда сваливают всякий хлам.

Тремя днями ранее к нам наведывался Виллем и, как всегда, навел шороху, отчего Кат сильно расстроилась. Она близко к сердцу принимает судьбу брата. Тут Мария Тинс заметила, что Кат – чувствительная натура и нуждается в защите. Я был с ней согласен, хотя не мог уразуметь, при чем тут жития святых. Может, тещу раздосадовало, что я снова ходил по дому в сапогах вместо дурацких зеленых домашних туфель? Естественно, я спросил, к чему она клонит. Мария Тинс пояснила, что ее как мать расстраивают постоянные ссоры между Кат и Виллемом. Теща считала, что кто-то должен вмешаться и положить конец раздору. Тут до меня дошло, что она назначила на эту роль меня.

Возможно, я слишком долго откладывал объяснения. Вся ярость, копившаяся во мне целый год, разом вышла наружу. Какое право имела она заводить этот разговор? Разве не ее материнской обязанностью было защитить дочь? Я высказался, не выбирая слов, хотя уже не помню точно, как именно. Тогда она завела шарманку о своем добром имени и репутации среди прихожан и приплела к этому мои скромные успехи на художественном поприще. В общем, слово за слово, я пробурчал кое-что себе под нос, а теща велела мне повторить разборчиво. Ну и пожалуйста, я прямо ей заявил, что она ничего не смыслит в искусстве. Побледнев, Мария Тинс ответила, что ее коллекция искусства будет побольше, чем у кого бы то ни было в городе, и что она внесла огромный вклад в его развитие. Тогда я парировал, что, пожалуй, она знает точную цену каждого предмета искусства в своем доме, но не осознает их ценности. В ответ она разразилась тирадой, которую даже повторять не стоит.

Не хочу больше вспоминать детали той ужасной сцены, скажу лишь, что к тому времени, когда Кат вернулась домой, я уже перебрался обратно на постоялый двор. Признаю, что поспешил, но теще удалось задеть меня за живое. К тому же работа над картиной шла не слишком хорошо. В ноябре еще слишком темно, и мне не удавалось перенести на полотно видение, сложившееся у меня в голове, вдобавок до меня дошли слухи, что один знакомый художник – дилетант даже не второго, а третьего сорта – получил внушительную сумму за картину, которую намалевал меньше чем за неделю.

Кат разозлилась и на меня, и на мать. В общем, мы все злились друг на друга. Жаль, что дело так далеко зашло, но не я затеял ссору, а пути назад больше нет.

К моему небольшому утешению, неделей позже Кат вместе с маленькой Марией перебрались ко мне, потому что Кат тоже повздорила с матерью, о чем она, впрочем, не сильно распространялась. Сказала только, что отныне мне на Ауде-Лангендайк вход заказан. Что ж с того? Мы были вместе, мы были счастливы, мы резвились втроем, словно малые дети.

А теперь? Мне удается проскользнуть в дом напротив только субботним вечером. В «Мехелене» о сне можно забыть, там в этот день танцы, не говоря уже о том, что творится наверху.

Мы тщательно оберегаем покой Марии Тинс. Кат запирает дверь в спальню, а к тому моменту, как теща встает, птичка уже упорхнула.

Теща предпочла бы, чтобы вокруг ее дочери не было никаких мужчин, хотя той – не станем об этом забывать – уже двадцать шесть. Должно быть, в мамашиной голове сложилось, что подобная бдительность приблизит ее причисление к лику святых. Я бы с удовольствием простил ей упрямство, нетерпимость и безвкусие, не будь она такой лицемеркой, однако ее жизнь представляет собой сплошное притворство, фасад которого она строит по кирпичику день за днем.

Значит, она одна во всем виновата? Признаюсь честно, мне следовало быть осторожнее при написании той бордельной сцены, но меня уже понесло. Я написал девушку и клиента. На заднем плане оставалось место для сводни – так композиция более-менее походила на ту, что на картине Бабюрена. Что-то меня подтолкнуло придать старухе сходство с Марией Тинс. Возможно, я хватил через край, только слишком уж страстно она всегда клеймила блуд. К тому же я изобразил и свою персону в насмешку над самим собой. Так и вышло, что мы все вчетвером предстали на этом портрете.

Однако пора подвести черту под прошлым. Картину вывезли из города, и Марии Тинс, которая, насколько я знаю, никогда не видела ее собственными глазами, хватит бы уже жаловаться на сей счет.

Мне надо договориться с Кат. Она считает, что мне стоит сперва наладить отношения с ее матерью, но я не вижу в этом ни малейшего смысла. Дело кончено.

Во время прогулки главное – не выпалить сразу, что все решил. Нужно иметь терпение и плавно подвести ее к тому, что нашел наилучший выход для нас обоих.

Мне следует говорить уверенно.

Смотреть ей прямо в глаза.

Внимательно выслушивать ее вопросы.

Спокойно на них отвечать.

Осталось ждать сорок пять минут.

9. Таннеке

Сегодня в доме все кувырком, потому что Катья снова сказалась больной. Я только вчера вечером видела, как она разгуливала по городу, однако предпочитаю об этом умолчать, вдруг она действительно лежит в постели с жаром. Катья, конечно, славная девчушка, но уж такая безалаберная.

Шесть раз бегаю за водой с коромыслом и ведрами, чтобы вымыть пол. Почистить котлы и дверные ручки уже не успеваю. Ох, как мне знаком этот недовольный взгляд Марии Тинс! Если Катья и завтра прогуляет, придется не только нагонять упущенное, но и самой чистить камин. А ведь еще и большая осенняя уборка на носу!

Я вовсе не жалуюсь, мне нравится моя работа. Один-единственный раз я подумывала, не взять ли расчет. Дело было в прошлом феврале. Сперва спросила совета у матери. Она, конечно, была наслышана о скандале и считала, что семейство Тинс ни в чем не виновато и мне нельзя оставлять их в тяжелое время. Я все еще сомневалась и пошла к пастору с вопросом, можно ли мне по-прежнему работать в доме у Тинс. Тот ответил, что художники сильнее подвержены гордыне и похоти, хотя он делал все возможное, чтобы вернуть Яна в паству. В остальном он согласился с матерью и ее рассуждениями о моем визите на постоялый двор. Да, мне пришлось о нем рассказать, иначе как объяснить, что я своими глазами видела полотно? Отделалась строгим внушением – меня отчитали: неужто не ясно, что, потворствуя любопытству, потворствуешь Сатане? Я пыталась объяснить, что мною руководила вовсе не свойственная жителям Делфта жажда сунуть нос в скандалец, но пастор не стал слушать.

Я покорно кивнула, и дело уладилось, однако сейчас, оглядываясь назад, мне кажется, что проявлять немного здорового любопытства порою даже хорошо, ведь жизнь сама предлагает нам возможности на шажок приблизиться к истине.

Между прочим, я всю жизнь была любопытной. Родители таились от меня, с этого все и началось. Мне не сказали, почему мать прячет часть денег, которые приносит отец, не в деревянный сундучок, а в карман своего передника – пара монеток всегда будто случайно падали туда. Я спросила почему и получила оплеуху. Мне хотелось знать, что за мужчина наведывается днем к соседке, пока ее супруг допоздна работает на мельнице, и почему монашки не выходят замуж. Припоминаю, что на каждое мое «почему» мать возводила усталый взгляд к небесам, словно задаваясь вопросом, за что ей такое наказание. Мои братья никогда не смотрели по сторонам и не болтали, с ними было легче.

А мне хотелось знать правду. Если бы она хоть раз ответила, я бы сразу успокоилась. По крайней мере, пока не набрела на очередную загадку.

Мать велела не совать нос куда не следует. Я восприняла ее слова за чистую монету. Когда до меня дошло, что это просто такое выражение, мой характер уже определился.

Могу пояснить. То, что люди обычно сами о себе рассказывают, ни капли не интересно. А вот их слабости, пороки, заветные мечты и тайные желания гораздо любопытнее. Поэтому я постоянно навещаю мать, болтаю с торговкой на рыбном рынке по четверти часа и держу ухо востро, когда сплетничают чужие служанки. Моей матери кажется, что в тридцать семь лет любопытничать поздновато, а я говорю, что возраст тут ни при чем. Она возражает, что я не люблю людей и с удовольствием слушаю только те истории, что подтверждают мою неприязнь. Может, она в чем-то и права. Люди умны и глупы, добры и злы, сильны и уязвимы. Продолжать можно бесконечно. Так вы получите разные сочетания, которые ведут к странному поведению, в свою очередь вызывающему неожиданные реакции. Я ничего не выдумываю, таковы люди.

Меня частенько мучают головные боли – в остальном я здоровая и сильная женщина, – поэтому я избегаю долгих разговоров. Быстро устаю. Меня считают нелюдимой, и это правда. К счастью, в доме Марии Тинс полно работы, с которой я могу справиться в одиночку.

У меня довольно однообразная жизнь, поэтому затейливые истории добавляют в нее интереса. По крайней мере, так полагает мать. По-моему, мне всего хватает. Я скорее ищу утешения. Наблюдаю, как другие сами себе портят жизнь – из любви, задиристости или прочих глупостей, – и радуюсь, что в моей жизни ничего этого нет. Я никому не завидую, спокойно занимаюсь стиркой, глажкой и выслушиваю жалобы Марии Тинс.

Такой была жизнь моих родителей. Они дарили мне любовь, внимание и кусок хлеба. Все это я воспринимала как данность, однако с тех пор как пошла работать в другие семьи, всякого насмотрелась. Дело не только в нищете. Манеры не становятся лучше сами собой, если людям довелось занять более высокое положение в обществе. По мне, лучше пойти спать голодной, но мать тебе честно скажет, что денег на еду больше нет, чем есть на ужин каждый день пудинг и получать в лицо сплошную ложь. Терпеть не могу, когда люди прячут свои гадкие привычки за кокетливыми жестами, пудрой и духами. Предпочитаю честность, умеренность и преданность. Все это человек обязан обеспечить родителям, детям и слугам вдобавок к куску хлеба.

Короче говоря, мать считает, что я только и вынюхиваю, кто где соврал, а на самом деле мною движет поиск истины.

Я родом из Схиплаудена. Отец умер, а мать живет на задворках Делфта в самом, по ее словам, кособоком домишке в городе, однако я видела и похуже – такие, у которых фасады почти до земли наклонялись. У меня есть еще старший брат Говерт, который живет в Роттердаме. Другой брат, Баудевайн, был старшим из нас троих. Он нанялся на китобойное судно и, должно быть, погиб где-то в Ледовитом океане. В моем воображении он пережил невероятное количество приключений: сражался с аборигенами и белыми медведями, пока не погиб героической смертью. На самом деле, в судоходной компании не смогли или не захотели сообщить нам о судьбе, постигшей судно под названием «Счастливец», так что мне приходится додумывать. Иногда, чтобы поддразнить меня, Говерт утверждает, что Баудевайн умер от голода и холода. Таков уж мой братец, точнее, был таким, пока его самого не постигло несчастье: его жена и двое детей погибли три года назад при взрыве на пороховом складе. Своими ушами слышала, как некоторые говорили, что ему повезло, ведь в тот день его не было дома. Я видела Говерта в последний раз полтора года назад. Это просто ходячий ужас: берется в порту за любую работу и весь заработок просаживает на выпивку.

Моя мать работала служанкой, вот и я пошла по этому пути.

Как я оказалась на службе у Марии Тинс? Шесть лет назад я работала у пожилой пары, потом супруг внезапно скончался. Невелика потеря, если начистоту. Хозяйка умоляла меня остаться, но тогда бы нам пришлось делить заботы по хозяйству на двоих, пошли бы сплетни. После кучи неурядиц она оказалась в богадельне. На той же неделе ко мне явилась Мария Тинс. Кто-то рассказал ей, что я услужливая и работящая, что, конечно, правда. Минут десять мы поговорили о набожности, порче дерева и манерах, которые следует соблюдать, идя по улице, и она меня наняла. Здесь, на Ауде-Лангендайк, у меня есть собственная комната, в ней я ночую пять раз в неделю. Все воскресенья я провожу у матери, она дает мне поручения по хозяйству, которые я с радостью выполняю. Мать принимает одежду на починку у всей округи. За работой она постоянно болтает, и я иногда слушаю.

У Марии Тинс я сама решаю, что и когда делать, да и зарабатываю побольше прежнего. Хозяйка мной довольна и ценит меня как человека. Все-таки работать здесь не так радостно, особенно в те дни, когда Виллем наезжает домой из Гауды. В такие дни в доме от напряжения так и звенит. Мария Тинс во всем обвиняет папашу Виллема. Тот отказывается помогать сыну, поэтому Виллем, в свою очередь, вынужден являться к матери с протянутой рукой. Хотелось бы, чтобы решение нашлось, и побыстрее, да только вот ума не приложу какое. Неплохо бы Виллему найти работу, а потом и жену. Наоборот тоже можно.

Сама я уже слишком стара для семьи. Может, дело в том, что я насмотрелась, сколько хлопот приносят дети, и зов, который я слышала долгое время, поутих. Может, сыграла свою роль печальная судьба, постигшая моих братьев. Я стала строга к мужчинам. Те храбрецы, что пытались со мной сойтись, ощутили это на своей шкуре.

Если меня донимают вопросами на сей счет, а это случается постоянно, когда в нашем кругу кто-то собирается пожениться, я просто говорю, что не встретила того самого.

Между прочим, я встречалась с одним почти три месяца, пока он не заявил, что я и после свадьбы должна буду хлопотать, как служанка, только у него дома. К тому же стало ясно, что он не прочь полюбезничать с другими девушками. Я уже насмотрелась, к чему это приводит. Еще меня от его запаха с души воротило, да и особым умом кавалер не отличался. Однажды я попросила его подтягивать штаны повыше, потому что меня не прельщало смотреть на его голую задницу. Парень огрызнулся, о чем потом сильно пожалел. На записки с мольбами о прощении я отвечать не стала. Нет уж, спасибо, до свидания.

После я встречала его пару раз на улице с новой девицей. По-моему, ей не позавидуешь.

Не вижу нужды сочувствовать другим. Я сама довольна своей судьбой и рада услужить людям, пусть только попросят напрямую.

Помимо любопытства, я большая лакомка и иногда бываю слишком резка в своих суждениях. Стараюсь избегать людей, которых недолюбливаю, – чаще всего мужчин. Только мой отец был исключением. Он трудился не покладая рук, пока однажды не упал замертво. Моя мать тоже им гордится.

Я люблю Катарину и уважаю Марию Тинс. Что другие ее бранят, мне неважно. По-моему, она поступает правильно. В том, что она сурова по отношению к Яну, никто, кроме него, не виноват. Все уважение, которое я к нему испытывала, испарилось после той гадкой картины.

Я так на это смотрю: человек годами соглашался и нехотя делал, что ему говорили, чтобы однажды вот так взбрыкнуть с досады.

На вопрос «для чего?», до сих пор никто не ответил. Некоторым не нравится вникать, чтобы не обрезаться о правду, но я не оставляю надежды найти ответ. Он таится где-то рядом, иначе и быть не может.

Сначала я считала, что Ян попросту решил отомстить и посмеяться над тещей, написав ее в роли сводницы. Но при чем здесь Катарина?

Потом я решила, что его терзало чувство вины, ведь он изобразил самого себя в роли соглядатая, который беспомощно и, судя по всему, бездумно наблюдает за сценой, – вместо того чтобы вмешаться, поднимает бокал за грядущее удовольствие. Такое попустительство вполне в его духе, тут все ясно. Но прежний вопрос остается без ответа: зачем он написал Катарину в этом сомнительном образе и украсил ее щеки румянцем, словно указывая на то, что она всем довольна?

Эти мысли не дают мне уснуть. Как выведать у Яна, почему он сыграл с ней такую шутку?

10. Ян

Мы договорились встретиться в середине рыночной площади у розы ветров, высеченной на камнях мостовой. Я снова явился слишком рано, часы на церкви все никак не пробьют одиннадцать, как будто нарочно медлят, чтобы я раз за разом читал слова, кругом написанные на них: «Каждый ходит Божьим путем». Интересно, Господь лишь наметил наши жизненные пути или же прописал маршрут в деталях так, что его нельзя изменить? Вот когда-нибудь возьму и захвачу с собой стамеску, чтобы добавить свой ответ на сей довлеющий над нами вопрос.

В придачу к ожиданию приходится терпеть визгливые выкрики слепого Пепино, который докладывает обо всем новом, что произошло на свете, держа в руках бюллетень из Гааги. Кому интересно, может прочесть, что в индонезийском Амбоне утонул ребенок, возле Дюнкерка похитили корабль, а цены на акции упали. Словом, сплошные несчастья. И почему люди так падки на плохие новости? Как будто в самом Делфте проливается мало слез. Жизнь нас и так не балует.

Отворачиваюсь поглядеть в другую сторону. Торговка посудой спряталась под навесом, словно опасается дождя, хотя небо вполне чистое. Если хочет продать свой китайский фарфор – поверьте на слово, ничего китайского там и близко нет, горшки обжигали и расписывали в Делфте, – ей бы стоило выйти вперед и расхваливать свой товар в духе Пепино.

Ладно, лучше сосредоточусь на своей речи. Нужно спокойно и внятно изложить Кат, как я вижу наше будущее, и не дать ее сомнениям одержать верх. Человеку нет проку от сомнений. Так, для начала надо встать ровно и расслабить плечи.

Потренируемся еще разок: «Кат, ты слишком сильно беспокоишься. Я смогу… Я приведу нас в безопасную гавань. Мы не допустим… Я не допущу больше глупых ошибок. Нас ждет только счастье».

Сглатываю, так что кадык на шее скачет вверх-вниз. А вот и Кат.

Сердце начинает биться вдвое чаще. Наблюдаю, как она шагает через рынок. Насколько уверенная походка у ее матери, настолько шаткая у Кат: она ни с кем не здоровается, смотрит под ноги на фламандскую брусчатку, словно камни уложены ненадежно.

И вот она останавливается передо мной.

– Здравствуй, Ян.

– Здравствуй, милая.

На ней золотые сережки, которые очень ей идут.

– Пройдемся немного? – предлагаю я.

– Давай, мы же договаривались.

Сворачиваем за угол, потом за другой. Здесь, на Волдерсграхт, не так людно. Шагаем вдоль ряда старых домов со ступенчатыми фасадами.

– Как дела? – спрашиваю я.

– Хорошо. У Элизабет режется зубик, она часто плачет. Мать радуется, что груши уродились. Маленькая Мария отказывается надевать серое платьице.

– Почему?

– Ей больше нравится красное.

Улыбаюсь и спрашиваю:

– А ты как?

– Хорошо.

Немного погодя она искоса смотрит на меня.

– В чем дело?

– Ни в чем.

– Я же вижу.

– Да нет, ничего. Просто ты не спрашиваешь, как у меня дела, – говорю я наконец.

– Извини, пожалуйста. Как твои дела?

– Хорошо.

– А мне кажется, тебя что-то тревожит.

– Лучше тревожиться, чем сгорать от нетерпения, так?

– Что ты имеешь в виду?

– Ты часто говоришь, что я нетерпелив.

Возле уголков ее рта образуются складочки – так выглядит ее улыбка.

– Ну да, когда нужно сделать покупки, одеть девочек или навестить монашек…

– В этих делах у меня куда меньше терпения, чем у тебя, это верно.

Возле мясной лавки сворачиваем направо.

Осторожно подбираю слова:

– А ты меньше времени уделяешь тому, чтобы полюбоваться закатом, или рябью на воде, или ребятишками, что играют на улице со свиным пузырем. Давай не будем ссориться, Кат. В каких-то вещах мы оба проявляем больше терпения, в каких-то меньше.

Кат задумывается. На углу Ауде-Делфт она замирает. По воде скользит баржа, груженная пивными бочонками. Гребец направляет ее вперед.

– Я не согласна.

– Вот как?

– Ты стоишь и любуешься рябью на воде, когда нам срочно нужно делать другие дела, – выпаливает жена одним махом.

– Ты вышла замуж за художника.

– Да я уже поняла!

Слова звучат резко.

– Ну, и куда мы идем? – спрашивает она наконец.

– В смысле моей живописи?

– И в этом тоже, но я имею в виду сейчас, на прогулку.

Мы нерешительно топчемся на углу.

– Куда скажешь.

Кат сворачивает направо и ныряет в арку слева, двигаясь в направлении монастырского дворика, где липы стоят все в золоте.

– Работа продвигается неплохо, но могло быть и лучше.

– Ты молодец.

– Вот как?

– Я было подумала, что ты решил завязать с живописью.

– С чего бы вдруг?

– Ты сам так говорил пару раз.

– Не стоит принимать всерьез все мои речи. Иногда я отчаиваюсь из-за того, что работа занимает так много времени. Я теряюсь в деталях, потому что хочу добиться такого же сходства, как у Карела.

– Какого Карела?

– Я имею в виду господина Фабрициуса.

– Ах, вот что. Конечно, он признанный мастер.

Вдоль городской стены крутятся лопасти мельниц.

– Он мой образец для подражания. Нет ничего лучше, когда зрителю хочется протянуть руку, соблазнившись фруктами на твоем полотне! Его рот наполняется слюной. Да, мы обманываем, но ведь и зритель хочет обмануться. Получается что-то вроде игры.

– Вроде игры, – с неохотой повторяет Кат.

Знаю, что она лучше поговорила бы о делах, чем об играх.

Однажды после нескольких недель возни я закончил писать вазу с фруктами. Кат вошла в мастерскую и выпучила глаза. Я не дождался не то что похвалы, но даже доброго слова. Жена заявила, что я мало продвинулся с ее прошлого визита. Если бы она пригляделась, то заметила, что кисть винограда выступила из тени и на ягодах теперь можно было различить три оттенка зеленого, не говоря уже о трещинках и световых акцентах. Виноградины были совсем как настоящие!

Помимо этого, зеленый рефлекс отражался в бокале, стоящем рядом. «Мало продвинулся»… Это ж надо такое сказать! В конечном итоге такие тонкости придают холсту смысл существования, однако различие между хорошим и превосходным не заметишь взглядом поверхностного наблюдателя. Кат сперва хочет дождаться, пока какой-нибудь знаток заявит, что Вермеер пишет отличные картины, вот тогда она к нему присоединится.

Позже я услышал, как она плачет в соседней комнате. Ее горе рвало мне душу. Бедняжка и вправду была сильно разочарована. В тот момент я всерьез задался вопросом, не лучше ли было выбрать другое ремесло. Если мои виноградины не убедили Кат, кого они убедят? К чему продолжать бесплодные попытки? Все равно мне не стать самым известным художником Делфта. Я пошел к жене, положил руку ей на плечо и совершенно искренне сказал, что понимаю ее. Она должна так же гордиться моей работой, как и я сам.

Две недели спустя все изменилось. Как только Кат заметила, что от безделья мной овладела апатия и что я никак не могу решить, за какое дело взяться, то упросила меня – пожалуйста, пожалуйста – снова взяться за кисть.

Второй раз, когда я был сыт по горло своим ремеслом, случился прошлой весной после скандала с моей бордельной сценой. Вообще-то картина подразумевала собой моральное наставление, коих тысячи пишут по всей Республике, однако половина делфтских овец заблеяла, что господин Вермеер преступил границы допустимого. Разумеется, они охочи до скандалов. Немалую роль сыграло и мое обращение в католическую веру. В вопросах морали католикам веры нет. Протестантскому художнику никто бы и слова не сказал.

Со всех сторон мне советовали не брать в руки кисть, пока все не уляжется. Один из четырех бургомистров даже остановил меня на улице, чтобы сказать об этом.

Я прислушался к его совету, однако спустя пару недель ко мне явился Ван Рейвен, и я изменил решение. До него никто и словом не обмолвился о качестве самой работы.

Ван Рейвен наслушался сплетен и захотел своими глазами увидеть источник. Ранним утром, пока на постоялом дворе еще было тихо, он зашел ко мне. Сперва вдоволь насмеялся над ограниченностью местных сплетников, а затем серьезно обсудил композицию и заметил, что рука, лежащая на груди, пожалуй, слишком велика, а сама сводня как-то неловко торчит на заднем плане. Стол со скатертью, по его мнению, вышел слишком плоским и отвлекал внимание от самой сцены.

Я выслушал его со всем вниманием. Ван Рейвен недаром преуспел в торговле искусством побольше прочих в городе. Он пошел наперекор общественному мнению, заметив, что я проделал большую работу. Сцена на полотне, кстати, его нисколько не покоробила. Этот человек отнесся ко мне как к мастеру своего дела, а не к похотливому сластолюбцу, коим я вовсе не являюсь.

Он дал мне пару советов. Самое странное, что он словно нисколько не сомневался, что я снова примусь за дело. Я так и поступил, хотя из-за суматохи тех дней и вызванного ею недосыпа упомнил далеко не все из его предложений. Самое главное, что отложилось в моей голове, – нужно давать свету больше места. Свет, пространство и интимность.

Когда Ван Рейвен снова нагрянул, чтобы посмотреть на портрет Кат, к моей досаде, выяснилось, что я запомнил далеко не все из того, что было сказано.

Мы с Кат вышли из города через ворота Схоолпоорт, пройдясь по деревянному мосту, и побрели дальше по песку на набережной. Слева – город, справа – поля, где летом отбеливают лен. Облака в небе напоминают цветную капусту. Кат перечисляет мои качества: ленивый, одержимый, нелюдимый.

Глубже засовываю руки в карманы. Уже неважно, куда мы идем, важно вывести этот разговор в спокойное русло, хотя у Кат, похоже, другие намерения, у нее самой внутри все свело таким же точно узлом, как у меня, по голосу заметно.

Показываю на детишек, занятых игрой: нужно подбросить мяч как можно выше и собрать побольше камушков, пока он не коснется земли. Интересуюсь, играла ли Кат когда-нибудь в такую игру, но она меня даже не слышит.

Ладно, зачем оттягивать дальше?

– Кат, я все решил.

Она поднимает на меня взгляд – впервые за всю прогулку. Он выражает совсем не то, на что я надеялся.

– Ты и твоя мать должны ясно понимать мою позицию.

Начало положено, дело за остальным.

Кат хмурит лоб, словно понимает, к чему я клоню.

– Ян, я уже слышала эти твои речи. Давай подумаем о будущем. Пока я живу на Ауде-Лангендайк, а ты в «Мехелене», это значит, что…

Это значит, что мы по-настоящему разделились, вот что она хочет сказать.

– Кат, я готов пойти по стопам Карела, в смысле господина Фабрициуса. Звучит самонадеянно, я знаю, но я чувствую в себе силы, мне только нужен покой, которого, как ты понимаешь, в «Мехелене» не найти, как и в любой гостинице.

– Конечно, понимаю! По-моему, именно я три года назад… Ну да ладно, ни к чему сейчас об этом.

– Самое главное, что ты мудро поступила, переехав оттуда. Я тебе об этом уже говорил? Кажется, нет. В любом случае не стоит распространяться, что там творится. И внизу, и у меня над головой.

– Но ты сказал…

– Я ошибался, – перебиваю резче, чем хотелось бы. – Я хорохорился и не хотел тебя смущать.

Трудно убеждать женщину, глядящую на тебя со сведенными бровями и сжатой челюстью и всем своим видом излучающую сомнение.

– Ты хочешь сказать, что переедешь обратно к нам? Да ты всех на уши поставишь…

– Не преувеличивай.

Ненадолго останавливаемся возле лесопилок. Я бы с удовольствием помолчал, чтобы звуки окутали меня точно так же, как запах свежесрубленного дерева, горький и смолистый. Тогда мне стало бы хорошо.

Возвращаемся в город через Ватерслоотсе-Поорт, проходим по крытому мосту Хавербрюг. Над крышами виднеется каменная кладка церковной башни.

– Понимаю, что сложностей не избежать, но мне бы хотелось написать картину у вас.

– У нас? – сердито повторяет Кат. – У тебя собственная мастерская прямо напротив!

На это я решаю не отвечать.

– А ночевать ты тоже у нас собираешься?

– Нет, у себя в мастерской. Логики в этом, конечно, маловато, но дай мне время подумать. Нужно решить, как взяться за дело, если ты меня понимаешь.

– Вообще-то не очень, но в любом случае мне сперва нужно обсудить все с матерью. Ей тоже интересно знать, куда все движется. Кстати, что ты будешь писать? Уже решил?

– В этот раз у меня есть план…

– Ох, у тебя их столько уже было!

– Дай договорить. В общем-то, я хочу того же самого, что и твоя мать, – писать полотна по сотне гульденов за штуку.

– По сотне? – Кат застывает на месте.

– Именно так.

– Действуй, что я могу сказать.

После небольшого замешательства шагаю дальше, Кат следует за мной.

Мы возвращаемся обратно на рынок. Со скамейки поднимается пожилая пара. Прекрасно, как раз местечко для нас. Сначала сидим молча.

Кат беспокойно оглядывается по сторонам. Вечно она так делает, пока мы говорим. Неприятная привычка – возникает ощущение, что она ждет кого-то другого, с кем заранее условилась о встрече.

Слабый ветерок ласкает ее щеки.

– И что же нового на этот раз в твоем плане?

– Я поговорил с Ван Рейвеном.

– Ага, значит, дошел-таки до него! – В голосе Кат звучит надежда.

– М-м-м… Ну, почти…

– Видишь, а я тебе говорила!

– Он завел речь о задатке.

– Гляди-ка! И сколько?

На церковной башне зазвенели колокола карильона – полдень. Мне понадобился ровно час, чтобы добраться до сути дела.

– Мы еще не условились, мне показалось неблагоразумным заводить речь о точной сумме. Он счел, что пятнадцать гульденов за ту картину с тобой, то есть с вами, – это курам на смех. Он хочет, чтобы я написал ему три полотна, и рассказал, каких именно. Я с ним согласился.

– Когда он ждет готовые картины?

– Э-м-м… Через восемь месяцев.

– Ян!

– Что?

Кат выразительно покачивает головой, словно понимает что-то такое, чего я никогда не уразумею.

– Ты еще ни разу не написал три картины за восемь месяцев, ни разу!

– Да, об этом-то и речь…

– Поэтому ты хочешь работать в нашем доме?

– Верно, но это еще не все.

– Что еще?

– Я хочу написать Таннеке. Надеюсь, что ты не разозлишься.

– С чего бы мне злиться? – сварливо спрашивает Кат. – Пиши с нее хоть все три. Или ты опять задумал какую-то…

– Нет-нет, все прилично. Получится еще лучше, чем твой портрет. Не в том смысле, что красивее, но сильнее и убедительнее, понимаешь?

– Что значит убедительнее?

Излагаю ей свой замысел, Кат внимательно слушает и вдруг перебивает:

– Послушай, Ян! В прошлом году ты заявил, что ноги твоей не будет в нашем доме. С тех пор каждый вечер в субботу ты тайком наведываешься ко мне, а теперь хочешь приходить намного чаще, только не ко мне, а…

– Да, все верно, хотя…

– Может, легче будет, если ты сначала извинишься перед матерью? Поговорите нормально.

Скрещиваю руки на груди. Кат замечает мой жест, и я опускаю руки, но места им найти не могу.

– Ты имеешь в виду…

– Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду! Я спрошу, найдется ли у нее для тебя время сегодня после обеда. Сразу все и уладим.

– Прямо сегодня?

Кат в упор смотрит на меня:

– Вообще-то, ты обещал.

– Что-то не припомню.

– Когда ты собирался писать мой портрет прошлым летом, я сказала, что тебе стоит наладить отношения с матерью, и ты согласился.

– Может, и согласился, но…

– Ты согласился, Ян! – Кат почти никогда не переходит на визг, но тут, видимо, нашлась достойная причина.

Уже спокойнее она продолжает:

– Давай положим конец распрям и договоримся: я изложу твою просьбу матери после того, как ты перед ней извинишься.

Ушам своим не верю! Она что, не слышала ни слова из того, что я ей говорил? Теперь Кат выкручивает мне руки…

Извиняться перед Марией Тинс? Прямо вижу перед собой эту отвратительную физиономию! Она будет торжествовать, ведь именно этого она и добивалась все два года. Нервно постукиваю ногой.

– Хорошо, я подумаю.

– Подумай.

Кат смотрит на меня голубыми глазами с вызовом и надеждой, затем склоняется и прикасается губами к моей щеке.

– Мне пора.

Смотрю ей вслед со слезами на глазах. Последний раз она одарила меня поцелуем месяц назад, когда я сравнил ее с розой.

11. Катарина

Он сравнивает меня то с розой, то с косулей, то с бьющим фонтаном. Хотелось бы и мне чувствовать хотя бы что-то близкое. Разве нормально, что я просыпаюсь, охваченная беспомощностью, которая затем сменяется гневом? Ян хвалит меня за жизнелюбие и умение ясно мыслить, но я уже давно их растеряла и пытаюсь сохранить хотя бы то, что осталось. Он зовет меня хорошей матерью. Это неправда, с детьми я нетерпелива и резка. Он неустанно воспевает мою красоту. Что ж, у розы есть шипы и рано или поздно она ими воспользуется.

Интересно, останется ли тогда что-то от любви?

Неужели подруги, мать и тетушки окажутся правы? Они всеми силами старались свести меня с сыном управляющего и возносили его до небес, хотя он на полголовы меня ниже, – не то что Ян. Уж сынок управляющего силен, словно бык, и трезв, и покладист. Ага, только вдобавок ко всему еще и близорук – дурацкое пенсне ужасно ему не шло.

Ян совсем другой – нелепый, болтливый, но пригожий. «Кат, ты, случаем, не увлеклась этим оборванцем? Он явно на тебя глаз положил!» Понятное дело, я уже была по уши влюблена, иначе наверняка прислушалась бы ко всем советам.

Влюбленность длилась около года, по крайней мере самый острый ее период, когда Ян прозвал меня «огоньком». На смену пришла любовь. Конечно, вместе с ней навалились заботы: размолвки, дети, новые размолвки. Любовь сменилась… Мне трудно подобрать слово. Таннеке считает, что это жалость. Возможно, я и сама как-то обронила это слово. Близится момент, когда я готова обратить жалость прежде всего на саму себя.

На этот раз я не отступлю. Пусть только попробует сегодня не явиться к матери с извинениями. Если не переступит через себя, пусть катится куда подальше со своими кистями, натюрмортами и бордельными сценами, благо материала для наблюдений у него вполне достаточно.

Пожалуй, с годами мой огонек поугас, да и сам Ян стал придирчивей. Он не может писать, если у него не чищены ногти, если из кухни несет луком, если одежда колется или кусает блоха. А уж насколько донимают его всякие звуки: скрипучие половицы, стучащие ставни. От звуков он привык отгораживаться, затыкая уши.

Существуют ли на свете мужчины, которых можно любить целиком и доверять им полностью?

Ни одного не знаю.

Допустим, у нас с Яном были хорошие моменты, но нас разводит в разные стороны: меня тянет в прошлое, а его в будущее, которого не существует.

В день нашей свадьбы четыре с половиной года назад фруктовые деревья цвели белым и розовым, а солнце светило вовсю. Моя подруга сказала, что в тот день я отплясывала, как в последний раз. Я думала, что счастье только начинается. Наконец-то можно потанцевать без следящего за мной строгого материнского взгляда. Скрипки пели, барабаны стучали.

Мое веселье только усиливалось оттого, что отец с братом не приняли приглашение. Очень мило с их стороны!

Церемония прошла в неприметной церкви в Схиплаудене. Единственными протестантами на ней были забившиеся в уголок мать Яна и сестра двенадцатью годами его старше. Едва нас поздравив, они отбыли обратно в Делфт.

Зато остальные веселились от души. Пришли двое коллег Яна: знаменитый живописец Тер Борх, которого по прибытии почтительно объявили как месье, и господин Фабрициус.

Трудно сказать, кто из них выпил больше. Тер Борх нашептывал на ушко то одной, то другой даме, что готов увековечить их в своих жанровых сценах, пусть только ненадолго составят ему компанию. Ох уж мне этот сладострастник.

На господина Фабрициуса вино возымело прямо противоположный эффект. Он повис на шее у Яна и громко, так что я слышала каждое слово, – хотя, возможно, он того и добивался, – сетовал, что его друг дал поймать себя в ловушку брака. Странное поведение для женатого мужчины. Я позже спросила Яна, есть ли этому объяснение. Он не нашел ничего странного в поведении собрата по кисти, его не смутило и то, что они танцевали, взявшись за руки. Я никогда Яна таким не видела. Карел есть Карел, и точка! Мне тоже кажется, что за этим ничего не кроется. Ян никогда не проявлял интереса ни к одной другой женщине, не говоря уже о мужчинах.

Моя мать до конца не избавилась от своих сомнений, поэтому мы заключили брачное соглашение об имуществе. Должна ли я быть ей благодарна за предвидение? Теперь мы на самом деле все разделили, он спит у себя, а я у себя.

Конечно, Ян пришелся матери не по душе, это было видно по ее лицу. У нее достаточно хлопот с собственной семьей, зачем ей еще один захребетник – кажется, именно так она его назвала. По крайней мере, по словам Таннеке. Я случайно подслушала, как та обменивалась сплетнями на рынке с другой служанкой. Что ж, я не стала таить обиду, ведь его называли и похуже.

Мать просто-напросто хотела для меня лучшего. Честно говоря, выйди я замуж за Конрада, сына управляющего, моя жизнь, возможно, была бы гораздо спокойнее. За что ее винить? Тем более что она помогла оплатить обучение Яна в Утрехте. По ее словам, она поддалась на речи господина Брамера, который полтора года нахваливал Яна и в конце концов объявил, что передал ему все, что сам знал о ремесле. По-моему, мать сама выступила с таким предложением, втайне надеясь, что Ян уедет подальше и найдет там себе работу – другими словами, оставит меня в покое.

Зная обстоятельства, в которых жила моя мать, можно понять ее осторожность по отношению к мужчинам. Она пыталась уберечь меня от горестей, выпавших ей на долю.

Мать достойно выдержала удар, когда Ян вернулся в Делфт спустя два года, хотя ей пришлось изобретать новые ухищрения, чтобы держать его поодаль. Сперва мать цеплялась за разные религии, но Ян беспрекословно выразил готовность отказаться от своей веры, так что медленно, но верно она сдавала позиции, хотя и до самой свадьбы выказывала сомнения. Само собой, она разузнала все что можно о семействе Яна и рассказала мне без утайки: его отец слыл смутьяном и часто хватался за нож; деду однажды отрезали ухо, когда уличили как фальшивомонетчика; дядю недавно выпустили из тюрьмы. Единственной, о ком у матери не нашлось дурного слова, оказалась Гертруда, сестра Яна, – разве только что в лавке та не соблюдает очередь. Гертруда замужем за простым парнем, который зарабатывает на жизнь столярничеством, выстругивая рамы из эбенового дерева. Вот только сестра у него, по слухам, родила внебрачного ребенка – стыд и срам!

В общем, у матери нашлось достаточно оснований почаще упоминать Конрада, пока не выяснилось, что он помолвлен с другой – выбрал синицу в руке. Мать поняла: если и дальше будет стоять на своем, окончательно меня потеряет.

После свадьбы Ян долго сомневался, стоит ли ему переезжать к нам. Когда он, наконец, решился, в воздухе повисло напряжение. Прошлой осенью они с матерью разругались в пух и прах. В их ссоре виновата только я одна, потому как незадолго до этого призналась Яну в том, что творилось в стенах этого дома. Он уже кое-что заподозрил и молчать не имело смысла, однако Ян не сумел с этим справиться.

Разумеется, мне стоило рассказать обо всем иначе, только я не знаю, как именно. По ночам во сне я буквально мечусь между двух огней, а пламя подбирается все ближе. В такие ночи я бываю счастлива очнуться от кошмара.

Изменилась ли я по прошествии лет? Да, меня все чаще одолевают сомнения, и я грызу ногти, когда матери нет поблизости. Я разочаровываю людей, и во мне гораздо больше сочувствия к другим, чем к себе.

Иногда я молюсь, чтобы меня избавили от тоски и тревоги. Меньше всего мне хочется срываться на маленькой Марии, но так происходит то и дело. Я не переношу людей навязчивых, которые высказывают собственное мнение, когда их не спрашивают, а также людей, занятых исключительно собственной персоной. Мне проще никуда не выходить, чтобы уберечься от сплетен и злословия. Дома я читаю жития святых великомучениц. Их стойкость приносит мне утешение, но, честно говоря, испытания, выпавшие им на долю, трогают меня еще больше. Им пришлось вынести ужасные пытки. Например, Екатерине Александрийской, в честь которой меня крестили. Ее обезглавили по приказу влюбленного в нее императора. Не знаю, правильно ли, что при чтении моя кровь закипает, поэтому я молюсь ей или святой Монике, второй моей покровительнице. Только не Пресвятой Деве.

Что касается Яна, то я, конечно, ворчу, однако избегаю откровенных ссор, как будто заранее его прощаю. Случается, что меня охватывает глубокая печаль, которую я едва могу облечь в слова. Он счел необходимым написать меня в той бордельной сцене, чем причинил несказанную боль. Тогда я схватила со стола вазу с нарциссами, чтобы швырнуть в него, но стоило мне встретить его страдальческий взгляд… Я все поняла. В нем было что-то от раненого зверя, который не знал, куда бежать.

Я смирилась и просто разжала пальцы. Ваза упала на пол. Пока Ян покорно собирал осколки, я выкрикивала ужасные слова, что лучше бы ему убраться ото всех подальше в Утрехт, раз там кое-что смыслят в искусстве. Это любимый конек Яна – мол, в Делфте люди слишком ограниченные и сварливые. Я прокричала, что он любит только самого себя. Конечно, это неправда, я знаю, что он души во мне не чает, хотя и на свой неподражаемый лад.

– Я бы поверила в твою любовь, если бы ты написал красивый портрет вроде тех эскизов, что ты делал с меня раньше, – всхлипывала я.

Ян принял мои слова слишком буквально.

– Но я и помыслить не могу занятия прекраснее, чем писать тебя и открывать миру твою красоту!

– Слишком поздно! – заупрямилась я, но полчаса спустя он уже делал с меня наброски, усадив сначала в кресло, потом за стол. Одно потянуло за собой другое.

Я поставила два условия. Прежде всего, он должен извиниться перед матерью (похоже, он совершенно позабыл о своем обещании, но сейчас, я надеюсь, оно все же будет исполнено). Вторым условием был мой портрет, написанный со всем уважением. На нем должна быть только я и никто больше. Ян сделал кучу набросков и в конце концов решил, что красивее всего я во сне, когда мое лицо разглаживается от забот.

Портрет удался, насколько я могу судить. Тем самым мы подвели под прошлым черту. Другая так быстро его бы не простила, это точно, но такова уж я. Многие считают меня избалованной маменькиной дочкой, которая пустила по ветру благополучное детство. Впрочем, я знаю, когда именно растеряла беспечность. Я немногое умею в этой жизни, разве что вышивать, обрабатывать раны, – этому научили меня монашки-бегинки, – а также молиться, петь, печь пироги и плести корзины. Я красива, но не ослепительна. Поскольку от меня не так уж много пользы, мне нужно родить как можно больше детей – по крайней мере, так уверяет пастор.

Одни считают меня милой, другие слишком мягкой и бесхарактерной, мало знающей о жизни. Как такое возможно? Я словно не готова к настоящему, потому что неумолимый голос прошлого зовет меня оглянуться. Прошлое стоит у двери и умоляет меня отпереть. Прошлое заходит в дом, будто никогда не выходило, ложится рядом и закрывает мне рот ладонью, чтобы я не кричала, захватывает мое тело, словно свое собственное. У меня уже давно нет над ним власти. Прошлое зовет это любовью, и ему нет дела до того, что я об этом думаю. Прошлое знает свои права, раздвигает мне ноги и проникает туда, где ему не должно быть места. Прошлое подчиняет меня себе так, как Ян ни за что бы не поступил.

12. Таннеке

Мы стоим в темной прихожей, и Катарина возится с плащом на маленькой Марии.

– Хозяйка, там сильный дождь, – предупреждаю я, но Катарина не намерена менять планы, ей нужно погулять с детьми.

Мне трудно расслышать ее обрывочные фразы из-за плача малышки, которую я уже долго держу на руках.

Маленькая Мария готова к выходу, и Катарина забирает у меня младенца. Лицо у нее удрученное.

Они выходят на улицу через ворота. Слышу, как Мария спрашивает, отчего сестренка плачет.

Озадаченно смотрю им вслед. Верно ли я поняла, что ей нужно уйти из дома, потому что придет Ян?

Скорее всего, именно поэтому я, сама не замечая, затаила на него злобу: он и Катарину заразил своим безумием. Раньше она шагала по жизни спокойно и уверенно. Качаю головой и сметаю тряпкой паутину.

Возвращаюсь мыслями к тому дню, когда впервые его увидела. Во мне почти сразу проснулось беспокойство. Он только что вернулся из Утрехта, и в Делфте его имя было у всех на устах. Я сопровождала хозяйку на аукцион. Мария Тинс указала мне на парня, который гулял с ее дочерью и, похоже, рассчитывал жениться.

В ее голосе сквозила насмешка, которая многое сказала об ее отношении. Этот дылда недостоин ее дочери. Мне, конечно, стало любопытно. Катарина никогда не упоминала об ухажерах, к нам во двор никто не заглядывал. Другая на ее месте боялась бы остаться старой девой, но Катарина вела себя так, будто у нее впереди уйма времени, и сперва пыталась показать всему свету свою добродетель. Тогда ей уже стукнуло двадцать, пора бы подумать о помолвке или хотя бы посмотреть по сторонам. Неужели она и правда собиралась последовать примеру этих своих святых великомучениц? По крайней мере, на улице ей вслед так и кричали.

Ян шел вперед, переставляя огромные ножищи. Я видела его только со спины. Он сутулился, словно затруднялся удерживать свое длинное тело прямо, так что чем-то смахивал на гуся. То есть нет, скорее на марионетку – существо, которое пытается копировать людей, забывая просто быть человеком. Когда он обернулся, я разглядела светлые глаза, ту самую усмешку, отсутствующий взгляд. Достаточно, чтобы разделить насмешливое отношение хозяйки. Однако мы обе ошибались.

В те времена он посылал Катарине стихи и рисовал с нее наброски, которые она хранила в специальном ящичке комода. К своему стыду, должна признать, что я сунула туда свой нос. На одном из набросков Катарина позировала с голой грудью. Святой она не была.

Рисунок вышел замечательный, что верно то верно, но Катарина совершила проступок, раздевшись перед ним, когда они еще и помолвлены-то не были. Порой думаю, что, если бы я показала тот рисунок ее матери, Яна больше не пустили бы на порог, а Катарина не исключено что стала бы послушницей. Такой расклад избавил бы нас от многих проблем.

Рисунок поразил меня до такой степени, что сперва мне было неловко смотреть Катарине в глаза. Мне было совестно. Луше бы я никогда этот ящик не открывала. Потом, конечно, меня отпустило, но плохое уже случилось. А я-то пыталась убедить Марию Тинс, что ей не о чем волноваться, любовь между Яном и Катариной такая трогательная и потому невинная. Говорила, что между этими двумя никогда ничего не будет, как бы хорошо Ян ни рисовал, и в жизни такого не случится.

Катарина решила, что он твердо стоит на ногах, и как-то сама объяснила мне, что в нем нашла.

Ян был терпелив и сделал все необходимые шаги. Насмешка судьбы в том, что желание завело его в сети той женщины, которая изрядно могла подпортить ему жизнь, – Марии Тинс.

С тех пор как Ян вернулся в Делфт и стало ясно, что для Катарины он – тот самый, Мария Тинс разглядела в нем угрозу. Испугалась, что он уведет ее ненаглядную доченьку. Она нехорошо о нем отзывалась, а когда Катарина сообщила, что они хотят объявить о помолвке, даже не сразу нашлась что ответить и молча ушла наверх. Об этом рассказала мне Катарина, когда я застала ее плачущей за столом в гостиной.

Мария Тинс собралась с силами и вечером скрепя сердце выдавила, что рада за дочь. Любовь – дело замечательное, однако не все так гладко и следовало бы сперва устранить все препятствия. Мари Тинс подошла к делу разумно: сперва потребовала, чтобы Ян перешел в католичество. Правильно сделала, потому что ничего хорошего не выйдет, если муж и жена разной веры. Не заяви об этом Мария Тинс, на этом наверняка настояли бы родители Яна.

Сначала ему надо было несколько раз побеседовать с пастором. Катарина мне рассказала, что заранее нашептала Яну правильные ответы. Тому следовало ответить на вопросы о свободной воле человека, о том, возможно ли очищение души в Чистилище, и как он представляет себе рай. Много новых правил для воспитанника протестантской веры. Никаких молитв напрямую Господу, ему предстояло просить заступничества у святых и Девы Марии.

Только затем началось обращение: сперва очищение и пост перед Пасхой. Пока суд да дело, ему продолжали задавать вопросы – не в последнюю очередь сама Мария Тинс – о том, во что он все-таки верит. Открыт ли он ко вмешательству Всевышнего? Если Ян не знал ответа, говорил то, что, как ему казалось, от него хотят услышать.

Когда Ян прошел через все обряды и стал полноправным католиком, Мария выступила с новым требованием. Ян должен быть способен себя обеспечить. Она загнала его в угол, потому что одновременно настаивала на том, чтобы он писал назидательные сцены. По-моему, это было лишним. Кому бы он продавал все эти холсты? Ян храбро попытался, но спустя примерно два года, во время первой ссоры с тещей, отказался их писать. Заявил, что по горло сыт лицемерием. С тех пор он решил писать настроенческие интерьеры и уверил Катарину, которая служила посланницей между ним и матерью, что жители Делфта раскупят их как горячие пирожки.

Бедняга сильно ошибался.

В дверь стучат. Прерываю работу и открываю парадную дверь. На пороге Ян. Зачем он явился? Семейство пользуется этой дверью только по воскресеньям, когда идет в церковь. Не мог зайти в заднюю, как обычно?

– Добрый день! Я пришел к хозяйке. – Ян словно гундосит через шляпу, которую держит в руках.

– Она только что вышла на прогулку. Ее дочери… То есть ваши дочери пошли с ней.

– Нет-нет, я пришел к Марии, ее матери.

– А, что ж… Хорошо, входите, она в гостиной.

Вы только полюбуйтесь, он добровольно переобувается из башмаков в домашние туфли. Провожу его вверх на несколько ступенек.

– Хозяйка, к вам пришел зять.

Мария Тинс спокойно откладывает книгу.

– Хорошо, Таннеке, впусти его.

Делаю шаг в сторону. К моему большому сожалению, дверь закрывается, а мне бы так хотелось послушать, о чем они будут толковать. Неужели свершилось? Кажется, я догадалась, почему Катарина решила унести ноги. Хочет, чтобы Ян сам разобрался.

Я прикладываю ухо к двери, но они говорят слишком тихо. Еще застукают меня! Иду дальше заниматься своими делами, у меня работы невпроворот.

13. Ян

Другого выхода нет, кроме как подняться на эшафот. Вхожу в комнату, комкая шляпу в руке. Склоняю голову и прочищаю горло.

– Благодарю, что нашли для меня время.

Прекрасно, первую неловкую фразу выдавил.

– Ты разве не присядешь? – спрашивает Мария Тинс своим неприятным голосом, ее горло скрипит, словно несмазанная дверь.

– Честно говоря, я ненадолго. Много говорить не стану, если позволите, сразу перейду к делу…

– Ян, может, все-таки возьмешь стул?

Она вынуждает меня посмотреть ей прямо в глаза.

– Вы очень любезны, но, право, не стоит. Я хотел сказать, что мне очень жаль, что я в прошлом году так себя повел. Я не хотел вас расстраивать. Я благодарен вам за дочь. За то, что вы вырастили Катарину, и…

У меня словно кончился воздух. В поисках вдохновения гляжу на ряд тарелочек, расписанных синим в традициях дельфтского фарфора, на святых, в экстатической позе замерших над камином. Если кто раньше не знал, то теперь воочию мог бы убедиться, что моей тещей движет сплошное тщеславие. Здесь собраны работы только признанных мастеров. Все поверхности заставлены крестами или статуэтками, изображающими Деву Марию. На столе лежит открытая Библия. Могу поспорить, что открыта она на псалме 91. Повсюду кроется дьявол, и похоже, на этот раз он принял обличье зятя Марии Тинс.

– За то, что вы добры к нашим детям, за вашу стойкость. Пожалуй, это самое главное.

– Рада слышать. Только скажи честно, ты хоть одному слову веришь из того, что тут наплел?

Она меня испытывает. Ну что за вопросы? Подумать только, что так она разговаривает почти все время.

– Конечно, а у вас разве есть причина сомневаться?

Хорошо, что я не растерялся. Теща ерзает в кресле, по ее губам скользит злая ухмылка.

– Нам бы с тобой неплохо потолковать о том о сем. Ты лучше присядь.

Остаюсь стоять, где стоял.

– Ладно, как знаешь. Ты же не только за этим пришел, так ведь?

– Верно. Хорошо, что вы спросили. Я тут замыслил написать картину. Здесь, на Ауде-Лангендайк. Если вы, конечно, позволите.

– Писать хочешь с Таннеке, насколько я поняла?

– Да, как она хлопочет на кухне. Мы вам не помешаем.

– И, если я соглашусь, ты наконец сядешь?

– Я скажу спасибо и пойду готовиться, потому что, честно говоря, время поджимает.

Все время разговора Мария Тинс держит сцепленные руки на коленях и не спускает с меня глаз.

– Что ж, я подумаю и дам тебе знать. Как бы то ни было, надеюсь, что с этих пор мы станем общаться как разумные люди.

Чуть позже осушаю в мастерской бокал вина. То что надо. Вообще-то я планировал сделать пару набросков, но мне бы немного прийти в себя.

Разумные люди! Надоело, что все вокруг только и твердят о разуме. Я хочу познать красоту, парить в облаках, обрести свободу! Разум при этом мне нужен примерно так же, как зубная боль. Рамки разумного только сковывают, лишают желания двигаться. Я бы хотел открутить себе голову и вытрясти из нее последние остатки разума. Если бы люди только знали, что творила Мария Тинс, прикрываясь рассуждениями о разуме.

Прикидываю, нет ли другого выхода. Нет, если останусь работать в «Мехелене», через пару лет меня свезут в сумасшедший дом. Это что же, девочкам придется меня там навещать? Разве я могу поступить так с ними и с Катариной?

Карел не гнушается компромиссами. Вот и я не вижу для себя другого решения, либо согнуть шею здесь, либо сойти с ума там. Но Карел – это Карел, а я – это я. Я человек-дерево. Меня озарило этой ночью, пока я переживал необходимость временного примирения с подлостью, а над головой до утра раздавались мерные скрипы и стоны.

Дерево следует за светом, тянет к нему свои ветви, словно пытается захватить все пространство вокруг, однако устойчивость оно может обрести, только глубоко пустив корни в землю. Мне тоже присуща эта двойственность. Мне нужно сперва докопаться до самых земных недр, укорениться. Я тоже отчасти живу меж червей и прочих земных тварей. Когда будет за что уцепиться, настанет время тянуться к свету.

Чтобы пойти этим путем, мне пришлось просить прощения.

И пускай, теперь хотя бы смогу делать наброски с Таннеке, не опасаясь, что мне откусят голову.

14. Таннеке

Не проходит и пяти минут, входная дверь хлопает.

Вскоре в коридоре появляется хозяйка. Поднимаю на нее вопросительный взгляд. Она сообщает, что господин Ян отбыл восвояси. Таким холодным тоном умеет говорить одна лишь Мария Тинс. Она перебирает почту, лежащую на столике, и забирает письма с собой.

Чуть позже возвращаются Катарина и девочки, все промокшие. Им пришлось уйти из дома, несмотря на дождь, и Катарине, конечно, не терпится узнать, что тут произошло. Уложив дочерей, она идет в гостиную и закрывает за собой дверь вопреки всем обычаям.

На цыпочках крадусь вверх. Третья ступенька громко скрипит, приходится вернуться.

Тем не менее до меня доносятся обрывки разговора. Говорит больше Катарина, ее голос звенит от напряжения. Она очень милая женщина и желает всем добра, но даром слова явно не обладает – пытается сразу взять назад все свои слова. Прямая противоположность своей матери, которая ни разу в жизни не изменила ни одного мнения.

Люстру я протирала вчера. Ладно, переложу пока в шкафу скатерти и салфетки.

Вскоре звучит имя Яна, а как же иначе.

Стоит задержаться и послушать, только надо бы отыскать новую работу. Ага, полотенца можно переложить на другую полку, этим и займусь.

Катарина теперь говорит другим голосом, более легким, словно ей мало дела до всего этого. Убеждает мать, что та совсем ничего не заметит и он по-прежнему много времени будет проводить у себя в мастерской. Господи, только теперь до меня доходит, о чем речь! Ян хочет писать картину у нас в доме, и Катарина его поддерживает.

Но ведь Мария Тинс ни за что не согласится, иначе что же это выйдет?

Сидеть на корточках не очень-то удобно, но не могу же я упустить остальной разговор. Сбрасываю на пол стопку полотенец, чтобы сложить их заново. Поднимаюсь на ноги, подбираю полотенца, кладу их на столик у окна и неспешно принимаюсь за дело.

Катарина говорит, что Ян станет писать лучше в спокойной обстановке и выручит за свою работу много денег, так что мать останется довольна. На ее месте я бы не стала так говорить, потому как выходит, будто успех Яна целиком и полностью зависит от Марии Тинс и ее доброй воли. Невинный голосок Катарины снова взвивается вверх, словно она сама поняла, что на ее довод найдется что возразить.

Так и есть, мать спорит, слышу ее скрипучий низкий голос. Вот и славно. Она говорит, что правильно бы сделать по-другому: пусть сначала зять докажет, что может крепко стоять на собственных ногах, а уж тогда она готова предложить ему больше поддержки. Неужели Катарина позабыла о том, что прошлым летом теща великодушно ссудила ему три сотни гульденов? Мария Тинс уже сделала для него очень много, к тому же в доме больше нет места под мастерскую. Мария Тинс сыплет доводами так, словно готовилась к этой беседе ночь напролет. Радуется, что наконец можно излить весь яд.

Неужели Катарина сдается? Нет, отвечает, что Яну не нужна мастерская, потому что он планирует писать прямо в кухне. Меня затопляет жаркой волной, потому что речь заходит обо мне. Они обсуждают нелепый замысел Яна. Хуже всего, что Катарина вроде бы его одобряет. И как это Яну удалось привлечь ее на свою сторону?

Слово за Марией Тинс. Пусть запретит это безобразие, причем немедленно! Я хочу спокойно заниматься своей работой без того, чтобы этот дурень крутился под ногами.

Спор разгорается, каждая из них недовольна: мать беспокоится о том, что скажет тетушка, и спрашивает, почему Катарина так поздно встает, – не иначе как из-за этого у нее испортился характер. В ответ Мария Тинс получает упреки в том, что вмешивается в воспитание внучек и спорит со всем, что Кат ни скажет, особенно по поводу искусства. И зачем только Кат здесь живет.

Ничего себе, Кат в самом деле выходит из себя, что с ней случается крайне редко. Обе женщины умолкают. Мария Тинс, сохраняя остатки спокойствия, утверждает, что решение перебраться в родительский дом было правильным. Катарина возражает: она считала переезд временным, ведь у нее не было другого выхода. Раздаются первые всхлипы.

На мгновение ссора затихает. Мария Тинс вновь призывает на выручку свое ледяное спокойствие, которое в данных обстоятельствах – меньшее из зол, явно надеясь, что к Катарине вскоре вновь вернется здравый смысл.

Раздаются шаги. Поспешно запихиваю неровную стопку в шкаф, закрываю дверцу и хочу ускользнуть в кухню… Увы, слишком поздно. На пороге появляется Мария Тинс.

– А, Таннеке! Я как раз хотела тебя кое о чем попросить.

– Да? – пытаюсь изобразить удивление и, потупив глаза, разглаживаю на себе передник.

– Ты ведь знаешь, что у Яна не ладится с работой.

Киваю.

– Он втемяшил себе в голову написать твой портрет. Да-да, именно твой, ты не ослышалась. Представляю, что затея тебе не по душе.

– Мне? Ну да… В общем-то, я не знаю.

– Тебе и работать нужно, ты вечно твердишь, что дел невпроворот.

Из гостиной доносится безнадежно усталый голос Катарины:

– Конечно, мама, если так спрашивать, она откажется.

На следующий день Катарина заглядывает ко мне перед тем, как отправиться за покупками на неделю: кажется, в рыбный завезли норвежского лосося, не помню ли я тетушкин рецепт с лимоном и морковью?

Слабая улыбка на ее лице говорит о том, что она все еще приходит в себя после вчерашнего спора с матерью. Я вполне могла бы просто рассказать ей о том, что Ян уже спрашивал меня прямо, но тогда придется признаваться, что вчера подслушивала, а это ни к чему.

– Тебе не кажется, что моя мать слегка не в себе? – спрашивает она, блуждая по кухне взглядом, словно у нее муха маячит перед глазами. Наконец подходит к вертелу и поворачивает кроличье мясо другим боком.

Подбоченясь, мямлю что-то в ответ.

– Не пора ли ей в сумасшедший дом, как считаешь?

– Ну что вы, хозяйка! С чего мне так думать?

Катарина кивает.

– Жаль, значит, это я на пути к тому, чтобы свихнуться.

– Ну что вы, зачем так говорить…

Мы одновременно усаживаемся.

– А думать? Думать так можно? – спрашивает Катарина с мукой, рожденной в душе и звенящей в голосе.

– Я вроде бы слышала, что вы вчера поспорили.

Катарина вздыхает.

– Между прочим, речь шла о тебе. Мать считает, что тебе достанется, если Ян тебя напишет. Это же ерунда, так ведь?

– Как сказать… Я ему ответила, что считаю вас гораздо красивее, – выпаливаю я. Правда спешит мне на помощь.

– Мило с твой стороны, только дело не в красоте. Меня он уже писал много раз. Служанка за работой – вполне обычная тема. Ты в этой кухне, каждодневная жизнь без прикрас.

Вытираю руки о передник.

– Я мало что смыслю в искусстве, хозяйка.

– Не скромничай, Таннеке. Ты вполне заслуживаешь портрет. Только представь, через сорок или пятьдесят лет он по-прежнему будет висеть в шикарном доме вдоль канала у какого-нибудь богача, вполне возможно, даже в Утрехте или в Амстердаме. Ты – как воплощение голландского трудолюбия и усердия.

Натужная веселость Катарине очень не к лицу, такое чувство, что она вот-вот разрыдается.

– Не знаю, по мне ли такое место.

Немного сидим в тишине. Я улыбаюсь ей в ответ.

– Знаешь, Таннеке, для меня очень много значит, что я могу говорить с тобой вот так, с открытым сердцем.

Я все-таки в смущении отвожу взгляд. Катарина придвигается поближе.

– Согласишься ради меня? Или ты боишься, что он опять напишет сомнительную сцену? Это исключено, чем хочешь поклянусь.

Мы немного сидим молча. С моих губ рвется вопрос. Если я все-таки хочу узнать ответ, значит, сейчас или никогда.

Делаю глубокий вдох.

– Хозяйка, можно у вас спросить? Только не сердитесь. Даже сама не знаю, почему сейчас об этом спрашиваю…

– Спрашивай, конечно.

– В общем, это не то чтобы вопрос… Вы упомянули о той картине с бордельной сценой. Я хотела сказать, это очень благородно с вашей стороны, что вы простили Яна.

Вот уж сказала так сказала, грубее и выдумать невозможно.

– Простила, – повторяет Катарина задумчиво, словно примеряясь к слову. Она хочет что-то сказать, но тут же трясет головой. Понимаю, это еще большой вопрос, простила ли она его.

Катарина поднимается и уходит. Мне грустно, но в то же время я рада, что не дала выудить у себя согласие. Будет время спокойно все обдумать.

Впрочем, это ни к чему, все равно Мария Тинс ни за что не пойдет навстречу.

Маленькими глоточками выпиваю кружку медовухи.

Как тяжело Марии Тинс, должно быть, видеть свою дочь в таком запутанном положении. Разумные доводы и угрозы на нее уже не действуют. Катарине чужда материнская подозрительность по отношению к мужчинам, хотя обе они знакомы с одними и теми же экземплярами. Супруг Марии Тинс? Первый в городе недотепа. Сын Виллем? Унаследовал характер от отца. Дядюшка? Драчун и мошенник. Племянник? Никчемный пьянчужка. Вот и посчитайте.

В представлении Марии Тинс Ян не мог слишком от них отличаться, несмотря на его неуклюжие попытки ее очаровать. Она быстро разузнала о его проступках: всего через пару недель после смерти отца Ян треснул одного из посетителей трактира стулом по голове. Конечно, вместо того чтобы оплатить счет, тот парень оскорбил мать Яна.

Однако сплетни возникли не на пустом месте, однажды я сама видела, как Ян вышел из себя, а все из-за того, что Мария Тинс не слишком благосклонно приняла назидательную картину, над которой Ян усердно работал. Накануне теща сделала ему кучу замечаний – каких именно, не спрашивайте, потому что обычно подробности доходят до меня гораздо позже, и то обрывками, – к тому времени Ян уже сжег полотно. Весьма опрометчиво с его стороны, учитывая то, как медленно он пишет. Не хочу злословить, но, к сожалению, он явно сжег не ту картину, которую следовало.

Так вот, когда вся семья отправилась к мессе в соседнюю церковь, Ян предался отчаянию. Наверно, он подумал, что в доме никого не осталось, а я работала внизу. Услышав шум, я пошла посмотреть, что там такое. Высунула голову из-за угла и увидала через приоткрытую дверь, как он раздирает полотно на клочья, швыряет их в огонь и на чем свет стоит бранит и святого Стефана, которого сам же изобразил, и свою тещу. Он называл ее ледышкой, лгуньей, лицемеркой и еще по-всякому – жуткая была сцена!

Потом взял и швырнул об пол вазу. Я подкралась и поплотнее прикрыла дверь, чтобы он больше ничего в доме не разнес. Ян метался там взаперти, словно зверь в клетке.

Мария Тинс вернулась домой, когда я убирала осколки. Я пролепетала, что ваза случайно упала, но та даже слушать не стала и после ни словом не обмолвилась о сожженной картине.

Конечно, именно такая холодность приводит Яна в ярость. Он не понимает, как с ней обходиться. Лучше бы встал на защиту своей работы или продал бы полотно кому-то еще. Кому он что доказал, выплеснув гнев на картину?

Может, так получается, когда слишком долго избегаешь споров? Ян очень ласков с маленькой Марией и изо всех сил старается угодить Катарине, хотя у него не слишком получается. Добавим сюда еще Виллема, которого Ян терпеть не может. Как только шурин появляется на пороге – а за последние годы он заглядывает к нам, пожалуй, слишком часто, и всегда в самый неподходящий момент, – Ян пытается его утихомирить. Строит из себя дурачка, потому что сам знает, как мало нужно для того, чтобы гнев прорвался наружу. Впрочем, Виллема не так-то просто успокоить. Он Яна в грош не ставит и грубо отталкивает, если тот ему мешает.

Однажды блудный сын заявился то ли из Гауды, то ли откуда-то еще и поставил весь дом с ног на голову. Конечно, речь шла о деньгах. Виллем всегда просит денег. Он вопил, что мать все делает для любимой доченьки, – что трудно отрицать, – покупает той побрякушки и осыпает монетами, в то время как ему самому приходится выпрашивать каждый стювер. Мария Тинс поддалась на подначку и закричала, что сын просаживает все деньги на выпивку и женщин. Он больше ни гроша от нее не получит! Виллем с бранью вылетел из дома. Нетрудно угадать, куда он направился.

Вечером он приплелся пьяным и завалился спать на диване. Ян то ли не знал, что Виллем в доме, то ли не заметил, но споткнулся о его вытянутые ноги. Виллем проснулся и выбранил Яна: и недоделок он, и зачем он тут вообще ходит, и не имеет он права щупать его милую сестрицу. В общем, выдал все, на что горазд.

Все, что произошло потом, я видела своими глазами. Мы с хозяйкой возились в кухне и прибежали на шум. Те двое стояли друг против друга. Ян прижался к стене, нахохлившись, словно воробей. Ему и в голову не пришло защищаться, брань его не трогала, лишь бы до драки не дошло. Он уговаривал Виллема улечься, предлагал поправить подушку, согласился с тем, что ему стоит пойти к себе на постоялый двор, что завтра они поговорят как мужчины.

И он еще назвал себя мужчиной, это вообще курам на смех! Слабак он, вот и все! О чем он там завтра говорить собрался?

Стоящий парень велел бы Виллему убираться прочь. Пусть бы заработал пару синяков, но хотя бы дал понять, что так нельзя. Потом позвал бы городскую стражу, им не раз приходилось утихомиривать Виллема. Если бы Ян так себя повел, снискал бы уважение Катарины.

Только куда там! Ладно, я уже обозначила, что я о нем думаю.

Ту же безжизненную позу в сочетании с мученическим взглядом сегодня мне приходится наблюдать снова, но в другом конце города. Если точнее, то на пороховом пустыре. Так стали звать опустевший квартал, три года назад обращенный в пыль одним взрывом, – удивительным образом до сих пор слышу его в голове.

С тех пор я прихожу сюда каждую среду, чтобы молчанием почтить память моей золовки и двух племянников, маленьких разбойников, как я их всегда называла. Я решила приходить еще чаще с тех пор, как прошел слух, что пустырь снова застроят и расширят Лошадиный рынок, Паарденмаркт. Странное название, потому что там, вообще-то, продают только коров и поросят.

Что ему здесь понадобилось? Ян точно не терял здесь свою семью. Зачем приходить в это опустевшее печальное место? Он стоит перед руинами, потряхивая головой, словно хочет прочесть молитву, да позабыл слова.

По-настоящему я пугаюсь, когда он меня замечает. Ян сразу забывает о молитве, или что он там шептал, и идет ко мне. Ясно как день: он до сих пор не выкинул из головы тот вопрос, что задавал раньше, – слишком уж пытливый у него взгляд, да еще и шляпу передо мной снял, перед служанкой!

Я слегка отворачиваюсь, но Ян таких намеков не понимает.

– Я тебе уже говорил, что ты особенная?

Вот так, ни тебе здравствуй, ни какая погода хорошая. И эта его ухмылка, словно мы с ним понимаем друг друга с полуслова и теперь моя очередь сказать что-нибудь приятное.

– Каждый по-своему особенный, – отвечаю я, глядя на огромную груду щебня.

Ян поднимает взгляд к облакам, задумавшись над моими словами. Он говорит, что загвоздка в том, чтобы отыскать секрет каждого человека. Он кивает своим словам и, не ожидая моего согласия, начинает рассуждать о родстве душ. Вскоре я теряю нить, может быть, потому, что слушаю лишь вполуха.

В воздухе повисает его фраза: «Каждый человек совершает нечто особенное где-то на пересечении света и тьмы». Это где же он таких рассуждений набрался?

Что ж, самое время откланяться. Отойдя подальше, достаю из рукава платочек и промокаю уголки глаз. Оборачиваюсь. Ян так и стоит в раздумьях. Как хорошо, что у меня получилось избежать разговора о его нелепых планах.

15. Ян

Туман создает ощущение нереальности. Обычно, входя в город с северной стороны, я ориентируюсь на сохранившуюся башенку на воротах Синт-Губертусторен, но сегодня ее не видать – растворилась в молочно-белом мире. К сапогам липнет песок. Каменную брусчатку здесь давным-давно разобрали и перенесли в другое место, где в ней больше нуждались.

Раньше здесь царила суета: сновали туда-сюда с полными корзинами прачки, погонял свою лошадку старьевщик, спешил по делам адвокат, перед которым все приподнимали шляпу. Как может целый квартал так запросто исчезнуть?!

Может быть, туман рассеется и жизнь возобновится? Сосед стряхнет пыль с брюк и спросит соседа: «Так, и о чем это мы говорили?» Дети вновь запрыгают через веревочку, и никто и знать не будет ни о каком взрыве.

Сила воображения – вот и все, что нужно, чтобы оживить мертвых. Что, если прокричать его имя во всю глотку, и Карел медленно возникнет из тумана, осмотрит меня с ног до головы и неодобрительно усмехнется, словно все, что с ним произошло, не более чем шутка.

Трясу головой, отгоняя фантазию. В руинах, оставшихся от стен, призракам негде укрыться. Смерть есть смерть. Скоро здесь все окончательно пойдет под снос.

Узнаю кусок стены с пустой оконной рамой. Больше ничего не осталось, только битый кирпич. Над развалинами кружит пара лесных голубей.

Перед мостом сворачиваю налево и иду вдоль Лошадиного рынка. Тот кусок стены говорит мне о том, что я шагаю по Дуленстраат. Еще пять десятков шагов, и я окажусь перед домом Карела. Он жил там, где сейчас валяется обломок печной трубы. По остаткам задней, непарадной стены видно, где начинался второй этаж, – цвет кирпичей различается. Именно наверху он работал, когда раздался взрыв: писал портрет пономаря. Тот тоже не выжил.

Никогда не забуду то октябрьское утро, когда раздался невероятный грохот. Я забрался под стол, понимая, что случилось нечто ужасное. Второго взрыва не последовало, поэтому я отважился выглянуть в окно. С крыш позади рынка слетела черепица, взрывной волной выбило окна, в том числе и прекрасные витражи Новой церкви. Люди от страха полегли прямо на землю. Чуть позже прошел слух, что в бывшем монастыре взорвался пороховой склад. Люди помчались туда, предлагая помощь, я же вернулся к работе. Позже меня не раз в этом упрекали. Почему я не пришел на помощь, разве у меня совсем нет сердца? Конечно, дело было не в отсутствии сострадания. Я боялся того, что увижу на месте трагедии, ведь мое воображение рисовало слишком ужасные картины.

Вскоре по центру города стали гулять рассказы очевидцев. Говорили о ребенке, бежавшем с отцовской головой в руках. Некоторые от потрясения потеряли память, другие – дар речи. Истории до странного походили на те, что нарисовала мне фантазия.

Позднее тем днем я все-таки пошел на место трагедии – как только стало известно, что тело Карела достали из-под завалов, ровно в той комнате, над которой находилась его мастерская. В доме престарелых один из залов освободили для раненых. Запыхавшись, я вбежал туда. Там он и лежал с переломанными ногами. «Вперед, вперед!» – прошептал он, когда я склонился, приложив ухо к его губам. Что он имел в виду?

Не обращая внимания на собственный ужас, я шептал ему слова поддержки. Позади меня кому-то отпиливали ногу. Меня едва не стошнило. Стоны, запах крови… Слава богу, что Карел избежал ампутации, он бы ее точно не пережил.

Вскоре он скончался. Честно говоря, я был рад за него. Печаль явилась ко мне позднее, а за ней пришло горестное чувство необратимой потери.

Едва смею произнести подобное, но почти такой же трагедией является то, что оказались утеряны восемь его полотен. Карел часто работал над несколькими картинами сразу и фонтанировал новыми идеями, именно поэтому в его мастерской собралось сразу столько работ. Двойная потеря.

Может, я был не лучшим его другом, зато самым верным последователем. К сожалению, я так и не успел ему об этом сказать. Эта мысль пришла мне в голову уже после его кончины.

У нас было столько планов! Карел собирался показать, как использовать для работы камеру-обскуру. Он столько раз твердил, что мне следует работать над точностью, что детали определяют все и с их помощью можно возвысить повседневность: «Этот аппарат поможет тебе овладеть волшебством, с его помощью ты сможешь разгадать секрет света!»

Он позволил мне заглянуть в глазок в деревянном ящике, накрывшись льняным полотном. Я заново увидел ту же сцену размыто и четко одновременно: разрозненные пятна, которые казались и правдоподобнее, и неправдоподобнее реальности. Карел давно уже не мог обходиться без своего волшебного фонаря.

Он верил, что находится на пути к тому, чтобы разгадать суть.

«Свет – это Бог, а Бог – это свет», – говорил он. Возможно, Создатель решил покарать наглеца, посягнувшего на его тайны.

Карел был особенным. Он мог беззаботно писать картины, в то время как на столе стопкой копились счета, и насвистывал веселые мелодии, пока над головой бушевал шторм. Его ничто не беспокоило. Покуда в печурке теплился огонь и он мог закурить трубку, все было в порядке. В нем заключалось столько всего, что понадобился взрыв, чтобы его угомонить.

Священник так и не смог объяснить мне, почему Господу понадобилось призвать именно Карела, ведь он мог бы забрать какого-нибудь второсортного художника. Его преподобие ответил, что негоже рассуждать таким образом, хотя в его глазах светилось понимание.

На земле валяются подошва от детского ботиночка и металлический каркас тачки, на его ручке уселись вороны. Странно ли чувствовать присутствие Карела в этой зияющей пустоте?

Развалины и завершенное произведение искусства должны являться полными противоположностями, но Карел научил меня, что красота и упадок предполагают друг друга, как лето и зима, свет и тень, – одно происходит из другого.

Он был полон решимости дать неприглядному право на существование. Стоило ему подвыпить, начинал бахвалиться, что его предназначение – бороться с тьмой и всякое подобное.

Карел пытался познакомить меня со своими друзьями-художниками. Ничего из этого не вышло, и это полностью моя вина, потому что я вечно сомневаюсь. Мне не хотелось делить Карела с другими, и я выдумывал причины, почему я им не нужен. Сейчас обменял бы год своей жизни за разговор с Карелом и еще по одному за каждую картину, спасенную от взрыва.

Вообще все его работы следовало бы собрать в одном месте, вроде как для паломничества. Может, мне самому следует взяться за эту задачу? Вот стану зарабатывать на собственных картинах и отправлюсь собирать его картины по Делфту. Их здесь полно, только где? Так и вижу самого себя, мечущегося в отчаянии. В каждом доме на стене может висеть работа Фабрициуса, придется стучать в каждую дверь. «Господа, вы позволите осмотреть ваш дом?»

Счастье, что я вызубрил наизусть некоторые из его мудрых наставлений. Если смогу им следовать, его мастерство продолжит жить. Я уже записал шесть и уверен, что смогу припомнить больше. Самое важное, конечно: «Добейся уровня мастерства своего учителя и больше никогда его не копируй».

Или вот еще: «Ян, предлагаю тебе научиться пользоваться своими глазами». Так и слышу его язвительный голос у себя за плечом. Мне самому предлагалось решить, подбадривал он меня или высмеивал.

Конечно, Карел был прав, говоря, что жизнь предоставляет сырье, из которого художнику предстоит лепить самому, чтобы подняться выше. Карел принял собственные слова слишком буквально: штурмуя небо, забрал с собой добрую половину Делфта.

«Интересная расстановка цветовых акцентов, Ян», – говорил он, склонив голову набок и пощипывая ус.

«Интересная» – конечно, не та оценка, на которую я рассчитывал.

Карел любил расхаживать вдоль наших картин с бокалом вина, ведя беседу, проливая напиток, повышая голос, блестя влажными губами. Он поинтересовался моим мнением насчет своего последнего полотна только для того, чтобы самому развить тему. Ах, Карел был настолько впереди меня в понимании, знании и мастерстве! Он кокетливо выставлял свое превосходство напоказ. Его вопрос был важнее моего ответа. Он провозглашал, что искусство должно указать человечеству путь, но иначе, чем вы думаете. Красота не является самоцелью, у правды гораздо больше выразительной силы. Иногда Карел так горячился, что расплескивал вино повсюду.

На каждом законченном мною полотне он безошибочно указывал на недостатки. Неестественная композиция, слишком назидательные темы. Он был убежден, что с моим талантом следует писать более нейтральные сюжеты, а лучше всего портреты. К тому же он считал старомодным мое увлечение светотенью.

«Зачем ты так затемнил? Попробуй сделать фон светлее, покажи лицо полностью, а не только полоску возле носа. Ты точно как Рембрандт, тот тоже поворачивался к публике спиной. Можно быть чуточку поприветливей».

«Помнится, ты им восхищался!»

«Было дело, но потом я выяснил, что темнота на полотне отражала его внутреннюю тьму. Сейчас самое время для света и для цвета».

Карел был таким увлеченным и ни дня не проводил в праздности, словно заранее знал, что они сочтены. Не позволял себе потратить зря ни одной капли краски, поспать ни одной лишней минуты.

Я уничтожил две библейски сцены после того, как Карел высказал о них свое суждение. После я разрыдался, но вовсе не из-за потери, я испытал скорее облегчение. Меня больше беспокоила собственная неспособность увидеть недочеты. Ну почему я так медленно учусь?

Вскоре после трагедии я отправился в Амстердам, чтобы сообщить тому самому Рембрандту о гибели бывшего ученика. Только подумать, что Карел всегда надеялся однажды познакомить меня со своим учителем. «Ян, ты сам знаешь, что художники – странные существа, но этот превосходит всех!»

Задача далась мне нелегко, ведь я не знал, что и думать о старом художнике. Карел называл его то старым дурнем, то гением, то скупцом, то щедрым расточителем. Рембрандт был хорошим наставником и неподражаемым живописцем. Его работы грандиозны, однако написаны в неотшлифованной мрачной манере, которую сам Карел объявил устаревшей.

Мне хотелось самому составить суждение о Рембрандте.

Тот угрюмо взглянул на меня из-под кустистых бровей и осведомился о цели моего визита. Не снимая плаща, я рассказал о том, что случилось в Делфте. Оказалось, что старик уже слышал новость.

Возможно, он принял меня за посыльного, по всему было видно, что он желает выставить меня за дверь. Я сказал, что заранее направил депешу с уведомлением о визите, но Рембрандт не припомнил, что получал ее. В надежде привести старика в более приветливое расположение духа я рассказал, с каким восхищением отзывался о нем Карел. Разумеется, я не стал приводить другие его речи. Сказал, что Карел сожалел об их последней размолвке.

Коротким кивком старый художник позволил мне продолжать. Он провел меня через величественное здание, до потолка набитое всякой чудесной всячиной. Мне запомнились чучела тропических птиц, о существовании которых я даже не подозревал, и невероятные рисунки итальянских мастеров. Всегда поражает истинное мастерство!

Старый учитель назвал Карела умным и талантливым, но чересчур упрямым, особенно в подпитии. Я призадумался: что, если порою упрямство даже полезно? Быть может, Рембрандт отчасти говорил о себе, но я решил, что ко мне это точно не относится.

Старый мастер развел руками, словно говоря, что со своей стороны все испробовал. Затем он повернулся и пошел наверх по лестнице, опираясь на перила. По опущенным плечам и угрюмому выражению лица было ясно, что у него полным-полно забот.

Берет плоским блином лежал у него на макушке, тень от головного убора скрывала взгляд пронзительных глаз, нос мастера напоминал имбирный корень.

Тяжело дыша, старик поднялся на второй этаж и огляделся по сторонам, раздумывая, что еще показать.

В светлой и просторной мастерской стояли две картины. На одной из них, прислоненной к стене, была изображена только что разделанная буйволиная туша, подвешенная на перекладине. Понятия не имею, что побудило его написать этот странный, безрадостный натюрморт. Он не стал писать рядом мясника или добавлять цвета. Может, он таким образом изображал свое внутреннее состояние? Я не посмел спросить его об этом, и уж тем более о том, надеялся ли он подыскать покупателя. Второе полотно производило чуть более жизнерадостное впечатление. На нем был изображен воин в блестящем шлеме и пурпурном плаще. К сожалению, обе картины были написаны в темных тонах и совершенно наобум, как я и опасался. Рембрандт ни капли внимания не уделил фону, на обеих картинах он был просто серым. Тем не менее я рассыпался в похвалах, потому как оба творения определенно приковывали внимание, были написаны с дерзостью и неподдельной искренностью. Создавалось впечатление, что этот человек пытался обнажить саму жизнь, а не рисовать красивую картинку. И все же ни одна из этих картин не воодушевляла, не призывала рассмотреть получше. Если слухи о том, что художник растерял своих заказчиков, правдивы, я понимал, в чем причина. Ему бы уделить больше внимания деталям, добавить света и цвета. Произведения, как и их создатель, отталкивали неопрятностью и навевали тоску. Похоже, вера старого художника в человечество сильно пошатнулась.

Чем больше я находился в том огромном доме, тем больше он напоминал мне лавку старьевщика, набитую всяким хламом. Слева лежали какие-то черепа, рукописи, морские звезды, драгоценные камни. Справа на полу стоял греческий бюст. Когда-то давно хозяин, похоже, увлекался заморскими диковинками, но теперь потерял к ним всякий интерес. Будь в доме хозяйка, она бы могла разложить все по полочкам.

Я не понял и половины из того, что говорил художник, – сейчас он, кажется, распространялся о выборе, стоявшем перед ним в работе. Старик бормотал неразборчиво и перепрыгивал с одной темы на другую.

Тем не менее он был привязан к Карелу. Если бы только молодчик проявлял больше терпения, не перебивал учителя и так далее. Порой мне казалось, что он обращается прямиком к Карелу, затем к кому-то еще, кто будто бы только что вышел. С этим человеком старик спорил о деньгах, потому что снова и снова твердил это слово между ругательствами. Учитывая, что я еще маячил у него перед глазами, хозяин иногда замечал меня, приходил в чувство и резко поворачивался в мою сторону. Он словно бы вел три беседы сразу. Неудивительно, что вся его согбенная поза выражала усталость.

Прощаясь, Рембрандт еще раз внимательно посмотрел на меня и без воодушевления пожал мне руку. Он выразил надежду, что в Делфте еще остались умелые художники. Я с тревогой подумал, что старик так и не понял, что я тоже пишу. Я хотел было рассказать о своей работе, но тот уже рассуждал о человеческой глупости, о которой когда-то поведал ему отец, так что я промолчал. Выйдя от него, в конце улицы я выпил стаканчик бренди, а затем отправился на причал, где ждала пассажирская баржа.

Между руинами бродит растерянная собака, словно до сих пор ищет хозяина. Она поднимает грустную морду. Не меня ли ищет? Нет, не меня. Псина опускает нос к земле и уныло трусит прочь.

Кто это там идет? Да это Таннеке! Женщина, которая терпеть не может пятен, отважно бредет среди развалин. Она кивает мне мимоходом – явно не расположена к беседе, подтягивает завязки на воротнике.

Понимаю, ведь паломники, которые навещают эти печальные руины, предпочитают держать свое горе внутри. Мы коротко перемолвились словом, теперь я смотрю ей вслед. Уверенный шаг, расправленные плечи – крепкие и готовые принять очередной удар судьбы.

Подожду более подходящего случая со своей просьбой.

После нашей неожиданной встречи меня охватывает странное чувство. Мы предполагаем, что знаем кого-то, но на каком основании? С Таннеке мы видимся каждый день, но в прошлом нас ничего не связывает, говорим мы только по мере необходимости. Конечно, это только мои домыслы, но, по-моему, она из тех женщин, на которых держится мир. Она с готовностью служит, выполняет поручения и не задает неудобных вопросов. Если бы дни были дольше, она бы проводила и эти часы за стиркой и глажкой. Ее жизнь – воплощение трудолюбия. Таннеке – живое доказательство тому, что католики правы, вознаграждая за добрые дела. В этом они ближе к истине, чем протестанты, которые утверждают, что наверху давным-давно определено, кто отправится в рай, поэтому не стоит спешить и стоит сперва подсчитать свои денежки. Серьезное заблуждение. Разумеется, рай можно заслужить и на земле. А эта их вечная одержимость возмездием! Проповедник вроде бы кричал с кафедры, что взрыв на пороховом складе стал наказанием за то, что в городе поселились католики. Они ослеплены ненавистью, не иначе.

Но до чего же сильная эта Таннеке! С этим даже Виллем не сможет поспорить. Он никогда не думал, что женщина сможет дать ему отпор, однако ошибся. Никогда не забуду, как она стояла перед ним, уперев руки в бока. Пусть только попробует тронуть пальцем хоть одну женщину в этом доме, и будет иметь дело с ней, заявила Таннеке очень спокойным, но уверенным тоном. Виллем утерял дар речи и не знал, что делать – смеяться, драться или уходить. С тех пор он и правда ни разу не тронул ни Марию Тинс, ни Катарину. Ай да Таннеке!

Одна досада: с тех пор Виллем не дает проходу мне.

Старая церковь бледной тенью нависает над городом. Шагаю в южном направлении. У Коровьих ворот мне навстречу попадаются какие-то парни. Четверо мне знакомы. Двое из них – братья, видно по оттопыренным ушам. От них добра ждать не стоит. Сердце бьется быстрее. Развернуться и пойти в другую сторону будет трусостью, к тому же бессмысленной, они запомнят мой побег и в следующий раз отсыплют мне вдвойне. Один из них отходит от остальных и преграждает мне путь, широко расставив ноги. Я вынужден попятиться. Ростом он с меня, во рту не хватает одного зуба. Он явно подвыпил. Кроме того, не пожелал сбрить два кустика на подбородке.

– Здорово, мазила, у меня к тебе вопрос. – Задира хватает меня за воротник плаща и подтягивает к себе.

Прозвище они выбрали не слишком изобретательно, какое еще может быть у художника?

– Что за вопрос?

– В чем разница между Иудой и Папой?

Ответ мне известен, но не хочу портить удовольствие ему и его дружкам, поэтому пожимаю плечами.

– А никакой! – довольно ревет он.

Мрачно смотрю вперед, не отвечая. Он отпускает меня, ведь какое удовольствие издеваться, если жертва не сопротивляется?

Парни шагают дальше своей дорогой. У самого мелкого из них ноги колесом.

16. Таннеке

Ко дню рождения Марии Тинс решаю напечь вафель. Ян предлагает помощь, я отказываюсь. Тогда он садится напротив и колет орешки, напевая себе под нос, при этом поглядывает, как я раскладываю вещи по местам, и хвалит, до чего ладно я со всем управляюсь.

– Я знаю, что такое кухня, здесь вечно бардак.

Говорит Ян, который рубашку в брюки заправить не в состоянии, – вон край торчит. Может не стараться, на меня его речи не действуют. Обычно он в кухню заглядывает, только если что понадобится, в готовке он не смыслит, разве что способен налить вина, нарезать сыр да наколоть орешков. Если, конечно, что-то для картины понадобится, он тут как тут. Закончив орудовать кистью, он тут же ныряет носом в книги или карты.

Ян ведет себя так, словно мне невдомек, зачем он явился. Значит, снова будет меня донимать. Он наблюдает, как я замешиваю в миске муку, корицу, имбирь и сахар. Встает рядом со мной, но, разговаривая, обращается к моему переднику, рукам и чепцу, рассуждая о своем замысле: где он встанет, где я буду стоять…

Разбиваю два яйца в другую миску и добавляю стакан белого вина, а затем капельку розовой воды – мой личный секрет. Как следует размешав, добавляю жидкость к муке. Ян удивленно поднимает на меня глаза, когда я сую ему в руки лопатку.

– Вы же хотели помочь.

Без особой охоты Ян принимается за работу. Я вытираю руки о передник.

– Хорошо выходит? – спрашивает он.

– Еще чуть-чуть помешайте, чтобы комочков не осталось. Или вы за чем-то другим приходили?

– Ну, как сказать… Я тут поговорил с Катариной.

– О чем? Не о моем ли портрете?

– Она одобрила замысел.

– А я слышала, что ее мать по-другому считает.

– Сначала она противилась, но теперь самое главное, чтобы мы ей не помешали.

– Значит, мое мнение не считается?

– А что ты думаешь, Таннеке? – Ян прекращает мешать тесто.

– Как вам известно, у меня дел невпроворот.

– Мне это только на руку.

Забираю у него лопатку, потому как хочу получить тесто без комочков.

– К тому же я красотой не отличаюсь, вы и сами видите.

– Ты прекрасна как есть. – Ян улыбается во весь рот, раскинув руки, его длинные рыжеватые локоны пляшут вокруг головы.

– И сколько это займет?

– Недели две, не больше.

– Вы, верно, шутите, вы же еще ни разу не писали портрета за две недели.

Ян снова хохочет.

– Это правда, но я имел в виду, сколько тебе нужно будет позировать. А заканчивать я буду уже сам. Большую часть доделаю у себя в мастерской, там есть все, что нужно. Поверь, в кухне меня будет не слышно и не видно, я тебе не помешаю. К примеру…

Я еще не согласилась, а он уже готовится вовсю: мерит кухню шагами, выглядывает из окна, руками замеряет расстояние. Говорит, что свет здесь особенный, – надо же, никогда не замечала. Он обращает мое внимание на то, что одно стеклышко разбито. Я и без него знаю, в прошлом месяце в него угодил камень. Сквозь трещину в кухню проникает холод, особенно зимой. Я уж давно сказала хозяйке, только та ответила, что стекольщик сильно занят. Ян подходит к беленой стене, поглаживает рукой, изучая неровности.

– Какое твое самое любимое занятие? – спрашивает он.

– В каком смысле?

– В прямом! Здесь, на кухне, что тебе больше всего нравится делать?

– Наверное, печь вафли, как теперь. Или печенье, или еще что-нибудь.

К чему все эти вопросы? Мне бы намекнуть, что Яну пора отправиться восвояси, но почему-то не могу найти слов.

Ставлю миску на стол и беру форму для выпечки. Когда Ян наконец уходит, усаживаюсь рядом с плитой и ставлю рядом огромную миску с тестом. Смазываю форму маслом.

Интересно, стоит ли мне воспринимать его заходы всерьез? Ян словно потерял себя и ищет нить, которая его выведет. Может, завтра ему попадется на глаза что-нибудь другое, и он сменит планы.

Форма готова. Зачерпываю немного теста и выливаю на форму, затем подношу ее к огню. За выпечкой у меня есть время хорошенько подумать, что будет, если соглашусь ему позировать.

Может, пускай сидит и делает свое дело, ровно как я сама? Главное, чтобы потом не пририсовал мужика, хватающего меня за задницу. Если обе хозяйки согласны, с чего мне беспокоиться?

Что там говорила Катарина? Может статься, что мой портрет повесят в богатом доме? С ума сойти! Я словно покину свое тело и буду смотреть на себя со стороны: вот сидит Таннеке, держа вафельницу над огнем, явно о чем-то призадумалась. Нет, пусть лучше стоит! Тогда ей нужно другое занятие… Может, пускай чистит морковь? Такой портрет Ян запросто напишет во всех подробностях, а потом хозяйка посмотрит на него, скажет «как красиво» и заплатит за позолоченную рамку. Портрет Таннеке Эверпул повесят на стену меж всех этих дам и господ, и даже если больше никто не будет ее замечать, уж я-то стану здороваться с ней каждое утро. А потом обе Таннеке вместе сварят овощной суп. Ох, что-то мне краска в лицо бросилась, наверное, из-за жара.

У себя дома я бы эту картину не повесила, нет-нет. В том доме, на который я когда-нибудь накоплю, будет висеть одна картина, зато такая, на которую постоянно смотрят. Повешу посредине стены какой-нибудь пейзаж, поднимающий настроение. Например, зимний, от которого так и веет холодом, и чтобы какие-нибудь звери, и заснеженный дуб, и люди, бредущие домой после работы, – один с вязанкой хвороста на спине, другой, скажем, верхом. Зритель может призадуматься, глядя на такую картину, но главное, ему будет приятно сидеть в тепле и смотреть, как теплится торф в очаге. В доме Марии Тинс только в гостиной висят шесть полотен, и по три-четыре в остальных комнатах. Ах да, забыла еще о четырех в прихожей. Только разве их когда-нибудь рассматривают? Хозяйка велит не забывать обмахивать пыль с рам, вот и все.

О картинах говорят, когда приходят гости. Тогда Мария Тинс похвалится ценой или тем, что знает художника. Ни разу не слышала, чтобы кто-то из гостей сказал что-то вроде: «Какой прелестный вид, он дарует отдохновение!» Да разве хозяйка умеет отдыхать? Если бы она могла расслабиться, не так бы сильно к нам придиралась. Иногда мне становится жаль Катью, потому что Мария Тинс ходит за ней по пятам и то и дело меняет указания. Если хозяйка начинает ходить за мной, я подсовываю ей шитье, не слишком нарочито, конечно, иначе она разгадает мой трюк и от нее совсем житья не станет.

Примечательно, конечно, что она так много рассуждает об искусстве и настолько недолюбливает зятя-художника. Поймите меня правильно, я бы тоже лучше выдала дочь замуж за рыбака или плотника, нежели за художника, работы которого никто не покупает, однако я и не кричу на всех углах о том, как ценю живопись.

Единственное полотно в этом доме, возле которого гости задерживались, висит теперь над буфетом, спрятанное от глаз: на нем изображена продажная девица и парень, сующий ей монету.

Так, а разве картина не висела раньше в прихожей? Точно, теперь припоминаю: в прошлом году Мария Тинс велела ее перевесить, как раз тогда разразился скандал из-за работы Яна. Что ж, за причиной далеко ходить не надо: Мария Тинс пыталась оградить себя от пересудов о том, как Ян умудрился выбрать сцену для своего полотна.

Почему же Ян решил написать свою версию? Неужели правда рассчитывал угодить теще и всему Делфту?

Конечно, Ян впоследствии ухватился за этот повод, ведь Делфт встал на дыбы и ему срочно требовалось сохранить лицо, однако истинной причины он так и не назвал.

Ян, конечно, не от мира сего, но и не совсем уж безумец. Он бы сообразил, как обозлится семейство его жены. Он обожает Катарину и готов для нее на все, и вдруг изображает ее уличной девицей, – явно же у него не все в порядке с головой?

Чем больше об этом думаю, тем более странным мне это кажется. Ян понимал, что вызовет бурю, и тем не менее рискнул… Должна быть другая причина! У Марии Тинс и ее дочери я не допытаюсь, они сами блуждают в потемках.

Что же мне, отступиться? Ян настаивает на том, чтобы написать мой портрет… Возможность сама плывет в руки. Пока буду ему позировать, у нас будет достаточно времени, а за разговоры денег не берут.

Конечно, он верткий, словно угорь, но я умнее. Я вызнаю, что было у него на уме.

За размышлениями я напекла приличную гору вафель. Если вкус такой же, как аромат… Выкладываю вафли на поднос и слышу, как звенит обеденный колокольчик. Несу поднос в комнату и, проходя по коридору, проверяю в зеркале, ровная ли у меня осанка.

17. Ян

Вчера она согласилась! Сказала только, что хочет при этом заниматься своей работой, и больше не выдвинула никаких условий. «Тем лучше», – ответил я вне себя от радости. Она даже расхохоталась, когда я исполнил парочку танцевальных па, приветствуя благую весть. Чтобы Таннеке, да смеялась!

Первое утро за работой проходит спокойнее, чем я думал. Таннеке – прирожденная натурщица. Я ожидал, что она начнет суетиться, отвлекаться на свои дела и не захочет следовать моим просьбам. Ничего подобного! Таннеке, не торопясь, готовит салат, отдавая должное каждому ингредиенту. Это мне только на руку – есть время, чтобы зарисовать каждую позу. Она двигается плавно и естественно: режет корень сельдерея, выжимает сок из двух лимонов, смешивает в миске соус, – то, что надо! О том, чтобы заставить ее сидеть в одной позе, речи не шло, поэтому я рад, что Таннеке размеренно занимается своими делами. Стоя или сидя, она излучает уверенность и преданность делу. Неужели она благополучно забыла, что я здесь, или, наоборот, пытается угодить?

Уголь в моей руке так и пляшет. Таннеке, замерев с кувшином в руке, смотрит в окно, где осенние тучи жмутся друг к другу на голубом фоне. Неожиданный трепетный момент, в который столько всего можно вложить. Своими глазами видишь, как ее мысли утекают через окошко, и перед тобой разворачивается картина всей ее жизни. В десять минут заканчиваю первый набросок и показываю натурщице.

Смотри-ка, поди, улыбается?

– Неужто это я? – удивленно спрашивает Таннеке.

– А кто еще?

– Надо же… Красиво получилось. Ну, мне так кажется.

Такое изумление мне тоже внове: за две секунды на лице взрослой женщины проступает маленькая девочка. Чистая метаморфоза!

Вскоре привычная Таннеке возвращается – расслабленность уступает место настороженности. Она хмурится, словно заподозрила обман.

– Ты очень красивая. Хочешь взять на память?

– Но это же ваш рисунок…

– Я еще нарисую.

– Как мне лучше сесть?

– Как хочешь, но мне больше подойдет, если ты будешь стоять. Вот когда ты нарезала сельдерей… Да-да, вот так!

Два раза просить не приходится – Таннеке возобновляет работу. Рисую ее с перечницей в руке над миской салата. Ну что за картина! Мне даже не нужно ничего говорить, служанка замирает в своей позе. Мне кажется, она сообразила: чем дольше стоит неподвижно, тем лучше получается набросок. Легкий поворот корпуса, сильные руки… Такой рисунок говорит сам за себя, слова здесь лишние.

Прошу ее взять в руки миску, будто хочет отнести ее в столовую. Таннеке в ту же секунду выполняет просьбу.

Примерно час занимаюсь этюдами и понемногу осваиваю натурщицу, в результате на стол ложатся восемь рисунков. Таннеке больше ничего не говорит, только прикрывает рукой горло. Может, еще один набросок сделать? Время идет, тени исчезают, следует поторопиться.

После обеда Кат интересуется, как движется дело, и я показываю ей наброски.

– Мне этот нравится, – показывает она на рисунок, на котором Таннеке выжимает лимоны.

Кат берет его в руки и кивает.

– В полный рост выходит лучше, чем сидя, правда? – говорю я.

– Вы завтра продолжите? – спрашивает Кат вместо ответа.

– Мне нравятся те, где она стоит. Тебе тоже?

– М-м-м… Ну, да. – Кат умеет сказать «да», словно «нет».

– Ты что-то недоговариваешь.

Жена вздыхает.

– Ну, просто задаюсь вопросом, что тут такого особенного? Может, станет яснее, когда ты начнешь писать красками.

– В смысле что особенного? Как раз простота. Поверь, что в результате у меня получится правдивей самой правды! Позабудешь, что смотришь на картину.

– Хорошо, но Таннеке в этой кухне…

– Не понимаю, к чему ты клонишь.

Кат отклоняется назад, словно обеденный стол между нами недостаточно нас разделяет. Перед ней лежат в ряд семь моих набросков. Жена говорит с досадой:

– Это самое неприглядное место во всем доме. Я вот представила, что у меня такой красивый дом у канала, и на стене есть место для достойной картины, и вот я хочу купить что-нибудь у господина Вермеера, а что мне предложат?

– И что же?

– Здоровенную кухарку в замызганной кухне!

– Может выйти очень красиво…

Когда человек кивает, но при этом кривит рот, сразу все становится понятно. Могла бы хоть посмотреть на меня…

– Ты возражаешь против полки на заднем плане?

– Да, в общем-то, против всего. Получится так… бесцветно.

– Я об этом подумал. У твоей матери есть такой кобальтово-синий передник, он бы здорово подошел.

– Понятия не имею, где он, но спрошу.

Кат заканчивает фразу глубоким вздохом, затем встает перед зеркалом и, следуя господствующей моде, выправляет из-под чепца два локона. Выходит очень чувственно, по-моему. Угадайте с трех раз, кто против этого возражает.

– Кат, можно я задам тебе вопрос? Не про картину. Скажи, кто распорядился прикрутить защелку на двери в твою комнату, ты или мать?

Сперва Кат молчит.

– Почему ты вдруг завел об этом речь?

Прикуриваю трубку, изображая безразличие. А то она сама не понимает, уж ей-то все известно про эту защелку.

– Какая разница?

Кат пожимает плечами и уходит. Что ж, я доволен. Иногда отсутствие ответа и есть ответ.

Передо мной так и лежат мои рисунки. Пробую понять, отчего Кат беспокоится, и недоумеваю. Картина выйдет прекрасная. Пожалуй, продолжу разрабатывать тот эскиз, где Таннеке держит в руках миску, – ее серьезность сообщает сцене особую значимость, как если бы в руках у нее была мирская святыня.

Ах, что может быть лучше тишины с трубкой в руках и рисунками на столе?

Потребность в покое возникла у меня с малых лет: хлопающие двери, брань и угрозы до сих пор звенят у меня в ушах. Отца целыми днями не бывало дома, мать понятия не имела, где его носит, и изливала свой гнев на нас.

Рисование позволяло ускользнуть в упорядоченный мир, где у меня было право голоса. В моей власти было переносить отдельные элементы из одной атмосферы в другую, тем самым спасая и сохраняя их.

Родители рано списали меня со счетов как бесполезного мечтателя и предоставили самому себе, чему я был только рад. Они не понимали, отчего я не хочу играть на улице с другими детьми или слишком долго смотрю на плакучую иву, склонившуюся над водой. О, этот усталый наклон, словно сгорбленная спина старика, тянущего вязанку с хворостом. Лежа в кровати, я все еще думал о том скрюченном дереве, стоящем сейчас в полной темноте. Кат пробудила меня от мечтаний. А как же, иначе и быть не могло: такое милое личико, звонкий голос и непредвзятый ум.

Тем не менее я вспоминаю одно из наших первых свиданий со смешанными чувствами. Мне было шестнадцать, ей семнадцать. Мы сидели на пристенке напротив мясных прилавков и ели жареные каштаны. Она бесконечно говорила, а я слушал, половину пропуская мимо ушей, и где-то упустил нить разговора. Меня заботили, точнее, лучше сказать, снедали собственные мысли. Как только наши взгляды встретились, Кат быстро отвела глаза – опасалась, что я заманю ее в переулок, чтобы поцеловать. Возможно, мои намерения слишком легко считывались. Ее глаза стали огромными, она покраснела и заговорила торопливо и бессвязно.

Кат считала, что мы не сможем быть вместе и что мне следует держаться от нее подальше.

«Мы исповедуем разную веру, Ян».

Вера, вера, как будто все в жизни крутится вокруг нее! Думается мне, особенно задним умом, что главным препятствием была ее мамаша. Конечно, та хотела для дочери лучшего, но каким должно быть это лучшее, умалчивалось. В любом случае я думаю, что безрадостным. Уже тогда мне казалось, что Катарина своим милым и послушным нравом словно заглаживала проступки своего брата, а чрезмерная забота Марии Тинс о дочери восполняла печаль по поводу недостойного сына.

Как только Кат умолкла, я принялся ее переубеждать. Я в состоянии содержать семью, и совершенно ясно, что я для нее – тот самый. Немного подумав, она спросила, хватит ли у меня храбрости.

«Тогда пойдем, я познакомлю тебя с матерью».

Для ясности: по-моему, это ей потребовалось собрать всю свою храбрость, чтобы пригласить меня к себе в дом.

В тот день меня наконец-то привели в тот самый дом на Ауде-Лангендайк. Там была прихожая, внутренняя кухня, летняя кухня, прачечная, лестница туда, лестница сюда – запросто можно заблудиться. Меня подкупили чистота и покой, царящие в доме. К тому же жилище было доверху набито сокровищами – даже в самой маленькой из комнат висели картины, достойные внимательного изучения. Тому, кто здесь жил, чужды были заботы. Тот, кому было дозволено писать здесь картины, уже находился на полпути к высшим сферам.

Ступая по блестящим кафельным плиткам, я вполуха слушал указания Кат.

– Очень важно, чтобы ты произвел хорошее впечатление, – внушала мне она, только вот не припомню, чтобы объясняла, как именно я должен это сделать.

Для знакомства меня провели в гостиную – стены, обшитые дубовыми панелями, высокие потолки с орнаментом. Мать Катарины не потрудилась сделать ни шага мне навстречу, чтобы поприветствовать. Я смиренно проковылял к стулу и был счастлив на него усесться. Не поздоровавшись, Мария Тинс взяла меня в оборот и потребовала назвать семь деяний милосердия. Она говорила, словно мать-настоятельница, которая понимает, какие испытания готовит земное существование, но также знает узкую тропинку, ведущую к спасению. Я, в общем-то, не оплошал, но при каждой моей заминке мать Катарины все выше задирала подбородок и все ниже опускала уголки губ. Обычному смертному пришлось бы долго упражняться, чтобы скроить такую мину, но у моей будущей тещи все выходило само собой.

Правда ли, что я хочу стать художником, сколько лет я обучался и насколько продвинулся. Ей по нраву люди со стремлениями, заявила она, поэтому мне следовало бы завершить последнюю часть шестилетнего обучения в Утрехте, ведь, по ее мнению, только там пишутся произведения искусства, способные остаться в вечности. Она назвала несколько имен, которых я никогда не слышал. Общим у тех художников было то, что все являлись католиками и писали назидательные и пасторальные сюжеты. Приподнятая бровь вопрошала, дошло ли до меня, что от меня требуется. Ее зять – ага, значит, шанс у меня все-таки был! – должен быть человеком с прочным доходом, прочно стоящим на ногах и еще более прочно верующим – разумеется, в ее бога.

После, когда мы с Кат стояли на улице и я приходил в себя после допроса, моя ненаглядная сердито набросилась на меня, говоря, что мне следовало бы выказать побольше благодарности за такую неслыханную благосклонность со стороны ее матери. Ей показалось, что я пререкался, в то время как мне надлежало расспросить, как стать достойным католиком и почтенным членом общества. Всем известно, что в Делфте пути к солидным должностям для этой группы населения закрыты, но Кат лишь сердито отмахнулась в ответ на мое возражение. Ее мать – католичка, но пользуется, без сомнения, глубоким уважением. Я сказал, что ее мать является исключением. Мое замечание только расширило трещинку в наших отношениях. Я посмел добавить, что у ее матери предвзятое отношение к действительности, и глаза Кат полыхнули огнем. Я ожидал небольшого нагоняя, а вызвал целую бурю… не гнева, нет, потому что ее бормотание сменилось всхлипами. Кат не могла совладать со слезами, поэтому развернулась и убежала в дом.

В первый раз я наблюдал, как злость Кат возвращалась к ней и перерождалась в глубокое горе. В первый, но не в последний, и с каждым разом мне становилось все больнее.

В тот момент я вспомнил, что оставил у них в доме свой берет, но постучать в дверь мне и в голову не пришло.

По пути домой – а я сделал большую петлю – я раздумывал, была ли религия истинной причиной. Наверняка Мария Тинс желала для дочери набитого дурака в домашних туфлях и воротничке с оборками, сыплющего банальностями и, конечно, держащего свои страсти в узде, но почему-то в последние два часа эти аспекты не были упомянуты.

Я остановился у воды, наблюдая, как утки ныряют за водорослями, и решил проявить покорность. При каждом разговоре о религии буду поддакивать и талдычить «аминь».

К сожалению, от меня потребовалось больше. Спустя неделю Кат продолжила беседу с того места, на котором мы остановились.

А день так хорошо начинался! Мы договорились встретиться у пушек возле ворот Ватерингсе-Поорт и прогуляться по полю. Нас даже подвез до места крысолов, который расставлял свои ловушки везде и нигде. На перекрестке мы поблагодарили и сошли с повозки. Когда мы остались вдвоем, Кат снова принялась меня честить, словно всю неделю копила упреки.

Она помянула какого-то парня из Схилплаудена как сотую причину, почему нам не суждено быть вместе, и сочла нужным мне сообщить, что целовалась с ним и часто его вспоминает. Я решил, что Кат нарочно причиняет мне боль. Позже она объяснила, что хотела испытать мою любовь на прочность.

После дальнейших расспросов выяснилось, что она не виделась с этим Паулюсом уже полтора года, так что эту причину я сразу назвал нелепой.

Чуть позже – тем временем мы перебрались через канаву по двум досточкам и шли по узкой тропинке среди высокой травы – Кат изобрела новый предлог. Она заявила, что порой меня не понимает. Ей, видите ли, недоступны мой образ мыслей, а также истории, которые я рассказываю, и, собственно, мое поведение, когда я вот так замолкаю, словно я был наиболее непостоянным из нас двоих.

Понемногу мне открылась эта ее сторона: Кат склонна напрасно усложнять вещи. Что мне было делать? Говорить больше или меньше? И что она хотела услышать?

В тот момент меня заботило другое, потому что Кат снова принялась выдумывать поводы для расставания. Я должен был понять, что она девушка чувствительная, ей нужны защита и поддержка. Мне же только в радость, я воспринял это как обращение к той стороне меня, которая стремилась защищать. Как только с ее лица сошло мрачное выражение, я взобрался на ограду, спрыгнул с воплем, опустился на колени, взял ее за руку, вдохнул поглубже и… ничего не сказал.

Слишком поздно до меня дошло, что я выставил себя взбалмошным и сумасбродным, но никак не рассудительным. Мое поведение шло вразрез с торжественностью момента, я ведь собирался дать обещание на всю жизнь. Однако я уже встал на одно колено, отступать было поздно. Я отвел глаза, словно прислушиваясь к щебету малиновки, а на самом деле пытаясь скрыть пылающие щеки, ведь я снова выставил себя чистым паяцем.

Что ж, надо собраться и стать серьезным. От всего сердца пообещать, что сделаю ее счастливой. Нужна целая фраза, которую я заранее не заготовил, но теперь я хотя бы снова мог поднять на нее глаза. Кат улыбалась. Кажется, ей дела не было до того, буду ли я говорить красивыми фразами. Тогда я сказал, что она милее всех на свете, и этого было достаточно.

Через неделю она поцеловала меня в щеку, через две – в губы, через полгода мне было дозволено расстегнуть пару верхних пуговиц на ее блузке, чтобы посмотреть на сокровище, которое так тщательно от меня скрывали. Кстати, именно в то время я научился заранее готовить фразы, которые говорил, если ею овладевала грусть, и она снова заводила свою шарманку о том, что нам лучше бы не встречаться. Заготовленные фразы не раз приходили мне на выручку, потому что Кат к ним прислушивалась. Среди них, например, была такая: «Если тебя не будет со мной, жизнь потеряет цвет». Или такая: «То, что я к тебе чувствую, – настоящее чувство, а не желание. Это глубокое внутреннее убеждение».

Последнюю фразу я бросил, словно гранату. Тогда Кат впервые разомкнула губы при поцелуе. Должен добавить, что мы смотрели на холм, покрытый цветущим боярышником. Солнце медленно садилось, что, должно быть, подействовало на Кат, и она сказала, что настроение для нее решает все. Как будто я этого не знал!

Что до поцелуев, она была столь же неумелой, как и я. Впрочем, я не досадовал, потому что это доказывало, что история про Паулюса – чистый вздор. Она рассердилась, когда я тронул ее грудь под рубашкой, потому что мне захотелось прикоснуться к ее коже, мигом вскочила на ноги и закричала, прикрыв руками грудь: «И почему вы, парни, вечно…»

Пришлось ждать целых два года, пока не вернусь из Утрехта. Семь сотен ночей, подумать только!

Я извинился и пообещал, что больше так не буду, и Кат меня простила. Вскоре она запела рыночную песенку, известную нам обоим. Я попытался ей подтягивать, но она посмеялась над моим певческим искусством, так что я быстро умолк.

– Ты такой странный! – в который раз повторила она, а потом сбросила туфли и пошла босиком по песку.

Помню, как по пути обратно в город она спросила, как я считаю, какое семейство более сумасбродное, ее или мое. Мы пришли к выводу, что точно определить невозможно. Тогда мы по-настоящему были вместе и шли рука об руку, мы двое – против всего мира.

18. Катарина

Я точно знаю, зачем Ян спросил про защелку, и он знает, что я знаю.

Задним умом понимаю, что следовало сказать, будто я сама велела приделать на дверь защелку. Смятением и притворством я только натолкнула Яна на след – я поняла это по тому, как он поджал губы. Мой муж не глуп, он понял, что так распорядилась Мария Тинс.

Ах, если бы он никогда не уезжал в Утрехт, может, все обернулось бы иначе, и отношения наши не стали такими натянутыми.

Или если бы обучение в Утрехте пошло ему на пользу! Без сомнения, это обеспечило ему принятие в гильдию, но в остальном…

После его возвращения мне было странно и непривычно: Ян вытянулся, лицо осунулось, глаза запали, а может, нос теперь сильнее выдавался вперед. Я заметила, что у него растет борода, и манеры стали мужскими. Ему нравилось разыгрывать из себя умудренного опытом всезнайку. На Делфт он поглядывал свысока, словно признанный мастер, завершивший поездку по Италии, а не начинающий художник, вернувшийся домой после трех лет в Утрехте. Он явно не желал говорить о моей матери, но этих разговоров было не избежать, так как он ясно дал понять, что хочет продолжать наши отношения.

Ян жаждал близости, как и следовало ожидать, и это все время держало меня в напряжении. Я изо всех сил старалась отвлечь его внимание расспросами о работе, новых взглядах и людях, с которыми он познакомился. Каждый разговор неизбежно сворачивал к прежним темам: при всех его устремлениях Ян никогда не гнался за богатством.

Однажды из-за этого у нас разгорелась ссора. Думаю, Ян говорил не совсем всерьез, но все же заявил, что хочет писать так, чтобы упразднить саму жизнь. Мол, лучше написать десять великолепных работ, чем сотню посредственных, которые снимут со стены и забудут. От него так и разило высокомерием, особенно в сочетании с напыщенными жестами и новой широкополой шляпой, не говоря уже о длинной трубке и высокопарных фразах. Я попросила его не повторять за Карелом Фабрициусом, который тоже любил выставить напоказ свой французский лоск. Ян ответил, что я его не понимаю, а я возразила, что он сам виноват. Перепалка привела к тому, что мне захотелось его проучить. Я заявила, что не хочу его видеть и лучше бы ему не являться мне на глаза какое-то время. Нехорошо с моей стороны, ведь я знала, что он не выдержит ни дня. И в самом деле, он вскоре пришел с букетом полевых цветов, и мое сердце растаяло. Позже, когда мы целовались, зажатый между нами букет здорово помялся.

Ян еще не сделал предложение, но стоило мне захотеть, он бы опустился на колени. Так Ян шагает по жизни: если ему кажется, что он нашел то, что ему нужно, то больше не оглядывается по сторонам, не найдется ли чего еще. Конечно, это хорошо для меня, ведь я могу не опасаться, что однажды он уйдет к другой.

До чего же огромные у него стали ступни! Раньше они не бросались мне в глаза. Когда мы присели отдохнуть на берегу канала, разница в размере обуви стала заметна. Тогда Ян с любовью обратился к моим ступням, спрашивая, не досадно ли им быть такими маленькими.

Потом мы долго-долго брели, взявшись за руки. Ян указал на укромное местечко в тени деревьев, куда явно никто и никогда не забредал – достаточная причина, чтобы мне с ним туда не ходить.

Сперва Ян утверждал, что ничего особенного за три года не произошло, но вскоре заметил, что я совсем притихла – по его словам, растеряла свою непосредственность, – в то время как Ян стал гораздо целеустремленнее. Он без конца повторял, что очень ждал нашей встречи. Я ответила, что тоже ждала. Тогда он начал еще больше недоумевать по поводу моей сдержанности.

Ян страстно желал лечь со мной в постель. Я попросила его подождать, а он стал спрашивать, чего именно. Я отмахнулась, говоря, что должна снова к нему привыкнуть, что, собственно, было правдой. Мне было стыдно, и я боялась, что он придет в ярость, узнав об истинной причине, – скажет, что я сама виновата.

В общем, я до смерти боялась, что он бросит меня на произвол судьбы.

Когда Виллем снова приехал из Гауды, Ян тотчас же заметил, как меня передергивает. Я вздрагивала от каждого шороха, от каждого звонка в дверь. В тот вечер мы сидели в моей комнате, и Ян поднялся было, чтобы пойти обратно в «Мехелен». Мария Тинс тогда, как и сейчас, запрещала ему ночевать в доме. Конечно, Яну показалось странным мое поведение. Как мне было объяснить, что в этот раз ему нужно остаться или увести меня с собой? Вроде бы я разозлилась на какое-то обычное его замечание, и Ян сказал, что я преувеличиваю. Внезапно мне почудилось, что я не могу дышать, – не хватало воздуха. «Но здесь есть воздух!» – закричал Ян. Такая нелепая ситуация! Я схватилась за горло, и Ян побежал вниз за водой, окно я открыла сама.

Когда Ян вернулся и положил руку мне на плечо, я его оттолкнула.

Тогда он спросил, не является ли Виллем причиной моего странного поведения. Я ничего не ответила, и в нем зашевелились подозрения. Ян завел речь о том, что Виллем в последнее время изменился: постоянно хватается за бутылку, легко выходит из себя, ведет себя непредсказуемо и выглядит неряхой. Потихоньку он стал выводить меня на разговор, например, спросил, что же могло приключиться, пока его не было, – заподозрил побои. Ян всегда в первую очередь думал о побоях. Я призналась, что он недалек от истины.

В дверь постучала мать со словами, что Яну пора уходить. Он послушал, поэтому в тот раз мы не договорили.

Позже, когда брат уже уехал из города, я позволила Яну сделать то, что ему давно хотелось. Заниматься любовью с ним было прекрасно, хотя он никогда не знал, как я отвечу на его ласку, впрочем, я и сама не знала. Иногда меня приводила в ярость его настойчивость, а порой я сама на него набрасывалась. Вскоре Ян разгадал, что мне нужно, чтобы прийти в настроение. Его терпение – просто божий дар.

Примерно через четыре года я во всем призналась. Как все произошло, уже не упомню. Я что-то сказала, он продолжил, и так далее. Тогда я спросила: «Ты правда хочешь обо всем узнать?» Честно говоря, я смутно надеялась, что Ян покачает головой, но он кивнул, и мне пришлось собраться с силами.

Мы с ним сидели на краешке кровати.

Я рассказала, с чего все началось: с борьбы, с боли, с моих просьб о пощаде. Виллем не мог иначе, он постоянно отодвигал границы дозволенного: то жаловался на отца, то оборачивался зверем и, кажется, наслаждался моими слезами. Он был всесилен, выдумывал якобы сказанные мною слова и угрожал всем их передать. Если бы мне только можно было вернуться в то время, когда все произошло впервые, уж я бы подготовилась и защитила себя. Я просто запуталась в его лжи и не могла отличить правду от вымысла. Он потихоньку сводил меня с ума. Попробовал меня поцеловать, мол, что тут такого? Было темно, и на следующий день ему предстояло вернуться в Гауду, и так далее. От нас всегда все держали в секрете, пусть и у нас будет свой секрет. Всякий раз Виллем обращал свои поползновения в шутку и обещал, что этого больше не повторится, настаивал до тех пор, пока я не прекращала сопротивляться. То есть, конечно, я сопротивлялась поцелуям, но остальному я просто позволяла происходить, словно отделяясь от собственного тела, словно меня сковывал холод. После Виллем как ни в чем не бывало гладил меня по голове и приносил губку с уксусом, потому что беременность в его планы не входила.

Ян спросил, продолжалось ли все после того, как он вернулся из Утрехта. Я дала уклончивый ответ, сказав, что его возвращение помогло. Не то чтобы Виллем окончательно отстал, но теперь, когда Ян обо всем узнал, я словно обрела часть своей прежней силы, смогла снова высоко держать голову и восстановить самообладание. Теперь я нарочно встречалась с Виллемом взглядом, словно приглашая его в свидетели того, что теперь я принадлежу Яну, а Ян – мне. Бедняга Ян даже слегка пугался, когда я бросалась ему на шею, – так мило. Слава богу, Виллем отступил.

Ян выслушал, не глядя на меня и не перебивая, разве что прерывисто дышал и пару раз попросил разъяснений.

Когда я досказала, то спросила его: ожидал ли он услышать подобное? Он слабо кивнул. Понятно, что не могло быть иначе, он же видел, что я обрезала волосы, когда не смогла дать ему, чего он хотел. Ян не забыл, как пару раз я оказывалась на пороге истерики, стоило нам уединиться. В общем, я делала все возможное, чтобы задавить в себе женщину.

Выдохнуть я смогла, только когда Ян прижал меня к себе и сказал, что любит и не оставит на произвол судьбы. Тем не менее я горько выкрикнула, что только я одна во всем виновата и вся жизнь теперь пошла наперекосяк.

Даже тогда Ян был убежден, что мать обо всем знала. Я боялась, что Виллем пойдет молоть языком. Он угрожал, что свалит вину на меня, если я посмею пожаловаться матери, и скажет, что это я его соблазнила. Самое нелепое, если вспомнить, что больше всего я боялась именно этого.

У меня в голове все так запуталось. Ян сказал, что моя мать далеко не глупа. Я огрызнулась, что его не касается, о чем она знала, а о чем нет, на этом мы и закончили разговор.

А теперь он уверился в том, что мать обо всем знала, ведь именно она распорядилась прикрутить изнутри защелку в моей комнате.

Ян потихоньку выяснил ответы на все свои вопросы: сколько раз все случилось, когда началось? Он уже понял, что в то время был в Утрехте. Виллем тогда повздорил с отцом и часто наезжал к нам из Гауды.

Я понимаю, почему Ян в конце концов предпочел замять тему, – стыдился, что не смог не только остановить шурина, но и призвать его к ответу. Я долго лелеяла надежду, что он даст своей боли выход. Похоже, он так и поступил, когда написал ту бордельную сцену.

В те времена я по четыре раза в день возносила молитвы Деве Марии. Мое восхищение, точнее обожание, не знало границ, ведь она произвела на свет сына божьего непорочным зачатием, возможно, даже не проходя через роды. Как же я завидовала тому, что ей не пришлось страдать: Мария была замужем за старым плотником, который, по всей видимости, растерял мужские желания. Ей всего-то и надо было, что сложить руки и слушать ангельский хор, жалея нас.

Постепенно зависть переродилась во что-то более темное. Я особенно усердно молилась, когда знала, что Виллем в доме только и ждет, когда мать ляжет, чтобы наведаться ко мне. Я надеялась, что заступница поможет мне, самой преданной своей молельщице, однако она его не остановила. После того как Виллем уходил, я снова молилась, умываясь слезами, но не получала в ответ ни одного утешительного слова. Застывшая улыбка Мадонны стала меня раздражать. Почему это происходит со мной? Потому что собственный отец колотил Виллема, потому что тот спускал все, что зарабатывал, и его отовсюду вышвыривали вон, и тогда он являлся сюда, чтобы заиметь, по крайней мере, крышу над головой? Он знал, что мать слишком слаба, чтобы его не впустить, но разве все это было причиной, чтобы истязать меня?!

Поклонение сменилось сомнением, сомнение – разочарованием, а разочарование – яростью. Заслуживала ли она вообще моих молитв? Разве стоило молиться тому единственному человеческому существу, которое понятия не имело, о чем я говорю. Существу, которое принимало мои молитвы с приподнятыми бровями и так называемой мягкостью во взоре, никогда не принимая их всерьез. Я беспокойно ворочалась в постели, представляя, что ей приходится проходить через то же, что мне. Меня не отпускала мысль о том, что было бы, если бы Марию бросили на растерзание человеческой похоти и вынудили раздвинуть ноги, – мы с ней оказались бы квиты. Да, я жаждала, чтобы ей причинили боль. Она должна была узнать, о чем я говорю в своих молитвах.

На следующий день я пришла в отчаяние и уже не посмела молиться, опасаясь… чего-то ужасного. Оставалась еще моя святая. Я попросила у нее прощения за свои греховные мысли, не уточняя, какие именно, однако вечером ярость вернулась.

Исповедаться? Извольте, но говорить я буду о другом. Что, если пастор начнет меня расспрашивать и решит, будто я сама во всем виновата, что это я грешница?

Странным образом моя печаль стала нашей общей и сблизила нас с Яном. Мы никогда не говорим о том, что связывает нас больше всего, потому что говорить об этом не получается. Именно поэтому ее присутствие ощущается везде и всюду: бликует на водной глади, растет на деревьях, замирает на кончике языка, завладев нами обоими. Ян делит мои ярость и бессилие. Он все понимает, разделяет и готов забрать половину тяжести с моих плеч, чтобы сберечь меня. Таков он, мой Ян.

Когда я сказала, что скорее уйду в монастырь, чем выйду замуж, он меня понял. Я сказала, что не хочу детей, потому что не желаю, чтобы они отравляли друг другу жизнь, и он снова проявил понимание. Даже когда я сказала, что мать не виновата, потому что она тоже жертва, он неохотно кивнул, как будто вынужден был проглотить и это.

Как я могу отвернуться от него?

19. Таннеке

Теперь приходится изображать, будто закладываю белье в отжимную машину. Сильно стараться не надо, только, пожалуйста, подвинься влево, а нет, лучше опять вправо.

– Лицо чуть-чуть вверх, чтобы падал свет, спасибо, – говорит он и наконец начинает рисовать. – Только гляди беззаботно.

Это ему самому нужно сказать, ведь лоб Яна морщится от напряжения, и даже уголек в его руке мелькает не так быстро, как раньше.

Вскоре он откладывает в сторону рисунок вместе с дощечкой, которую подкладывает под бумагу, и начинает высматривать новый ракурс для следующей попытки. Этот его вздох мне знаком.

– Нет, слишком грубая работа, примись лучше за что-нибудь другое.

Легко говорить, а эту работу кто за меня закончит?

Ян снова является через час, когда я варю детям кашу. Ему очень нравятся всякие миски и плошки. Он прикидывает, что взять на картину, – снова меняет местами предметы на столе, затем убирает с него все и переставляет сам стол поближе к окну, сначала велит мне встать рядом, потом позади.

– Вот так вроде хорошо! – К счастью, сейчас его голос звучит бодрее.

Ян выкладывает хлеб, приготовленный к обеду, на передний план и кричит:

– Принимайся за дело, Таннеке!

– За какое именно?

– Бери горшок.

Следую его велению.

– Отлично, постой так минутку. Нет, подожди, а где тот синий передник?

– Какой еще синий передник?

– Хозяйкин.

– Наверное, наверху в комоде.

– Принесешь?

– Мне надо сначала спросить позволения.

Двадцать минут спустя разрешение получено, передник найден, выглажен и повязан.

– Великолепно! – кричит Ян. – Это что там, молоко? Попробуй перелить из кувшина в горшочек.

Слушаю и повинуюсь. Сначала и правда переливаю молоко, потом устаю и просто застываю на месте.

– Можешь чуток опустить плечи?

– Вот так? Или вот так?

– Так, как сейчас! Не двигайся, я приступаю!

Какое-то время слышу только, как уголек чиркает по бумаге. На этот раз он двигается бодрее. Через дырку в стекле посвистывает ветер.

Мне нравится, что глаза Яна непрерывно следят за мной. Уже целую вечность никто не оказывал мне столько внимания. Иногда я тоже смотрю в его серьезные глаза. Тогда я словно приобретаю значение, потому что взгляд Яна пронизывает меня насквозь и замечает вещи, о которых я сама понятия не имею. Возможно ли, что он воспринимает меня снаружи иначе, чем я вижу себя изнутри? Значит, существуют две Таннеке, причем не исключено, что весьма далекие друг от друга. Мысль интересная, но жутковатая. К жизни пробуждается новая Таннеке, о которой мне нечего рассказать. Что я думаю и чего хочу, весь мой труд прошлых лет – ничто не имеет значения. Я медленно превращаюсь в Таннеке-с-молочным-кувшином, нарисованную маслом. Мне приходится держать рот на замке, пока он колдует над превращением.

Это не означает, что я просто бездумно стою. Я слышу его, вижу и чувствую. Он прищуривает глаза, вытягивает руку, выверяя расстояние, сосредоточенно поджимает губы. Все эти маленькие жесты видишь, только когда ему позируешь. Самое важное, что скоро придет мой черед. От меня зависит, смогу ли я понять Яна.

Когда чувствую, что им овладела уверенность, делаю новый подход. Рассказываю ему об этом доме, который некогда принадлежал кузине Марии Тинс. Ян кивает – кажется, история ему известна. Его теща переехала сюда с дочерьми после того, как какое-то время жила в приюте на Фламингстраат. Ян безмятежно рисует дальше. Спрашиваю, был ли он знаком с отцом Катарины. В ответ он качает головой.

– Немногое потеряли, – говорю я, и Ян согласно кивает. Воцаряется тишина.

Ян протягивает мне первый набросок. Я отзываюсь похвалой. Сам художник более сдержан в оценке и пробует еще раз, чуть отодвинувшись в сторону.

Как только он снова погружается в работу, забрасываю следующий крючок. Говорю, что супруг поколачивал Марию Тинс.

– Откуда ты знаешь? – интересуется Ян. – Ты поступила к ней на службу, только когда я уехал в Утрехт.

– Верно, но Катарина и хозяйка сами рассказывали.

Ян кивает и говорит, что ему самому об отце Катарины известно только то, что тот боем бил жену и детей.

– Ужасный был человек! Кстати, вы знали, что однажды маленькая Катарина видела, как он за волосы протащил мать через всю комнату совсем голую? А девочке было всего пять!

По его виду понимаю, что, скорее всего, он слышит об этой истории впервые. Неужели у меня получится вывести его на разговор?

– Служанка, которая работала здесь прежде, доложила совету старейшин обо всем, что творилось в доме. Этот пьяница избил беременную жену палкой!

Уголек Яна на мгновение замирает.

– Кем из троих она была беременна?

– Четвертым ребенком, но малыш не выжил. Порой Марии Тинс приходилось с воплями колотить в стену и кричать, что ее убивают, чтобы пришли соседи.

Ян внимательно слушает, переводя взгляд сквозь прищуренные ресницы то на меня, то на бумагу.

Спрашиваю, знает ли он историю о том, как маленькая Катарина бежала по улице и кричала, что отец сейчас убьет их с сестрой.

– Нет, в первый раз слышу.

– Его вызвали в суд, и знаете, что он сказал?

– Понятия не имею.

– Что он просто-напросто вмешался, когда Мария Тинс избивала их сына Виллема.

– Ну и семейка, – вздыхает Ян.

Он снимает с дощечки второй листок и кладет на стол. Я ставлю кувшин на стол и смотрю вместе с ним.

– Мне нравится, когда я стою лицом. Такое ощущение, что зритель может войти и попросить молока.

– Точно, как и на том портрете Кат!

– Будет чудесно, если вы напишете такую картину.

– Мне тоже так кажется, только сначала надо отодвинуть стол чуть подальше, чтобы на тебя падало больше света.

Он снова берется за уголь, и я рассказываю дальше:

– В те времена люди поделились на два лагеря, одни верили Марии Тинс, а другие выбрали сторону ее мужа.

– Что ж, все эти годы Виллем усердно брал с него пример, – сухо цедит Ян. – У братца Катарины явно не все дома.

С этим не поспоришь. Однако ты ведь написал этого братца в роли клиента продажной девицы, в образе которой изобразил не кого-нибудь, а его сестру, свою супругу. Так что у кого тут еще не все дома…

– И когда они официально развелись, Таннеке?

– Дайте подумать… Катарине исполнилось десять.

– И тогда они перебрались сюда?

– В конце концов судья в Гааге решил, что брак не спасти, и Мария Тинс почти сразу убежала в Делфт вместе с двумя дочерьми. Вы же успели познакомиться с Корнелией?

– Нет, к тому моменту, как мы с Катариной сблизились, ее сестра уже умерла.

– Виллем остался жить с отцом, и тот не позволил ему приехать на похороны сестры. Хуже обходиться друг с другом, чем в этой семье, невозможно.

Ян в ужасе качает головой.

– И тогда вы познакомились с Катариной…

Он не отвечает, так что я добавляю:

– И попросили ее руки.

– Ну, сделать предложение было легче всего, вся суматоха началась потом. Ее мать не давала разрешения, все надеялась защитить свою ненаглядную от злого мира снаружи.

– А разве вы – этот самый злой мир?

Ян удивленно приподнимает бровь.

– Вообще-то, мне кажется, что мир гораздо злее здесь, у них внутри.

Интересное замечание. Я уже думала о чем-то подобном. Горькая усмешка Яна говорит о многом – он надеялся, что семья его жены будет поприличнее его собственной, но просчитался.

Предположим, сходство на том семейном портрете вышло далеко не случайным, и он нарочно изобразил их всех так, что их можно узнать. Значит, пытался их высмеять, не иначе. Но зачем? Какое у него было на то право и почему он не изобразил отца и сестру Катарины в придачу?

Пока я раздумывала, Ян принялся воспевать хвалу юной Катарине.

– Эта ласточка зажигала свечки во время мессы в тайной церкви. Пастор на нее не нахвалится: и прекрасная она, и чистосердечная, и послушная, как вдруг в один прекрасный день она решается выйти замуж за протестанта. Каково?

Он говорит о Катарине с таким чувством, что я не могу не задаваться вопросом: зачем было причинять ей такое горе?

– Вы так ее любили, что отказались от своей веры, – замечаю я, пытаясь придать тону легкость.

– Мария Тинс настояла. Не знаю, помогло ли это… Она только и делала, что изобретала новые испытания. Может, сама когда-то хотела выйти за художника, кто знает.

– Не знаю никого, кто отзывался бы о жене с большей нежностью, чем вы, и все же мне интересно… – Делаю глубокий вдох, неужто осмелюсь?

– …Почему я пишу твой портрет? Подожди, когда закончим, тогда увидишь.

Нет, я хотела задать другой вопрос. Стоит ли продолжать разговор? Мы так близко подобрались… Нет, лучше не стоит. Быть может, Ян раскроет свой секрет, но, если стану слишком допытываться, он может совсем замолчать. Я никуда не спешу, пусть рисует, а завтра или послезавтра снова заведу с ним беседу.

Ян привычно отступает на два шага назад. Значит, на сегодня мы закончили. Давно не видела его таким довольным.

– Сдается мне, что портрет выйдет на славу, Таннеке! Может статься, что выручим за твою близняшку десятков пять гульденов!

20. Ян

Утро понедельника в кухне на Ауде-Лангендайк, 8 октября 1657 года, время – половина одиннадцатого. Я люблю замерять время: задержать момент, почувствовать его до того, как минуты побегут дальше, словно песок утекая сквозь пальцы. Жить – означает балансировать на канате мгновения между прошлым и будущим. Разве не заслуживает внимания миг, когда будущее разворачивается перед тобой золоченым ковром? Торжественно обещаю, что мною будет написан портрет Таннеке, достойный кисти Карела.

Из окна струится мягкий осенний свет, холст плотно натянут на подрамник, на палитре замешаны черный, белый и умбра. Таннеке, кажется, волнуется больше, чем я. Катарина играет с нашими дочерьми. Ко мне снова вернулся смысл жизни.

Сегодня мы немного задержались: Таннеке сначала непременно хотела изловить случайно забредшую мышь, а мне надо было вытащить пробку, которой она заткнула дырку в окне.

Таннеке стала сетовать на сквозняк. Мне жаль, что ей придется померзнуть, но я собираюсь писать кухню в первозданном виде, а эта пробка маячила темным пятном, как бельмо на глазу. Таннеке ворчливо предложила написать окно потом, когда закончу с ней, но так, конечно, ничего не получится.

Она правда так и сказала:

– Так нарисуйте сначала меня!

Картина выйдет небольшой, ведь я не собираюсь ссориться с Марией Тинс из-за того, что постоянно отвлекаю от работы ее служанку.

Короче говоря, начинаем.

Наливать молоко гораздо проще и потому выразительнее, чем печь хлеб, смотреть из окна или отжимать белье.

Оба слоя грунтовки высохли. Теперь можно набросать на светло-коричневом фоне первые линии. Для этого я беру плоскую кисть из свиного волоса и наношу тонким слоем умбру жженую. Вскоре холст покрывается слоями краски.

Пока я работаю свинцовыми белилами, Таннеке продолжает рассказывать истории из жизни семейства Тинс. Кажется, ее эта тема очень волнует. До чего простодушны бывают служанки, ей даже не приходит в голову, что мне может быть неприятно!

– В общем, хозяйка стала подозрительно относиться ко всем мужчинам и стала их побаиваться. Вы знаете историю… Нет, лучше не буду рассказывать, как-то неприлично…

– Что там стряслось? – спрашиваю, делая коричневый на палитре чуть светлее, – ей же явно хочется рассказать.

– Вы не станете обижаться, если я расскажу ровно так, как слышала?

– С чего бы?

– Надеюсь, что правда не обидитесь. Ладно, в общем, тогда Мария Тинс была беременна Катариной. Прежняя служанка, ее звали Моникой, однажды посреди ночи прибежала на крики и…

– Таннеке?

– Что?

– Ты разговаривай, только головой не двигай, пожалуйста.

– Хорошо, не буду. О чем я там говорила? Ах да! Служанка подумала, что у хозяйки начались схватки, когда увидела, что та лежит на боку, полностью голая. …Но почему тогда хозяин тоже голый? Что там у них происходит? Тут хозяин в раздражении дает хозяйке пощечину. Моника кричит ему уходить, но тот вообще не слушает. Моника в отчаянии спрашивает, с чего он так взъелся, так этот негодяй еще и жертвой себя выставляет: видите ли, супруга отказалась спокойно полежать, чтобы выполнить супружеский долг. Этот ублюдок думал только о своих удовольствиях, не мог подождать, пока ребенок родится, представляете? Мне кажется, Катарина там в животе все чувствовала. Она словно уже была отмечена несчастьем, даже на свет не родившись. Такой кошмар!

– Откуда ты все это знаешь, Таннеке?

– Хозяйка как-то рассказала, когда ей охота пришла по душам поговорить. Она досказала мне все до конца, там еще хуже. Даже не знаю, хотите вы дослушать или нет.

– Продолжай!

Постепенно холст приобретает нужный оттенок, оставляю белым только прямоугольник окна и угол стола.

– Муж, значит, разбушевался и погнался за Марией – с торчащим членом, с мехами для камина в одной руке и глиняным горшком в другой.

– Ты не присочиняешь, Таннеке?

– Нисколечко! Хозяйка все так и рассказывала, слово в слово. А Моника за всем наблюдала! Ужас, что творилось.

– И что потом?

– Да ничего, служанка за Марию больше заступаться не стала, побоялась, что хозяин ее побьет или, чего доброго, привлечет взамен к супружескому долгу. К счастью, Мария успела убежать и заперлась в комнате. Ее муж вечно посуду колотил, вот и тогда запустил горшком в стену, а потом от злости меха на две части разодрал. Вот такая жуть. Вам, конечно, ясно, почему нельзя было дело просто так оставить.

– Да уж, семейство Тинс прибавило забот совету старейшин.

Да и мне, честно говоря, тоже. Я тащу на себе историю этой проклятой семьи, словно пустой винный бочонок, – стряхнуть его с себя не получается, груз тяжело ложится мне на плечи.

– Не то слово! Суд проходил спустя два года, и дело застопорилось, потому что Моника наотрез отказалась рассказывать, что видела. Судье голову так заморочили, что он не знал, кому верить. Мария потом догадалась, что ее муж, должно быть, пригрозил Монике чем-то похлеще мехов для камина, вот она и отказалась говорить. Мария осталась против него совсем одна, и ее посчитали лгуньей. Вы точно никогда не слышали эту историю?

– Никогда.

– Бедная хозяйка. Моника под присягой подтвердила, что Мария сама была виновата в той ссоре.

– Странно, что Катарина раньше ничего такого мне не рассказывала. Ладно, теперь краскам надо подсохнуть.

Таннеке озадаченно смотрит на меня.

– Когда мы продолжим?

– Не знаю, зависит от того, когда краски высохнут. Сейчас солнце светит, так что дело пойдет быстрее. Думаю, дня через три.

– Через три? Ну ладно, зовите, как понадоблюсь, – говорит Таннеке, словно ждет не дождется следующего сеанса.

Выношу холст на улицу и ставлю на столик, прислонив к каменной стене. Внимательно рассматриваю работу. Сначала мне кажется, что кое-что получается, потом начинают одолевать сомнения, вроде бы чего-то не хватает. Точнее, все уже есть: в углу корзина на стене, на полу – печурка, в середине стол со скошенным углом, на нем корзинка с хлебом. И все же сцена смотрится неубедительно. Отчего?

Что ты хочешь рассказать? Спокойно, Ян, начни с этого. Итак, хозяин заходит в кухню, влекомый ароматом. Он входит и видит служанку за работой. Та пока что его не замечает – сосредоточена на своем деле. Мгновением позже она поднимет глаза, поздоровается, отставит кувшин, оботрет руки о передник и расскажет, что на обед.

Этого должно быть достаточно, но выходит то же, что с портретом Катарины. Ван Рейвен сказал, что там не хватает воздуха и пространство слишком замкнуто. Хорошо, значит, в этот раз надо придумать, как сильнее вовлечь зрителя. Только вот как?

Не стоит переживать, иногда озарение приходит, когда я мою кисти, так что шагаю к себе в гостиницу. Внизу прохожу мимо двоих собратьев по кисти, уже немало принявших на грудь, судя по количеству кружек на столе. Я поднимаюсь наверх и закрываюсь в мастерской. Вскоре все мои инструменты вымыты, но озарение так и не приходит.

Ненавижу сомнения. Иногда они гложут меня днями напролет, впиваясь в потроха острыми зубами, словно оголодавший бобер в дерево. Чем больше я сомневаюсь, тем меньше во мне вдохновения. Кажется, сам слышу, как грохочут мысли в голове. Пытаясь убежать от себя, бросаюсь прочь из гостиницы.

Только долгая прогулка принесет решение!

Перехожу через мост Спигелбрюг и сворачиваю, не дойдя до столярной мастерской. Вой пилы и стук молотков – последнее, что мне сейчас нужно.

Вижу стайку сирот в красно-синих костюмчиках. У мальчишек расцарапаны лица, предплечья пестрят синяками. Наниматели, торговцы тканями, избивают их почем зря. Стоит недовыполнить дневную норму, как в ход идет плетка, а если дети что-то испортят, у них отбирают весь недельный заработок в пять стюверов. Ощупываю карман, не завалялась ли там пара монеток? Нашел! Ссыпаю их в ладонь самому мелкому из ребятишек. У него лицо в веснушках, уши торчат. Смотрит на меня, словно я с небес спустился.

Мимо проходит щебечущая парочка. Что ж, доброе дело на сегодня сделано.

А вот и сам Ван Рейвен, легок на помине, – вышагивает под руку с очаровательной супругой.

Только он может позволить себе малиновые бриджи по последней моде, подвязки, белые чулки и лакированные туфли. Супруга, по обычаю, вся в черном. Колоритная пара!

– Господин Вермеер! – обращается ко мне Ван Рейвен своим обычным тоном, то ли восхищенным, то ли насмешливым, а может, и тем, и другим вместе. – Как там обстоят дела с новыми портретами?

Приподнимаю шляпу перед его супругой, затем перед ним.

– Хорошо.

– Хорошо? А подробнее?

Скосив глаза на его супругу, понимаю, что та не станет возражать против небольшой беседы об искусстве. К тому же погода стоит прекрасная.

– В общем…

Боже, с чего начать? Мне хочется сказать так много, поделиться радостным ожиданием – картина получается просто прекрасная. Однако если слишком увлекусь – а я себя знаю, – Ван Рейвен будет ожидать настоящего чуда. Ищу золотую середину и, как обычно, нужные слова. Увы, слова безнадежны. Подобно рыбам, кружат возле сути, но никогда даже близко не подбираются – только хватают воздух ртом и глазеют по сторонам бездумным взглядом.

Помогая себе, начинаю размахивать руками.

– Сцена будет примерно такая же мирная и уютная, как на портрете спящей Катарины. Только на этой картине воспевается не столько женская красота, сколько… – Супруга Ван Рейвена смотрит с интересом, что же там такое, что затмевает женскую красоту? – …женская добросовестность и самоотверженность. Да, речь именно об этом.

Супруга Ван Рейвена остается довольна ответом и с любопытством смотрит на мужа. Что он на это скажет?

– Самоотверженность – громкое слово. А что ты предпринял, чтобы на этот раз сильнее вовлечь зрителя?

– Хм, вовлечь… – Он что, мои мысли читает?

– Да-да, как мы с тобой обсуждали. Он написал портрет своей юной супруги, – поясняет Ван Рейвен жене. – Очень похвально, что он ее так любит и так ею восхищается, но…

– Мне кажется, это самое главное, – говорю я.

– Верно, да только… – Ван Рейвен снисходительно усмехается. – Речь о том, что зритель не вовлекается.

– Ну, да. Вы еще говорили про синий.

– Конечно, без синего выйдет сплошное удушье.

– Да, вы говорили о затхлой атмосфере.

– Вот именно, самое верное слово! Послушай, я тут еще подумал, и мне кажется, что загвоздка в перспективе…

– Но с ней все в порядке, – невольно перебиваю я. – Получается, будто хозяин дома входит в кухню, а там хлопочет кухарка…

Описываю сценку в деталях.

– Точно! – кивает Ван Рейвен, прищурившись, словно без труда видит перед собой картину. – К сожалению, мы уже видели точно такую же перспективу на прошлой картине с твоей красавицей на столе.

– Э-м-м… Почему к сожалению?

– Потому что ничего не получилось.

– В каком смысле?

– Подождешь еще немного, дорогая? – обращается Ван Рейвен к супруге и снова поворачивается ко мне. – Я тут поразмыслил и пришел к выводу, что зрителю становится неловко оттого, что он невольно боится потревожить спящую красавицу. Ты же не хочешь оставлять зрителя с чувством неловкости? Тут дело тонкое! – С этими словами он поворачивается к жене, словно опасается, что та сочтет его старым ворчуном. – Зритель должен беспрепятственно рассматривать картину, а как тут расслабишься, если чувствуешь себя невольным соглядатаем? Мне кажется, стоит сменить курс.

– Да, но… каким образом? – мямлю я.

Неужели Ван Рейвен прямо так, посреди улицы, найдет для меня искомое решение? Неужели он сейчас объяснит, где именно моя мысль свернула не туда?.. И все же нет.

– Так ты ведь у нас художник. Уверен, что ты что-нибудь придумаешь. Посмотри еще хорошенько. Ты ведь обещал, что напишешь что-нибудь весьма выдающееся по дельфтским понятиям, так? Смотри не подведи меня.

– Может, желаете пройти со мной? Я положил холст просохнуть на заднем дворе.

– Позволь спросить, зачем мне туда идти? – спрашивает Ван Рейвен, вздернув подбородок.

– Ну как, чтобы посмотреть, оценить композицию…

– Ты же только что ее мне описал.

– Верно, но…

– Нет-нет, в этом нет надобности, не хочу потом ссориться с моей дорогой супругой, – отвечает он, адресуя слова скорее ей, чем мне. – Мне достаточно твоего описания. Кухарка стоит за столом и наливает молоко, так? – задумчиво переспрашивает он.

Я киваю.

– И мы видим ее лицо? Это хорошо. Значит, тебе нужно только подумать над перспективой.

Они удаляются. Я слишком озадачен, чтобы приподнять шляпу.

Легче сказать, чем сделать, бурчу я, возвращаясь на Ауде-Лангендайк. Шагаю прямиком на задний двор, беру деревянный стул и усаживаюсь перед полотном. Ничто не поможет лучше непредвзятого осмотра.

Какая тут еще может быть перспектива? Мужчина входит в кухню и видит кухарку, вот и все.

Маленькая Мария выбегает на улицу.

– Привет, малышка! Куда бежишь?

– Посмотреть!

– На что?

– Мама увидела, как вы тут сидите, и спросила, что вы делаете. А что вы делаете, отец?

– Я… Да, в общем-то, просто смотрю.

– А кто это? – Мария указывает на холст. – Таннеке?

Обнимаю дочь и целую в кудрявую макушку.

– Точно замечено! Да, это она. Тебе нравится?

– А почему она такая коричневая? Что она делает?

– Наливает молоко. Позже добавлю еще цвета и только потом по-настоящему начну писать.

– Зачем?

– Затем, что картина еще не закончена.

– Нет, я про другое спрашиваю, – поясняет маленькая всезнайка. – Зачем она молоко наливает?

– А зачем ты бегаешь повсюду?

– Я тоже буду рисовать, когда вырасту?

– Посмотрим. Эй, у тебя новые четки?

Мария гордо вытягивает руку. Бусины в два ряда охватывают запястье.

– Бабушка сказала, это кракаралы.

– Красные кораллы? – усмехаюсь я.

– Я так и говорю, кракаралы.

Мария подбегает к холсту.

– Не трогай, ладно? Он еще сырой.

Она разворачивается и снова бежит ко мне.

– Ну-ка, сделай так еще раз, – прошу я.

– Что?

– Подбеги ко мне! Давай сначала добеги до двери, а потом опять ко мне, ладно?

Мария послушно делает, как прошу, и в моей голове наступает ясность.

– Поможешь мне, малышка Мария?

Она кивает.

– Позови, пожалуйста, Таннеке.

Мария привыкла к странным просьбам своего отца. Вскоре во двор выходит Таннеке.

– Что такое, хозяин?

– Стой! Вот так остановись и постой, только не двигайся, пожалуйста.

Таннеке повинуется. Если не считать выражения лица, все прекрасно.

– Мне кажется, надо написать именно так.

– Как именно?

– Вот так, как теперь. Чтобы ты была такая, как теперь.

Она глядит на меня, недоумевая.

– Таннеке, после обеда попробуем еще разок?

– Так вы же сказали, холсту надо высохнуть. – Она удивленно разводит руками.

– Этот холст можно выбросить, пора натягивать новый.

21. Таннеке

Все начинается сначала. Я снова готовлю кашу, и снова мне запрещено ее помешивать. Различие только в том, что Ян сидит, держа свою дощечку на коленях. Он уверяет, что это все изменит, но что именно – не ясно.

Впрочем, неважно, у меня есть своя задачка и свой твердый орешек, который не терпится расколоть. Сдается мне, я скоро докопаюсь, отчего Ян нарочно сыскал неприятностей на свою голову.

Пожалуй, отдохну, раз выдалась минутка. Катья взяла на себя часть моей работы, и мне остается только держать кувшин, пока за мной наблюдает пара внимательных глаз. Ян что-то гудит себе под нос. Он явно в приподнятом настроении.

– Надеюсь, мой портрет выйдет не такой красивый, как хозяйкин, а то будет неловко.

Ян отвечает, что эта картина будет еще прекраснее.

– А как вы понимаете, когда картина удалась?

– Хороший вопрос, Таннеке. Чаще всего понимание приходит задним числом, но в любом случае это всего лишь чувство. Отступаешь пару шагов назад и внезапно понимаешь, получилась картина или нет. Чаще всего дело в пропорциях или в том, складываются ли детали в общую картину. Понимаешь?

– Гм… Думаю, да. А чувство приходило, когда вы написали портрет Катарины?

– Когда писал, был доволен, а теперь вижу, что следовало подойти к делу иначе. Тот стул на переднем плане помешал, закрыл вид, да и с перспективой не вышло.

Ян уже пытался объяснить мне, что такое перспектива. Подходящий момент, чтобы поинтересоваться, был ли он доволен, когда писал бордельную сцену, но выйдет слишком в лоб. Что, если он ответит «нет» и замолчит?

Ладно, момент все равно упущен. В кухню с рыданиями вбегает маленькая Мария и говорит, что пришел дядя.

Девочка обеими руками обвивает отцовскую ногу.

Ян немедленно откладывает кисть, а я ставлю кувшин на стол. Господи боже, опять этот задира к нам явился.

– Пойду посмотрю, – неуверенно говорит Ян.

– Нет, давайте я.

Выхожу в прихожую и вижу Виллема – стоит читает письмо, адресованное хозяйке. Сделать ему замечание? Или указать, что не сменил сапоги на домашние туфли?

– А, это ты, – безразлично произносит он. – Где мать?

– Ушла к подруге, должна вернуться около полудня.

– А сестрица?

– Гуляет с крошкой Элизабет.

– Почему тогда Мария здесь носится?

– Не захотела гулять, сказала, что ей тут весело.

– Весело?

Виллем выходит из-за стола.

– Да, потому что ее отец здесь работает над картиной.

– Ян? Он сейчас здесь работает? И где же? – недоверчиво переспрашивает Виллем.

Он откладывает письмо, берет яблоко из вазы и вонзает в него зубы.

– В кухне.

– А, в это я поверю. – Он отвечает с набитым ртом.

Виллем с презрением смотрит на меня и идет к выходу, вынуждая посторониться. Блуждающий взгляд, красный нос развратника, шаткая походка.

Иду за ним. Эти двое не ладят.

– Вы только посмотрите, – вопит Виллем с наигранным удивлением при виде Яна в рабочем халате. – И что это значит?

– Пишу портрет с Таннеке. Точнее, собираюсь.

Виллем рассматривает картину на мольберте. Непохоже, будто он сильно впечатлен.

Я про себя размышляю, зачем вообще он явился. Небось вошел через заднюю дверь – нашел ключ под деревянной кадкой. Вообще-то, мы договаривались больше его туда не класть.

– И что мать думает по этому поводу?

Мария все еще цепляется за брюки Яна.

– Виллем, может, подождешь ее в гостиной? – пытаюсь говорить примирительным, но уверенным тоном.

– Заткни пасть, – рявкает он через плечо и направляется к Яну. – Ну, что ты, недотепа…

– Дай мне спокойно поработать, – выдавливает из себя Ян, избегая смотреть на Виллема.

Тот в два укуса доедает яблоко и кидает огрызок на стол рядом с хлебом.

– А почему ты здесь засел, если у тебя своя мастерская в гостинице?

Он хватает со столика рисунки и рассматривает их, презрительно оттопырив нижнюю губу.

– Ты зовешь это работой? Значит, должен что-то с этого иметь. Слыхал я, что твою последнюю работу не очень-то оценили.

Ответа не следует, Виллем выразительно поводит взглядом и вопросительно вскидывает подбородок.

– Это была ученическая работа.

– Ученическая, значит? А я по-другому слыхал. Мне рассказывали о бордельной сцене. К тому же ходят слухи, что и я там есть.

– Это не кто-то конкретный, – выдавливает из себя Ян.

– Что ты там бормочешь, слабоумный?

– Что сходство, может, и есть, но…

– Я бы лучше сам рассудил. Где она?

– Продал в другой город.

Виллем хватает Яна за подбородок.

– Ты дурить меня вздумал? Покажи наброски!

– Папа! – кричит маленькая Мария, не выпуская отцовскую ногу, несмотря на то что того заставили попятиться на три шага назад.

Виллем задевает стол, на котором Ян так красиво все разложил. Кувшин едва не падает на пол.

– Ты их, конечно, потерял. Ну, и что ты хотел сказать своей картинкой? – орет Виллем, толкая Яна к стене. Маленькая Мария визжит.

– А ну-ка пусти! – рявкаю я и даю Виллему хорошего тычка в бок.

Слава Господу, он повинуется, вот только теперь поворачивается ко мне.

– Тебе-то что за дело, потаскуха?

– Попридержи язык!

– Любая, кто позволяет этому молодчику себя рисовать, – потаскуха!

Ян по-прежнему стоит у стены, словно его держат невидимые руки. Должно быть, отомрет, только когда шурин окажется за порогом.

– Виллем, я тебя предупреждаю! Сам знаешь, что будет, если начнешь тут свои выступления! – стараюсь говорить твердо.

Он медленно приходит в чувство, одергивает рукава болотной куртки и обводит кухню таким взглядом, словно соображает, что тут забыл.

– Значит, ответа я не дождусь. Ладно, выясню, где висит твоя картинка, и сам на нее полюбуюсь, тогда посмотрим. – Он оборачивается к Яну. – И, если она мне не понравится, я вернусь.

Он замахивается кулаком, словно бы для удара, Ян съеживается в комочек, Мария визжит. Виллем довольно ржет и выходит из кухни.

Иду за ним: покуда он в доме, нельзя спускать с него глаз.

– Не можешь оставить свою семью в покое, так хотя бы приходи трезвый!

– Без тебя знаю, – бубнит он себе под нос. – Или снова мне горшок об голову разобьешь, как тогда?

Не отвечай, твержу про себя. Виллем поспешно хватает со стула в гостиной свой плащ и уходит, хлопнув дверью. Запираюсь на замок, сердце колотится. На полу остались грязные следы… Да и бог с ним, это меньшая из моих забот.

Запираю боковую дверь и возвращаюсь в кухню. Мария сидит за столом и болтает ногами в воздухе с кружкой фруктового сока в руках. Ян стоит рядом, горло у него пошло красными пятнами. Он растерянно принимается собирать свои вещи.

– Завтра продолжу, – говорит он больше сам себе.

– Так мы можем сейчас и продолжить, что нам этот Виллем?

Лучшего случая поговорить с Яном о той сцене не представится. Для начала похвалим Яна за то, что так ловко ухватил суть своего шурина – развратника и пьяницы.

Спустя полчаса, выкурив трубочку и выпив пива, Ян готов продолжать, только он опять изменил свои планы.

– Прости, но мне кажется, что тебе нужно все-таки встать за столом.

Судя по складке между бровями и зависшему над бумагой угольку, его одолевают сомнения.

Когда он наконец приступает к делу, снова завожу разговор:

– А разве Виллем не знал, что на той картине?

– Давай о нем не будем, – вздыхает Ян.

– Понимаю.

Через пару минут он берется за второй набросок и все же отвечает на мой вопрос:

– Я ни с кем об этом не говорил, так что нет.

– Значит, ему кто-то рассказал.

Ян что-то неразборчиво бормочет и умолкает.

– Представляю, как он удивился. Вы там всю семью изобразили.

– Не всю.

– Ну да, отца там нет, и Корнелии тоже.

Нет ответа.

– Зато все остальные там есть: Виллем, Катарина и хозяйка. Ну, и вы сами, конечно. Вы их по памяти рисовали? Поразительно!

– Это не так уж и трудно. Мне интересно, откуда ты знаешь об этой картине?

– Видела ее в гостинице. Красиво вышло, в том смысле, что настроение такое веселое получилось. Но я, конечно, удивилась… Ну, да неважно, чему я там удивилась… Тому же, что и все остальные.

– И чему же удивились все остальные? – Его голос звучит равнодушно.

– Почему вы их так… В смысле вашу собственную супругу…

– Ну а что мне было делать? – вздыхает Ян.

Какой странный вопрос. Лучше промолчу, ведь я понятия не имею, о чем он говорит.

Мысли спотыкаются друг о друга. Ян всегда оправдывался тем, что его бордельная сцена похожа на все остальные, мол, у самой Марии Тинс в доме висит похожая, и говорил, что надеялся заработать побольше. Сомнительно, чтобы он сам в это верил, но цеплялся за это объяснение.

Жаль, конечно, что денег заработать ему так и не удалось. А если б он хорошенько подумал, то понял бы, что никакие деньги не стоят всей суматохи, которую он обрушил себе на голову.

И все же он рискнул…

«Ну а что мне было делать?» Должна быть другая причина. Он хотел добиться чего-то такого, чего нельзя было достичь другим путем.

Хватит теряться в догадках, просто спроси!

– Вы знаете историю про то, как Виллем столкнулся с матерью в Гауде, когда она поехала туда уладить дело насчет выплат от мужа?

– Это когда он ей на улице задницу показал? – Ян слабо усмехается. – И что-то там кричал?

– Ну да. Он кричал: «Больше ничего не получишь!»

– С чего бы это?

– Наверно, считал, что нечего его матери за деньгами являться, если сама решила уехать из Гауды. Скорее всего, полагал, что она сама виновата в измене отца.

– Эх, если б на той голой заднице они и расстались, – вздыхает Ян. – Если бы Мария Тинс не попыталась с ним примириться, он бы так и сидел в своей Гауде, и Катарина… – Ян не оканчивает фразу.

Жаль, потому что фраза, похоже, стоила того, чтобы ее закончить. Что там с Катариной? Судорожно размышляю в наступившей тишине: Ян пишет семейный портрет, не ставя никого в известность, замысел полностью принадлежит ему. Отца и Корнелии там нет, на портрете изображены трое остальных и он сам. Непристойная сцена. Он хочет что-то выразить, не иначе. Как распределены роли? Катарина – продажная девка, Виллем сует ей монету и хватает за грудь с тем, чтобы продолжить наедине. Мария Тинс одобрительно на это взирает.

Ян хотел снять груз с души и высказал на картине то, о чем не мог или не смел рассказать словами…

22. Ян

Работать не в мастерской ужасно муторно. Только я освободил себе место для мольберта и кистей, как выяснил, что позабыл нужную бумагу. Приходится снова бежать через рынок.

В «Мехелене», поднимаясь по лестнице, чуть не сталкиваюсь с матерью, едва успеваю отступить в сторону.

– А я как раз хотела с тобой поговорить.

– Я занят, мама, мне надо…

– Чем ты там занят? Помощи от тебя не дождешься, и я не вижу, чтобы ты что-то писал.

Мать вытирает руки об алый передник. Она всегда делает два, а то и три дела одновременно, словно обвиняя меня в праздности и лености. Эти впалые щеки, выцветшие глаза, бледная кожа… Хочется крикнуть, чтобы не морочила голову мне и себе, но на этом разговор не окончится.

– Я пишу, только…

– Только что?

– Я пишу там, напротив.

– Напротив? У тех, что ли?

«Те» означает одновременно и семейство Тинс, и остальных католиков в городе.

– Да, занят портретом.

Мать демонстративно вздыхает.

– Послушай, Янус, если тебе мастерская больше не нужна, я найду, куда лишнюю комнату пристроить, нам тут каждая монета дорога.

Долго гадать не нужно, для какого дела она пристроит мою комнату. Ее голова занята исключительно деньгами и тем, как их достать. К гадалке не ходи, если разговор продолжится, она непременно напомнит, что отец советовал писать картины здесь, в гостинице. Так далеко наш разговор заводить не стоит.

– Да, мама, знаю.

– Очень хорошо. Что насчет сегодня?

– Ах да, я постою за баром, мы же договаривались.

Она поджимает бескровные губы и удаляется с грелкой в руках, но внизу оборачивается:

– Я что хочу сказать, если ты туда с концами перебрался, то…

Поспешно бегу вверх по лестнице. Еще немного, и моя собственная мать станет сводней. Через плечо кричу ей, что обо всем подумаю.

Что ж, задержался на двадцать минут, но чего стоит эта проволочка по сравнению с тем, сколько времени я потерял из-за собственной глупости!

Я напишу портрет Таннеке иначе, чем портрет Кат. Ван Рейвен прав: там зритель остается снаружи – видит, что девушка задремала, и на цыпочках пятится назад, чтобы не мешать, готовый прикрыть за собой дверь. Глупость, какая глупость! Такая перспектива не предполагает вовлеченности!

Я сижу, она стоит – это пробуждает трепет и полностью меняет дело. Она полностью присутствует на картине, и дело не только в позе. Она властвует над пространством, обозревает свои действия.

Может статься, ты сидишь за столом, пока она готовит. Ты больше не нагрянувший соглядатай, а желанный гость. Возможно, тебя уже чем-нибудь угостили, и ты сидишь и наблюдаешь за ее хлопотами. Конечно, ты мог бы ей помочь, но она явно лучше знает, что к чему, так что пускай хлопочет – а ты смотри в свое удовольствие. Когда зритель никуда не спешит, вся сцена пропитывается спокойствием.

Внезапно на меня снисходит озарение. Побочным эффектом смены перспективы является теперь то, что точка схода находится у ее сердца, а не где-то над головой. Что за место, чтобы сойтись всем линиям! Надо будет рассказать Таннеке.

Снаружи красиво падает свет. На картине достаточно пространства, чтобы показать его игру. Благодаря свету на переднем и заднем плане создается различная глубина, что привлекает внимание к деталям. И все же тени не сдаются, а борются, рисуя предметы на свой собственный манер, – корзинка, хлебная корка, немецкая пивная кружка, синее полотно. Обе противоположности нужны, чтобы оживить предметы. Свет выдвигает ткань на передний план, тень образует на ней складки и придает глубину.

Таким образом, на маленькой картине создается насыщенное воздухом пространство. А как же я? Повелеваю ли я хозяйкой всего этого? Мне бы хотелось, но я остаюсь чужаком. Ах, как бы мне хотелось раствориться в этой картине и забыть о мире снаружи!

Нельзя, приходится довольствоваться радостью изображать реальность. Покажу и служанку, и кухню во всей их жизненности.

Однако меня заботит пространство справа. Нужна ли там эта полка с горшками? Кат считает, что нет, но что тогда должно занять их место? Как поступить с сахарницей и яичной скорлупой на переднем плане – они только мешают? Не стоит переносить на полотно каждую деталь, зрителям не обязательно знать, что Таннеке готовит хлебную кашу. С другой стороны, хлебная корзинка и медное ведерко для рыбы, с которым Катья ходит на рынок, пускай висят, они удачно заполняют пространство в углу между окном и головой Таннеке.

Таннеке, ты даже не представляешь, сколько радости мне приносишь. Твой сосредоточенный взгляд полон готовности услужить – скромный, но не отсутствующий, а вовлеченный. Одна рука приподнимает, вторая придерживает – именно это я ищу! Одна только ты, поглощенная своим делом, больше ничего не нужно, никакой дополнительной драмы. Покажем, что все хозяйство держится на твоих плечах. Ты прекрасно управляешься со всем, в том числе и с моей картиной.

– Завтра начинаем по-настоящему, – говорю я, приподнимая набросок. Здесь больше ничего менять не нужно.

Она ставит кувшин на стол и потягивается.

– Что такое? Отчего ты хмуришься?

– Ничего, хозяин, просто думаю, не стоит ли нам дождаться, чтобы Виллем вернулся в Гауду.

– Виллем! Виллем! Почему мы не можем просто вычеркнуть это имя?!

Таннеке испуганно на меня смотрит, и я умолкаю.

Но серьезно, почему всегда Виллем? Всех буквально корежит, стоит ему показаться. Если за ним не следить, он везде наводит свои порядки. Я не преувеличиваю, Мария Тинс даже поставила для него специальную плевательницу с песком, иначе он сплевывал бы прямо на чистый кафельный пол. Забавно, что Виллем в кои-то веки послушал мать, но теперь предпочитает плевать издалека, иначе ему неинтересно, поэтому весь пол вокруг загажен высохшей слюной. Ах, если бы Мария Тинс была хоть наполовину так же строга с сыном, как со мной!

И все же Таннеке права, как ни тяжело это признавать. Мне тоже следует отступить. У меня в руках самая прекрасная работа за всю карьеру, которая удовлетворит всех тещ и всех Ван Рейвенов на свете, я не позволю этому чучелу все испортить. Не может же тьма победить свет? Во имя изобразительного искусства я должен поступить разумно.

Таннеке выходит из кухни. Я смотрю в окошко на развешенное во дворе белье и наливаю себе кружку пива – авось наступит озарение.

Часом позже захожу наверх к Катарине. Она кормит Элизабет грудью: маленькие пальчики, тихое причмокивание. Присаживаюсь на край кровати по-отцовски тихо, чтобы не потревожить.

– Как там ее зубик?

– Хорошо, кажется, уже не болит. После обеда она хорошо поспала.

– Замечательно.

Кат поднимает на меня глаза.

– Что такое?

– Надо бы поговорить.

– Нам с тобой? – Кажется, она удивлена. – Как дела? В смысле с портретом?

– Прекрасно! Точнее, теперь я точно знаю, что должно получиться в итоге, поэтому…

– Поэтому тебя одолели сомнения?

Я решил в этот раз говорить прямо, так буду же следовать решению.

– Виллем снова в Делфте. Он хочет свести всех с ума, и меня тоже, потому что работать в такой атмосфере невозможно. А этот портрет, я уверен, заставит весь Делфт…

– Ян, что я могу поделать? Разве Виллем меня послушает?

– Я и не жду от тебя решений, просто хочу, чтобы ты знала о проблеме.

– Конечно, я знаю! Знаю лучше, чем кто-либо еще. Наверно, лучше дождаться, когда он уедет. Может, через пару дней, а может…

– В ноябре, наверняка никто не скажет.

– Чего ты от меня хочешь?

– Поговорить.

– Мы разговариваем.

Элизабет наелась. Кат дает ей отрыгнуть и откладывает в сторону, вручив погремушку. Малышка восхищенно рассматривает предмет и сучит ножками. Пробует сунуть погремушку в рот, но та слишком большая.

Кат тем временем застегивает лиф.

– Мне кажется, я знаю, что делать с Виллемом.

– Ты?

– Да, я. Только нужно сделать две вещи, которые, наверно, будут тебе не по душе… То есть не наверно, а точно.

– О господи! Я ничего не понимаю.

– Ты же помнишь о моей клятве?

– Какой еще клятве? – Кат озадаченно смотрит на меня.

– Конечно, помнишь. – Мне насилу удается скрыть досаду. – Никогда не заговаривать о том, что случилось.

– Ах, эту. И что?

– Боюсь, мне придется ее нарушить.

Кат собирается ответить, но в комнату врывается маленькая Мария – как раз стала дотягиваться до дверной ручки. Она показывает матери жемчужную сережку, зажатую в свободной руке.

– Что это, мама?

– Где ты ее взяла? Это настоящая жемчужина! Схватила со столика в соседней комнате?

– Можно мне ее себе забрать? – спрашивает Мария в ответ.

– Нет, милая, это дорогая вещь. Положи на место.

– Папа и мама разговаривают, отнеси назад, – говорю я.

Мария никуда не уходит, наоборот, взбирается на кровать. Немного подумав, она спрашивает:

– А что такое жужина?

– Не жужина, а жемчужина, – улыбается Кат.

– Откуда она берется?

– Спроси у отца.

Дочь поворачивается ко мне.

– Что это, папа?

– Мама же сказала, жемчужина. Их достают из воды, из грязного ила.

– Как это? Они прямо так и лежат на пляже?

– Нет, прячутся внутри скользких и липких устричных раковин.

– А кто их туда прячет? Принцессы?

– Может быть. Говорят, это всего лишь простая песчинка.

– Не может быть! – недоверчиво восклицает Мария.

– Может. Если набраться терпения, можно превратить песчинку в жемчужину.

Мария рассматривает сережку с еще большим изумлением.

– И кто же их достает?

– Ловцы жемчужин. Жемчуг очень дорогой, только красивые и богатые женщины его носят. Может, тебе тоже доведется как-нибудь надеть ожерелье или сережки.

– Мама, а ты когда-нибудь носишь эти сережки?

– Если хочешь, надену сегодня.

– А есть жемчужины для папы?

– Нет, но папа может их нарисовать, и, между прочим, очень красиво. Он может превратить краску в жемчужину, никакая морская песчинка ему не нужна.

Мария уже не слушает – спрыгнула с кровати и бежит к зеркалу, перебирая короткими ножками. Девочка забирается на стул и подносит сережку к уху.

Мы с Кат переглядываемся. Мы делим не только нежность, родительство и радость, но и сомнения, особенно если нужно высказать что-то, чего так боится другой.

23. Катарина

Люди сделаны из гнилой древесины, любит повторять моя мать, прежде всего, объясняя пороки собственной семьи. Оттенок горькой насмешки в этих словах убеждает ее в собственном превосходстве… Или же утешает при взгляде на себя со стороны. Мария Тинс угодила в ловушку, расставленную меж двух поколений, ибо надеялась отдалиться от предков с их сомнительными добродетелями, но дала жизнь новому прощелыге. Мой брат ведет себя нелучшим образом, но покуда он держался от нас подальше, мать убеждала себя, что здесь, в Делфте, ей удалось начать заново и ее примерное поведение покрыло старые долги.

Однако Виллем появляется у нас все чаще, и мать сутулит плечи все сильнее. Она промокает платком уголки глаз, усмехается с неодобрением, снова заводит речь о гнилой древесине порой с сожалением, порой чуть ли не с гордостью за то, что Создатель возложил на нее столь тяжкое бремя, и с раздражением прихлебывает свой чай.

Мы никогда не обсуждаем Виллема, разве что если темы совсем не избежать, но и тогда говорим обиняками. Слишком велика боль, каждое неверно выбранное слово только подольет масла в огонь. Кроме того, что тут скажешь? Матери все известно, и я знаю, что она знает. Стоит ли мне таить обиду, что она слишком поздно велела прибить щеколду на дверь моей спальни? Вот уж нет, ведь сколько раз я, поддавшись на мольбы Виллема, открывала ту дверь своими руками.

Когда это началось?

Мы лежим в кровати, мне пять, ему десять. Он говорит, что всегда будет меня защищать. Конечно, отец злой. Мы слышим, как родители бранятся внизу, причем мать тоже за словом в карман не лезет. Виллем на всякий случай держит под одеялом палку, крепко сжимая ее в руках. Он пообещал, что огреет ею отца, если тот поднимет на меня руку.

Виллем силен, но пока еще недостаточно. Только в пятнадцать он сможет уложить отца на обе лопатки. Все предыдущие ссоры заканчиваются тем, что Виллем лежит на полу, часто в крови. Он даже гордится выбитым зубом и часто оттягивает губу, чтобы показать мне дыру. Через отверстие удобно свистеть, заявляет он. Вот только у него вообще маловато талантов, а тот, что по части музыки, так вообще на последнем месте. Однако печаль и гордость внутри его сплетаются в ядовитую смесь.

Все чего-то или кого-то боятся, только не Виллем. Боль не имеет над ним власти, он ввязывается в драку с парнями на голову выше его. Мои угрозы его только смешат, он наслаждается моим страхом, словно путает его с уважением и не знает других способов его завоевать.

Год назад Виллема отсюда выволакивала городская стража. Их оплеухи не произвели на него особого впечатления. Он смотрел на меня, словно говоря: «Гляди, сестренка, мне все нипочем!»

Только с Таннеке он не отваживается мериться силой. Не то чтобы он ее слушал, но боится утратить мое сочувствие. Женщин надо защищать, а не колотить. Он все еще считает, что защищает меня, и думает, что я тоже так это воспринимаю, что у меня к нему слабость. В последнем, впрочем, я с ним согласна.

Есть и еще одна причина, почему он побаивается задевать Таннеке: однажды она дала ему отпор. В тот день мать назвала его никчемным бездельником, и Виллем разозлился. Как обычно, он ходил кругами и маялся похмельем. Похоже, все еще досадовал на того, с кем накануне повздорил в кабаке, и только искал повода сорваться. Он принялся честить мать на чем свет стоит, при этом размахивая ножкой от стола. Скорее всего, он просто валял дурака и вряд ли собирался драться, но мебели и картинам в комнате угрожала опасность. Все произошло у меня на глазах. Таннеке ухватила глиняный кувшин и, подобравшись сзади, без тени сомнения треснула Виллема по голове. Он постоял пару мгновений, словно осмысливая, что произошло, и рухнул как подкошенный – выпустил ножку стола и раскинул руки, словно собирался приподнять земной шар.

Таннеке повернулась к матери, все еще держа в руке ручку от кувшина, и извинилась, будто было за что.

Мать только выдохнула:

– Ох ты ж господи!

Подумать только, что я расстроилась, когда Виллема отправили жить с отцом. Кто же будет меня защищать? До меня не сразу дошло, что отец остался в Гауде и теперь опасность грозила с другой стороны. Мой брат вышел из роли защитника и уже спустя год в первую нашу встречу после разъезда начал пытаться взыскать с меня то, что я ему задолжала, – по его мнению. В те времена он преспокойно мог стянуть с себя брюки, демонстрируя висящий член, и шутливо спросить, что ему с ним делать. Вскоре он ясно дал понять, что бы ему хотелось, чтоб я сделала. Насколько я знаю, он никогда не донимал Корнелию. Она была на три года старше его самого. Конечно, Виллем обзывал ее косоглазой и передразнивал – как сейчас помню этот его мерзкий голосок, – но в целом все было вполне невинно. К тому же Корнелия могла постоять за себя. Перед глазами до сих пор стоит картина, как она по велению отца перетаскивала кирпичи. Я так ею восхищалась и мечтала, чтобы меня тоже позвали на подмогу, но меня всегда отправляли в кухню к матери.

Только вот у Корнелии не хватило сил, чтобы справиться с болезнью.

Днем раньше она была вполне здорова, и вдруг слегла с жаром, потом пошла волдырями и вскоре скончалась. Никогда не забуду тот вечер: сестра выплюнула суп, которым я пыталась кормить ее с ложечки, и уставилась в потолок. Наелась, подумали мы сперва. Только ее взгляд застыл навечно, мы даже вздрогнуть не успели, как из ее груди вырвался последний выдох.

Я растерялась, закричала, стала ее трясти, но мама оттянула меня и прижала к себе. Тогда пришли слезы. Моя милая сестра умерла.

Ее последним словом стало «спасибо». Не самое плохое слово на свете, что уж.

Мне ясно запомнился день, когда гроб с ее телом погрузили на баржу, чтобы захоронить в Гауде в фамильном склепе. Один из носильщиков поскользнулся и уронил гроб на дощатый пол. Все заохали, мать чуть с ума не сошла. Мне часто снится тот случай, и во сне крышка гроба распахивается и выясняется, что Корнелия вовсе не умерла. Она без труда садится, вся в белых одеждах, и спрашивает: «Зачем вы сунули меня в этот гроб? Сама в него и ложись!» – и целится в меня бледным пальцем. Собравшиеся оглядываются, словно взвешивая ее слова, и тут чья-то рука ложится мне на плечо. Я вздрагиваю. Корнелия права, мне нужно занять ее место. Здесь бы мне и проснуться. Слава богу, всякий раз это пока еще удается.

Я не могу больше расспросить Корнелию о бедах из прошлого, но остается моя мать. Может, и заведу разговор, когда все поуляжется. Для этого надо, чтобы Виллема засадили в тюрьму, только так мы будем в безопасности.

С каждым его наездом из Гауды он опускается все ниже, словно намеренно ищет беды на свою голову. Нанимается в услужение, но через неделю его рассчитывают. Пьет немерено и задирает каждого встречного, однако силен по-прежнему. Однажды я видела, как Виллем повалил на землю здоровенного мужика, который крикнул ему какую-то гадость. Народу вокруг стояло много, но вступиться за парня никто не рискнул – им хватило того, что увидели.

У Виллема сильное тело и слабая голова. Результат налицо: он лезет на рожон всякий раз, когда ему что-то не нравится. Зовет собственную мать свиньей и грозится изодрать в клочья ее картины. Под предлогом, что хочет извиниться за свое поведение, вечно норовит проникнуть ко мне в спальню. Скорее всего, моя вина в том, что я слишком податлива. Случалось, что Виллем рыдал вместе со мной, но утешаться желал только одним способом.

Думаю, мать не вмешивается, потому что сама его боится. Однажды она заперлась у себя в комнате на целых два дня и ела то, что я приносила ей под дверь. Когда я постучала и сказала, что Виллем успокоился, она сначала мне не поверила и осмелилась выйти из комнаты только на следующее утро. В комнате стояла страшная вонь от того, что она справляла нужду в пустую кастрюльку из-под еды.

Выходит, это отец напустил беду на наши головы, махнув рукой на сына. К тому же отец был очень скуп. Мать отдала двадцать шесть гульденов за разрешение бить в колокола на похоронах Корнелии. Отец счел это пустым расточительством.

Кирпичник, так звали его в Гауде. Он досаждал всей округе криками и бранью, которые порой продолжались до поздней ночи. До сих пор помню, как часто к нам приходили соседи – заявлялись на порог, а иногда и в прихожую. Мы втроем маячили наверху на лестнице в белых рубашках, не понимая и половины из тех ругательств, которыми они обменивались с отцом, – я, по крайней мере, в силу молодости не понимала.

Мать говорит, что отец еще проявлял привязанность, когда я была совсем крошкой. Однако чем яростнее он огрызался на жизнь, тем сильней она била в ответ. Он стал видеть только собственные потребности, но вскоре и о них позабыл, ожесточился. Любовь матери к дочерям его только раздражала. Он решил разделить нас с Виллемом. Например, покупал ему башмаки, в то время как мы с Корнелией ходили в обносках. В округе нас прозвали бродяжками.

Теперь мне кажется, что отец пытался сделать Виллема зависимым, выделяя его из всех детей. Тому не оставалось ничего другого, кроме как остаться в Гауде, чтобы доказать свою верность отцу.

Если подумать, отец здорово освоил этот прием. Он терпеть не мог чувствовать себя виноватым, поэтому изо всех сил старался поменяться ролями.

Его поведение послужило примером Виллему. Без лишних слов он усвоил, как делать людей зависимыми, унижая, манипулируя и угрожая. Я была благодарной жертвой. Виллем счел меня безвольной и покорной, таким образом мое тело оказалось в его распоряжении.

На неделе Ян спросил, почему я так редко говорю об отце и Таннеке рассказывает вещи, о которых он понятия не имел.

Но зачем я буду все усложнять? Нужно будет объяснять то, что я сама понимаю лишь смутно. Как переплелись наши жизни, как одна боль тянет за собой другую. Придется говорить о том, что мне видится, будто Виллем частично перенял роль моего отца, что он одновременно и защитник, и обидчик. Однако все еще сложнее: придется признать, что я сама пребываю в раздвоенности, что ненавижу себя, но не могу ничего изменить. Да, я добровольно отдалась Виллему. Да, я сострадала, хотела сохранить худой мир, хотела отдать что-то взамен. Ян никогда не поймет, почему я сдалась на милость насильнику, он только еще больше запутается.

Только богу известно, что за картину он тогда напишет!

Я только хочу, чтобы он простил и забыл. Но самое главное, я не хочу, чтобы наши дети стали следующими в этой веренице горестей.

24. Таннеке

Как и следовало ожидать, Виллем в тот же вечер заявляется на порог и тарабанит в дверь, бранясь на всю округу. Затем начинает выкрикивать нас по именам. Как хорошо, что я вовремя заперла двери. Пускай на улице и останется.

Виллем подбирается к окну и пьяно вопит, что Мария Тинс не имеет права называть себя матерью. Та закрывает уши руками и съеживается, ей на глаза набегают слезы. В конце концов, она не выдерживает и поспешно уходит наверх.

Просыпается малышка Элизабет, а за ней и маленькая Мария. Мария Тинс кричит сверху Катарине, чтобы успокоила детей. Я предлагаю помощь, но Катарина наотрез отказывается. Ей легче успокоить детей, чем саму себя. «Иду, иду», – кричит она матери.

Я остаюсь одна с проклятиями, сыпящимися в окно. Нет, это невыносимо! Встаю и подхожу к окну. Велю Виллему убираться прочь и проспаться. Никто ему не откроет.

– Так куда мне идти, если вы меня не пускаете?

– На постоялый двор, куда же еще.

– Таннеке, открой, я просто хочу поговорить! Вот увидишь, все будет хорошо.

– Ваша мать не желает вас видеть в таком состоянии.

– Да я вовсе не пьян, ты же меня через дверь не видишь! Пусти, тут дождь идет.

Подумаешь, пара капель. Переживет.

Виллем бьет в стекло. От души надеюсь, что оно выдержит. Конечно, мне следовало вовремя закрыть ставни.

Виллем начинает подвывать, словно дитя малое.

– Таннеке, если не откроешь, придется пойти на постоялый двор, что напротив. Подумай сама, что дальше будет? Увижу Яна, а я на него зол. Если он опять не станет отвечать мне на вопросы, я там все разнесу.

– Ну, вот видите, вы пьяны.

– Ты меня сама вынуждаешь, мне надо с кем-то поговорить.

– Все крушить направо и налево, это разговор, по-вашему?

– Я, черт возьми, требую объяснений, что означает эта его картинка! Имею я право знать? Господи, Таннеке, тут такая холодрыга!

– Да какая вам разница? Картину продали в другой город, Ян усвоил урок, можете не сомневаться.

Позади скрипит лестница. Поворачиваю голову: в дверном проеме стоит Катарина в халате и, скрестив руки, слушает нашу милую беседу.

– Ты-то откуда знаешь? – недоверчиво спрашивает Виллем.

– Он мне сам сказал. Он же пишет мой портрет в кухне, сами видели. Вам вообще не стоит переживать.

Чем дольше он молчит, тем больше надежды, что уберется восвояси.

– А Кат что думает? Он ведь и ее оскорбил…

Быстро поворачиваюсь к ней. Кат молчит, кажется, решила, что лучше не вмешиваться.

– Ваша сестра желает, чтобы он наконец-то начал зарабатывать, для этого надо написать достойную картину, поэтому лучше оставить его в покое. Я замолвлю за вас словечко. Если у него будет много заказов, вам это только на руку, наверняка и вам что-то да перепадет.

– Ага, как от материнского наследства.

Что ж, тут он прав. Прошлым летом Виллем остался страшно недоволен своей долей.

Снаружи что-то происходит. Слышу еще один мужской голос и смех. Похоже, Виллем повстречал знакомца и завел с ним беседу.

Голоса удаляются. Слава богу, убрались подальше.

Все стихает. Только тогда Катарина успокаивается и садится, но все зыркает на дверь, словно Виллем вот-вот появится.

Передаю ей шитье. Она принимает его и неохотно работает иглой.

Мы молчим. По улице проходит ночной дозор. Должно быть, время около одиннадцати.

Минутой спустя мое сердце вздрагивает, потому что Виллем снова тут как тут. О господи! Опять все сначала?

Ставни теперь закрыты, но мы все слышим.

– Эй, вы там? Свет горит! Я вас вижу! Откройте дверь, черт вас возьми!

Я подскакиваю на стуле, но Катарина спокойна. Я наблюдаю за всем, что происходит, ни капельки не понимая. Она встает, выходит из комнаты, отпирает дверь и впускает Виллема. Я слишком поражена и не успеваю ничего сделать. Катарина обнимает брата. Тот разражается рыданиями, гладит ее по волосам, ласково шепчет слова, которых не разобрать.

– Таннеке, принеси полотенце, – просит Катарина.

Я приношу.

Она вытирает ему волосы и спрашивает, не принести ли поесть. Он трясет головой. Виллем стоит уже без плаща – крепкие ручищи безвольно висят вдоль тела.

– Ты точно не голоден?

Он снова качает головой.

– Пойдем наверх.

– Хозяйка, – бормочу я. – Кровать на чердаке не застелена.

– Значит, поспит у меня. Всем будет лучше.

Виллем бредет за ней покорно, как барашек. В наступившей тишине слышу, как колотится мое сердце. Кто-нибудь на свете объяснит мне, что сейчас произошло?

Четверть часа спустя, прибрав внизу, иду наверх со свечой в руке. Проходя мимо комнаты Марии Тинс, вижу, что хозяйка сидит на кровати, – поняла, что произошло, и требует у меня рассказа. Я предлагаю поговорить завтра, но Мария Тинс слишком злится на дочь и на сына. Она хочет, чтобы я вмешалась, но вскоре сама понимает, что ничего не выйдет, мне даже не приходится ей возражать. Она медленно забирается в постель, словно вконец обессилела от своих гневных слов. Желаю ей спокойной ночи и запираю дверь.

Останавливаюсь у двери в детскую, прислушиваюсь. Девочки уснули. Из-за двери Катарины доносится тихий шепот. Надеюсь, на том дело и кончится. Разворачиваюсь и тихо бреду к себе на чердак.

Примерно с час ворочаюсь в постели, о сне и речи нет. Внизу раздается стук в дверь. Я вскакиваю с кровати и бегу вниз. На пороге – несколько мужчин, озаренные светом двух факелов. Первым стоит начальник городской стражи, на нем широкополая шляпа, грудь перехлестнута двумя ремнями, на бедре висит рапира. Его ребята справа и слева держат факелы. Вместе со стражей в дом входит Ян.

– Боже, а вы-то что тут делаете?

– Виллем здесь? – спрашивает Ян.

– Наверху.

Он многозначительно смотрит на начальника стражи.

Мужчины поднимаются по лестнице. Я ступаю за ними и вижу, что Ян указывает на дверь в комнату Катарины.

События разворачиваются стремительно. Кажется, внутри дерутся, потому что там раздаются крики. Мария Тинс выглядывает из-за угла. Двое стражников под руки выволакивают Виллема в коридор, тот упирается, словно осел. Я отступаю вниз. Мария Тинс осеняет себя крестом. Девочки снова просыпаются и плачут, но никто не спешит их утешить. Начальник стражи выходит вслед за своими парнями и отвешивает Виллему хорошего подзатыльника. Тот цепляется за перила. Начальнику стражи приходится заломить ему руки и связать за спиной, только тогда Виллема удается спустить по лестнице, понукая при каждом шаге. Между тем Ян выходит из комнаты Катарины, рукой держась за глаз, – досталось бедняге. Катарина в ночной рубашке хлопочет вокруг него, позабыв о брате, о котором еще час назад так пеклась. Поди тут пойми, что к чему.

Виллема наконец-то выталкивают на улицу. Шум постепенно стихает, и покой возвращается. Ян остается с Катариной. Мария Тинс с восклицаниями «какой ужас» и «какой кошмар» уползает к себе и для верности запирает дверь. Я иду к девочкам. Вскоре они обе засыпают, и я могу подняться к себе. Слава богу!

На следующее утро глаз у Яна наливается синим, но ему, похоже, все равно.

– Синий – самый прекрасный на свете цвет, – беззаботно щебечет он. – Цвет фараонов!

Ян поджидает меня, потирая руки, ему не терпится скорее продолжить работу. Мне интересно, что он сказал начальнику стражи, чтобы тот явился к нам среди ночи. Может, Катарина приложила к этому руку? Кто-то из них должен понимать, что случилось.

Но, как принято в этом доме, никто и слова не говорит о том, что произошло накануне. Вы только представьте! Словно все, что произошло, было всего лишь дурным сном: Виллема увели, и добродетельная жизнь идет своим чередом.

У Яна голова другим занята. Насвистывая, он расставляет на столе предметы то так, то эдак. Скорей бы уже приступал к работе, эта суета здорово раздражает. Неудивительно, что он так мало пишет, если все время все меняет. По тому, как он хмурит брови, заключаю, что новая расстановка ему опять не вполне по нраву.

Когда мы встречаемся взглядом, он улыбается, словно прося прощения.

– Тан, ты ни при чем, мне самому надо сделать выбор, и у меня три варианта.

– Дай-ка догадаюсь: плохой, хороший и выбор Яна.

– А ты хорошенько меня изучила! Знаешь, Таннеке, в широком смысле все на свете можно разделить на три части. Например, существует три вида цветов. Сейчас мы приступим к грунтовому нижнему слою, здесь цвета рождаются из темноты. Второй слой – это, собственно, сами краски и есть: зеленый, красный и синий. А верхним слоем идут световые оттенки, которые придают всему жизнь. В общем, все сущее распадается на троицы, в том числе божественное, но не только, жизненное тоже – земля, вода и воздух. Между прочим, бывает и три сорта женщин.

– Неужели? И к которому из них отношусь я?

– К трудолюбивому. К тем, кто закатывает рукава, не переживает по пустякам и смотрит, куда причалит корабль. Об остальных двух, пожалуй, не буду распространяться, они в этом доме тоже обитают.

Ян криво усмехается. Кажется, он чувствует себя вполне привольно – вот и хорошо.

– Значит, потом будет второй слой, с настоящими красками?

– Верно. Кстати, о цветах: можешь повязать тот синий передник? Цвет привлечет взгляд, у меня и пигмент дома заготовлен.

– Я бы ни за что не повязала такой передник за работой.

– Ну и что? Слушай, у тебя где-то были такие зеленые нарукавники, надевай их тоже.

– Но…

Сразу же умолкаю, потому что Ян глядит на меня дружелюбно, но требовательно.

Когда я возвращаюсь, он поясняет, что все вертится вокруг искусства. Существует три способа понимать жизнь, и один из них – с помощью искусства. Яна редко увидишь таким довольным. Насвистывая, он берет широкую кисть.

Когда он увлекается работой, нарочито беззаботным тоном интересуюсь, остался бы он жить в Делфте навсегда и скольких детей хотел бы иметь, насколько большой дом он купит, когда картины пойдут нарасхват. Ян отвечает, что все это не имеет для него значения, покуда у него будет мастерская с окнами на север, потому что иначе в комнату попадает слишком много солнца.

– Свет важен для всех, как я считаю. Тебе ведь тоже хочется подобраться поближе к солнцу, правда?

Понятия не имею, как он себе это представляет, поэтому быстро задаю следующий вопрос: какую из своих работ он считает самой удачной. Ян отвечает, что сейчас над ней работает.

На самом деле, меня интересует, что он задумал. Ведь он недаром позвал вчера городскую стражу. Что он там восклицал? «Виллем! Виллем! Почему мы не можем просто вычеркнуть это имя?!»

Бьюсь об заклад, Ян придумал, как достичь цели: пошел к стражникам и поднял тревогу, наверняка зная, что Виллема обнаружат у Катарины в комнате, только каким образом?

Выходит, они сговорились! Теперь понятно, почему Катарина повела брата к себе. Они оба хотели, чтобы городские стражники его там обнаружили. Но зачем? Виллем собирался уснуть, вот и все.

– Как дела у дам? – интересуется Ян, замешивая коричневый на палитре. Судя по его движениям, дело продвигается хорошо.

– По-моему, обе расстроены. Катарине еще предстоит сегодня объясняться со стражниками. Они решат, что дальше делать с Виллемом.

Ян кивает, но ничего не говорит. Понятное дело!

– Не удивлюсь, если его надолго запрут в темницу.

Снова тишина.

Ян, ты выдаешь себя! Думаешь, я совсем ничего не соображаю? Теперь, когда все позади, ты сияешь, как медный грош, и пишешь с небывалым удовольствием. Ни малейшего удивления или облегчения. Конечно, ведь ты сам все придумал.

– По-моему, Мария Тинс пишет письмо бывшему супругу о том, что Виллем не скоро появится дома. Не знаю, расстроится тот или не очень. Вы с ним вообще встречались?

Ян качает головой.

– Маленький такой, неприглядный человечишка. Глаза то и дело шныряют по сторонам, вечно командует, мол, то надо сделать и это, а сам и пальцем не шевельнет. Так занят, что о своих обязанностях и не вспомнит. Например, что ему следовало бы посылать бывшей жене двадцать четыре гульдена в неделю. Конечно, этой жалкой подачки не хватило бы, чтобы прокормить двух дочерей, но он и об этом забывал, так что хозяйке приходилось, поджав хвост, приезжать самой.

– Но она забрала из Гауды все эти картины, верно?

– Еще бы! Два полных ящика! Только удалость ей это потому, что муж ничего не смыслил в искусстве. Знай он им цену, костьми бы лег, но не уступил.

Ян кивает и говорит, что нижний слой почти готов. Значит, опять ждать три дня. Работы у меня, конечно, полно, но хотелось бы дознаться, что произошло.

– Хорошо, что вчера стража нагрянула. Не пойму только, как они догадались, где искать Виллема. В смысле он так быстро проскочил и юркнул в комнату Катарины. Вообще он там никогда не бывает. – Я пытаюсь говорить невинным тоном.

Ян столь же невинно поджимает губы.

Мы с ним друг друга стоим.

– Самое главное, что наш мучитель больше нас не потревожит.

– Очень за вас рада.

Он водит кистью с горящими глазами, но вскоре откладывает ее в сторону.

– Ты особенная женщина, Таннеке. Не такая, как другие в этом доме.

– Что вы имеете в виду?

– Потому что здешние обитатели имеют привычку все заметать под ковер, а ты по натуре любопытна. Мне это непривычно. Я в целом закончил, но мне нужна бутылочка с лаком, она стоит на столе у меня в мастерской.

– Принести ее?

– Было бы очень любезно с твоей стороны, я бы пока еще кое-каких штрихов добавил.

Вот так поручение, как будто у меня своих дел мало, бурчу я себе под нос, выходя под накрапывающий дождик. Яну прекрасно известно, что меня с души воротит от «Мехелена». Почему он утром сам не подумал, что ему понадобится?

Вхожу в гостиницу, не обращая внимания на шум и гам, и поспешно шагаю к лестнице. Кажется, удалось.

В мастерской меня одолевает желание открыть нараспашку окно. Ну и запашок тут! Над заплесневелым куском хлеба вьются мухи, на столе и на полу валяются рисунки. Смотри-ка, а вот и я. И еще одна, и еще.

Вот и нужная бутылочка. Рядом с ней лежит книга, на книге – письмо. Конверт надписан почерком Катарины. Как странно, что Ян оставил его здесь.

Прислушиваюсь: в коридоре никого. Конечно, это не мое дело, но мне очень хочется знать, что там написано. Петельки, закорючки, черточки и точки. О чем они говорят? Ян нарочно отправил меня сюда, зная, что я не умею читать?

На лестнице раздаются тяжелые шаги, и какой-то парень просовывает голову в дверь.

– Ты Сьяан? Нет, не похожа.

Подхожу к нему на пару шагов. Когда нужно, я быстро соображаю.

– Зависит от тебя! Закрой-ка дверь.

Он повинуется и оглядывается вокруг, словно жалеет, что сюда заглянул. У парня сутулые плечи и заячья губа.

– Не очень-то у тебя уютно, и кровать узковата. Ты берешь гульден, верно? Давай раздевайся, я тороплюсь.

Он садится и стягивает с себя пыльные сапоги.

– Обожди минутку, сперва сделай для меня кое-что.

– Я? Для тебя? – Парень таращится на меня во все глаза. – Что ты еще выдумала? Ложись лучше на спинку! Впрочем, на живот тоже можно, ха-ха!

– Иди сюда! – Строгий тон срабатывает, и парень поднимается.

– Что там такое?

– Прочти мне, что тут написано.

– Это еще зачем?

– Затем, что я читать не умею, что тут непонятного.

– И что это за письмо? – спрашивает он, вырывая конверт у меня из пальцев.

– Вот ты мне и расскажешь, да поторопись, а то возьму два гульдена.

– Да погоди ты!

Он смотрит на меня с сомнением и начинает читать про себя. Мое сердце стучит как бешеное, прислушиваюсь, не идет ли кто.

Подхожу поближе к Заячьей Губе. Тот откашливается и читает вслух:

– «Сердце мое, сейчас почти полночь. Меня одолевают сомнения, стоит ли тебе писать». Слушай, это точно тебе?

– Кому еще? Он просто забыл, что я читать не умею! Давай дальше.

Парень подносит бумагу к глазам:

– «Сегодняшняя месса перевернула мне душу». Какая еще месса? Твой милый, что ли, католик?

– Ты или читай, или выметайся отсюда!

– Ладно, ладно, уймись! – Он делает глубокий вдох и читает дальше. – «Пастор так вдохновенно рассказывал об испытании Авраама просьбой пожертвовать Исааком… Его слова вселили в меня мужество. Жаль, что тебя не было рядом».

Ага, вот и след! Если письмо предназначено Яну, значит, он не мог прийти на мессу. Когда это могло быть? Кажется, полгода назад он лежал в постели с жаром.

– Слушай, а там наверху даты нет?

Заячья Губа качает головой и читает дальше письмо, которое я нашла возле бутылочки с лаком. Ян, наверное, не хотел бы, чтобы я его прочла. А может, наоборот, он не зря оставил его на виду, а не спрятал в шкатулку? Что, если ему вообще никакой лак и не нужен?

– «Этот вопрос уже задавался, однако ответа не последовало. Спрошу еще раз напрямую, теперь ты не отвертишься. Для меня это важно, и для тебя тоже».

Жестом велю Заячьей Губе читать дальше.

– «Я люблю тебя всем сердцем, однако не смей больше так разговаривать с моей матерью, она очень обижена».

Все верно, она пишет после той ссоры в прошлом году. Никогда не забуду, как Ян ревел, словно бык. Что же там у них стряслось? Кажется, Мария Тинс начала с ворчания насчет его манер и привычки ходить по дому в сапогах, а потом прошлась по поводу его художественных успехов – в общем, ничего не забыла. Господин зять оскорбился, помянул Виллема и вроде бы на этом все закончилось, он схватил свои пожитки и вернулся сюда, а Катарина последовала за ним.

Слышу за спиной какой-то скрип и, вздрогнув, оборачиваюсь. Слава богу, звук доносится сверху. Заячья Губа читает дальше:

– «Пойми, что боль моей матери становится моей. Когда вижу, как она отводит взгляд, как молчит… Пойми, ускользнуть у меня не получится. Я задам тебе два вопроса. Если они тебе будут неугодны, за последствия я не ручаюсь. Звучит жестоко, но так и есть. Тогда я просто не знаю. Не потому, что не хочу, а потому, что не получится. Во-первых, я прошу тебя помириться с моей матерью, а во-вторых, больше об этом не заговаривать. Ни сегодня, ни завтра, никогда. То, что сделал со мной Виллем, нельзя исправить».

Заячья Губа переворачивает страницу.

– Слушай, сколько это нытье еще будет продолжаться?

Кладу руку ему на плечо, мне надо сообразить. «То, что сделал со мной Виллем». Значит, Катарина пишет письмо, чтобы Ян больше не заговаривал… О чем? О том, что сделал Виллем, об этом слишком больно говорить…

– Ну, ладно, ты раздеваться будешь или как? – Заячья Губа кладет письмо на стол и распахивает объятья.

– Эй, погоди! Сейчас приду, сбегаю кой за чем. Скоро вернусь, ты пока раздевайся и ложись.

Снискав крепких ругательств на свою голову, хватаю бутылочку с лаком и выбегаю из комнаты прежде, чем парень успевает меня схватить. Поспешно, но осторожно спускаюсь вниз по лестнице – в одних носках он вряд ли за мной погонится.

Мысли в голове трутся друг о друга, словно зерна в мельнице. Письмо написано в прошлом году, сперва они поссорились, а неделю спустя Катарина переехала в «Мехелен», поступив против материнской воли. Значит, она писала до того, как перебралась сюда, то есть Ян дал обещание молчать, и это обещание сыграло свою роль, потому что Катарина решила остаться с Яном. Все ясно.

«То, что сделал со мной Виллем, нельзя исправить»…

Что он сделал своей сестре? О чем речь? Вряд ли простая обида, что-то важное…

Защелка на двери, Катарина в странном состоянии, Ян уехал… Семейный портрет.

Нет, голова совсем не варит.

Наспех бегу между лужами, свежий ветер дует в лицо, помогая собрать мысли в кучу. Ян пообещал не говорить о ее страдании, и Катарина ушла из дома вслед за ним. Он забрал ее у матери, хоть и ненадолго, ведь вскоре она вернулась обратно… из-за портрета.

За этим Ян послал меня сюда, чтобы я нашла и прочла письмо, ведь иначе он не оставил бы его лежать на столе просто так? Хотел разделить с кем-то тяжелое бремя правды, не говоря о ней ни слова, дабы не нарушать обещание?

Он ведь не обещал Катарине хранить письмо вдали от чужих глаз – наверняка Ян так и рассуждает.

О картине в письме тоже ни слова. Значит, для Яна работа была единственным способом отплатить шурину – не словом и тем более не кулаком, а кистью.

Бордельная сцена рассказывает о том, что творилось в доме Тинс до того, как на двери появилась защелка.

25. Ян

Много лет я боялся, что Виллем снова объявится.

Не успел я опомниться, а печаль эта угнездилась в моей душе, размахивая ножкой от стола.

Может, именно потому, что он всегда был для меня чужим, ему удалось так глубоко заползти мне под кожу. С каким презрением он на меня смотрел! Его всегда заботило только то, что он думает о людях, и нисколько не волновало, что думают о нем. Стоило ему взглянуть на меня, в живот словно вонзался холодный кинжал, и этот холод распространялся по всему телу. Стоило хоть пару мгновений постоять под таким взглядом, как на меня накатывала слабость. Мне словно бы следовало признать то, что Виллем знал давным-давно: в моем теле не осталось ни одной кости, из нас двоих он был сильнее.

Его ни капли не смущало отсутствие работы и денег, он никому не уступал ни на шаг, тем более мне. В каком-то смысле он был свободен, потому что сам не знал, куда вывезет кривая. У Виллема наготове всегда была куча причин, почему из него ничего не вышло. Пускай он отравлял все вокруг своим желчным нравом, ему-то что за печаль.

Когда ему для разнообразия случалось бывать в хорошем расположении духа, он запросто мог разговориться с незнакомцами, и вскоре те уже хохотали. Он угощал всех в трактире, а потом забывал расплатиться – впрочем, на самом ли деле забывал? – и все на свете сходило ему с рук.

Если человек не стремится к свету, не чувствует его зов, то у него нет необходимости совершенствоваться. В этом мы с ним полные противоположности.

Говорю начистоту, потому что теперь все позади. Не спрашивайте как, но я с ним рассчитался, и если не для собственного спокойствия, то ради благополучия тех, кто здесь живет. Так лучше. Дом на Ауде-Лангендайк заслужил немного покоя.

Суд рассмотрит дело, и, если Виллему не повезет, ближайшие годы он проведет в тюрьме, строгая бревна для верфи.

Дни становятся холоднее. Стаи ласточек рассекают в небе, покрытом хмурыми плотными тучами. Работаю, укутавшись в полосатый халат, и взращиваю новообращенный оптимизм, следуя четвертому уроку Карела: просыпаясь каждое утро, радуйся тому, что можешь видеть. Абсолютно верно, разумеется. Было бы неблагодарно с моей стороны не использовать свою способность, ведь она ведет меня по жизни. Теперь в самую раннюю рань я выхожу на рынок и смотрю во все глаза. Вот пекарь нанизывает на палки свежие рогалики. Сын лекаря ловко влезает на фонарный столб и гасит свечи. Дальше по улице машет метлой дворник. На востоке розовеет небо. На северо-западе башни Старой церкви возвышаются над ступенчатыми фасадами.

Таннеке все еще удивленно поглядывает на меня, когда я прихожу рано, хотя уже две недели подряд я по утрам помогаю одевать маленькую Марию, сажаю ее на горшок и выискиваю вшей.

Что тут творится? В прихожей пусто, всю мебель куда-то вынесли. Ох, господи! Сегодня же суббота. Таннеке не до меня, ей нужно убирать дом. Иначе нельзя, а как же, ведь идеальная чистота в доме подтверждает моральную чистоту Марии Тинс в глазах людей, поэтому с самого утра в доме передвигают мебель, выбивают на улице ковры, с мылом отмывают кафельный пол, а потом начищают песком. Бедной Катарине приходится помогать. Когда-то я воспротивился, сказав, что это не дело для матери маленьких детей, но она спросила, не хочу ли я поработать вместо нее. Так совпало, что ее мать слышала разговор, так что я воздержался от дальнейших замечаний, для виду стряхнул пыль с парочки стульев и плинтусов и улизнул при первой же возможности.

Ладно, значит, картина подождет. Может, прогуляться до цирюльника? Тот снова начнет мне советовать отпустить усы… Ни за что, пусть они придают мужественности, но до чего колются! К тому же мне моих кудрей хватает – пока вымоешь, пока расчешешь.

Лучше вернусь домой растолочь бразильскую охру, купленную вчера. Когда-нибудь, обещаю я сам себе, бредя вдоль канала и пиная опавшие листья, найму помощника, который избавит меня от подобных дел.

Вечером возвращаюсь на Ауде-Лангендайк и потихоньку крадусь вверх по лестнице, чтобы не разбудить Марию Тинс. В том нет нужды, она уже давно знает, что я каждую неделю ночую здесь, но это – часть маскарада, заложниками которого мы оба являемся.

Кат здоровается со мной, в голосе звенит прохладца. Она слишком быстро отводит глаза и продолжает штопать чулок с огромной дырищей на пятке.

Спрашиваю, что случилось. Жена качает головой и заговаривает о детях. Я не даю ей увести разговор в сторону и повторяю вопрос.

Кат, сидя в кресле-качалке у колыбельки, успокаивающим шепотом просит меня подать подушечку с иголками.

– Мать заходила сегодня в кухню, – в конце концов шепчет Кат, продев нитку в иголку.

– Вот как? Она видела портрет на мольберте?

– Да.

– Ну и?

– Ей показалось…

– Что ей показалось?

Кат работает иглой и наконец отвечает:

– Бледновато.

– Бледновато, значит.

– А еще…

– У нее еще замечания нашлись?

– Да, ей показалось, что та полка на стене совсем не к месту. Как и мне тоже, кстати.

– Полка с кувшинами? Но она же там есть!

– Почему ты сразу сердишься? Ты спросил, что она сказала, я тебе отвечаю.

– Прости.

Вот очередное подтверждение тому, что Мария Тинс не смыслит в искусстве. Кухня есть кухня. Сунув руки в карманы, сажусь в кресло напротив Кат.

– А что ей хотелось бы увидеть?

– Больше динамики, может, кого-то, кто входит.

– Нет, так вся выразительность сойдет на нет, двоих вполне достаточно.

– Каких двоих? Там одна Таннеке.

– И зритель.

Кат отвечает коротким кивком, столь многое говорящим.

– Мне кажется, это делает сцену такой восхитительно тихой.

– Прекрасно, – вздыхает Кат.

Ничего не понимаю. Я решил проблему с Виллемом, а она, даже спасибо не сказав, заводит разговор о кувшинах. Мы умолкаем, и только половицы поскрипывают в такт движению кресла.

– Насколько важно для тебя мнение матери? – спрашиваю я.

– В каком смысле?

– Я сказал, что напишу чудесный портрет, и ты мне поверила. Но стоит твоей матери отпустить замечание, которое к картине вообще не относится, как ты с ней соглашаешься.

Хуже спорящей Кат, приводящей нелепые доводы, только молчаливая Кат, которая пытается быть мудрой, делая вид, словно не слышала моих слов. Не говоря ни слова, она надевает новый чулок на грибок для штопки. Неужели подражает своей матери?

На следующее утро просыпаюсь рано и босиком иду в кухню. Самое время беспристрастно оценить композицию. Одна только мысль, что Мария Тинс может оказаться права…

Снаружи темно, приходится зажечь две свечи. Беру стул, сажусь перед картиной и представляю, что вижу ее впервые.

Что будет, если убрать полку с кувшинами? Останется голая белая стена в потеках и трещинах.

Что там говорила Мария Тинс? Бледновато… Она не понимает, что, добавив красок, я просто убью всю сцену. Цвета, которые там есть, должны быть самодостаточны.

Как же этого добиться?

Что станет с цветами, если фоном будет ровная белая стена? Одежда Таннеке выступит на передний план. Вообще-то, будет красиво. Допустим, я угожу Марии Тинс и Катарине, но притом сделаю по-своему.

Получится перевернутая светотень: вместо того чтобы высвободиться из темноты, цвета выразительно прорвутся из белой поверхности.

Будет ли это в стиле Карела? Он ведь всегда называл светотень устаревшим приемом. Кстати, он ведь сам расписал небольшую деревянную панель, сделав фон белым. Напрягая память, вызываю перед мысленным взором его работу. Всего лишь миниатюра с птичкой у кормушки: цепь на птичкиной лапе, сзади – голая стена. До сих пор помню экспозицию в мельчайших деталях. Эх, все-таки он – первопроходец, а я – всего лишь последователь.

«Ян, посмотри хорошенько. Видишь, желтый и красный выступают на передний план? Вот тебе и щегол получился».

Точно, это был щегол. Что же случилось с той панелью? Вроде бы ее купил Ван Рейвен за тридцать гульденов. Неплохая цена за такую вещицу, сказал Карел, и я в который раз ощутил укол в сердце. Вот только через два месяца Карела не стало…

Сегодня воскресенье, и дождь льет как из ведра, но ничто не остановит меня на пути к Ван Рейвену.

Лужи на улице такие огромные, что мне то и дело приходится через них перепрыгивать. Стучу в дверь на углу улицы Ботербрюг.

– Господин Вермеер! Чему обязан? Да вы здорово вымокли!

Он с ужасом выглядывает на улицу и заводит меня в дом. В прихожей наспех сдергиваю плащ и отираю лицо.

– Тот щегол, он еще у вас?

– Какой щегол? Молодой человек, вы о чем? Ну кто выходит из дома в такую дрянную погоду? Неужели портрет готов?

– Будет готов через пару недель, не беспокойтесь. Я говорю о птичке с красной головой.

– О птичке, значит. И что с ней такое? – Ван Рейвен перехватывает подсвечник другой рукой.

– Я имею в виду ту панельку, которую расписал Карел, а вы купили.

– Ах, этот щегол! Почему ты его вдруг вспомнил?

– Мне бы его рассмотреть хорошенько. Вы простите, я помню, что сегодня воскресенье.

– Она висит в гостиной, а у нас сейчас гости, но ты заходи завтра.

– Ждать аж до завтра?

Три минуты спустя стою перед панелькой в полном одиночестве. Ван Рейвен сперва закатил глаза, но все же принес картину. Теперь она стоит в прихожей на комоде между двумя подсвечниками – иначе ничего не разглядеть. Мои шляпа и плащ сушатся. Из гостиной то и дело доносится смех.

Какая замечательная картина! А я, дубина, только теперь ее разглядел.

Карел, ты был прав, абсолютно прав: оперение так прекрасно выступает на передний план. А вместе с ним и серый цвет кормушки, и цепочка, и красные перья вокруг клюва, и все благодаря грязно-белому фону. Ты уже знал, ты вовсе не стыдился неровной поверхности, да и с чего бы? Так тень обретает глубину, а птичка как бы возвышается над ней. Вот и мы, зрители, поднимаем глаза, полные восхищения, а может, и сострадания, ведь птичке полагается порхать на свободе. Прекрасная пленница… Смотрю словно сам на себя. Какой потрясающий эффект, просто глаз не отвести. Спасибо тебе, Карел!

Решительно нахлобучиваю мокрую шляпу. Все правильно, стена должна быть абсолютно голой, закрашу эту полку. Пусть Таннеке выступает из абсолютной пустоты. Так и никак иначе.

Таннеке, ты заслуживаешь этой белизны, она принадлежит тебе.

– А где полка? – первым делом спрашивает Таннеке на следующее утро.

– Закрасил, она слишком отвлекала внимание, а зрителю нужно расслабиться, глядя на картину.

– Но стена теперь какая-то голая, – говорит она и оглядывается, чтобы убедиться, на месте ли настоящая полка.

– Так и надо.

– Ладно, вам виднее… Мне кажется, теперь все такое… белое! А что хозяйка говорит?

– Ей полка не нравилась. Давай становись скорее.

Через пять минут она застывает в привычной позе. Белый – не просто белый, он принимает разные оттенки. Коричневатый внизу и бежевый в середине, он светлеет, приближаясь к ее юбке и переднику. Самый безупречный белый с каплей ультрамарина лежит на ее чепце, обрамляющем голову, словно ореол.

Какой восхитительный контраст! Да, Карел, ты первым применил прием, но на такую ошеломительную пустоту, как здесь, даже ты не отважился. Белый становится реальным только в несовершенстве – дырки от гвоздей, потеки, трещины, неровности. Здесь, между прочим, трудятся! Добро пожаловать в голландскую кухню!

– Таннеке, через пару месяцев у тебя от женихов отбою не будет. Весь мир увидит, до чего ты прекрасна.

– Ах, бросьте вы ради бога!

– Держи кувшин и не двигайся, будь любезна.

Теперь осталось лишь проработать детали: сияние молока, мягкие переходы цветов. Даже у нее на предплечьях, выступающих из закатанных рукавов, оттенок меняется от загорелого к светлому. Этот кафель вдоль плинтуса, зернистая хлебная корка, загорелые кисти… Так бы все это и расцеловал. Мое ремесло – самое прекрасное на свете!

26. Катарина

Это напоминает поездку на море ранним летом: вода еще холодная, заходишь сперва по щиколотку, затем по бедра, окунаешь живот, повизгивая при каждом шаге, и, наконец, ныряешь с головой. Поднимаешься на поверхность, делаешь вдох, протираешь глаза – холод пробирает до самых костей, и ты кричишь вместе с чайками в небе.

Вскоре приходит расслабленность. Ты победила холод, вода тебе больше не враг. Расхрабрившись, ныряешь еще раз.

Что-то похожее произошло с Яном. Ничто не способно больше ему помешать, он работает со сверкающими глазами. Портрет Таннеке день ото дня становится все прекраснее, так выразительно он еще не писал. Честно говоря, я даже не знала, что в нем это есть.

Своей работой он превращает кухню в островок покоя, словно так и задумано, что это – место для размышлений. Некоторые считают, что в домашнем хозяйстве все просто идет своим чередом, и вдруг кто-то с помощью света оживляет предмет за предметом, привлекая внимание к каждому из них по очереди – такова чудесная гармоничная игра, затеянная Яном. Невольно задаешься вопросом, использует ли он свет и цвет, чтобы показать Таннеке за работой, или же использует Таннеке, чтобы показать работу света? Чем дольше я смотрю на картину, тем больше понимаю, что от нее исходит тишина, которая поглощает весь шум вокруг. Невероятно!

С его плеч будто гора свалилась, наконец он близок к тому, чтобы беспрепятственно писать, как он всегда стремился. Ван Рейвен останется доволен, да и весь Делфт тоже.

Как сейчас помню тот день, когда Ян заявил о своих смелых планах – он только вернулся в Делфт и сыпал именами художников, которые, по его мнению, по тем или иным причинам недотягивали до нужного уровня мастерства.

– То есть ты можешь лучше, чем все они, вместе взятые? – насмешливо спросила я.

– Думаю, что могу, – ответил Ян, выпятив грудь и положив руку на спинку стула, словно позировал для собственного портрета.

Мгновением позже сомневающийся Ян вернулся. Он внимательно посмотрел на меня и добавил:

– По крайней мере, пока буду знать, что ты на моей стороне, иначе и начинать не стоит.

Сомнения возвращались к нему довольно часто, стоило ему увидеть работу господина Фабрициуса, или если зима слишком затягивалась, или из-за мессы, или из-за поучений матери, или если какой-нибудь задира толкал его на улице.

Этим полотном Ян раз и навсегда доказал свой талант, больше никто не осмелится пренебрежительно о нем отзываться.

Ян движется вперед, а я по-прежнему в темнице. Для меня ничего не изменилось с отсутствием Виллема: пусть его нет в городе, он прочно угнездился у меня внутри со своим голосом, со своей силой убеждать, со своими грубыми манерами. Когда выхожу на улицу, все будто жду, что он вот-вот, ухмыляясь, выйдет из-за угла. Иногда, к моему ужасу, его именем окликают кого-то другого. Порой улавливаю его имя, когда мать твердит молитву, обернув лицо к серебряному ящику на каминной полке, – я до сих пор не знаю, что там лежит. Думаю о Виллеме, когда кормлю грудью дочь, когда вижу проплывающую мимо баржу, когда Ян занимается со мной любовью.

Я Катарина. Я рожу еще детей и буду поддерживать мужа в его искусстве, чистить его сапоги, успокаивать, когда он снова усомнится в себе, и сглаживать углы в их отношениях с моей матерью. Что еще? Я хожу за покупками вместе с Таннеке, я пою, вышиваю и навещаю монашек-бегинок. Спрашиваю, нужны ли им еще груши из нашего сада или торф для растопки. Зову священника, когда им понадобится. В один чудесный весенний день я научу маленькую Марию прясть. Так я заполняю мои дни, в то время как глубоко внутри грубыми мазками пишу собственную картину в серых осенних тонах. О ней никто никогда не узнает.

Эпилог. Таннеке

В «Мехелене» толпа народу. У бара еще свободно, но у стены с картинами не протолкнуться: каждому хочется рассмотреть новую работу Яна. Даже столы расставили, чтобы расчистить место.

Приходится поработать локтями, и вот я перед картиной – гляжу на саму себя.

На ней уже висит табличка «ПРОДАНО», однако цена не указана. Может, поэтому народ и пришел сюда поглазеть.

Конечно, я горда. Со своей стороны я достаточно потрудилась. Это моя стихия, моя работа. Хотя, конечно, Ян слегка польстил мне – слишком безмятежным взглядом я смотрю, словно я вся такая благочестивая и прилежная. Порой и меня одолевают нехорошие мысли.

– Кто эта девушка? – спрашивает парень рядом со мной.

– Говорят, служанка Марии Тинс, – отвечает ему сосед, который повыше на полголоса.

Чувствую, что краснею, но меня вроде бы не узнают. Я повязала еще один платок и пока что буду ходить по улицам только так.

– Ну и зачем они повесили здесь этого Вермеера, – хмыкает тот, что пониже. – Небось только потому, что сынок хозяйский.

– Почем мне знать? Картину вроде купили. Может, хотят похвастаться, что он в кои-то веки прилично заработал.

– Купил Ван Рейвен, да?

– Ну да, он вроде бы ссудил молодому Вермееру две сотни гульденов и вот скостил двадцать пять.

– Двадцать пять? Приличная сумма перепала этому бездельнику. Ну, да что говорить, рука руку моет. Знаешь, что этот Ван Рейвен сам наполовину католик?

– С чего ты взял? – спрашивает длинный. Только теперь замечаю его обвислые усы. – По-моему, справедливая цена. Признай, что парень сработал стоящую вещицу.

– Может, и так. Тут как посмотреть, – цедит тот, что покороче. У него шрам от ножа через всю щеку.

Меня подталкивают со всех сторон, то в бок, то в спину, словно намекая, что хватит, насмотрелась уже, но я стою как вкопанная. Не для того, чтобы полюбоваться на себя, но уж очень любопытно дослушать.

– Ты о чем?

– Ну, этот Вермеер – обращенный католик, а они еще хуже.

– Слыхал, что он опять на ту сторону жить перебрался.

Короткий выпячивает губу:

– Вернулся, значит, туда, где ему и место. Тем удивительнее, что эту картину здесь решили вывесить.

– Да ладно тебе, он же крестов на стене не пишет.

– Как бы не так! Вешай лапшу на уши кому-нибудь другому.

– Что ты несешь?

– Помнишь его предыдущую картинку, где он все семейство Тинс изобразил?

– Ну так то была бордельная сцена!

– Ничего подобного, и эта того же сорта.

– Мы вообще на одну картину смотрим?

– Видишь, как служанка держит кувшин? На том же уровне, что и передник.

– И что?

– Так все ясно, такой кувшин телесного цвета, куда каждый может заглянуть, и тоненькая струйка молока. Нет уж, за дурака меня не держи, знаю я этих папских прихвостней!

Дальше их слушать смысла нет, так что пячусь назад и выхожу из гостиницы.

Голуби, испуганные моим появлением, вспархивают с крыльца. Опираюсь на насосный столбик и замираю, вглядываясь в небесную синеву. Ян всегда знал, а я выяснила только сегодня, насколько далек от нас свет, – протягиваю руку, но не могу дотянуться.

Послесловие от автора

Большинство картин Яна Вермеера говорят сами за себя – атмосферные сцены в буржуазной гостиной.

Вокруг мы видим знакомые элементы, такие как музыкальный инструмент, скатерть на столе, карту на стене и, конечно, мечтательную молодую женщину. Мы заглядываем внутрь, пока она смотрит в витражное окно слева. Иногда на картине присутствует вторая фигура для динамики, но на этом все.

Среди этих типично голландских сцен есть только одно полотно, на котором изображены четыре человека. Это «Сводня», картина, датированная примерно 1657 годом. Полотно намного больше по размеру, чем другие его жанровые сцены, но это не главная причина, по которой оно занимает уникальное место в его творчестве. Грубый сюжет не вяжется с тихой созерцательностью, типичной для Вермеера, хотя бы потому, что не оставляет места для мечтаний. Четыре персонажа толпятся на переднем плане. Только здесь – и нигде больше – мы видим лицо самого художника.

Вермеер позирует слева в бургундском камзоле с разрезами, который художник также носит в «Аллегории живописи», только там мы видим его со спины.

До этого момента ученые сходятся во мнении, но Бенджамин Бинсток («Семейные тайны Вермеера», 2009, стр. 54) идет на шаг дальше. По его словам, на этой бордельной сцене Вермеер узнаваемо изобразил своих родственников. Помимо его самого мы видим его жену Катарину в роли продажной девицы, тещу художника Марию Тинс в роли сводни и шурина Виллема в роли клиента.

Это отправная точка моего романа. Если Ян так скабрезно изобразил именно семейство Тинс – что трудно доказать или опровергнуть, но предположение достаточно провокационно, – то почему? Что он хотел этим сказать? Как бы его семья отреагировала на такую картину? Что бы о ней подумал Делфт?

Мне потребовалась долгая прогулка по дюнам, чтобы выстроить в голове историю, которая могла произойти осенью 1657 года вблизи от делфтского рынка.

В то же время Ян работает над «Девушкой с кувшином молока». По предположениям, на картине изображена Таннеке Эверпул, служанка Марии Тинс. Она также заслуживает своей роли в этой семейной драме.

Все вовлеченные лица на свой манер заняты вопросом, зачем Ян снискал на свою голову такие неприятности со своей картиной и опозорил их всех одним махом.

Общий знаменатель: им всем очень тяжело, и они пессимистично настроены по отношению к его дальнейшей карьере. Но в то время, как члены семьи предпочитают оставить прошлое в покое, Таннеке решительно хочет выяснить, каковы были мотивы художника.

Content

Маттиас Роземонд
Девушка с кувшином молока

Пролог. Таннеке

1. Ян

2. Таннеке

3. Ян

4. Таннеке

5. Катарина

6. Ян

7. Таннеке

8. Ян

9. Таннеке

10. Ян

11. Катарина

12. Таннеке

13. Ян

14. Таннеке

15. Ян

16. Таннеке

17. Ян

18. Катарина

19. Таннеке

20. Ян

21. Таннеке

22. Ян

23. Катарина

24. Таннеке

25. Ян

26. Катарина

Эпилог. Таннеке

Послесловие от автора