Жанна Канаева, Юрий Шаронов

Аль Капоне. 25 законов короля чикагской мафии

© Канаева Ж. И., текст, 2025

© Шаронов Ю. М., текст, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Введение

Открывая практически любую биографию известного преступника, мы зачастую видим вначале утверждение: якобы до ее выхода никто не мог понять, кем же этот человек был на самом деле. Затем автор, если у его героя сложилась в массовом сознании репутация отъявленного негодяя, пытается найти у него человеческие черты. Если же бандит, напротив, заслужил славу Робин Гуда, – отыскать факты, это опровергающие. Это и правда работающая стратегия. Взять какую-то устоявшуюся характеристику, развенчать ее и получить тем самым крупицу новизны в рамках уже не раз переваренного материала. Вот только при таком подходе выхолащивается суть. Биография превращается всего лишь в набор сценарных клише, вместо того чтобы объективно описывать личность.

В случае с Аль Капоне проблема особенно существенна. Про него написано так много книг, снято столько фильмов и сериалов, что настоящий человек затерялся где-то далеко в прошлом. И нет, мы не будем заявлять, что, единственные из всех, сейчас расскажем, каким же Аль Капоне был на самом деле. Вместо этого мы предлагаем вам стать вместе с нами на время чтения данной книги своего рода археологами. Исследователями, стремящимися выявить скрытую под спудом лет истину.

Мы не станем подгонять все факты под какое-то одно изначально заданное ви́дение. Человек – сложная штука, и в течение жизни он проявляет себя с очень разных сторон. Мы беспристрастно рассмотрим действия и поступки Капоне и попробуем найти закономерности. Отыскать и сформулировать правила, которых он придерживался в рамках своей преступной карьеры. Они и раскроют его лучше любых отвлеченных рассуждений о характере и психологии.

Правила, которые будут представлены в книге, никогда не оглашались Капоне публично. Они, повторюсь, вытекают в первую очередь из его действий. Мы не можем залезть к покойному Альфонсо в голову или спросить у него, каким принципам он следовал. Говоря откровенно, люди порой даже сами не способны твердо и ясно ответить на вопрос, каковы их жизненные установки и ценности. Лишь после, посмотрев на свои поступки со стороны, они понимают, что за мотивы ими двигали в первую очередь. Итак, вот то, чем мы займемся в рамках настоящей работы: попробуем проанализировать действия Аль Капоне и на этой основе вывести правила, которым он следовал.

Есть у нашей книги и вторая цель. Короля делает свита. Человека формирует его окружение. Мы хотим глубже показать преступный мир вокруг Аль Капоне. Данной информации нередко остро недостает в других биографиях, поскольку зачастую книги про Капоне берутся писать люди, прежде вовсе не изучавшие историю американской мафии. Мы не хотим сказать, что они плохие исследователи или писатели. Но эти авторы копали только в одном направлении, а потому результат выходил заведомо узким и однобоким. Они описывают Капоне как самостоятельный феномен, совершенно не замечая того, что происходит вокруг него. Порой даже складывается впечатление, будто панорама окружающего преступного мира отсекается в таких книгах целенаправленно, чтобы дать читателям однозначную и понятную картину происходящего. Что не встраивается в драматическую сценарную парадигму, то лишнее. Из-за этого Аль Капоне предстает перед нами плоским, а его действия – линейными и банальными.

Между тем все одновременно и сложнее, и проще. Если взглянуть на мир вокруг Капоне шире, то обнаружится, что он – никакой не феномен в организованной преступности. Напротив, его путь окажется во многом типичным. Да, как своеобразная и сильная личность, Альфонсо Капоне определенно по-своему уникален. Однако в мировой истории и в рамках организованной преступности Соединенных Штатов тех лет Капоне – не более чем один из десятков и сотен преступных боссов. Он не самый богатый, не самый влиятельный и не самый жестокий. Единственное, что действительно его отличает, – крайняя степень публичности, но это уже явление не столько криминального мира, сколько сферы массмедиа. Чтобы правильно понять Аль Капоне, мы должны увидеть его равным среди равных, ожесточенно борющимся за свое место под солнцем…

Вы можете спросить, почему мы решили, что нам удастся описать преступный мир США той эпохи лучше, чем это сделали десятки авторов до нас? На то есть две причины. Первая – большая часть книг про Капоне была написана до 2015 года, а за это время исследователи американской мафии сделали большой шаг вперед, развенчав многие старые мифы. Вторая – на нашем ютуб-канале «По ту сторону закона» мы с 2020 года занимаемся изучением мировой организованной преступности, причем львиная доля контента связана как раз с американской мафией. Поэтому нам хватает знаний, чтобы рассказать вам историю организованной преступности Чикаго первой трети XX века, которая не началась с босса мафии Капоне Джеймса Колосимо и не им закончилась.

Все это позволит вам по-другому взглянуть на жизнь нашего героя. И быть может, даже почерпнуть что-то для себя из его правил и принципов, найдя для них мирное, законное, применение.

Правило 1. Следуй отцовским заветам

Все, что известно о детстве и юности Аль Капоне, – известно со слов его родственников, биографов и журналистов. Последние начали осаждать его еще в молодости, когда Капоне не было и тридцати. Вся информация о нем – куда он ходит, что любит, как проводит свой досуг – все было только о настоящем. А между тем семья всегда занимала важное место в его жизни, как, впрочем, и в жизни любого итальянца по сей день.

Историческая родина семьи Капоне – регион Кампания, столицей которого является город Неаполь, один из крупнейших портовых городов не только Италии, но и всей Европы. Несмотря на все плодородие местной земли и выгоды от ее географического положения, Кампания была (и до сих остается) одним из самых экономически отсталых регионов страны. Реальная власть там издавна принадлежала каморре – старинной преступной организации, насквозь пронизывающей всю государственную систему. Впрочем, семья Капоне, решившая покинуть родину в погоне за американской мечтой, каморре как раз не принадлежала.

Отец будущей криминальной легенды, Габриэле Капоне, родился в 1865 году в городке Ангри, расположенном в самом сердце Салерно у подножия вулкана Везувий. Мать нашего героя, Тереза Райола, появилась на свет в том же городе пять лет спустя. Чета Капоне по меркам тех времен связала себя узами брака довольно поздно: Габриэле было 25 лет, а Терезе – 20. Уже в следующем году родился их первенец, Винченцо. Вскоре после этого семья переехала в поисках заработка в Кастеламаре-ди-Стабию, где Капоне-старший выучился на парикмахера и открыл свой магазин. Спустя два года родился еще один ребенок, которого окрестили Раффаэле, и почти сразу после его появления на свет Габриэле и Тереза приняли решение отправиться на поиски счастья в Новый Свет. На родине их не ждало ничего, кроме бедности: они не были каморристами, не принадлежали к знати, а потому могли трудиться не покладая рук – и все равно оставаться нищими.

Первое же решение Габриэле по прибытии в Нью-Йорк стало удачным. Вместо того чтобы поселиться в нищей и перенаселенной Малбери-Бенд, итальянской колонии на Манхэттене, он осел с женой и детьми в Бруклине. Но скоро фортуна отвернулась от Капоне и других эмигрантов. Из-за Паники 1893 года – обширного финансового кризиса, охватившего тогда США, – тысячи компаний разорились, а четверть населения Бруклина лишилась работы. Толпы бывших итальянских крестьян пытались хоть куда-нибудь пристроиться, чтобы не умереть с голоду. К счастью, у Габриэле имелись некоторые конкурентные преимущества по сравнению с остальными безработными.

Во-первых, он отучился на парикмахера, что в конце XIX века было весьма и весьма трудоемкой профессией. Парикмахеры не только стригли и брили, а были в своем роде терапевтами – делали кровопускания в случае необходимости, а также дантистами – умели квалифицированно удалять больные зубы. Но сразу же начать выгодную практику у Капоне-старшего не получилось, поэтому ему на руку сыграло второе преимущество – он умел читать и писать, что также было редкостью на отсталом во всех смыслах юге Италии. Грамотность помогла Габриэле получить работу в продуктовой лавке и скопить достаточно денег, чтобы открыть собственную парикмахерскую на Парк-авеню, 69.

В 1895 году у семьи Капоне родился третий сын – Сальваторе. А еще несколько лет спустя, в солнечный вторник 17 января 1899 года, появился на свет и наш герой – четвертый мальчик, которого нарекли Альфонсо.

В момент появления на свет малыша Аля семья жила в итальянском гетто на Нэйви-стрит, 95, неподалеку от Бруклинской военно-морской верфи, которая накладывала на местный стиль жизни существенный отпечаток – весь бизнес был подчинен обслуживанию пьяных матросов, которые шлялись по барам, танцплощадкам, борделям и тату-салонам.

Чуть позже семья перебралась оттуда на Парк-авеню – в район, более разнообразный по своему этническому составу. Там уживались итальянцы, ирландцы, шведы, немцы и даже китайцы. Таким образом, раннее детство Аль Капоне прошло не в замкнутой среде соотечественников, как у большинства итальянских иммигрантов. Несомненно, это заметно сказалось на его будущей криминальной деятельности – он никогда не был скован национальными предрассудками.

Где точно бессмысленно искать корни будущей преступной карьеры Альфонсо Капоне, так это в его семье. Габриэле и Тереза были самой обычной многодетной италоамериканской семьей, которые поднялись в чужой стране только за счет честного труда. Родители Аль Капоне любили своих детей, боялись за них, много работали и искренне хотели стать настоящими американцами. Отец гордился тем, что сдал экзамен по английскому языку и владел им если не в совершенстве, то свободно.

Габриэле хотел, чтобы и его дети получили образование. Все мальчики семьи Капоне шли учиться в местные школы. В 1904 году пошел в подготовительный класс и пятилетний Альфонсо. Существующая в то время система образования не отличалась особым гуманизмом: для детей из итальянских семей не делалось ничего, чтобы помочь им адаптироваться к новой жизни. Впрочем, и для местных особых поблажек не было. Главную роль в обучении играла дисциплина, и если она нарушалась, то в ход шли не разговоры, а физическое воздействие. Удары линейкой, подзатыльники, обзывательства – учителя, которые часто были всего на несколько лет старше воспитанников, пользовались любыми методами для поддержания тишины и порядка. Драки между учениками и учителями не были редкостью.

Поначалу Аль радовал родителей хорошей успеваемостью, но по мере взросления он все больше втягивался в уличную жизнь. Таковы были реалии их района. Мальчишки сбивались в стаи, чтобы защищаться от таких же мальчишек. Сегодня итальянцы били ирландцев, завтра – наоборот. То, чем промышляли эти банды, вряд ли можно в полном смысле слова называть криминалом: например, одна из банд развлекалась, бегая по улицам и раскидывая все, что попадется под руку. Они разбивали окна и фонари, дергали стариков за бороды. Другая группировка специализировалась на кострах, поджигая деревянный хлам и оставленные без присмотра фургоны. Детские шалости, пускай и опасные. Но за пацанами из таких банд пристально наблюдали взрослые, настоящие бандиты – чтобы завербовать самых отважных и смекалистых.

В 14 лет шестиклассник Аль, оставшийся на второй год, ударил учительницу, которая слишком часто к нему придиралась. Провинившегося мальчика отвели к директору. Как мы уже писали выше, такие потасовки не были редкостью, и обычно подобные дела решались быстро и просто. Но на сей раз директор решил хорошенько проучить итальянца и крепко избил его. После этого школьная карьера Аль Капоне закончилась: он поклялся, что больше никогда не вернется в школу, и исполнил свое обещание. Отметим, что мальчик поддержал своеобразную семейную традицию. Старшие братья Капоне также бросили школу в шестом классе. Единственными, кто в итоге одолел среднее образование, был самый младший из братьев, Мэттью, и Мафальда – единственная дочь семейства Капоне. Да и то большую помощь в этом им оказал уже разбогатевший старший брат.

К тому времени как Аль бросил школу, семья Капоне переехала с Парк-авеню в более комфортную квартиру на соседней Гарфилд-плейс. Тут отец семейства наконец смог построить свой собственный бизнес. Габриэле и Тереза стали уважаемыми членами итальянского анклава, посещали общественные мероприятия и активно участвовали в жизни улицы и района.

В доме по соседству с парикмахерской находился бильярдный зал, и именно здесь отец семейства проводил много времени. Вместе с ним там часто бывал и Аль, который вместо скучных уроков вроде математики в совершенстве освоил эту игру. Совместно с братьями он серьезно увлекся и самой американской игрой – бейсболом. Он даже собирался стать профессиональным игроком, но у него не получилось, поскольку в спорте важно подчиняться общим правилам и сдерживать свой темперамент, а Капоне это не умел и не хотел.

Впрочем, не стоит делать из этого далекоидущие выводы о преступных наклонностях юного Альфонсо. Сыновья семьи Капоне никогда не забывали о честном труде. Аль, например, работал в нескольких местах: в кондитерской, кегельбане, некоторое время на оружейной фабрике и в типографии. Но все же свою основную профессию, как бы ни старался его оградить отец, Альфонсо получил на улицах.

Здесь, на Гарфилд-плейс, в ирландском районе, завяжутся главные узлы будущей жизни известного преступника. В нескольких кварталах от его дома жила его будущая супруга, а на Четвертой авеню и Юнион-стрит стояло невзрачное здание с вывеской THE JOHN TORRIO ASSOCIATION на втором этаже. Все в округе знали, кто такой Джонни Торрио: невысокого роста, скромный, аккуратный, приветливый, примерный семьянин – все считали его обычным мелким преступником. Но на самом деле этот человек также тихо и незаметно управлял несколькими борделями и обладал настоящим криминальным талантом, благодаря которому стал одним из родоначальников италоамериканской организованной преступности.

Капоне было чуть больше десяти лет и он еще учился в школе, когда Торрио уже отправился в Чикаго, но юный Аль по несколько раз в день проходил по разным делам мимо офиса Торрио. По легенде, однажды приметив смекалистого паренька благодаря его природному интеллекту и лидерским навыкам, персонально Торрио протестировал мальчика на честность. Эта история пересказывается в разных версиях и интерпретациях. Вероятно, подобные испытания вообще были тогда в порядке вещей: взрослый маститый бандит оставляет мальчишку одного в своем кабинете, предварительно положив на стол внушительную пачку банкнот или мешок с деньгами. Если пацан мог сдержать себя и не украсть ни цента, он принимался в круг «деловых людей» для выполнения мелких поручений. Если воровал, то его наказывали и изгоняли. Аль Капоне, как вы понимаете, тест прошел.

В конце концов юный Капоне прибился к банде, известной как Five Points Juniors, на которую время от времени подрабатывал. Это совершенно не значит, что в возрасте 14 лет он стал гангстером. Такие банды, конечно, служили источником рекрутов для взрослых преступников, но выйти из нее можно было свободно – большинство участников таких группировок выросли, остепенились и связали свою жизнь с вполне законной деятельностью.

До определенного возраста Аль Капоне стремился к социально одобряемой карьере. Никаких признаков девиантного поведения за ним не наблюдалось, он был одним из многих уличных пацанов. Даже больше того: многие мальчики его возраста давно покинули отчие дома в поисках счастья, но Аль продолжал жить с родителями и приносить все заработанные чеки матери. Он всегда считался в своем районе приятным и воспитанным парнем, не особенно склонным к насилию или другим формам антиобщественного поведения. Тогда еще не ходило никаких жутких баек об Аль Капоне – добропорядочном ребенке, который каждый вечер возвращался домой к своей матери. Достоверно известно, что он не был склонен к употреблению алкоголя, а домой всегда приходил ровно в 22:30.

К 1912 году семья состояла уже из семи сыновей и одной долгожданной девочки, единственной дочери Габриэле Капоне, которую нарекли Мафальдой. Примерно в то же время на вольные хлеба сбежал первенец Винченцо, который на американский манер называл себя Джим, и старшим из братьев стал Раффаэле, он же Ральф. Именно на него стал равняться Аль и делал это все ранние годы своей юности. Оба они трудились на низкооплачиваемых работах, увлекались бейсболом, состояли в уличной банде, и чуть позже оба одинаково рано женились и обзавелись детьми.

Типичная семья. Обыкновенная судьба. Все же у юного Альфонсо Капоне была отличительная черта: он больше всех своих родственников любил веселиться и выходить в свет. Аль всегда опрятно одевался, с удовольствием ходил на танцы, где был известен как настоящий мастер, и искусно играл в бильярд, участвуя в соревнованиях. Все это – явно не черты малолетнего маргинала и хулигана.

Но, помимо социально одобряемых видов досуга, горячий юный итальянец, конечно, не мог обойтись и без доли экшена. Так, Капоне частенько посещал Adonis Social Club, в котором порой вспыхивали перестрелки, а в подвале клуба было оборудовано подобие тира, где гости могли потренировать свою меткость. Именно здесь Капоне научился обращаться с револьвером. Также, судя по всему, уже с довольно раннего возраста Аль стал посещать дам легкого поведения вместе с братом Ральфом. И тесное общение со «жрицами любви» возымело свои последствия…

Правило 2. Всегда заботься о своем здоровье

Аль никогда так и не признался, как и когда он заразился сифилисом, который кардинально изменил его жизнь. В зрелые годы, проходя лечение в Балтиморе, он рассказал врачам, что инфицировался в раннем возрасте, вскоре после начала сексуальной жизни.

Однако это не обязательно свидетельствует о беспорядочных связях, поскольку риск заражения при однократном контакте с инфицированным партнером составляет 75 %. В то время сифилис распространялся быстро, и только с началом Первой мировой войны власти осознали его масштабы: среди американских призывников около 10 % страдали венерическими заболеваниями. Оценки заболеваемости среди всего населения США варьировались, но обычно составляли от 6 до 10 %. Миллионы американцев страдали от сифилиса, и десятки тысяч ежегодно умирали от этой болезни.

На первой стадии сифилис проявляется в виде язвы на половых органах, которая обычно без лечения исчезает через 1–3 недели. Вторичная стадия характеризуется симптомами, напоминающими грипп: боль в горле, сыпь, увеличение лимфоузлов. Эти проявления также проходят самостоятельно, и больной может не понять, что у него венерическое заболевание. Затем болезнь переходит в латентную фазу, а через 2–20 лет может развиться третичный сифилис, который редко приводит к смерти на ранних стадиях, но в 20 % случаев становится смертельным.

Аль относился к тем 20 % пациентов, у которых болезнь перешла в третичную стадию. После исчезновения симптомов он решил, что выздоровел. Однако на самом деле сифилис просто принял скрытую форму, поражая мозг и вызывая слабоумие, похожее на болезнь Альцгеймера. Сначала изменения в личности были едва заметны, но со временем они становились все более выраженными.

Доктор Бернхард Даттнер, специализирующийся на сифилисе, описывал, как болезнь медленно изменяет личность пациента: «Первоначальные изменения настолько коварны, что даже близкие друзья могут не заметить их». Среди симптомов Даттнер выделял раздражительность, нервозность, потерю инициативы, бессонницу и ухудшение памяти. Эти признаки были характерны и для Аль Капоне.

Если бы сифилис у Капоне прошел сам собой, он, возможно, стал бы рядовым членом преступного мира. Однако болезнь не исчезла, а усилила такие черты его характера, как склонность к азарту и внезапные вспышки агрессии. Третичный сифилис часто ассоциируется с манией величия, и если молодой Аль был тихим и замкнутым, то зрелый Аль Капоне проявлял признаки болезненной жестокости и страдал от галлюцинаций.

Во многом именно сифилис изменил личность Капоне и сделал его тем, кем он запомнился в истории, – символом жестокости и бесстрашия. Болезнь возвеличила его, превратив из обычного человека в легенду преступного мира. Но стоило ли оно того?

Правило 3. Учись сдерживаться (или станешь Лицом Со Шрамом)

К 18 годам Аль Капоне окончательно определился с целями в жизни. Он стал работать под началом бруклинского авторитета Фрэнки Йеля, который хоть и был старше Капоне всего на шесть лет, уже преуспел в криминальном бизнесе.

Йель не был вором или налетчиком-гангстером. Его организация специализировалась на различных формах рэкета: ростовщичестве, выдаче денежных ссуд под 20 % в неделю, взыскивании доли дохода с букмекеров, сутенеров и хозяев игорных заведений в его районе, оказании владельцам магазинов услуг по протекции за регулярную плату. Наконец, она формировала так называемые вертикальные ассоциации – своего рода картельный сговор в миниатюре: с участников взимали «долю», в обмен на которую рэкетиры брали на себя обязательство там, где нужно, накручивать цены на аналогичную продукцию или услуги и пресекать всякие возражения. Помимо теневых операций Йель вел и несколько законных бизнесов, правда на тех же принципах.

Вся деятельность Йеля была основана на примитивной физической силе армии громил. Тем не менее как стратег он понимал, что его методы должны становиться более гибкими. И здесь в самый подходящий момент появился новобранец организации Йеля – молодой Аль Капоне.

В принадлежавшем Йелю любимом заведении под названием Harvard Inn. Аль стал барменом и вышибалой. У него были все задатки для этой роли: высокого роста (около 180 см) и спортивного телосложения, он мог напугать кого угодно своим свирепым внешним видом, но все же обычно предпочитал решать проблемы с посетителями при помощи слов. Работая в забегаловке Йеля, это особое искусство – умение говорить и договариваться – Аль освоил в совершенстве. И умел выгнать разбуянившегося посетителя так, чтобы на следующий день он снова пришел за стаканом виски.

Йель поддерживал строгую дисциплину среди своих сотрудников и за проступки не щадил никого. Известно, что однажды за какую-то провинность он так сильно избил своего брата-подростка, что тот попал в больницу. Когда двое бандитов самовольно принялись шантажировать Фрэнка Креспи, гардеробщика в соседнем ресторане, Йель и их избил до полусмерти.

Одновременно с образом жестокого, но справедливого босса Йель любил изобразить и благородного дона: тех, кто выражал ему уважение, он осыпал благами и никогда не отказывал в помощи. Если к Йелю обращался обворованный торговец, утром он находил на прилавке деньги. Разносчику рыбы, потерявшему тележку, Йель однажды дал двести долларов – огромную по тем временам сумму, сказав: «Купи лошадь, ты слишком стар, чтобы ходить».

Аль Капоне впитывал стиль Йеля как губка. Однако для молодого и горячего юноши на первый план вышел не образ благородного дона, а те самые черты крутого бандита – неприкрытая агрессия и готовность в любой момент вступить в драку. Именно эта боевитость и послужила отправной точкой в череде событий, после которых жизнь Аль Капоне изменилась навсегда.

Хотя, казалось бы, какая агрессия? На дворе стоял декабрь 1918 года, и четвертого числа у Альфонсо Капоне родился сын, которого окрестили Альбертом Френсисом Капоне. Впрочем, для родных он всегда был Сонни. Официально матерью мальчика была Мэри Джозефина Кафлин, девушка Капоне ирландского происхождения, с которой в конце декабря 1918 года он сочетается законным браком. Мэй был уже 21 год, и по меркам эпохи она считалась почти старой девой. Всю жизнь Мэри Кафлин будет искренне любить своих супруга и сына. Но почему официально, спросите вы? Племянница Капоне Дейдре в своей книге высказывала версию о том, что якобы от уже болевшего сифилисом Альфонсо ребенка родила неизвестная девушка, умершая при родах. Ну а мать семейства Тереза Капоне оперативно нашла для сына приличную ирландку, у которой не могло быть детей, и быстренько организовала для неприкаянных юноши и девушки договорной брак, который, впрочем, продлился до самой смерти.

По другой, официальной, версии, Аль и его будущая супруга познакомились в 1917 году на фабрике. Элегантная, красивая и остроумная ирландка на два года старше сразу привлекла внимание Альфонсо. Ей тоже приглянулся статный и подтянутый итальянец, который к тому же отлично танцевал и умел быть весьма галантным. Правда, их национальные различия послужили причиной постоянного откладывания даты свадьбы. Мать Мэй не хотела, чтобы любимая дочь выходила замуж за этнического итальянца из бедного района. Но 30 декабря 1918 года две семьи все-таки породнились.

Сонни, второй внук американского поколения Капоне, появился на свет с врожденным сифилисом, из-за чего в младенческом возрасте после операции на мозге частично оглох. Все детство он был хилым и слабеньким, часто болел, но все-таки прожил долгую жизнь: сын Аль Капоне упокоится в 2004 году. Он несколько раз был женат и стал отцом нескольких детей.

Итак, даже если Аль Капоне и заключил брак по расчету, то он оказался очень удачным. Мэй и Альфонсо полюбили друг друга и стали настоящей семьей. А у Сонни с матерью образовалась особенно тесная связь: до седьмого класса он много болел и не мог посещать школу. Она нанимала ему учителей, лечила, заботилась и делала все, чтобы он не чувствовал себя обделенным. Мэй прививала ему настоящие ценности, всегда держась в отдалении от друзей Капоне.

Но вернемся от семейных перипетий к «профессиональным» делам Альфонсо. В том же богатом на события декабре 1918 года, как раз в промежутке между рождением сына и свадьбой, Аль Капоне стал Лицом Со Шрамом.

И, как в любом знаменательном эпизоде биографии известного человека, у этой истории существует несколько версий.

Первая – легендарная, но в то же время самая цитируемая и распространенная. Якобы однажды летним вечером Аль, как обычно, работал в Harvard Inn., когда туда зашел Фрэнк Галуччио в сопровождении двух дам – своей юной сестры Лены и симпатичной девушки по имени Мария Танцио. Пока Капоне обслуживал столики, он заприметил сестру Галуччио и начал ей улыбаться. Девушке это не понравилось, и она попросила брата вежливо поговорить с назойливым барменом. И в этот момент проходящий мимо Аль Капоне наклонился к Лене и сказал: «Милая, у тебя красивая задница, и я говорю это как комплимент, поверь мне!»

Фрэнк, конечно, вышел из себя и потребовал у наглого бармена извинений. Тут надо отметить, что Галуччио выдающимися физическими данными не обладал: был тщедушным и низкого роста. На фоне высокого и мускулистого Капоне он вовсе казался карликом, а потому решил сразу атаковать, чтобы наверняка защитить честь сестры. Галуччио достал из кармана нож и нанес своему противнику несколько ударов, целясь в шею, но попал только по лицу. В больнице Капоне наложили около 30 швов, и он стал тем, кем стал, приобретя знаменитое прозвище Лицо Со Шрамом. Как говорил сам Галуччио, после этого инцидента было созвано собрание «деловых людей», итогом которого стал приказ Альфонсо Капоне не продолжать эту стычку, ведь он сам оскорбил честь Лены Галуччио. Капоне якобы согласился и извинился за оскорбление.

Но все это – лишь яркая байка, впервые напечатанная в 1938 году. Слишком уж много в ней деталей, которые не стыкуются с реальными фактами. Во-первых, стычка с увечьями произошла не летом, а спустя четыре дня после рождения Сонни – это известно точно, поскольку происшествие попало в бруклинские газеты. Произошла она не в Harvard Inn., а где-то на улицах Бруклина. Главное же – у Галуччио вообще не было младшей сестры – только старшие. Тереза была чуть старше Капоне, а Анне было уже 28 лет, и, скорее всего, она была Альфонсо неинтересна.

Правдой является то, что увечья были нанесены из-за скабрезных шуток Капоне в адрес Терезы. В вечер с 7 на 8 декабря 1918 года, по словам близкого к Капоне свидетеля, рассказавшего это под псевдонимом, Капоне и Галуччио подрались возле танцпола в бруклинском «Колумбия Холле». Драку разняли, и Капоне с друзьями пошли ужинать в ресторанчик за углом, куда спустя некоторое время заявился Галуччио с компанией. Они сели за соседний столик, и словесная перепалка продолжилась. Капоне прошелся по низкому росту Галуччио и продолжал шутить над его сестрой, отчего оскорбленный Фрэнк, то ли схватив нож для стейков, то ли заранее подготовленную опасную бритву, нанес Алю три удара в левую сторону лица. Целился-то он в шею, но был уже изрядно пьян, и поэтому Капоне повезло. Весь в крови, он выбежал на улицу, где прохожие позвали на помощь врача из ближайшей больницы, который позже и наложил Капоне те самые 30 швов.

Своей семье и невесте Аль сказал, что его порезали бутылкой в переулке при попытке ограбления, что было вполне понятно: вряд ли Мэй обрадовалась бы, узнав, что жениха порезали накануне свадьбы из-за сальных шуточек в адрес какой-то женщины.

Позже Аль будет травить журналистам байки, что получил шрамы на войне или по вине злобного парикмахера в детстве. Шрамы свои он ненавидел и старался скрыть, но, несмотря на это, они стали его визитной карточкой. Доходило до того, что фотографии Капоне для газет специально ретушировались так, чтобы сделать шрамы более заметными и придать его портретам более «бандитский» вид. А в конце 1960-х в Британии и вовсе появилась мода на накладные шрамы в стиле Капоне.

Таким образом, инцидент со шрамами был всего лишь глупой юношеской выходкой, в которой Аль просто не смог усмирить свой норов. И это был не первый подобный случай. Несдержанность Капоне делала его очень опасным: к 1918 году подающим надежды бандитом заинтересовались правоохранители – он обвинялся в причастности как минимум к двум эпизодам убийств.

Поворотной точкой для Альфонсо стал эпизод с Артуром Финнеганом, мелким бандитом из противоборствующей ирландской банды. Финнеган славился тем, что любил поиздеваться над «макаронниками», но попытка поддеть Капоне стала для него фатальной ошибкой. Разъяренный Аль отделал Финнегана почти до смерти.

Начальником ирландской группировки Финнегана был известный ветеран Первой мировой лейтенант Уильям Ловетт. Все знали его как человека, который терпеть не может насилия над слабыми. Так, он пристрелил одного из своих людей за издевательства над кошкой. И все знали: если Ловетт с негодованием посмотрел в твою сторону, то лучше бежать. Ирландец начал поиски обидчика Финнегана. Их значительно облегчали три приметных шрама на левой щеке итальянца. Так что было только делом времени, когда бы Аль Капоне нашли. Понимая это, Фрэнки Йель предложил ему залечь на дно и уехать в Чикаго. Именно там откроется новая страница в жизни нашего героя, в этом городе он превратится в того самого Аль Капоне, которого знает весь мир.

Альфонсо колебался. И тут словно сама судьба подала ему знак. В конце 1919 года патриарх семейства Габриэле Капоне отправился, как он часто делал, в бильярдную на Гарфилд-плейс, 20, через дорогу от своего дома. Там он внезапно упал и скоропостижно скончался от сердечного приступа. Ему было всего лишь пятьдесят пять лет.

Смерть отца стала символичным началом новой жизни для Аля. Возможно, он почувствовал, что теперь может делать что хочет. Возможно, осознал, что честным трудом не обеспечить свою многочисленную родню. Возможно, все это вместе. Так или иначе Альфонсо решился сменить место жительства. Он последовал совету Йеля. И перебрался в Чикаго.

Правило 4. Все новое – это хорошо забытое старое

Итак, Альфонсо Габриэле Капоне очутился в Городе Ветров, который всего через пару лет будет плотно ассоциироваться по всему миру именно с его именем, а чикагцы до сих пор страдают, оттого что слышат в свой адрес: «О, у вас же был Аль Капоне», – каждый раз, когда озвучивают, откуда они.

Альфонсо попал под крыло к Джонни Торрио и его боссу Джеймсу Колосимо, но, прежде чем переходить к рассказу об этом периоде в жизни Капоне и применению им на практике правила «учись у лучших в своем деле», нужно подробно разобрать преступный ландшафт Чикаго того периода. Понять то место, которое занимала в городе группировка, в которую попал Аль Капоне.

Организованная преступность в Чикаго сформировалась уже к середине 1830-х годов, то есть примерно через 50 лет после основания города. Это еще не были синдикаты, которые занимались многими разными видами преступной деятельности, чаще всего эти объединения сосредотачивались на каком-то одном занятии, и в рамках него они росли.

Такой порядок дел сохранялся вплоть до конца XIX века. Например, с 1876-го до середины 1890-х нелегальные азартные игры в Чикаго контролировались Майклом Кассиусом, также известным как Майк Макдональд. Начиная как самостоятельный оператор нелегальных азартных игр, он постепенно добавил к этому и «крышевание» других операторов, создав свой единый синдикат. В рамках этого нелегального объединения те, кто хотел заниматься азартными играми, должны были платить Майку.

Естественно, такой «союз» невозможно было создать без крепкой силовой поддержки, которая у Макдональда была. И вкупе с деньгами все это сделало Майка весьма интересным человеком для местной Демократической партии, которая начала с ним тесное сотрудничество. Макдональд помогал демократам собирать голоса, а демократы помогали Макдональду не бояться проблем с законом. Данный симбиоз политиков и преступника, наверное, можно считать первым известным случаем в Чикаго такого масштаба. Макдональда, вплоть до его отхода от дел, будут называть настоящим хозяином города. Вторым человеком, кто удостоится такого звания, станет Аль Капоне несколько десятков лет спустя.

После того как Макдональд завершил свою преступную карьеру в конце 1890-х годов, город естественным образом был разделен между четырьмя игровыми синдикатами. Центр Чикаго, так называемый район «Петля», отошел группе во главе с Джоном О’Мэлли, Патриком О’Мэлли, Томом МакГиннисом и олдерменами Первого прихода Майклом Кенной и Джоном Кафлином. Олдермен в Чикаго – это член городского Совета, представляющий жителей одного из законодательных округов/приходов. Олдермены избираются на четырехлетний срок. Вместе они составляют городской совет Чикаго, который является законодательной ветвью власти города.

К северу от «Петли» были Джейкоб Монт Теннес и его братья Уильям и Эдвард, к западу господствовала группа, союзная Теннесу, которую возглавлял олдермен Джонни Роджерс, а вот на юге был Джеймс О’Лири, примечательный тем, что являлся сыном миссис О’Лири, чья корова была ложно обвинена в Великом Чикагском пожаре 1871 года. По легенде, в ночь на 8 октября миссис О’Лири зажгла керосиновую лампу и отправилась в амбар, чтобы подоить корову. В тот вечер корова брыкнула задней ногой, лампа опрокинулась на пол, а миссис О’Лири потеряла равновесие. Когда она встала, было уже поздно: солома на полу амбара загорелась. В результате пожара пострадала территория Чикаго в пять квадратных километров, было уничтожено семнадцать с половиной тысяч домов и нанесен ущерб в сто девяносто шесть миллионов долларов. Около трехсот человек погибли в огне, тысячи людей остались без крова. Однако в 1971 году торгово-промышленная ассоциация Чикаго сняла обвинения с Кэтрин О’Лири и ее коровы. А в 1997 году в пожарном отделении городского совета Чикаго было проведено шуточное слушание дела о поджоге, в котором корова и миссис О’Лири были официально признаны невиновными.

Данные синдикаты, пришедшие на смену Макдональду, вполне мирно уживались друг с другом до 1905 года. Единственное, с чем им приходилось время от времени мириться, – это смена политических курсов. Один мэр был готов получать личную выгоду от их работы и закрывал глаза на азартные игры, а его сменщик мог оказаться моралистом и объявить против игорных синдикатов крестовый поход. Так вот и лавировали игорные бароны – от хороших времен к плохим и обратно.

Но в 1905 году произошло событие, которое внесло разлад и в отношения между самими синдикатами. Монт Теннес получил в Чикаго в 1905 году монополию на результаты скачек, предоставляемые Службой новостей Пейна в Цинциннати. Это означало, что ни один букмекер в Чикаго не мог получить мгновенные результаты скачек с ипподрома, если на это не дал добро Монт Теннес. А без мгновенных результатов букмекеры имели повышенный риск того, что игрок может получить результаты быстрее их и сделать заранее выигрышную ставку.

Если учесть, что общий доход от ставок в те годы составлял для игорных синдикатов около пятнадцати миллионов долларов, а около тринадцати оттуда приходилось на скачки, то выходило, что букмекеры могли потерять почти весь свой доход, не получись у них договориться с Монт Теннесом.

Синдикаты из «Петли» и с Запада согласились выплачивать половину от своих доходов со ставок Монт Теннесу и продолжили работу, а вот О’Лири не принял условий, а в 1907 году и вовсе решил перевернуть игру, собираясь убить Монт Теннеса. В результате неудачного покушения началась война банд, которая продлилась до 1909 года. Она сопровождалась десятками покушений на лидеров враждующих групп, более десяти из которых были проведены с помощью бомб.

Когда же все закончилось, Монт Теннес, по сути, одержал полную победу над своими врагами, что дало ему локальный контроль над новостями о скачках. Вскоре он основал и собственное бюро новостей, вытеснив сервис Пейна из бизнеса. Чикагский криминальный барон в итоге получил национальную монополию на предоставление результатов гонок. Позднее, в конце 1920-х, Теннес продал свое бюро новостей медиамагнату Мозесу Анненбергу.

К середине 1910-х, когда Монт Теннес больше сосредоточился на своем журналистском бизнесе, ландшафт сфер влияния среди игорных баронов снова поменялся. Юг и Центр теперь возглавляли олдермены Майкл Кенна и Джон Кафлин, Запад отошел еще одному политику, Барни Грогану, а Север – человеку Монт Теннеса Джимми Куинну. В рамках данных территорий функционировали десятки других тесно связанных с криминалом политиков, которые обеспечивали в своих районах соблюдение сложившихся устоев. Рэкетиры и власть срослись в Чикаго столь тесно, что сбором средств с рядовых букмекеров чаще всего занимались полицейские в штатском.

Однако, как мы и говорили ранее, еще не существовало синдиката, который был бы готов заняться сразу всеми криминальными предприятиями и обеспечить себе доминирующее положение во всем преступном мире города, так что деление на сферы влияния в нелегальных азартных играх шло параллельно с делением на сферы влияния в других отраслях нелегального бизнеса. Одной из которых был рэкет через профсоюзы.

Методы, используемые трудовыми рэкетирами, были довольно простыми. Они организовывали свой союз или влезали в уже существующий, чтобы контролировать предложение рабочей силы в определенной области. Применяя насилие, они монополизировали отрасль, не давая работать нечленам профсоюза и отговаривая работодателей от найма не состоящих в нем людей. Выгода рэкетиров же заключалась в том, что они контролировали фонды профсоюза. Это позволяло им присваивать существенную часть аккумулируемых там средств, а также вымогать дополнительные деньги у работодателей или подрядчиков, угрожая забастовкой.

Одним из первых трудовых рэкетиров Чикаго считается Мартин Мэдден по прозвищу Тощий. Он приехал в город из Канзас-Сити, штат Миссури, в 1895 году и начал работать помощником слесаря-судоремонтника, а затем быстро поднялся до должности делового агента Ассоциации слесарей-судоремонтников. Такой быстрый карьерный рост был обусловлен тем, что Мэдден сколотил вокруг себя группу крепких молодых людей, которые готовы были бить всех, на кого укажет Мартин, и делали это достаточно успешно.

Постепенно численность головорезов Мэддена росла, а с ней укреплялось и его влияние на профсоюзы. Где-то, как, например, в Associated Building Trades (ABT), консорциуме профсоюзов, занятых в областях, связанных со строительством, Тощий Мэдден был президентом. Здесь он имел власть над пятьюдесятью тысячами рабочих. А где-то, как, например, в Chicago Federation of Labor, он ставил зицпредседателями своих людей, но фактически имел аналогичные возможности. Вторая из упомянутых выше структур и вовсе являлась главным органом управления и координации всех профсоюзов в городе.

Власть Мэддена была сломлена в начале 1910-х, когда рабочее движение объединилось и восстало против его методов. Но строительная отрасль была не единственной, куда залезли рэкетиры. Например, Морис Энрайт управлял Союзом уборщиков мусора и имел интересы в Союзе дворников. Майкл Бойл руководил профсоюзом электриков. Корнелиус Ши управлял Международным братством водителей и пытался в союзе с Мэдденом подмять под себя эту отрасль в Чикаго, но получил отпор от Chicago Teamsters – местного профсоюза водителей, которых тогда уже прибрали к рукам рэкетиры Джон Шеридан и Майкл Галвин, из-за чего интересы в этой отрасли были поделены между двумя преступными группами.

В целом Чикаго в плане трудового рэкета шел «впереди планеты всей», и к началу XX века нигде во всей остальной стране он не был развит столь же сильно. Проще было сказать, какая профессия в городе не принуждалась насильственно объединиться в группу под эгидой какого-нибудь головореза.

Однако, несмотря на такой высокий для тех лет уровень развития трудового рэкета, этот формат нелегального заработка по общей капитализации был, наверное, самым маленьким в преступном мире Чикаго, уступая ранее описанному игорному бизнесу и, конечно же, бизнесу на «древнейшей профессии» – проституции. Чаще всего такой вид заработка называли тогда бизнесом на пороке. До эпохи бутлегерства эта часть нелегальной экономики была самой большой, хотя и самой раздробленной. Здесь не имелось ни подобия игорных синдикатов, ни групп рэкетиров, захвативших целые отрасли. Вместо них существовали десятки, если не сотни, хозяев борделей самого разного класса, сотни вербовщиков и тысячи проституток. Все они были сгруппированы в так называемых районах красных фонарей и могли существовать только за счет повальной коррупции, так как официально проституция была запрещена.

Уровень борделей был самым разным, от тех, где можно было за пару долларов воспользоваться услугами потасканных жизнью падших женщин, до таких, куда во время своего пребывания в Чикаго заглядывали даже королевские особы. Один такой случай стал достоянием общественности. Принц Генрих Прусский, брат немецкого кайзера Вильгельма, в 1902 году совершил поездку по Соединенным Штатам. Во время своей остановки в Чикаго после завершения всех официальных дел он неофициально попросил проводить его в лучший местный бордель, так как принц был наслышан о славе районов красных фонарей Города Ветров. Его сопроводили в элитное заведение сестер Эверли, где Генрих получил обслуживание премиум-класса от элитных куртизанок. И по слухам, остался им крайне доволен. В данном борделе проститутки получали от 100 до 500 долларов в день, а сами сестры после всех расходов зарабатывали около 300 000 долларов в год. Бордель был закрыт лишь в октябре 1911 года по прямому приказу мэра Картера Харрисона-младшего, который был крайне возмущен популярностью этого места…

Правило 5. Бизнес есть бизнес

Таким образом, крупная организованная преступность в Чикаго существовала задолго до Аль Капоне и эпохи бутлегерства. И даже задолго до приезда в город Джеймса Колосимо, хотя с именем последнего и связан качественный скачок в ее развитии, когда криминальные синдикаты начали одновременно сосредотачивать в своих руках власть над разными видами рэкета.

Впервые нечто подобное попытались осуществить еще в 1910-е олдермены вроде Кафлина и Кенны, когда помимо интересов в игорном бизнесе они стали собирать в своем округе дань с борделей. Но здесь речь больше про продажных политиков, которые давали бизнесу на пороке защиту от закона. Колосимо не был политиком, но имел интересы в самых разных сферах и достаточную власть, чтобы расширять на них свою преступную империю.

Джеймс Колосимо оказался в Чикаго в возрасте десяти лет, приехав сюда из Италии. Первое время он работал чистильщиком обуви, потом стал продавать газеты и устроился разносчиком питьевой воды для рельсоукладчиков на железной дороге. Параллельно с этим Джеймс промышлял карманными кражами, из-за чего с детства тесно соприкасался с преступным миром. В 1897 году Колосимо перешел на работу дворником и быстро смекнул, что убирать улицы – это не верх мечтаний. Он объединил дворников своего района в профсоюз и стал сотрудничать с местными боссами, теми самыми олдерменами Майклом Кенной и Джоном Кафлином, поставляя им голоса на выборах. За свою полезность Колосимо получил должность участкового партийного босса демократов официально и работу сборщиком платы за защиту с борделей неофициально.

Будучи высоким и статным молодым человеком, который неплохо умел постоять за себя, Джеймс справлялся со своими обязанностями весьма успешно. Впрочем, по воспоминаниям современников, пускать в ход силу ему приходилось не так уж часто. Экстраверт по своей природе и красивый от рождения, Колосимо нравился людям, особенно мадам в борделях. Одна из таких мадам понравилась и самому Джеймсу. Звали ее Виктория Мореско. Они поженились в 1902 году, и Виктория ввела Джеймса Колосимо в бизнес на пороке, а тот стал обеспечивать их совместным предприятиям политическое прикрытие.

К 1905 году у Колосимо уже было четыре борделя, бильярдная и ресторан. Один из борделей он, кстати, назвал «Виктория», что, по словам самой Мореско, было лучшим подарком в ее жизни. Примерно тогда же Кафлин и Кенна назначили Колосимо главным по сбору выплат от борделей. Теперь он мог оставлять себе часть денег от данных взяток, которые по различным оценкам составляли около двух миллионов долларов в год. Совместно с другим сутенером, Морисом ван Бевером, Колосимо организовал торговлю проститутками между городами. Их сеть охватывала Нью-Йорк, Сент-Луис и Милуоки. Кроме того, Джеймс начал осваивать заработок на азартных играх, добавив их к развлечениям в своих борделях.

Таким образом, к 1910 году Колосимо превратился из дворника в одного из самых богатых и влиятельных гангстеров города и, по сути, совершил мини-революцию в преступном мире, ведь в его руках были сосредоточены сразу три главных варианта нелегального заработка. Он управлял союзом дворников (трудовой рэкет), владел борделями (бизнес на пороке) и проводил азартные игры (игорный бизнес). Естественно, такой рост не мог быть обеспечен без силовой защиты, и к 1910 году банда Колосимо значительно разрослась. Из важных членов группировки можно отметить Рокси Ванилли, братьев Гузик, Мака Фитцпатрика и Джонни Торрио.

Последний очень скоро дорос до правой руки Колосимо и фактически управляющего всем его синдикатом. Торрио перебрался в Чикаго из Нью-Йорка, куда прибыл с матерью из Италии где-то между 1884 и 1885 годами в возрасте двух-трех лет. Отец Торрио погиб еще на родине. В США у юного Джонни очень скоро появился отчим Сальваторе Капуто, владевший баром, где он продавал нелицензированный и не облагаемый налогом алкоголь. В нем подросший Торрио работал барменом. Параллельно с этим Джонни примкнул к банде «Парни с Джеймс-стрит», которая позже объединится с более крупной бандой «Пять углов».

В 1901 году Торрио стал боксерским импрессарио и быстро сколотил свой первоначальный капитал на подставных любительских поединках. На вырученные деньги он открыл собственный бар, несколько борделей и бильярдную. Несмотря на небольшой рост и не особо атлетичное телосложение, Торрио отличался лидерскими качествами, а главное, интеллектом – не зря его позже прозовут Лисом. Джонни действительно обладал лисьими хитростью и чутьем. Продав все свои предприятия, он уехал с Манхэттена, где бушевали постоянные войны между бандой «Пять углов» и бандой Монка Истмена, сперва переехав в Бруклин, а затем и вовсе покинув Нью-Йорк. В итоге Торрио сделал окончательный выбор в пользу Чикаго. И каждый переезд позволял ему все выше взбираться по криминальной карьерной лестнице.

По легенде, в Чикаго Торрио оказался, когда Колосимо позвал его туда через свою жену Викторию Мореско, чтобы Джонни разобрался с вымогателями «черной руки». Считается, что Торрио и Виктория были родственниками, но достоверных данных на этот счет нет. «Черная рука» же – это вид вымогательства, когда зажиточному итальянцу (чаще всего) присылали письмо с изображением черной руки и требованием заплатить деньги. В случае отказа жертву угрожали убить. Какое-то время «черную руку» считали единой организацией по типу мафии. Иногда между «черной рукой» и мафией вовсе ставят знак равенства. Но оба этих тезиса неверны. Данным видом вымогательства занимались самые разные итальянские бандиты. Занимались ли этим мафиози? Конечно, да. Все? Конечно, нет. Более того, многим мафиози и самим приходили письма с черной рукой. Пришло оно и Колосимо. Почему он не разобрался с этим своими силами, вопрос открытый, но факт остается фактом: в Чикаго для этой работы был вызван Торрио.

С Колосимо требовали 50 000 долларов. Он сделал вид, что готов заплатить, и договорился о встрече. Передача денег должна была произойти в полночь 22 ноября 1911 года под мостом у железной дороги. Но вместо Джеймса с деньгами трое вымогателей – Феличе Данелло, его брат Стефано и Паскуале Дамико – встретили там Джонни Торрио с двумя помощниками, которые принесли с собой изрядный арсенал и без промедления пустили его в ход. В итоге двое бандитов «черной руки» скончались на месте, а Стефано Данелло цеплялся за жизнь до 19 декабря. Он даже просил, чтобы к нему в палату пришел Колосимо, но когда тот явился туда с детективами, умирающий просто молча смотрел на него, не проронив ни слова.

За решение проблемы Торрио получил в награду от Колосимо должность управляющего его борделем «Саратога», однако буквально за пару лет Джонни перешел к управлению всеми делами Колосимо, открыл несколько собственных борделей и бильярдную.

Именно Торрио приписывают инициативу перевезти бордели из района под названием «Дамба», который являлся одним из традиционных районов красных фонарей, в пригороды, чтобы избежать давления властей. Дело в том, что начиная с 1912 года верхушка города вновь стала склоняться к борьбе с пороками, нежели чем к работе с криминалом и извлечению личной выгоды. Началось все с публикации официального отчета вице-комиссии Чикаго по поводу торговли женщинами в целях сексуальной эксплуатации. Этот документ поднял волну недовольства среди местных граждан, которых поддержал окружной прокурор. Под их давлением мэр Картер Харрисон-младший создал полицию нравов во главе с неподкупным и честолюбивым офицером национальной гвардии Иллинойса майором Метеллом Лукуллом Цицероном Фанкхаузером. Не сразу, но данный отряд сумел добиться результата, правда не совсем такого, которого ожидали власти. Натиск полиции нравов на скопление борделей в районах красных фонарей вызвал эффект, аналогичный тому, что происходит, когда в полном тараканов помещении резко включается свет. Он просто заставил их разбежаться. Если в 1911 году бордели были только в девяти из семидесяти районов Чикаго, то после начала преследования они расползлись по двадцати.

Преследования также заставили измениться сам формат борделей, находящихся в черте города. Роскошные заведения, располагающиеся в дорогих особняках, практически полностью канули в Лету. Им на смену пришли небольшие бордели, которые кочевали из одной съемной квартиры (или дома) в другую, дабы уменьшить шанс своего обнаружения. Ведь, несмотря на то что продажные полицейские всячески мешали работе отряда полиции нравов, они не могли теперь полностью защитить владельцев борделей: слишком уж велика была заинтересованность мэра в успешной борьбе против бизнеса на пороке.

Пик преследования проституции в Чикаго пришелся на конец срока Харрисона-младшего в 1914 году. И на этом фоне начали возникать все более крупные эксцессы. В ходе очередной облавы несколько полицейских из отряда полиции нравов произвели арест подозреваемых. Когда они покидали бордель, то столкнулись с недовольной толпой, состоявшей из посетителей, гангстеров, просто зевак и даже обычных полицейских детективов. Обстановка по какой-то причине начала накаляться, и раздались выстрелы. В результате был убит полицейский из отдела нравов Стэнли Бирнс и ранен человек Колосимо Рокси Ванилли. Присутствовал на месте событий и Торрио, который посадил раненого Ванилли в машину, а затем вместе с ним уехал оттуда. Кто именно из гангстеров стрелял по полицейским, осталось неясным, так же как и личность зачинщиков.

Один из очевидцев утверждал, что все началось со стрельбы мужчины в светло-сером костюме и соломенной шляпе. Другой описывал мужчину, похожего на Рокси Ванилли. А третий дал анонимное интервью журналисту, где назвал виновником Мака Фитцпатрика, который тоже был там вместе с Ванилли и Торрио. Были и те, кто винил полицейских из отряда нравов. В итоге за отсутствием доказательств наказание никто не понес. Однако теперь борделям точно было не до спокойного существования – их начали преследовать с новой силой, и так продолжалось до того момента, когда в городе сменилась власть. Но об этом позже. А сейчас инициатива Торрио выводить бордели за пределы юрисдикции Харрисона-младшего была для бизнеса на пороке наилучшим выходом.

Потеря клиентуры при этом борделям не грозила. Развитие автомобилестроения шло не по дням, а по часам. Всем, кто захотел бы воспользоваться услугами борделей, нужно было всего лишь сесть в машину и проехать до пригорода пятнадцать-двадцать минут. В случае с Торрио и Колосимо – до пригорода под названием Бернем. Именно с этого городка с населением в тысячу человек, расположенного на границе с Индианой, они и начали выстраивать свои предприятия за пределами Чикаго.

Мэром этого Бернема был Джонни Паттон по прозвищу Мальчик-мэр. Так его именовали из-за того, что он занял свой пост всего в 20 лет, поскольку оказался единственным желающим. Официально его должность называлась «деревенский председатель». Торрио вышел на него и предложил сотрудничество, на что Паттон ответил согласием. Так в Бернеме появилось три заведения, сочетающих в себе ночной клуб, бордель и игорный зал – Burnham Inn., Speedway и Arrowhead.

Паттон разрешил заведениям работать круглосуточно, и туда хлынул поток посетителей, а Торрио и Колосимо фактически стали хозяевами Бернема, сделав его городом вне закона. Это хорошо демонстрирует следующий случай. Полицейские из Чикаго преследовали в Бернеме преступников. Те зашли в салун, а когда полицейские попытались их задержать, то получили вооруженный отпор не только от преследуемых бандитов, но и от остальных посетителей. Полицейским удалось остаться в живых, но никакого наказания стрелявшие не понесли. Помимо Бернема, Торрио и Колосимо «оккупировали» и другие города. Двигались они по большей части на юг – в Южный Чикаго, Чикаго-Хайтс, Позен, Берр-Оук и Блю-Айленд, а также в несколько городов в штате Индиана.

Наконец в 1915 году они в полной мере смогли вернуться и к работе в самом Чикаго, когда во главе города встал, по мнению многих, самый коррумпированный мэр за всю его историю – Уильям Хейл Томпсон. Его кандидатуру на роль мэра от Республиканской партии продвигал Фред Лундин, которого считали весьма успешным игроком, знающим толк в политических кампаниях и закулисных комбинациях.

Сам же Томпсон был типичным популистом. Он говорил публике на своих выступлениях именно то, что она хотела услышать, а не то, что он собирался на самом деле воплотить в жизнь. Вот что про него писали газеты во время тех выборов:

Томпсон пытается угодить всем сразу. В польских районах он противник Германии. В немецких районах твердит: «Наш Вильгельм должен стать мэром». А в ирландских районах проклинает короля Англии.

Женщинам он говорил: «Председателем образовательного совета непременно будет женщина! Кто лучше, чем мать, знает, что нужно детям?» В богатых районах клялся: «Наш город будет чистым. Здесь не место всяким аферистам!» В пролетарских говорил: «Не вижу ничего дурного в том, чтобы пропустить рюмочку-другую в баре на углу». И всем говорил: «У нас будут просторные улицы, новые здания, новые заводы, большие зарплаты. Мы будем жить хорошо, и у каждого в доме будет накрыт стол!»

При этом Томпсон был так убедителен, что люди ему поверили. Он победил на выборах с рекордным преимуществом среди кандидатов- республиканцев за всю историю Чикаго – 390 691 голос против 251 502 голосов. Томпсон в отличие от Харрисона-младшего не был против того, чтобы наживаться на пороке, давая борделям политическую защиту. Поэтому, придя к власти, он первым делом убрал всех назначенцев прошлого мэра, которые мешали его планам, а чуть позже полностью расформировал полицию нравов, отдав ее полномочия обратно обычным полицейским.

Теперь Торрио и Колосимо могли вернуться в Чикаго. К этому времени Джеймс уже полностью передал ежедневное управление бизнесом Торрио. Сам он больше занимался стратегическим планированием, поддерживал влияние в политических кругах и управлял названным в свою честь рестораном «Колосимо», который открыл еще в 1910 году. Данное заведение к середине 1910-х считалось одним из наиболее респектабельных в городе. Здесь можно было увидеть всех самых состоятельных людей Чикаго – начиная от гангстеров и заканчивая политиками и бизнесменами. Колосимо нанял иностранного шеф-повара, забил погреб лучшими винами, а на выступления приглашал знаменитых артистов: в частности, у него нередко выступал Энрике Карузо.

Благодаря ресторану же он познакомился и со своей второй женой – Дейл Уинтер. Она была певицей и попала на прослушивание к Колосимо в 1917 году. К тому времени отношения с Викторией Мореско у него уже сошли на нет и дело шло к разводу, так что молодая двадцатипятилетняя талантливая девушка с роскошными формами появилась в жизни Джеймса в очень удобный момент. Он начал ухаживать за Уинтер и взял ее карьеру в свои руки. Колосимо попросил послушать ее пение выдающихся оперных исполнителей Энрике Карузо и Титте Руффо, а также маэстро Чикагской оперы Клеофонте Кампаньини. Все они высоко оценили таланты Дейл, и Колосимо определил ее в Чикагский музыкальный колледж. Они поженились в 1920 году, буквально за несколько недель до убийства Колосимо, которое до сих пор вызывает больше вопросов, чем ответов.

11 мая 1920 года Джеймс приехал в свой ресторан. Сначала он зашел в кабинет к бухгалтеру Фрэнку Камилле, перекинулся с ним парой слов, поговорил по телефону со своим адвокатом и двинулся в зал ресторана. Примерно через пятнадцать минут после прихода Колосимо находящиеся внутри услышали подряд два хлопка. Фрэнк Камилла вышел на улицу через служебную дверь, чтобы посмотреть, что произошло, так как решил, что это лопнули шины у автомобиля. Дверь захлопнулась за ним, и Фрэнку пришлось обходить здание, чтобы зайти обратно внутрь. Через стеклянные вставки на двери, ведущей непосредственно в зал ресторана, он увидел своего босса, лежащего лицом вниз, на кафельном полу вестибюля. Голова была в крови, а тело лежало так близко от двери, что Камилла едва мог туда протиснуться. Положение тела и угол ведения огня показали, что Колосимо находился спиной к стрелявшему. Скорее всего, Колосимо зашел в вестибюль, в то время как убийца, скрывающийся в туалете или гардеробе, вышел следом. Одна пуля попала в стену у кассы, другая вошла в голову Колосимо за левым ухом. Он умер мгновенно.

Полиция также обнаружила в кафе две записки. Одна содержала три непонятных фразы: «Прощай, вампир!», «Прощай, Левша!» и «В субботу вечером», – подписанная Самюэлом Лэвином, которого никто не знал. Другая была написана рукой самого Колосимо. В ней были указания неизвестному по кличке Лебедь: «Не держи больше тринадцати человек. Если больше – уволь кого-нибудь. P.S. В любом случае все, что дороже $50, принадлежит мне».

Кто именно убил Колосимо, полиции выяснить так и не удалось. По одной версии, это могли быть братья Виктории Мореско, которые были связаны с преступным миром. Их мотивом могла служить месть за брошенную сестру и потерянные политические контакты, которые ушли вместе с Колосимо. По второй версии, это мог быть Торрио. Ее же можно назвать и общепринятой в среде исследователей.

Считается, что Колосимо якобы не хотел заниматься бутлегерством, которое стало весьма перспективным видом нелегального заработка с введением сухого закона. Он якобы считал, что, как говорится, «нужно брать ношу по себе, чтоб не падать при ходьбе», или, выражаясь иначе, не хотел к себе лишнего внимания. К 1920 году Колосимо уже имел большую власть, чем его бывшие покровители Кафлин и Кенна, был состоятелен и респектабелен. К тому времени итальянцы с новых волн иммиграции начали теснить ирландцев в Первом административном районе Чикаго, став доминирующей национальной группой. Колосимо за счет их голосов, которыми он мог манипулировать различными способами, фактически сделался боссом этого района, к которому должны были прислушиваться и политики, и полиция. Посему Джеймс не хотел дополнительных проблем с законом из-за бутлегерства. Средств на жизнь ему хватало, власти было достаточно – в общем и целом Колосимо решил уйти на покой: заниматься рестораном и развлекаться с молодой женой.

Однако Торрио такой расклад не устраивал – Колосимо и ему запрещал заниматься бутлегерством, чтобы не навлечь на себя лишнее внимание. Джон взвесил все «за» и «против» и пришел к выводу, что выгоды от бизнеса на нелегальном алкоголе перевешивают риски от убийства босса. Он связался со своим знакомым из Бруклина Фрэнки Йелем и попросил того убрать Колосимо.

В пользу этой версии говорит и то, что портье ресторана Джозеф Габрела видел убийцу, ожидающего Колосимо. Габрела описывал коренастого мужчину с полным и смуглым лицом – это описание подходило к Йелю. Когда чикагские копы послали данное описание нью-йоркским коллегам, те указали именно на Фрэнка. Однако на живом опознании Габрела заявил, что парень, которого он видел в ресторане, определенно здесь не присутствует.

Испугался ли портье или действительно никого не узнал – непонятно, но в данной версии существует одна нестыковка. Возможно, Торрио и убил Колосимо, но вот мотив явно был иной, ведь Джеймс не только не запрещал Джонни заниматься бутлегерством, но и сам готовился к тому, чтобы войти в бизнес. Этому есть конкретные доказательства. Так, Колосимо через братьев Гузик купил небольшую пивоварню, а в день своего убийства у него была назначена встреча по поводу покупки двух грузовиков элитного виски.

Резюмируя, у Джеймса Колосимо хватало врагов, а еще у него была обиженная первая жена и очень амбициозная «правая рука», так что недостатка в тех, кто мог организовать его убийство, нет. Главным же выгодоприобретателем смерти Колосимо стал, безусловно, Торрио, рядом с которым уже был герой нашей книги Альфонсо Габриэле Капоне.

Правило 6. Учись у лучших в своем деле

Аль прибыл в Чикаго в 1919 году. Скорее всего, с Торрио он если и был знаком, то очень косвенно, ведь, когда Джонни жил в Бруклине, Капоне исполнилось только десять лет – слишком маленький возраст, чтобы тобой заинтересовался местный криминальный авторитет. Первым серьезным криминальным учителем для Капоне все-таки был Фрэнки Йель. Мальчишка, так сказать, обучился преступному ремеслу в «йельском университете», да простит нас читатель за столь глупый каламбур.

Впрочем, «наставников» у Альфонсо хватало. Это возвращает нас к названию главы «Учись у лучших в своем деле». Капоне, возможно, и не осознавал, что своей карьерой он обязан именно людям, с которыми работал в самом начале. Аль не считал себя чьим-то учеником, но, глядя со стороны, обозначенное выше правило вырисовывается в его биографии весьма рельефно. Сначала в жизни Альфонсо наставником стал Фрэнки Йель – человек, который являлся одним из главных италоамериканских гангстеров Бруклина своего времени. Затем Капоне переехал в Чикаго и попал под крыло к самому влиятельному из италоамериканских гангстеров Города Ветров – Джонни Торрио.

Очутившись на новом месте, Капоне не сразу получил власть и влияние. Он приехал туда как мелкая сошка и работал в заведении Торрио под названием «Четыре двойки» вышибалой и зазывалой за $35 в неделю. Это заведение было открыто на фоне преследования борделей, из-за чего имело ряд особенностей, необходимых для конспирации. На первом этаже располагался обычный бар, но за его барной стойкой скрывалась потайная лестница. Вторая лестница была в торце здания. На втором этаже разместились административные помещения. А на третьем, за мощной стальной дверью, проводились азартные игры. Наконец, на верхнем этаже находился непосредственно бордель.

В Чикаго Аль Капоне приехал вместе с женой и маленьким ребенком, обосновавшись в небольшой квартирке на Вабаш-авеню. Очень скоро вслед за Альфонсо в Город Ветров перебрался и его старший брат Ральф. Чуть позже к ним присоединился еще один брат, Фрэнк, и два их кузена – Рокко и Чарли Фишетти. Все они, как и Аль, стали работать на Торрио.

Достоверно неизвестно почему, но карьерный рост Капоне в банде Торрио был не менее стремительным, чем возвышение самого Торрио в банде Колосимо. Уже в первый год пребывания в Чикаго Аль прошел путь от вышибалы до управляющего в «Четырех двойках» – заведении, которое считалось штаб-квартирой Торрио.

Новая должность приносила неплохой доход, так что Капоне смог купить большой дом на две семьи по адресу 7244 South Prairie Avenue за огромную на тот момент сумму в 5500 долларов. Сюда переехали он сам, его мать, сестра и братья с женами и девушками. Отец к тому моменту, как мы помним, уже скончался. Габриэле не дотянул всего месяц до своего пятьдесят пятого дня рождения. Он умер в ноябре 1919 года от обширного сердечного приступа, который был вызван «хроническим миокардитом». Хотя у него были небольшие приступы и до этого, врачи считали, что они не представляли угрозы для жизни. Внезапная смерть Габриэле стала шоком для всей семьи.

В новом доме Капоне сразу же установил на все окна решетки и построил хорошо защищенный гараж для машины. Хотя тогда в преступном мире Чикаго еще было достаточно спокойно, Альфонсо, похоже, отдавал себе полный отчет в том, что для безопасности семьи лучше перестраховаться. Он также якобы приказал вырыть подземный проход между домом и гаражом, чтобы ему не приходилось выходить на улицу, дабы сесть в свой бронированный автомобиль. Однако этот лаз с большой долей вероятности всего лишь миф, так как его следы до сих пор не найдены. Снаружи перед домом не было ничего, кроме одного небольшого дерева. У Капоне не имелось заднего двора с цветами или грядками. Похоже, ни у кого в семье не было тяги к садоводству. Забегая вперед, скажем, что дом Аль Капоне продали новым владельцам вскоре после смерти Терезы в 1952 году, но и по сей день он внешне выглядит так же, как во времена жизни своего знаменитого хозяина.

Покупка особняка стала возможна для Аля благодаря закону Волстеда, более известному как сухой закон. Этот общенациональный запрет на продажу, производство и транспортировку алкоголя спровоцировал колоссальный рост доходов преступников всех мастей. Вряд ли Альфонсо смог бы получать столько денег, работая на Торрио, если бы его босс сам не стал зарабатывать в разы больше.

Сухой закон изначально был провальным занятием. Это тот случай, когда непьющее меньшинство, еще и не наделенное действительным полновластием, пыталось навязать свое ви́дение пьющему большинству. Алкоголь давно был неотъемлемой частью американского общества, и вырвать ее с корнем было архисложно.

К 1920 году, когда был принят закон Волстеда, проблема уже имела богатую историю. Попытки жестко регулировать производство и потребление алкоголя предпринимались в США еще с XVIII века. В 1791 году фермеры Западной Пенсильвании протестовали против федерального налога на виски, и для подавления восстания пришлось даже вызвать правительственные войска. Массовая иммиграция из Европы в конце XIX и начале XX столетия лишь усилила связь населения с алкоголем. Наиболее крупные из перебравшихся в Новый Свет национальных групп – немцы, ирландцы, поляки и итальянцы – не представляли свою жизнь без пива, виски или вина, которые на родине были важной частью их повседневного быта.

Чикаго же в этом отношении был «впереди планеты всей» и считался одним из самых пьющих городов США. В нем, к слову, тоже не обошлось без бунтов на фоне регуляции норм в отношении алкоголя. Немецкая диаспора в 1855 году устроила восстание, когда городские власти ввели запрет на открытие баров и салунов по воскресеньям, а также увеличили в шесть раз плату за лицензии на продажу алкоголя в заведениях, что привело к пропорциональному росту розничных цен. Потребовались усилия всей чикагской полиции, чтобы справиться с пивным бунтом.

В начале XX века в Чикаго насчитывалось уже более семи тысяч баров, у которых была лицензия, и, вероятно, столько же работающих незаконно. А доля выпитого алкоголя на душу населения в городе была выше в три раза, чем в среднем по стране.

Тем не менее в Чикаго, как и везде в США, с начала XIX века стали появляться так называемые общества трезвости. Они относили себя к «Движению воздержания», которое выступало против алкоголя в целом. Его члены писали проповеди, сочиняли песни, выпускали брошюры – в общем, боролись всеми средствами, которые у них были. Основу этого движения составляли женщины, так как они чаще других страдали от последствий алкоголизма, когда мужчины в пьяном угаре применяли силу к ним самим или к их детям либо просто тратили большую часть семейного бюджета на выпивку.

Впрочем, «Движение воздержания» было громким, но маргинальным, так что никакого реального толка от их действий долгое время не было. Лишь в 1874 году наметился небольшой сдвиг, когда был образован Женский христианский союз воздержания. Что примечательно, первоначально его штаб-квартира была как раз в Чикаго, а затем в соседнем пригороде Эванстон. Это объединение возглавила идеалистка Фрэнсис Уиллард, поставившая себе целью добиться конституционного запрета алкоголя. Позже к ним еще присоединится «Антисалунная лига».

Их деятельность шла с переменным успехом. Некоторые округа и штаты им удалось убедить проголосовать за поправку, но до 1917 года они были далеки от успеха. Но вот со вступлением Соединенных Штатов в Первую мировую войну на их сторону встал Конгресс США, введя запрет военного времени на производство алкоголя, дабы перераспределить ресурсы для изготовления продовольствия. Примерно через год война закончилась, но прецедент теперь играл на руку сторонникам запрета, которым удалось продавить его постоянное применение к 1920 году. Инициатором принято считать конгрессмена из Миннесоты Эндрю Волстеда, в честь которого закон и получил свое название.

Следует сразу обозначить важный нюанс. Сухой закон предусматривал наказание за изготовление, продажу или хранение алкогольных напитков, но не за их употребление! Кроме того, существовали исключения из общего правила: пиво, содержащее менее половины процента алкоголя, священные вина, предназначенные для причащения, и лечебные напитки, прописанные врачом.

17 января 1920 года закон вступил в силу. Намерения у его инициаторов были самые лучшие: оздоровить американскую нацию как в физическом, так и в моральном плане. Но как говорится, благими намерениями вымощена дорога в ад. Или как, по слухам, выразился Джонни Торрио: Я всегда хотел превратить криминальную деятельность в классический бизнес; глупцы помогли, сделав классический бизнес криминальной деятельностью.

Правило 7. Бизнес должен расширяться

Естественно, потребность в алкоголе никуда не делась, а спрос, как мы знаем, рождает предложение. В нашем случае этот спрос породил сотни бутлегеров, самые крупные из которых снова перекроили криминальную карту города. Более того, за десятилетие действия сухого закона банды бутлегеров еще и сотрут границы между синдикатами в разных нелегальных сферах.

Как вы помните, мы рассказывали о том, что в азартных играх, трудовом рэкете и проституции существовали свои отдельные синдикаты. Эпоха бутлегерства сделала так, что появились новые структуры, охватывающие все сферы разом. Если у банды Колосимо были только зачатки такого подхода, то вот Капоне и его последователи в полной мере воплотили его в жизнь, сделав так, что через пару десятков лет крупнейшие казино, профсоюзы и многие другие разнообразные активы по всей стране будут принадлежать мафии. Естественно, похожие процессы шли в США повсеместно, но сейчас мы станем говорить только про Чикаго.

Удивительно, однако большинство банд бутлегеров, которые будут иметь в своих рядах десятки, а то и сотни человек, создавались преступниками, которые до этого момента не имели прямого отношения к организованным криминальным объединениям. Это были так называемые преступники-одиночки, которые совершали преступления вроде краж и ограблений, где не нужно выстраивать бизнес-процессы и управлять массой людей. Банды из пары человек для таких предприятий было вполне достаточно.

Пожалуй, среди тех, кто занимался нелегальной торговлей алкоголем до эпохи сухого закона, ОПГ в привычном нам понимании могли считаться только группировка Торрио и семья мафии Чикаго. Большинство синдикатов из игорного бизнеса или профсоюзного рэкета если и занимались бутлегерством, то лишь постольку-поскольку, и реального веса не имели.

После 1920 года положение дел быстро переменилось. Суммарно за первые годы сухого закона образовалось около одиннадцати ключевых бутлегерских банд, которые и поделили между собой город. Первоначальный передел произошел достаточно мирно, так как банды образовывались по территориальному принципу. Условно говоря, парни из одного района начинали заниматься бутлегерством и постепенно разрастались. Проблемы начинались тогда, когда эта экспансия наталкивалась на парней из другого района…

Существует мнение, что на самом деле большинство банд были образованы по национальному, а не территориальному признаку, но это ошибка. Банды действительно часто имели среди своих участников много людей одной нации, но это получалось естественным образом из-за того, что Чикаго был поделен на национальные анклавы. Естественно, что, скажем, в польском районе образуется банда, преимущественно состоящая из поляков.

В качестве обратного примера можно привести банду Норт-сайда, которая контролировала многонациональный Северо-Восток Чикаго. Ее верхушка очень хорошо показывает, что банда была разношерстной. Дин Обенион был ирландцем, Винсент Друччи – итальянцем, Хайми Вайс – поляком, Джордж Моран – французом. Помимо Северо-Востока Чикаго Норт-сайд также имела влияние и в его ближайших северных пригородах. Об этой банде мы позже поговорим более подробно, так как у них с организацией Торрио/Капоне будет долгий конфликт.

К западу от Норт-сайда существовала банда Шульца/Хорана. Немного южнее от них – группировка Гилфойл/Колб/Винге. Юг города занимала бригада Южных О’Доннелов. Почти весь центр Чикаго отходил команде Торрио – наследнице организации Колосимо. В треугольнике, который образовывали территории Торрио и Южных О’Доннелов, были зажаты банды Салтиса/Макэрлайна и Шелдона/Стэнтона. А в треугольнике между территориями Торрио, Гилфойл/Колб/Винге и Норт-сайда располагались группировки Дреггана/Лейка, Клода Мэддокса, братьев Джанна и Западных О’Доннелов.

Братья Джанна были членами мафии Чикаго, которую в 1920-х годах возглавлял Майк Мерло. Для читателя, не особо сведущего в понятиях, поясним. Мафия – это сугубо итальянская тайная преступная организация родом из Сицилии. В США до конца 1920-х годов ее членами могли быть только сицилийцы. У неаполитанцев была похожая организация под названием каморра, у калабарийцев – ндрангета. В США начала XX века больше всего были развиты мафия и каморра, но вторая со временем уступила первой, и в итоге все итальянские преступники в США, если хотели быть частью тайного преступного сообщества, вступали именно в мафию.

Могли ли итальянские преступники действовать самостоятельно, без связей с тайными преступными организациями вроде мафии и каморры? Безусловно, да. Банда Колосимо, которая затем станет бандой Торрио, а после – Капоне, до конца 1920-х годов и была организацией, никак не относящейся к мафии.

Бутлегерские банды выросли как грибы после дождя, потому что этот вид нелегального бизнеса был самым простым и самым прибыльным. Это уже потом начнутся кровавые разборки, а поначалу рынок был относительно свободен. При этом цены на алкоголь взлетели в разы. Например, средняя оптовая цена на пиво выросла после введения сухого закона с 5 долларов до 55! В 11 раз!

Те бутлегеры, что были побогаче, принялись скупать пивоварни. Последние юридически теперь могли делать только безалкогольное пиво, но де-факто продолжали тайно варить и вполне обыкновенное. Те бутлегеры, что победнее и побезбашеннее, стали заниматься ограблением складов с алкоголем, произведенным еще до запрета. Более спокойные начали открывать собственные винокурни или цеха, где из спирта, использующегося в промышленности, создавали путем различных махинаций подобие виски, джина и прочих высокоградусных напитков. Позже еще и была налажена контрабанда алкоголя из-за границы. В основном возили из Канады – как морем, так и по суше.

Чистая прибыль от этого занятия очень быстро обогнала прибыли от всех остальных видов нелегального заработка. В 1927 году было подсчитано, что общий доход от бутлегерства в Чикаго составил за этот год 200 миллионов долларов, а чистая прибыль – 30 миллионов. Такие огромные доходы на только что зародившемся рынке неизбежно ведут к жесткой конкуренции среди его участников. В нашем случае рынок был еще и нелегальный, так что соперничество должно было принять жесткий, насильственный характер, вплоть до вооруженных стычек. Это понятно нам, не питали на сей счет иллюзий и сами чикагские бутлегеры.

Решение проблемы предложил Торрио где-то между 1921 и 1922 годами, когда стало понятно, что большие банды начинают соприкасаться на смежных территориях. Он хотел создать картельный сговор, в рамках которого существующие банды будут действовать в тех границах, которые успели захватить, а каждый босс станет самостоятельно решать, кто может работать на его территории.

На общей встрече всех бутлегеров этот план был принят. Некоторое время он даже работал, но у него не было самого главного, что могло обеспечить выполнение оговоренных правил. У него отсутствовала система наказаний за нарушения. Бутлегеры договорились лишь о том, что все соблюдают границы друг друга, но не о том, что будет, если эти границы нарушить. Не существовало правила, согласно которому все участники сговора должны единым фронтом выступить против нарушителя. По сути, агрессор и жертва в случае экспансии одной банды на территорию другой оставались один на один, а это значило, что весь сговор был не более чем карточным домиком, грозящим рухнуть от малейшего прикосновения.

Тем не менее пару лет большой войны удавалось избежать. Благодаря этому все участники сговора успешно работали, умножая свое богатство. Торрио начал свой путь в бутлегерстве с покупки долей в пивоварнях. Самой крупной считалась сделка с пятью пивоварнями Stenson Brewing Company. Другими пивоварнями, которые были постепенно включены в бутлегерскую сеть Торрио, были Manhattan, Stege, Pfeiffer, Standard, Gambrinus и Hoffman.

Пивоварни по закону могли продолжать варить пиво, но в нем не могло содержаться более 0,5 % алкоголя. Популярностью такой напиток не пользовался, поэтому прибыли резко пошли вниз, а сделки с бутлегерами позволяли оставаться на плаву и пользоваться их коррумпированными сетями. Все, что нужно было делать пивоварам, – это продолжать варить. Нужное количество продукта забирали теневые партнеры за процент от прибыли, а остатки разбавлялись и выбрасывались на рынок безалкогольного пива, чтобы ни у кого не возник вопрос: как это предприятие работает, а никакого товара в официальную продажу не поступает?

В дальнейшем к пиву Торрио добавил еще и крепкий алкоголь, который приходил из-за границы. О собственных контрабандных маршрутах группировки Торрио мало что известно. Вероятнее всего, он перепродавал товар, который в Чикаго доставляли другие люди.

Самые распространенные маршруты были либо через города на побережье, куда алкоголь приходил на больших судах и переправлялся из международных вод на мелких лодках на берег, либо из Канады, откуда товар перевозили по суше. Чуть позже, когда власть в банде перейдет к Капоне, появятся намеки на то, что он хотел построить свой собственный маршрут контрабанды с побережья Флориды. Впрочем, точных данных у нас на этот счет нет.

Вся описанная выше система позволяла Торрио полностью покрывать спрос на алкоголь в рамках территорий, которые достались ему в наследство от Колосимо. Капоне же помогал Джонни управлять данной сетью, состоящей из борделей и бутлегерских поставок. К середине 1922 года уже появились свидетельства о том, что бывший вышибала и управляющий «Четырьмя двойками» стал вторым человеком в организации. Как Капоне удалось так быстро продвинуться, к сожалению, точно не известно. Большинство авторов ссылаются на то, что он обладал природной остротой ума, решительным характером и был отличным учеником.

Последнее, вероятнее всего, и стало решающим фактором. Все отмечают, что Торрио был нетипичным гангстером. Он не пил, не употреблял наркотики, не изменял жене, но самое главное – ставил планирование и выстраивание бизнес-процессов во главу угла. Такой человек, выбирая себе помощника или, если угодно, правую руку, в первую очередь будет смотреть на его надежность. А кто будет более надежным, чем тот, кто не только хорошо справляется со своими обязанностями, но еще и учится управлять делами по твоему образу и подобию?

Капоне перенимал от Торрио навыки выстраивания системы и управления ею, умение решать вопросы мирно и грамотное применение насилия в случаях, когда избежать конфликта невозможно, а также многое другое. Однако Аль не мог стать вторым Торрио. Жить жизнью гангстера с 8:00 до 17:00, а потом идти домой к жене и вести себя как обычный семьянин, было не для него. Аль с самого начала привлекал к себе гораздо больше внимания. Возможно, сказывалось то, что Капоне был моложе Торрио почти на двадцать лет, или он просто был другой по своей натуре. Например, в конце августа 1922 года рано утром Капоне поехал куда-то на машине за рулем вусмерть пьяный с тремя товарищами-подельниками из криминального мира и какой-то женщиной, вероятнее всего одной из любовниц. На Норт-авеню он не справился с управлением и влетел в припаркованную машину такси. Почему-то Альфонсо решил, что в аварии виноват именно таксист. Капоне вылез из машины, подошел к пострадавшему с пистолетом в одной руке и значком шерифа округа Кук в другой (где он его взял, одному богу известно) и принялся угрожать мужчине. Мимо проезжал общественный транспорт, и кондуктор попытался заступиться за таксиста, крикнув из окна, чтобы Аль прекратил. Впрочем, увидев пистолет, он сразу решил, что это не его дело. К счастью, полиция успела прибыть до того, как Капоне кого-либо застрелил. Ему были предъявлены обвинения в вождении в нетрезвом виде, ношении незаконного оружия и дорожно-транспортном происшествии. Альфонсо грозило несколько лет тюрьмы, но благодаря коррупционным связям Торрио дело удалось замять.

Правило 8. Невозможно убежать от начавшегося торнадо

Между тем к 1923 году картельный сговор чикагских бутлегеров начал давать первые трещины, и разборки в криминальной среде не заставили себя ждать. Конфликт произошел между Южными О’Доннелами и бандами Салтиса и Шелдона, которые выступали единым фронтом. Первых возглавлял Джеймс Эдвард О’Доннел по прозвищу Спайк. Эта банда занимала значительные территории на юге Чикаго и считалась самой крупной бутлегерской бандой, основанной братьями.

Спайк, родившийся в Чикаго 29 ноября 1889 года в семье ирландцев Патрика и Анны О’Доннелл, начинал как штрейкбрехер – человек, который за деньги помогает силовыми методами бороться с забастовками. Иногда их услуги использовали и политики для охраны избирательных участков от нежелательных голосующих. После он переквалифицировался на ограбления и кражи со взломом. Помимо него в банде было еще семь братьев О’Доннел.

До недавнего времени было принято считать, что О’Доннелы не особо занимались бутлегерством до 1923 года, пока Спайк сидел в тюрьме. Когда же он вышел, братья начали наверстывать упущенное и захватывать рынки сбыта соседних группировок, из-за чего картельный сговор и рухнул. Ключевым в этой версии является то, что О’Доннелы без Спайка ничего не стоили и из-за его отсутствия не смогли стать самостоятельной силой, с которой другим придется считаться.

Вот только Джон Биндер при подготовке своей книги «Пивные войны» перепроверил эту информацию, и оказалось, что Спайк в феврале 1919 года действительно сел за ограбление банка, вот только уже в июне того же года он вышел на свободу по судебному приказу. Вновь в тюрьму Джеймс О’Доннел вернулся лишь в конце 1922 года, да и то он сумел добиться условно-досрочного освобождения уже в июне 1923-го благодаря своим коррупционным связям. Пресса же того времени регулярно, начиная с самого введения сухого закона, писала о том, что О’Доннелы занимаются торговлей нелегальным алкоголем на юге Чикаго, а Спайка называли главой пивного синдиката.

Их противники – банды Шелдона и Салтиса – примерно до 1925 года были единой бандой или очень близкими союзниками, но затем раскололись на две группировки. Банда Шелдона происходила из Кольтов Рагена – социально-спортивного клуба той эпохи. Кольты были названы в честь Фрэнка Рагена, который был звездным питчером в их бейсбольной команде. В 1916 году у них было почти две тысячи членов, а по словам Рагена, в период расцвета группы эта цифра выросла до трех тысяч.

Кольты делились условно на две части. Одна старалась выбиться в люди как законопослушные граждане, став, например, спортсменом или общественным деятелем. Другая сплотила самых жестоких и диких членов клуба, которые тяготели к криминалу. Позже они стали главным источником кадров для банды Шелдона, чей второй лидер – Стэнтон – как раз вышел из Кольтов.

Банда Салтиса, или, вернее сказать, Салтиса/Макэрлайна, не имела никакого отношения к Кольтам Рагена. Джо Салтис, которого иногда ошибочно называют поляком, был венгерским иммигрантом, родившимся 8 сентября 1894 года. До сухого закона у него был лишь один арест за кражу со взломом в 1911 году. Остальное время он работал механиком, а также, будучи неплохим стрелком, испытывал ружья для компании Winchester.

Второй лидер группировки, Фрэнк Макэрлайн, был ровесником Салтиса и считался одним из самых жестоких гангстеров эпохи бутлегерства. Современники говорили, что ему нравилось убивать. До сухого закона Фрэнк успел побыть членом банд Тедди Уэбба и Ллойда Боппа. Оба характеризовались как жестокие и беспринципные гангстеры. Уэбб, например, убил детектива полиции Чикаго Питера Харта в 1913 году, а Бопп в сопровождении Макэрлайна убил полицейского Оук-Парка Германа Маллоу и ранил еще одного офицера в 1916 году.

Конфликт между О’Доннелами и Салтисом (будем далее называть эту группировку по фамилии данного лидера) ранее описывался как разборка между тем, кто не состоял в картельном сговоре (О’Доннелы), и тем, кто состоял. Но мы уже выяснили, что Спайк с братьями отнюдь не пытались наверстать упущенное за первую пару лет сухого закона. Джеймс О’Доннел ничего не упускал, и в картельном сговоре он тоже участвовал, ведь было бы глупо со стороны Торрио не позвать в союз тех, кто контролировал значительную территорию на юге города. Это подтверждает тот факт, что пиво Спайк покупал, в частности, и с пивоварни, которой владели Торрио и Обенион. При этом банды, не являющиеся участниками сговора, не получали товар от его членов. Нет, конфликт между О’Доннелами и Салтисом был именно разборками внутри картеля. И важным свидетельством его кризиса.

Началось противостояние еще в 1922 году с нескольких стычек, которые были хаотичными и не преследовали какую-то конкретную цель. Столкнулись вооруженные люди не в том месте и не в то время – вот вам и перестрелка. Но в 1923 году Салтис, похоже, решил, что у О’Доннелов слишком большая территория, и стал предлагать свой товар в их зоне влияния. Спайк ответил тем же, но еще добавил погромы баров, которые отказывались брать товар. И тут завертелось! Пять человек было убито, в несколько раз больше ранено или избито.

Конфликт закончился так же неожиданно, как и начался. В конце осени 1923 года банды внезапно перестали враждовать. Как им удалось договориться – неизвестно, но до самого конца сухого закона вражда между группировками будет то вспыхивать с новой силой, то вновь сходить на нет.

Хотя кровопролитие, которое устроили Салтис и О’Доннелы, удалось купировать, оно создало неприятный прецедент. В том же 1923 году братья Дженна решили, что неплохо было бы расшириться, и стали продавать свой товар на территории банды Норт-сайда. Обенион решил поговорить на этот счет с Торрио, но тот лишь развел руками: мол, ничем не могу помочь. Поддерживать картельные принципы как таковые, без собственной прямой выгоды, он не собирался. Тогда Норт-сайд выступили против Дженна своими силами, начав отбирать тот товар, что завозился на их территорию. Дженна отступили, но Обенион, похоже, затаил обиду на Торрио за отказ помочь в решении вопроса, и решил отомстить, кинув Джонни.

Дини Обенион пришел к Торрио и сказал, что ему надоело бодаться с Дженна. Он хочет уехать подальше от разборок, в Колорадо, но перед этим ему нужно продать свои предприятия в Чикаго. Обенион предложил Торрио свою пивоварню Sieben за 500 тысяч долларов. Джонни все посчитал и пришел к выводу, что игра стоит свеч. Вот только с самой пивоварней все было не так уж и хорошо.

Летом того же года в пивоварню нагрянули федеральные агенты. Они обнаружили в складских помещениях настоящее пиво, хотя лицензия у пивоварни была только на безалкогольное. Официальный владелец пивоварни Джордж Франк, конечно, погоревал из-за отзыва лицензии, но работу не остановил. Начальник городской полиции Коллинз узнал, что Sieben продолжает работать, и решил провести секретную облаву. Вот только среди людей, кто должен был в этой облаве участвовать, оказались прикормленные Обенионом копы, которые сообщили ему дату и время рейда. Дини сразу же пошел заключать сделку с Торрио, а когда он согласился, то назначил встречу в пивоварне на день рейда. Официально Дини хотел познакомить Джонни с оптовыми покупателями.

Рейд на Sieben возглавил лично Коллинз вместе с новым окружным начальником, капитаном Майклом Циммером. В общей сложности тем утром в пивоварне нашли около 500 000 литров нелегального пива. Торрио был арестован на месте наряду с Обенионом и еще парой десятков людей. Вот только для Дини это было первое нарушение сухого закона, за которое он мог получить лишь небольшой штраф. А для Торрио оно уже стало вторым и означало реальный тюремный срок. Вдобавок Обенион еще и отказался возвращать деньги за пивоварню, которую власти полностью закрыли на год.

Торрио хоть и был сторонником картельного сговора и работы без кровавых разборок, но такое терпеть не собирался. Уже очень скоро Капоне получил от своего наставника еще один урок – если драка неизбежна, то нужно бить первым.

Правило 9. Занимаясь политикой, ты занимаешься жизнью (даже если ты преступник)

В конце 1923 года, еще до подставы от Обениона, Торрио совершил поездку в Италию вместе со своей матерью. На время его отсутствия главным остался Аль Капоне, который начал на практике применять все то, чему научился у Джонни.

До отъезда Торрио расширил сферу своей деятельности на еще один пригород под названием Сисеро. Прежде главными боссами в городе были западные О’Доннелы, которые занимались в северной части Сисеро бутлегерством, политик Эдди Фогель – хозяин игровых автоматов и Эдди Танкл – владелец крупной сети местных баров и салунов. Все вместе они обеспечивали нужное количество голосов для избрания мэра, которым на тот момент был Джозеф Клена.

Первым делом Торрио открыл бордель. О’Доннелы, во главе которых стоял Уильям (Клондайк)О’Доннел, были против проституции в Сисеро, поэтому бордель был прикрыт почти сразу. Торрио открыл другой бордель, который повторил судьбу первого. После этого Джонни ответил. Он попросил своего коррумпированного друга, шерифа округа Кук Питера Хоффмана, надавить на местных воротил. Хоффман отправил своих помощников, и те конфисковали все игровые автоматы Фогеля.

Фогель и О’Доннелы поняли, что просто так от Джонни они не отделаются, и согласились на переговоры. Торрио разрешили заниматься в Сисеро борделями, кроме территории О’Доннелов, а игровые автоматы были возвращены в целостности и сохранности. Очень скоро Джонни на своей территории начал еще и торговать пивом, а Фогель согласился на сотрудничество в сфере азартных игр.

Продвижение Торрио в пригороды вновь активизировалось в 1923 году не случайно. В Чикаго вновь менялся политический вектор. Билл Томпсон потерял всякое доверие граждан, и на его место пришел более принципиальный в плане борьбы с преступностью Уильям Девер. За первые сто дней полиция в ходе рейдов, инициированных новой администрацией, закрыла около четырех тысяч салунов, борделей и игорных заведений.

Когда Торрио уехал в Италию, Капоне решил не терпеть постоянные рейды Девера и перенес штаб-квартиру организации из «Четырех двоек» в отель «Хоторн» в Сисеро. На ближайшие годы данный городок станет главной базой организации Торрио/Капоне.

Но для того чтобы чувствовать себя в Сисеро как полноценные хозяева, Торрио и Капоне необходимо было самим держать в руках городскую власть, а пока она была обязана не им, а Фогелю и О’Доннелам. Удивительно, но для этого им даже не пришлось ничего делать: местные функционеры сами пришли к Капоне за помощью, а тот, прекрасно видя на примере Торрио, как важны коррупционные связи, шанс не упустил.

Джозеф Клена боялся, что волна произошедших в Чикаго перемен, где республиканца Томпсона сменил демократ Девер, докатится и до Сисеро, из-за чего он может потерять власть. Мэр посоветовался с Фогелем по поводу мер, которые можно предпринять, чтобы выборы прошли как нужно, и тот рекомендовал обратиться к Капоне, что Джозеф и сделал. Аль тут же ухватился за эту возможность и вместе с О’Доннелами стал готовиться к «контролю за голосованием».

В день выборов около пятнадцати семиместных легковых автомобилей с гангстерами разъехались ко всем избирательным участкам. Вооруженные бандиты позволяли голосующим бросать в урны только «правильные» республиканские бюллетени (Клена был республиканцем). Полицейские ничего с этим поделать не могли, так как при любых попытках вмешаться они получали жесткий отпор от превосходящих сил людей Капоне. Оппозиционеры и наиболее активно сопротивляющиеся граждане подвергались нападениям и не допускались на участок.

Жалобы недовольных избирателей поступили к окружному судье Эдмунду Ярецки. Тот пошел к Деверу и рассказал, что их Демократическую партию задвигают на выборах в Сисеро. Вместе они придумали способ обойти закон, запрещающий полиции Чикаго работать за пределами города: полицейские отправились в Сисеро как «специальные агенты окружного суда». Однако повлиять на ход голосования они уже не смогли – Клена выиграл выборы.

Вместо этого чикагские копы оказались втянуты в весьма неприятную историю, в которой погиб брат Аль Капоне Фрэнк. Несколько полицейских Чикаго под командованием сержанта Уильяма Кьюсака заметили на улице Фрэнка Капоне, Чарли Фишетти (кузен братьев Капоне) и еще одного гангстера. Выйдя из машины, вооруженные полицейские пошли в их сторону. Мнения о том, что случилось дальше, разнятся. Некоторые свидетели заявляли, что первыми начали стрелять полицейские. Сами же копы клялись, что первым выстрелил Фрэнк Капоне. Как показало следствие, в его револьвере не хватало трех патронов, так что это могло быть правдой. Скорее всего, Фрэнк принял полицейских за гангстеров из другой банды, а увидев оружие, решил, что они пришли его убить, из-за чего и открыл стрельбу в целях самозащиты. В те дни полицейские автомобили были очень похожи на семиместные гангстерские машины и не обладали никакими опознавательными знаками, а сами детективы носили гражданскую одежду. Так или иначе пули Фрэнка детективов не задели, а вот сам он получил смертельное ранение в сердце. Чарли Фишетти не пострадал и был арестован, а третий гангстер, которым, скорее всего, был Дэвид Хэдлайн, сумел скрыться.

Потерю брата Аль пережил достаточно стойко. Он сделал Фрэнку роскошные похороны, на которые пришли десятки человек. Только на цветы было потрачено около 20 000 долларов, а гроб был обит серебром и атласом.

Похоронив брата, Капоне вдруг обнаружил, что Джозеф Клена очень быстро решил забыть, кто организовал его победу. Он стал говорить о необходимости очистить город от бандитов и старался избегать общения с Капоне. В ответ Аль просто приехал к мэрии Сисеро и позвал Клена на улицу. Когда тот появился, то Альфонсо, не обращая внимания на вышедшего вместе с ним полицейского, самолично скинул мэра с лестницы. После этого Клена перестал игнорировать Капоне и его просьбы. Теперь Сисеро принадлежал организации Торрио/Капоне, и никому не позволялось об этом забывать. Так, в другой раз городской совет решил провести несколько поправок, которые не совпадали с интересами Альфонсо. Тогда его люди сорвали заседание и избили председателя.

Небольшой чикагский пригород оказался буквально оккупирован криминалом. Впрочем, некоторая польза от власти Капоне все-таки была. По просьбе Клена он не допускал распространения публичных и игорных домов в спальные кварталы, а неорганизованная уличная преступность в Сисеро почти полностью сошла на нет. В местный криминальный мир была послана четкая установка – грабежи, кражи и ограбления мешают бизнесу организации Торрио/Капоне.

Правило 10. Бей первым, если драка неизбежна

Вернувшись в США из Италии, Торрио остался доволен тем, как Капоне вел дела, и в особенности его захватом Сисеро. Организация была на подъеме. Но очень скоро у Торрио случился упомянутый выше конфликт с Обенионом, который заставил Джонни действовать достаточно резко.

Открытый конфликт был вещью рискованной. Убийство Обениона не могло пройти бесследно – его люди рано или поздно узнали бы, кто стоит за этим, и попытались бы отомстить. Норт-сайд был грозной бандой. И никто не мог гарантировать Торрио, что его группировка выстоит в противостоянии с ними.

Во главе Норт-сайда, как мы уже говорили, стоял Дини Чарльз Обенион. Он родился в 1892 году в городке Мароа, штат Иллинойс. В 1901 году Дини вместе с отцом-вдовцом переехал в Чикаго. В детстве в результате несчастного случая Обенион сломал левую ногу в двух местах. Срослась она плохо, став немного короче правой, из-за чего он всю жизнь прихрамывал. Однако это не помешало ему пойти по кривой дорожке. До сухого закона он уже был арестован в 1909 году и приговорен к девяти месяцам заключения за ограбление почтового отделения. В 1910-х Обенион присоединился к банде Чарльза (Быка) Рейзера. Последних в то время считали лучшими медвежатниками всего Среднего Запада. И хотя во время сухого закона Обенион очень быстро сколотил первоначальный капитал и купил несколько пивоварен, став одним из самых богатых бутлегеров города, он почему-то так и не отказался от личного участия в ограблениях и кражах со взломом.

14 марта 1921 года свидетель опознал его при краже двадцати баррелей алкоголя стоимостью $5500; 12 апреля 1922 года его снова видели, когда он украл 225 ящиков виски на сумму $6000. А через пару месяцев Обенион попался при вскрытии сейфа. Каждый раз ему удавалось избегать наказания путем запугивания или подкупа свидетелей, но сам факт таких поступков говорит о многом. Похоже, Обениону нравился сам процесс совершения преступлений не меньше, чем выгода от них. Возможно, он просто был адреналиновым наркоманом. На это многое указывает в тех воспоминаниях, которые оставили о Дини современники. Они говорили, что Обенион был отличным веселым парнем, который, однако, заводился с пол-оборота. А в гневе он был человеком, про которого говорят: «Сначала делает, а потом думает». В таких ситуациях нередко доходило и до убийств. Считается, что на совести Обениона около 25 отобранных жизней.

В ближайший круг Обениона и управленческую верхушку банды Норт-сайда входили Хайми Вайс, Винсент (Интриган) Друччи, Джордж (Багз) Моран, Луи (Два ствола) Альтиери и Самюэл (Гвоздь) Мортон. Последний считается человеком, который научил Норт-сайд ведению незаконного бизнеса. Мортон родился в 1893 году в Чикаго. В юности выступал в любительских боксерских поединках, а затем с доблестью отслужил на полях Первой мировой войны. В первые годы сухого закона Мортон организовал собственное бутлегерское предприятие, но достаточно быстро примкнул к банде Обениона, которая тогда занималась кражей и перепродажей алкоголя. Мортон убедил Дини, что куда выгоднее будет реинвестировать деньги от ограблений в покупку пивоварен. Обенион так и сделал, что позволило Норт-сайду превратиться из банды грабителей в действительно серьезную силу в преступном мире Чикаго. Считается, что Мортон был противовесом Обениону с его резкими и импульсивными поступками. Он успокаивал его и не давал совершать ненужных ошибок.

Кто знает, возможно Мортон смог бы отговорить Дини и от подставы Торрио, но, увы, в 1923 году он погиб. В воскресенье 13 мая 1923 года Мортон отправился на верховую прогулку. Лошадь, на которой он ехал, не слушалась. Пытаясь приструнить животное, Самюэл лишь разозлил ее. Лошадь встала на дыбы, а затем галопом помчалась куда глаза глядят. Мортон привстал, чтобы сдержать ее, но не удержался и вылетел из седла. Упав на землю, он не сразу отпустил поводья, из-за чего его голова попала прямо под копыто лошади. Удар был такой силы, что Самюэл скончался на месте.

Когда Мортон, если можно так выразиться, являлся бизнес-советником банды, Хайми Вайс был для Обениона правой рукой. Вайс, получивший в 1898 году при рождении имя Генри Эрл Войцеховски, был близким другом Дини, с которым они вместе промышляли кражами в банде Рейзера. Большинство исследователей считают Вайса самым жестоким боссом Норт-сайда. Считается, что Хайми – это единственный человек, которого боялся Аль Капоне. Вайс был не менее импульсивным, чем Обенион, но куда более жестоким и мстительным. Так, он выстрелил своему брату Фреду в грудь, а кузена грозился убить за то, что тот одолел его в кулачном бою. Думаю, понятно, что с врагами он церемонился еще меньше.

Винсент Друччи был ровесником Вайса и дружил с ним и Обенионом задолго до сухого закона. По некоторым сведениям, он также мог являться членом банды Рейзера. Настоящее имя Друччи было Луи Д’Амброзио, и, как и Мортон, он был ветераном Первой мировой войны. Нрав у Друччи был под стать Вайсу и Обениону.

Джордж (Багз) Моран родился в Сент-Поле, штат Миннесота, в 1891 году, получив от своих французских родителей имя Аделард Кунин. До сухого закона Моран промышлял мелкими кражами и ограблениями, а в 1910-е примкнул к банде Рейзера, где и познакомился с Друччи, Вайсом и Обенионом.

Луи Альтиери был самым старшим из верхушки банды. Он родился в 1886 году в Калифорнии в семье француза и ирландки. Позже окажется, что отец Альтиери был дальним родственником Наполеона Бонапарта. При рождении Луи назвали Лиланд Варейн. Что интересно, до сухого закона Альтиери успел поработать полицейским в небольшом городке около Лос-Анджелеса. Когда Луи переехал в Чикаго, он сошелся с бандой Дреггена и Лейка, с которыми стал заниматься ограблениями. Как он перешел к Обениону, неизвестно, но в Норт-сайде он задержался, наладив хорошие отношения с верхушкой банды. Нередко их всех вместе можно было увидеть на ранчо Альтиери в Колорадо. Да и неудивительно, что задержался, Альтиери был такой же сумасбродный и импульсивный, как и остальные. Он не один раз получал проблемы с законом после совсем необязательных стычек в барах, и не оказался в тюрьме лишь благодаря коррупционным связям банды.

Вот против этой шайки и решил выступить Торрио. Хотя нужно отметить, что Джонни ответил не сразу. Сначала конфликт удавалось сдерживать тогдашнему боссу мафии Чикаго Майку Мерло, который был неплохо знаком как с Обенионом, так и с Торрио. Но когда в конце 1924 года Мерло умер от естественных причин, Торрио решил, что время пришло.

Он объединил силы с братьями Дженна, которые тоже конфликтовали с Норт-сайдом. Действовать было решено в то время, когда весь криминальный мир Чикаго готовится к похоронам Майка Мерло. Обенион владел цветочным магазином и был негласным поставщиком венков на все гангстерские похороны. Нередко Дини любил поработать в магазине сам, чем он и занимался 10 ноября 1924 года, помогая своим сотрудникам подготавливать цветы для похорон Мерло. А работы там хватало. Мерло был уважаем не только в криминальном мире, но и в политическом, так как он являлся еще и главой итальянского общества Unione Siciliana. Эта общественная организация контролировала немало голосов этнических итальянцев, из-за чего с ней были вынуждены считаться. Гроб Мерло должны были нести такие люди, как мэр Девер, прокурор штата Кроу, начальник полиции Коллинз и президент Совета округа Кук Антон Чермак. Общий кортеж должен был состоять из 266 автомобилей, почти каждый из которых вез цветы на общую сумму около $100 000. Можете себе представить фронт работ, который ждал магазин Обениона, куда шли почти все гангстеры, собравшиеся на похороны.

Так что Дини совсем не удивился, когда в дверь его магазина зашли трое мужчин, очень напоминающих гангстеров. Кто именно это был, доподлинно неизвестно, но большинство исследователей считают, что убийцами являлись Фрэнки Йель, которого нанял Торрио, и Джон Скализе с Альбертом Ансельми, которых послали братья Дженна. Троица подошла к прилавку. Обенион протянул руку для приветствия и спросил, а не за цветами ли на похороны Майка Мерло они пришли. Мужчина по центру (скорее всего, это был Йель) пожал руку и ответил, что да, мы за цветами. В это время двое других парней достали пистолеты и начали стрелять в Обениона. Два выстрела попали ему в грудь, два в горло, и еще один раздробил челюсть. Когда Дини упал, убийцы сделали контрольный выстрел в голову и быстро удалились из магазина.

Работники цветочного, которые были в тот момент в подсобке, услышав выстрелы, выбежали через другой выход в переулок. Там они увидели, как трое мужчин сели в заведенный автомобиль, где их дожидался водитель. Когда машина стала уезжать, с обочины выехали еще шесть авто, чтобы блокировать возможное преследование. Покушение было продумано до мелочей. Единственным свидетелем оказался работник магазина, который видел троицу, зашедшую в цветочный. Но то ли из-за страха, то ли действительно не помня их внешность, он отказался участвовать в опознаниях, заявив, что не сможет узнать убийц. Без него дело быстро развалилось. Ну а Чикаго получил двое роскошных гангстерских похорон с сотнями гостей подряд. 13 ноября был похоронен Майк Мерло, 14 ноября Обенион.

На смену покойному Дини пришел Хайми Вайс, который не собирался оставлять безнаказанными убийц своего друга. Так и был открыт кровавый ящик Пандоры под названием «Пивные войны Чикаго». Скоро на улицах не будут затихать выстрелы, гангстерские похороны станут обычным явлением, а Аль Капоне на полях данных сражений заслужит свою славу главного гангстера города и сделает организацию, когда-то созданную Колосимо, главной бандой Чикаго на многие десятилетия вперед.

Правило 11. Всегда будь готов к ответному удару

Хайми Вайса исследователи все как один называют лучшим лидером Норт-сайда за всю их короткую историю. Они выделяют его ум, жесткость в принятии решений, а самое главное – почти полное безразличие к смерти и вытекающее отсюда бесстрашие. Последнее, как недавно выяснилось, проистекало из того, что Вайс был болен раком и медленно умирал.

Первое, что сделал Хайми после смерти Обениона, – это заключил перемирие с братьями Дженна. Как мы уже упоминали, у них был конфликт из-за территорий, который так и продолжался в вялотекущей форме. Вайс его на время купировал. Он встретился с представителями Дженна в отеле Loop и о чем-то договорился.

О чем именно, к сожалению, история умалчивает. Но данный поступок хорошо дает нам понять, что Вайс подозревал в убийстве Обениона именно группировку Торрио/Капоне и старался уладить прочие конфликты, чтобы бросить все силы на войну с бывшей бандой Колосимо. Торрио же в этот момент уехал из Чикаго и не появлялся в городе до середины января 1925 года. За это время он с женой посетил Хот-Спрингс, Новый Орлеан, Санкт-Петербург (штат Флорида), Багамы и Гавану. Неясно, было это сознательное бегство от последствий покушения на Обениона или запланированный отпуск, но во время отсутствия Торрио Вайс решил ударить по его «правой руке».

Ранним утром 12 января 1925 года неизвестный автомобиль перекрыл дорогу машине Капоне. Когда водитель Альфонсо остановился, то из этой машины посыпался град выстрелов из пистолетов и дробовиков. К счастью для Капоне, его в этот момент в машине не было. Пострадал только водитель, который получил ранение в спину.

Нападение произвело на Капоне большой эффект. До этого на него еще ни разу не совершалось столь серьезного покушения. Дабы максимально обезопасить себя от таких нападений, Аль заказал автомобиль с бронированным кузовом и пуленепробиваемыми стеклами. Он весил семь тонн по сравнению с двумя у обычного седана тех лет, а стоил 20 000 долларов, что было в два-три раза дороже небронированной машины.

Торрио вернулся в город вскоре после покушения на Капоне и, похоже, не особо переживал, что его может постичь та же участь, ибо ни бронированный автомобиль он себе покупать не стал, ни охрану свою не усилил. Можно даже сказать, что у него толком и не было охраны.

17 января 1925 года Торрио признал себя виновным в нарушении сухого закона по делу пивоварни Sieben. Судья назначил ему штраф в $5000 долларов и девять месяцев в тюрьме округа Дю Пейдж. Совсем недавно там же сидели Дрегген и Лейк за похожие обвинения. Ну как сидели? Тюрьмой управлял Питер Хоффман, весьма коррумпированный персонаж, так что у Дреггена и Лейка были условия скорее гостиницы, чем тюрьмы. К тому же они, по слухам, даже могли приходить и уходить, когда им было удобно, главное только каждые сутки появляться на территории тюрьмы. Торрио ожидал, что условия его пребывания за решеткой окажутся не хуже. Вот только Вайс не собирался отпускать его на тюремный курорт без прощального подарка.

24 января 1925 года Торрио вместе со своей женой Анной ближе к вечеру вернулся домой на машине с водителем. Джонни занимался делами в городе, а Анна ходила по магазинам. Выйдя из машины, Торрио пропустил жену вперед, и та, не дожидаясь его, понесла часть покупок к двери дома. К тому моменту, когда она оказалось около входа в подъезд, Джонни с водителем только закончили доставать оставшиеся пакеты, и Торрио собирался двинуться дальше вслед за женой. В это время из припаркованной рядом машины вышли Хайми Вайс с дробовиком и Джордж Моран с револьвером. Винсент Друччи остался за рулем. Позже местные жители расскажут, что гангстеры, припарковавшись так, чтобы было видно входную дверь в дом Торрио, сидели в заведенной машине около часа, в ожидании пока Джонни с Анной вернутся домой. Быстрым шагом Вайс и Моран направились в сторону Торрио. Сначала они неправильно оценили ситуацию и начали стрелять, находясь слишком далеко, из-за чего первые выстрелы ранили лишь водителя. Торрио же, услышав стрельбу и увидев нападавших, ринулся к дому, но последующие выстрелы оказались более точными. Моран попал в правую руку Торрио, отчего того крутануло вокруг своей оси. Джонни попытался достать оружие, но Вайс оказался быстрее. Торрио был ранен в челюсть, легкие, пах, ноги и живот. Моран хотел еще сделать контрольный выстрел в голову, но у него закончились патроны. Взглянув на то, какое месиво представляло собой тело Торрио, гангстеры решили, что и без контрольного выстрела ему не жить. Они вернулись в машину и скрылись с места преступления.

Жена Торрио в диком ужасе кое-как дотащила мужа в подъезд, вероятно боясь, что убийцы могут вернуться. Там она и дождалась «Скорой», которую вызвала соседка. Врачи не давали Торрио много шансов на спасение, но все-таки ему удалось выкарабкаться и пойти на поправку. Первые дни у него была лихорадка из-за инфекции в ране, но на пятые сутки врачи дали понять родным, что с Джонни все будет хорошо.

Капоне приехал к своему боссу сразу же, как только узнал о стрельбе. Там его арестовали и увезли на допрос. Самого Торрио тоже допрашивали. Более того, несмотря на просьбы врачей, полиция неустанно пыталась добиться от Джонни имен стрелявших. Они даже привели в его палату Морана, Друччи и Вайса, но Торрио был неумолимым: он никого не запомнил.

Норт-сайд затем пытался еще раз поговорить с Джонни, только в этот раз без лишних глаз. Они приехали в больницу ночью, но обнаружили, что Торрио охраняют несколько полицейских, и отступили. Капоне, узнав о визите непрошеных гостей, снял палату рядом с палатой босса и ночевал в больнице.

Через три недели Джонни окончательно поправился. Капоне увез его из больницы, тогда как адвокат Торрио в это же время организовал по его просьбе смену места будущего тюремного заключения Джонни с тюрьмы Дю Пэйдж на тюрьму округа Лэйк. Торрио поскорее хотел оказаться в как можно более надежном месте, и крупная, хорошо охраняемая тюрьма подходила для этого лучше всего. Он отправился туда почти сразу после выписки. Ни Торрио, ни его жена показаний так и не дали, из-за чего никто из стрелков не понес наказания.

В марте Джонни вызвал заместителя к себе в тюрьму и сообщил ему, что покидает организацию и вообще Чикаго, а управлять бандой теперь придется именно ему, Альфонсо Капоне. Досидев свой срок, Торрио сначала уехал в Италию, а затем вернулся в США и обосновался в Нью-Йорке. Кто-то говорит, что он действительно больше не имел ничего общего с организацией Капоне, которую позже будут называть Чикагский аутфит (от английского outfit – экипировка, наряд). Другие заявляют, что Капоне в период своего правления продолжал отсылать Торрио его процент. Правды мы, наверное, уже никогда не узнаем. Но можно точно сказать, что Джонни и здесь поступил в свойственном ему стиле – как хитрый лис. Ему хватило пары недель после покушения, чтобы понять, куда движется Чикаго. И, взвесив плюсы в виде все растущих доходов и минусы в виде неуклонно увеличивающегося шанса оказаться на том свете, Торрио пришел к выводу: игра не стоит свеч, а он, скорее всего, добьется лишь звания самого богатого покойника на кладбище. Джонни к тому моменту уже было за сорок, за пять лет сухого закона он заработал немало денег. Забрать их и уехать туда, где поспокойнее, было не самым плохим вариантом. А войны за власть и деньги можно оставить молодым.

Нельзя сбрасывать со счетов и любовь Торрио к своей жене. Мы помним, что с 8:00 до 17:00 Джонни был гангстером, а после – идеальным мужем, который не пьет, не сквернословит и окружает супругу заботой. Покушение ясно дало понять, что отныне бизнес может без ведома Торрио, когда заблагорассудится, приходить к нему домой. Джонни не хотел такой судьбы своей жене, которая никак не соприкасалась с миром криминала. Так что Торрио оставил трон Капоне и тихо и мирно ушел на покой. А нашего героя впереди ждали весьма непростые времена.

Правило 12. Осваивай навыки кризисного менеджмента

Аль получил банду в управление в ужасный период. Смерть Обениона и покушение на Торрио открыли настоящий ящик Пандоры. Чикаго погрузился в войну всех против всех, ближайшие пять-шесть лет банды будут собираться в коалиции, затем распадаться и собираться в новые. А параллельно будет множиться число трупов, которых к концу «Пивных войн» станет больше 700.

Когда Торрио ушел, Вайс, похоже, решил, что Капоне не стоит того, чтобы заниматься им без отлагательств. Вместо этого Норт-сайд переключился на братьев Дженна. Доподлинно неизвестно, что именно послужило окончанию перемирия. Все исследователи высказывают лишь предположения. Кто-то считает, что Вайс узнал о причастности Дженна к убийству Обениона. Другие, что Норд-сайд узнали о тайной коалиции Дженна и Капоне против них. Третьи же кивают в сторону того, что разногласия по поводу спорных территорий никуда не делись.

Всего братьев Дженна было шестеро. Джеймс, Анджело, Пит, Майк, Сэм и Тони. Они считались главными бутлегерами района Маленькая Италия. Им удалось собрать воедино разрозненную сеть мелких производителей кустарного самогона. Если упрощать, то Дженна занимались дистрибуцией алкоголя, который производили итальянцы у себя на кухнях, в гаражах, сараях и прочих подобных территориях. Братья Дженна поставляли этим людям аппаратуру и сырье, а взамен получали товар, забирая себе львиную долю прибыли от его продажи. На первый взгляд это звучит как-то мелко. А фактически в бизнес были вовлечены сотни людей, а объемы производств оказались такими, что очень скоро Дженна стало мало их территории, из-за чего и случился конфликт с Норт-сайдом.

Первым из братьев был убит Анджело. Гангстеры из Норт-сайда расстреляли его автомобиль из окна своего. Дженна получил серьезные ранения, не справился с управлением и врезался в столб. Его убийцы уехали и так и не получили за это никакого наказания по закону. Анджело доставили в больницу, где тот отказался давать какие-либо показания полицейским. Спустя пару часов после прибытия он скончался.

За ним последовал Майк, убитый всего через две недели после брата. 13 июня 1925 года он, Джон Скализ и Альберт Ансельми столкнулись на улице с гангстерами Норт-сайда в лице Багза Морана и Винсента Друччи. По другой версии, Дженна поджидали их в засаде. По итогу перестрелки Друччи получил ранение.

Дженна с парнями уехали с места преступления, но затем в другом месте они привлекли внимание полиции. Полицейский Майкл Конвей узнал Майка Дженна и приказал своим людям преследовать их машину. Он хотел остановить их и проверить, не занимаются ли в данный момент они чем-то незаконным. Возможно, у них было спиртное или незарегистрированное оружие. Когда полицейские стали преследовать Дженна, Майк приказал своим людям оторваться от хвоста. В результате погони машина Дженна, чтобы избежать столкновения с внезапно выехавшим грузовиком, свернула в сторону тротуара и врезалась в столб. Гангстеры моментально вылезли из автомобиля и открыли стрельбу по остановившимся полицейским, двое из которых были убиты, а один тяжело ранен. Уцелевший офицер Уильям Суини, увидев, что гангстеры убегают, помчался за ними. Скализ и Ансельми в итоге смогли оторваться и исчезнуть где-то во дворах, а вот Майк Дженна вступил с Суини в перестрелку. Офицер оказался более метким – он попал Майку в бедро, порвав одну из артерий. Получив ранение, Дженна пытался спрятаться в подвале одного из домов. Там его и нашел Суини вместе с еще несколькими подоспевшими на шум полицейскими. Майк лежал на полу, а из его бедра фонтанировала кровь. Приехавший врач уже ничем не смог ему помочь.

Еще спустя месяц, 8 июля 1925 года, был убит уже третий брат Дженна, Тони. Предположительно ему позвонил некто по имени Джузеппе Нерон, также известный как Il Cavaliere, и назначил встречу в продуктовом магазине. Когда Тони туда пришел и пожал этому человеку руку, со спины к нему подошли два стрелка и открыли огонь из пистолетов. Тони умер в больнице в тот же день. Нерон, если это был действительно он в тот день, когда-то работал вместе с Дженна, но потом у них случился конфликт на почве финансов, и Il Cavaliere ушел работать к своему кузену – бутлегеру из одного из южных пригородов Чикаго. Читатель помнит, что эта часть города считалась вотчиной Торрио, а затем Капоне. Исходя из этого, есть недоказанное предположение, что кузен Нерона мог быть связан с их бандой. Соответственно приложить руку к устранению Тони потенциально мог и Аль. Полиция же подозревала Морана и Друччи, считая, что Нерон пришел к ним и предложил свою помощь в разборках с Дженна.

После смерти Тони оставшиеся в живых братья Дженна уже не представляли серьезной угрозы. Сэм уехал в Италию. Пит остался в банде, которую теперь возглавил Самутс Аматуна. Что касается Джеймса, он отсидел несколько лет в тюрьме за ограбление, а выйдя на свободу, на какое-то время тоже уехал в Италию, но через пять лет вернулся в Чикаго, где занялся импортом сыра и оливкового масла.

Помимо команды Джанна Самутс Аматуна перехватил и бразды правления в Юнион Сицилиана, которой после смерти Майка Мерло управляли братья Дженна. Из-за последнего у Аматуны случились разногласия с Капоне, который хотел видеть на этой должности лояльного ему члена мафии Чикаго Тони Ломбардо. Таким образом, Аматуна оказался меж двух огней. С одной стороны, испортились отношения с Капоне, а с другой – не наладились с Вайсом.

Аматуна был убит в ноябре 1925 года во время посещения парикмахерской. Убийц найти не удалось. Подобно многим другим громким покушениям эпохи чикагских «Пивных войн», здесь тоже есть несколько версий того, кто же был виновен в его смерти. С одной стороны, это Капоне, которому нужен был контроль над Юнион Сицилиана через Тони Ломбардо. Вдобавок после смерти Аматуны он еще и хапнул прилично территорий, которые когда-то контролировали братья Дженна. Племянник Аматуны подтвердил эту версию в беседе с исследователем Биллом Бальзамо. Он сказал, что семья знала: именно Капоне заказал убийство дяди. С другой стороны, журналисты писали, что их «инсайдеры» в криминальном мире сообщали о причастности к случившемуся Клондайка О’Доннела (лидера Западных О’Доннелов). Люди Аматуны накануне угнали его грузовики с алкоголем, из-за чего он и решил объединиться с Вайсом и убрать Самутса.

Остатки команды Дженна, которые теперь возглавлял Пит Дженна, после смерти Аматуны заключили перемирие с Норт-сайдом и продолжили существовать на небольшой территории, которая еще осталась у них после столь стремительной потери всех лидеров. Капоне, в свою очередь, не перестал давить на Дженна, периодически убивая их людей, так что в 1926 году они перестали существовать как отдельная банда. Часть бывших кадров Дженна перешли к Капоне. В частности, небезызвестные Скализ и Ансельми, а также Фрэнки Рио, который позже станет телохранителем Альфонсо.

Параллельно низвержению Дженна на севере на юге шли свои брожения, которые тоже повлияли на группировку Капоне. Ральф Шелдон, чья территория граничила с владениями Альфонсо, откололся от банды Салтиса. Если Салтис вступил в союз с Вайсом, то Шелдон сделал ставку на Аль Капоне. Таким образом, конфликт, который начался между ними после раскола, по сути, являлся прокси-войной Капоне с Норт-сайдом.

В совокупности 1925 год выдался в криминальном мире Чикаго исключительно бурным. Две сильнейшие банды города, не сговариваясь, но по существу совместно уничтожали третью сторону в лице Дженна. Параллельно Капоне и Вайс участвовали в стычках с союзниками друг друга, однако напрямую предпочитали не сталкиваться.

Чтобы вы лучше понимали масштаб хаоса, в который погрузился Чикаго тех лет, добавим, что Салтис умудрялся параллельно воевать с Южными О’Доннелами, а Западные О’Доннелы решили потеснить Капоне в Сисеро. Последнее привело для обеих сторон к весьма печальным последствиям.

Началось все с того, что Клондайк, видя, как Капоне воюет одновременно с Дженна и Салтисом, который бил его людей наравне с людьми Шелдона, а также находится в предвоенном состоянии с Норт-сайдом после покушения на Торрио, решил начать выдавливать Капоне с бутлегерского рынка в Сисеро. Люди Клондайка стали обходить те заведения, куда поставлял товар Капоне, и различными способами заставляли их хозяев сменить своего поставщика.

На такое Капоне не мог не ответить, и когда ему сообщили, что несколько ключевых людей Клондайка стоят около заведения всего в миле от его штаб-квартиры, то он тут же организовал боевой отряд и, по некоторым данным, даже сам поехал на данное покушение. По другой версии, покушение было подготовлено более основательно, и люди Капоне весь день следили за парнями О’Доннелов.

Проблема этого покушения была только в том, что вместе с людьми Клондайка Джимми Доэрти и Томми Даффи был еще и помощник прокурора Уильям МакСвиггин. Он дружил с Клондайком и его людьми и в тот вечер отправился с ними выпить в салун. Капоне, вероятнее всего, не знал, что МакСвиггин будет там.

Банда Капоне расстреляла Доэрти, Даффи и МакСвиггина из пистолетов-пулеметов Томпсона, когда они стояли около заведения, из проезжающей машины, и скрылась с места преступления. Даффи получил пять пуль, когда, услышав выстрелы, упал на тротуар и пытался отползти к дереву и спрятаться за ним. Доэрти ничего не успел сделать и, словив более десяти пуль, замертво рухнул на тротуар, МакСвиггин же почти успел зайти в здание и спрятаться, но и его настигли пули прямо около двери.

Майлз О’Доннел, который был вместе с водителем в машине во время выстрелов, успел упасть на пол автомобиля и остался цел. Водитель тоже не пострадал. В панике они погрузили тела Доэрти и МакСвиггина в салон автомобиля и уехали, забыв о Даффи. Его отвез в больницу случайный водитель, который проезжал мимо. Тела же Доэрти и МакСвиггина были найдены в машине, на которой уехал Майлз О’Доннел.

После этого покушения Клондайк О’Доннел перестал лезть на территорию Капоне в Сисеро, позже они и вовсе станут союзниками, а шумиха вокруг смерти МакСвиггина заставила Аля изрядно поволноваться, но об этом мы поговорим в другой главе. Сейчас наступает, наверное, время главной битвы Капоне в жизни. Его ждало прямое столкновение с Хайми Вайсом.

Салтис, вступив в союз с Вайсом, очень скоро, помимо прямого столкновения с бывшим союзником Шелдоном, начал нападать и на банду Капоне. В августе 1926 года был похищен водитель Аля Томми Росс, которого люди Салтиса пытали, а затем убили. Что именно они хотели у него выведать – неизвестно, но Капоне решил ответить покушением на людей Норт-сайда. По-видимому, он задумал ударить по главному врагу в этой коалиции, а не размениваться на более мелких, пускай и напрямую ответственных за смерть Росса.

Люди Капоне выследили Вайса и Друччи, когда те шли по своим делам 10 августа 1926 года. Они промчались на машине мимо них, стреляя из «томпсонов». Ни Вайс, ни Друччи не пострадали. Ранение получил только случайный прохожий, которому пуля угодила в ногу. Затем боевики остановились, вышли из машины и хотели продолжить начатое, но тут подоспела полиция. Всем, кроме Друччи, удалось сбежать, но и его быстро отпустили. Он назвался чужим именем и дал липовый адрес, так что полицейским было не за что его задерживать.

Вайс узнал боевиков Капоне и незамедлительно стал готовить ответ. Во время пыток Росса среди прочего люди Салтиса узнали примерный распорядок дня Капоне. Лучшим временем и местом, чтобы напасть, был обед в одном из ресторанов Сисеро. Вайс вместе с Салтисом 20 сентября 1926 года на одиннадцати машинах приехали в Сисеро в обеденное время вооруженные до зубов.

Капоне, как всегда, обедал в том же кафе, что и обычно. С ним за столиком был его телохранитель Фрэнки Рио, а около входа находился еще один гангстер Пол Рикка. Вайс действовал весьма умно в этот раз. Первая машина убийц проехала мимо заведения, стреляя холостыми патронами, чтобы привлечь внимание.

Капоне действительно заинтересовался происходящим. Он встал из-за столика и пошел к окну, чтобы понять, что происходит. В этот момент в кафе забежал Пол Рикка, который крикнул о том, что к заведению движутся еще десять машин с боевиками. Только он успел это сказать, как Фрэнки Рио моментально повалил Капоне на пол, а буквально через несколько секунд раздался непрерывающийся рокот «томпсонов» и дробовиков, сопровождающийся осколками стекла, деревянных панелей, обшивки и потолочной штукатурки.

Затем шум стих, из машины вышел человек с «томпсоном», зашел в кафе, разрядил барабан, вернулся в машину, и вся процессия незамедлительно уехала в сторону Чикаго. Несмотря на то что само покушение было достаточно хорошо спланировано и организовано, а гангстеры выпустили в совокупности более тысячи пуль, никто не погиб. Капоне и Рио остались целы, Рикка и четверо горожан получили ранения, не опасные для жизни.

Ответ Капоне пришел в октябре того же года и был спланирован не хуже, а может, даже и лучше, чем ход Вайса. Люди Аля в начале октября сняли несколько квартир, выходящих окнами на бывший магазин цветов Обениона. Норт-сайд все еще продолжал использовать его в качестве места для сборов верхушки.

Вайс приехал туда 11 октября 1926 года вместе с несколькими людьми. Киллеры посчитали этот момент идеальным и открыли огонь, когда он подошел к магазину. Стреляли из «томпсона» и дробовика из окна второго этажа. Боевикам, которые были во второй квартире этажом выше, даже не пришлось открывать огонь.

Один человек, который был с Вайсом, получил семь пуль и упал замертво. Другой получил ранения в руку и живот. Он сумел спрятаться, а затем найти врача неподалеку, который остановил у него кровотечение. Последний получил ранение в ногу и тоже сумел остаться в живых. Сам же Вайс словил десять пуль. Его доставили в больницу, где он умер, так и не придя в сознание.

Главой Норт-сайда после смерти Вайса стал Винсент Друччи, который согласился на предложение Капоне заключить мир. Аль делал такое же предложение и Вайсу, после того как тот обстрелял его в кафе, но Хайми его отверг. Друччи оказался более сговорчивым. Само же соглашение подразумевало, что, во-первых, между бандами прекращаются любые конфликты. Во-вторых, все прошлые убийства и избиения забываются – месть за них под запретом. В-третьих, все нарушения соглашения со стороны рядовых членов банд должны быть доложены лидерам этих банд, которые сами произведут наказание.

Данное соглашение касалось в первую очередь группировок Капоне и Норт-сайда. Это не было чем-то вроде картельного сговора, который пытался реализовать Торрио. Тот же Салтис продолжал воевать и с Южными О’Доннелами, и с Ральфом Шелдоном.

Винсент Друччи, став главой Норт-сайда, прожил совсем немного. В 1927 году почти все гангстеры города занимались тем, что помогали республиканцу Биллу Томпсону вновь стать мэром Чикаго. Противостоял ему демократ Уильям Девер. Друччи был арестован в апреле 1927 года как раз по поводу возможного вмешательства в выборы.

Арест произвел офицер Дэниел Хили, известный своей особой враждебностью по отношению к гангстерам. При аресте у Друччи был пистолет 45-го калибра. В полицейском участке, куда привезли арестованного, Друччи громко возражал против того, что Хили держит его за руку.

Хили сказал ему заткнуться. Друччи начал оскорблять полицейского. Хили дал ему пощечину, вытащил пистолет и сказал, что прибьет его, если Друччи не заткнется. В машине, которая везла их к зданию суда, полицейский и гангстер продолжили перепалку на заднем сиденье.

В один момент Друччи ударил Хили головой и попытался выхватить у того пистолет. Хили, недолго думая, сам достал пистолет и выстрелил в Друччи. Одна пуля попала ему в левую руку, другая – в правую ногу, третья – в живот. Полицейские отвезли Друччи в больницу, но врачи спасти его не смогли.

После смерти Друччи лидером Норт-сайда стал Багз Моран, который весьма скоро вновь вступит в противостояние с Капоне. Сделает он это вместе с Джо Айелло, членом мафии Чикаго, у которого с Капоне будут свои счеты.

Джузеппе (Джо) Айелло родился 27 сентября 1890 года в Багерии, в сицилийской провинции Палермо. Он приехал в Соединенные Штаты 27 июля 1907 года. В Чикаго к 1920-м проживали также и его шестеро братьев, которые составляли костяк команды Айелло. После того как Дженна были разбиты, Джо получил часть их бутлегерской сети.

Первоначально Айелло был в союзе с Тони Ломбардо, который, по словам мафиозо тех лет Николы Джентиле, к середине 1920-х стал боссом мафии Чикаго. Но Айелло и Ломбардо поссорились, в том числе и из-за того, что, по мнению Айелло, Ломбардо слишком зависел от Капоне. Это фактически раскололо мафию Чикаго на два лагеря. С одной стороны оказался Ломбардо, который был в союзе с Капоне. С другой стороны – Айелло, недовольный тем, что Капоне диктует, как Ломбардо управлять Юнион Сицилиана. Айелло сам хотел иметь в своих руках политическое влияние от руководства Юниона, для чего ему и нужно было избавиться от Капоне и Ломбардо.

Действовать Джо начал в 1927 году. Первая его попытка убрать Аль Капоне заключалась в том, чтобы подкупить шеф-повара ресторана в Маленькой Италии, где любил есть Капоне, и заставить подсыпать яд в его еду. Шеф отказался и сообщил об этом Алю.

Затем Айелло пустил новость в криминальный мир о том, что он заплатит пятьдесят тысяч долларов любому, кто убьет Капоне. Четверо киллеров из разных городов в 1927 году пробовали это сделать, но всех их перехватили и убили люди Аля. Местные тоже пытались, но это лишь довело счет смертей до десятка.

В ноябре 1927 года Айелло решил действовать своими силами. Его люди арендовали комнаты в зданиях напротив тех, где часто видели Капоне и Ломбардо. Там были организованы наблюдательные пункты и огневые позиции. Спасло Капоне и Ломбардо лишь то, что полиция по анонимной наводке совершила рейд на квартиру, где люди Айелло во главе с Анджело Ла Мантио планировали покушение и держали около 40 динамитных шашек, вероятно для еще одного варианта убийства противников.

Также у Ла Мантио были найдены адреса квартир, откуда планировалось вести стрельбу. Там полицейские нашли несколько винтовок, коробки с патронами и бинокли. В участке Ла Мантио раскололся и сдал заказчика в лице Джо Айелло. Полиция немедленно задержала последнего.

Капоне, узнав об этом, совершил акт устрашения и отправил к полицейскому участку шесть машин с боевиками. Они не входили в отделение, а лишь патрулировали территорию вокруг участка. Троих гангстеров в итоге задержали, и один из них, Луи Кампанья, проходя мимо камеры Айелло, сказал ему, что он покойник.

Видимо, Айелло воспринял эту ситуацию очень серьезно, ибо с несколькими братьями незамедлительно покинул Чикаго. Один из братьев через пару месяцев вернулся, но люди Капоне расстреляли его пекарню и снова вынудили уехать. Тем не менее боевые действия продолжались, а Айелло еще и заручился поддержкой Багза Морана, что вернуло противостояние Норт-сайда и Капоне в горячую фазу.

Гангстеры продолжали стрелять друг в друга и в конце 1927-го, и в начале 1928-го, но судьбоносные события начали происходить ближе к лету 1928 года. Для рассказа о них нам сейчас нужно будет немного отойти от «Пивных войн» и съездить ненадолго в Нью-Йорк, чтобы разобраться с тем, что творилось в мафии там. Это важно, потому что Большое Яблоко был главным городом для италоамериканской мафии. Почти все, что происходило в мафии по всей стране, так или иначе было связано с Нью-Йорком. Судьба Капоне в этом ключе не исключение.

Начать стоит с того, что примерно до середины 1920-х годов италоамериканская мафия состояла только из сицилийцев, материковых итальянцев начнут принимать в ее ряды где-то с 1925 года. Больше всего мафиози было из Палермо (клан палермитани), Кастеламаре-дель-Гольфо (клан кастеламарезе) и Корлеоне (клан Корлеонези). Именно они и сформировали первоначальные семьи в конце XIX – начале XX века.

Палермитани представляли собой, наверное, самую многочисленную группу в Нью-Йорке. Связано это было с тем, что Палермо и прилегающие к нему города были банально больше остальных регионов, а посему и мафиози отсюда на берега Нового Света прибыло гораздо больше. Первые упоминания о преступном клане палермитани относят нас к 1896 году, к личностям Канделаро Беттини и Никола Таранто. Кто-то из них был одним из первых боссов этой мафиозной семьи.

Но эту парочку закрыли в 1896 году за фальшивомонетчество, после чего след администрации клана на несколько лет обрывается, всплывая лишь в 1902 году и связывая нас с именем Игнацио Лупо. Вообще долгое время Лупо считали лишь заместителем Джузеппе Морелло (босса клана Корлеонези и первого известного босса всех боссов американской мафии), но, как показывают недавно обнародованные данные, скорее всего, именно он к 1902 году встал во главе палермитани.

Этому свидетельствуют сразу несколько фактов. Во-первых, письмо мафиозо из Нового Орлеана Франческо Мотизи, которое он написал Морелло. В нем Мотизи поручался за другого мафиозо, находящегося, как он писал, в «доме Лупо». Только вот «в доме» означало не проживание в здании, а причастность к преступному клану. Это подтверждает и биография мафиозо Джозефа Бонано, в которой он так же выражался, когда описывал встречу двух мафиози – Маранцано и Массерии, на которой первый описал себя как принадлежавшего «к дому Скиро», клану еще одного босса тех лет.

А во-вторых, сразу несколько полицейских информаторов утверждали, что Лупо на собраниях общался с Морелло на равных, а в некоторых случаях мог его даже перебить, взяв слово себе, что указывало на их равное положение.

Таким образом, получается, что примерно с 1902 по 1910 год Игнацио Лупо управлял кланом палермитани. Затем Игнацио посадили на 30 лет в тюрьму, и власть временно перешла к его брату Джону Лупо, который управлял семьей до тех пор, пока не стало ясно, что Игнацио никаким образом не сможет покинуть место своего заточения в ближайшее время. После чего новым боссом был избран Сальваторе (Тотто) Д’Аквилла, получивший почти что сразу и титул «capo dei capi» (босс всех боссов), сменив на этом посту временного исполнителя по имени Себастьяно ди Гаэтано.

Однако Д’Аквилла теперь был не единственным боссом палермитани. В это же время была основана еще одна семья с выходцами из данного региона, которую возглавил Манфреди Минео. Была ли эта новая семья, или, как еще говорят, боргата, только что создана, или являлась группой, которая откололась от Д’Аквиллы, к сожалению, установить на данный момент невозможно. Однако возможно сказать, что в будущем эти две семьи превратятся в известные на данный момент Гамбино и Коломбо.

Другим кланом были Корлеонези. Первым известным боссом этой семьи являлся Джузеппе Морелло. С 1910 по 1912 год, пока Морелло пытался обжаловать свой приговор в 30 лет заключения за фальшивомонетчество, власть временно была в руках Джованни Пекорарро, а затем официально перешла к Фортунато Ло Монте. До 1920 года Корлеонези действовали единым фронтом, расколовшись затем на две фракции, во главе которых встали Джо Массерия и Гаэтано Рейна. В будущем это будут семьи Дженовезе и Луккезе соответственно.

Третий клан, который позже перерастет в семью Бонано, был составлен преимущественно из выходцев региона Кастеламаре-дель-Гольфо. Первым известным боссом кастеламарцев был Паоло Орландо, впервые прибывший в Америку в 1900 году. Орландо пробыл на этом посту примерно до 1910 года, после чего добровольно ушел в отставку. Заменой ему стал Себастьяно ди Гаэтано, исполняющий в этот период также и роль босса всех боссов. Гаэтано покинул оба своих поста в 1912 году, а боргату кастеламарцев возглавил Никола Скиро, отошедший от дел в пользу Сальваторе Маранцано лишь в 1930 году.

Теперь, когда вы понимаете устройство нью-йоркской мафии, давайте вкратце пробежимся по главным вехам, которые произошли в ее истории до того момента, когда в историю вмешается Аль Капоне. Примерно до 1912 года италоамериканская мафия в Нью-Йорке жила вполне себе мирно, больших столкновений между кланами не происходило, но вот когда посадили сразу боссов двух разных кланов – Джузеппе Морелло и Игнацио Лупо, да еще на три десятка лет, то начались нездоровые брожения.

Д’Аквилла, ставший боссом после Лупо, получил в свое распоряжение самую большую боргату города. При этом бывшая боргата Морелло была ослаблена посадкой своего босса и внутренними распрями, которые после этого начались и которые в нашем случае не имеют большого значения, чтобы их подробно разбирать. Боргата Минео была только что основана и не окрепла, а Скиро и раньше не имел большого влияния. Д’Аквилла закономерно начал давить на остальные семьи с целью установления своего негласного протектората над ними.

Результатом этого конфликта стала победа Д’Аквиллы. Больше всех потерь понесла боргата Морелло, которая потеряла своего босса Фортунато Ло Монте. На его место встал Сальваторе Лойаконо, но братья Морелло по фамилии Терранова не признали его лидерства и откололись от боргаты.

Такое положение вещей продлилось до 1920 года, когда Морелло удалось выйти из тюрьмы раньше срока. Его не устраивало то, что его боргата была расколота, а власть находилась в руках Лойаконо. Прошлый босс всех боссов устранил Лойаконо и переманил большую часть его людей на свою сторону.

Это не понравилось действующему боссу всех боссов Сальваторе Д’Аквилле. Мало того что убийство босса мафии без согласования с Ассамблеей Генерале – это нарушение правил мафии, так еще и Лойаконо был подконтролен Д’Аквилле.

Поясню. Босс всех боссов – это титул в италоамериканской мафии, который существовал до начала 1930-х годов. По сути, за этим громким названием скрывалась должность, похожая по своей роли на третейского судью. К нему могли обращаться семьи, чтобы решить какие-то мелкие вопросы. Вопросы покрупнее решались Советом. Если упрощать, то это орган, локально формирующийся из нескольких боссов для решения противоречий между семьями. Главным же органом мафии на тот момент была Ассамблея Генерале, которая решала самые важные вопросы. Именно здесь выносились смертные приговоры боссам семей и назначался босс всех боссов. В 1930-е годы все эти органы и должность босса всех боссов были упразднены, а на их место пришла Комиссия, которая формировалась из сильнейших семей страны, которые на своих заседаниях решали все возникающие вопросы. Туда входили пять семей Нью-Йорка, Чикаго и в разные периоды времени пара-тройка разных семей из других городов.

Д’Аквилла после убийства Лойаконо созвал Ассамблею Генерале и продавил там решение о смертном приговоре для Морелло. Джузеппе, узнав об этом, сбежал в Италию, а в Штатах это решение оспаривал Никола Джентиле, чей друг также попал в расстрельный список вместе с Морелло. Джентиле удалось убедить отменить смертный приговор Морелло, но Джузеппе больше не мог становиться боссом по решению Ассамблеи Генерале.

Вся эта турбулентность привела к тому, что клан Корлеонези раскололся на две семьи. Одну возглавлял Гаэтано Рейна, а во главе другой встал Джузеппе Массерия, которого поддерживал Морелло. Есть даже мнение, что Морелло и был настоящим боссом и мозгом боргаты, а Массерия являлся лишь официальным назначенцем, но эта версия очень спорная.

Массерия, став боссом, продолжил противостояние с Д’Аквиллой, которое велось людьми Морелло все то время, пока над ним висел смертный приговор. Они воевали до 1923 года, затем заключив перемирие. Оба босса понимали, что война может начаться заново в любой момент, поэтому стали набирать новых членов. Массерия и вовсе пошел против правил сицилийской мафии, начав приглашать в свои ряды несицилийцев, которые имели в своем распоряжении сильную банду либо могли принести семье хорошие деньги. Так к нему попали в период с 1923 по 1928 год итальянцы с корнями с материковой Италии в лице Фрэнки Йеля, Фрэнка Костелло, Уилли Моретти, Вито Дженовезе и Аль Капоне.

Последний представлял для него особый интерес. Фактически Капоне к тому времени был самой сильной бандой в городе. Да, в его организации не все были итальянцами, не говоря про сицилийцев, но около 60 % все-таки имели корни из Италии, чего было в целом достаточно, ведь не обязательно же их всех принимать в семью. Плюс к этому Капоне за счет Ломбардо контролировал и местную мафию, и Юнион Сицилиану, чему противился, по сути, лишь Джо Айелло.

В 1928 году Капоне принял приглашение Массерии присоединиться к его боргате. Он стал его капитаном в Чикаго, сделав часть своих людей также членами мафии в ранге солдат. Если кто не знает, то иерархия италоамериканской мафии выглядит так. Верхушка – это босс, его заместитель (андербосс) и консильери (советник). Под ними располагаются капитаны, которые управляют солдатами. Есть еще такой ранг, как пособники/помощники мафии, но их сложно отнести к данной структуре, так как они не являются членами семьи, а просто работают на мафию.

Массерия, сделав Капоне капитаном, получил под свое влияние весь чикагский италоамериканский преступный мир, а Капоне заимел серьезного покровителя на национальном мафиозном уровне. Каким бы крутым Аль ни был в рамках Чикаго, не будучи членом мафии, он не мог с ней тягаться. Мафия к тому времени была уже по всей стране и при должном желании могла от него избавиться. Он даже войну с Айелло вел под прикрытием Ломбардо, делая это внутри с помощью мафиозных разборок.

Прием же Капоне вновь обострил противостояние между Массерией и Д’Аквиллой. Все эти годы между ними шла этакая холодная война через прокси-конфликты в других городах. Они поддерживали людей, которые боролись за власть в местных семьях и, таким образом, старались распространить свое влияние по всей стране. Почему именно ситуация в Чикаго стала последней каплей, неясно. Возможно, Д’Аквилле особенно не понравилось, что Массерия не только принял в семью неаполитанца, но и поддержал его в конфликте с уроженцем Багерии, что недалеко от Палермо, клан выходцев откуда он и возглавлял.

Д’Аквилла проиграл эту войну. Он был убит осенью 1928 года, а его боргата перешла под контроль Манфреди Минео. В том же 1928 году Массерия ради Капоне пожертвовал и своим другим капитаном – Фрэнки Йелем, у которого с Капоне произошел конфликт.

Виски, который для Капоне везли из Нью-Йорка, был отобран неизвестной бандой. Аль попросил своих друзей из Бруклина попытаться узнать, кто стоял за угонами. Ниточка привела прямиком к Йелю, который, конечно же, все отрицал. Очень скоро таинственным образом был убит и тот друг, который узнал для Аля про похищенный алкоголь, а угоны грузовиков стали происходить с завидной регулярностью.

Капоне, естественно, хотел разобраться с Йелем, и Массерия дал добро. Единственное, что неясно: было ли это уже тогда, когда Капоне стал членом семьи, или это являлось чем-то вроде платы за его переход на сторону Массерии?

Йель был убит людьми Капоне в июле 1928 года. Некоторые исследователи даже считают, что Аль лично участвовал в покушении. Фрэнки в день смерти очень спешил домой, так как ему позвонили и сказали, что что-то случилось с его женой. Обычно он ездил с водителем, но в этот раз сам сел за руль. Во время пути от своего ресторана, где он был, до дома за ним увязалась машина. Когда она поравнялась с автомобилем Йеля, то из ее окон началась стрельба. Йель не справился с управлением и свернул на тротуар, врезавшись в фасад дома. Преследователи остановились, из машины вышел один из убийц, подошел к Фрэнки, сделал контрольный выстрел в голову, вернулся в машину, и гангстеры скрылись с места преступления.

В Чикаго в это время тоже было неспокойно. Люди Капоне и гангстеры из союза Айелло и Морана продолжали убивать друг друга, но значимая для конфликта смерть произошла лишь в сентябре 1928 года, когда не стало Тони Ломбардо. Капоне поставил вместо него на роль босса Юнион Сицилиана другую свою марионетку – Паскуале (Пэтси) Лолордо.

В январе 1929 года в Чикаго вернулся Джо Айелло, все это время отдававший приказы из-за пределов города. Он убедил Лолордо, что бросает свои притязания на Юнион Сицилиана, и тут же ударил в спину. Лолордо был убит Айелло в своем собственном доме, но последний снова не получил Юнион, куда Капоне поставил вновь подконтрольного себе человека – Джо Джунту.

А через месяц Аль Капоне ответит Айелло и Морану так, что данный эпизод станет нарицательным, когда речь заходит про насилие в Чикаго в годы сухого закона. Речь про случай, который в народе нарекут «Бойня в День святого Валентина».

Произошло все 14 февраля 1929 года. У банды Норт-сайда был гараж на улице Норт-Кларк, 2122. Официально там находилась компания, занимающаяся перевозками. Неофициально – перевалочный пункт для нелегального алкоголя.

Люди Капоне сняли пару комнат, которые выходили своими окнами на гараж, и стали следить за ним. Когда разведданных было достаточно, то гангстеры перешли ко второй части плана. Капоне договорился с небольшой бандой грабителей, которые занимались угонами грузовиков с алкоголем, чтобы они предложили Морану партию хорошего импортного виски. Моран клюнул на уловку. Они договорились совершить передачу товара в гараже на Норт-Кларк. Таким образом, Капоне точно знал время и место, где будет Моран.

Часть убийц располагались в комнатах напротив и должны были дать сигнал боевой группе, что Моран прибыл в гараж. Примерно к десяти утра стали подтягиваться гангстеры из Норт-сайда. В тот день их в гараже оказалось семь человек.

Первым пришел Джон Мэй, в прошлом не слишком удачливый грабитель, а сейчас водитель грузовиков с алкоголем для Морана и по совместительству механик-ремонтник. Следующим прибыл Адам Хейер, также известный как Артур Хейс. Помимо бутлегерских дел он был вовлечен и в игорные интересы банды.

Еще одним присутствующим был Альберт Качеллек, называющий себя Джеймсом Кларком. Он был киллером банды, как и братья Питер и Фрэнк Гузенберги, также пришедшие в гараж. Последние считались главной силовой мощью Морана. Рейнхарт Швиммер же оказался в тот день в гараже, можно сказать, случайно. Его трудно было назвать членом банды, скорее он был болтливым и хвастливым парнем, который считал себя другом Морана. Он зашел тем утром в гараж просто потому, что ему было скучно и он решил поболтать с парнями.

Последним прибывшим был Альберт Вайншанк, чья внешняя схожесть с Мораном, похоже, спасла последнему жизнь в тот день. Наблюдатели приняли Вайншанка за Морана и сообщили боевой группе, что можно выдвигаться. В течение пары десятков минут к гаражу подъехал такой же автомобиль, на каком ездили детективы полиции Чикаго. Из него вышли четыре человека – двое в гражданском и двое в полицейской форме – и направились в гараж. Водитель остался в машине.

Всю эту картину видел со стороны Моран, который шел в гараж и, решив, что это очередной полицейский рейд, просто развернулся и ушел. Такие набеги время от времени случались, но чаще всего заканчивались тем, что полицейские получали деньги и оставляли бутлегеров заниматься их делами дальше. В крайнем случае следовали арест и наказание за бутлегерство. Поэтому Моран решил просто переждать, когда его люди решат вопрос, и лишний раз не светиться перед полицией.

Гангстеры в гараже восприняли приход незваных гостей так же, как и Моран, тем более алкоголя в гараже еще не было, так что им, по сути, ничего и не грозило. Когда люди в полицейской форме приказали всем поднять руки и встать лицом к стене, то бандиты подчинились, желая поскорее отделаться от полицейских. Один из липовых офицеров обыскал каждого из гангстеров и забрал оружие, которое у них было.

Затем подошли двое в штатском, держа в руках пистолеты-пулеметы Томпсона. Убийцы в полицейской форме встали между ними с дробовиками. Гангстеры Норт-сайда только начали осознавать, что происходит, когда их буквально изрешетили выстрелами из пулеметов и дробовиков.

Закончив стрелять, убийцы вышли из здания, изобразив арест парней в штатском парнями в полицейской форме, сели в машину и уехали. На шум в гараже незамедлительно пришли жители из соседних домов. Один из них зашел внутрь и, вернувшись с бледным лицом, сказал, что нужно вызывать полицию.

Первым на вызов прибыл сержант Томас Лофтус. Увиденная им картина была, мягко говоря, не самой приятной. Питер Гузенберг лежал левее остальных. Вернее, он стоял на коленях, а туловище и голова лежали на стуле, который находился около стены. Рядом с ним, на полу, лежал Вайншанк, из глаз и носа у него текла кровь, а шляпа аккуратно лежала на груди, как будто он не падал от выстрелов, а лег и положил ее на себя. За Вайншенком был Хейер, с ручьем крови из головы. Около Хейера был механик Мэй с расколотым черепом, из которого вытекали мозги. Возле Мэя лежал Швиммер, умерший, не потеряв своей шляпы с головы. Тело Кларка лежало у ног остальных, вдоль стены. Единственный выживший был Фрэнк Гузенберг, но и он был при смерти.

Лофтус был знаком с Фрэнком, и первое, что он спросил, было:

– Вы меня узнаете, Фрэнк?

– Да, ты – Том Лофтус, – ответил Гузенберг.

– Кто это сделал? – спросил Лофтус.

– Я не буду ничего говорить…

– Ты умираешь, Фрэнк…

– Так отвези меня, черт возьми, в больницу!

Лофтус вызвал «Скорую помощь», но по пути в больницу попытался снова разговорить Фрэнка. Лофтус давил на то, что был убит брат Гузенберга, а Фрэнк вот-вот умрет, так что почему бы не отомстить убийцам, сдав их властям? Гузенберг остался непреклонен, не сказав ни слова. Он умер около 13:40, так больше и не заговорив.

Капоне не был наказан за организацию этого покушения, которое своей жестокостью повергло весь Чикаго в шок, но об общественном резонансе мы поговорим в другой главе. Сейчас мы сосредоточимся на том, к чему привело данное событие в преступном мире.

О том, кто был стрелками, до сих пор ведутся споры. Также ведутся споры и о том, а был ли Капоне вообще причастен к «Бойне в День святого Валентина»? Но правды мы, наверное, уже никогда и не узнаем, а грузить вас тем, кто там и почему мог иметь или не иметь отношение к покушению, я не хочу ввиду того, что, по сути, это никак не меняет дальнейшую судьбу нашего главного героя – Альфонсо Габриеле Капоне.

Все, что нам нужно иметь в виду, что данное убийство было выгодно в первую очередь ему и его союзнику Клоду Мэддоксу. А также то, что всех собак в любом случае повесили на Капоне.

В криминальном мире это событие стало равноценно тому, когда был убит Вайс. Банды Чикаго вновь сели за стол переговоров. Торрио и Моран встретились в Атлантик-Сити в мае 1929 года и заключили перемирие. Вопреки расхожему мнению о том, что после «Бойни в День святого Валентина» банда Норт-сайда фактически перестала существовать, а Моран бежал из Чикаго, это отнюдь не так. У Морана было гораздо больше людей, чем убили в гараже на Кларк-стрит, и он продолжал контролировать свои территории, ведь никто не расширился после «Бойни» в зону влияния Норт-сайда.

Противостояние разразилось с новой силой в 1930 году, но на этот раз Моран долго не выстоял. В августе 1930 года он договорился с Капоне о том, что отходит от дел. Это стало точкой в противостоянии Альфонсо и Норт-сайда. Преемник Морана Тед Ньюбери присягнул Аль Капоне, так что Норт-сайд был полностью поглощен его бандой.

Из принципиальных соперников Капоне в Чикаго остался лишь Джо Айелло, который использовал каждую возможность разобраться с Альфонсо. Незадолго до перемирия, заключенного в 1929 году, Айелло удалось убедить Джунту (главу Юнион Сицилиана) предать Капоне. Он, похоже, не желая быть еще одной марионеткой, согласился и вовлек в заговор киллеров Скализа и Ансельми. Аль Капоне узнал об этом до того, как заговор был воплощен в жизнь. Сначала до него дошла информация, что Скализа видели вместе с Айелло в ресторане. Потом его телохранитель Фрэнки Рио стал говорить, что Скализ и Ансельми ведут себя подозрительно. Было решено проверить их. Капоне и Рио разыграли при этой парочке яростную ссору. Провокация сработала превосходно. На следующий день Рио предложили присоединиться к заговору. Он, чтобы не вызывать подозрений, сказал, будто согласен. Легенда гласит, что после Капоне созвал на банкет главных людей своей организации и прямо на нем забил всю троицу битой. Как было на самом деле, неизвестно. Но всех троих предателей нашли мертвыми в мае 1929 года.

Избавившись от заговорщиков, Капоне, однако, потерял управление над Юнион Сицилиана, которую наконец-то возглавил Джо Айелло. До 1930 года между ним и Альфонсо, естественно, продолжалась вражда, но прямых попыток убить друг друга не было. А вот потом случилось событие, которое обострило конфликт не только между Капоне и Айелло, но и в рамках всей италоамериканской мафии. В истории это противостояние получило название «Кастеламарская война».

Ранее мы уже говорили о том, что Массерия и Д’Аквилла в ходе долгого противостояния непрерывно увеличивали мощь своих боргат. Поддерживая мафиозо в других городах США, соперники старались распространять свое влияние и там. После смерти Д’Аквиллы Массерия продолжил заниматься тем же.

Началось все с Нью-Йорка. Тут у Массерии был союзник в лице Манфреди Минео, получившего боргату Д’Аквиллы, равную по силе боргате Массерии. Еще две семьи – боргата Николо Скиро и новая семья Джо Профачи – оставались нейтральными. Единственный, кто мешал Массерии получить негласный контроль над мафией Нью-Йорка, – это Гаэтано Рейна. Человек, отколовшийся ранее от боргаты, которую сейчас Массерия и возглавлял… Уже в феврале 1930 года Рейна был убит. И хотя его смерть вполне могла быть связана с конкуренцией в прибыльном рэкете в сфере торговли льдом (холодильников тогда почти не было, и лед являлся очень выгодным бизнесом), мафиозное сообщество расценило это как ход Массерии. Тем более он действительно прибрал к рукам предприятия Рейны, так как заменивший его Джозеф Пинцолло был готов пойти на тесное сотрудничество. Фактически он стал марионеткой Массерии. Этим поступком Джо Босс нажил себе первого врага в лице Томазо Гальяно, который чуть позже сместит с поста босса Джо Пинцолло.

После Нью-Йорка Массерия попытался заполучить влияние в Детройте, где поддержал в борьбе за власть Честера Ла Маре, который в мае 1930 года убил местного босса Гаспаре Милаццо. Смерть последнего стала триггером для еще одной фракции выступить против Массерии. Милаццо перед отъездом в Детройт проживал в Нью-Йорке и состоял в семье, образованной его земляками из Кастеламаре-дель-Гольфо. Именно они стали вторым врагом Джо Босса в этой все более разрастающейся войне.

Смерть Милаццо вызвала среди касталламарцев Нью-Йорка негодование, из-за чего босс семьи Николо Скиро, не желающий воевать с Массерией, добровольно ушел в отставку, освободив место главы для Сальваторе Маранцано. Последний, будучи на Сицилии высокопоставленным мафиози, после переезда в Соединенные Штаты в середине 1920-х годов оказался вынужден начинать свою карьеру с самого низа. В новой стране Маранцано также хотел добиться значительных высот. Поэтому для него война с Массерией была не просто способом отомстить за земляка, но и возможностью в случае победы взобраться на верхушку американской мафии.

Маранцано готовил свой первый удар примерно месяц после получения титула босса. За это время он успел закупиться оружием и принять в семью новых членов. Первой целью был выбран Джузеппе Морелло, которого называли серым кардиналом, мозгом и стратегом Массерии. Маранцано считал, что действия Джо Босса направляются именно им. И что после убийства Морелло победа будет лишь вопросом времени. Как оказалось позже, отчасти Маранцано был прав. В августе 1930 года Морелло будет убит в своем офисе стрелком по имени Себастьяно Доминго. А еще через месяц Томазо Гальяно убьет марионетку Массерии Джо Пинцолло и, забрав власть в семье Рейна, перейдет на сторону Маранцано.

Следующим ключевым событием криминальной войны стало убийство Джо Айелло людьми Капоне. Айелло финансово помогал Маранцано в войне с Массерией, надеясь в случае победы получить помощь в разборках с Капоне. Но Альфонсо успел нанести свой удар раньше. И Айелло оказался «снят с доски»…

Он жил в Чикаго, чтобы управлять Юнион Сицилиана, но старался не показываться лишний раз на улице и обретался у своего знакомого Пэтси Престо. Люди Капоне смогли выследить Айелло в октябре 1930 года. Они сняли квартиру прямо напротив дома Престо и стали ждать. 23 октября им улыбнулась удача. Айелло вышел из дома, чтобы сесть в такси и поехать на вокзал. В кармане у него был билет на поезд в Браунсвиль, штат Техас. В этот момент из дома на противоположной стороне улицы началась стрельба. Престо, провожающий Айелло, успел забежать обратно в дом и потому не получил ранений. А вот Джо буквально изрешетили. Боевики Капоне вели шквальный огонь из «томпсонов», так что шансов у Айелло было немного. Получив более тридцати пулевых попаданий, он умер мгновенно. Убийцы найдены так и не были.

Впрочем, боевые успехи Альфонсо не особо помогли его боссу. Всего лишь через месяц Аль Капоне потеряет своего сильнейшего союзника в Нью-Йорке. В ноябре 1930 года был убит Манфреди Минео, а новые лидеры этой семьи перешли на сторону Маранцано. Это означало, что три из четырех семей Нью-Йорка были против Джо Босса, еще одна – под руководством Профачи – сохраняла нейтралитет, а сам он потерял своего ключевого человека в лице Морелло. В среде американской мафии начинало крепнуть ощущение, что победителем ему уже не выйти. Поэтому в конце 1930 – начале 1931 года в Бостоне было созвано собрание, на котором с Массерии сняли титул босса всех боссов, сделав временным его носителем местного лидера по имени Гаспаре Мессина. Также на этом собрании впервые созвали Комиссию. В нее вошли боссы из разных городов, на чьи плечи легла миссия по урегулированию конфликта и прекращению войны: Гаспаре Мессина, Николо Джентиле, Винсент Троя, Джозеф Сирагуза и Сальваторе Ло Верде. Последний был новым боссом мафии Чикаго – и, подобно прошлым, марионеткой Капоне.

Массерия, уже предвидя свое поражение, был только рад сложить оружие. Он также предлагал Комиссии свое понижение до солдата, если это поможет урегулировать вопрос с Маранцано. Более того, под предлогом боязни арестов он заставил своих людей разоружиться, что вызвало среди них бурю негодования. Наконец, Массерия в принципе отстранился от всех, проводя большую часть времени под охраной в собственном доме.

По большому счету, этими действиями он просто не оставил своим подчиненным выбора. Никто из них не хотел быть расстрелянным только из-за того, что босс приказал не защищаться. Кроме того, в это же самое время Маранцано заявлял, что ему нужна голова Джо Босса, а остальных он трогать не собирается. Неудивительно, что при таком раскладе люди Массерии во главе с Чарльзом Лучано заключили за его спиной союз с Маранцано, и 15 апреля 1931 года убили Джо Босса в обмен на прекращение войны.

До недавнего времени считалось, что после падения Массерии Маранцано учредил пять семей Нью-Йорка и сделал первый шаг к созданию современной коза ностра. Но на данный момент исследователи доказали: структура семей существовала задолго до этого, о чем мы уже говорили ранее. Само утверждение родилось со слов Джо Валачи – первого мафиозо, публично признавшего существование мафии, который описал собрание в Бронксе после окончания войны, где были представлены боссы пяти семей. В действительности данная процедура была не точкой отсчета, а всего лишь способом знакомства новых членов сообщества, таких, каким на тот момент являлся и сам Валачи, с уже устоявшейся системой.

Единственные изменения, которые действительно были произведены после описанной выше войны, – это запрет на членство одного человека сразу в мафиозных структурах в Америке и на Сицилии, что было нередким явлением в прошлом, а также остановка неограниченного набора новых рекрутов. Теперь семьи могли принимать людей лишь на замену отошедшим от дел, дабы избежать в будущем ситуации, когда босс боргаты за счет новых членов решает увеличить свое влияние.

В остальном все осталось на тех же местах, где и было. Просто теперь вместо Массерии семьей руководил Лучано, вместо Минео – Фрэнк Скализе, которого после убийства Маранцано заменит Винсент Мангано, а самого Маранцано затем сменит Джо Бонано. Томазо Гальяно и Джо Профачи вообще останутся на своих местах.

Маранцано занимал должность босса всех боссов вплоть до своей смерти. Причин для его устранения было несколько. Первым поводом являлось то, что после своей победы он все еще продолжал жить войной. Последний босс всех боссов не доверял бывшим противникам и, несмотря на свое обещание закопать топор войны в обмен на смерть Массерии, планировал их устранить. В его «расстрельном списке», помимо прочих, значились такие имена, как Аль Капоне, Лаки Лучано, Фрэнк Костелло, Джо Адонис, Вилли Моретти, Голландец Шульц и Вито Дженовезе. Второй причиной было то, что Маранцано полез в рэкет швейной промышленности, где уже работал Лучано совместно с Луи Лепке (Бухгалтером). Лучано и Лепке поддерживали одного лидера профсоюза, а Маранцано – другого, что вызвало конфликт интересов и могло стоить Лучано прибыльного рэкета. В итоге эти два фактора примерно в одно и то же время наложились друг на друга и побудили Лучано пойти на новый заговор. В сентябре 1931 года последний босс всех боссов Сальваторе Маранцано был убит в своем собственном офисе. После чего Лучано смог доказать остальным мафиози факт существования «расстрельного списка», и на этом основании его поступок был ими одобрен.

Гибель Маранцано стала важным рубежом. Вслед за ней были отменены все прошлые титулы и органы (босс всех боссов, Совет, Ассамблея Генерале). Вместо них возникла Комиссия, которая стала новой универсальной структурой. Что касается Капоне, то он после всех этих пертурбаций сделался единственным боссом мафии Чикаго. И разумеется, вошел в состав Комиссии. Параллельно Альфонсо с момента ухода из города Морана методично добивал оставшиеся чикагские банды, которые не хотели добровольно присоединяться к аутфиту, как будет называться организация Капоне в дальнейшем.

Вкратце напомню расклад сил в начале «Пивных войн». Норт-сайд занимал северо-восток. К западу от Норт-сайда была банда Шульца/Хорана, немного южнее от них – группировка Гилфойл/Колб/Винге. Юг города занимала бригада Южных О’Доннелов, почти весь Центр отходил команде Торрио, которая была наследницей организации Колосимо. В треугольнике, который образовывали территории Торрио и Южных О’Доннелов, были зажаты банды Салтиса/Макэрлайна и Шелдона/Стэнтона. А в треугольнике между территориями Торрио, Гилфойл/Колб/Винге и Норт-сайда располагались группировки Дреггана/Лейка, Клода Мэддокса, братьев Джанна и Западных О’Доннелов.

А теперь подведем итоги противостояния. К концу 1930 года Дженна были уничтожены, Норт-сайд поглощен, Западные О’Доннелы являлись союзниками, а Дрегган/Лейк и Шелдон/Стэнтон были уже фактически частью аутфита. После этого Капоне пошел против Колба, который к тому времени стал самостоятельной единицей, а не частью объединенной банды Гилфойл/Колб/Винге. Причина нападения была в том, что данная группировка выступала на стороне Норт-сайда в последней войне. К октябрю 1931 года Колб был устранен, а его территории перешли к Капоне. С Гилфойл/Винге аутфит далее сосуществовал мирно, можно даже сказать, что они тоже стали частью сети Капоне, работая на одной территории с Западными О’Доннелами.

Шульц/Хоран за время «Пивных войн» ничего не приобрели, но ничего и не потеряли, продолжив занимать небольшую территорию на северо-западе города. А вот на Юге в результате практически непрекращающихся разборок между бандами Южных О’Доннелов, Салтиса и отколовшегося от него Макэрлайна территории к 1931 году значительно перетасовались. Макэрлайн «откусил» у О’Доннелов крупный кусок на Юге. Сами О’Доннелы сохранили менее половины своих изначальных владений, расположившись на юго-западе. Салтис остался при своем.

Таким образом, к концу «Пивных войн» группировка Капоне сама или через свои прокси контролировала 70 % полицейских округов Чикаго. Для сравнения – в период правления Торрио территория банды составляла 20 % полицейских округов Чикаго.

Аль Капоне удалось победить всех своих врагов в криминальном мире, стать сильнейшим боссом мафии Чикаго, а самое главное – остаться целым и невредимым. Казалось бы, это успех! Однако власти думали иначе. Шум от тех событий, которые ковали триумф Альфонсо, был слишком громким. А сделать его тише можно было лишь одним способом – поймать и посадить Капоне!

Правило 13. Деньги нужны, чтобы ими пользоваться

Какая же книга об известном преступнике может обойтись без описания его красивой жизни? Пусть над Альфонсо к концу его самого плодотворного десятилетия уже сгущались тучи, он никогда не забывал подчеркивать свой статус. То же касалось и всей семьи Капоне.

Первым их домом в Чикаго стал тот уже упомянутый ранее большой особняк на две семьи на Прейри-авеню. Никто никогда не сказал бы, что именно здесь живет семья теневого короля города. Дом Аль Капоне располагался в тихом приличном районе и абсолютно ничем не выделялся. Более того, вокруг жило много полицейских.

На каждом этаже здания располагались изолированные квартиры с тремя спальнями, собственными ванной, кухней, гостиной и столовой. В подвале было множество комнат с кроватями, которые использовались людьми, работавшими на Капоне, а также членами его большой семьи. Пожалуй, единственным «бандитским» признаком дома на Прейри являлось то, что он был хорошо укреплен: решетки на окнах дополнял подземный тоннель до гаража, который должен был обеспечивать хозяину безопасный проход до автомобиля. С течением времени вокруг дома появлялось все больше и больше охраны, которая старалась оставаться незаметной, но от бдительного взгляда соседей скрыться не получалось. Сохранилось много баек о том, как некоторые особо любопытные и смелые местные жители ходили к Терезе, матери Альфонсо, попросить немного сахара, и таким образом посещали заполненные до отказа кладовые дома Капоне.

Невзирая на неуклонный рост доходов и влияния, Капоне так никуда и не переселил свою семью. Скромный и неприметный дом на Прейри остался единственным пристанищем клана Капоне в Чикаго.

Между тем, если своих близких Альфонсо всегда старался держать подальше от чужих глаз, сам он весьма полюбил роскошь и внимание к собственной персоне. К 1926 году Капоне стал настоящей находкой не только для криминальной, но и для светской хроники. В те нелегкие времена простые американцы даже в самых отдаленных уголках страны обожали слушать истории про красивую жизнь – и Аль Капоне, выражаясь современным языком, создал личный бренд.

К двадцати семи годам он стал главой Чикагского аутфита – организации, доходы которой оценивались в колоссальную сумму 105 миллионов долларов в год (это примерно 1,5 миллиарда долларов по сегодняшнему курсу). Только на еженедельные выплаты сотрудникам уходило бы по современным меркам примерно четыре миллиона. Что касается личного состояния Капоне, в 1929 году оно оценивалось примерно в полмиллиарда долларов, которые Альфонсо тратил вдумчиво и со вкусом.

Во-первых, конечно, он стал хорошо одеваться. В этом отношении муж всегда был похож на Мэй – она тоже любила красивое платье. Вот только стили у супругов были совсем разные. Сдержанная Мэй нашла отраду в шопинге и наняла личного продавца в престижном магазине, из которого ей лично доставляли все новинки для примерки. Также она нередко посещала показы мод, но всегда скрывала свое лицо – в теплое время носила шляпки с вуалью, а зимой куталась в меховые воротники. Пронырливые торгаши даже как-то подсчитали, что у жены Капоне было как минимум шесть разных шуб в сезон. А вот сам Альфонсо любил пощеголять и, в отличие от Мэй, наряжался на все деньги. Его любимыми цветами костюмов, всегда сшитых на заказ, были светло-зеленый, лимонно-желтый и даже экстравагантный бледно-лиловый. Он предпочитал двубортные пиджаки, считая, что они делают его выше и стройнее.

Непременные атрибуты уважаемого человека той эпохи, ставшие узнаваемой фишкой Капоне, – кашемировое пальто и шляпа-федора (конечно, также сшитые на заказ) – были изысканного серо-жемчужного цвета. В Чикаго шутили, что никто другой в городе не может носить такой же цвет, потому что его немедленно арестуют. Конечно, у Капоне был личный портной, который обшивал и босса, и нескольких его друзей.

Не забывал Альфонсо также о стильных статусных аксессуарах. Когда он подносил ко рту сигару, все могли увидеть на его мизинце кольцо с бриллиантом. Вес камня, в зависимости от потрясения рассказчика, колебался между 4,25 и 11 каратами. Вообще Капоне полюбил бриллианты: запонки, булавки для галстуков и даже пряжки его ремней буквально ослепляли.

Машина Альфонсо напоминала передвижную крепость. Свои обычные поездки по Чикаго Капоне неизменно превращал в яркое шоу для восхищенных горожан: впереди шел седан с телохранителями, а затем – бронированный лимузин, на заднем сиденье которого сидел сам Альфонсо, одетый в один из двадцати созданных по индивидуальному заказу костюмов.

В случае пешей прогулки за Аль Капоне следовали как минимум восемнадцать телохранителей. Их число менялось в зависимости от обстановки и уровня напряженности среди других гангстеров. В стандартную охрану входило десять человек: четверо – впереди, четверо – позади, двое – по бокам.

Даже в театре или опере, которые так любил посещать охочий до искусства Капоне, он, а также его родственники и друзья не оставались без защиты. Король чикагских гангстеров скупал целые ряды, чтобы размещать там своих телохранителей.

Пристрастие Аль Капоне к азартным играм, таким как кости, карты и ставки на бега, с обретением богатства приобрело поистине легендарный размах. Один исследователь прокомментировал его привычки следующим образом: «Аль – простофиля похлеще любого провинциала, приехавшего покорять Чикаго». Пачки долларов мгновенно улетучивались из карманов Капоне. В меньшей степени – из-за его щедрости, в большей – из-за азарта. Весной 1927 года сам Альфонсо сказал друзьям: «Я потерял $1,5 миллиона на лошадях и костях за последние два года. И поверьте, ничуть не жалею. Если кто-то даст мне миллион, я тут же поставлю его на первую понравившуюся лошадь».

То, что оставалось после трат на роскошь и игры, Капоне с радостью раздавал. Например, он нередко одаривал немалыми суммами тех, кто уважительно его о чем-то просил или рассказывал слезливую историю. Один такой случай стал особенно знаменит и, судя по всему, является правдой. Однажды в промозглый зимний вечер к хорошо одетому мужчине, которым был Аль Капоне, подошел продрогший мальчишка, торговавший газетами, и, дрожа от холода, попросил купить один номер из огромной размокшей от дождя стопки. Альфонсо так проникся, что достал из кармана пачку купюр, приобрел разом всю стопку и велел мальчику идти домой, отдать деньги матери, а на следующий день отправляться в школу и никогда больше не пропускать ни одного урока.

Похожих историй об Аль Капоне в Чикаго рассказывали сотни, если не тысячи. Они происходили не потому, что Альфонсо был «благородным Робин Гудом», нет. Просто он, во-первых, был воспитан порядочными итальянскими родителями, которые научили его проявлять тихую щедрость по отношению к тем, кто в ней нуждается. Пусть каждый акт такой щедрости Аль Капоне, конечно, был донельзя вычурным, но все же искренним. Во-вторых, Альфонсо помнил про общественное мнение. Самый влиятельный чикагский криминальный барон хотел выглядеть в глазах окружающих действительно хорошим человеком.

В конце 1926 года Капоне купил небольшой многоквартирный дом на тихой жилой улице недалеко от Хоторна, где стал единственным обитателем. Он укрепил входную дверь пуленепробиваемой обшивкой, а подходы к зданию обнес толстой кирпичной стеной. Внутри дома в Хоторне все было обставлено очень скромно, и только спальня походила на комнату в борделе – огромная кровать и зеркальный потолок. Сюда Аль Капоне водил своих многочисленных подружек.

В это же время он обзавелся бронированным седаном Cadillac, изготовленным на заказ за 20 000 долларов (более 250 000 долларов в сегодняшних деньгах). Окна этого чуда техники были из пуленепробиваемого стекла, а заднее стекло опускалось, чтобы можно было на ходу отстреливаться из пулемета.

Как утверждали многие исследователи прошлых лет, босс чикагского аутфита якобы страдал от кокаиновой зависимости, подобно многим другим преступникам того времени. Однако это не подтверждается документально. Капоне был достаточно проницателен, чтобы оценить риски, к которым ведет наркозависимость, а его проблемы с носом, которые связывают с чрезмерным интраназальным употреблением порошка, порождались совсем другими факторами. Во-первых, Альфонсо с детства страдал от гайморита, за что получил от одноклассников нелестное прозвище Спагетти – из-за постоянно свисающих из носа соплей. Во-вторых, уже во взрослом возрасте нос Капоне изменил форму из-за сифилитических поражений.

Нет, по всей вероятности, Альфонсо все-таки наркоманом не был. Более того, у зрелого Капоне не имелось никаких проблем с алкоголем. Да, он пил, но напивался только в том случае, если его окружали доверенные лица, а особенно когда рядом был брат Ральф. В остальных случаях Аль Капоне употреблял спиртное в умеренных количествах либо не употреблял вообще. Некоторые гости его мероприятий с удивлением рассказывали, что иногда там подавались только соки и лимонады.

И конечно, нельзя не упомянуть об отеле «Метрополь», который стал сердцем Чикагского аутфита. После того как Торрио ушел, Капоне переместил штаб-квартиру организации в оживленное место в самом сердце города на Южной Мичиган-авеню. Занять все здание у Альфонсо не получилось, но он снял большую часть отеля. Ежедневная арендная плата составляла около 1500 долларов (более 20 000 долларов в сегодняшних деньгах). Часто она возрастала, если люди Капоне обильно выпивали или тем более громили помещения.

Себе Альфонсо отвел пятикомнатный номер на четвертом этаже. Комната, которую он использовал в качестве офиса, находилась в башне с круглыми окнами, откуда открывался впечатляющий вид на городской пейзаж. На целиком снимаемых Капоне пятом и шестом этажах по два номера были постоянно заняты отсыпающимися телохранителями. Минимум восемь человек непрерывно сопровождали его в отеле, чередуясь по сменам. Телохранители выглядели настолько грозно, что сделались еще одной городской легендой и однажды даже стали предметом особого расследования газеты NewYork Times.

«Метрополь» идеально подходил для штаб-квартиры еще по одной причине: он соединялся с другими зданиями на улице с помощью разветвленной системы тоннелей, которые использовались для доставки. Для Капоне наличие таких путей отхода гарантировало безопасность.

На весь город прославились шикарные вечеринки, которые известный преступник устраивал в своей штаб-квартире. На этих мероприятиях он сочетал приятное с полезным: можно было пообщаться с сильными мира сего в неформальной обстановке. Обычно никто не рисковал отказываться от приглашений Аль Капоне.

Иные вечеринки длились по неделе. Как, например, та, которую Капоне устроил в «Метрополе» для боксера Джека Демпси, когда тот в 1927 году проиграл титул чемпиона мира. Знаменитая нью-йоркская тусовщица Полли Адлер, которая была там гостьей, рассказывала, что вечеринка длилась «целую неделю, в течение которой шампанское и любые другие спиртные напитки лились водопадом, как Ниагара». Среди гостей были «легальные светила, политики и бандиты со всех концов страны».

В 1928 году Капоне перенес штаб-квартиру в еще более укрепленное место – отель «Лексингтон». Там он жил в люксе с десятью комнатами на верхнем этаже, откуда из его кабинета открывался панорамный вид на южную сторону Чикаго. За массивным столом стояло сделанное на заказ кресло с пуленепробиваемой спинкой, а на стене висели три портрета в рамах. С одной стороны – Джордж Вашингтон, с другой – Авраам Линкольн, а посредине между отцами-основателями, по разным свидетельствам, находился то ли веселый портрет самого Капоне в спортивных трусах и с клюшкой для гольфа, то ли портрет Большого Билла Томпсона – мошенника, мэра Чикаго.

«Лексингтон» был укреплен как средневековая крепость. Там имелись всевозможные ловушки и пути отступления, самая современная сигнализация, скрытые панели, движущиеся стены – все, что нужно гангстеру, заботящемуся о безопасности. Аль Капоне всегда входил и выходил на свой личный этаж через грузовой лифт и ехал на нем в сопровождении вооруженных телохранителей. Он контролировал буквально все. Еда для Альфонсо готовилась на личной кухне, где каждое движение шеф-повара отслеживалось людьми, которым Капоне доверял. И даже когда еда была подана, он наблюдал, как шеф-повар пробует ее первым.

Эти меры предосторожности могут показаться параноидальными. На деле они были жизненно необходимы Альфонсо из-за кровавых событий последних лет. Насилие не прекращалось. Поджоги, погромы и убийства становились все более жестокими, а власти, не разбираясь в истинных виновниках, в первую очередь искали Капоне. Он с иронией говорил, что его считают ответственным «за все, кроме Великого пожара в Чикаго 1871 года». Впрочем, это было оборотной стороной славы, которую Альфонсо Капоне создал себе сам.

Правило 14. Если не хочешь, чтобы о тебе выдумывали глупости, придумай их сам

Аль Капоне стал знаменитостью своего времени и быстро понял, что манипулировать общественным мнением можно и нужно. Он сделался мастером раскрутки задолго до того, как придумали этот термин, и искусно жонглировал понятиями так, что даже самому матерому журналисту было сложно переврать его слова.

Капоне понимал, что должен контролировать ход каждой встречи с прессой. Так, в январе 1927 года, в разгар борьбы с конкурентами, Альфонсо созвал пресс-конференцию у себя дома на Прейри-авеню. Там он встретил журналистов в домашних тапочках и розовом фартуке, с деревянной ложкой для соуса в руках, и накормил всех сытным ужином.

Вообще Капоне принялся за дело укрепления собственных связей с медиа со всем свойственным ему упорством. Впрочем, поначалу Альфонсо даже не представлял, к каким последствиям это может привести. Конечно, Аль Капоне платил акулам пера. Но принимали от него деньги не все, что Альфонсо изрядно расстраивало. Одним из тех, кто тесно взаимодействовал со знаменитым бандитом, стал Гарри Рид, городской редактор Chicago Herald and Examiner. Денег он не брал, но, признавая авторитет Капоне в городе, договорился о взаимовыгодном сотрудничестве: Альфонсо наводил газетчика на эксклюзивные инфоповоды, а Рид, в свою очередь, давал ему советы, как вести себя на публике, чтобы о короле чикагского преступного мира писали лестные статьи.

У Капоне было немало хороших друзей среди знаменитостей и талантливых людей, и их впечатления, правдивые и не очень, во многом сформировали мнение потомков об Альфонсо как человеке, а не только безжалостном убийце-гангстере. Знакомства завязывались по-разному. Некоторые из «друзей» Капоне, в том числе такие великие артисты, как Луи Армстронг и Гарри Ричман, утверждали, что принимали его гостеприимство, боясь тех последствий, которые могли их ожидать в случае отказа. Другие, например кинозвезда Бебе Дэниелс, говорили, что общались с криминальным бароном из любопытства. Очень немногие были солидарны со светскими львицами Полли Адлер и Софи Такер, которые, оправдывая свою «профессию», вспоминали только хорошее о вежливом джентльмене, с которым они время от времени играли в карты и устраивали вечеринки.

Репортеры основных ежедневных газет в крупнейших городах также внесли свой вклад в создание образа Аль Капоне как особого культурного феномена. Видное место среди них занимал обозреватель Chicago Daily News Бен Хехт, написавший сценарий для «Лица Со Шрамом» – гангстерского фильма 1932 года, который стал одной из самых успешных лент, когда-либо снятых Голливудом.

Кроме того, уже при жизни Аль Капоне, с 1929 по 1931 год, появилось от пяти до семи книг, претендующих на изложение «настоящей правды» о «хозяине Чикаго». По утверждениям исследователей, именно журналисты изобрели тот образ, который мы все сейчас знаем. Но это верно лишь отчасти: точнее будет сказать, что Капоне, во многом опередив время, с разной степенью успешности манипулировал общественным мнением о себе. Конструировал собственный миф.

Альфонсо читал все книги о собственной персоне, как только те выходили в свет. В конце концов он решил привлечь лояльного репортера, чтобы создать такую биографию, которая осветила бы его жизнь так, как ему это было нужно. Этим журналистом оказался Говард Винсент О’Брайен, писавший для Chicago Daily News. Впрочем, потенциальный летописец Капоне был далеко не в восторге от выпавшей ему «чести».

Позже О’Брайен в своих мемуарах объяснил, почему же он так и не стал биографом знаменитого гангстера. Во-первых, Капоне изрядно пожадничал. Он запросил миллион аванса за эксклюзивный контракт с издательством. Между тем никто не хотел печатать «памятник для Аль Капоне». Всем хотелось эксклюзивной, но правды, а Альфонсо сразу заявил, что книга будет только о его добрых делах – благотворительности, щедрости и любви к семье.

«…Я хотел написать правдивую и полную историю Аль Капоне и его мира, но все больше и больше становилось ясно, что это никогда не удастся сделать», – рассказывал О’Брайен. В итоге журналист оказался вынужден тихо саботировать проект. Ему пришлось затягивать время, потому что прямого отказа О’Брайен своему грозному нанимателю дать не мог. И все-таки незадачливый репортер вышел сухим из воды: к концу 1920-х годов у Капоне внезапно появилась масса гораздо более серьезных дел, о которых требовалось срочно позаботиться. И каждое из них начиналось и заканчивалось в зале суда. К тому времени Альфонсо уже было не до рекламы и связей с общественностью.

Правило 15. Всегда плати налоги

В 1927 году Капоне с Мэй и Сонни решил отправиться в Лос-Анджелес, устав от суеты и пристального внимания к себе. Капоне намеренно созвал пресс-конференцию прямо перед отъездом. Он хотел держать руку на пульсе общественного мнения и в этом интервью изобразил себя жертвой «постоянных публичных оскорблений». Якобы все это время его истинной целью являлось «реабилитировать хулиганов, грабителей и разбойников». Альфонсо настаивал: все, что он делал с тех пор, как приехал в Чикаго, – это «давал публике то, что она хочет». Да, признавал Капоне, он нарушал сухой закон, но то же самое сделали и люди, которые покупали его выпивку. В чем же разница между ним, продавцом алкоголя, и покупателем, который его приобрел и выпил? Не слишком ли размыты здесь юридические и моральные нормы? И не разделяют ли обе стороны равную ответственность за нарушение закона? «Лучшие годы своей жизни я провел в качестве общественного благотворителя», – заключил он, и с ним согласилось большинство людей, читавших газеты. В их глазах Аль Капоне был героем.

Но спокойного семейного отдыха на Западном побережье не получилось. Семейство Капоне развернули обратно – и это была оборотная сторона славы Альфонсо. Лос-Анджелес не хотел принимать у себя столь именитого гангстера. Эту историю он также попытался развернуть себе на пользу. Преданный ему журналист писал: Капоне – «гражданин с незапятнанной репутацией… преследуемый из своего дома теми самыми полицейскими, чьи зарплаты выплачиваются, по крайней мере частично, из кармана потерпевшего».

Вокруг дома на Прейри круглые сутки дежурили репортеры и полицейские. Последним был дан приказ арестовывать Капоне каждый раз, когда он выходил. Альфонсо стал мишенью № 1 для властей Чикаго. Так и проявилась оборотная сторона медийной славы: и Аль, и Мэй стали знаменитостями, и теперь они были обречены на постоянное внимание.

В январе 1928 года Капоне объявил, что отправляется во Флориду с намерением провести зимние месяцы в Майами. Это было превентивной мерой. Капоне понимал, что из Майами его могут выгнать так же, как и из Лос-Анджелеса. Никому не хотелось иметь дела с преступником такого уровня.

27 марта 1928 года после долгих ухищрений Аль Капоне наконец купил в Майами собственный дом. Мэй тут же бросилась его обставлять, и все местные продавцы за глаза посмеивались над ее вкусом человека, выросшего в бедности, – ей нужно было все «лучшее», то есть самое яркое и броское. Дом Капоне – прекрасное здание с белой лепниной – находился на Палм-авеню, 93, на Палм-Айленде. Участок был относительно небольшим, но со своим кусочком береговой линии, где стоял шикарный катер Альфонсо, который он назвал в честь сына и племянника – «Сонни и Ральфи». На территории особняка выкопали самый большой бассейн в Майами. К тому времени, когда ремонт закончился, в главном доме было семь спален, пять полных ванных комнат и еще две туалетные. Внутреннее убранство, которое придумала Мэй, поражало своей роскошью: мебель в стиле Людовика XIV, великолепные ковры и занавески… Особенно супруга Аль Капоне любила красивую посуду и, устраивая вечеринки для солидных людей, никак не могла подумать, что они будут выносить ее ложки и фарфор. Позже многие из этих предметов всплывут на аукционах.

Мэй сделала немало для формирования позитивного образа семьи Капоне в Майами – на ее мероприятиях в доме все было чинно и благородно. Подчас там даже не подавали алкоголь. Более того, в Майами Сонни наконец смог пойти в школу, и на его день рождения устроили большой праздник для самого мальчика и еще 50 одноклассников. Мэй предусмотрительно попросила родителей приглашенных предоставить письмо с подписями, в котором те соглашались с присутствием их ребенка на празднике. Пожалуй, в наши дни такая перестраховка многих насторожила бы – особенно с учетом репутации Альфонсо. Удивительно, но даже при таких вводных все родители разрешили своим отпрыскам явиться в дом семьи с фамилией Капоне. И конечно, вволю поплавать там в огромном бассейне…

Разумеется, Аль Капоне не мог не подумать о безопасности: дом был окружен высокими стенами и рядами кустов, а тяжелые железные ворота дополнительно укрепили еще одними массивными дубовыми дверями.

Все вместе это великолепие стоило более 100 000 долларов (почти 1,5 миллиона долларов в современных ценах). К сожалению, удовольствие и радость, которые семья Капоне получила от приобретения дома, обернулись серьезными последствиями, которых не предвидели ни они сами, ни их адвокаты.

В 1927 году Верховный суд США оставил в силе расплывчатый и нечетко сформулированный закон, в котором говорилось, что даже нелегальный доход подлежит налогообложению. Это был первый случай, когда федеральное правительство инициировало конкретное дело против Аль Капоне. Федеральные чиновники были прекрасно осведомлены о его роскошной жизни во Флориде, где Альфонсо раздаривал соратникам именные бриллиантовые пряжки для ремней и вел активные строительные работы в новом особняке.

Налоговое законодательство США требовало от любого гражданина, кто зарабатывает более 5000 долларов, платить подоходный налог. Финансовые чародеи Чикагского аутфита колдовали так, что юридически у Капоне вообще не было никаких доходов свыше этой суммы. Но вот акты купли-продажи недвижимости и мебели говорили об обратном. И налоговая готовилась задать некоронованному монарху Чикаго свои резонные вопросы…

Правило 16. Деньги любят тишину

Следовал ли Аль Капоне данному правилу? Совершенно точно нет! Но в данном случае мы позволим себе небольшую вольность. Если прошлые правила явно вытекали из действий, которые совершал Капоне, то тут мы обозначили тот вывод, который Альфонсо следовало бы сделать, трезво оценив собственную криминальную карьеру.

Вообще есть основания думать, что ближе к концу 1930-х, уже отсидев срок в тюрьме, наш герой был сильно разочарован тем, что прежде не уделял должного внимания вынесенному в название главы принципу. Тогда он стал все чаще говорить о том, что устал и хотел бы просто оставить свой «бизнес» и уйти на покой. Но к тому времени Капоне стал слишком узнаваемой фигурой, фактически живым символом Чикаго, и было уже слишком поздно что-либо менять.

Как же вышло, что власть, богатство и специфическая слава Аль Капоне оказались у всех на виду? Первое известное нарушение Альфонсо закона – это случай с аварией и угрозами водителю, который мы рассматривали ранее. В дальнейшем фамилия Капоне практически не всплывала в прессе вплоть до смерти Фрэнка Капоне во время беспорядков на выборах в Сисеро, о чем у нас тоже был подробный рассказ. Конечно, где-то в узких полицейских кругах все знали, кто стал теневым хозяином Чикаго. Но широким массам Аль Капоне оставался почти неизвестен.

Имя Альфонсо попало на первые полосы газет позднее. Все началось с покушений на него и Торрио со стороны Норт-сайда, а кульминация наступила после убийства помощника прокурора Уильяма МакСвиггина. Именно с этого момента о Лице Со Шрамом заговорили как в Чикаго, так и за его пределами.

Уильям Гарольд МакСвиггин, родившийся 7 февраля 1901 года, был восходящей звездой в штате прокурора Боба Кроу. К двадцати пяти годам он добился вынесения обвинительного приговора по семи из одиннадцати делам об убийстве первой степени, попавших в ведомство Кроу. У МакСвиггина был лишь один минус – он был знаком и даже проводил свободное время со многими бутлегерами. Впрочем, и это он умудрился использовать себе во благо. МакСвиггин говорил, что присяжные в большинстве своем – это хулиганы, люди, которые не прочь поругать полицейских и хорошенько выпить после работы. И он, вращаясь в соответствующих круга, не понаслышке знает, как правильно говорить с этой публикой на ее языке.

МакСвиггин также любил прессу и часто с ней общался, а газетчики, в свою очередь, обожали писать о его судебных процессах. Так что когда его убили, это была не просто смерть помощника прокурора, что уже повлекло бы для виновных серьезные последствия, но и гибель локальной звезды. Такое дело моментально вызвало широкий общественный резонанс. А Капоне, как главный подозреваемый, тут же превратился из какого-то там гангстера из Сисеро в тему для ежедневных обсуждений.

Альфонсо, как только прочитал газеты с заметками об убийстве МакСвиггина, тут же уехал из города. Капоне резонно опасался повторить участь Друччи. Даже если он не будет вести себя столь же вызывающе, уж слишком сильно полиция была на взводе.

Вскоре был выписан ордер на арест Альфонсо. Не найдя самого Капоне, власти устроили серию рейдов на его бордели и игорные заведения, нарушив на некоторое время привычный ритм работы организации. Сам Аль Капоне довольно долго скрывался от правосудия. Он сдался федеральным агентам на границе штатов Иллинойс и Индиана лишь 28 июля 1926 года, спустя три месяца после убийства. За это время было проведено уже несколько судебных разбирательств с разными судьями, и ни на одном из них вина Капоне доказана не была. Адвокаты сказали Альфонсо, что его возвращение не приведет к осуждению, а у них готова стратегия защиты.

Юристы Капоне хотели настаивать на том, что их клиент был знаком и даже дружил с МакСвиггином, так что ему не было никакого резона его убивать. Альфонсо и покойный прокурор действительно поддерживали ровные и вполне позитивные отношения. Это подтверждала их встреча незадолго до убийства, которую в том числе подтвердил и отец МакСвиггина. Именно это Аль Капоне изложил в интервью прессе, которое дал незадолго до возвращения в Чикаго. Это было первое и далеко не последнее из его публичных выступлений.

«Я не привык жаловаться, поэтому расскажу все, что знаю. Прошу дать шанс доказать, что я не имел никакого отношения к убийству моего друга Билли МакСвиггина. Меня обвиняли без всяких слушаний чуть ли не за все преступления, которые отмечались в календаре. Доказать мою невиновность не займет много времени».

Журналисты уточнили, что Капоне имел в виду, называя МакСвиггина другом.

«У меня была встреча с МакСвиггином дней за десять до его смерти, – ответил Капоне. – Со мной были еще люди. Мы могли убить его, и никто не узнал бы».

По возвращении в Чикаго Альфонсо провел ночь в камере и вышел под залог. Последующий суд снова не смог доказать его вину – в этом смысле дело МакСвиггина закончилось для Капоне вполне благополучно. Но он прошел точку невозврата в своей публичности. Альфонсо поступил не как тот, кто всеми силами старается избежать света софитов, чтобы тот не обнажил ненароком его темные делишки. Иначе, чем обычный преступник. Аль Капоне решился высказаться открыто, дал интервью прессе. Зачем? Вероятно, Альфонсо полагал, что публичное выступление станет его щитом. Покажет всем, что никакой он не гангстер – ведь разве будет общаться с репортерами криминальный барон, которому есть что скрывать?

Практика со временем убедительно доказала неправоту Капоне. Да, обычная публика будет нередко склонна относиться с пониманием к словоохотливому гангстеру и даже восхвалять его. Но у медали имелась обратная сторона. Чем известнее Альфонсо становился, тем активнее ушлые журналисты копались в его делах, порой вытаскивая на всеобщее обозрение то, что Аль Капоне вовсе не стремился придавать гласности. Зарабатывая миллионы долларов на нелегальной деятельности, Альфонсо убедился – это невозможно долго скрывать, став фигурантом не только криминальной, но и светской хроники. Кроме того, слава Капоне приводила в ярость власти. Просто богатого и влиятельного преступника еще можно как-то терпеть. А вот свободно болтающий о чем вздумается популист, кичащийся беспомощностью закона, – это угроза. Вызов системе власти. Два альфа-самца не могут сосуществовать в одном прайде. Капоне-знаменитость, даже сам того не желая, превращался в политическую фигуру, с которой действующим отцам города в одном Чикаго стало тесно.

Как бы то ни было, Рубикон оказался перейден. После убийства МакСвиггина Альфонсо больше не пропадет с радаров прессы вплоть до своей смерти. Теперь за каждым шагом этого общительного гангстера станут пристально следить. Тем более что поводов написать про Аль Капоне будет хоть отбавляй. Чикагские гангстеры убивали друг друга десятками. А приписать то или иное покушение Капоне – значило гарантированно продать весь тираж газеты.

Если смерть МакСвиггина вытащила Альфонсо из небытия на первые полосы газет, то «Бойня в День святого Валентина» и убийство репортера Джейка Лингла стали настолько громкими инфоповодами, что терпение властей в отношении Капоне лопнуло.

О первом из упомянутых выше скандальных преступлений мы уже говорили. Оно стало шоком для общественности, которая ужаснулась жестокости данного покушения. Даже для Чикаго времен «Пивных войн» убийство семи безоружных людей, чьи тела буквально превратили в дуршлаг, было чересчур. Это сейчас, когда бандиты из мексиканских картелей чуть не каждый день расчленяют друг друга, такое покушение не кажется чем-то из ряда вон выходящим. Тогда, в 1920-е, это был переход красной черты. Не зря же оно получило характерное название «бойня».

Резонансное массовое убийство крайне негативно повлияло на имидж Чикаго в целом. Город стали воспринимать в США как опасное, едва ли не гиблое место. Эхо «Бойни в День святого Валентина» наложилось на множество других журналистских репортажей о чикагских гангстерах вообще и нашем герое в частности. Местные газеты уже давно писали про Капоне как про реального хозяина города. Коррумпированный мэр Чикаго Томпсон вернулся в свое кресло? Это Аль Капоне организовал. Кто контролирует всю торговлю пивом в городе? Естественно, это Капоне. А к кому выстраиваются в очередь прокуроры и полицейские, чтобы получить свою вторую зарплату? Конечно, к Лицу Со Шрамом. Аль Капоне контролирует всё и вся!

Было ли это правдой? Отчасти. Но газетчики все раздували так, что казалось, будто Капоне – властелин мира. Поэтому, даже несмотря на наличие алиби (он был во Флориде в момент «бойни»), именно Альфонсо сделали главным ответственным за «бойню». Юридически Капоне не был привлечен к ответственности. Даже газеты не были уверены в том, кто же совершил данное страшное преступление. И все же всех собак спустили на Аль Капоне, так как он стал настоящим олицетворением преступности Чикаго.

С убийством Джейка Лингла было так же. Сейчас исследователи склоняются к тому, что Альфонсо вовсе не был виноват в смерти этого криминального репортера. Их считали товарищами, и Капоне, вероятнее всего, позже вовсе убрал убийцу Лингла. Но никому не было до этого дела. Аль Капоне стал заложником своей известности. Даже не делая ничего, он все равно оставался «главной проблемой города».

Джейк Лингл был убит 9 июня 1930 года. Он являлся репортером газеты Tribune с жалованьем в 65 долларов в неделю, но при этом владел имуществом на десятки тысяч долларов. Каким образом ему удалось накопить такую сумму? Ходили слухи о его глубокой погруженности в игорный бизнес Чикаго. С ним же связывали и смерть Лингла. Профессионалы если и рассматривали Капоне как убийцу, то давали на это очень маленькие шансы. Тем не менее босс Лингла полковник Маккормик посчитал его смерть личным ударом и вызовом газете. Он поднял огромную шумиху, которая вновь привела к широкому обсуждению проблемы гангстеров в целом и их ужасного влияния на репутацию города.

Масштабная кампания, начатая Tribune, стала еще одним дополнением к уже катящемуся в сторону Капоне большому снежному кому. Властям, чтобы сохранить авторитет и кресла, нужно было решать проблему с преступностью. А что в данном случае могло стать лучшей победой, чем посадить за решетку человека, которого называют главным гангстером города? Против Аль Капоне началась настоящая травля. Его пытались выжить не только из Чикаго, а буквально отовсюду, где бы он ни появлялся. Отныне нигде в США власти не желали видеть Лицо Со Шрамом.

Вскоре после покушения на Джо Айелло Капоне собрал пресс-конференцию и сказал, что устал от Чикаго и на время уезжает. Побывав на скачках в Тихуане и посмотрев на киностудии в Лос-Анджелесе, Альфонсо повсеместно столкнулся с повышенным вниманием полиции. На каждой станции поезд, в котором ехал Капоне, встречали отряды копов, ожидающие от знаменитого криминального босса какой-нибудь выходки.

Вернувшись в Чикаго, Альфонсо сразу же попал под арест за незаконное хранение оружия. Его дом был постоянно окружен полицейскими. Начальник полиции Хьюз, объясняя свой приказ, высказался достаточно прямо: «Мы не хотим, чтобы Капоне находился в Чикаго, поэтому пытаемся сделать его жизнь максимально дискомфортной. Но не станем мешать ему поехать на вокзал и сесть в поезд, следующий куда подальше».

Капоне тогда действительно предпочел перебраться во Флориду, где у него был роскошный дом. Но и там его тоже никто не ждал. Торговая палата Майами-Бич поклялась выгнать Капоне из города, а местный женский клуб и общественная группа, называющая себя «Комитетом ста», начали требовать от мэра Майами Дж. Ньютона Луммуса-младшего каких-либо действий. Полиция тоже не сидела сложа руки. Она арестовала Капоне якобы для проверки. Продержав Альфонсо целую ночь в камере, копы отпустили задержанного, сказав на прощание, что будут повторять аналогичную процедуру каждый раз, когда его встретят.

И они не соврали. Когда количество арестов приблизилось к пяти, Аль Капоне дал команду своим адвокатам с этим разобраться. Юристы Альфонсо справились с поставленной задачей. В результате судебных разбирательств аресты прекратились, а Капоне разрешили остаться во Флориде. Тем не менее он был здесь не больше чем состоятельным изгоем, к которому местные богачи ходили на званые ужины будто в зоопарк, чтобы посмотреть, как живет знаменитый гангстер, но сами при этом Альфонсо никуда не звали.

В Чикаго дела обстояли не лучше. Местные элиты объединялись, чтобы посадить Капоне. Сторонники сухого закона хотели посадить Капоне. Налоговая хотела посадить Капоне. И даже президент хотел посадить Капоне!

Правило 17. Учись планировать отдых

16 мая 1929 года в кинотеатре Стэнли в Филадельфии Аль Капоне и его верный охранник Фрэнки Рио были арестованы за незаконное хранение оружия. Уже на следующий день их обоих приговорили к одному году заключения. Это был первый тюремный срок Капоне, и до сих пор ходят споры – как же так получилось?

Первая версия гласит, что он сам спланировал свой арест, чтобы взять передышку и перевести дух от проблем в тихой спокойной тюрьме Филадельфии – подальше от Чикаго. Якобы Альфонсо связался с двумя знакомыми детективами из Филли, которые отдыхали у него в Майами, и, заплатив им по 10 000 долларов, договорился о задержании. В назначенный вечер гангстеры и законники буквально по ролям разыграли в вестибюле театра сценку: один из детективов внезапно узнал Капоне в лицо и, обыскав его, нашел в карманах пачку купюр и пистолет. После этого события детективы немедленно отвезли Аль Капоне и Фрэнки Рио в мэрию, где полиция допрашивала их до двух часов ночи, а уже в 12:15 дня судья Джон Э. Уолш приговорил мужчин к одному году тюремного заключения. Всего через тридцать минут они начали отбывать наказание! Процесс поимки неуловимого Капоне от ареста и до заключения занял всего шестнадцать часов – рекорд для юриспруденции Филадельфии.

Согласно другой версии, ничего Альфонсо не планировал. На самом деле ему нечего было бояться возмездия от гангстеров. Капоне только что подписал мирное соглашение, которое исключало любую месть за прошлые проступки. По словам Джейка Гузика, правой руки Аль Капоне, причина происшедшего крылась совсем в другом. Неожиданный арест был способом полиции показать Альфонсо и его компании, что тот чересчур зарвался. Пока – в качестве вежливого предупреждения.

В тот день, рассказывал Гузику Капоне, у них с Рио сломался автомобиль, и они купили билеты на поезд. Ждать просто так на вокзале было скучно. Не желая тратить время зря, Альфонсо с подельником решили сходить в кино, где их случайно заметили полицейские. Копы настояли на том, чтобы Капоне и Рио признались в незначительном проступке, убеждая их, что судья просто выпишет обоим штраф, но получилось иначе.

История Гузика выглядит правдоподобно, потому что вечером этого дня, 16 мая, у Капоне была назначена встреча с журналистом Ридом в отеле «Лексингтон». Позже репортер и сам подтвердил это. Вдобавок арест Капоне плохо сказался на атмосфере в Чикаго, потому что, как только он попал в тюрьму, насилие со стороны банд возобновилось. Айелло, Моран и Зута поспешили воспользоваться тем, что грозного Альфонсо держали в Филадельфии.

Так или иначе после ареста Капоне и Рио были доставлены в тюрьму Мойаменсинг, а через день или два переведены в тюрьму округа Холмсбург. 9 августа 1929 года их снова перевели в Восточную государственную тюрьму.

Мэй в это время постоянно жила во Флориде, ей там нравилось несмотря на то, что к ней регулярно наведывалась свекровь. Сонни с радостью пошел в местную школу и никуда не хотел уезжать на каникулы. Рядом жили две ее сестры и брат, так что у нее была приятная компания.

Тереза и большая часть остальных членов семьи находились в Чикаго, когда Мэй позвонила им и сообщила, что муж арестован. Тогда женщины Капоне не придумали ничего лучше, как созвать в доме на Прейри очередную пресс-конференцию.

Сестра и мать Альфонсо стремились изменить общественное мнение о своем брате и сыне. Тереза утверждала, что если бы люди знали Аль Капоне так, как она, то не писали бы о нем столько плохого. Она была очень эмоциональна, когда говорила, что Альфонсо – это ее «жизнь», и она его обожает: «Он такой хороший, так добр к нам». Тереза просила журналистов убедить читателей, которые знали ее сына только по газетным публикациям, пересмотреть свое мнение. Иначе они никогда не поймут, что он – настоящий мужчина.

То, что две женщины рассказывали о любящем брате и сыне, которого они знали дома, конечно, являлось правдой. Однако это не соответствовало образу человека, чьи темные дела были на виду у всего мира. Репортеры, естественно, сосредоточились на той стороне Альфонсо, которая была интересна публике. Это было их работой, и они старались создать яркий образ семьи итальянского гангстера.

Итак, Аль Капоне начал обустраиваться в тюрьме. Мэй приходилось часто ездить в Филадельфию, чтобы превратить камеру супруга в приличные апартаменты. Она заказала для него новый матрас, постельное белье и купила самый большой радиоприемник последней модели, стоивший тогда астрономическую сумму – 500 долларов. В его камере имелся письменный стол, за которым он вечерами писал жене любовные письма, и толстые дорогие ковры на полах, чтобы Капоне не простудился. В комоде лежали его любимые костюмы и шелковые пижамы.

Альфонсо не хотел есть тюремную еду, а поскольку Филадельфия славилась своей итальянской общиной, Мэй быстро нашла рестораны, которые были только рады приготовить и доставить ему еду. В итоге он отлично питался и вышел из тюрьмы более тяжелым, чем туда вошел. Заголовок одной из газет кричал, что знаменитый преступник успел набрал за решеткой аж целых одиннадцать фунтов.

Капоне в течение дня свободно использовал телефон в кабинете главного надзирателя, чтобы быть в курсе дел на свободе и управлять своим аутфитом.

В тюрьме Филадельфии он давал много интервью. Пожалуй, самым занимательным из них стало то, в котором он сравнивал себя с… Наполеоном. Капоне якобы сказал репортеру, что Бонапарт был «величайшим рэкетиром в мире». Альфонсо явно почувствовал родство между собой и Наполеоном, сказав, что у первого императора французов должно было быть «достаточно ума… чтобы убрать себя из игры».

В общем, первое тюремное заключение прошло у Капоне весьма и весьма приятно. Камера, в которой он отбывал срок, и по сей день демонстрируется в тюрьме Филадельфии. Там утверждают, что ее убранство точно такое же, как и во времена Аль Капоне. В известном смысле она даже стала хрестоматийной: если присмотреться к ней, вы почувствуете, что будто бы уже сто раз видели в кино примерно такие же камеры криминальных боссов.

Капоне и Рио были освобождены за хорошее поведение в День святого Патрика, 17 марта 1930 года, на два месяца раньше положенного срока. Альфонсо еще не знал, что его ударят с той стороны, откуда он этого никак не ждал.

Правило 18. Держи врагов ближе

В начале 1930-х популярность Капоне была как никогда высока. Его портрет даже опубликовали на обложке Times. Согласно многочисленным опросам, он уверенно держал свои робингудские позиции – люди любили его образ благородного бандита, ждали новостей и с удовольствием наблюдали за похождениями Альфонсо.

Но за те десять месяцев, которые Капоне сидел, Америка перешла от «ревущих 20-х» в новую эпоху затяжной Депрессии. Наступали тяжелые времена, в которых элегантный мужчина в дорогом костюме с сигарой зубах перестал восприниматься простыми работягами как романтический символ.

Буквально спустя три недели после освобождения Альфонсо начался суд над его братом Ральфом по невиданному доселе делу – об уклонении от уплаты подоходного налога. Чуть позже аналогичный процесс был начат в отношении Фрэнка Нитти и Джейка Гузика – еще двух из трех ближайших соратников Лица Со Шрамом.

Доказать, что у Ральфа много денег, было довольно легко: он открыл на вымышленные имена несколько счетов в Государственном банке Пинкерта, которые быстро до него отследили. Ко времени суда над Ральфом Капоне правительство накопило так много записей о его преступлениях и проступках, что в суд пришлось везти целый грузовик подтверждающих документов.

Ральф по-прежнему пытался уклониться от обвинений, утверждая, что он занимается азартными играми, а его банковские вклады – это выигрыши. Налоговое законодательство США в данной сфере имело свои нюансы. В частности, разрешалось вычитать убытки от азартных игр из выигрышей. Ральф заявлял, что, поскольку его доходы якобы были намного меньше, чем проигрыши, не платя налогов, он ничего не нарушил.

Теоретически такая линия защиты могла сработать. На деле все слишком хорошо знали, кто такой Ральф Капоне. Судебный процесс длился две недели, и присяжным потребовалось всего два часа, чтобы признать его виновным по всем пунктам. Адвокаты Ральфа немедленно начали подавать апелляции. Тем не менее судья Уилкерсон приговорил обвиняемого к трем годам лишения свободы в тюрьме Ливенворт и оштрафовал его на 10 000 долларов. Говорят, что, когда Ральф услышал приговор, он сказал: «Я вообще этого не понимаю».

Для властей подобный исход процесса стал большой победой. За Ральфом последовали и другие. Федеральные агенты добились успеха в выслеживании Нитти и осуждении Гузика. Воодушевленые этим, они, не колеблясь, дали понять общественности, что данные приговоры были лишь разминкой перед их главной целью – Аль Капоне.

Впрочем, нашлись у Альфонсо и свои сторонники, далеко не все из которых были бандитами. За спиной усталого Капоне сплотилось несколько крупных и влиятельных организаций. Против осуждения Альфонсо как весьма опасного прецедента выступала первая леди-юрист США и заместитель Генерального прокурора Соединенных Штатов Мейбл Виллебрандт. В 1925 году она подготовила важнейшую правовую позицию по делу Салливана, в которой Верховный суд постановил, что в рамках производств по неуплате налогов следствие должно проводиться одинаково, независимо от того, законными или нет были прибыли обвиняемого.

Капоне (и кто угодно иной) с точки зрения фискального законодательства могли зарабатывать любыми средствами, если они декларировали свои доходы в полном объеме. Претензии со стороны властей к способу извлечения прибыли, естественно, при этом не исключались. Но рассматриваться они должны были сугубо самостоятельно, вне привязки к налоговым вопросам. Незыблемость данных правил поддерживалась множеством состоятельных и влиятельных людей по всей стране.

Но вернемся к недругам Альфонсо. «Секретная шестерка» – шестеро богатых чикагцев – была готова на все, лишь бы вывести Капоне из игры. Неменьшую опасность представляли «Неприкасаемые» – особый отдел полиции с широкими полномочиями, зажимающий бизнес Капоне, во главе с Эллиотом Нессом. Последний в будущем станет едва ли не известнее самого Альфонсо. Впрочем, Несса Капоне не боялся. И вероятно, был в этом прав. Бояться ему нужно было другого, куда менее раскрученного персонажа по имени Фрэнк Уилсон, который в течение последних двух лет копал под Капоне не переставая.

Альфонсо между тем продолжал играть свое шоу для народа, особенно после начала Великой депрессии. Так, он организовал бесплатную столовую, которая в любой день кормила горячими обедами от двух до трех тысяч безработных. Предпринимал Аль Капоне и другие яркие благотворительные начинания. А вот до реальных попыток обуздать своих противников в такой важный момент дело так и не дошло. Это до сих пор удивляет многих исследователей: как столь проницательный и расчетливый человек мог не заметить, что за его спиной вовсю плетутся сети? С одной стороны, Альфонсо не стал запугивать врагов. С другой – он не воспользовался армией прикормленных журналистов, чтобы создать себе образ непримиримого бойца классовой войны. Судя по всему, «тактика» Капоне заключалась в том, что он просто хотел уйти на пенсию. Но даже не эта пассивность стала его самой главной ошибкой.

Правило 19. Тщательно выбирай адвокатов

Аль Капоне вышел из укрытия и начал передвигаться по Чикаго еще в марте 1930 года. И именно тогда произошло событие, оказавшее влияние на все последующие судебные перипетии.

Адвокат Капоне Мэттингли, несмотря на полученную отсрочку, утром 17 апреля 1930 года лично явился в офис ФБР и привел туда с собой своего клиента, как и было приказано. Итак, Альфонсо предстал перед несколькими агентами бюро и стенографисткой. Капоне проинформировали, что любое заявление, которое он здесь сделает, подвергнется тщательному изучению на предмет его подтверждения. Все, что Альфонсо скажет на встрече, «может быть и, вероятно, будет использовано против него». Слышал это и Мэттингли.

Современные правоведы считают, что на этом адвокат должен был немедленно прервать интервью и удалить своего клиента из помещения. Вместо этого Мэттингли принялся озвучивать массу многословных и совершенно бесполезных оговорок. Он сказал, что Капоне явился, чтобы выполнить распоряжение властей, но ни в коем случае не признает ни вины, ни ответственности. Соответственно ничто из сказанного Альфонсо не должно быть записано.

То, что Мэттингли сделал дальше, вовсе не поддается никакому осмыслению. Он предложил агентам ФБР заключить сделку по результатам примерной оценки состояния Капоне. И набросал текст, получивший условное название «письмо Мэттингли». Позднее этот откровенно глупый и плохо составленный документ станет одной из главных улик в деле против Аль Капоне.

Вот его текст:

«Налогоплательщику сейчас 31 год, и он постоянно живет со своей женой с момента свадьбы в 1917 году. У него есть один ребенок, сын, которому сейчас почти 12 лет. С 1922 года он был главной опорой своей овдовевшей матери, а также сестры и брата, которым сейчас 19 и 21 год соответственно.

До второй половины 1925 года он работал на зарплату, которая никогда не превышала 75 долларов в неделю. В течение 1926–1929 годов включительно он получал значительные суммы денег, право собственности на которые принадлежало ему только по праву владения…

Единственными адвокатами, нанятыми налогоплательщиком лично в этот период, были Nash & Ahern, Ben Epstein и Capt. Billy Waugh, все из Чикаго, штат Иллинойс. Так называемые телохранители, которыми он, как говорят, окружает себя в случае нечастых появлений на публике, как правило, не являлись его личными сотрудниками, а были, по сути, сотрудниками организации, которая участвовала в ее прибылях. Несколько из этих сотрудников останавливались в том же отеле, что и налогоплательщик, пока он был в Чикаго…

Мебель в доме, занимаемом налогоплательщиком, пока он был во Флориде, была приобретена по цене, не превышающей 20 000 долларов. Дом и участок были тщательно оценены, и оценка была ранее предоставлена вам. На дом и участок имеется ипотека в размере 30 000 долларов. Его задолженность перед его партнерами редко когда была меньше 75 000 долларов с 1927 года. Часто она была намного больше.

Несмотря на то что двое из сообщников налогоплательщика, у которых я запросил информацию относительно дохода налогоплательщика, настаивают на том, что его годовой доход никогда не превышал 50 000 долларов США, я считаю, что его налогооблагаемый доход за 1925 и 1926 годы можно было бы справедливо установить на уровне не более 26 000 и 40 000 долларов США соответственно, а за 1928 и 1929 годы – не более 100 000 долларов США в год».

То есть фактически сам адвокат предоставил в руки следствия документы о том, что Альфонсо действительно уклоняется от уплаты налогов – пусть даже и с незаконной деятельности!

Еще одним большим прорывом в деле против Капоне стала случайная находка во время полицейского рейда бухгалтерских книг, где содержалась отчетность по игорному дому «Корабль» за 1924–1926 годы. Среди фигурирующих там аббревиатур угадывались инициалы Альфонсо Капоне, Ральфа Капоне и ряда других функционеров Чикагского аутлета. Чистая прибыль за восемнадцать месяцев от одного лишь клуба «Корабль», судя по книгам, составила более 500 000 долларов. Все это было аккуратно поделено и роздано трем директорам и их подчиненным.

Таким образом, эти бухгалтерские книги предоставили федеральным агентам доказательство того, что Аль Капоне зарабатывал очень и очень много денег, которые он не декларировал как доходы. Но одних лишь бумаг было недостаточно, чтобы предстать перед большим жюри присяжных: требовались свидетели. Агенты начали их поиск с тех самых записей в бухгалтерской книге, где они обнаружили три разных почерка. И довольно быстро сумели вычислить людей, которые отвечали за черную бухгалтерию «Корабля». Этого удалось добиться, сравнивая образцы почерка в бухгалтерских книгах с образцами, собранными во всех возможных офисах, начиная от поручителей, бланков уголовного суда, подписей на документах и заканчивая водительскими удостоверениями в Департаменте транспортных средств.

Так у обвинения появились ценнейшие свидетели: Лесли (Лу) Шамуэй и Фред Райс – бывшие кассиры казино. Последний уже фигурировал в деле против Гузика год назад. Тогда по его приказу Райс попытался бежать, а будучи пойманным, не стал сотрудничать с агентами ФБР. Но у Уилсона имелись свои методы. Он успел узнать, что Райс очень боится тараканов, и тогда несчастного на четыре дня посадили в кишащую насекомыми камеру. После этого бухгалтер сделался куда более разговорчивым. Райс стал одним из самых важных и убедительных свидетелей в судебных процессах над Гузиком и Нитти, где назвал их, а также Альфонсо и Ральфа Капоне, владельцами целого ряда различных незаконных предприятий. И получателями прибыли от них, с которой, разумеется, не платилось никаких налоговых отчислений.

Уилсон очень ценил Райса. Чтобы сохранить его в живых до слушаний по делу Аль Капоне, была организована целая спецоперация. Райса спрятали от убийц так далеко, как только могли, – за пределами США, в Мексике. Откопал Уилсон и других свидетелей, но их показания по сравнению с информацией Райса и Шамуэя оказались заметно менее значимыми.

Альфонсо же все это время проявлял нехарактерную для себя пассивность, предоставив адвокатам возможность действовать от своего лица. Капоне уволил Мэттингли и обратился к двум юристам, которые уже представляли его интересы в предыдущих столкновениях с законом, Томасу Нэшу и Майклу Ахерну. Они работали в связке и были известны в Чикаго как профессионалы, способные помочь выпутаться из непростой ситуации. Позже к их команде присоединился Альберт Финк, сыгравший главную роль в защите Капоне. Стоит отметить, что никто из этих троих не специализировался на налоговом законодательстве. А злополучное письмо Мэттингли еще ждало своего часа.

Судья Уилкерсон, назначенный вести дело Капоне, хорошо знал Альфонсо, так как ранее председательствовал на процессе о неуважении к суду с его участием. Сторону обвинения возглавил амбициозный прокурор Джонсон. Работа ему предстояла весьма непростая…

5 июня 1931 года Аль Капоне было вручено обвинительное заключение из двадцати двух пунктов. Согласно им, при доходе в размере 1 038 654 долларов 84 цента он задолжал налогов в размере 215 080 долларов 48 центов. Газеты по всей Америке смеялись над этими цифрами. Тем не менее если бы Альфонсо был признан виновным в неуплате даже этой сравнительно скромной суммы, он мог получить максимальное тюремное заключение на срок до тридцати двух лет со штрафами в размере от 80 000 до 90 000 долларов. Теоретически. Реально же в существующей судебной практике самый большой срок за уклонение от уплаты налогов дали другу Капоне – Гузику, и это было пять лет.

Прокурор Джонсон хотел непременно выиграть процесс и посадить за решетку самого знаменитого преступника США, а прочие подробности считал второстепенными. В свою очередь, адвокат Ахерн полагал, что при длительном комплексном разбирательстве его клиент рискует получить куда более тяжкие обвинения. Так возникла идея сделки со следствием. Ахерн и Джонсон договорились, что Аль Капоне признает себя виновным в неуплате налогов и отправится в тюрьму на два с половиной года. Кроме того, Альфонсо должен был согласиться не обжаловать приговор и отправиться в тюрьму сразу после выхода из зала суда.

Ахерн считал, что это была самая выгодная сделка, на которую Капоне мог рассчитывать. Никаких документальных подтверждений своего договора с Джонсоном адвокат не получил. Тем не менее Ахерну удалось убедить своего клиента поверить в возможность компромиссного приговора. Уставший от бесконечных судов, разбирательств, внимания прессы и постоянного напряжения, Капоне согласился на сделку. Ему было всего 32 года, и он воспринимал этот новый срок как подобие времени, проведенного в тюрьме Филадельфии, – возможность отдохнуть наконец от всей этой суеты. Он искренне ожидал, что его отправят в тюрьму Ливенворт, где уже сидели его брат Ральф и друг Джейк Гузик.

С разрешения своих адвокатов Аль Капоне отсутствовал в зале суда 30 июня при вынесении приговора. А там между тем все пошло не по плану. Судья Уилкерсон никогда открыто не обозначал свою позицию по поводу сделки Альфонсо со следствием. И теперь, в уже, казалось бы, решенном деле, он вдруг заявил, что суд (имея в виду себя в качестве председательствующего) не обязан ее признавать.

Голос Уилкерсона громогласно звучал в абсолютной тишине: «Пришло время кому-нибудь внушить этому подсудимому, что торговаться с Федеральным судом совершенно невозможно». Подытожив, судья объявил новые слушания, на которых обе стороны предоставят ему свои доказательства. Такого никто не ожидал. Уилкерсон фактически опозорил прокурора и его команду. А вот защита Капоне и вовсе растерялась, ведь это значило только одно: срок заключения дадут более строгий. Адвокаты решили, что лучшим выходом для Альфонсо будет отзыв своего признания вины и требование суда присяжных. Судья согласился с их просьбой и на следующий день назначил датой продолжения судебного разбирательства 6 октября 1931 года.

Тут уж Капоне подсуетился. Некоторые из свидетелей обвинения были доставлены к нему в штаб на разговор, а людей из списка присяжных он постарался задобрить или, если они оказывались строптивыми, запугать. Теоретически у Альфонсо все было схвачено, но неподкупный и принципиальный судья сделал ход конем. Перед самым процессом он заменил прикормленных присяжных на совершенно других. Для защиты этих людей были приняты серьезные меры. Во время суда все они должны были жить в отеле, изолированные от внешнего мира. Были ограничены даже их контакты с персоналом – еду приносили в номер. Что уж говорить о телефонных звонках? Они, конечно, тоже были запрещены. Более того, из газет, поступавших в номера присяжных, вырезались любые упоминания об Аль Капоне!

Таким образом, у Альфонсо или его соратников не было абсолютно никакой возможности связаться с кем-либо из членов новой коллегии. Впрочем, даже если бы это и вышло, то вряд ли они бы согласились сотрудничать. Все жюри как на подбор состояло из белых мужчин среднего возраста из сельской местности. Контакты таких граждан с этническими меньшинствами были не просто ограничены, а по существу отсутствовали. Больше того, как многие жители деревни, они имели предубеждения против них. Эти мужчины мало сталкивались с последствиями сухого закона, а об организованной преступности знали только из газет, и то лишь в том случае, если их читали. Наконец, часть этих присяжных уже участвовали в суде над Ральфом Капоне – и именно их вердикт привел к его тюремному заключению.

Адвокат Майкл Ахерн сразу же заявил формальный протест против изменения состава жюри, который, конечно же, был отклонен судьей.

Судебный процесс вновь начался 7 октября 1931 года под руководством прокурора Джонсона. За столом защиты сидели Майкл Ахерн и Альберт Финк. По причинам, до сих пор неизвестным, Томас Нэш, самый энергичный и убедительный член команды адвокатов, отсутствовал. Дело вел нервный и плохо подготовленный Финк.

С первыми же свидетелями защиты в позиции обвинения начали проявляться бреши. Самой крупной из них было то, что по большинству ключевых эпизодов уже прошел срок давности. Обвинение прекрасно знало об этом, но уведомить о таком щекотливом обстоятельстве присяжных никто и не подумал. Джонсон и его сотрудники затаили дыхание, ожидая, когда защита объявит протест и потребует от судьи разъяснить членам жюри истинное положение дел. Но адвокаты Капоне почему-то так и не обратили внимания на это важнейшее обстоятельство. В свою очередь судья Уилкерсон, прекрасно все понимавший, оставил в силе показания по эпизодам с истекшим сроком давности, поскольку в соответствии с законами США он не был обязан поступать иначе, если адвокаты подсудимого не выразили никаких возражений.

Инициатива на процессе перешла к обвинению. И далее последовала вереница свидетельств роскошной жизни Капоне, так непохожей на скромный быт простых работяг из сельской местности. Ими оказалась занята большая часть первой недели судебного процесса. Вот чеки на бриллианты. Чеки на пушистые шерстяные ковры. Счет на оплату услуг дизайнера в Майами. Купчие на роскошные седаны Lincoln, шестнадцатицилиндровый Cadillac Cunningham и несколько специально усиленных Chevrolet. Портные из престижных магазинов рассказывали, как подбирали особо плотный шелк для внутренних карманов пиджаков Альфонсо – ведь они должны были выдерживать вес пистолета. Одним словом, присяжные узнали о быте Аль Капоне всё. Даже сколько стоило его шелковое белье.

Пожалуй, самым весомым свидетельством в разгар Великой депрессии была сумма, которую Капоне каждую неделю тратил на еду. 1000 долларов! Эта сумма равнялась годовым затратам на питание семьи среднего класса. Страшно даже представить, как долго мог бы оставаться сытым 45-летний сельский механик из числа присяжных, имей он в своих руках подобное богатство…

Затем стали вызывать состоятельных свидетелей, которые рассказывали о вечеринках на Палм-Айленде, где спиртное лилось рекой, а еда никогда не заканчивалась. Они сообщили, что вакханалия устраивалась несколько раз в неделю, всегда с участием от тридцати до пятидесяти гостей, и Капоне свободно хвастался тем, сколько все это стоит.

Обвинение также обратилось к тому самому письму Мэттингли и попыталось приобщить его к доказательствам. Защита сразу же возразила. Ахерн заявил, что это письмо не следует использовать против его клиента. Конгресс США открыто предлагал гражданам урегулировать налоговые иски, чтобы против них не могли возбудить ни уголовные, ни гражданские дела. Именно это добропорядочный гражданин Альфонсо Капоне и пытался сделать через письмо: заплатить свой долг государству.

В такой позиции защиты имелась своя логика. Но тут в дело вступил истеричный Финк. Сначала он утверждал, что письмо было попыткой освободить Капоне от «уголовной ответственности», а потому оно не может фигурировать как доказательство в рамках процесса по делу об уклонении от уплаты налогов. Затем Финк заявил, что Мэттингли в принципе не имел права отправлять такое письмо. Наконец, он захотел вызвать нерадивого адвоката на перекрестный допрос, потому что Мэттингли, по его мнению, «сошел с ума».

Попытки Финка опровергнуть доводы обвинения получались настолько слабыми и жалкими, что больше походили на их подтверждение. На самом деле ему нужно было всего лишь упомянуть о том, что данное письмо являлось добросовестным предложением компромисса, выраженным в установленном законом порядке. И соответственно не могло быть использовано в качестве улики обвинения на суде по делу об уклонении от уплаты налогов. Но поскольку ни Ахерн, ни Финк не были сведущими в области налогообложения, такой простой вещи сказано не было.

В конечном счете судья отклонил все возражения защиты, касающиеся письма.

В других аспектах Финк тоже не подготовил достойных аргументов в защиту Капоне, поскольку они с Ахерном не могли даже предположить, что им придется всерьез их использовать. Все время адвокаты Альфонсо считали, что свидетели защиты все скажут за себя сами. Но этого не произошло. Более того, найденные ими свидетели работали против них. Доходило до полной нелепицы. Чтобы опровергнуть показания упоминавшегося выше Райса, профессионального бухгалтера и одного из ключевых свидетелей обвинения, защита выставила его бывшего начальника, администратора клуба «Корабль», который был широко известным в Чикаго букмекером.

Все как один свидетели защиты были подозрительными околокриминальными личностями. Впрочем, даже их можно было бы как-то использовать, если бы не «гениальные» вопросы Финка. Он не пытался как-либо объяснить, откуда у Капоне были деньги, или оправдать его. Вместо этого Финк спрашивал букмекеров, действительно ли Аль Капоне был настолько плохим игроком, что почти никогда не выигрывал? Да, был, подтверждали те. Для суда и коллегии присяжных это означало только одно: у Альфонсо откуда-то брались деньги, чтобы регулярно проигрываться.

И даже несмотря на такую беспомощную защиту, у них все равно оставался козырь, который они не использовали. Финк и Ахерн так и не подчеркнули тот факт, что до 1927 года доходы от незаконной деятельности не облагались налогом. В этом случае даже письмо Мэттингли могло сыграть им на руку. Ведь оно доказывало, что Капоне действительно пытался выплатить свой долг, а правительство отказалось принять его предложение и вместо этого решило привлечь Альфонсо к ответственности. Компетентная защита могла бы легко отбиться данным аргументом даже от таких решительно настроенных против ее клиента судьи и присяжных. Как минимум его можно бы было использовать для подачи апелляции.

В финале слушаний прокуратура победно подвела итоги пяти лет кропотливой работы. Документы, ящики с бухгалтерскими книгами, журналы, погашенные чеки, денежные переводы и телеграммы, подкрепленные свидетелями с обеих сторон, ставили очевидный вопрос: куда исчезли огромные суммы денег, которые, по утверждению Аль Капоне, он выигрывал? Но ведь, как сказала его защита, Альфонсо больше терял, чем получал…

Едва ли не центральное место в обвинении занимало письмо Мэттингли, доказывая, что Капоне открыто признал свою вину.

Затем настала очередь защиты. Признавая весомость всех доказательств против своего клиента, адвокаты решили сосредоточиться на том утверждении, что Капоне не судили справедливо, а вместо этого несколько лет незаконно преследовали и привлекали к ответственности. Ахерн сказал, что дело правительства было основано на «умозаключениях», «презумпции виновновсти» и «косвенных доказательствах», а его клиента судят только потому, что «его зовут Альфонсо Капоне». Если бы защита продолжила четко и кратко давить на эту мысль, то, возможно, она сумела бы достучаться до жюри. Но вместо этого Ахерн начал пространно и путано говорить о падении Карфагена людям, которые едва ли вообще что-либо знали об этом древнем городе-государстве. Далее адвокат сравнил Капоне с Робином Гудом. Ахерн признал, что Альфонсо, конечно, был расточительным, но разве можно за это судить? Финк, в свою очередь, подчеркивал факт того, что Капоне пытался выплатить свой долг правительству. Вот только государству нужен был он сам, а не его налоги. Аль Капоне слушал речь Финка очень внимательно, и в конце выступления на его лице появилась глубокая печаль, которая, впрочем, осталась незамеченной большинством присяжных.

Прокурор Джордж Джонсон сразу же использовал сравнения Ахерна против Капоне. Он отметил, что подсудимый был странным Робином Гудом, который любил вечеринки, никогда не отказывал себе в шелке и вкусной еде. Конечно, ни о каких благотворительных акциях Аль Капоне и помощи бедным он не упомянул, как, впрочем, и защита. Джонсон не сказал ни слова о бесплатных столовых, подачках вдовам и сиротам и многих других добрых делах, которые приносили пользу бедным и неимущим Чикаго. Он задал Ахерну риторический вопрос: почему тот не вызвал в качестве свидетелей защиты, например, уже осужденного по такому же делу Ральфа? Или Нитти? Джонсон также упомянул, что начал дело против Капоне не из-за «общественного шума», а потому что факты ясно показали: он неоднократно нарушал законы страны. В финале своей речи прокурор сказал самую главную фразу: ему бы хотелось, чтобы будущие поколения запомнили этот процесс не потому, что он был над Аль Капоне, а потому, что именно в ходе него удалось установить, насколько далеко человек может выйти за рамки закона и избегать при этом ответственности.

Далее в течение часа судья давал присяжным указания о том, как нужно рассматривать дело. При этом он не отозвал ни письмо Мэттингли, ни показания с истекшим сроком давности. Если бы адвокаты Аль Капоне были более компетентными, они имели бы все шансы разнести обвинение в пух и прах. Но этого не произошло.

Правило 20. Счастье тоже любит тишину

Присяжные признали Аль Капоне невиновным по семнадцати из двадцати двух обвинительных актов и виновным только по пяти из них. Вердикт был настолько запутанным, что судья удалился для его дополнительного рассмотрения. Как Капоне мог быть виновен в непредставлении налоговых деклараций, когда его признали невиновным в уклонении от уплаты налогов? Как могли присяжные использовать одни и те же доказательства для признания подсудимого виновным в одном году и оправдания в другом? Но все же вердикт был утвержден, и 24 октября 1931 года Аль Капоне предстал перед судьей Уилкерсоном, чтобы узнать свою судьбу.

Альфонсо приговорили в общей сложности к одиннадцати годам заключения, если его приговор не будет отменен в апелляционном порядке, с обязательным отбытием двух с половиной лет. В случае проигрыша апелляции десять лет из общего срока Капоне должен был провести в федеральной тюрьме, а последний – в тюрьме округа Кук. На время подачи апелляций суд постановил оставить Альфонсо в тюрьме округа Кук. Также ему был присужден штраф в размере 50 000 долларов плюс оплата судебных издержек. В выходе под залог Уилкерсон Аль Капоне отказал.

Радостные газетчики наперебой принялись обсасывать итоги процесса, вволю издеваясь над падшим криминальным «королем», и лишь немногие из них давали себе труд разобраться, как все прошло на самом деле.

Что же касается Аль Капоне, то 24 октября 1931 года, когда его прямо из зала суда отправили в тюрьму округа Кук, он грустно заметил: «Думаю, все кончено». Впрочем, в наступившей для Альфонсо черной полосе имелись и свои белые проблески. В тюрьме его поместили в блок D – это был максимальный уровень комфорта. Там отбывали наказание спокойные и «уважаемые» люди, а рядом находился больничный блок. В соседней с Капоне камере сидел его верный помощник Фил Д’Андреа, а подчиненные Альфонсо могли приходить к нему на свидания хоть каждый день. Все это значило, что он сможет управлять своей организацией из тюрьмы округа Кук так же, как прежде из тюрьмы Филадельфии.

Д’Андреа наладил для босса поставки вкусной домашней еды от Терезы и иногда даже заказывал ему блюда из любимых ресторанов. Мэй, к сожалению, не могла обеспечить супругу такой уровень комфорта, как в Филли, но старалась как могла. Жизнь Аль Капоне начала налаживаться, и он как будто даже не переживал, что сел.

Вскоре газетчики принялись бурно расписывать, как оживилась тюрьма округа Кук с прибытием такого заключенного: там круглосуточно дежурили подозрительные черные машины, туда-сюда сновали мальчишки-посыльные, и тянулись бесконечной рекой посетители.

Сам Капоне отныне не миндальничал с журналистами. Когда с их подачи в тюрьму пришла комиссия, призванная установить, действительно ли Альфонсо содержится в особых условиях, он лишь махнул на них рукой, сказав: «Я в тюрьме. Разве они не удовлетворены?» И, несмотря на все проверки, поток гостей не иссякал. Капоне, все еще обладавший огромной властью, выправил для своих людей пропуска, благодаря которым они теперь уже совершенно официально могли посещать его в любое время дня и ночи.

Из этого «благостного» периода тюремного заключения Альфонсо известна одна достоверная байка. Когда 1 марта 1932 года из собственной комнаты был похищен малолетний сын известного летчика Чарльза Линдберга, Капоне заявил, что способен гарантировать возвращение ребенка родителям в течение сорока восьми часов в том случае, если его отпустят на свободу. Отчаявшиеся Линдберги были готовы принять любую помощь, даже исходящую из столь специфического источника. Впрочем, следователи по делу о похищении мальчика сильно сомневались в правдивости слов Альфонсо и решили поинтересоваться мнением тех, кто посадил Аль Капоне за решетку. Те ответили однозначно: надежда ложная. Капоне просто хочет сбежать в какую-нибудь страну, из которой нет экстрадиции. В мае 1932 года тело полуторагодовалого сына Линдбергов найдут в нескольких километрах от дома. До сих пор доподлинно неизвестно, могло ли вмешательство Аль Капоне действительно спасти ему жизнь…

Между тем 2 мая 1932 года судьи высшей инстанции оставили в силе решение апелляционного суда. Вечером 4 мая Аль Капоне отправился в федеральную тюрьму для отбытия одиннадцатилетнего срока. Все были уверены, что он отправляется в Ливенворт к брату и товарищам. По пути этапирования Аль Капоне его встречали толпы зевак и оглушительный гомон. Все хотели в последний раз посмотреть на «короля» чикагского преступного мира. Около полуночи Альфонсо сел в поезд – некоторые счастливчики даже смогли разглядеть, куда именно. Капоне сидел неподвижно с ничего не выражающим лицом. Вся его общительность и любовь к вниманию толпы словно куда-то улетучились. Он попрощался со своей семьей накануне, 3 мая, когда им разрешили собраться вместе. Все были в сборе, кроме Ральфа и Сонни, которого Аль и Мэй берегли. И вот, уже в поезде, Альфонсо узнал, что едет вовсе не в Ливенворт, в теплую компанию к брату и друзьям. Власти посчитали, что для одной тюрьмы будет слишком много участников Чикагского аутфита. Да и режим там был слишком уж мягкий, вроде того, который был у Капоне в Филадельфии, – вкусная еда, собственная одежда, постоянные свидания. Нет. Он ехал в далекую Атланту, в федеральную тюрьму с куда более строгими порядками.

5 мая 1932 года Капоне прибыл на место. Он был в неплохой форме – рост 179, вес чуть больше 100 кг, разве только давление слегка повышенное. Как и все арестанты, Альфонсо сдал обязательный анализ крови.

На разговоре с помощником надзирателя, по свидетельствам последнего, с Капоне случился странный инцидент, который позже будет объяснен весьма банально. Поначалу все проходило в штатном режиме: Капоне просто и ясно отвечал на вопросы о семье, школе, здоровье, но когда дело дошло до разговоров о бизнесе, с ним произошла необычная и неприятная перемена. Он без проблем признал свое участие в контрабанде, но стоило только надзирателю заикнуться о проституции, как Капоне внезапно «поплыл». Альфонсо заявил, что никогда не стал бы участвовать в содержании борделей и привел в качестве аргумента те уважение и любовь, которые он питает к своим матери и сестре. Далее Капоне начал расхаживать по кабинету и вдохновенно рассуждать о собственной великой миссии. Как он тратил деньги на благотворительность, создавал рабочие места для нуждающихся, насколько был щедр ко всем этим людям… На этом месте удивленный надзиратель прекратил интервью, а спустя неделю узнал, что у Аль Капоне третичная стадия нейросифилиса, одним из признаков которой является прогрессирующая мания величия.

Пока что Альфонсо был лишь в начале долгого и тяжелого пути. Он еще мог в большинстве случаев рассуждать и вести себя здраво. На психологическом опросе, обязательном для всех новоприбывших, Капоне спокойно и четко рассказал о своей жизни, о Мэй, Сонни и немного о деятельности аутфита. Во время разговора он часто возвращался к суду, сетуя на его несправедливость. Врач написал, что Капоне «не знает, в чем он нарушил этот закон [о федеральном подоходном налоге], так как в его деле не было доказано наличие доходов». Альфонсо рассказал, как добровольно пошел к налоговикам, чтобы предложить им заплатить все, что он, по их словам, должен. И как они ответили только молчанием. Еще одним объектом разочарования Капоне стала пресса, которая сделала из него козла отпущения и выставила его гораздо более «беззаконным» человеком, чем он был на самом деле.

Представляют интерес итоги психологического обследования Альфонсо. Оказалось, что умственный возраст Аль Капоне на тот момент составлял 15,1 года, IQ – 95. У него была диагностирована «конституционная психопатия криминогенного характера, без психоза». Через несколько дней пришли результаты его теста Вассермана, подтвердившие, что у Альфонсо «сифилис центральной нервной системы», что объяснило его периодические вспышки агрессии и мании величия. Врачи тюрьмы Атланты начали лечить Капоне с помощью устаревшей и неэффективной висмутовой терапии. Как следствие, за то время, пока он находился там, болезнь только прогрессировала.

Аль Капоне провел в тюрьме Атланты два года, и истории о его пребывании в ней сильно разнятся. Альфонсо предстает в двух совершенно разных образах: от де-факто надзирателя, который руководил тюрьмой так же, как управлял Чикагским аутфитом, до неуклюжего здоровяка, бредущего кривоватой походкой (характерный признак болезни), бормоча что-то себе под нос в своем собственном иллюзорном мире.

В целом эти два года Капоне был хорошим заключенным, который чаще соблюдал установленные правила и выполнял приказы, чем наоборот. Никаких особых поблажек для него не было. Ни ковров, ни шелковых халатов. Более того, когда к нему на свидание приехала Тереза с полной котомкой вкусных итальянских деликатесов, ее заставили оставить сумку на входе, поскольку пронос продуктов питания на территорию тюрьмы был строго запрещен.

Мэй стала для Альфонсо посредником в финансовых делах, хотя до этого никогда не касалась бизнеса мужа. Обычно по таким вопросам к ней приезжала сестра Капоне Мафальда. За свой честный труд в стенах тюрьмы сам Альфонсо получал десять долларов в месяц, которые, по легенде, отдавал тем заключенным, кому они были больше нужны.

С самого начала Капоне принял решение идти по линии хорошего поведения, но из-за старых привычек, усугубленных болезнью, нередко испытывал проблемы с контролем. Для других заключенных он был птицей высокого полета, а следовательно, и мишенью для словесных насмешек и физических нападений. Тем не менее Альфонсо старался держать себя в руках и не терял социальных навыков. Так, сохранилась его официальная просьба вступить в музыкальную группу, чтобы научиться играть на басу.

Был в тюремной жизни Капоне один крайне неприятный момент. В Атланте на него ходили посмотреть как на музейный экспонат. Если какое-нибудь облеченное властью лицо приходило пообщаться с известным гангстером, никто в тюремном руководстве, как правило, не возражал. Репортеров к Альфонсо не пускали, так что они вынюхивали любые слухи и байки. Однажды Капоне потребовал уничтожить четыре из пяти фотографий Сонни, которые прислала Мэй. Заключенным разрешалось иметь при себе только одну, и Альфонсо боялся, что они потеряются в пути или, что еще хуже, попадут в руки какому-нибудь журналюге.

Содержание сплетен об Аль Капоне, выуживаемых папарацци у бывших узников Атланты, сильно разнилось. Кто-то, например, утверждал, что к Альфонсо было не пробиться из-за его охранников, окружавших босса плотным кольцом. Если это соответствует действительности, то Капоне организовал себе охрану по старому образцу уже на месте – никаких соратников у него там не было. Еще часто вспоминали шикарные ботинки Альфонсо с супинаторами, якобы присланные из Ливенворта. Почему-то факт их наличия редко связывали с тем, что Капоне в тюрьме трудился в обувной мастерской. Работа, кстати, ему нравилась, но была «довольно скучной». Но зато на ней он, по крайней мере, не буйствовал, как, например, тогда, когда смена в обувной мастерской сменялась мытьем полов. В такие моменты заключенные подначивали и оскорбляли Альфонсо, называя его Гангстер Со Шваброй, из-за чего Капоне неизменно приходил в такую ярость, что набрасывался на обидчиков с кулаками, получая после этого наказание за плохое поведение.

Один из охранников как-то попытался заставить Альфонсо мыть окна. В ответ именитый гангстер заявил, что Аль Капоне ни для кого окон не мыл. Когда же охранник настойчиво велел ему заняться делом, то он швырнул в него ведро с водой и потребовал вызвать надзирателя, чтобы рассказать ему о случившемся лично. В своем рапорте охранник отметил «наглость» заключенного и вызванную им «неразбериху». Никто тогда еще не связывал подобное поведение Альфонсо с психическим расстройством, а потому никакого нового или иного лечения ему не назначали.

По легенде, деньги у Капоне водились всегда, но вот найти их не удавалось никому. Заключенные раскручивали его швабры и любимые теннисные ракетки с полыми ручками, ожидая найти там свернутые в трубочку купюры, но, судя по всему, Капоне прятал деньги как-то иначе, более тонко. Каким образом ему это удавалось в восьмиместной тесной камере, неизвестно до сих пор.

Ну и наконец, самый скандальный слух: якобы в Атланте у Капоне был бесперебойный доступ к кокаину. Впрочем, скорее всего, это лишь миф. Во-первых, Альфонсо никогда не злоупотреблял наркотиками. А во-вторых, хорошо задокументированы гневные ответы Капоне, когда кто-либо спрашивал его об этом.

Так потихоньку Капоне вошел в мерное русло тюремной жизни Атланты и готовился оставаться тут ближайшие десять лет. Но получилось иначе.

Правило 21. Надейся на лучшее, ожидая худшего

Однажды генеральному прокурору президента Франклина Д. Рузвельта Гомеру С. Каммингсу пришла на ум замечательная идея: что, если организовать для самых матерых преступников Америки отдельную, наиболее суровую и страшную тюрьму? Такую, чтобы туда невозможно было так просто попасть. Чтобы оттуда нельзя было никуда позвонить. И конечно же, чтобы из нее было невероятно трудно сбежать. Новая тюрьма должна была стать легендарным местом с самой мрачной репутацией, благодаря которой самые отъявленные негодяи США начнут выть от одной перспективы туда попасть.

1 августа 1933 года Каммингс со своим рацпредложением подал заявку в Министерство юстиции, и там его идея очень быстро нашла полное понимание. Уже через неделю для проектируемой тюрьмы нашли идеальное место: скалистый остров Алькатрас в заливе Сан-Франциско. С середины XIX века он находился под управлением Вооруженных сил США, но армия была бы только рада кому-нибудь его отдать. Собственно, Алькатрас уже служил дисциплинарной военной тюрьмой, так что, можно сказать, звезды сошлись. Уже через год, 1 августа 1934 года, Федеральное бюро тюрем взяло остров под свой контроль. И с этого момента звание самого строгого пенитенциарного учреждения Соединенных Штатов перешло от Атланты к Алькатрасу.

Первым надзирателем стал Джеймс Джонстон. До приезда на остров он слыл одним из самых мягких и либеральных надсмотрщиков страны, но Алькатрас быстро изменил его.

Уже 18 августа 1934 года первая группа избранных заключенных покинула Атланту. Среди них был, конечно, и Аль Капоне. Во многом именно его имя вдохновило Каммингса на такой проект, как Алькатрас. Соответственно Капоне было необходимо так или иначе туда отправить, и власти поступили как всегда: обвинили его в том, о чем уже говорили слухи, – то есть в слишком роскошной жизни даже в стенах тюрьмы. «Мы с ним не справляемся», – заявила администрация Атланты. Вот так бывший «враг общества № 1» и поехал в самую страшную тюрьму США, будучи при этом одним из самых примерных арестантов. И он планировал и далее оставаться таким же!

Дело в том, что в США существовал так называемый Закон хорошего времени, по которому наказание, не предусматривающее пожизненного заключения, могло быть смягчено, если «послужной список показывает, что он (заключенный) добросовестно соблюдал все правила и не был подвергнут взысканиям». Каждый месяц при хорошем поведении срок сокращался на целых десять дней. Несложные подсчеты показывают, что Капоне теоретически мог выйти на волю уже через семь с небольшим лет. Он написал Мэй, что намерен «сохранять идеальное здоровье, уважать правила и выполнять свою работу».

Но кое-чего всегда проницательный Капоне на сей раз не рассчитал: в такой тюрьме, как Алькатрас, его превращение в пай-мальчика грозило сделать Альфонсо аутсайдером в и без того накаленной атмосфере Скалы. Самый страшный и свирепый босс состарился, ослабел и продался! Значит, можно поиздеваться над ним, чтобы он вышел из себя. Желающих пнуть поверженного льва часто набирается немало, тем более в криминальной среде. Теоретически вскоре все заключенные тюрьмы могли захотеть посмеяться над бывшим крутым боссом, поддразнить и задеть его.

В жизни Аль Капоне начиналась новая, весьма непростая глава…

Правило 22. Умей адаптироваться

Кто же сидел в Алькатрасе? Капоне в их окружении уже не казался такой звездой. Вместе с Альфонсо сидели сын Ма Баркер Док Баркер, известный бутлегер и грабитель банков Пулемет Келли, Бобби Шеррингтон – человек из банды Диллинджера, Джон Пол Чейз – член банды жестокого Бейбифейса Нельсона, грабитель поездов Рой Гарднер и многие другие криминальные элементы, которые буквально составляли цвет тогдашней преступности. За каждым из них была кровавая история преступлений всех сортов, а также обязательная история эпической поимки и «мошеннического» суда. Большинство из этих «чемпионов» криминалитета никогда прежде не встречались до своего попадания в Алькатрас. Теперь же они целыми днями бок о бок работали, ели, занимались спортом и, конечно, сбивались в группы, строя планы насчет будущего и просчитывая дела, которые можно будет провернуть после выхода на свободу.

Первые несколько месяцев пребывания в Алькатрасе репутация шла впереди Капоне – его побаивались и сторонились. Но постепенно, присматриваясь, остальные узники тюрьмы поняли, что тут все равны, и он больше не великий и ужасный Аль Капоне, а просто заключенный № 85.

Камера Альфонсо находилась на втором ярусе среди других таких крошечных скворечников размером полтора на два с половиной метра с низким потолком, узкой откидной кроватью, столом, стулом, умывальником и туалетом. При открытии Алькатраса там действовал так называемый режим молчания – разговаривать можно было только с разрешения начальства и вполголоса, но спустя четыре года его все же смягчили.

Каким был график Аль Капоне? День в Алькатрасе начинался в 6:00 утра. На утренний туалет выделялось 20 минут, бриться разрешали только три раза в неделю. В такие дни арестанты клали на дверь камеры спичечный коробок, куда охранник помещал лезвие.

В 6:30 охранники начинали первую перекличку, которая в течение дня происходила каждые полчаса. Затем арестанты завтракали – стоит отметить, весьма неплохо по меркам тогдашней пенитенциарной системы: кофе, кофейный пирог, хлопья и даже иногда блины. Джонстон уделял особенное внимание питанию заключенных, справедливо полагая, что именно из-за этого часто вспыхивают бунты.

После завтрака узники Алькатраса отправлялись работать. Чаще всего Капоне трудился в отряде поломойщиков, и вид его грузной фигуры там так примелькался, что он получил прозвище Итальяшка Со Шваброй, которое закрепилось за ним на все время пребывания. Самой приятной работой, которую Альфонсо поручали выполнять, была перевозка книг и журналов между библиотекой и камерами.

В 11:30 арестанты шли на обед, состоящий из тушеного мяса и бобов, а также очередной порции кофе. После этого они ненадолго возвращались в камеры, а затем снова проходили трудотерапию.

Ужинали в Алькатрасе в 18:30. Чаще всего это был чили кон карне (измельченное мясо с острым перцем), а на десерт выдавали яблоки и кофе. Затем все маршировали обратно к камерам для финальной переклички. Наконец, после свистка, знаменующего конец дня, охранники запирали арестантов на ночь. В это время Капоне мог немного почитать, если хотел, но тюремная библиотека жестоко цензурировала как книги, так и газеты. В конце концов Альфонсо все-таки ухитрился выписать себе пару журналов с криминальной хроникой и мог узнавать о том, что творится на воле.

Журналы с вырезанными в ходе перлюстрации статьями еще можно было пережить. А вот обращение цензоров с письмами от родных являлось для узников Алькатраса настоящей пыткой. Каждое послание сокращалось и перепечатывалось, перед тем как попасть к заключенному в руки. В ответ им разрешалось отправлять лишь одно письмо в неделю и только близким родственникам, причем обращаясь к ним по полному имени, без каких-либо сокращений. Все это давало охранникам неистощимый источник для сплетен. Что особенно любопытно, многие из тогдашних сотрудников Алькатраса написали мемуары, в которых непременно фигурировал все еще остающийся самым «звездным» преступником США Аль Капоне…

Со свиданиями дела обстояли еще хуже. Привыкший к толпе посетителей Капоне сразу заявил, что к нему будет приходить много людей, но немедленно получил жесткий ответ: никаких поблажек. Только несудимые родственники, не более двух раз в месяц и строго по предварительному заявлению, которое должно быть соответствующим образом одобрено. Физический контакт посетителей и заключенных не допускался. Комната для свиданий была устроена таким образом, что они сидели по разные стороны стеклянной перегородки, оборудованной посередине перфорированной металлической полосой. Говорить приходилось громко, и это помогало охранникам лишний раз контролировать темы для бесед, пресекая даже минимальную возможность обсуждения чего-либо запрещенного.

Портрет типичного заключенного Алькатраса был примерно таким: мужчина около 32 лет со сроком в 25 лет заключения. Для ста семнадцати из ста семидесяти восьми узников были изданы предписания по освобождении заводить новое дело. Это накладывало определенный отпечаток обреченности на тюремный быт и побуждало некоторых арестантов искать приключений. А какое приключение на куске скал посреди воды? Конечно, неповиновение и бунты. Большинству мятежников было нечего терять, и, как писал Джонстон: «Многим абсолютно все равно, живы ли они или умерли».

В Алькатрасе, в отличие от других тюрем, не поощрялось хорошее поведение. Не существовало никаких послаблений, только наказания за минимальные нарушения. Поэтому изолятор стал своеобразной точкой получения авторитета – находиться в нем было не так уж плохо, а вот уважение наказанный получал.

Капоне, в отличие от остальных, было что терять. Оставаться образцовым заключенным, каким он был в Атланте, – вот единственная рациональная линия поведения, которой ему следовало придерживаться, невзирая на потерю популярности и престижа, которыми он когда-то так дорожил. Почти сразу по прибытии Альфонсо определили в прачечную, обстирывавшую не только тюрьму, но и местные армейские базы. Труд это был тяжелый, почти каторжный – жара, грязища, вонь. В январе 1935 года к Алькатрасу подплыл огромный военный корабль, доверху груженный тоннами грязного белья и одежды, которые немедленно начали сваливать в прачечную. Огромный объем предстоящей работы вызвал протесты. Тридцать шесть приписанных к прачечной заключенных не выдержали и устроили забастовку. Капоне же принимать в ней участие отказался, чем вызвал жгучую ненависть и презрение со стороны остальных. Тем не менее Альфонсо упорно следовал своему плану.

Месяц спустя там же, в прачечной, ему пришлось впервые нарушить режим. Он подрался с одним из заговорщиков по имени Уильям Колье, который облил Капоне грязной водой из таза. Их быстро разняли и отправили на ночь в «дыру» – небольшой грот, высеченный в скале. Затем обоих провинившихся на восемь дней поместили в изолятор, находившийся в блоке D. Большинство из его камер ничем не отличались от обычных, тогда как другие, прозванные дырами, закрывались сплошными стальными дверями, и свет не проникал внутрь. В изоляторе не было обычных коек, но на ночь заключенным выдавались матрасы. В «дырах» спали прямо на бетоне.

Содержащиеся в изоляторе пили воду без ограничений, но ежедневный рацион исходно состоял лишь из четырех ломтей хлеба, к которым дважды в неделю добавлялись урезанные порции обычной еды, за исключением десертов. По понятным причинам такое питание могло плохо сказываться на здоровье узников. Вскоре суды запретили рацион из хлеба и воды, и в блоке D заключенным стали выдавать уменьшенные порции общих блюд.

Почти все заключенные Алькатраса какое-то время провели в изоляторе, в том числе в «дырах». Это наказание следовало за открытое неподчинение или грубое нарушение правил, характерное для большинства узников. Тем не менее помещение в изолятор еще не означало автоматическую потерю хорошего времени, для этого требовалось специальное внутреннее разбирательство. Инцидент в прачечной не повлиял на шансы Капоне получить условно-досрочное освобождение и, конечно, нисколько не снизил его статус.

Альфонсо все время своей отсидки категорически отказывался присоединяться к любым действиям, которые могли повлиять на срок его выхода на свободу. Разумеется, это не добавляло ему популярности в глазах других заключенных.

20 января 1936 года Джон Пол Чейз, приятель Бейбифейса Нельсона, спровоцировал в Алькатрасе серьезные волнения. В тот день умер заключенный Джек Аллен. Официальной причиной смерти признали пневмонию, но предсмертные мучения явно указывали на прободение язвы желудка. Несмотря на очевидные страдания Аллена, дежурный врач отказал ему в помещении в стационар, обозвав симулянтом. Зайдя в прачечную, Чейз начал выкрикивать: «Кто у нас сукин сын? – Доктор! – Кто убил Аллена? – Доктор!» Капоне в тот день дежурил по душевой и отказался каким-либо образом поддерживать мятежников. В его адрес летели самые грязные ругательства, но он оставался непреклонен. Альфонсо даже попросил у охранника остаться в камере, пока все не утихнет. «Эти парни – сумасшедшие. Они все равно ничего не добьются, – сказал ему Капоне. – Если я хочу выйти отсюда живым, нужно беречь шкуру». И он берег. Причем не только шкуру, но и свои «хорошие часы» – пусть даже ценой утраты авторитета в глазах узников Алькатраса.

Что касается бунта, у Джонстона для таких случаев была припасена действенная методика усмирения – мятежников сажали на усеченный паек и не выпускали из камер. Но в этот раз заключенные сработали на опережение: сами объявили голодовку. Большинство, конечно, в итоге сдалось, но несколько самых идейных держались долго. Одним из таких был Джеймс Лукас, грабитель банков с тридцатилетним сроком. Охранникам приходилось кормить его силой.

Лукас имел репутацию неисправимого, и именно с ним у Аль Капоне произошел крупный конфликт. Сведения о нем довольно сильно разнятся. По версии самого Лукаса, крыса Капоне сдал его тюремному начальству. Сам Альфонсо говорил, что дело было в банальной попытке вымогательства денег. Еще одна версия гласит, что бешеный Лукас требовал от Капоне 15 тысяч долларов не просто так, а для организации шумного побега на катере с пулеметом. Аль Капоне в ответ на такое предложение лишь рассмеялся и дал понять, что ни с какими тюремными бандами связываться не намерен. И тем более он не собирается участвовать в идиотской авантюре с побегом.

Так или иначе между двумя заключенными возник острый конфликт, который закончился кровопролитием. Утром 23 июня 1936 года Лукас подловил Капоне в подвале между душевой и раздевалкой в очереди на ежемесячную стрижку. То, что последовало далее, вероятно, было попыткой убийства. Лукас схватил ножницы, разломал их на две части и ударил ими Капоне в спину. Альфонсо обернулся и принялся охаживать нападающего кулаками, а находящийся в пятнадцати футах охранник кинулся разнимать дерущихся. В тюремной больнице дежурный врач наложил пострадавшему несколько швов, Лукас отправился в «дыру», а его мечты о побеге разом превратились в прах: за покушение на Аль Капоне на воле его ждал смертный приговор от Чикагского аутфита.

Пресса сообщала и о других драках и нападениях. Рассказывали, будто Альфонсо несколько раз пытались задушить, но он все еще был силен и отбивался. В другой раз убийцы отравили кофе Аль Капоне, подсыпав туда щелок. Кто-то якобы даже пытался сбросить Альфонсо на голову тяжелую металлическую раму – его спас, вовремя окликнув, грабитель поездов Рой Гарднер (позднее между ними тоже были стычки).

Между тем надзиратель Джонстон категорически опровергал подобные сообщения. Некоторые из заключенных Алькатраса тоже говорили, что все эти «покушения» были просто сказочками журналистов. На самом деле Капоне находился в категории «желтых», и им мог помыкать любой «блатной». Один солдат с местной армейской базы писал домой: «Угадайте, кто стирал мое белье?» Вместе с тем Альфонсо старались лишний раз не трогать. Следующим после случая с Лукасом достоверно зафиксированным эпизодом насильственных стычек с участием Аль Капоне была драка, произошедшая между ним и грабителем Хэрмоном Уэйли, а никак не фигурирующие выше ужасы.

Альфонсо, конечно, потерял в Алькатрасе статус и популярность, но фактически это никак на него не повлияло. Начальник тюрьмы дал сбалансированную и точную картину положения Капоне: «На самом деле, – писал Джонстон, – у него в тюрьме были и друзья, и враги». Другой исследователь выразился чуть иначе: «Капоне ладил с окружающими так же, как и большинство других, и даже лучше, чем некоторые. Он оставался большим и сильным экс-вышибалой с хорошо поставленным ударом, и многие просто не хотели рисковать, даже если и презирали его. Большую часть времени Капоне скрупулезно соблюдал осторожность, не ввязывался в сомнительные дела и избегал проблем».

Жизнь в Алькатрасе была не сахар. Аль Капоне, который провел там относительно немного времени, не мог чувствовать себя в безопасности. Любая драка с недоброжелателями могла стать последней. Но еще опаснее были те узники, которые сходили с ума.

Однажды Капоне стал свидетелем того, как другой заключенный, нарезавший старые шины для производства ковриков, вдруг ни с того ни с сего отрубил себе пальцы на левой руке и приказал напарнику сделать то же самое с правой. Тогда все вокруг разбежались: кто знает, на кого он мог наброситься? Помешанного отправили сначала в больницу, затем в изолятор, а после он вернулся в камеру – его сочли не настолько безумным, чтобы менять режим заключения.

Случались и суициды. Узники часто пытались бежать, но их ловили и наказывали. Один заключенный перелез через стену, несмотря на окрики часового и два предупредительных выстрела. Он явно хотел, чтобы его застрелили – так и произошло. Начальник тюрьмы Джонстон старался не быть жестоким, но охранники, которые каждый день сталкивались с агрессивным поведением, не могли проявлять милосердие. В конце концов это было просто опасно. Иногда нервы у охранников не выдерживали, но немотивированную агрессию Джонстон пресекал. Впрочем, с теми, кто нарушал правила, особо не церемонились. У охранников тоже случалось выгорание, и тогда в ход шли дубинки и слезоточивый газ.

В некоторые ночи, которые назывались в Алькатрасе адскими, было невозможно уснуть. Один из бывших заключенных рассказывал, что в такие моменты, когда снаружи раздавались крики, звуки драк и падения тел, Аль Капоне обычно лежал на боку и безразлично смотрел в стену. Вероятно, Альфонсо думал тогда о своей жизни на свободе и гадал, доживет ли он до того, чтобы снова увидеть мир за пределами тюремных стен.

Но все это было до того, как Аль Капоне сам сошел с ума…

Правило 23. Окупаются только вложенные усилия

В начале 1938 года у Капоне появились симптомы, прямо указывающие, что, несмотря на довольно небольшой шанс появления третичной стадии сифилиса, ему не повезло. Как рассказывали очевидцы, в то утро все стояли в очереди в столовую. И вдруг образовалась пробка – кто-то впереди остановился. Это был Капоне. Он как будто потерялся. Все заметили, что он одет как для прогулки. Пропустив вперед всю очередь, он резко меняет направление (было запрещено выходить из общей очереди) и направился к раздаче. На полпути Альфонсо начало шатать, а затем стошнило на пол. Двое надзирателей отвели его в больницу, и больше Аль Капоне не появлялся в своей камере и не ходил на работу. Уже после этого инцидента он пришел в себя и адекватно пообщался с начальником тюрьмы, сказав, что ничего не помнит. Симптомы были тревожными.

Сифилис тогда был «неприличной» болезнью, поэтому в газетах написали, что Капоне заболел, но диагноз еще не установлен, а потому он останется в медицинской палате вплоть до его установления. Журналисты, конечно, не могли не посмаковать такую новость. Одни писали, что Аль Капоне впал в кому, другие – будто он окончательно обезумел: плюется в охранников, бредит и привязан к койке. На самом деле все было не так плохо: большую часть времени Альфонсо пребывал в здравом уме, разве только нередко страдал тошнотой и иногда забывал, где находится.

Напуганная Мэй сразу же отправила в Алькатрас телеграмму:

…В силу распространившихся слухов хотела бы выяснить, могу ли находиться рядом с мужем, если он будет в этом нуждаться. Не хотелось бы совершить путешествие и выяснить, что он передан для лечения в другое учреждение.

Ответ был отправлен Джонстоном в тот же день:

По сообщению врачей, ваш муж находится в тихом коммуникативном состоянии и готов к сотрудничеству, понимает свое состояние и готов следовать указаниям врачей. Не обращайте внимания на слухи. Однако врачи не могут наверняка определить, какие изменения могут произойти, и не хотят предсказывать состояние в сложившихся обстоятельствах. Предлагаю ждать дальнейших врачебных советов и одновременно поддерживать связь с директором бюро в Вашингтоне, куда я буду представлять отчеты.

Через пару месяцев Джонстон написал директору Беннетту, что недавно Капоне отправил письмо матери и при проверке не было обнаружено никаких отклонений в использовании письменной речи, а также изменений почерка, связанных с тремором. Однако к лету на обследовании у Капоне были диагностированы классические симптомы пареза: искаженная речь, шаркающая походка и характерное общее состояние. При этом мозг не пострадал. По словам врача, хоть у Альфонсо и проявлялись периодические приступы судорог, его интеллект был сохранен – он здраво рассуждал и не страдал потерей памяти, правда иногда «проваливался» в галлюцинации. В заключении тюремного доктора говорилось: «…после освобождения Капоне планирует принимать активное участие в благотворительной деятельности, а также в строительстве и производственных отраслях для обеспечения занятости нуждающихся. …пациент по-прежнему периодически испытывает некоторые нарушения сознания. В эти периоды он слышит Бога, а ангелы устно отвечают на молитвы. Капоне сохраняет частичное понимание… В целом Капоне доброжелательно относится к окружающим, однако крайне нестабилен и сильно подвержен раздражению, возбуждению и смущению, исходящим от любого источника в тюрьме».

После такого заключения Джонстону ничего не оставалось, как поселить Капоне в тюремной больнице. Там он и проведет остаток срока в Алькатрасе, где ему оставалось досидеть меньше года. Затем, после 6 января 1939 года, Альфонсо предстояло провести еще год в окружной тюрьме. И конечно, уплатить положенные штрафы.

С последними вышло очередное недоразумение, из-за которого у Мэй чуть не отняли любимый дом в Майами. Федеральные агенты так и не смогли отыскать никаких крупных инвестиций Альфонсо, и поэтому особняк на Палм-Айленд, хоть и был оформлен на Мэй, считался собственностью Аль Капоне. Ахерн, тот самый адвокат, посоветовал супруге Альфонсо проигнорировать этот щекотливый момент, не подавая протест, и его рекомендации в очередной раз почти привели к катастрофе. Налоговики за те годы, которые Аль провел в тюрьме, дважды пытались продать дом, и оба раза каким-то чудом эти решения отменялись.

Тем временем в Чикаго совсем не хотели, чтобы Капоне, да к тому же еще и очень больной, вернулся к ним досиживать этот год. К концу 1938 года тюремные чиновники постановили, что, во-первых, в этой тюрьме недоступен хороший уровень медицинского обслуживания, а во-вторых, они не смогут предоставить ему нужную степень защиты. И хотя непримиримый судья Уилкерсон очень ратовал за то, чтобы Капоне все-таки вернулся, его решили оставить на Западном побережье в федеральной тюрьме, где Альфонсо мог бы получить хорошее лечение, отбывая свой последний год в условиях строгого контроля.

Выбор чиновников остановился на Терминале Айленд – новой тюрьме к югу от Лос-Анджелеса. Удивительно, но власти действительно считали, что Капоне могут похитить при этапировании. Хотя это было бы странно: кому он мог потребоваться в текущем его состоянии? Впрочем, слухи и версии ходили самые разные – от спецслужб и кровных врагов до детских преступных банд, которые могли просто ради веселья устроить засаду на дороге в Терминал Айленд и выкрасть полубезумного Аль Капоне. Тем не менее в обстановке строжайшей секретности ночью 6 января 1939 года Альфонсо разбудили, за руки и за ноги приковали к двум охранникам с автоматами и повели в бронированный автомобиль. Ситуация с легендарной охраной Капоне иронично повторилась, когда к двум охранникам с кандалами прибавились еще несколько, плотной стеной окружив некогда могучего криминального босса. Интересно, помнил ли он об этом?

Добравшись до станции Окленд, Альфонсо и его сопровождающие сели в ночной поезд, идущий на юг. Следующим утром они высадились на станции Глендейл к северу от Лос-Анджелеса и сели в черные вагоны, которые понесли их до тюрьмы, где заключенный № 85 превратился в заключенного № 397.

Главный врач Терминала Айленд Джордж Хесс позаботился о том, чтобы Капоне принимали отдельно от остальных заключенных. Вместо камеры Альфонсо сразу же доставили в больницу, где он и оставался до самого 16 ноября – дня официального освобождения. Там продолжилось лечение Капоне. Его диагноз представлял большой интерес для врачей, и он стал чем-то вроде лабораторной крысы.

В течение первых нескольких дней, – докладывал Хесс начальнику медицинского отдела бюро, – пациент определенно находился в смятении, был подавлен и проявлял равнодушие ко всему. Депрессивное состояние резко переходило в раздражительность, но он все время сохранял адекватность восприятия. Течение мыслей пациента было крайне поверхностным, а речь несколько несвязной. Все рефлексы, то есть коленная реакция, фиксирование зрачков, пока сохранились без изменений. Считаю необходимым подчеркнуть, что в данный момент Капоне проявляет признаки улучшения, и изменение обстановки отразилось на нем исключительно положительно.

В те времена антибиотики еще не были изобретены. Помимо инъекций висмута и трипарсамида, к лечению Капоне решили добавить инъекции лекарств от малярии, поскольку считалось, что высокая температура может убить сифилис. Но ничто из этого не помогло, и болезнь просто прогрессировала. Сознание Альфонсо начало понемногу угасать. Впрочем, приступы бреда все так же чередовались с ясными периодами. И мнение тех, кто рассказывал о Капоне того времени, скорее всего, так разнятся в зависимости от того, на какую фазу они попадали. Так, охранники с удовольствием рассказывали, что знаменитый гангстер стал «тупым, как печенька» и был «неприятным, как клоп», а также часто разговаривал с Иисусом. С другой стороны, агенты Секретной службы из Чикаго, приехавшие проверить, насколько оправданно было решение не переводить преступника в округ Кук, рассказывали, что он находится в добром здравии, хорошем настроении и трезвом уме. Это подтверждала и Мэй, которая, в отличие от агентов, не имела никакого умысла приуменьшать негативные аспекты состояния мужа. Супруга Аль Капоне с радостью говорила семье и друзьям, что с ее Альфонсо все в порядке. Ему просто нужно вернуться к ней и сыну, и тогда он придет в нормальное состояние.

«Хорошее время», такими страданиями заработанное Капоне, окупилось. Окончательное освобождение планировалось на 19 ноября 1939 года. Стараниями нового адвоката семьи, Тейтельбаума, бюро согласилось скинуть из срока три дня, учитывая, что Капоне находился в окружной тюрьме в период с 24 октября по 27 октября, то есть раньше даты вступления приговора в законную силу. Таким образом, Капоне могли освободить не 19 ноября, а 16 ноября 1939 года.

Но все еще оставались некоторые затруднения. Во-первых, в рамках приговора суда Капоне по-прежнему оставался должником штрафа в 20 000 долларов (два по 10 000 долларов). 3 ноября 1939 года его брат Джон расплатился за него чеками. Предыдущую часть долга, взяв ипотеку, закрыл Ральф – и тем самым спас дом в Майами. Во-вторых, родственники Альфонсо должны были дать согласие на то, что после выхода на свободу Капоне продолжит лечение в стационарном медицинском учреждении. Семья согласилась, и потому было решено до освобождения отправить заключенного в тюрьму Льюисбурга (недалеко от Харрисбурга, штат Пенсильвания), а затем уже перевести в Балтимор. Там доктор медицины Джозеф Э. Мур, видный эксперт по нейросифилису, готовился заняться лечением Аль Капоне в Союзной мемориальной больнице.

За неделю до освобождения Альфонсо чикагские соратники сделали ему своеобразный подарок – голову одного из ключевых свидетелей по его делу, Эда О’Хары. Именно О’Хара помог расшифровать записи в бухгалтерских книгах, а также предупредил судью Уилкерсона о планах подкупа присяжных, что заставило того заменить состав жюри. В одном из интервью после суда Капоне угрожал ему.

Вечером 8 ноября О’Хара покинул свой офис и сел в автомобиль. На переднем сиденье лежал испанский автомат калибра 32 мм. Обычно О’Хара брал оружие при перевозке крупных сумм наличных, но в тот день в кармане у него было всего 53 доллара. На подъезде к Огден-авеню его догнал автомобиль-купе. О’Хара вжал педаль газа, пытаясь уйти от погони, когда раздались выстрелы. Его ранило в голову и шею. Переехав через бульвар и трамвайные пути, потерявшая управление машина врезалась в столб. Эд О’Хара погиб на месте. В его кармане нашли записку с именем «Мистер Вольтц». Джордж Вольтц был агентом ФБР в Чикаго, и О’Хара все это время продолжал передавать бюро сведения.

Ночью 13 ноября Капоне покинул Терминал Айленд в такой же обстановке строжайшей секретности, как и прибыл. На специальном катере его перевезли в Сан-Педро, а затем в Сан-Бернардино. Оттуда он отправился в Сент-Луис на поезде, не заезжая в Чикаго. После того как все законные документы были подписаны и опечатаны в Льюисбурге, Альфонсо посадили в автомобиль с несколькими вооруженными чиновниками, которые отвезли его к месту на шоссе недалеко от Геттисберга, где Мэй и Ральф уже ждали в собственной машине. По словам тех, кто присутствовал при передаче Капоне семье, они умчались так быстро, будто чего-то или кого-то боялись.

Правило 24. Любящая супруга – отсрочка смерти

Итак, Аль вернулся домой. Тут нужно сразу отметить, что ни Ральф, ни Мэй не верили, что состояние их знаменитого родственника необратимо.

По условиям освобождения Капоне отправился на лечение к известному доктору Муру в Балтимор. Именитый врач не особо горел желанием принимать не менее известного пациента. Кроме того, Мур сразу поинтересовался: кто будет оплачивать немаленькие счета, пока продолжается следствие по делу о неуплате налогов? Тем не менее Мэй и Ральф сумели побороть его скепсис.

Пусть доктор и пересмотрел свое мнение, специфическая слава Капоне все равно грозила негативно сказаться на перспективах его лечения. Больницы Балтимора просто отказывались принимать такого пациента. В итоге, использовав свои связи, Мур с трудом пристроил Капоне в больницу «Юнион Мемориал», где в отдельной палате Альфонсо и провел весь следующий год.

Снова поползли слухи. Семья Капоне арендовала весь этаж… Аль нанял дегустатора, так как уверен, что его хотят отравить… Телохранители, частные парикмахеры, личные массажисты… В действительности немногое из этого было правдой. Семья находилась в весьма стесненном финансовом положении, и даже 30 долларов за отдельную палату для Альфонсо тянула с трудом. Массаж был частью реабилитации, а больничный парикмахер каждую неделю ходил по палатам «Юнион Мемориал» бесплатно и на общих основаниях.

Доктор Мур сразу же отметил, что с лечением затянули. И ошибка была допущена именно врачами Алькатраса, действия которых оценивались в лучшем случае как «неадекватные». Серьезное лечение началось только когда Капоне прибыл на Терминал Айленд, но к тому моменту драгоценное время было уже упущено. Если бы его начали лечить вовремя, многих проблем можно было бы избежать. На деле получилось иначе. К моменту начала лечения у Мура Аль совсем сдал, и его умственный возраст оценивался на семь лет. Все его сознание занимали грандиозные идеи, перемежаясь с бессмысленной болтовней и вспышками гнева.

Ральф отказывался принимать тот факт, что брат уже не станет таким, как раньше. Если Мэй хотя бы слушала, что говорит врач, то Ральф искренне считал: все заявления Мура о тяжелом положении больного – чистой воды шарлатанство. Брат даже высказывал это напрямую Альфонсо, обещая, что скоро покажет его настоящим врачам. Это имело свои негативные последствия. Несмотря на все просьбы Мура, Ральф подбадривал и подначивал Альфонсо, чем лишь дополнительно усугублял его состояние. Доктор заметил, что после разговоров с братом Аль становится более злым, жестоким и неуправляемым. Впрочем, Ральф, конечно, хотел как лучше.

В конце концов доктор стабилизировал Аль Капоне, восстановив его когнитивные способности примерно до возраста 14 лет. Но Муру хватило года наблюдений, чтобы четко заявить семье: дальнейшего улучшения в состоянии Альфонсо не будет. Никогда. Что бы там ни сулили те самые «настоящие врачи», обещавшие полное исцеление от последствий нейросифилиса. Особенно важно, чтобы Капоне как можно меньше контактировал с незнакомцами, поскольку они провоцировали у него вспышки агрессии.

Когда в конце марта Аль Капоне покидал Балтимор, согласно врачебному заключению он был «глупым, ребячливым и умственно отсталым». Тем не менее это был тот самый долгожданный муж, которого Мэй мечтала забрать домой на Палм-Айленд. Она, конечно, внимательно слушала все, что говорил ей доктор Мур, и следовала всем его указаниям. Но в глубине души Мэй, подобно Ральфу, тоже не желала в полной мере смиряться с диагнозом супруга. Впрочем, эта умная и сильная женщина в конце концов приняла Альфонсо и его судьбу такими, каковы они есть. Ей больше ничего не оставалось, ведь она искренне любила мужа. Доктор Мур сказал: самое лучшее, что она может сделать для Альфонсо, – исполнять все медицинские рекомендации и создать вокруг него комфортную и тихую среду, где не будет незнакомых лиц. Оптимальным исходом, на который может рассчитывать семья Аль Капоне с его болезнью, станет лишний десяток лет в относительном физическом здравии. Это – максимум того, что она может сделать.

Если Мэй постепенно, скрепя сердце признала реальность, Ральф по-прежнему отказывался прислушиваться к доводам врачей. За то время, пока его брат сидел, Ральф, освободившись, открыл несколько предприятий на крайнем севере Висконсина, в том числе придорожный бар в Мерсере под названием Billy’s Hotel and Bar и частенько мотался в Чикаго, чтобы пересечься с членами аутфита. Однажды он предложил Альфонсо отправиться с ним в Мерсер, чем вызвал у брата одну из худших вспышек болезни. Аль Капоне по-настоящему разъярился и был уверен, что скоро вернется в Чикаго и снова будет строить бизнес. Но, как понимали все, кроме Ральфа, сделать это в действительности он не мог.

После долгих бесед с Муром компромисс все-таки оказался найден. Альфонсо никуда не поедет, он останется в Палм-Айленде. А если Ральф так хочет, чтобы брат участвовал в семейном бизнесе, то пусть купит ему кусок земли, на котором Аль будет выращивать цветы и овощи – это его успокаивало.

Приобретать участок для Аля и Мэй, все средства существования которой состояли из ежемесячно присылаемых из Чикаго 600 долларов, Ральф в итоге не стал. Великий преступный босс так и не сделался мирным фермером. Мэй ничего не оставалось, кроме как гулять с мужем вокруг дома по безлюдным скверикам, напоминая Альфонсо названия растений, которые он постоянно забывал, но очень любил перебирать в руках.

К марту 1941 года благодаря заботам жены и сравнительно комфортному образу жизни Аль стал спокойнее, а периоды просветлений сделались дольше. Со стороны он выглядел как здоровый человек – в том числе снова набрал свой вес, потерянный за годы заключения в Алькатрасе. Окружающие сделали все возможное, чтобы уберечь Альфонсо от ситуаций, в которых он мог столкнуться с неприятными событиями. Иногда они брали его в кино, которое он всегда любил, или в ресторан с понимающими официантами, где их сажали за отдельный столик. Аль занимался садоводством, купался в своем роскошном бассейне и ловил рыбу в конце причала.

Жила чета Капоне очень скромно: Мэй приходилось самой заниматься домашним хозяйством – денег на служанку у нее не было. Впрочем, даже если бы эти средства имелись, она бы трижды подумала, стоит ли приглашать в дом постороннего человека? По-настоящему доверять они с мужем могли только узкому кругу близких друзей.

Репортеры по-прежнему стояли лагерем вокруг ворот дома в надежде что-то выведать. И конечно, продолжали изобретать все новые байки. Одна, например, ставшая очень известной, заключалась в том, что якобы грозный Капоне нередко сидел в халате с удочкой у бассейна, ловя несуществующую рыбу. Другие уверяли: нет-нет, Альфонсо снова встал во главе Чикагского аутфита и просто придуривается.

Этот последний слух так и не смогло подтвердить ФБР. Бюро никогда не переставало наблюдать за Капоне и составлять подробные отчеты обо всем, включая его семейную жизнь, вплоть до последних дней Альфонсо. Агенты, наблюдавшие за домом, писали о «чрезвычайно тесной связи» между родителями, их сыном и его женой, а также их внучками: «Известно, что одним из первостепенных интересов в нынешней жизни Аль Капоне является благополучие семьи. Двое детей Альберта, которым он постоянно покупает подарки. Это чувство, конечно же, в равной степени разделяет и Мэй». Далее в служебной записке говорилось, что жена Сонни ждет еще одного ребенка, и Мэй иногда помогает ей деньгами, поскольку Сонни мало зарабатывает. Кроме того, согласно этим наблюдениям, Аль выходил из дома каждый день, иногда «за покупками», но чаще всего они ездили в гости к Сонни.

Хотя такого рода слежка была достаточно безобидной, правительство все еще активно преследовало Аля за неуплату налогов. В 1941 году адвокат семьи Эйб Тейтельбаум написал семейному доктору Филлипсу письмо с просьбой подтвердить, что психическое состояние его клиента не позволяет ему присутствовать на судебном заседании в Чикаго. В рамках последнего должны были слушаться вопросы, касающиеся «помощи в исполнении судебного решения о деньгах». Филлипс передал решение доктору Муру, заявив, что тот является официальным наблюдающим и лечащим врачом Аль Капоне. Доктор Мур необходимое письмо написал, и Тейтельбауму не пришлось вести Альфонсо в зал суда. На самом процессе не произошло ничего нового: активов для ареста у Капоне по-прежнему не было, а его задолженность по налогам осталась неуплаченной.

Как верно подметил агент слежки, в доме Капоне царила настоящая идиллия. Неподалеку от Палм-Айленда жили сестра Мэй Мюриэль и ее муж Луи Кларк. Все родственники помогали друг другу и были очень дружной большой семьей. Сонни счастливо женился на своей однокласснице по имени Диана. Свадьбу назначили на 30 декабря 1941 года – в тот же день, когда сочетались браком родители Сонни. Аль присутствовал на церемонии, останавливаясь на ступенях церкви, чтобы сфотографироваться, и даже отвечал на добрые пожелания зевак. Он выглядел подтянутым и улыбался перед камерами, как будто никогда и не было этого десятилетнего перерыва в залах суда и тюрьмах. Но после фотосессии Альфонсо отвели в маленькую отдельную комнатку вдали от основного торжества, а затем увезли в Палм-Айленд. Никто не хотел, чтобы в самый разгар церемонии на потеху журналистам у него случился приступ. Вскоре Сонни и Диана подарили Альфонсо и Мэй четырех очаровательных внучек. Две старшие девочки часто гостили у бабушки и дедушки, пока мама занималась с младшими.

В доме на Палм-Айленде были длинное крыльцо и затененная веранда, где Мэй любила накрывать на стол, а Аль – сидеть и отдыхать. Веранда была достаточно большой, чтобы внуки, играя, могли бегать вокруг сидящих взрослых. Аль и Мэй были для внучек идеальными бабушкой и дедушкой. Если бы не болезнь Альфонсо….

В 1945 году Аль Капоне одним из первых гражданских начал получать инъекции пенициллина. Но антибиотики эффективны только в начале болезни, когда она не настолько запущена. В случае Капоне пенициллин почти не облегчал ее течение, и состояние Альфонсо постепенно ухудшалось. Согласно докладам агентов ФБР, он все хуже говорил, у него начались нервные тики и неконтролируемая дрожь. Капоне с трудом ходил по прямой. «Он сильно располнел, – говорилось в записке, – и, конечно же, Мэй ограждает его от внешнего мира».

Аль продолжал делать ставки на лошадей и проигрывать – но уже в своей голове. Также в моменты обострений он иногда разговаривал с теми, кого убил или кого хотел убить. При этом он еще мог контролировать себя. Его внучки считали: порой дедушка намеренно преувеличивал свое состояние всякий раз, когда знал, что за ним наблюдают посторонние. Те, кто жил с Альфонсо в доме, в последние три года его жизни видели другого человека, совершенно не похожего на того, за кем наблюдала публика.

В газетах описывали, как он играл в карты, используя свой собственный придуманный свод правил, и впадал в ярость, если его обыгрывали по ним. Между тем без посторонних Аль Капоне в это же время, например, научил брата Дианы, Джима, играть в карты обычным способом, делясь с ним своим богатым опытом уловок, которые можно использовать, чтобы помнить о счете. В то время как в печати рассказывали истории о том, как он большую часть дня лежит в постели, бормочущий что-то себе под нос и едва способный ходить, самым большим удовольствием для Альфонсо было гулять со своими двумя старшими внучками по саду, указывая им названия встреченных по пути цветов, бабочек или птиц. Истории про облаченного в халат или пижаму Аль Капоне, ловящего рыбу в своем бассейне, возникли примерно в это же время. На деле Альфонсо никогда не делал ничего подобного. Ну а в бассейне, конечно, никогда не было рыбы для ловли.

Потомки Капоне и его братьев, которые помнят последние годы жизни знаменитого преступника, вспоминают о веселье, царившем за столом на семейных обедах. Альфонсо любил, чтобы все собирались вместе. Особенно любили Капоне праздновать Рождество – с огнями, украшениями и большой елкой. Пока дети разворачивали подарки, раскидывая в стороны бумагу, Аль сидел рядом с ними в хорошем настроении, довольно улыбаясь и явно наслаждаясь ситуацией.

В 1945 году внимание прессы вновь оказалось приковано к семье Капоне. Дело в том, что Ральф все-таки вывез Альфонсо в Чикаго и Висконсин. Но ни в каких делах Аль не участвовал – братья просто отдыхали в загородном домике Ральфа. Состояние Альфонсо ухудшалось несмотря на все усилия врачей и родных, и он вел себя как семилетний ребенок. За ним требовалось следить, чтобы он не утонул или не расшибся.

В тот период совпало сразу несколько факторов. Во-первых, Ральф часто звонил по делам в Чикаго из дома брата. Агенты ФБР следили за передвижениями Ральфа так же внимательно, как и за Альфонсо. Привлекла их внимание и поездка в Висконсин. Кроме того, Ральф часто принимал так называемых «отдыхающих из Чикаго» – смуглых мужчин в темных костюмах и с оружием за пазухой. Иными словами, он по-прежнему активно контактировал со старыми знакомыми из криминального мира. Вторая причина переполоха была в общем-то анекдотической. Во время висконсинского вояжа братьев один из журналистов спросил садовника Капоне, где сейчас хозяин, а тот простодушно ответил, что Альфонсо уехал на север страны «по делам». Данная нейтральная и совершенно безобидная фраза в сочетании с грозной репутацией Аль Капоне породила самые невероятные подозрения.

Эти инциденты вкупе со сведениями прессы о возросшем интересе правительства к деятельности Ральфа привели к взрыву слухов, согласно которым Аль Капоне якобы действительно снова стал руководить организацией, и именно поэтому он уехал в Висконсин в 1945 году. У репортеров были свои собственные источники в медицинских кабинетах и государственных учреждениях, а потому множество слухов, вымыслов и домыслов печаталось как непреложный факт.

Масла в огонь подлил и сам Альфонсо, поскольку во время своих немногочисленных публичных выступлений в Майами он похвастался, что опять стал главным и управляет всем происходящим в Чикаго. Скорее всего, это было проявлением его психического расстройства. Бредом. Собственно, Капоне сочинял небылицы уже не первый раз. Но это не имело значения: никто и не пытался всерьез проверять факты, поскольку любая кроха информации об Аль Капоне все еще хорошо продавалась.

Апогеем журналистского безумия стал июнь 1946 года, когда произошло убийство Джеймса Рагена, организатора скачек, который давно уже обвинял Аль Капоне в том, что аутфит хочет отнять у него бизнес. Полыхнуло настолько, что семейный доктор Филлипс вынужден был выпустить официальный пресс-релиз и дать интервью. Он правдиво рассказал собравшимся, что Альфонсо неотлучно пребывал в своем доме в Майами с тех пор, как летом 1945 года съездил с братом отдохнуть «на север».

Если гражданскую общественность Филлипс своими заявлениями успокоил, то вот профессиональное сообщество на него ополчилось из-за нарушения принципа врачебной тайны. Тем не менее доктор продолжал время от времени сообщать прессе некоторые подробности о ситуации в доме на Палм-Айленде: «Физическое и нервное состояние Капоне остается практически таким же, как и тогда, когда вышло последнее официальное сообщение. Он по-прежнему нервничает, и ему не рекомендуется брать на себя какую-либо ответственность или заниматься какой-либо работой или коммерческой деятельностью». В попытке заставить репортеров отвязаться Филлипс также описал им состояние Мэй: «Миссис Капоне нездоровится. Физическое и нервное напряжение, возложенное на нее, огромно. Поэтому перестаньте ее беспокоить». Вполне благородный порыв. Вот только, к сожалению, заключительная фраза доброго доктора стала 100 %-ной гарантией, что супругу Аль Капоне точно «беспокоить» не перестанут: «Я буду с ней на связи, чтобы получать любые новости, которые необходимы, чтобы избежать дальнейшего напряжения». Конечно, для ушлых папарацци такое заявление стало тем же, чем красная тряпка для быка: они лишь удвоили свои усилия по проникновению в частную жизнь Мэй и Альфонсо.

В январе 1947 года коллеги обвинили Филлипса в нарушении конфиденциальности между врачом и пациентом. В свою защиту он написал: «Все эти довольно красочные истории были придуманы на основе записей, которые уже находились в их (журналистов) распоряжении, плюс были дополнены информацией, полученной непосредственно от семьи». Так или иначе назойливые журналисты оставались большой проблемой для семьи Капоне до самого конца дней Альфонсо.

Впрочем, интенсивность их интереса не была постоянной величиной. Периоды ажиотажа сменялись ощутимым спадом внимания к персоне Аль Капоне. Как только безумие СМИ лета 1946 года утихло, врачи вынесли свой вердикт: как и предсказывал Мур, при должном уходе – в тепле, уюте и спокойствии – Альфонсо может прожить еще много лет.

В последние месяцы 1946 года его вспышки и истерики уменьшились. Аль Капоне все реже набрасывался на тех, кто имел несчастье сделать нечто, что ему не понравилось (так, он однажды сильно избил Джонни). Его по-прежнему будоражили посторонние люди, поэтому гости и посетители строго контролировались. Если не считать походов в аптеку или в гости к Сонни, дни Альфонсо проходили тихо, под пристальным заботливым вниманием Мэй и всех остальных домашних. Повседневная жизнь Палм-Айленда вращалась вокруг его переменчивого настроения, но пока он был счастлив, дом был доволен. В свой последний год Аль провел много дней в пижаме и бродил по территории, также часто сидел в кресле, откуда он мог видеть бассейн и вести бредовые разговоры с давно умершими людьми, которых он мог убить или убил. Это была еще одна причина держать незнакомцев подальше. Еще Альфонсо, как правило, уходил спать в небольшую комнатку на узкую кровать – их с Мэй огромная спальня с большой кроватью пугала его. Наверное, он вспоминал бесконечные ночи в тюремных камерах.

Ради развлечения семья поддерживала детские увлечения Аль Капоне, время от времени водя его на ужин в тихий ресторан (он сам в своих фантазиях считал его одним из шикарных ночных клубов, которые прежде часто посещал в Чикаго), или в кино, но только если это была безобидная и добрая комедийная чепуха. Он пристрастился к освежителям дыхания Sen-Sen с жевательной резинкой Dentyne и солодкой, и ему очень нравилось, когда один из братьев отводил его в аптеку, где ему разрешали покупать их самому.

Шло время…

Правило 25. Откладывай деньги на черный день

Между тем финансовое положение семьи Капоне стало весьма стесненным. Другие люди взяли под свой контроль Чикаго, и братья Капоне больше не имели доступа к неограниченным суммам денег. Сказывалось это и на лечении Альфонсо. Братья (обычно Ральф) тщательно изучали все представленные медиками счета и подвергали сомнению каждый пункт в них. Врачи, в свою очередь, пытались управлять уходом за Аль Капоне, сохраняя при этом достаточную дистанцию, чтобы не узнать, откуда в очередной раз взялись необходимые деньги.

Ральф поддерживал Палм-Айленд, Прейри-авеню и свой бизнес в Висконсине. Его доля поступлений от аутфита едва покрывала все эти расходы, а иногда даже ее оказывалось недостаточно. Сонни хотел помочь, но ему нужно было содержать беременную жену и трех дочерей. Во время войны из-за плохого слуха его не взяли в армию, поэтому он устроился работать на авиабазу, а после окончания Второй мировой купил долю в ресторане и много работал, чтобы добиться успеха. Помощь, которую он мог предложить, была небольшой.

Иногда финансовые затруднения становились для Мэй невыносимыми, и она, выдавая желаемое за действительное, рассуждала, что это лишь вопрос времени, когда Альфонсо поправится и сможет занять свое законное место во главе Чикаго, которым он де-факто руководил на протяжении шести лет.

Вся семья постоянно колебалась между двумя полюсами. С одной стороны, они отказывались признать, что Аль никогда больше не будет тем человеком, которого они когда-то знали. С другой стороны, им приходилось смиряться с реалиями новой честной жизни, приноравливаться к сильно ограниченным финансовым ресурсам и экономить средства.

Сам Аль знал, что Ральф взял на себя его финансовые дела, и, казалось, чувствовал удовлетворение оттого, что ему больше не нужно заниматься «бизнесом». Оглядываясь назад, родственники считали, что он претерпел «серьезную трансформацию» и был искренне рад освободиться от своей прошлой профессиональной жизни. Альфонсо наслаждался тем, что был семейным человеком – мужем, отцом и любящим дедушкой. В периоды прояснений он ничуть не сожалел о том, что оставил Чикаго позади, и, казалось, испытывал облегчение, «освободившись» от него. В последние месяцы своей жизни Аль Капоне был действительно счастлив.

В ночь на 21 января 1947 года Мэй проснулась оттого, что услышала жуткий звук. Это хрипел Аль. Она сразу вызвала Филлипса, который немедленно примчался к своему пациенту, и Капоне начал получать лучшее лечение. Но добиться облегчения докторам не удавалось. Болезнь брала свое.

Спустя четыре дня после приступа Аль Капоне, окруженный родственниками, умер в своем доме от бронхиальной пневмонии. Похороны Альфонсо прошли в закрытом формате – совсем не так, как было принято у мафиозной верхушки. На церемонии погребения 4 февраля 1947 года присутствовали лишь члены семьи и несколько десятков друзей и знакомых покойного из Чикаго. Это, конечно, не считая многочисленных журналистов, ни один из которых, впрочем, так и не рискнул подойти поближе, чтобы сделать фото – уж очень суровыми выглядели все присутствовавшие.

Тело Капоне было погребено на кладбище Маунт-Оливет в Чикаго рядом с его отцом Габриэле и братом Фрэнком. В 1950 году захоронение было перенесено в более тихое место – Маунт-Кармел, штат Иллинойс: подальше от зевак и любителей сувениров. На скромном неприметном надгробии из белого камня высечены имя, годы жизни и лаконичная фраза – «Господь, даруй мне милость».

Сразу после смерти знаменитого преступника, помимо прочих сплетен, поползли слухи об огромном богатстве Аль Капоне и якобы спрятанных миллионах. Адвокат семьи счел необходимым обратиться к публике с заявлением о том, что в действительности случилось с некогда огромным состоянием Альфонсо. Тейтельбаум заявил репортерам, что все истории об исчезнувших миллионах не соответствуют действительности: Аль Капоне умер без гроша в кармане, полностью завися от «щедрости братьев и других членов своей семьи». Далее адвокат добавил, что правительство по-прежнему настаивает на получении невыплаченных налогов, и на данный момент у Мэй Капоне существуют серьезные финансовые проблемы, из-за которых она рискует потерять дом. Несмотря на все его попытки развеять слухи, публика только укрепилась во мнении: спрятанные деньги точно где-то есть, их просто не может не быть у гангстера такого масштаба.

Мэй Капоне до 1952 года жила в Палм-Айленде, а затем, все-таки лишившись любимого особняка из-за невозможности его содержать, переехала к сестре в Голливуд и купила там небольшой домик. Она вела тихий, непубличный образ жизни, посещая церковь и общаясь только с родственниками, особенно с любимыми внучками. За несколько лет до смерти Мэй переехала в дом престарелых из-за пошатнувшегося здоровья. 16 апреля 1986 года она умерла в возрасте 89 лет.

Сонни Капоне также прожил долгую и насыщенную жизнь. При этом он никогда не пытался унаследовать дело отца и не был связан с Чикагским аутфитом. Более того, достоверно известно, что когда единственному сыну Аль Капоне потребовались деньги на поддержание ресторанного бизнеса, бывшие «коллеги» Альфонсо не стали ему помогать. Возможно, это было связано с тем, что Сонни довольно громко развелся со своей супругой Дианой. Впрочем, по давно установившимся в криминальной среде понятиям помогать было принято только женам гангстеров. Все четыре внучки Капоне выросли самыми обычными женщинами, которые учились, работали, выходили замуж, рожали детей и, подобно их бабушке Мэй, почти никогда не распространялись о своей семье, кроме исключительных случаев.

Сонни Капоне умер в 2004 году в окружении семьи. Как рассказывали его дочери, «даже будучи стариком, он так и не оправился от потери. Мы сидели за обеденным столом, разговаривали, и вдруг он начинал плакать из-за своего отца».

Постепенно потомки «короля» чикагского преступного мира стали просто рядовыми американцами со своими житейскими проблемами и радостями. И для них по сей день остается загадкой, как «один и тот же человек мог быть таким замечательным для своей семьи и при этом быть виновным в ужасных вещах».

Заключение

Совместимы ли злодейство и гений? Над этим вопросом вот уже который год раздумывает все человечество. Не возьмут на себя смелость дать однозначный ответ и авторы данной книги. Впрочем, а имеет ли он вообще отношение к нашему герою? Являлся ли Альфонсо Габриэле Капоне злодеем? Был ли он гением – пускай специфическим, криминальным?

Капоне многократно преступал закон, но не упивался кровью. Альфонсо жестко, порой жестоко вытеснял конкурентов с рынка, однако то же самое можно сказать практически о любом крупном дельце США 1920-х. Да и в наши дни большой бизнес существует в схожей системе координат: пожирай сам или будешь съеден. Аль Капоне умел быть как беспощадным, так и великодушным, причем не только с семьей. Имя Лица Со Шрамом давно превратилось в бренд, позволяющий извлекать дополнительные доходы с любопытных туристов, но если отложить этот аспект в сторону, даже сейчас Альфонсо оставил по себе в городе очень неоднозначную память. Кто-то ставит во главу угла кровавые разборки вооруженных «томми-ганами» гангстеров. Другие – помощь неимущим и безработным во время Великой депрессии. Во всяком случае, на фоне других, поистине инфернальных злодеев, рвавшихся к власти в начале 1930-х, Аль Капоне выглядит намного человечнее.

Гений – это очень громкое слово. Переформулируем его немного. Был ли Альфонсо по-настоящему выдающимся мастером в своем специфическом «ремесле»? И вновь ответ получается двойственным, амбивалетным. Капоне унаследовал сильную криминальную организацию, созданную Колосимо и Торрио, а не выстроил ее с нуля. Он не придумал ничего принципиально нового. Может, только по части публичности Аль Капоне принципиально превзошел прежних криминальных баронов Чикаго, да и то в конечном счете это вышло ему боком. Были ли в истории США (не говоря уже о мировой) более влиятельные, состоятельные и опасные лидеры преступности? Безусловно. Капоне нельзя назвать первым. Ни в каком смысле. Он отнюдь не походил на профессора Мориарти. Его планы редко отличались тонкостью и изяществом – не требовалось особенного детективного таланта, чтобы их распутывать. А главное – Альфонсо, как ни крути, проиграл. Грозный теневой хозяин Чикаго был арестован властями, отсидел положенный срок в тюрьме, постепенно утратил реальный авторитет и богатство.

Однако он все-таки стал феноменом. Капоне – оборотная сторона «американской мечты». Сын эмигрантов в первом поколении, так и не окончивший школу, Альфонсо добился успеха. Стал именно тем, кем желал быть уже с юности. А еще Аль Капоне умел делать из своей «профессии» шоу, что в Соединенных Штатах всегда ценили. И ему удалось достигнуть невероятного: он изменил стереотип, создал в массовом сознании новый образ. Прежде преступник в глазах большинства походил или на бешеную собаку, которой лучше не переходить дорогу, если не хочешь поплатиться кровью, но скоро ее обязательно пристрелят, или на крысу – злую, однако при первой опасности прячущуюся в щель. Капоне, являясь тем, кем он был, умел получать удовольствие от жизни. Многоцветная круговерть, своеобразный броский шик. Альфонсо сумел сделаться криминальным лордом, к которому интересно (и сравнительно безопасно) заглянуть на вечеринку.

В самом начале книги мы уже задавались вопросом: уместно или нет извлекать нечто полезное из биографии, правил и принципов преступника? Этично ли это? Авторы не пытаются оправдать или обелить Аль Капоне. Но считают, что он уже давным-давно получил свое – и от закона, и от судьбы. Конкретные рецепты криминальной деятельности Альфонсо тоже не одно десятилетие как полностью устарели. Нет больше сухого закона. Стал другим город Чикаго. За сотню лет, минувшую со времен апогея «карьеры» Альфонсо, радикально поменялся инструментарий, которым пользуются преступники и полиция. Что же осталось? Хроника – события, имена, даты. И миф. Легендарный Капоне – больше, чем просто бутлегер или гангстер. Он, возможно, самый яркий символ «ревущих 20-х» – динамичных, изобретательных, жизнелюбивых и хватких. А у эпохи никогда не грех чему-нибудь поучиться.

Так что думайте как Аль Капоне, господа! Это порой изрядно помогает…

Content

Жанна Канаева, Юрий Шаронов
Аль Капоне. 25 законов короля чикагской мафии

Введение

Правило 1. Следуй отцовским заветам

Правило 2. Всегда заботься о своем здоровье

Правило 3. Учись сдерживаться (или станешь Лицом Со Шрамом)

Правило 4. Все новое – это хорошо забытое старое

Правило 5. Бизнес есть бизнес

Правило 6. Учись у лучших в своем деле

Правило 7. Бизнес должен расширяться

Правило 8. Невозможно убежать от начавшегося торнадо

Правило 9. Занимаясь политикой, ты занимаешься жизнью (даже если ты преступник)

Правило 10. Бей первым, если драка неизбежна

Правило 11. Всегда будь готов к ответному удару

Правило 12. Осваивай навыки кризисного менеджмента

Правило 13. Деньги нужны, чтобы ими пользоваться

Правило 14. Если не хочешь, чтобы о тебе выдумывали глупости, придумай их сам

Правило 15. Всегда плати налоги

Правило 16. Деньги любят тишину

Правило 17. Учись планировать отдых

Правило 18. Держи врагов ближе

Правило 19. Тщательно выбирай адвокатов

Правило 20. Счастье тоже любит тишину

Правило 21. Надейся на лучшее, ожидая худшего

Правило 22. Умей адаптироваться

Правило 23. Окупаются только вложенные усилия

Правило 24. Любящая супруга – отсрочка смерти

Правило 25. Откладывай деньги на черный день

Заключение