Таша Муляр

Дом на птичьем острове. Книга первая. Рожденная быть второй

© Таша Муляр, текст, 2025

© Давлетбаева В. В., иллюстрации, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Ибо не муж от жены,

но жена от мужа.

1Кор. 11: 8

Дорога была длинной. Поворот за поворотом, в горку и под горку. Белоснежная лента без конца и края с редкими угольно-черными проталинами, обледеневшими к вечеру, напоминала о неторопливости сибирской весны. Дорога петляла и прятала своих путников, заметая следы, которые отважно, километр за километром прокладывал уазик цвета еловой хвои, прозванный в народе «буханкой». Он казался маленькой букашкой, медленно и бесстрашно ползущей по огромной пушистой белой с подпалинами собаке.

Высокая, стройная девушка в ярком васильковом шерстяном платке, точно повторяющем цвет глаз, сиявших на контрасте с полумраком салона, изо всех сил, до боли в окоченевших пальцах, держалась за ледяные узкие доски лавочки, чтобы не скатиться на пол на поворотах, сожалея о том, что наотрез отказалась садиться рядом с водителем, хотя ее уговаривали всем коллективом автобазы. Возле него была пусть чуть теплая, но печь, пусть и ледяная, но ручка над маленьким, покрытым инеем боковым окном, за которую можно держаться и не летать по всему салону.

Теперь же она болталась в холодном пространстве «буханки», не имея возможности согреть голые колени. Вот ведь вырядилась, дурында, хотела выглядеть получше! Пусть он запомнит их встречу такой… А может ли он вообще помнить?.. Надо же было додуматься надеть тонкие колготы и пальто «из чебурашки», собираясь в Сибирь, да еще отказаться ехать на пассажирском месте в кабине, где дерматиновое сиденье, а не ледяная лавочка… Хорошо, что женщина на автобазе сжалилась над ней и в последнюю минуту сунула в салон этот ненормально яркий платок. Как же она была сейчас ей благодарна! Без этого платка пришлось бы совсем плохо – шапочка черных, коротко стриженных «под мальчика» волос уж точно не грела.

«Не ври сама себе, не для него ты наряжалась, а для того, второго, от которого сбежала, а теперь сама каяться едешь», – вела она бесконечный внутренний монолог, пытаясь справиться с сомнениями и тревогами, раздирающими ее изнутри.

Удивительно, но ей было совсем не страшно, хотя в другое время этот мрачный мужик-водитель, воняющий рыбой, дешевым табаком вперемешку с запахом уставших носков и ароматом тотального холостячества, а может, пронзительного вдовства, привел бы ее в состояние леденящего ужаса. А отсутствие населенных пунктов на десятки километров вокруг, гулкое дорожное одиночество и завывающий ветер, щедрыми горстями бросающий снежную крупку на лобовое стекло машины, забивая шустрые дворники, не справляющиеся со своей тяжелой работой, вызвали бы в ней чувство, близкое к панике.

Сегодня же дорога казалась ей восхитительно прекрасной. Водитель насвистывал веселую песню – что-то там о родном доме, его терпкий запах смешивался со свежим еловым духом, пробивающимся сквозь заиндевевшие окна и наполняющим салон «буханки» ароматом надежды. Рой радостных снежинок сопровождал их, прогоняя ощущение одиночества от перемещения по бескрайней зимней таежной дороге. А может, отчаянно борясь с внешним холодом и внутренними демонами сомнений, стараясь сохранить равновесие, она просто не успевала испугаться.

– Еще полчаса – и доедем, дочка! Поди, уж заждалась? Вот встреча-то будет! Повезло мальцу! – кряжистый мужичок-водитель вполоборота посмотрел на свою симпатичную молодую пассажирку, пытавшуюся отогреть дыханием тонкие пальцы, покрасневшие от холода, несмотря на тяжелые меховые рукавицы, выданные ей начальником автобазы.

На очередном крутом повороте водитель чуть не потерял равновесие и еще крепче вцепился в баранку:

– Только бы не заглохла, давай, старушка, мчи! Застрять ночью в тайге – верная погибель!

И он всем телом вжался в руль, пытаясь помочь своей бывалой «буханке» мчать в наступающую тьму и крепчающий морозец, вытянулся, подался вперед и приник к лобовому стеклу, стараясь разглядеть дорогу сквозь вихрь снежинок, которые плясали в двух ярких лучах фар, пронзающих таежную темень.

– Не заглохнем! Все будет хорошо! – перекрикивая гул мотора и шум ветра, ответила девушка. Она приникла к окну, дышала на стекло, тыльной стороной ладони протирая на нем круги, пытаясь разглядеть в темноте огни поселка, в который они ехали. Высоченные ели-великаны благосклонно расступались перед их маленьким фургоном, открывая дорогу, словно оберегая от опасностей и давая негласное разрешение ехать дальше.

Вглядываясь в холодную влажную тьму, она уговаривала саму себя: «Да, ему, конечно, будет приятно, что я все-таки приехала, что успела и он теперь пойдет не один. Ну почему я бываю такой вредной дурой?..»

Глава 1. Детство

– Вась, Васенька, вставай, дочка. – Вася сквозь сон слышала голос матери, как всегда, уже в шесть утра бодрый и звонкий. Морок сна не отпускал. Сегодня во сне было так хорошо. Она встретилась с высоким стройным красавцем, тот пересекал степь на белом коне и звал ее за собой, а она стояла, завороженная, решаясь протянуть руку и пойти следом, и только страх не понравиться ему останавливал ее… А тут опять мама!

Чуть приподнявшись на локте, Вася вытянула шею и выглянула в окно. Во дворе что есть мочи, уже на протяжении часа, горланил их местный красавец – любимец кур петух Молчун. Имя он получил от своего предшественника. Когда-то у них был скромный и тихий петушок, за что и был назван Молчуном, после чего, видимо, осмелел, обжился и потом всю свою петушиную жизнь до супа горланил так, что не только семье Васьки, а и всем соседям будильники не требовались. В память о нем всех петухов в их семье называли Молчунами.

Васька к петуху привыкла, даже была ему благодарна: он был ее личным будильником. Если Молчун заорал, значит, мама уже встала и пошла кормить животных, еще полчасика можно поспать, а потом она придет Васе волосы заплетать. Ох уж эти прически!

– Ну почему все девочки должны ходить с косами, а, мам? – ныла она каждый день, с неохотой вставая для этой процедуры. Васькина мама убегала на свою работу в совхоз раньше всех. До этого ей нужно было поухаживать за многочисленными курами, гусями, утками, кроликами, подбодрить на подвиги Молчуна, выпроводить корову на местные луга, куда Буренка отправлялась в компании своих подруг и пастуха Семена – молодого разгильдяя, периодически забывавшего пройти мимо их дома. А еще мама успевала приготовить завтрак мужу и детям, собиралась сама и спешила на автобус, который отвозил ее в сады, где она работала в должности агронома.

Важным пунктом утренних приготовлений были косы дочери. Вася выходила в школу в восемь утра. К этому моменту мамы уже не было дома. Царствовала бабуля. Она спешила к ним из своего дома, тоже встав вместе с солнцем. «Ну как им это удается?» – недоумевала всегда сонная Васька.

Чтобы все успеть, Галина Игоревна будила дочь в шесть утра и быстро заплетала в косы непослушные завитки длинных, струящихся черных волос. Ваську не стригли никогда.

– Ты что, мать, это же такое богатство! Не будем стричь! – говорил Михаил Васильевич, отец. А отца все слушались. С ним никто не спорил. В первую очередь с ним никогда не спорила мама, ну и, как следствие, все остальные. Он даже не разрешал им с матерью надевать старые тренировочные штаны или футболки с небольшой дырочкой, если они собирались заниматься какой-нибудь грязной работой по дому. Отец был категорически против брюк на женщинах: «Не женственно это». Поэтому у них с матерью было множество домашних халатиков с запа́хом, очень, кстати, удобная конструкция, выгодно подчеркивающая фигуру. Эти самые халатики покупались в сельпо или, что бывало чаще, шились на заказ, благо портних в станице хватало. Так Вася и росла: с волосами почти до бедер, в халатиках и платьишках в душевный девичий цветочек.

А еще – ленты и банты. Да, это отдельная история. Они не продавались в станице. Были дефицитом, как и фабричная колбаса, которая вроде бы вкусная, а самим не сделать. Каждый раз, когда кто-то из знакомых матери с отцом ехал в большой город – Краснодар или Ростов-на-Дону, а то и Москву, мама заказывала для дочери ленты. Больше всего ценились новые гофрированные, которые появились не так давно. Их не нужно было гладить, и бантики хорошо держали форму. У Васи была уже целая коллекция таких бантов. В шкафу выделили отдельный ящик, в котором они лежали стройными рядками рулончиков, разложенные по цветам и оттенкам – от светлого к темному.

Прическу мама каждый день ей делала новую. Это тоже было очень важно. Для кого? Наверное, для мамы и папы, а Вася просто принимала это, тоже считая важным.

Она вставала в шесть утра, садилась на табуретку возле кровати как была – в трусиках и маечке, со слипшимися ото сна глазами, чуть сгорбленная, теплая, как маленький пушистый котенок. Мама большим гребнем распутывала темные волосы, всегда причитая и радуясь тому, что дочка не в нее пошла, а в отца.

– Вот какие же у тебя богатые волосы, дороже золота! Мне в моем детстве и не снились такие. Плести – одно удовольствие! А прическа как красиво смотрится! – Она ловко отделяла пряди, вплетала ленты, собирала «корзиночку» из двух или четырех кос и завязывала концы лент бантами. Затем, чмокнув в щечку заспанную мордашку дочери, легонько поднимала ее за плечи, чуть подталкивая обратно к постели:

– Принцесса наша! Ну, иди, еще часик у тебя есть, поспи. Портфель ведь собрала с вечера?

Мама откидывала одеяло, забирала подушку и вместо нее водружала на кровать специально сшитый круглый валик, набитый гречневой шелухой. Василиса ложилась шеей на валик, голова с бантами была как бы на весу, и прическа не портилась. Потом бабуля кормила их с братом приготовленным мамой завтраком – яичницей с ярко-оранжевыми кругляшами желтков, свежим белоснежным хлебом с куском домашней насыщенно-бордовой колбасы, остро пахнущей специями и чесноком, который мама добавляла везде, считая, что он – от всех бед и болезней. Завершался завтрак кружкой сливочного молока, и если бабуля напекла, то и ноздреватыми кружевными блинками. После бабуля поправляла ей банты, приглаживала гребнем распушившиеся вокруг лица любопытные кудряшки, выдавала портфели, и они с братом выходили в сад или в школу.

Но все это было раньше, когда Вася была маленькой. После того как в ее двенадцать лет родилась Маргарита – младшая сестра, она постепенно научилась сама заплетать себе волосы – обрезать их отец по-прежнему не давал. А еще приходилось заботиться о сестре и брате, заплетать пока еще тоненькие волосики Ритки, которая, в отличие от Василисы, как раз пошла в мать и унаследовала белесые волосы-водоросли, как их называла мама. Галина Игоревна была обладательницей точно такого же «детского пуха», который она в юности пыталась отрастить, а потом на первую же зарплату пошла в парикмахерскую и огорошила родителей тугой химической завивкой. Как только волосы тогда не отвалились! Потом долгие полгода приходилось каждое утро их накручивать на крупные бигуди, чтобы не быть похожей на их овцу. «Химия», к слову сказать, прижилась, мама и сейчас ее делает, только на крупные коклюшки. Всю жизнь она недовольна тем, что у нее на голове, и свои мечты о прическах воплощает на старшей дочери.

– Вась, ну сколько можно звать? Ты вставать собираешься? И Риту буди, причесывайтесь обе, умывайтесь и идите на стол накрывать. – Голос мамы был уже совсем рядом.

Васька вынырнула из-под одеяла, зажмурилась от солнца, беспардонно гулявшего по комнате – весна же, все можно! Ей было жаль расставаться с тем парнем на коне, но что поделаешь, нужно было вставать. Хотя и суббота, а дел по дому – невпроворот. Ей никогда не удавалось спать столько, сколько бы она хотела, хотя каждый долгожданный вечер предвыходного дня Вася мечтала, что о ней вдруг волшебным образом все забудут и она сможет спать до тех пор, пока самой не надоест валяться в постели, – такое вообще бывает?

Сегодня стирка, и весенняя уборка начинается, значит, до вечера вместе с мамой она будет что-то бесконечно мыть, стирать, полоскать, отжимать, развешивать. Да уж… Ну что за жизнь такая! Она легко спрыгнула с постели, потянулась, подошла к двери и, зацепившись руками за косяк, прогнулась, как струна, пару раз присела, растянулась на шпагат, сбив пестрый половик, глянула в зеркало шифоньера, подмигнула стройной румяной девушке в отражении.

– Иду, мам, иду уже! Рита, Рит, вставай, мама зовет, скорее зубы чистить!

На крутом глинистом берегу Азовского моря, в голой степной местности, где нет леса и гор – степь да степь кругом, – расположилась станица Должская. В народе зовут тот берег Кручей, с него взмывают в небо птицы, жены провожают рыбаков, влюбленные встречают на нем рассветы. С одной стороны море, для кого-то мутное и мелкое, а для кого-то удивительно родное, темно-синее, с высоченным обрывистым берегом цвета красной охры, с другой стороны облагороженная людским трудом степь – бесконечные распаханные поля и ухоженные сады, меняющие свой окрас в течение года.

Пролетающие над станицей птицы любуются яркими красками покрывала из разноцветных лоскутов полей и садов, разделенных строчками из цветущих весной и зеленеющих летом лесополос. Сочная весенняя зелень взошедшей пшеницы, ячменя, гороха и риса, белоснежные цветущие фруктовые сады. Летние золотисто-желтые переливы созревающей молочной кукурузы и злаков и медовые тарелки подсолнухов сменяются тусклым золотом осени и черными полосами убранных полей, томящихся в ожидании белоснежного покрова зимы.

Основали ее черноморские казаки – малороссы из Черниговской и Полтавской губерний. За станицей закреплено около тридцати тысяч гектаров земли, бо́льшая часть которой – плодородный кубанский чернозем. Основное занятие должан – земледелие, скотоводство и рыболовство.

Станица словно отдельное автономное государство, в котором есть всё для самостоятельного существования. В основе совхоз, у которого были земли – щедрый на урожаи чернозем, равного ему в мире не найти. Земли обрабатывались, на них выращивали злаки, фрукты и овощи, пасли скот.

Люди отдавали свой труд совхозу, а он их за это учил, кормил, поил, обеспечивал жильем, заботился об их детях. Такое вот взаимовыгодное сотрудничество.

Станица Должская – большая и зажиточная. Богатая станица. Людьми богата и, через это, урожаями, а оттуда уж и все остальное у этих людей есть. Все, что нужно советскому человеку для счастливой жизни и работы.

В Должской было пять детских садов с яслями, четыре школы, свой Дом культуры, поликлиника, больница, два дома быта, магазины продовольственных и промышленных товаров, которые снабжали должан самым необходимым.

В семидесятых-восьмидесятых годах в магазине продавались только различные крупы, спички, сахар и хлеб, который привозили из города раз в два дня. Его нужно было успеть купить, отстояв длинную очередь, добыть ароматный хрусткий «кирпичик» и принести домой. Некоторые пекли хлеб сами. Для этого использовались большие русские печи, расположенные в доме и на улице. Мясо, колбасы, молочные продукты в магазине не продавались. Все это индивидуально выращивалось, перерабатывалось, бережно заготавливалось и сохранялось в погребах, а зимой с удовольствием употреблялось самими станичниками. Машина с хлебом приезжала днем в определенные часы, поэтому в очереди, пока родители работают, стояли в основном дети после школы или прогуливающиеся до магазина и обратно бабушки-пенсионерки.

Своя сельхозтехника требовала мастерских для обслуживания, и постоянное строительство и рост населения станицы вынудили руководство совхоза построить собственный кирпичный заводик, куда свозилась глина с щедрых берегов Азовского моря, близость к которому и отличала Должскую от десятков подобных станиц на Кубани.

Море было кормильцем и щедрым поставщиком строительных материалов. Все дары природы приспособил человек для своего хозяйства. Камыш, который в огромном количестве растет вдоль берега, бережно собирали, связывали в маты и укладывали на крыши домов. Лучшей кровли не придумано природой. Благодаря трубочкам стеблей камыша крыша не нагревается на солнце и не пропускает в дом холод, хорошо вентилируется, не гниет и служит долгие десятилетия. Из красной глины производили кирпичи и посуду. Желтым золотистым ракушечником, в изобилии лежащим на берегах, засыпали дворы.

Приезжая в Должскую, многие до сих пор восхищаются этим удивительным природным материалом, который мелодично шуршит под ногами, напоминая о близости моря. Вдоль всего побережья располагаются рыбоперерабатывающие предприятия. Каждый, кто живет неподалеку от моря, выходит на рыбный промысел и не остается без улова. Бычок, камбала, ставрида, скумбрия живут в самом море. Карась, щука, стерлядь и другие в изобилии обитают в прибрежных речках. Сельдь, севрюга, белуга нагуляются пару месяцев в море и уходят по своим речным домам.

Кому-то не нравится Азовское море своим мелководьем и мутной водой. А для местных жителей нет жизни без его темно-синей водной глади, в которой отражается небо. Видят это только влюбленные в море и внимательные – те, кто любит свой край и землю, люди благодарные и работящие. Августовскими ночами, бывает, море вспыхивает тысячами маленьких огоньков, вода словно становится живой светящейся мантией, пластично переливающейся в свете луны. Кому повезло увидеть это редкое явление, обязательно встретит свою любовь и будет счастлив – так говорят старожилы этих мест.

Если бы кто-то спросил у Васи, какой месяц в году ей нравится больше всего, она не задумываясь ответила бы, что май. Да, именно в мае заканчивались занятия в школе, наступали долгожданные каникулы, наконец-то созревала клубника и первая черешня, вспыхивала буйством летних красок их станица. Все вокруг стремительно менялось и манило этими обновлениями. Чем старше она становилась, тем пронзительнее ощущала и пропускала через себя весну.

В этом году ей будет шестнадцать – в десятый класс пойдет. Осталось всего лишь три месяца. Она с волнением ждала своего взросления. В ней что-то бродило, зрело и просилось наружу. Порой Васька сама себе напоминала дрожжевое тесто, которое ставила бабушка, да и ее уже научила ловко управляться с ноздреватым пухлым будущим мякишем, бродящим в огромном тазу, собираясь стать хлебом или пирогами. Тесто недовольно ворчит, надувая пузыри, увеличивается на глазах, и только успеет надуться, как его мнут, опускают и вынуждают пыхтеть опять.

Так и она словно ждала своего созревания, ворчала то на подруг, то на родителей, норовисто спорила, иногда срывалась, без повода плакала или смеялась, а потом опять становилась тихой и послушной, виновато ластилась к отцу, просила прощения у матери, недоумевая, что это на нее нашло, продолжая неумолимо взрослеть и меняться, будучи не в силах контролировать этот процесс. Ей было страшно от этих непонятных ощущений, когда ты то такая, как есть, и знаешь себя, а то вдруг совсем не ты, а кто-то чужой, тебе самой незнакомый.

Привычные вещи стали раздражать, она все чаще размышляла, уходила в себя и пыталась представить свою дальнейшую жизнь. Вот тут-то и начинались противоречия. Тот уклад, что сложился в ее семье и семьях ее родственников, которыми являлась добрая половина станицы, пугал Ваську своей рутинной предсказуемостью.

Она давно ощущала себя взрослой, хотя все ее пока считали ребенком. Примерно с девяти лет она заботилась о брате, хоть он и был старше ее на три года. Следила за чистотой его одежды и обуви, меняла ему постельное белье, прибирала комнату, каждое утро гладила ему перед школой свежую рубашку – о, эти рубашки! – и пионерский галстук. Помогала по дому маме, мыла полы и окна, каждую субботу – как особый ритуал – снимала домашние цветы, которыми были уставлены все подоконники в доме, поливала, протирала листья и, набрав в рот воды, опрыскивала. Мытье посуды, уборка печной золы, кормление котов и кошек, вода курам и уткам – все это было на дочке-помощнице.

Когда родилась Рита, Ваське было чуть больше двенадцати лет, и все заботы о младенце – прогулки, пеленание, стирка пеленок, а позже и кормление – добавились к ежедневным обязанностям Васи да так с ней и остались. Мама была ценным специалистом на работе и почти не сидела в декрете: сестру отдали в ясли в десять месяцев, а забирала ее оттуда Василиса по пути из школы. На маме были все домашние животные, а скотный двор у них был огромный, а еще свой сад с плодовыми деревьями и кустарниками, огород и поле картошки. Как без своей картошки? Все это требовалось перерабатывать и заготавливать. Иногда сестре помогал Игорек. Хотя случалось это крайне редко. Он собирался поступать в техникум, ходил на курсы и ездил к отцу в поле, планируя так же стать агрономом. А потом, не мужское это дело – с девчонками носиться и по хозяйству шуршать.

А она, как только ходить научилась, всюду за матерью по двору – то кур накормить, заодно и яички беленькие в соломе выискивать, то рядом присядет, когда мать корову доит. К свиньям боялась идти, уж больно они большие. Полы мыла, вместе с мамой белье стирала и полоскала, горох лущила, ягоды собирала… Да еще миллион дел научилась делать, и многие из них к ее девяти годам стали обязанностями, а к пятнадцати приросли к ней как родные – все считали, что кроме нее и некому больше этим заниматься. «А Рита? Ведь еще Рита есть», – думала про себя Василиса, понимая, что озвучивать эти мысли – совершенно лишнее, маме и так тяжело, а Рита – совсем малышка и до реальной помощи ей еще расти и расти.

«Почему я и правда не родилась парнем?» – все чаще думала Васька, полоща белье в ледяной воде, чтобы пахло свежестью.

Белье было необходимо вначале выстирать в стиральной машинке, которая около часа гоняла его по кругу, перемешивая с тягучей бледно-желтой субстанцией, добавленной туда мамой. Далее белье полоскалось три раза. Сначала – в горячей воде, для этого разжигали огромный металлический титан, который располагался на летней кухне – небольшом старом сарае, где во время строительства их большого дома жили отец с матерью. На кухню приносили охапками дрова, наполняли бак титана водой из уличного водопровода – редкая роскошь в те времена, разводили огонь и ждали, пока вода закипит. В это же время топили плиту и там же готовили на всех воскресный обед.

После купания белья в горячей воде, обжигающей руки до красноты ошалевших раков, его перемещали в теплую, а далее – в ледяную воду, от которой раскрасневшиеся руки сводило, пальцы скрючивались и потом несколько часов ныли, напоминая о постирочной субботе. Пока занимались бельем, Василиса успевала помогать маме – взбивала вручную масло или раскатывала тесто на пироги, присматривая одним глазом за сестрой и мечтая освободиться, чтобы все-таки сделать уроки. По мнению отца, уроки для дочери были чем-то не столь важным, как все остальные домашние дела, и их нужно было успевать сделать в школе на продленке, а не нести домой.

– Тебе на что образование-то? Время только терять понапрасну. В школе же учишься – и хорошо, – говорила бабушка каждый раз, когда Васька жаловалась, как ей трудно учиться, как не хватает времени на домашние задания и как хочется погулять с другими девочками. Бабушка заходила к ним все реже. Она себя плохо чувствовала, уставала, часто лежала и читала свои молитвы. Вот уж и Васька стала навещать бабулю, помогать ей с домашними делами, стирать, гладить, а то и готовить.

– Как на что? – удивлялась Василиса в ответ, вскидывая огромные глазищи на свою маленькую сухонькую бабулю, в которой, несмотря на возраст и одиночество, поселившееся в глазах после смерти деда, чувствовалась женская сила и жизненная мудрость.

– Ну да, на что? Ты девка смотри какая складная. Всё при тебе! Ростом вышла, здоровая, статная, сейчас еще худющая, но ничего, пару лет – и округлишься.

Васька опускала глаза на свою росшую как на дрожжах грудь, невольно проводя рукой по волосам, которые она по-прежнему заплетала в длинную, так ей надоевшую косу.

– Судьба тебе замуж выйти и детей рожать, для этого ты уже достаточно выучилась. Женой хорошей будешь, преданной, послушной, домовитой – у нас в роду других и не может быть. Справят тебе отец с матерью жениха хорошего, думаю, что уже приглядывают. Ну, иди ко мне, что ты зарделась-то? – Бабушка привстала с кресла, отложила вышивку – несмотря на возраст, у Серафимы Игнатьевны было хорошее зрение, она никогда не носила очки, – подошла к внучке, заглянула в глаза, увидела в них подступающие слезы и обняла за пояс – Васька уже давно обогнала бабулю, была выше почти на голову.

– Ба, да что же вы мне с отцом и матерью заладили одно и то же? Я что, учиться дальше не могу? Я в город уеду, жить буду по-другому, в институт поступлю! – скороговоркой, с неожиданным для самой себя вызовом затараторила Васька, вдруг выдав те мысли, которые бродили в ее голове, которые она регулярно слышала в школьной среде от Наташи и других девочек и которые боялась оформить во что-то более-менее связное даже для самой себя.

От бабы Симы всегда по-особенному пахло – хлебом, каплями валокордина, смешанными с чем-то еще, таким родным и неуловимым, что она помнила с младенчества, когда бабуля приходила и сидела с ней, забирала ее из садика, читала книжки и рассказывала сказки. Этот запах охладил пыл девочки – она словно очнулась.

– Ну, у нас все девчонки в классе обсуждают, что в город поедут после школы – поступать на следующий год, вот и решила тебе рассказать.

– Ишь ты, обсуждают они, балаболки! Ты смотри, отцу этого не наболтай, нечего его расстраивать, он и так весь нервный от работы, не спит совсем, засуха в этом году идет… Видела, какие ветра на полях, черные тучи землю уносят? Ты должна матери помогать и о сестре с братом заботиться, а там уж – еще год-другой, – бабушка сбавила голос, почти зашептала, поглаживая внучку по спине между лопаток неожиданно тяжелой для ее роста и веса рукой, словно успокаивала не внучку, а саму себя, отгоняя мысли о сыне, – встретишь его и успокоишься, вот увидишь.

– Ба, о ком ты? Кого встречу? Того, кого мне отец с матерью назначат? Вот еще встреча!

Внутри нее шла борьба. Одна Васька хотела спорить с бабушкой, в сердцах кричать о том, как она устала, что она не живет, а обслуживает всю семью, что она так больше не хочет.

Другая Васька уговаривала ту, первую, помолчать, подумать о бабуле, о маме, папе и брате с сестрой, которых она очень любит, и ей нравится им помогать, нравится, когда они все вместе, а еще лучше, когда все кумовья, родные дядьки и тетки приходят с семьями и двоюродными сестрами и братьями – народу полный двор собирается.

Отец с братом дополнительные столы достают, а девчонки с матерью за три дня до праздника компоты варят, салаты режут, мясо запекают, соленья и варенья достают… Бабуля пироги ставит в уличной большой печи, где только летом выпекают, чтобы в доме жарко не было. Ей нравится, как на весь двор пахнет дровами и сладковатым духом свежих пирогов и блинов. Эти запахи смешиваются с ароматом цветущего сада, жаркого лета, копченостей, солений, уже созревших фруктов.

Они с мамой и Риткой в новых платьях, отец с Игорьком в накрахмаленных рубашках, которые она для них гладит все утро, высунув от усердия кончик языка и вытирая рукавом со лба бисеринки пота. Столы застилают свежими скатертями, и пусть их потом кипятить не перекипятить, но как же сейчас красиво и весело от предвкушения этого праздника, от полного дома детворы, разговоров взрослых! А теперь она тоже почти взрослая, и ей можно не бегать с детворой, а сидеть и слушать, о чем говорят мама и ее сестры, отец с братьями, наблюдать за этой всесемейной общностью и любовью.

Разве все это не стоит того, чтобы мыть, убирать, помогать, заботиться, все время быть занятой домашней работой и ждать, когда тебя выдадут замуж?

Была и третья Васька, которая не хотела вовсе вступать в диалог. Она притаилась где-то глубоко внутри и сидела тихо, не споря, будучи уверенной в своей правоте и том пути, который себе намечтала, еще толком не понимая, чего же она на самом деле хочет. Тут ключевым было, что это она сама намечтала, а не кто-то за нее решил.

– А то ты не понимаешь! Ой, ну и хитрющая! – Бабушка улыбнулась, оттеснила внучку от стола, на котором та перебирала горох, присела рядом с ней.

– Иди-ка ты чайник поставь, у меня там блинки от завтрака остались, сходи в погреб за сметаной и вареньем, давай-ка лучше чаю попьем, – распорядилась Серафима Игнатьевна и, закрыв тему, продолжила за внучку перебирать горох для супа.

– Да, схожу, конечно. Ба, оставь, я сама потом доделаю. – Уже ступив в сторону выхода к погребу, она остановилась и хотела было отодвинуть горох в сторону, но, заметив, как бабушка ловко откладывает нелущеные или порченые горошины в сторону, передумала и ушла за сметаной.

«Все они за меня всё решили, вот уж умные какие!» – проговорила внутри нее одна из Васек.

Работы весной хватало, хотя хватало ее всегда, но весной – это было что-то особенное. Начиная с апреля все хозяйки станицы усиленно что-то мыли, красили, трясли, подметали, обрезали, обновляли и еще много чего делали. Люди выбирались из надоевших за зиму домов, грелись, как коты, на долгожданном весеннем солнце, сулившем щедрый урожай, о котором должны были позаботиться родители Васи. Ее мама и папа были агрономами и отвечали за то, чтобы все росло и плодоносило. Мама – за сады, папа – за поля. Ну а пока всей семьей дружно убирали дом и двор, белили все деревья.

– Мам, а зачем мы деревья красим? – спрашивала Вася, водя кистью по стволу своей любимой черешни, на которой созревали самые крупные и сладкие ягоды янтарного цвета с красными бочка́ми. «Как твои щечки!» – говорил папа маленькой Ваське. Это он и посадил ту черешню, когда дочь родилась.

– Чтобы жучки и червячки всякие разные не могли по стволу до листочков и веточек добраться, – терпеливо объясняла мама, поправляя на ней косынку. – Ну, а кроме этого, посмотри, как красиво!

Она брала дочь за руку и выводила со двора на улицу, где, насколько хватало глаз, по обе стороны тротуара белели стволами сливы, вишни, яблони вперемешку с огромными лесными вязами. Листочки на них только распустились, сияя своей зеленой свежестью, а белые стволы, как гольфики у первоклассниц, обрамляли стройные ножки, украшенные полыхающими желтыми и красными бокальчиками тюльпанов, в изобилии цветущих вдоль всей улицы. Воздух был наполнен ароматом весенних цветов и жужжанием проснувшихся пчел и шмелей.

Эту красоту, подмеченную мамой и переданную ей в дар, она сохранила в себе, запомнив и полюбив свою станицу именно такой – по-майски ярко цветущей и трогательной в своем свежем роспуске стремительно просыпающейся природы. Потом, много лет спустя, она всегда старалась приехать домой именно в начале мая, чтобы не пропустить костер алых тюльпанов и белоснежные гольфы на весенних деревьях.

Все вокруг менялось, жаждало обновлений. Их большой двухэтажный дом из красного кирпича с серой шиферной крышей, похожей на волны любимого Васькой Азовского моря, огромный двор, огороженный ярко-синим забором, повторяющим цвет кубанского неба, накрытый высокими подпорками для винограда, перекрывающими весь двор, с только-только начинающими просыпаться лозами, которые еще чуть-чуть – и разовьются, мощно устремляясь к солнцу, выпуская новые побеги, наращивая малюсенькие кочанчики соцветий, на которые веселым жужжащим роем будут слетаться жадные после зимы пчелы. К осени эти соцветия превратятся в тяжелые сладкие грозди. Все лето виноград будет спасать от зноя прилегающие ко двору цветники, накрывая их кружевной тенью от больших сочных листьев. Цветники вроде по ту сторону от двора, а все равно и за ними тоже пригляд нужен: выполоть под тяпку, чтобы ни одной травинки, цветы посадить, да не абы как, а с умом, чтобы цветение сменяло друг друга и радовало глаз прохожих с ранней весны до поздней осени…

А еще загоны для скота и птицы – все следовало промыть, «протрясти», как говорила мама, вымести, выскрести, изводя дух задержавшейся зимы и копоти от большой печи, которая грела и кормила их всю долгую зиму, обрезать просыпающийся виноград, смести попрятавшиеся по щелям и закуткам двора пожухшие листья, убрать мусор, смыть накопившуюся повсюду пыль, выбить задохнувшиеся в доме ковры, которые висели на всех стенах – мода тогда такая была.

Дом строили Васины родители, когда поженились. В этот дом принесли из роддома ее брата Игорька, потом саму Ваську и ее младшую сестру Риту. Есть такая традиция в их станице – хотя почему только в их, наверное, она общая, – отец должен обеспечить всех сыновей домами. У деда Васьки по отцу, Василия Михайловича, было семь сыновей. Каждому он помог выстроить дом – а куда же деваться? Надо же сыновей на ноги поставить, чтобы было куда жену привести и ребятишек рожать да воспитывать. Родители с домом подсобят, совхоз своих работников поддерживает, ссуду беспроцентную дает, кирпич отгружает, да и вся станица приходит помогать, когда дом закладывают и основу из самана строят. Про саман – это отдельная история, такого вы нигде не услышите.

Станица Должская мало чем отличалась от своих сестер-близнецов, коих больше двух сотен в Краснодарском крае. Параллельные и перпендикулярные улицы с ровными рядами деревьев и цветников, словно разлиновавшие поселок на четкие квадраты подворий. Типовые магазины, дома быта, детские сады, школы и, конечно, люди – трудолюбивые, обожженные солнцем и закаленные ветром, со своими семьями, домами и хозяйствами.

Бо́льшая часть станичников традиционно строила саманные дома из того, что давала природа, – больших кирпичей из смеси глины с соломой. Начиная с ранней весны и на протяжении всего лета, в теплые и сухие дни будущий хозяин дома собирал родственников, друзей, соседей для изготовления самана. На участке для строительства вырывали круглую яму диаметром в пять-шесть метров с возвышением в центре, в несколько заходов совхозный трактор привозил туда красную глину с берегов Азовского моря. Потом, как правило в субботу или в воскресенье, все приглашенные на замес закладывали в яму солому, заливали воду, а молодые ребята на лошадях ходили по самой яме, перемешивая ее содержимое. Несколько человек заполняли специальные формы готовой смесью – замесом, тщательно его уплотняя и формируя будущие кирпичи – саманы.

Для дома нужно было изготовить примерно тысячу штук самана. Никто никогда не жаловался, хоть работа была трудная и нудная. Станичники знали, что, когда им придется строить дом, все так же придут и помогут. Все лето саман сушился, его специально переворачивали, и потом в течение нескольких дней опять же все вместе возводили поэтапно дом.

Сам же замес всегда был большим праздником. Когда работа была закончена, все накрывали столы, пели песни, общались и поздравляли будущих хозяев с началом постройки дома. Летом замесы проходили то в одном, то в другом дворе, чаще всего на окраинах станицы, куда она расширялась и росла.

В конце восьмидесятых некоторые уже начали строить кирпичные дома, но большинство все-таки еще придерживалось традиционной кубанской технологии. Позже саманные дома стали обкладывать кирпичом, так был сделан родителями Василисы и их собственный дом.

Наступил июль 1989 года.

Через месяц Ваське исполнится шестнадцать лет. Она уже считала себя вполне взрослой и самостоятельной, хотя родители, а в особенности отец, были совсем другого мнения.

Васька открыла калитку и пересекла двор, чуть не споткнувшись о разомлевших на жаре сонных кур, чудом выбравшихся из загона и лениво бродивших вдоль натянутой для них матерью сетки в поисках насекомых, зазевавшихся среди шуршащего желтого ракушечника, которым был засыпан весь двор.

– Вот ведь окаянные! – Васька подхватила стоявший рядом веник и, покрикивая на кур, отправила их обратно в загон. Они уже успели частично переворошить и запачкать ракушечник – на желтом фоне явственно виднелись маленькие черные кучки, которые теперь придется убирать.

С одной стороны, ракушка закрывала двор от растущих сорняков, толстый слой не пропускал свет и просто не давал им расти, а те, что умудрялись выскакивать, тут же выпалывали тяпкой и снова закрывали песком. Выглядело очень нарядно и придавало двору ухоженный вид.

С другой же стороны, как они ни старались не вносить ее в дом – переобувались на пороге, обтрясали ноги, постоянно выметали предбанник и не пускали летом в дом котов, все равно ракушка была везде, даже в постели. Борьба с ней шла постоянно, и, пока дети были маленькими, выигрывала всегда ракушка. Мести же ее, выбирая из толстого слоя золотистого ракушечника мелкие листья больших вязов, стоящих по ту сторону забора, веточки, упавшие высохшие виноградины, лепестки цветов и прочий растительный мусор, было делом утомительным. Васе и Игорьку казалось, что это абсолютно бесполезное занятие. Подметать же ракушку нужно было по-особенному. В огороде росло просо, из которого отец вязал упругие веники, ими и мели, да так, чтобы на песке оставался красивый узор, похожий на много сложенных рядом вееров.

– Двор – как наше лицо. Вот зайдут соседи, а у нас все чисто, аккуратно, всё на местах, песок выметен, ни одной травинки, забор покрашен, цветы радуют своими красками. Перед людьми не стыдно и самим на душе хорошо, да и просто приятно жить в чистоте, – уговаривала мама Ваську и саму себя, как когда-то уговаривали друг друга все женщины в семье.

Привычка стала укладом. Василиса вздыхала и бралась за веник, наводя веерные узоры по всему двору.

Вася сбросила на пороге старые стертые сандалии – нога опять успела вырасти, и долгожданный когда-то тридцать шестой, который носила мама – Вася так мечтала донашивать ее туфли и босоножки, – превратился почти в тридцать восьмой. Зато осенью ей купят собственные туфли или мамина сестра тетя Надя отдаст их от своей дочки, которая чуть старше Васьки. Она пересекла кухню и, обогнув печку, выложила из цветастой авоськи на массивный дубовый стол два свежих хлебных «кирпичика», только что купленных по дороге из школы, куда она ходила помогать на школьном огороде и заодно с ребятами увиделась.

Всю дорогу до дома она себя с трудом сдерживала: есть хотелось ужасно, а хлеб, как назло, был свежайшим, с румяной хрустящей корочкой, чуть теплый и невероятно ароматный. Казалось, его запах сопровождал Ваську всю дорогу, стелясь за ней шлейфом, словно дорогие духи. Если бы кто-то заинтересовался ею, то смог бы безошибочно определить по этому хлебному запаху, куда же она подевалась. Но никого она, увы, не интересовала, поэтому увязавшийся за ней хлебный дух ворвался вместе с ней в пустой дом, заполонив его аппетитным ржаным ароматом. Тут-то Васька не удержалась и все-таки отщипнула кусочек от упругой хрустящей горбушки, положила аккуратно в рот, хотела было налить себе белого кваса, который бабуля сама готовила на хмельной закваске, да заленилась спускаться в погреб, быстро прожевала и проглотила так, без всего, отерла руки о подол платья, стирая следы своего маленького преступления, завернула оставшийся хлеб в полотенце и положила в хлебную кастрюлю за печкой.

Пересекла комнату, шлепая босыми ногами по приятно прохладному полу, подошла к старенькому радио, стоявшему на подоконнике, сделала погромче звук. Начиналась передача «В рабочий полдень», диктор уже зачитывал заявки слушателей и включал желаемые песни. Васька закружилась в танце по комнате, радуясь тому, что в доме пока никого нет и она может делать то, что хочет, хотя бы эти волшебные, абсолютно личные пять минут.

Тряпка шуршала по свежевыкрашенным доскам старого пола, оставляя блестящий мокрый след. Ших-ших, туда-сюда – в такт советским песням о людях труда.

«Вот еще под кровать не залезла, да и под столом плохо промыла», – размышляла Васька мамиными наставлениями, перемещаясь по комнате на коленях, подоткнув подол ситцевого халата с запа́хом. Мама могла бы вести курсы по уборке в доме, и мытью полов в частности, хотя, наверное, и сама Вася уже могла бы обучать домоводству. Вон на Ритке можно тренироваться, но та, как нарочно, совсем не поддавалась обучению и постоянно симулировала, ссылаясь то на свой возраст, то на больной живот, то еще на что-нибудь, чем злила Ваську. Хотя, конечно, она еще совсем маленькая… Что такое четыре года? Да, ждать и ждать еще, пока она помогать им с матерью начнет.

Влажный пол выглядел намного привлекательнее. Противный коричневый цвет масляной краски от воды менялся на глазах, приобретая благородный коньячный оттенок. От влажных половиц отражалось дневное солнце, беспардонно заглядывающее в многочисленные окна их большого дома, нагревая прохладный воздух, играя пылинками. Дом был построен из самана и обложен красным кирпичом, поэтому в нем всегда было прохладно в жару и тепло в мороз. Пол высыхал моментально, теряя свою мимолетную привлекательность и становясь опять зрительно не помытым.

Всю неделю мимо их окон, по центральной улице станицы, которая называлась, как и тысячи подобных в разных концах страны, улицей Ленина, колхозный трактор, пыхтя и поднимая за собой тучу пыли – обычное явление в июле месяце, – возил красную глину из карьера на двор Хиляевых. Васька с радостью наблюдала за приготовлениями. Раз возят глину, значит, в субботу они всей станицей пойдут на замес, и она будет освобождена до вечера от хозяйственных работ, а еще увидится с ребятами, будут интересные разговоры – со многими не виделись все лето. Все-таки какое-то разнообразие в ее слишком предсказуемой жизни – это самое главное, ради этого стоит хорошенько оттереть пол, переделать всю работу, порученную ей матерью, устать и рухнуть спать, чтобы скорее наступило то самое утро.

Васька – что за имя такое для девушки? На самом деле она Василиса, но никто так ее не называет. Даже в школе учителя, вызывая к доске выкрикивают просто: «Бондаренко!» Видимо, полное имя для них слишком длинное, а называть девочку Васькой как-то неудобно… Но это лишь ее собственные рассуждения.

Имя ей дала мама. Это одна из семейных легенд, которая частенько вспоминалась, раз от разу обрастая все новыми и новыми подробностями, во время огромных шумных застолий, где собиралась вся их многочисленная станичная родня.

Тогда, в жарком и знойном августе 1973 года, родители мечтали о мальчике, хотя до Васьки они уже родили ее старшего брата, но все равно мама ждала именно еще одного сына. На дочерей в семьях казаков ставки не делали. По мнению родителей, дочь – это отрезанный ломоть, ее основная задача – выйти замуж, поэтому с детства девочки трудились по дому, учились быть хозяйками. Василиса готовит почти с рождения: трехлетней она уже помогала бабушке пельмени лепить и хлеб выпекать.

Залезет на высокий тяжелый деревянный табурет во дворе, где бабушка Серафима Игнатьевна тесто замешивает. Баба Сима улыбается, отщипнет кусочек от упругого, припыленного мукой шара из теста и даст Ваське, чтобы она свой куличик слепила или лепешку раскатала, пробуя управиться с огромной тяжелой белой от муки деревянной скалкой. Та и рада стараться. Пальчики маленькие не слушаются, колобок то и дело норовит сбежать от нее под стол, где парочка пушистых котов, которые у них не переводились, уже сидит в ожидании новой игрушки. Васька пыхтит, облокотилась на стол пухленьким животиком в ситцевом платьишке в цветочек, кончик языка от усердия высунула, старается. Платьишко и щеки в муке, ладошками раскатывает и мнет тесто, потом баба Сима его – в печь русскую на лопате, рядом со своими караваями. Что-то там поколдует, открывает заслонку и вытаскивает обратно румяного цыпленка или солнечную булочку: «На тебе, Васенька твоего колобочка, смотри, какой ладненький вышел!» Ну точь-в-точь как в той сказке, что папа ей вечерами перед сном рассказывает.

Так вот, про ее имя. Первый раз она эту историю лет в пять услышала, запомнила плохо, но смысл уяснила – мама хотела мальчика, а папа – дочь. Потом, лет в десять, бабушка ей свою версию рассказала.

– Отец хотел тебя, внучка, Леной назвать, а мать против была, строптивая она у нас – ну, уж какую нашел… Не нравилось ей это имя, вот и настояла на своем, – обмолвилась как-то бабушка Серафима Игнатьевна – мама Васькиного папы, когда они вместе заготовками занимались и Васька в очередной раз спросила, зачем ей такое имя дурацкое дали.

– Да, я хорошо помню, как тебя, мелкую, из больницы принесли, ты смешная была такая, красная, щеки здоровые – с двух сторон косынки торчат, нос – как куриная попка, глазищи темно-синие, почти черносливины перезревшие, а из-под белой кружевной косынки черный чуб виднеется, – говорила баба Сима.

Игорек тоже любил ей эту историю рассказать, когда хотел ее задеть, специально подробно описывая, какая она страшная была. С каждым разом подробностей и деталей тех событий появлялось все больше.

Чем старше она становилась, тем больше ей рассказывали о происхождении ее имени.

Есть такие семейные истории, которые любят вспоминать и обсуждать за общим столом – говорить-то о чем-то нужно, вот и смакуют их, эдакие объединяющие легенды. Раз от разу каждый добавляет что-то от себя, гордый тем, что якобы вспомнил и знает больше других, и со временем все труднее отделить правду от вымысла – все начинают верить в совместно придуманную сказку.

– Когда отец нас с мамой из роддома забирал, радовался, что дочка родилась. Всем родственникам с гордостью сообщал новость: «У меня дочь родилась, Леночка!» А у него же семь братьев с женами и детьми, у нас по всей станице десятки Бондаренко, так же много, как и ваших, – рассказывала Васька своей новой подруге Наташе Ткаченко, когда они недавно вместе с дополнительных занятий из школы возвращались. – Всем сразу так и сказал, мол, знакомьтесь, вот моя дочурка, Елена Михайловна. Мама же против была. Сказала, что ей это имя категорически не нравится, что будут дочку Василисой звать.

У Галины Игоревны была своя история, связанная с мужем и Еленой – не просто так она категорически не хотела давать дочери это имя. Они с мужем познакомились на курсах повышения квалификации, оба приехали из других станиц в Должскую на обучение. Жили в общежитии несколько недель, ездили на поля, проходили практику, к ним тогда еще профессор из Москвы с новой технологией земледелия приезжал. Галя была совсем молодая, Миша постарше. Она сорок седьмого года, а он сорок пятого. Ей Миша сразу понравился. Высокий – в него дочка-то и уродилась, черноволосый, веселый, при этом очень рассудительный и степенный, была в нем какая-то основательность, которая и привлекла Галю.

Своими наблюдениями и впечатлениями от знакомства с Михаилом она поделилась с соседкой по комнате в общежитии – Еленой Симоновой. Лена была старше Гали, замужем и мужчинами вроде как не должна была интересоваться. Обсудив Мишу, соседки по комнате пришли к выводу, что парень видный и нужно Гале к нему присмотреться, раз глаза его сразу среди других выделили.

Казалось бы, поговорили, и все. Однако на следующий день и все время их обучения Лена не отходила от Миши, постоянно консультировалась с ним, старалась сесть рядом в автобусе, когда их возили на поля или в сады, занимала место рядом с ним за столом, встревала в их разговоры с Галей, буквально оттесняя ее или прося сходить за стаканом воды, находила любые предлоги не допустить сближения Гали и Миши. Галине тогда поведение Лены показалось странным, но она сама себя уговаривала, что ничего не происходит и просто оттого, что ей самой Миша нравится, она так неадекватно смотрит на отношение Лены к Михаилу. Наконец, как-то вечером она решилась поговорить с Леной.

– Лен, а ты почему от Миши ни на шаг не отходишь? – в темноту комнаты почти прошептала Галя. Девушки уже легли спать, за открытыми окнами стрекотали цикады, вдалеке слышались звуки гитары – видимо, местные где-то гуляли.

– Я? Не отхожу? – Лена ответила сразу, будто ждала этого вопроса и приготовилась на него отвечать. – А ты внимательная, как я посмотрю!

По скрипу кровати Галя поняла, что Лена села, и буквально ощутила ее насмешливый взгляд.

– А что же мне к нему не подходить, если он теперь мой! – Лена встала и босыми ногами прошлепала к открытому окну, налила себе воды из стоящего на окне графина, сделала несколько быстрых глотков, осушив стакан.

– Как это – твой? Ты же замужем! А муж? – От подступающих слез у Гали защипало глаза, а голос задрожал, выдавая ее волнение. Цикады за окном смолкли.

– Господи, какая же ты наивная дурочка, оказывается! Ну замужем, и что? Муж где? И где мы с Мишей? Наиграемся и разъедемся по своим станицам, а там он меня забудет, а я его. Вот только ты, я смотрю, втюрилась реально… Ты это брось! Вон мужиков сколько вокруг, что тебе Мишка-то дался? Не для тебя он! – Лена вернулась в кровать, плюхнулась с размаху так, что пружины подбросили ее и приняли обратно в свои объятия. – Спи уже. И прошу тебя, не мельтеши постоянно под ногами, как ненормальная, смешно выглядишь.

Галя больше не подходила к Михаилу. Обучение закончилось, и они разъехались по своим станицам внедрять новые технологии.

А потом Миша нашел ее сам. В итоге они представили друг друга родителям, получили согласие от семей и поженились. Жить молодая семья поехала в Должскую – там требовались кадры и обещали хорошие условия, оба устроились в совхоз. Потом и родителей перевезли, за ними и братья Михаила приехали, все как-то закрутилось, и теперь станица для них всех родная, они ее, можно сказать, строили и строят все эти годы.

Да много всего произошло, а вот имя Лена Галина Игоревна с тех пор на дух не переносит, и почему муж так хотел дочь назвать, для нее было загадкой и болью одновременно. Говорить с ним на эту тему, напоминая о прошлом, она не хотела, да и он тогда полностью отрицал какие-либо отношения с той самой Ленкой из общежития. В общем, быльем поросло, а осадок в душе остался.

– Мама ждала сына, была уверена, что у них будет еще один сын, как же может быть иначе при таком отце? – Василиса пародировала мамин звонкий голос. – Хотела второго сына назвать в честь деда – папиного папы – Василием. Старшего сына, брата моего, они Игорем назвали в честь маминого отца, а тут она хотела вроде как мужу приятное сделать. Ну, а отец ей говорит, мол, посмотри, какая девка чернявая родилась, в нашу родню, какая из нее Василиса?

– Вот это история! – удивлялась Наташа. – Так как же ты в итоге Васькой стала? Поругались они?

– Ну, не совсем. Мама моя вечно всеми командует, правда кроме папы. – Василиса улыбнулась, вспоминая, какая мама дома в папином присутствии – необычайно тихая и покладистая – и какая, напротив, шумная и бойкая, когда его нет. – Ну, и тут решила, что будет по-ее. Месяц меня все звали Леной, представляешь? Была бы Елена Михайловна! А потом мама взяла документы, поехала и сама меня зарегистрировала Василисой. Вернулась и всех перед фактом поставила. Говорят, что еще год все родственники, друзья да и бабушка не могли привыкнуть и, приходя к нам в гости, спрашивали: как ваша Леночка поживает? Вот так! – рассказывала Васька, отчаянно жестикулируя, горячась, изображая в лицах всех причастных к этой большой жизненной несправедливости.

– А я ненавижу свое имя! Лучше бы я Леной была, как отец хотел, а то кличка какая-то – Васька, как у кота дворового… Ну кто на такую девушку посмотрит! Как вообще может быть девушка Васькой?! А если я когда-нибудь мамой стану? Представляешь, чтобы твою маму Васькой звали?! – Она в сердцах поддела ногой попавшийся на пути камешек, запустив им в стоявшую рядом урну, тот гулко ударился и рикошетом отлетел обратно, попав Ваське по голени. – Блин! Вот ведь зараза, еще и камень этот!

– Ну, Вась, ой, Василиса, – поправилась Наташа после такого эмоционального рассказа подруги. – Не переживай! Я даже и не думала, что ты так мучаешься из-за имени. – Наташа присела на корточки и осмотрела место ушиба на ноге подруги. Сорвала рядом листок подорожника, послюнявила его и протерла ссадину. – У кошки боли, у собаки боли, а у Васеньки проходи! – сказала она, улыбнувшись, взяла подругу под руку и прижалась щекой к ее руке.

Они дружили не так давно. В начале прошлого учебного года Наташина семья переехала в Должскую из Москвы. Как объяснила Наташа, ее мама заболела, и ей не подходил влажный московский климат, загазованность улиц и большое количество серых дождливых дней. Отец перевелся в Должскую, устроившись ведущим инженером на кирпичный завод. От совхоза им дали жилье. Наташа пошла в девятый класс местной школы, где и познакомилась с Василисой. Такие, казалось бы, разные, девочки теперь не разлучались ни зимой, ни летом – вместе в школу ходили, на танцы и на музыку, каждую свободную минуту – а их было совсем мало – стремились встретиться и очень доверяли друг другу.

– Ну хочешь, я тебя буду только Василисой звать? Хочешь? – убедительной скороговоркой выпалила Наташа, заглядывая в Васькины глаза-черносливины.

– Да ладно уж, я привыкла к Ваське, но ты согласна, что это совсем не нормальное имя для девчонки? – ответила Василиса. – Все, не болит уже, пойдем дальше, вдруг все-таки кого-то из ребят встретим.

Она скинула босоножку и, балансируя на одной ноге, придерживаясь за Наташу, вытряхнула попавший песок. Затем, словно оттягивая время, поправила банты на тяжелых косах, уложенных корзинкой почти в основании затылка, и вдруг резко развернулась, оказавшись перед Наташей, крикнула с вызовом, протягивая последнее слово:

– Айда за мной! – И что есть мочи побежала вперед, хохоча и зазывая с собой подругу.

– Все, он его больше не встретил. Понятно? – Василиса укладывала маленькую Риту спать.

– Как не встретил? Они же с ним в лесу? Куда же он делся? – удивленно канючила Рита, напрочь отказываясь спать, как сестра ни старалась ее усыпить длинными, выдуманными на ходу сказками.

– Ну как, как? Это же лес, там много тропинок… Помнишь, мы вместе с папой в лес ездили за грибами? Ну вот, зайка по одной тропинке скачет, а волк по другой бежит, – отвечала Василиса с уже еле сдерживаемым раздражением.

Она устала и хотела скорее завершить последнее из своих дел на сегодня, чтобы еще успеть чай попить, надеясь застать маму на кухне и поговорить с ней о важном и тревожащем. А эта мелкая любопытная мышь ну никак не засыпала!

– Все, убежал волк, а зайка пошел к своим деткам спать их укладывать. Поняла? – подвела итог Василиса, погладила сестренку по белокурой головке – надо же, сестры родные, а как от разных родителей, настолько они были непохожи, – и хотела было встать, выключить свет и уйти, как Рита приподнялась на кроватке, села, протерла уже сонные глаза маленькими кулачками, посмотрела на Василису и вдруг прильнула к ней, прижавшись щекой к груди, обхватив обеими ручками.

– Вась, не уходи, посиди еще, ну пожалуйста, – растягивая слова, тоненьким голосочком тихонько сказала Рита. – Я так тебя люблю, ну спой мне еще песенку, ту, про медведицу и Умку! – Она тяжело вздохнула, как маленькая уставшая старушка, пододвинулась ближе и положила голову старшей сестре на колени, свернувшись клубочком, как котенок.

Василиса посмотрела на часы с кукушкой, которые висели в коридоре и были видны в чуть приоткрытую дверь Ритиной комнаты. Стрелка неумолимо приближалась к десяти вечера, вот-вот дверки домика откроются и выскочит маленькая птичка, знакомая ей с детства. Вася вздохнула и затянула глубоким грудным голосом, стараясь петь тихо, чтобы отец не услышал, что Рита до сих пор не спит, а значит, Василиса опять не справилась с порученным ей делом – для него это было смерти подобно.

– Спят твои соседи, белые медведи… – тихонько старательно выводила она. Пальцы ее перебирали волосы малышки, гладя белокурую головку, удивительно пахнущую теплым парным молоком, а в памяти всплывал мультфильм, где маленький Умка искал свою маму, и то время, когда она сама вот так лежала и мама гладила ее по голове, напевая эту же песню.

«Вот ведь, я про себя жалуюсь, что мне тяжело, ною, сколько у меня обязанностей, а ведь Риточка совсем мало с мамой бывает. А оказывается, мне повезло. До двенадцати лет мама была только со мной, Игорек не считается, он парень и так к маме не льнул никогда, хотя до трех лет мама была вообще только его.

А Рита, она ведь сразу третьей родилась, никогда без нас не была и не узнает, как это, когда мама только твоя. Когда у меня будут дети, я постараюсь быть с ними все время, смотреть, как они растут, учатся ходить, говорить… Малыши такие забавные и нежные, как куклята живые. Вот Ритуся вроде уже подросла, а как прижмется, ручками обнимет, все внутри переворачивается. Хотя пусть у меня будет только один ребенок. Я буду любить его одного и больше никого. Ну, мужа еще буду любить, но это другое совсем.

Да, пусть папа говорит, что детей должно быть много, так им легче в жизни будет, они никогда не останутся одни, – вон у отца сколько братьев, их жены, дети, они теперь тоже все нам родные. Они есть у нас, а мы – у них. Да, но когда вот так, рядом, то только тот тебе близок, кого ты действительно любишь, а разве можно всех детей сразу любить?

«Наверное, на самых младших любви уже не хватает? Или, наоборот, от старших любовь забирают и младшим отдают? Где же такое сердце взять, чтобы на всех хватило?»

Нет, пусть у меня будет одна дочка. А сын как же? Ладно, сын и дочка, и все. А муж? Если муж так не захочет? С мужем договорюсь!» – представив, как она будет с мужем договариваться, Василиса улыбнулась, вспомнив редкие споры отца с матерью, в которых прав всегда оказывался отец – без вариантов.

После таких мыслей ей так жалко стало маленькую сестричку, что она невольно сгребла ее вместе с одеялом, подобрала всю, словно драгоценную ношу, прижала к себе и стала качать на ручках в такт колыбельной про пушистого Умку, представляя, что вот так же будет укачивать свою доченьку.

– Ну, лягу сегодня позже, подумаешь, – уговаривала Василиса саму себя, продолжая убаюкивать сестру, сидя на краю кровати, раскачивалась в такт колыбельной, перебирая в ладони ее маленькие пальчики.

Пока тихонько пела, унеслась мыслями в свое раннее детство, когда она действительно была вдвоем с мамой. Вспомнила, как они, переделав домашние дела, пока томился в ожидании ужина в большом чугунке картофель и тушилось ароматное мясо с подливой, а у мамы была свободная минутка, заговорщицки доставали из новенького желтого шифоньера большую коробку с ее картонными куклами.

Сам по себе шифоньер тоже заслуживал отдельного внимания. Когда Васька была маленькой, в их большом доме почти не было мебели. Только самое нужно и простое. Для нее и брата – металлические кровати с пружинными сетками, на которых было так здорово подлетать к потолку, путаясь в спущенных колготках; старая родительская тахта, обтянутая зеленой потертой тканью в крупную черную клетку, да небольшой кухонный стол с основательными ножками и шестью дубовыми табуретками, которые еще дед сколотил на новоселье молодоженам, словно рассчитав заранее количество членов семьи сына.

Потом родители где-то по случаю достали – а тогда можно было только достать через братьев или знакомых, кому-то что-то уступив, пообещав, подождав, – румынский мебельный гарнитур из нескольких предметов. Василиса помнила тот день, когда на огромном совхозном грузовике, водителем которого работал папин брат дядя Леша, привезли мебель. Отец с братом разгружали, Игорек крутился тут же, мама с бабушкой радостно суетились вокруг, сбежались ближайшие соседки, на Василису то и дело прикрикивали, чтобы не путалась под ногами и забрала кошку, которая ошалела от происходящего и металась по всему двору.

Суетясь, шутливо переругиваясь и чертыхаясь, всё разгрузили во дворе, перегородив вход в дом. Две большие полуторные кровати стояли около ступеней. Василиса и дочки соседки, как только взрослые скрылись в доме, тут же забрались на эти кровати вместе с кошкой. Они радостно прыгали, поскальзываясь на пленке, защищающей матрасы, – непередаваемое ощущение полета, веселый визг и гвалт на весь двор! Жаль, недолго длилось их маленькое счастье – всего лишь пока взрослые тащили в дом шифоньер-богатырь, сверкающий, соломенного цвета, со скругленными боками и с большим зеркалом в полный рост.

Потом все предметы заняли свои места в доме. Две полуторные кровати разместились в родительской спальне, превратившись в супружеское ложе и заменив зеленую тахту, которая перекочевала на первый этаж и поселилась в коридоре. По бокам от кроватей торжественно водрузили две тумбочки, где мама со своей стороны теперь хранила вязанье и старенькую потертую Библию, доставшуюся ей от прабабушки. Василисе эту книгу не разрешали трогать.

«Это ценная старая книга. Вот вырастешь, я тебе про нее расскажу», – говорила мама.

Только когда дочка болела и никак не могла справиться с температурой, Галина Игоревна присаживалась к ней на кровать с томиком в руках, раскрывала пожелтевшие странички и шептала лишь одними губами, умоляя Господа дать здоровья ее девочке.

Шифоньер поставили напротив кроватей. В нем поселились мамины платья, блузки, юбки и папины костюмы с рубашками. А еще туфли. Господи, сколько же у мамы было туфель! Где только она их брала и куда носила? Этим вопросом Василиса задавалась позже, когда выросла. А тогда…

По субботам она не ходила в детский сад, почему – уже и не помнит, это была последняя группа, осенью ей уже пора было идти в школу, и мама считала ее достаточно взрослой, чтобы оставлять дома одну. Это было ее лучшее время!

Позавтракав и проводив брата в школу – в субботу он учился, а родители работали, – Вася заходила в спальню родителей и приотворяла дверцу в грозный загадочный шифоньер, принадлежавший в эти часы ей одной. Раскрывая большую скрипучую створку шкафа, она смотрела на него снизу вверх, прикладывала маленький пальчик к губам и таинственным шепотом говорила:

– Тс-с-с, только маме, чур, молчок!

Дотрагивалась пальчиками до ткани платьев, ощущала фактуру струящегося прохладного шелка, невесомого крепдешина, теплой, чуть колючей шерсти, мягкого сукна. Выбирала самое красивое, ныряла в него, а потом долго рассматривала восхитительные, пахнущие натуральной кожей туфли. Выбрав подходящие, обязательно на высоком каблуке, надевала их прямо на свои белые носочки, подхватывала подол платья и, шаркая каблуками, перемещалась в длинный коридор между комнатами, где стояло трюмо с тремя зеркалами, на котором выстроились в ряд нехитрые флакончики маминых духов и помад.

Мама почти не красилась и мало душилась, но и то, что у нее было, казалось Василисе невероятным богатством. Накрасив губы – духами она пользоваться не рисковала, вдруг заметят, – она крутилась возле трех зеркал, представляя себя певицей из передачи «Утренняя почта». Распустив длинные темные волосы, чуть прихрамывая и поскальзываясь на деревянном крашеном полу на неудобных маминых каблуках, путаясь в шелках длинного подола, Василиса кружилась и пела, ощущая себя невероятно взрослой и красивой.

Коробка с картонными куклами была собственностью Василисы. Она их очень любила, просила дарить ей на Новый год и день рождения. Несмотря на небольшой выбор, родители собрали для нее приличную коллекцию. Самой же любимой была кукла Наташа. Она была старше самой Василисы лет на десять. Маме ее отдала какая-то из приятельниц. Осталась от дочери.

Кукла была вырезана из плотного картона. Черные волосы, как у Василисы, были подстрижены по ушки и кучерявились, обрамляя лицо. Каждый раз, глядя на прическу Наташи, Василиса мечтала отрезать волосы – вдруг папа когда-нибудь все-таки разрешит!

На кукле были нарисованы розовые трусики-шорты, белая маечка, носочки и туфельки с перепонкой – точно такие же, в каких сама Василиса ходила в садик. Руки Наташа сложила на груди, прижав к себе смешного разноцветного клоуна и коричневого плюшевого мишку – о таком Василиса только мечтала.

Эта кукла была редкостью. Обычно наряды на картонных кукол «надевали» с помощью бумажных «ушек», загнув которые платье закрепляли на картонном основании. У Наташи же на животике был наклеен круглый магнит, к которому можно было прикладывать наряды, хранящиеся в коробке, меняя образ куклы и ее настроение.

В коробке с Наташей лежали наряды на все случаи кукольной жизни. Для прогулок – голубая матроска с большим отложным воротником, украшенным двумя белыми полосками по краю, плиссированной юбочкой и аккуратными манжетами с теми же полосками. Руки Наташи на этой картинке держали маленький бумажный кораблик, словно была весна и она вышла прогуляться вдоль ручья. Наряд хозяюшки – розовое платье с повязанным поверх него синим кухонным фартуком в белый горошек, в руках – зеленая кастрюля. Для путешествий у Наташи было белое меховое пальто, зеленые вязаные рукавички – Василиса попросила маму связать ей такие же – и аккуратный дерматиновый чемоданчик с металлическими скругленными уголками.

Как здорово было вместе с мамой наряжать Наташу! Выбираешь наряд, обсуждаешь, куда она в нем собирается пойти, прислоняешь к кукле, магнитик встречается с ответным металлическим кружком на платье, чуть слышно щелкает – и вот, нарядная кукла готова к выходу в свет!

Больше всего Вася любила вместе с мамой рисовать для Наташи новые платья. Да, у них получалось не так хорошо, как на картинках, но зато можно было придумывать что угодно! Они обводили контур куклы карандашом на альбомном листе, потом мама дорисовывала платье и давала Василисе раскрасить его. Папа принес откуда-то похожие железные кружочки, которые Васька клеила к нарисованным платьям пластилином. Кукольная коллекция росла день ото дня. Это было бесценное время творчества вдвоем, вместе с мамочкой. С Маргаритой в куклы играла только Васька. У мамы сейчас совсем не было времени.

Василиса и не заметила, как пролетело время. Ритуся уже уснула, сладко сложив ладошки под нежной розовой с чуть заметным пушком щекой. Вот и родственница-кукушка выглянула из своего домика – на мир посмотреть и проверить, как тут без нее сестры обходятся.

– Ку-ку…

Василиса бережно переложила сестру с колен на кровать и аккуратно укрыла одеялом, подоткнув его со всех боков: Рита спала беспокойно, крутилась во сне и под утро оказывалась совсем на другом краю кровати в одной пижамке. Тихо встала и выглянула в окно. Родители продолжали свой разговор за столом во дворе. Отец что-то объяснял, активно жестикулируя руками. В последнее время он все чаще был чем-то встревожен, мама его успокаивала, между ними что-то происходило.

«Опять обо мне говорят и ссорятся. Может, им бабуля рассказала про мои мысли о городе, или отец увидел меня и Наташу с теми ребятами на берегу…» – Василиса стояла у окна, скрытая занавеской. Задернув шторы плотнее, она, тихонько скрипнув половицей, вышла из комнаты сестры, притворила дверь и, передумав спускаться в кухню, чтобы поговорить с мамой о том, что ее тревожило в последнее время, зашла в свою комнату.

Глава 2. Мальчик на белом коне

В разгар сельхозсезона и мать, и отец работали почти без выходных, и лето было тем самым волшебным временем, когда Василиса с братом были предоставлены сами себе целыми днями. Понятно, что домашние дела никто не отменял, но все равно это была настоящая свобода! Напоив с утра кур и гусей, чуть прибравшись в доме, они заскакивали на велосипед и, прихватив виляющего хвостом-вентилятором пса, мчались к морю.

Чаще всего и позавтракать забывали. Не беда! По пути к морю, а ехать было буквально минут пятнадцать, всегда можно было найти чем перекусить – станица щедро делилась своими дарами: в начале лета – бордовой, с тугими бочка́ми черешней, потом – золотистыми, с розовыми «щечками» абрикосами или мелкой, чуть горьковатой, утыканной темными конопушками, напоенной кубанским солнцем оранжевой жерделой – диким абрикосом, в изобилии растущим вместо лесополосы вдоль полей, перемежаясь с душистой белой акацией.

Когда весной лесополоса цвела, над станицей стояло плотное, ароматное густое марево, напитывая все вокруг необыкновенным запахом цветущего абрикоса, на смену которому приходила акация – сочетание нот апельсина с миндальным оттенком.

Это был аромат детства, который многие потом в своей взрослой жизни, покинув станицу, безуспешно пытались вспомнить или найти в дорогущем парфюме.

В июле-августе лакомились ароматными яблоками и грушами – идешь по краю садов, набираешь в подол платья или за пазуху заправленной в штаны рубашки, чуть пройдешь, а там еще краше плоды висят, высыпешь набранное и рвешь снова, отбирая самые сладкие и сочные. Им и конфет-то толком не хотелось, сладости хватало от ягод и фруктов. Потом до самого позднего вечера купались, возились в песке, рыли ходы в глине, ловили руками и ногами рыбу, питались тем, что удалось добыть на земле и в море. И лучше не было времени, чем лето!

Наступила та самая долгожданная суббота июля, когда они собирались на замес к семье Хиляевых. Всю неделю Василиса старалась выполнить домашние дела заранее, чтобы осталось меньше на субботу. Встали утром совсем рано, родители чуть свет уже уехали в поле.

Игоря семья Хиляевых пригласила на замес как опытного наездника, а Василиса напросилась с ним, но и от нее помощь будет. Брат и его друзья хорошо держались на лошадях, хотя совхозные кони для верховой езды не были обучены: строптивые, норовистые, их больше в телегу запрягали. Седел нет, только уздечки. Это особое искусство – усидеть на коне, не приученном к наезднику, без седла и стремян.

Пацаны коней знают хорошо – у каждого свой характер и норов, – недаром же подростки все свободное время на совхозной конюшне пропадают. Сами распределят между собой, кому какой достанется, оседлают и пригонят коней, которых совхоз выделил Хиляевым во временную аренду за небольшую плату, а иногда бывало, что и без оплаты договаривались. Вся станица – друг другу сваты, кумовья да братья, одни другим помогают и выручают. Зарплаты небольшие, вот и крутятся все, кто как может.

Василиса с женщинами вначале будет наблюдать за тем, как мальчишки на конях месят красную глину. Мужики, словно в топку, подбрасывают солому в огромную яму, постоянно добавляя воды из огромной бочки, стоящей рядом. Потом все вместе будут помогать мужчинам укладывать готовую смесь в специальные деревянные формы для саманного кирпича. Мужчины вилами выбрасывают из замеса огромные комья влажной глины с торчащей соломой, а женщины и подростки – кто лопатами, кто ведерками – разбирают и складывают в деревянные формы, все вымазанные охристой глиной, с шутками, песнями и прибаутками. Смех, крики, весело. Все перепачканные и смешные, подшучивают друг над другом, а в конце еще и хозяина дома могут выкупать в оставшейся жиже. Обливают и желают, чтобы дом долго жил.

Кони ходят по кругу, топчутся недовольно, укрощенные пацанами. После замеса женщины столы будут накрывать, застолье – обязательно. Будут угощать всех, кто на помощь пришел.

Для молодежи замес был большим праздником, на котором все вместе делают одно дело, себя показывают, на других смотрят. А сколько молодых семей сложилось в станице, познакомившись на замесе! Потом и их дома строили всем миром.

Летом замесы были то в одном, то в другом дворе – саманный кирпич должен хорошо просохнуть, для этого нужна жаркая погода. Каждый раз подростки с удовольствием присоединялись, и были уже те, кто филигранно управлялся с лошадью. Конь-то – он живой, может встать в яме, заупрямиться, отказаться работать, – непростое это для коня дело, неохота ему, увязая в глине, перетаптываться, перемешивать маслянистую густую массу, пахнущую по́том и соломой.

Опытные наездники коня уговорят, дело сделают и гордые ходят, похвалу от хозяев получают. Игорь тоже выучился с лошадьми договариваться, частенько вместе со своим другом Пашкой на скотном дворе и в конюшне время проводил, всех совхозных лошадей знал, поэтому в сезон замесов они оба были нарасхват в станице.

Сегодня день выдался особенно жарким. Семь утра. Солнце, не стесняясь, транслирует дневную жару, вот так вот сразу, без прогнозов, без заигрывания, сплошным потоком. Еще чуть – и будет негде скрыться, даже тень великанов-ясеней, стоящих вдоль центральной улицы станицы, не спасет. Виноградные лозы, заботливым тентом накрывающие все дворы, не обещают прохлады, усиленно наливая стремительно спеющие грозди, ловя подоспевшее солнце.

Сегодня горячо будет всем – и людям, и лошадям. Огромная бочка воды уже привезена, стоит, напитывается солнечными лучами, прогревая свое водяное прохладное нутро. Жирная охристая глина, тем же заботливым трактором перемещенная заранее с родных берегов Азовского моря во двор Хиляевых, за пару дней успела заветриться и начала подсыхать, прощаясь с остатками влаги, превращаясь в растрескавшуюся каменную твердь, стремительно обесцвечиваясь, словно выгорая на солнце, отдавая ему лучшие краски.

Брат с друзьями договорились встретиться около Дома культуры и потом вместе пойти на конюшню, забрать лошадей. Некоторые из хлопцев не виделись бо́льшую часть лета: кто-то уезжал на подработку, кто-то помогал родителям в совхозе, некоторые ездили в трудовой лагерь. Встретившись сегодня, они с увлечением рассказывали, как провели это лето, делились своими новостями.

Василиса стояла в сторонке от брата с его компанией, то и дело поглядывая на дорогу в ожидании Наташи, которая должна была к ним подойти, да отчего-то задерживалась.

Все утро вместо домашних дел Васька прокопалась в шкафу, решая, что же ей надеть так, чтобы было прилично и удобно, по-рабочему, ведь она к вечеру вся в глине будет, но чтоб при этом не выглядеть пугалом – вокруг будет полно парней. Выбор пал на старую отцовскую футболку белого цвета, которая чуть прикрывала ей бедра, и школьные тренировочные штаны.

В брюках и блузке идти было нельзя: отец выступал категорически против женщин в брюках или, не дай бог, в джинсах. Поэтому у нее и брюк-то не было, хотя в шортах или джинсах было бы очень удобно работать. А ведь у некоторых девчонок были джинсы – так здорово сидели на них, подчеркивая фигуру!

В платье или юбке идти тоже нельзя: наклонишься, пока будешь глину раскладывать, и все твое исподнее наружу, неприлично это, осуждающе звучал в голове голос матери. Поэтому она надела треники, подкатав их до колен и избавившись таким образом от ненавистных штрипок-петель, надеваемых на стопу, чтобы тренировочные штаны держались и не подскакивали – ткань у них была тонкая, моментально вытягивалась на коленях, а про цвет Василиса старалась вообще не думать – непонятный линялый синий ее раздражал. Ну как можно было использовать такой краситель?!

Видимо, чувство прекрасного в ней было врожденным, перешло от матери, которая, несмотря на то, что в магазинах почти ничего из стильных вещей купить было нельзя, удивительным образом как-то умудрялась выглядеть по последней моде из журналов «Бурда» и «Верена». Эти красочные глянцевые журналы привозили в станицу из Ростова или Москвы, передавали из рук в руки, снимали копии выкроек, перерисовывали модели и шили у портних.

Мама не просто заказывала платья из этих журналов для себя, а затем и для повзрослевшей дочери, она еще и вносила свои коррективы в модели, объясняя собственные идеи швее. Потом многие модницы станицы охали, ахали и просили сшить им так же, как у Гали Бондаренко.

В результате Васькиных раздумий возле шкафа и выбора между красивым и уместно-удобным из зеркала коридорного трельяжа на нее смотрела худощавая девчонка с высоко уложенной в корзинку смоляной косой, открытым высоким лбом, обрамленным выбившимися завитками кудрей, и темно-синими глазами цвета южной ночи. Далее взгляд Василисы опускался ниже, и там ей всё не нравилось, но ничего не поделаешь, придется идти так.

Вздохнув, она вытащила из ящика под трюмо мамин бязевый белый с мелкими звездочками синих васильков платок, накинула его на голову, перехватив под уложенной косой и сдвинув повыше со лба, осталась довольна собой, насколько это возможно, и бегом спустилась со второго этажа – догонять уже вышедшего со двора брата.

– Игорь, Игорек, ну подожди меня, я уже! – кричала запыхавшаяся Василиса, на бегу поправляя съехавшие с коленей отвороты тренировочных штанов. У калитки задержалась, глянула на удаляющегося брата и быстро вернулась в дом, схватила с вешалки свою хлопковую рубашку в мелкую белую с синим клеточку – брат из нее давно вырос и отдал Ваське, – обвязала рубашкой бедра, перекинув узлом рукава внизу живота, еще раз окинула себя взглядом, решив, что теперь похожа на Нину из «Кавказской пленницы», и, довольная собой, кинулась догонять брата.

Дом культуры располагался в длинном трехэтажном здании с помпезным крыльцом и колоннами. Он был точной копией здания детского сада, куда ходила сама Василиса, ее брат и сестра, – детсад «Лучик», лучший в станице. Внутри помещения были большие окна с низкими широкими подоконниками, на которые детвора забиралась и провожала грустными взглядами спины удаляющихся на работу родителей. Некоторые даже плакали, но буквально пара минут, чей-то смех, призыв воспитателя – и подоконники пустели, а их недавние обитатели уже вовсю весело ворковали в группе.

На лестничных пролетах – высокие окна от первого до третьего этажа, украшенные разноцветными витражами, созданными художниками по заказу совхоза. Тематика витражей у детского сада и Дома культуры различалась. Для детей художник изобразил маму с малышами на руках в окружении цветов, для заведения культуры – различные виды музыкальных инструментов.

Василиса любила эти картины из стекла. Находясь внутри помещения, рисунок полностью разглядеть невозможно, он состоит из слишком крупных элементов. Зато можно было рассматривать мир через желтое или красное стекло, и тогда пасмурная зимняя погода казалась светлой и солнечной, предметы меняли очертания и цвет – например, зеленые деревья через синее стекло представали черными сказочными великанами с сидящими на ветках русалками, словно картинка в театре теней, который однажды приезжал к ним на гастроли. Она больше нигде не видела таких цветных окон.

Ожидая Наташу, Василиса смотрела на свое отражение в стекле – да, платок ее немного украсил, конечно, но вот эти штаны… Не нравилась ей девушка в отражении! Чуть сместив фокус, она стала разглядывать Игоря и его друзей, не узнавая их, настолько они изменились, стремительно повзрослев за это лето. Раньше были пацаны – чуть старше ее, но все-таки мальчишки, а сейчас перед ней молодые мужчины, с которыми вот так запросто не побегаешь и не поныряешь за рыбой, робко даже просто подойти к ним. Чем-то неуловимым они разительно отличались от себя же вчерашних.

Игорек был старше Васьки на три года, ему осенью в армию уходить. На сестру смотрит свысока, то вроде опекает – внимательно следит, чтобы к ней разные подозрительные, с его точки зрения, элементы не приставали, чтобы вела себя скромно, от друзей своих тоже оберегает, удерживает при себе, то, наоборот, говорит ей: «Кыш, мелочь, тут взрослые собрались!» Это когда с пацанами стоит и курит смело – взрослый же уже, а она хочет рядом с ними побыть, ей интересно послушать, о чем они говорят, поучаствовать, высказаться наравне, а потом с Наташей и другими девчонками обсудить.

Сегодня она на «мелочь» обижается, брат чувствует это, смотрит виновато, но перед друзьями рисуется и продолжает с ней разговаривать свысока.

«Тоже мне, взял моду! Хотя и правда, зачем ему постоянно сестра под ногами. У парней свои разговоры». – Василиса с неохотой, но отходит в сторону, вздыхая про себя о тех временах, когда они были намного меньше и почти на равных… Хотя, конечно, нет, не на равных, их ведь разделяют целых три года. Интересно, как Игорь жил три года с родителями и без нее, и без Риты. Совсем один был. Ей никогда не испытать такие ощущения. Недавние мысли вернулись к ней.

Когда Василисе было около тринадцати, на одном из семейных праздников в доме брата отца ее усадили на краю стола. Отмечали юбилей ее дяди, дело было летом, сидели во дворе дома за длинными столами, щедро уставленными традиционными станичными яствами. Взрослые вели разговоры, поднимали рюмки и произносили тосты. Ребятня – Васькины двоюродные братья и сестры – сновали там и тут, мешали взрослым, играли в прятки, то и дело хватая со стола то вкусный пирожок, то круглую ватрушку.

Отец сидел рядом с братом, мама помогала женщинам ухаживать за гостями. А Василису усадили рядом с бабой Симой и наградили коляской с младшей сестрой. Так она и просидела почти весь праздник, приглядывая за сестрой и общаясь с бабушкой, пока та не отпустила ее побегать с другими внуками. Рита в коляске наотрез отказывалась лежать, как ее ни укачивали. Пришлось Василисе то и дело ее на руки брать. Малышка отталкивалась ножками от колен сестры, подпрыгивала, хохотала, улыбалась розовыми деснами и все норовила пальчиками за Васькины банты схватиться.

– Ба, а ты кого больше любишь? Игорька, меня или Риту? – тихо спросила Василиса у бабушки, поймав ее полный любви взгляд, обращенный на маленькую, похожую на живого розового пупса Маргариту. С трудом удерживая вертлявую сестру на коленях, Василиса прислонилась к бабусиному плечу и, не глядя ей в глаза, напряженно ждала ответа.

– Как – кого сильнее люблю? Это что ты придумала? Всех люблю одинаково! – Серафима Игнатьевна сердито глянула на внучку, обняла за плечи и чмокнула в макушку, растерявшись от вопроса. Ну вот как тут ответить?

Сама же сидела и вспоминала каждого из своих семерых сыновей. Как можно кого-то больше или меньше любить? Все они такие разные, непохожие, и каждый – твой единственный, самый любимый, для каждого есть место в сердце матери.

Как-то не задавали ей сыновья таких вопросов. Может, оттого, что мальчики, а может, просто некогда ей было с ними по душам-то говорить, то в доме, то со скотиной, то в поле – всюду работа была, и дети тут же все работали при ней.

Это сейчас она может вот так на лавочке сидеть, пока праздник вокруг, и с внучкой от старшего сына говорить. Кого же она больше любит? Да и внуков-то у нее, кроме как от Мишки, еще от шестерых сыновей. Богатая она бабушка, а быстро соображать так и не научилась.

– Знаешь, Васенька, я тебя люблю на целых двенадцать лет больше, чем Маргариту! – торжественно произнесла Серафима Игнатьевна, найдя наконец, что ответить.

– На двенадцать лет больше? – задумчиво протянула Васька.

– Ну конечно, я же тебя знаю дольше на двенадцать лет, и все эти годы очень люблю, а с Ритой только год назад познакомилась и люблю ее всего один год.

– Ну, бабуля! Вот ведь ты какая! – рассмеялась Василиса. Рита у нее на руках, заметив улыбающуюся бабушку и сестру, тоже залилась звонким смехом.

– И эти двенадцать лет, внучка, у нас с тобой навсегда останутся! – очень довольная своей неожиданной находчивостью, улыбаясь, добавила Серафима Игнатьевна.

Все приятели брата были и ее друзьями – во всяком случае, Василиса их таковыми считала. Это участь младшей сестры при старшем брате. Василиса ухаживала за Игорьком, а он за ней присматривал. Отводил в садик, потом в школу, днем брал везде с собой с малолетства. Мама не разрешала оставлять ее одну, а он хотел с ребятами играть, так вот и играли все вместе – с бесполезным «довеском» Василисой, которую Игорь таскал за собой, как хвост.

Так и сложился их неразлучный квартет – старый велик с «мужской» поперечиной-рамой и скрипящим на каждой кочке багажником, собранный для них отцом из остатков бог знает чьих древних велосипедов, худощавый белобрысый Игорек, чернявая Василиса и рыжий с подпалинами, чуть косолапый пес Юстас породы «благородный дворянин», как говорил про него отец.

Юстас с рождения был собакой непростой судьбы. Еще щенком он попал под машину, выкатившись на дорогу в неурочный час. Повредил переднюю лапу, на которую теперь чуть припадал, перемещаясь за их великом танцующей походкой. Он был рожден от чистопородной овчарки, принадлежащей одному из братьев отца, в результате ее большой любви с залетным гастролером – псом, который вместе со стаей прибился к их станице со стороны моря, где много бродячих собак шастают в поисках счастья, особенно по осени. Пока отец с братом были в море, овчарка ждала на берегу и дождалась, огорошив через несколько месяцев всю семью пушистым приплодом из трех забавных толстолапых щенят. Двоих забрали в другую станицу, а будущий Юстас, повредивший лапу, был никому не нужен, пока Васькина мама на одном из праздников в доме свата не влюбилась в смешного, похожего на медвежонка щенка, сжалилась и забрала его к себе домой.

Почему Юстас? Папа в то время увлеченно ловил все серии недавно вышедшего на экраны фильма про Штирлица. Позывной главного героя – Юстас и стал именем щенка, который все время куда-то норовил залезть. Шестилетняя Васька таскала его за собой в дом, в постель, в комнаты – его везде обнаруживали по маленьким лужицам. Папа ругался и приговаривал, наступив носком в след очередного щенячьего преступления: «Юстас никогда еще не был так близок к провалу». Так он и стал Юстасом, вырос в громадного лохматого пса – любимца всей семьи и недруга очередного петуха Молчуна.

Отец соорудил для него большую будку, в которой Юстас прятался от солнца и дождя, а днем, во время их с братом прогулок, всегда был рад составить компанию и охранял Василису на пляже, грозно рыча на приближающихся залетных родственников своего возможного отца.

Так они и носились по станице втроем плюс скрипящий велик, собирая ватагу друзей брата по дороге к морю, до которого было минут десять восхитительной езды навстречу соленому ветру, через поле с глазастыми подсолнухами летом и через акации, от аромата которых можно захмелеть, цветущих в меже на границе полей, весной. Василиса была единственной девчонкой средь мальчишеской шебутной банды, ее вроде не принимали всерьез – так, довесок, мелюзга – и в то же время вовлекали в свои игры, давая порой пренеприятнейшие задания под предлогом «если хочешь играть с нами». Цель этих заданий на самом деле была отделаться от надоевшей маленькой девчонки.

– Если хочешь сегодня с нами рыбу ловить и купаться ехать, то обещай, что прыгнешь животом на газету, – усаживаясь на велик и грозясь уехать без нее, говорил Игорек, поглядывая на хохочущих друзей.

– Зачем? Как это – на газету? – Василисе было семь, по смеху мальчишек она понимала, что это смешно. Да и как Игорек может плохое предложить? Кивала и соглашалась: – Ты мне покажешь как? – отчего друзья брата закатывались от смеха еще больше.

Она забиралась на багажник велика, обхватывала брата за талию, Игорь командовал Юстасу: «Вперед!» – и вот они уже на море. Сейчас она хорошо знает, что такое «животом на газету». На воде стелют газету, ты забираешься пятками на «замок» из четырех мальчишеских рук, сцепленных крестом, обхватываешь мальчишек за шеи, они считают хором до трех и на «три» подбрасывают тебя в небо над водой что есть мочи. Ты летишь и потом плюхаешься со всего маху животом на ту самую газету, ждущую тебя на водной глади. Адская боль скручивает все тело от удара о, казалось, тонкую бумагу.

Она терпела. Слезы наворачивались, но с мальчишками плакать нельзя, иначе обсмеют и своей не станешь. Подныривала от боли, проплывала рыбкой к берегу, когда боль чуть отпускала, выпрыгивала из воды, стараясь изо всех сил не разреветься – она же смелая, как они.

– Я сделала! Всё? Идем рыбу ловить?

Сколько их еще было пройдено, тех смешных и жестоких детских испытаний! Хотя тогда они не казались ей жестокими. Брат ее любил, возился с ней, а она рада была быть при нем, просто у мальчишек всё не так, как у девчонок, с которыми Василиса дружила только в саду и в школе. С мальчишками совсем по-другому и намного интереснее. Так она постепенно стала своей – пацанкой, выдержавшей все выпавшие испытания.

Когда же родилась Маргарита, Василиса почти перестала ездить с братом. Она повзрослела, перешла в статус старшей сестры и теперь гуляла с коляской или возилась с малышкой дома. А ее раннее «мальчишеское» детство навсегда осталось в ней той тонкой, натянутой от самых пяток и до голубого манящего неба, струной, которой она становилась, летя со сцепленных над водой рук, зажмурившись от страха и предстоящей боли, на покачивающуюся на блестящих волнах безобидную газету.

Разглядывая ребят, Василиса размышляла, мог бы кто-то из них ей понравиться не как друг, а как… Тут мысли сбивались. Парень? Муж? Жених? Может, это будет любовь? Вот так вот – раз, и она сразу поймет, что это любовь?

Или как это происходит? В романах, которые она читала, все было слишком ненастоящее какое-то, что ли, далекое от реальной жизни Василисы Бондаренко. Она не могла представить в своей жизни те ситуации, которые описывали авторы.

Вообще-то, Василиса читать любила и глотала запоем Хемингуэя, Дюма, Брэдбери, Конан Дойла и других авторов, любезно рекомендуемых ей школьным библиотекарем Валечкой, которая пришла к ним работать сразу после колледжа и была ненамного старше Василисы. Вкусы у девушек совпали, и Валечка активно способствовала расширению литературного кругозора Василисы. Несмотря на это, нужно сказать, что Василиса с трудом преодолевала, например, страницы пухлого тома романа Толстого «Война и мир», особенно трудно шли сцены войны, и она даже с некоторым раздражением перелистывала страницы в поисках той самой любви.

– Эта девушка – такое сокровище, такое… Это редкая девушка… – говорил Пьер о Наташе Ростовой. Милое впечатление о Наташе, которую он знал с детства…

Ну вот разве хоть кто-то из их станичных пацанов может так красиво и романтично сказать о ней? «Это редкая девушка…», «Милое впечатление от Василисы, которую я знал с детства…» – пыталась она примерить на себя. Однозначно – нет. А если нет, то как это будет выглядеть? Что говорят друг другу? Из чего рождается та самая любовь, которая на всю жизнь? Хотя бывает ли она на всю жизнь?

Теперь Василиса поглядывала на отца с матерью не так, как раньше.

Она всегда считала, не задумываясь, что между родителями любовь. Хотя нет. Не так. Она всегда знала, что у них семья, а семья – это, безусловно, любовь, но только любовь эта не такая, как у Пьера к Наташе или как у Сони к Раскольникову.

Достоевский был, на удивление Валечки, проглочен Василисой буквально за неделю. Потом она, потрясенная, месяц ничего не брала в библиотеке, находясь под тягостным впечатлением от переполнявших ее неоднозначных эмоций.

«Тварь дрожащая или право имею?»

Убить для себя и чтобы разобраться в себе? А Соня, как она с этим жить стала? В общем, вопросы роились и путались, обсудить было не с кем, да она и стеснялась такое обсуждать, какое-то это слишком личное, как про это говорить? Ведь она – это ж надо подумать! – оправдывала Родиона Раскольникова. Хотя тут же его и порицала. Странные ощущения. Запуталась вконец Василиса.

Это собственное внутреннее разногласие пугало Василису, которая до этого считала себя вполне понятной и четко отличающей хорошее от плохого. Теперь же она стала на многие окружающие ее события, поступки людей и их отношения смотреть по-другому, осознавая, что все, видимо, не так просто и однозначно, как она думала. Эти размышления и чувства совпали со взрослением, с переменами в организме. Чем дальше, тем запутаннее и от этого еще интереснее казалась ее жизнь.

Она присматривалась к отношениям отца и матери. Даже позволяла себе думать о том – о боже! – есть ли у них близость в постели и как, а еще интереснее – когда это происходит. Знания «об этом» она уже получила от девчонок в школе, в частности от Наташи, своей новой подруги, приехавшей в станицу из Москвы. Дома у Наташи были журналы и книги, отпечатанные на машинке, сшитые вручную толстыми красными нитками. На белых листах с такими привычными буквами были написаны совсем непривычные и даже неизвестные слова, так ловко сложенные в предложения, от чтения которых почему-то разыгрывалась фантазия, начинало ныть внизу живота, скручивало изнутри, а потом все неожиданно взрывалось какой-то тянущей обволакивающей радостью, после чего уже не хотелось больше ничего читать и становилось стыдно, хотелось выбросить эти не принадлежащие ей листки, зарыться с головой в постель, забыть все, что с ней сейчас приключилось, и больше никогда, слышишь, никогда не думать о таком и не делать это!

Наташа принесла их в школу, завернув в синюю с мелким белым цветочком ткань. Показала кусочек текста на переменке в туалетной комнате, придя туда с портфелем.

– Смотри, что я тебе принесла! Только никому! – Наташа приоткрыла портфель, вытянула оттуда синюю ткань, свернутую в рулон. – Это я у родителей случайно обнаружила, сама уже прочла, потом смотрю, они вроде не пользуются, лежит у мамы в комоде под постельным бельем на одном месте… Ну, запомнила, как лежит, и тебе притащила на пару дней.

– А что это? Зачем ты принесла? Книга, что ли? А спрятала так зачем? – Василиса было потянулась за листочками, чтобы посмотреть текст.

– Ты что? – полушепотом прикрикнула Наташа. – Не нужно тут смотреть. Дома, когда одна будешь в комнате и точно никто не придет, тогда посмотришь.

– Ну ладно, – растерянно ответила Василиса, забрала сверток и засунула его поглубже в свой портфель. – А зачем ты мне это принесла? Там что-то интересное? А почему никому не говорить?

– Ой, ну что ты всё вопросы задаешь? Обсудить с тобой хочу и поделиться. Ты такого точно никогда не видела и не знала, а нам пора бы уже знать, – многозначительно ответила Наташа.

Так Василиса случайно узнала во всех подробностях, чем же, вполне возможно, занимаются в спальне родители, когда папа, приобняв маму, с загадочной улыбкой уводит ее в спальню со словами, что всем пора спать. От сделанного открытия Василиса поняла, что теперь смотреть на отца и мать как прежде она не может. И это есть любовь? Об этом не дописали в тех романах, что она прочла? Листочки Василиса давно вернула Наташе, поблагодарив за просвещение и наотрез отказавшись это обсуждать, сказав, что совершенно не понимает, как об этом говорить. Обсуждать-то она не стала, но что делать с теми мыслями и фантазиями, которые теперь обосновались у нее в голове?

Мысли, доводившие ее периодически до чего-то сладостно-липкого, с молочно-приторным запахом свежести, сочащегося во впадинке между ног, остались с ней, прочитанное снилось и не отпускало. Она хотела обсудить это с мамой, но никак не могла придумать, как же начать этот разговор. «Мам, ты знаешь, я знаю, что ты не знаешь о том, что я это знаю…» Бред! Нет, нет и еще раз нет!

Она еще ни с кем толком не встречалась, хотя некоторые одноклассницы уже вовсю гуляли с ребятами. В станице с этим было строго, хотя, наверное, все-таки не столько в самой станице, сколько в конкретных семьях. В ее семье просто так начать с кем-то встречаться, обозначить его прилюдно женихом, а себя невестой было нельзя, да и просто парнем обозначить тоже было невозможно. Будущего претендента обязательно должны были одобрить в семье, в первую очередь брат, потом маме показать, а там уже если все будет действительно серьезно, то отцу представить. Об этом ей во время нескольких ненавязчивых бесед поведала мама, начиная разговор как бы невзначай, решив дать наставления вмиг повзрослевшей дочери, не подозревая о степени ее просвещенности в этих вопросах и будучи обеспокоенной отсутствием женских дней, про которые она у дочери спрашивала и которые так и не наступали, что в пятнадцать лет было уже подозрительным и даже аномальным.

Первый раз на эту тему она с мамой заговорила в месте неприятном и оставшемся в ее памяти надолго, а как потом показало время, и изменившем навсегда ее жизнь – в районной больнице, куда Василису направили после медосмотра в школе, предварительно вызвав к врачу ее маму.

Совхоз заботился о своих работниках, их семьях и детях. Для людей труда было организовано все – начиная от питания на рабочих местах и заканчивая медицинским обслуживанием и воспитанием детей. Сами по себе зарплаты были не такие уж и большие, скорее средние по стране. Но социальные льготы это с лихвой компенсировали. Для детей были организованы ясли, куда можно было передавать для присмотра детей грудничкового возраста, которые даже еще ходить не научились, детские сады с изобилием кружков, развивающими занятиями, медосмотрами и логопедом. В садике был предусмотрен изолятор, где дежурили врач и воспитатель. Если у ребенка обнаруживалась температура, родителей не беспокоили и от работы не отрывали, а бережно перемещали заболевшее дитя в отдельный бокс под наблюдение врача.

В школах станицы работали опытные педагоги, которых совхоз раз в полгода направлял на повышение квалификации, закупались самые новые пособия и оборудование для лабораторных кабинетов, библиотечный фонд пополнялся новинками периодических изданий и художественной литературы. Выпускники станичных школ поступали в высшие учебные заведения Краснодара, Ростова-на-Дону, а то и уезжали учиться в Москву или Ленинград, чтобы потом вернуться и работать на благо родной станицы. Для учеников школ проводились регулярные диспансеризации. В начале и конце учебного года учащихся водили в станичную поликлинику, измеряли рост, вес, проводили санацию ротовой полости. Их осматривали хирург, кардиолог, невропатолог.

После очередного такого планового осмотра в девятом классе Василиса попала в больницу.

Учебный год только начался, и, как обычно, им объявили про диспансеризацию. Девятые классы собирались и согласно графику вместе с классными руководителями шли в станичную поликлинику. Все привыкли и даже любили это мероприятие, потому что в этот день их отпускали пораньше и тот, кто не был в группе продленного дня или в кружках, мог идти домой или остаться на школьном дворе играть в мяч. Сентябрь всегда теплый, солнечный, а тут такая свобода – лето, продлись! Все старались как можно быстрее пройти врачей, сравнивали рост и вес, увеличившиеся за лето. В младших классах и мальчишки, и девчонки соревновались, кто сколько прибавил веса и роста, периодически вскрикивая: «Ну, ты даешь, Иванов, аж на пять сантиметров! А у меня всего три!», «Классно, Гусева, да у тебя что-то выросло! Ты такая тощая весной была, а сейчас на три килограмма больше!»

В старших же классах ситуация менялась. Они больше не были детьми с официальной точки зрения, их переводили в ведение подросткового врача, под контролем которого они росли до восемнадцати лет, после чего переходили во взрослую поликлинику.

Подросшие за лето пацаны радовались изменившемуся росту, соревнуясь, кто из них стал выше, играя друг перед другом округлыми мускулами – так, чтобы и девчонки, стоящие в очереди в коридоре, заметили их возмужание.

А вот девочки, наоборот, с тревогой ждали взвешивания, измерения роста, а тут еще им объявили, что с этого года всем обязательно нужно пройти какого-то гинеколога. Только девочкам.

Пока стояли в очереди, перешептывались, делясь историями и ужасами.

Самая опытная из всего класса по части взаимоотношений с противоположным полом Люся Бельченко – она уже год встречалась с десятиклассником и даже успела весной проводить его в армию – пугала всех стоящих в очереди одноклассниц, что там не просто врач смотрит, а проверяет, было у тебя уже с парнем что-то или нет, а потом родителям и классной все рассказывает.

– Для этого самого, чтобы нас проконтролировать, это обследование и придумали. Это что-то новое; помните, в прошлом году ничего такого не проходили. Я слышала, что восьмиклассница из школы на горке родила этим летом, поэтому нам всем теперь такую проверку проходить во избежание сюрпризов! – Люся стояла первой в очереди в неприятный кабинет и сквозь зубы, зловещим шепотом информировала одноклассниц, нагоняя на всех страх.

Первыми в кабинет зашли Наташа Ткаченко и Мила Солюнова. Наташа была новенькая и только перешла в их школу, приехав из Москвы. Их не было некоторое время. Потом дверь отворилась, и одна из девушек вышла из кабинета как раз в тот момент, когда Люся делилась своими мыслями.

– Да что ты придумываешь? Ничего такого там не смотрят, – спокойно сказала, одергивая платье и поправляя волосы, уже вышедшая от врача Наташа.

– Ой, вы ей верьте больше! Это же москвичка, она поди давно там с парнями трется, вот и не боится ничего, а у нас в станице за это отец с матерью первые распнут и на порог больше не пустят. – Люся тараторила авторитетным громким шепотом, ей было важно выделиться из всех девчонок и показать вновь прибывшей выскочке, кто тут главный.

Василиса со стороны наблюдала за происходящим. Ее лучшая подруга Люба Ильевская, с которой они дружили с детского сада, уехала из станицы и больше не будет ходить в их школу. Ее семья переехала в Ростов-на-Дону. Василиса грустила и раздумывала, с кем она теперь будет дружить, ходить вместе в школу и на бальные танцы, которыми занималась с первого класса.

– При чем тут Москва? – вежливо поинтересовалась новенькая Наташа. – Чтобы, как ты говоришь, тереться с парнями, необходимо в Москве жить? Вы тут какие-то другие, что ли? Особенные? И врачи тут у вас не такие, и парни тоже? – Она посмотрела на Люсю и улыбнулась. Та начала было отвечать, как из кабинета выглянула медсестра и вызвала на прием Люську и ее ближайшую подругу.

Оставшиеся в очереди обступили Наташу и стали расспрашивать про жизнь в Москве. Василисе понравилось, как держалась Наташа. Сама она, наверное, оробела бы в такой ситуации: мало того что никого не знаешь, так еще и в поликлинике, да еще и Люська подначивала, и мальчишки из их класса периодически, якобы случайно, проходили мимо и отпускали всякие колкости. А Наташа говорила так, будто бы она вместе с ними с первого класса училась, держалась свободно и отвечала на вопросы, не всегда приятные, дружелюбно.

– Наташ, а что там спрашивают и как смотрят? Там одна врач или еще медсестра? – Василиса подождала, когда девчонки перестанут закидывать новенькую вопросами, и поинтересовалась именно тем, что хотело узнать большинство. – Девочки, не галдите, дайте Наташе рассказать, что вы, ей-богу, слова вставить не даете! – чуть повысив голос и, как дирижер, взмахнув рукой вниз, словно понижая звук, обратилась она к одноклассницам.

– Все там спокойно. Спрашивают, есть ли месячные, когда начались, есть боли или нет. – Наташа стояла в окружении девчонок, вроде такая же, как все, а вроде и нет. Коренастая, с прямыми русыми волосами и глазами болотного цвета на круглом широком лице с розовыми припухшими губами, она была какой-то основательной, что ли, будто она старше их всех и уже хорошо разбирается в этой жизни.

Василиса со стороны разглядывала Наташу, видя в ней будущую хозяйственную жену, которая мягкой рукой не даст спуска ни мужу, ни детям, рассудительную, хозяйственную, все при ней будет, и детишек полон дом – представила себе Василиса, тут же подумав и немало удивившись этой мимолетной мысли, что себя она отчего-то в подобной роли не видит.

– А если нет… этих, ну как их… месячных? – тихо спросила Васька и сама себе удивилась – как это она смогла вот так, в коридоре, при всех задать подобный вопрос.

– Нет? Так ты скажи, для этого и осмотр, чтобы узнать, всё ли с нами в порядке, а не чтобы нас на чистую воду вывести, как тут некоторые предполагают. – Она кивнула головой в сторону кабинета, куда зашла Люська.

– Да уж, эти некоторые, – Василиса так же кивнула головой в сторону кабинета, – сами хороши.

Она зашла к врачам вместе с еще одной девочкой из класса, Катей Вороновой. Пока одна раздевалась, вторую опрашивали.

– Живешь?

– Живу! – гордо ответила Катя.

– Тогда давай на кресло, – вздохнув, скомандовала грузная пожилая женщина-врач. – Люб, давай зеркала, – попросила она у медсестры. – У нас тут женщина пришла, – торжественно заключила врач и пошла к раковине мыть руки.

– А ты сядь пока на стул, – обратилась к Василисе медсестра.

Василиса присела на стул рядом с врачом. Ее колотил мелкий озноб от страха или от холода, хотя на улице было очень тепло… Может, от белоснежного кафеля на стенах и страха, пропитавшего воздух, было зябко. Она решила, что, раз у нее нет месячных, что-то с ней не так, и мало ли что будут ей делать.

«Вот ведь! Кто бы знал, что нас сюда поведут… Нужно было с мамой поговорить», – раздумывала Василиса.

Вот только с мамой все реже и реже получалось именно поговорить, хотя они виделись и вместе что-то делали каждый день, но это было совсем не то, чего она хотела и без чего скучала, опустошая себя и ища, чем заполнить эту нарастающую пустоту. Ей не хватало тех разговоров, которые у них были раньше, когда мама заходила к ней вечером перед сном или, наоборот, тормошила ее по выходным с утра, а потом могла залезть к дочке в постель, читать вслух книжку, не желая вставать и дав ей вволю поваляться, обложившись мягкими игрушками.

К ним присоединялся и мурлыкающий кот. Он запрыгивал в окно Васькиной комнаты после ночной гулянки, уютно пристраивался в ногах у обеих, вроде как его и не видно.

Потом мама могла вскочить и начать бросаться подушками, плюшевыми медведями, гоняться за дочерью по коридору, вовлекая в игру Игорька и отца, загнать обратно на кровать, повалиться и щекотать до визга.

Когда мама ждала Ритусю, на последних месяцах она часто была дома, на работу ездила мало, и это было удивительное время. Василиса прижималась к ее животу и слушала, как там малыш. Ей очень хотелось именно сестричку. Они с мамой фантазировали, как назовут, если будет мальчик и если девочка.

– Гера, или нет, лучше Геракл – он же сильным будет! – выдавала Василиса один вариант за другим. – А если девочка – Фрося!

– Почему Фрося?

– Ну, не знаю…

Они спорили, рассуждали, несли свои варианты отцу, хихикали, как две девчонки. Потом вместе шли на кухню.

Васька залезала на высокую деревянную лавку, покрытую полосатым ковриком, связанным из старых лоскутов. Эти коврики мама сама вязала зимними вечерами и на Новый год раздаривала всем вокруг. Мама доставала огромную стеклянную банку с мукой и высыпала на стол пыльную горку, прозрачное облако от которой оседало на Васькиных темных волосах, словно ранний снег. В центре муки делала ямку, куда разбивала оранжевое, еще чуть теплое яйцо. Они вместе замешивали тесто для маминого фирменного пирога «Кушай дальше». Он состоял из множества маленьких пирожочков с разнообразными начинками, на которые порой шло все, что находилось в кухне: вареные яйца с зеленым луком, недоеденная в обед тушеная капуста – мама добавляла в нее еще кусочки домашней колбасы для аромата и смака, как она говорила. Пирожки с маком и изюмом, а то и с виноградом или яблоками, если осень, с вишней и персиками в начале лета, с клубникой весной, с густым янтарным вареньем зимой.

Мама всегда умудрялась изобрести «из ничего» десять – двенадцать начинок. Пирог и название-то свое получил от размера пирожков и количества начинок. «Кушай дальше, еще не все попробовал», – приговаривала мама, угощая. Так они и стали называть ее пирог.

Они вместе лепили эти ноготковые пирожки, плотно укладывали их на огромную чугунную, черную от сажи и нагара сковороду – непременную компаньонку их большой русской печи, смазывали сверху молоком, смешанным с яйцом, обмакивая кисть из гусиных перьев в керамический горшочек с отбитым краешком – им еще мамина бабушка пользовалась. Затем пирогу давали расстояться, подрасти, начать дышать. Ждали, пока он не заполонял всю сковороду, стремясь сбежать из нее: тут-то наступала пора подхватить ее за ручки-ушки с двух сторон и, вместе дотащив до устья печи, задвинуть поглубже, туда, где в глубине был жар и тлели, щедро делясь теплом, поседевшие угли.

Василиса любила мамины вечера, и хоть они часто вместе что-то делали – убирали, стирали, протряхивали, выметали, полоскали и еще много-много всяких «-али», но именно в моменты создания пирожкового пирога им всегда было очень весело, потому и рождались их неповторимые душевные разговоры.

Мама в эти моменты была как и не мама, а будто Люба – лучшая подруга Василисы. Ей можно было пожаловаться на Сашку из соседнего класса, который вечно норовил поставить подножку и отобрать портфель.

– Так он же просто без ума от тебя! – хохотала мама, перегнувшись через весь стол, чтобы стереть с дочкиной щеки следы вишни или клубники – смотря с чем была начинка, которую Васька деловито дегустировала по ходу лепки.

Можно было обсудить несправедливость классного руководителя, боязнь возвращаться вечером после танцев:

– Мам, там так темно при выходе из Дома культуры, а я одна иду, Любе-то в другую сторону.

– Так давай попросим Игорька тебя встречать! Или ты не хочешь больше ходить на занятия танцами и поэтому завела разговор? – Мама обеспокоенно смотрела на Василису, а потом прищуривала глаза, обходила стол, прижимала к себе дочь…

Обе сидели рядом на лавке в ожидании дозревания пирога, пили сливочное вечернее молоко, цедя его по глотку из белых в синий горошек одинаковых кружек, которые им подарил отец на какое-то Восьмое марта («Одинаковые маме и дочке – нашим женщинам, да, Игорек?»), и говорили, говорили.

Сегодня же таких моментов в жизни Василисы почти не было. То ли она стала взрослой, то ли мама от нее отдалилась, но они больше почти не общались как друзья, и от этого было очень грустно.

В смотровом кабинете возле окна стояло какое-то странное сооружение. Кресло, высоко поднятое над полом, на сиденье вели три ступеньки, в сидушке было сделано полукруглое отверстие, под которым стоял металлический лоток. Широкие подлокотники кресла тоже были странно вынесены вперед на металлических рогатинах, спинка же опущена под углом, словно в автомобиле решившего вздремнуть водителя.

– Залезай на кресло, не задерживай; видела, сколько вас там «живущих»? – прикрикнула врач на замешкавшуюся возле кресла девушку.

Катя в нерешительности стояла босиком и без нижнего белья на ледяном желто-коричневом кафеле перед странным креслом, явно пытаясь сообразить, как на него сподручнее залезть. Подумав, она развернулась к креслу спиной и присела голой попой на нижнюю ступеньку, голову закинула в полукруглый вырез сиденья, а руки разложила на подлокотники, куда они не хотели помещаться, из-за чего их пришлось неловко вывернуть.

– Это что за птица лебедь у нас тут разместилась? – засмеялась врач. – Ну ты даешь! Надо же было додуматься! Люба, ты только погляди! С мужиком, поди, ты ловчее была, чем с креслом? Вставай давай! – Она потянула Катю за руку.

– Каким мужиком, вы что? – Девушка от страха и холода обхватила себя двумя руками, закрывая обнаженную грудь. – Я не была ни с каким мужиком!.. – всхлипывая, бормотала Катя.

– Сама же говоришь, что живешь!

– Ну да, я же живая, значит, живу… – сквозь слезы выдала Катя.

– А что вы над ней смеетесь? Вы сами с рождения знали, как на такое кресло забираться? – Василиса рывком встала со стула, подошла к кушетке, подхватила Катино школьное платье и протянула ей. – На, Катюш, надевай и пойдем отсюда.

– Ой, господи, откуда вы такие на нашу голову? – сквозь смех, снимая перчатки и убирая на место неиспользованное смотровое зеркало, сказала врач. – Все ясно с вами. Идите. Люб, запиши их данные. Живые они, ну надо же было так сказать! И вторая туда же, ишь, заступница нашлась! Вам зла никто не желает!

– А вот если не желаете, то и не нужно с нами так разговаривать, будто мы ненормальные какие-то. Вы врач? Вот и лечите нас! – Василиса подошла к столу медсестры, тучной женщины в очках с толстыми линзами, которые делали ее похожей на удивленную рыбу. – Опрашивайте меня первой, что нужно продиктовать?

– Да, я врач, поэтому так вас отпустить не смогу, что бы вы мне тут ни говорили. Так что хватит вредничать и умничать, – успокоившись, ответила гинеколог, которой самой не нравилось новое распоряжение облздрава по профосмотру школьниц. Да еще и сведения потом нужно было в школу сообщить! Это уж вообще никак не вязалось с ее представлениями о медицинской этике. – Давай, Бондаренко, раз ты такая взрослая и смелая, то первая поднимай юбку и ложись на спину на кушетку.

Пять минут позора – и вот они уже вышли из кабинета, испытавшие всё на себе и теперь уже понимающие, кто такой врач-гинеколог, что такое «жить» и что же там делают, в этом самом кабинете, в который редкая женщина идет с удовольствием.

– Ну что? Рассказывайте, как там было? Что спрашивали? – Галдящая стая девчонок обступила вновь вышедших.

– Все нормально. Ничего страшного нет. Задали несколько вопросов и посмотрели нас, – медленно и нарочито спокойно ответила Василиса, поймав мельком взгляд Наташи. – Кто с мужчиной еще не был, «не живет», – уточнила она, выразительно разведя ладони и приподняв брови, – того на кушетке смотрят, а кто «живет», того на специальном кресле. Врач нормальная, смотрит не больно. Про месячные спрашивает и все записывает.

Наташа отделилась от толпы девчонок, взяла Василису под руку и отвела ее в сторону.

– Ты молодец, что не стала запугивать их и шутить без повода. Мне самой тоже там не по себе было, особенно когда лежишь в такой дурацкой позе на этой холодной клеенчатой кушетке и ждешь, как она в тебя залезет, эта врачиха. Фу, гадость какая! Хорошо, что все закончилось! Пойдем сегодня вместе домой? Покажешь мне станицу? Мы же не так давно приехали, я тут у вас почти ничего не знаю. Идет?

Наташа стояла рядом, держась за руку Василисы, от нее пахло какими-то неведомыми цветами и почему-то уютом, как будто домашним печеньем. Голос – тихий, низкий, бархатный – успокаивал и в то же время был очень уверенным. На последней фразе Наташа чуть сжала руку Василисы и подтолкнула ее к выходу:

– Ну, идем же, вроде тут всё на сегодня.

Так и началась их дружба.

После этого осмотра у Василисы попросили телефон мамы, дав на руки направление в районную больницу. Врачу не понравилось отсутствие месячных у пятнадцатилетней девушки, и она сочла нужным сообщить родителям о необходимости дополнительного обследования в стационаре. Тогда мама впервые и завела разговор про взрослую жизнь. Говорила она совсем не то, что хотела бы узнать Василиса. Мама все больше рассказывала про женские дни, как часто они бывают, что надо делать, почему в эти дни нужно особенно тщательно кипятить свое нижнее белье, что может болеть живот, что нужно себя беречь и не носить тяжести. И тут же оговаривалась:

– А как их не носить? Всю жизнь все равно ношу, и живот всегда очень болит. А что поделаешь, дочка? Такая уж у нас, у женщин, судьба.

Разговаривали они дома, поздним вечером в комнате Василисы. Мама присела к ней на кровать перед сном. Передала обеспокоенность врача, предложение лечь в больницу, рассказала, когда и как у нее самой месячные начались, как ее мама – бабушка Василисы – ничего заранее не рассказала и она, увидев у себя кровь, так перепугалась, что в обморок упала: думала, что умирает.

Василиса слушала вполуха. Натерпевшись страха и перенервничав, она чувствовала слабость и усталость. Мамино тепло, ее близость, запах – такой особенный, только ее, хорошо знакомый с детства, успокаивали Василису. Она положила голову маме на колени и задремала, так и не успев расспросить о том, что ее действительно волновало. О том, о чем говорили девочки в классе, обсуждали разные подробности, детали и версии, настолько противоречащие друг другу, что не разобрать, где правда… О том, как же действительно сходятся мужчина и женщина, что происходит между ними, как у собак и кошек или по-другому, где та самая любовь начинается и чем они отличаются от животных – все эти вопросы она тогда не задала.

Ясность пришла позже из листочков с мелким, напечатанным на машинке текстом, принесенных ей втайне от родителей Наташей Ткаченко, той самой новенькой, с которой они подружились и стали не разлей вода, удивительно сойдясь характерами, подойдя друг другу, как не всегда подходят родные сестры.

Еще больше прояснилось в гинекологическом отделении областной больницы, куда Василису положили на обследование через месяц. Там она пробыла почти десять дней, на то самое непонятное кресло залезала теперь быстро и больше не испытывала стыда перед гинекологом. Только один раз, когда в отделение привели практикантов из медучилища и среди них были парни, почти ее ровесники, она сбежала из кабинета, категорически отказавшись от очередного осмотра, чем разгневала своего лечащего врача.

Месячные пришли ближе к Новому году. Василиса успокоилась. Вот только Галина Игоревна после разговора с врачом при выписке дочери из больницы теперь украдкой плакала ночами, так пока и не решаясь раскрыть даже мужу, от которого никогда ничего не скрывала, тайну Василисы, известную только ей и врачу. Раздумывала, стоит ли знать об этом Василисе, и если стоит, то когда именно она должна об этом узнать. Каждый день умолчания усугублял ситуацию и изводил Галину Игоревну, примерявшую на себя случившуюся несправедливость, произошедшую с ее дочкой. Пока она молчала.

– Васька, ну что там твоя Наташа? Идет или нет? – Друзья Игоря уже выдвинулись и пошли вдоль дороги в сторону совхозной конюшни, он же чуть отстал и подошел к Василисе, сидевшей, погрузившись в свои мысли, на приступочке возле входа в Дом культуры.

– Ой, и правда, времени-то уже сколько! – Василиса вынырнула в реальность из своих долгих раздумий.

– Вот и я о том же! Мало того что тебя вечно жду, так еще и Наташку твою. Короче, мы пошли, нам еще лошадей забрать, а вы подходите сразу к Хиляевым, я там сказал, что вы придете, так что вас тоже ждут на помощь, – скороговоркой произнес Игорь, то и дело посматривая в сторону, куда ушли друзья. Закончив свою тираду, он бросился их догонять, потом резко остановился и крикнул сестре:

– Ты зачем мою рубашку напялила? Кто разрешил? – Не дождавшись ответа, он махнул рукой и убежал за мальчишками, уже отошедшими на приличное расстояние.

– Понятно, уже и рубашку свою старую зажал и забыл, как мне же и отдал! – пробормотала себе под нос Василиса, вставая и отряхивая налипший на штаны песок. Затем приподнялась на цыпочки, залезла на приступку, чтобы быть повыше, пытаясь разглядеть в конце улицы опаздывающую подругу. И действительно, буквально в трех домах от Васьки навстречу ей шла пара. Парень и девушка. Ей показалось или это Наташа? А рядом кто? Да не может быть!

Удивленная Василиса, дабы не пялиться и не рассматривать, пока ее не заметили, присела обратно на приступку у входа в Дом культуры, повернувшись спиной к улице, по которой шла Наташа. «Кто это с Наташей? – недоумевала она. – Раньше его не видела, и ведь идут так запросто по станице, и он ее обнимает. Утро ведь! Откуда они идут?» Вопросы роились у нее в голове, наслаиваясь один на другой, не давая трезво мыслить. «Да ладно! Она сейчас все объяснит, и это не то, что я подумала. Ведь мы подруги, и как же так? Я бы ведь знала, если бы она с кем-то встречалась! Получается, что она со мной не делится, что ли?»

Работа на замесе уже вовсю кипела. Восемь утра, а народу – полон двор, хотя это еще и не двор, а скорее участок на краю станицы, где строятся новые дома.

Ребятня тут же крутится – интересно им всё, толку от них пока мало, а не гонят их со двора, пусть участвуют, смотрят, на ус мотают, вот подрастут – и им дома справят. Так заведено в станице из поколения в поколение, остаются жители, растут семьи, и станица растет, краше и богаче становится.

С одной стороны – совхозное поле подсолнечника, отделенное дорогой и растущими вдоль нее акациями, с другой – дома соседей, также недавно построенные. Раньше на месте строительства тоже было поле, а когда-то и необработанная степь. Станица растет. Совхоз принял решение часть земли отдать под застройку. Место уж очень красивое. Тут заканчиваются станичные улицы. Идешь себе, идешь, с двух сторон от тебя – ухоженные дома из красного кирпича, пестрые цветники, тенистые ясени, щедрые вишни и яблони, ровные перекрестки улиц…

И вот все это прекращается. Ты стоишь растерянный, окунувшийся в другую реальность, которая обрушивается на тебя морем черноглазого любопытного подсолнечника с желтыми пушистыми ресницами, уходящим до горизонта, где оно сливается с бездонным прозрачным небом. На границе этого перехода от медово-желтого к небесно-голубому – дымка жаркого марева, напоенного ароматами полей.

В этом месте и дышится по-другому. Ветер-шалун манит и заигрывает, подбрасывая щедро то свежесть терпкой морской прохлады, то ударяя в нос медовым, травянистым ароматом степи, смешанным с запахом разогретой земли и масла, дремлющего в головках подсолнечника. Для неподготовленных, тех, кто приезжал в станицу гостем, этот переход был неожиданным и волнующим.

Раз – и все: цивилизация закончилась, до самого горизонта – живая, колышущаяся на ветру переливами желто-зеленых волн природа, не дикая, а рукотворная, людьми же посеянная и заботливо выращенная, переходящая в дикую и неукротимую морскую гладь.

Местные специально приводили сюда гостей, а потом вели их, ошалевших от увиденного контраста, по извилистой дороге сквозь это солнечное великолепие на берег настоящего моря – туда, где обрывистый глинистый край переходит в водную гладь, так же сливающуюся с горизонтом. Туда, где другие оттенки, где ты паришь на высоте сорока метров над морем, стоя на краю обрыва, и душа твоя подхватывается пряным ветром и уносится вдаль – туда, где ты еще никогда не был.

Азовское море от глины мутное и мелкое у берега, краски припыленные, сглаженные, с многочисленными оттенками серого и коричневого, с переходами, уходящими вдаль, на глубину, где глина уже не может помешать воде быть прозрачной, где царит глубокий синий, где живут удивительные рыбы, где летают многочисленные птицы, где пахнет солью, просмоленными лодками и где звучит песня Кубанского края гомоном птиц, свистом ветра-странника и шумом неутомимых волн, сливаясь в многоголосый хор, поющий о самом главном.

Со стороны происходящее выглядело как традиционный замес огромного пирога.

– Ой, как интересно, я же никогда еще такого не видела! – воскликнула Наташа, когда подруги подошли к участку, где уже начался замес.

– Как не видела? Все лето то тут, то там, так и не сходила ни разу? Ты вроде говорила, что отец твой пойдет соседям вашим помогать? – удивленно спросила Василиса. Она всю дорогу молчала, ожидая, что Наташа объяснит то, свидетелем чему она сейчас стала. Но подруга молчала. «Она, наверное, не заметила, что я их видела. Все-таки интересно, кто это и как давно они встречаются. Так он с ней шел близко, видно, что они хорошо знают друг друга. Может, все-таки спросить? Нет, буду молчать, пусть сама расскажет, а если не расскажет, значит, не так там все у нее и серьезно… А может, и вообще ничего нет, а я все выдумала…» – рассуждала она по пути.

– Ну, я тогда с отцом не пошла, у нас же с тобой в ту субботу выступления были в танцевальной студии. Помнишь, мы ездили в соседнюю станицу? Папа еще пару раз меня с собой звал, а у меня тоже не получилось. – Наташа возбужденно жестикулировала, раскрасневшись от быстрой ходьбы на утренней жаре, то и дело поправляя выбившиеся из-под платка пряди прямых русых волос.

Она пришла сегодня в белом сарафане из льна и, увидев Василису в тренировочных и рубашке, поняла, что, наверное, ошиблась с выбором одежды. Теперь же, когда они подошли к площадке, где все уже занимались своими делами, весело перекрикиваясь, помогая друг другу, перепачканные глиной и соломой, чумазые и довольные, она почувствовала неуместность своей одежды и от этого нервничала.

А еще Сеня увязался за ней со своими ухаживаниями, приехал неожиданно с утра и вызвался ее проводить. Сказал, что мимо проезжал. Ей показалось, что Василиса их заметила, а она подруге еще ничего не говорила об их с Сеней встречах. Нехорошо это. Хотя и говорить еще не хотелось, непонятно, во что это перерастет. Пока он только ухаживал за ней, а она просто принимала его внимание, скорее из любопытства и желания подтвердить самой себе собственное взросление.

– А что мы будем делать? – спросила Наташа, с любопытством и удивлением рассматривая происходящее.

– Понятно, что-то я не сообразила тебе заранее рассказать. А теперь – вот! – Василиса провела руками по воздуху сверху вниз, повторяя силуэт платья подруги. – Пожалуйте, ты на замесе в белом платье! – Она по-доброму засмеялась, одновременно помахав рукой узнавшей ее женщине. – Тетя Клава, доброе утро! Мы пришли, командуйте, куда вставать! – Потом, обернувшись к растерявшейся Наташе, успокоила: – Сейчас придумает что-нибудь, не переживай, спасем твое платье невесты.

Василиса оставила на время подругу, подошла к поздоровавшейся с ней женщине, переговорила с той, по пути кивнула брату, который в этот момент въезжал во двор на гнедом совхозном коне.

– Васька, ты только пришла, что ли? Ну даешь! – Игорек неодобрительно посмотрел на сестру с высоты, покрутив запястьем руки, показывая ей, мол, давай быстрее за работу.

– Да, пришли, ты опять начинаешь? – ответила ему сестра, быстрым шагом пересекая двор, стараясь не наступить во влажную глину и не испачкать шлепки. – Всё, я договорилась, пойдем быстрее, а то уже и так опоздали. Все работают, а мы расхаживаем, а работы, между прочим, до вечера, и еще кормить всех. Идем! – Василиса деловито подхватила под руку Наташу и потащила ее обратно по улице.

– Куда? Куда мы идем-то? Опять что-то придумала? – Наташа еле поспевала за стремительной подругой.

– Не придумала, а исправляю свою дурость. Сама виновата, что не объяснила тебе толком. Вот ведь как бывает, когда молчишь и не думаешь о другом.

– Да ладно, ну постирала бы потом, а сейчас мы куда идем-то? – раздумывая по ходу над тем, что стоило бы все-таки Ваське про Сеню рассказать, а то как бы не вышло недоразумения и обиды, Наташа почти вприпрыжку поспешала за подругой.

– Переодевать тебя идем. А потом пойдем смело пачкаться, а вечером всей командой – в море. Будет весело! У вас в Москве ты о таком даже не мечтала! – Василиса увлекала ее вперед, призывая торопиться.

Подруги вернулись на замес, одетые словно «двое из ларца, одинаковых с лица» – Васька сводила Наташу к родственнице и переодела в рабочую одежду. К их возвращению глину уже растоптали и начали закладывать солому. На лошадях в центре замеса возвышался Игорек и его друг Леша. Круг был очень большой, и Василиса, глядя на них, подумала, что вроде бы собирались брать трех лошадей.

– Ну, ты мне хоть объясни, что тут делать? – Наташа растерянно обводила взглядом тех, кто уже работал.

– Все просто. Пойдем туда, вон видишь, где солома на земле лежит. Мальчишки на лошадях месят глину, мужчины подливают воду. Видишь, глина уже – как густая сметана, теперь начинают туда солому подбрасывать. Лошадям не нравится, вязко становится, но Игорь с Лешей – опытные, потому их и пригласили. Там видишь, справа мужчины с вилами, они скоро будут готовый замес отбрасывать, а мы им будем формы наполнять, – объясняла Василиса.

– Да? А зачем это все? Нужно прям так морочиться? – Наташа с интересом наблюдала за происходящим. Она действительно, переехав из Москвы, даже представить себе не могла, как живут люди в станице. Ее жизнь последние полгода была полна удивительных и не всегда приятных открытий.

– Делаем саманный кирпич. Из него дом построят. Помнишь мой дом? Он тоже из такого кирпича сделан, а потом еще для красоты красным кирпичом обложен. Саман – он из глины и соломы, они нам от природы достаются, за них платить почти не нужно, просто бери, и все. Так наши предки строили, вот и мы строим. В таком доме летом не жарко, помнишь, как у нас всегда прохладно? А зимой не холодно. – Василиса увлеченно рассказывала о том, что хорошо знала, сама удивляясь, как много знает о, в общем-то, строительной технологии и в каком, оказывается, интересном и удивительном месте она живет, судя по изумлению на лице Наташи от всего того, что она рассказывает.

– Понятно. Надо же! Я, живя в нашем доме в Москве, даже никогда не задумывалась, из чего и как он построен… Жила, и все. А ты, наверное, с детства крутилась на этом, как его… замесе, как та малышня, вот и знаешь все. Только зачем это знать? Ты хочешь потом себе тоже такой дом строить? – Подруги сидели на корточках на застеленной соломой земле, где стояли большие деревянные формы для будущего кирпича, и руками заполняли глиняной смесью пустоты, оставшиеся в форме.

– Лучше утрамбовывай, вот тут, видишь, пусто, а должна быть глина, иначе потом саман получится с дырками. – Васька взяла в руки увесистый комок с торчащей соломой и шлепнула его на форму с будущим кирпичом, похлопав сверху ладонью. Сама же в это время переваривала то, что услышала от подруги. «Дом? Хочу ли я себе такой дом? А что, разве может быть по-другому? Если может, то как? И где? Пожалуй, пока рано об этом думать. А может, в самый раз? Нет, нужно все-таки поговорить с мамой, тем более что в последнее время с мамой что-то происходит и они стремительно отдаляются одна от другой. Или мне только так кажется?» – думала она.

– Ну все, смотри, мы с тобой все наши формы заполнили, теперь нужно ждать. Сейчас мужчины придут и будут снимать рамки с готовых кирпичиков, которые на просушку тут останутся лежать, а мы пойдем рамки смачивать, чтобы кирпичи лучше вытаскивались, и новую смесь закладывать.

– Ты не ответила про дом. – Наташа поднялась, отерла тыльной стороной ладони пот со лба, оставив на нем красно-охристый след. – Хочешь и себе вот такой дом из соломы? Вот тут? – Она повела рукой в сторону поля с подсолнухами и засмеялась. – Ой, помнишь про трех поросят сказку? У кого из них был соломенный дом?

– Наташ, а ты – как кто из этой сказки? – спросила Василиса, задумчиво глядя в сторону поля. Она хотела было засмеяться, но потом решила обидеться. И все это в доли секунды. Вспомнив, что только что сама себе на этот вопрос не ответила, решила поразмышлять об этом потом. – Да разве мы сейчас можем знать, что дальше будет? Мы лишь говорить можем и мечтать.

– Так вот и помечтай, я же об этом! – Наташа снова присела на корточки возле подруги, поправила ей съехавший платок, отерла глину со щеки. – Сама об этом думаю, вот и спрашиваю у тебя… Знаешь, наш переезд из Москвы мне вначале приключением казался, так интересно было поехать куда-то, побывать в какой-то неведомой станице – я и названия такого не слышала, у нас только деревни, – другой жизнью пожить. А сегодня, когда уже скоро год будет, как мы переехали, я по родителям вижу, что это навсегда. Мама рада, ей тут нравится – ей, которая в Москве из театров не вылезала, все новые тряпки ловила у скупщиков, в рестораны отца таскала… А теперь кур решила завести и не знает, куда ей наряды эти носить! Теперь я все чаще думаю, что меня ждет впереди, и мечтаю сбежать отсюда. Да, я точно не хочу дом из красной грязи и соломы, мне на фиг такое не сдалось!

– Ну, знаешь, тебя же сюда не силой тащили, наверное. А потом, что тебе не нравится у нас? Это не грязь. Это глина. Ею можно даже рисовать, а еще камбала в ней живет около берега. Я тебя как-нибудь научу ее ловить, – мрачно ответила Василиса.

Василисе не понравилось, что Наташа, в отличие от нее, точно знает, чего хочет, а точнее, чего не хочет, что уже само по себе не так уж и мало.

А еще за свою станицу и глину тоже стало как-то неприятно, будто они здесь все второго сорта, в отличие от Наташи.

– Разве в Москве твоей есть такое море, небо, свобода гонять на велике, весь день гулять где хочешь? А парни такие есть? – хитро посмотрев на подругу, вспомнив утреннюю встречу, Василиса перечисляла то, что было для нее привычным и обыденным, а для Наташи, по ее же словам, удивительным и недоступным раньше.

Занимаясь с первого класса в танцевальной студии, Васька много ездила по близлежащим городам и станицам вместе с коллективом, поэтому у нее было свое представление о городе и том, как там живется. Во время этих поездок они общались с девочками из других коллективов, в том числе и городских, по их рассказам об учебе, школе, да и просто из девчоночьей болтовни она понимала, что жизнь в городе и в станице совсем разная. Ей нравилось дружить с Наташей. Она была из того, другого, мира, даже разговаривала по-особенному, не как у них в станице, смешно акая и шикая – над ее «песошный» и «молошный» ухохатывались мальчишки в классе, а после ее «мала-адой паца-ан» девчонки взяли моду передразнивать: «Ма-асквичка приеха-ала!»

Наташа же никогда не обижалась, сама со всеми держалась на равных, не кичилась своим столичным происхождением, а, напротив, стремилась узнать, как и что у них тут заведено. Она сразу стала лучшей ученицей в классе почти по всем предметам – оно и понятно, все-таки московская гимназия. На контрольных старалась подсказать Василисе или дать списать тем, кто сидел рядом, а после уроков терпеливо помогала отстающим.

– Ага, не силой! – усмехнулась Наташа. – Думаешь, со мной советовались, как лучше? Нифига! Это хорошо звучит: «Отца перевели на другую работу, и мы, дочка, поедем на Кубань, в станицу, будем жить у моря». А на самом деле что-то там отец намутил на работе, сняли его с должности. Родители думают, что я не понимаю, а я все очень даже понимаю. Наш отъезд сюда был лучшим вариантом из возможных, так что я, можно сказать, дочь декабриста! – продекламировала Наташа и, чтобы тяжелый для нее разговор перевести в шутку, театрально приложила руку к сердцу и опустила голову, засмеявшись в конце. – Ладно, я так, забудь. Все отлично у нас будет! Пошли за водой, нас зовут уже!

Подруги, вымазанные в глине по локоть, подхватили пустые ведра, взялись под руку и пошли к цистерне с водой.

– А парни? Парни и правда тут у вас видные! Вон, смотри какие, прям мушкетеры на конях, упасть не встать – красавцы! – Наташа кивнула в сторону Игоря и Леши, выписывающих по замесу круги на совхозных «скакунах». Кони неторопливо шагали по густой влажной глине, ноги их вязли в липкой смеси, они громко недовольно отфыркивались, жалуясь на непривычную работу. Всадники подбадривающе хлопали коней по шеям, гладили по густым потным гривам, иногда прикрикивали, натягивая уздечку. Кони вздыхали, выдергивали с чавкающим звуком ноги из надоевшей им жижи и продолжали свое круговое движение в надежде скорее закончить и пойти напиться.

Случаются такие моменты, которых не ждешь, а потом помнишь их всю жизнь. Ничто не в силах стереть и вымарать их из памяти. Они прочно срастаются с нами, оставаясь навсегда яркими и невероятно настоящими отпечатками прожитого.

Василиса остановилась и завороженно, не дыша, смотрела в одну точку. Голос подруги исчез, хотя та продолжала говорить – в ватной тишине Наташа открывала рот, заглатывая порциями жаркий, пахнущий полынью воздух.

Глаза – все, что она видела. Хотя нет, еще – мужские широкие плечи. Солнце светило ему в спину, и светлые, слегка вьющиеся волосы подсвечивались золотистым ореолом вокруг загорелого красивого лица. Он ехал ей навстречу. Его улыбка завораживала и притягивала. Он улыбался только ей небесно-серыми глазами по-доброму и открыто, словно встретил близкого и давно знакомого человека.

И она улыбнулась ему так же открыто и от всей души, не в силах отвести взгляд, словно какая-то невидимая нить соединила их. Где-то загремело ведро, гулко ударившись о землю. Василиса вздрогнула, отвела глаза, невольно перевела взгляд ниже, скользнула по обнаженному загорелому торсу, по выпуклым, чуть влажным от пота мышцам. Над ее губой проступила испарина. Зардевшись, она посмотрела на лошадь. Легкая и грациозная, гордая, своенравная лошадь не шла, а парила над сверкающей дорогой из песчаника, величественно неся своего наездника.

Сердце Василисы предательски ухало в такт каждому шагу кобылицы.

Поймав ответный взгляд растерявшейся девушки, он улыбнулся еще шире, не отводя от нее глаз, пронзая до печенок, до холодка под ложечкой, щекочущих кузнечиков в животе, дотрагиваясь до нежного девичьего сердца, замершего в предвкушении чего-то необыкновенного… Василисе хотелось, чтобы этот миг длился вечно, хотелось быть рядом с ним, дотронуться до загорелого тела, прикоснуться к его губам. Что-то незнакомое вошло в ее сердце, заполонило его. Она почти задохнулась от переполнявших ее эмоций, испугалась, выдохнула и…

– Вась, Вася, да что с тобой?

Василиса словно вынырнула обратно на воздух, чуть передернула плечами, стряхивая наваждение.

– Я… Да все нормально, просто… Просто показалось. – Она снова подняла ведро и обернулась на дорогу. Нет. Не показалось. Всадник был реальным, и его лошадь тоже. Ощущение, которое она испытала, никуда не делось, а, наоборот, стало более отчетливым. Лошадь приближалась, ее запах и громкое дыхание были совсем рядом. На всадника Василиса старалась не смотреть, смущенно опустив глаза.

– Да что с тобой? Может, тебе от жары плохо стало или от работы? Пойдем в тенек за цистерну, водички попьешь! – Озабоченная состоянием подруги, Наташа взяла ее под локоть и подталкивала направо, сама же, оборачиваясь, рассматривала невероятной красоты белую лошадь. – Слушай, откуда такая лошадь у нас? Совхозная? Ты парня этого знаешь?

– Эй, подожди-ка, охолонись, норовистая лошадь-то! – Кто-то из мужчин кричал на весь двор парню, который приехал на белой лошади и присоединился к замесу. Белоснежная красавица встала в яме с темно-красной глиной, тут же окрасившей ей тонкие мускулистые ноги. Лошадь недовольно переминалась с ноги на ногу, как балерина в своем па-де-па, брезгуя ходить по липкой болотистой смеси.

– Да не ори ты! Сейчас все будет. Мы договоримся! – Наездник чуть потянул на себя поводья, прижав пятки к упругим бокам лошади, знакомым ей жестом провел ладонью по шее. Несколько уверенных, ободряющих похлопываний по крупу, пара фраз, которые никто не расслышал, и лошадь тихонько заржала и тронулась с места, с хлюпаньем вытаскивая перепачканные ноги из густой жижи.

– Ай, Пашка, вот шельмец! Укротил-таки Белоснежку нашу, смотри-ка, слушает его и даже вроде довольна, а до этого троих сбросила. Да, мужик растет, настоящий мужик! – одобрительно высказался один из мужчин, вилами отгребавший глиняную смесь. – Жаль только, угваздается вся, хрен отмоешь потом.

– Да ничего, дядя Леша, потом к морю пойдем, в лимане ототру.

– Наташа, так это же Паша! – произнесла шепотом Василиса. – Ну да, наш Пашка, друг Игорька. Как такое может быть? – Ошарашенная сделанным только что открытием, она, сжимая в руках жестяную кружку с водой, которую ей принесла обеспокоенная Наташа, присела на лавочку в тени цистерны и украдкой наблюдала за лошадью и новым, неизвестным ей Пашей. Тем самым, с которым они и на великах, и на рыбалку, и по садам.

Она видела теперь перед собой совсем другого человека. Да, ей было известно его имя и даже фамилия, она помнила, что знает его давно, что он – один из друзей ее брата. Все, на этом тот Паша заканчивался. А этот новый, открывшийся ей только что, совсем другой. Ее сердце вдруг распахнулось и наполнилось новым для нее чувством. Она хотела еще раз ощутить тот самый взгляд, встретиться глазами, почувствовать живое волнение внутри себя от мысленного слияния с этим человеком.

С этой минуты и она, Василиса, была совсем другой. Эта незнакомка пугала прошлую Василису и нравилась ей одновременно. Все вопросы, которые мучили ее, отступили. Ответы были найдены. С ним, да, с ним ей будет хорошо. Все равно где, главное – с ним.

Когда она чуть отдышалась и пришла в себя, в голове стали проявляться здравые мысли, которые почему-то покинули ее в момент зарождающейся влюбленности. Проявилась вторая Василиса, которая, как оказалось, никуда и не уходила, а просто временно притихла. Теперь же она почувствовала свою силу и дала волю тревожащим ее вопросам: «Ты что, с ума сошла? С другом брата? Он же старше тебя на три года! Через месяц в армию уйдет. А ты? Что будешь делать? А родители? Отец разве согласится? И вообще, что ты себе придумала? Подумаешь, посмотрел на тебя с лошади! Фантазерка!» – удивляясь самой себе, она чувствовала, что сегодня ей почему-то все равно, что говорит та, вторая. Она точно знала, что ей нужен Паша. И как только она раньше его не видела? Как это получилось? Наваждение какое-то! Что теперь будет? Идти к нему или ждать, пока сам подойдет? А вдруг это только ей такое показалось, а он просто на нее посмотрел?

– Василиса, Вась! Ты как там? – громко издалека позвала ее Наташа. Она оставила Василису, убедившись, что с той все в порядке, и ушла продолжать работу. Закончив все, что просили, вернулась. – Там ребята после замеса на море собираются, отмываться, нам еще корзины с вкуснятиной дадут с собой. Пойдем? Пожалуйста! Мне так интересно, в Москве такого точно не увидишь. Да мы и правда все как чушки перепачкались! – Она показала руками на свою одежду. – Хорошо, что ты меня переодела, платью пришел бы конец.

– Пойдем, конечно! Это самое классное во всей этой истории с замесом, потом знаешь как погуляем! – Василиса улыбнулась, вспомнив, как они с ребятами потом допоздна дурачатся на пляже, собирают выброшенные на берег причудливые сухие ветки и тонкий, высушенный ветром камыш, разводят в темноте костер, умудряются наловить рыбы, потом пируют с захваченным с собой хрустящим домашним хлебом и сахарными помидорами, до одури купаются, просоленные, пропахшие особой смесью ароматов костра, копченой рыбы и морского воздуха. Обветренные и бронзовые уже не от глины, а от знойного кубанского солнца, прожарившего их за лето до самых косточек.

«А Паша пойдет?» – хотела было она спросить вслух, но передумала, вспомнив утреннюю встречу Наташи с незнакомым парнем. «И верно, пока промолчу, это только мое», – подумала про себя, еще раз мысленно вернувшись к его глазам и ощутив слабый ноющий холодок где-то глубоко внутри.

– Полей-ка мне. – Василиса протянула Наташе сложенные корабликом ладони. Та наполнила их теплой прозрачной водой из стоящего рядом ведра. Васька с удовольствием умылась, тщательно оттирая лицо от остатков глины, стянула платок, распустила волосы, наклонила набок голову и стала заново заплетать косу, поглядывая в сторону брата и его друзей на лошадях.

Парни уже закончили замес, лошади с наездниками без седел – так намного труднее на них удержаться, но в совхозе не было специального снаряжения для верховой езды – переминались с ноги на ногу, отгоняя хвостами надоедавших мух. Белоснежка и тут выделялась. Она была самая молодая, самая изящная и действительно самая своенравная. Ребята слезли со своих коней, привязали их к изгороди и пошли наполнить водой ведра. Около цистерны Игорь открыл кран, наполнил половину своего ведра и стал сам жадно пить, поливая водой нагретую солнцем голову. Паша с Лешей стояли рядом и о чем-то говорили. Почувствовав взгляд, Павел обернулся и снова увидел те же темно-синие глаза, тот же колдовской взгляд, на который он недавно наткнулся. Черная волна струящихся волос обрисовывала изящный силуэт девушки, стоящей вполоборота, длинные тонкие пальцы быстро, уверенными движениями перебирали пряди, превращая их в тугой сплетенный жгут… В этом было что-то невероятно чувственное, очень личное, задевающее до нутра и мурашек по коже.

– Паша? – на выдохе произнесла Василиса, вновь встретившись с ним взглядом. Оставив недоплетенную косу, она зачерпнула воды из своего ведра, сделала глоток, не сводя при этом с него глаз. Вода пролилась мимо, намочив подбородок, стекала по шее, груди, меняя цвет футболки. Спохватившись, она сделала два шага в его сторону и протянула кружку: – Жарко сегодня, пей же скорее.

– Да, – он ответил ей так же тихо. Громче было и не нужно: кроме них двоих, рядом никого не было, а они хорошо слышали друг друга, им и говорить было не нужно, они просто слушали и смотрели, проникая друг в друга, узнавая заново.

Он потянулся за кружкой и дотронулся до ее пальцев, таких неожиданно прохладных в этот знойный день на исходе июля. Обхватив кружку вместе с ее рукой, он видел свое отражение в глубине синего моря ее глаз, рассматривал капельки воды, задержавшиеся в уголках губ, и еле сдерживался, чтобы прямо вот тут, среди людей и лошадей, бегающих детей, среди запахов пота, влажной глины, терпкой соломы и теплого конского навоза, суметь удержаться и не прижать к себе ее тоненькую фигурку, вжаться жадно в эти розовые, потрескавшиеся от жары и солнца губы, суметь не сгрести ее в охапку и не увезти с собой туда, где не будет никого, кроме них, где можно смотреть на нее и не отпускать, узнавая заново девушку, которую знал с детства: «И как я раньше ее не замечал?»

– Какая горячая! – совладав с собой, он забрал у нее кружку и вылил себе на голову теплую воду. Светлые кудри намокли, изменив цвет на соломенно-пшеничный, от этого глаза стали еще выразительнее – серый контрастировал с желтым.

– Еще? – выдохнула Василиса, не веря в происходящее, шалея от его близости, терпкого запаха пота и чуть слышного лошадиного духа.

– Хорош, позже. Лошадь ждет. – Не сдержавшись, он дотронулся до ее плеча. Хотел было убрать за ухо черный завиток волос, ощутить, какая она на ощупь, но передумал – в последний момент рука изменила направление движения, чуть поправив тяжелую косу, лежащую на ее плече. Внутренним чутьем он угадал, что кто-то еще есть рядом с ними.

Брат Василисы стоял чуть поодаль и наблюдал за происходящим, переводя взгляд то на сестру, то на друга. Павел забрал у Игоря ведро с водой, еще раз взглянул на Василису, словно успокаивая ее, кивнул другу – мол, все в порядке, развернулся и пошел к лошади.

– Значит, так! – четко, без подготовки Игорь начал отдавать сестре приказы – всё как и всегда, словно она все та же маленькая Васька с двумя бантами. – Ты сейчас идешь домой, и чтобы я тебя рядом с ним, – он кивнул в сторону Павла, – не видел. Поняла?

– Нет, не поняла! – возмутилась Василиса. – Ты мне брат, а не отец – с какой стати раскомандовался? Тоже мне, командир! И вообще, я тебе не мелочь какая-то, если ты забыл! Вон Ритусей командуй! Мы тут помогали так же, как и вы, да, Наташ? – Она поискала глазами подругу, ища у нее поддержки и старательно делая вид, что ничего, собственно, и не случилось, что ей самой, как и Игорю, только показалось.

– Ва-си-ли-са, – медленно, по слогам еще раз произнес Игорь. – Я за тебя отвечаю. Помнишь? И я его, – он кивнул в сторону Павла, – хорошо знаю. Поэтому еще раз тебе говорю: дуй домой, быстро! И без этих твоих текстов!

– Ага, помню я, помню! – Васька в сердцах подняла ведро с водой, стоявшее у ее ног, и уже было собралась окатить из него то ли брата, то ли его лошадь, но зыркнула на Игоря, потом на пытавшуюся сообразить, что же тут происходит, Наташу, подняла ведро над собой и вылила себе на голову. – Вот! Остыла уже! Доволен?

От переполнявших ее эмоций, не справившись со слезами от жалости к себе, несправедливости брата, невозможности бежать – а ей хотелось именно бежать, мчаться, лететь за Пашей или от него, или от них всех, а еще лучше – от самой себя, – она зарыдала как-то по-детски трогательно и совсем не так, как на ее месте поступила бы героиня какого-нибудь из прочтенных ею романов.

Не было в том плаче ни красоты, ни пафоса с заламыванием рук. Это были слезы маленькой девочки, от которой ничего не зависело, которая на миг решила, что она уже большая, но жизнь показала ей, что это не так. Василиса хорошо знала брата и уклад в их семье, чтобы понимать последствия своего возможного непослушания.

От стыда, не желая, чтобы кто-то увидел ее слезы, она развернулась, отшвырнула ведро в сторону, зашла за цистерну, отжала воду с угольно-черной косы и стала расплетать волосы, пытаясь совладать с душащими ее слезами.

– Вась, а что случилось-то? – Рядом стояла Наташа, протягивая ей свой сухой платок. – На вот, промокни лицо, ты что, плачешь?

– Да, то есть нет… – Она смутилась, опять в памяти всплыла утренняя сцена, про которую подруга так ничего и не сказала. – Все, все хорошо у меня… Ну, прикинь, Игорь не хочет, чтобы я со всеми на море шла, отправил меня матери помогать, сказал, что там, видите ли, малая одна… Блин! Вот почему так всегда бывает?! – Она махнула рукой и попыталась улыбнуться. – А ты иди, иди! Да, обязательно иди. Там здорово, да и с нашими поближе пообщаешься, ребят много будет, и они все такие классные, юморные, да и столько нового для тебя будет, вспоминать будешь. Без приключений не обойдется! Точно говорю!

Васька, пока уговаривала Наташу, смотрела по сторонам, точнее, туда, куда поехали ее мушкетеры – брат и его друзья, выискивая глазами Белоснежку и ее наездника. Он же подошел к ней сам, значит, ей не показалось, а тот взгляд и улыбка и правда были для нее одной. А как он смотрел, когда они стояли рядом… до мурашек. Хотя мурашки и ощущение живущего теперь в ней светящегося шара счастья озаряло ее изнутри.

«Вот сейчас я думаю о нем, и мне тепло, сердце колышется. А глаза, какие же у него глаза! И как я раньше не замечала? Бывает такое?» – мысленно говорила сама с собой Василиса.

– Да брось ты! Не пойду я никуда без тебя, не придумывай! Стой, сейчас все на место отнесу, ведра наши отдам, предупрежу, что мы уходим, и пойдем вместе домой! – Наташа чувствовала себя отчего-то виноватой. Какая-то недоговоренность, неискренность появилась между ними. Она видела, что с Василисой происходит что-то особенное, а та с ней не делится и вообще, похоже, хочет остаться одна. «Может, я и правда зря не рассказала ей про Сеню, а вдруг она нас видела? А сейчас как-то не к месту об этом, на нее вон еще и брат наорал при всех, непонятно за что… Ну, дала она воды напиться его же другу – и что?»

– В общем, всё! Стой тут, я сейчас! – деловито произнесла Наташа и убежала, подхватив их ведра. – И смотри мне, не уходи одна, я быстро, мухочкой – туда-обратно!

Проводив глазами обеспокоенную подругу, Василиса развернулась и быстро вышла со двора, повернула в сторону дома, стараясь ни на кого не смотреть. Слезы уже почти высохли, но глаза все равно выглядели зареванными, а ей не хотелось, чтобы о ее слабости узнали. Хотя о какой слабости! О позоре ее чтоб не знали. Ей было очень стыдно и неприятно, она не хотела в этот раз оправдывать брата, да и отца тоже. Хотя, казалось бы, при чем тут отец? Но Василиса знала, что именно по воле отца Игорь следит за ней, бережет ее честь. А для кого бережет? Разве для нее самой? Нет, для них всех, чтобы их семейная репутация не пострадала!

Кому-нибудь из них интересно, что она сама чувствовала в тот момент, когда Игорек отчитывал ее, словно маленькую, при всех? Ведь – о ужас! – это и Паша наверняка слышал.

Василиса шла быстрым мелким шагом, семеня по шуршащему под ногами песчанику, ноги ее были напряжены, гнев и боль, переполнявшие душу, выливались в мышечное напряжение во всем теле. Она гнала себя, стараясь побыстрее уйти и от Игоря с его командным голосом, и от Наташи с ее лживой – а теперь она именно так думала о подруге – заботой, и от их теплой дружеской компании, в которой все видели, что она слабая и подчиняется брату, и от Паши… Стоп! Почему же она должна уходить от Паши? Кто и что может заставить ее уйти от него, когда она только что с ним встретилась, впервые в жизни соприкоснувшись с этим невероятным волшебством, тем самым, которого она так долго ждала.

Любовь ее началась случайно, хотя разве бывает любовь по плану? Это было новое для нее чувство, совсем не такое, как тогда, еще в первом классе, когда она встретила Сережу. Можно ли самую первую детскую любовь вообще считать любовью? Или это простая влюбленность, проверка сердца и души, первых аккордов чувств на «настоящесть».

Иногда маленькая Василиса долго не могла уснуть, лежа в полумраке комнаты, освещенной задумчивой круглой луной, висящей в небе и похожей на головку свежесбитого масла, сверкающего капельками воды в темноте погреба… Положив обе руки под большую мягкую подушку с вышитыми мамой бабочками по краю наволочки и устремив глаза на лик той самой луны, Василиса привычно вела со светилом мысленный диалог. Она замечала, как луна иногда одобрительно отвечает ей, посылая невидимые сигналы сквозь сумеречные облака, паутиной закрывавшие ее от всех глаз, кроме Васькиных… Или как, наоборот, сердилась на нее, и тогда облака затягивали луну, оставляя лишь малозаметный абрис на темно-синем ночном небе, словно наказывая молчанием свою земную собеседницу.

Улетая мечтами далеко, она почти каждую ночь вспоминала тоненького белокурого Сережку из параллельного класса. Чувство любви тогда плавно вошло в ее юное сердце. Может быть, она и не понимала, что с ней случилось, знала лишь, что хочется быть рядом с ним, просто видеть его, слышать звенящий мальчишеский смех, когда он разговаривает с ребятами из класса, знать, что он есть где-то рядом за партой, в одной с ней школе, на параллельной улице.

Она выискивала его на переменах, старалась пройти мимо по длинному гулкому школьному коридору со стертым от постоянной беготни линолеумом, от которого они всем классом оттирали ластиками черные следы-черкаши, остававшиеся после «броуновского движения» на переменах младших школьников. Ластик должен быть непременно светлым, иначе он тоже оставит свой след на бежевом покрытии, и школьная уборщица тетя Нина указующим перстом ткнет в эти разноцветные черточки, заставит все оттирать и не отпустит на манящий солнцем и свежей зеленью школьный двор. Ластик каждый приносил с собой. После окончания работы сильно стертые кусочки поселялись надолго в карманах школьных платьев и брюк как трофей или напоминание о нелюбимом занятии.

– Да не носитесь вы как угорелые! – кричала им каждый раз вслед тетя Нина, которая не была никому из них тетей, ловя буквально в полете то одного, то другого, несущихся пулей по коридору и по перилам лестницы, вспотевших и расшалившихся пацанов. – Вот ведь, опять будете всем классом полы оттирать!

Василиса терпеть не могла эти уборки, ей и дома хватало работы, но все равно ждала, когда они будут наводить чистоту в школе. Участвовали оба первых класса. Ее и Сережу могли определить отмывать один коридор.

Васька прибегала в школу пораньше – вдруг он пройдет мимо по пути в свой класс. Вызывалась дежурить по столовой – ведь можно оказаться рядом с ним у огромных лотков свеженарезанного хлеба, который следовало разложить по столам, никого не забыв. Повязывая фартук поверх школьной формы, она все дежурство искала его глазами, мечтая, что сегодня его смена и он тоже придет накрывать на столы, и они смогут не просто встретиться, а быть рядом, а может, и сидеть на обеде за одним столом, что ей казалось совсем уж невероятным.

Что уж было проще, просто подойти и подружиться? «Нет. Только не с ним. Как я могу? Что скажу? А если он отвернется? И вообще, девочки так не делают», – рассуждала она каждый раз, идя в школу, надеясь на их знакомство и боясь его. Гуляя на школьном дворе под тенью бесконечных черешен и яблонь, прыгая в резиночку или классики с девочками, она всегда выглядывала Сережу – а вдруг он будет гонять с мальчишками в футбол, мяч отскочит, и она сможет ловко подфутболить его, возвращая на поле. Она же хорошо умеет, лучше многих мальчишек, ее брат натренировал, а он, Сережа, и не знает об этом. А тут увидит, как она ловко подаст мяч, заметит ее и…

Ей тогда не повезло – они так и не подружились. Чувство осталось безответным, это была нежная и ранимая детская любовь. Сережу родители увезли в другой город, очень далеко. Он так и не узнал, какие чувства пробудил в сердце Василисы, а может быть, и догадывался, а может, даже сам был в нее влюблен и не решался подойти. Этого теперь не узнает никто. Большая печаль сменилась легкой грустью и нежным ветерком воспоминаний, от которого заходилось маленькое сердечко при мысли о той первой любви. Благодаря Сереже Василиса поняла, что умеет любить, что у нее есть сердце, что это чувство действительно существует, а не выдумано авторами книг, которыми она зачитывалась.

Вечерело, солнце опустилось, став ближе к своим многочисленным уменьшенным копиям – подсолнухи, поворачивая головы, послушно следили за его неумолимым движением к горизонту. Василиса медленно брела по ставшей тусклой в закатных лучах дороге. Ракушечник тихо шелестел под ногами, вторя ее настроению. Она шла вдоль поля, удаляясь и от станицы, и от моря. Все произошедшее настолько ошеломило ее, что не было сил идти домой.

В какой-то момент своего стремительного бега в сторону дома она резко развернулась и бросилась бежать уже в другую сторону, буквально не разбирая дороги, сворачивая с одной улицы на другую, путая их, изматывая себя, не понимая, куда и зачем она бежит.

Бег успокаивал. Зашкаливающие эмоции превращались в мышечную энергию, дыхание сбивалось, сердце выскакивало из груди, но теперь все это было не от душевной боли, а от физической усталости. Ей уже было все равно, что сказал брат, что подумают родители. Хотя нет, она просто забыла о существовании их всех. Она бежала, пока усталость окончательно не настигла ее на краю станицы. Василиса остановилась, облокотилась спиной о ствол огромного старого вяза, почувствовав через ткань рубашки энергию дерева.

Еще в детстве отец научил ее обнимать деревья.

– Ты не думай, дочка, что деревья – они не живые. Они еще какие живые, да и живут намного дольше нас, людей. Вот смотри, вяз возле нашего дома, он был еще до меня, потом узнал тебя, а ты уйдешь – он твоих внуков застанет.

Потому в дереве есть мудрость и сила. Они за нами наблюдают и поддерживают. Когда тебе трудно, подойди к своему дереву, выбери самое большое и старое, оно тебя точно поймет и поможет, передаст свою силу. Обними ствол руками, прижмись к нему щекой и скажи спасибо.

Было начало мая, Василисе лет пять, а может, и меньше, она точно не помнит. Игорь с отцом убирали листья и белили деревья после зимы. Василиса тогда споткнулась и разбила обе коленки, было очень больно и обидно, что порвала новые белые колготки, которые мама из города привезла для утренника в детском саду. Ваське было жалко и колени, и колготки, а еще обидно, что она такая неуклюжая.

– Пап, разве дерево может зашить колготки или новые мне купить? Зачем ты мне врешь? – Василиса всхлипывала в объятиях отца. Он взял ведро с водой и промыл еще кровящие колени, аккуратно стянув испачканные кровью и землей колготки.

– Тихо, тихо, ты что такое говоришь? – Отец дул ей на саднящие от боли ножки. – Запомни: я никогда тебя не обманываю и всегда говорю правду, поняла?

Она сидела у него на одном колене, обняв руками за шею, дыша его особенным терпким запахом, и смотрела отцу в глаза.

– Никогда-никогда? – всхлипнула Василиса, размазывая по щекам слезы вперемешку с пылью.

– Никогда. Всегда только правду тебе говорю и вас так учу. – Отец прижал ее к себе и поцеловал в висок. – А теперь вставай, пойдем к нашему вязу.

Отец взял ее за руку и подвел к дереву, стоящему около их калитки.

– Вот. – Папа развел ее руки в разные стороны, чуть подтолкнул, прислонив животом к стволу вяза, сам встал так же рядом. – Обними его, теперь закрой глаза и благодари.

– Как благодарить? Кого? – прошептала удивленная девочка, забыв про боль в содранных коленках.

– Стой и думай обо всех, кого ты любишь, кто любит тебя, говори спасибо за всё, и дерево благодари, что оно рядом, только смотри никого не забудь, а потом проси помощи. – Папа улыбнулся и серьезно добавил: – Меня этому еще дед научил, а теперь я тебя учу… Точно помогает, я пробовал!

Василиса тогда долго стояла вместе с отцом и благодарила мамочку, папочку, бабулю, Игорька, дедулю, всех своих кукол, задумывалась, вспоминала, боясь ошибиться и кого-нибудь забыть, а потом решила и дерево поблагодарить – тут она уже осмелилась открыть глаза и посмотреть ввысь, на крону. Ей показалось, что откуда-то с неба сквозь ветви на нее кто-то смотрит и одобрительно улыбается ей. Стало и правда очень спокойно, боль в коленках прошла, да и колготки они с мамой потом заштопали и вышили на них смешные божьи коровки, так что и видно ничего не было.

Потом она подросла, а историю про дерево помнила, хотя так и не знала, то ли пошутил отец, то ли и правда деревья – они живые.

Вот и сейчас она стояла под деревом. Ветер шевелил его гигантские руки-ветви, которые клонились к Василисе, силясь ее защитить и успокоить. Девушка оглянулась, вроде никого нет. Развернулась на месте, раскинула руки и обняла большой шершавый ствол, прижалась к нему щекой, закрыла глаза и стала вспоминать всех своих. Мамины добрые глаза, отцовскую улыбку, смех Игорька, нежную белокурую, пахнущую молочком головку Ритуси, бабулины руки. Вместе с воспоминаниями приходила успокоенность и ощущение того, что все будет хорошо. Поблагодарив дерево, она продолжила свой путь за околицу станицы, решив, что хочет побыть одна.

Сосредоточенная на своих мыслях, она медленно брела вдоль глазастых подсолнухов, слушала звенящий от шмелей воздух, вдыхала родной медовый аромат цветущего поля и успокаивалась еще больше.

Только сейчас, взглянув на солнце, озарившее оранжевым светом небо, Василиса поняла, что идет уже довольно долго. Закат медленно наполнял мир новыми смыслами, день заканчивался, а ведь это был совсем не похожий на другие день. Может быть, она запомнит его навсегда и будет рассказывать своим детям, как она познакомилась с их отцом, дополняя год от года новыми подробностями. А что? Мама часто вспоминала историю своего знакомства с папой, и действительно, год от года подробностей становилась все больше. Даже сам отец, как-то услышав очередной рассказ, рассмеялся и сказал, что легенда уже тянет на художественный фильм. «Почти ”Семнадцать мгновений весны“ уже у тебя получается», – подшучивал он над мамой, слушая ее очередную версию их судьбоносной встречи.

Да, так и я буду придумывать и приукрашивать наш день. Главное – сейчас самой все хорошо запомнить. Как он ехал мне навстречу, какая удивительная под ним была белая лошадь, как солнце играло его волосами, как я пела. Пела? Конечно, моя душа пела, а как же иначе?

По правую руку от нее стояли дикие яблони и жерделы, по левую – тянулось поле подсолнечника, лепестки которого светились на солнце, превращаясь в маленькие золотистые короны. Цикады гармонично поддакивали всему, о чем думала Василиса.

Конечно, у нас будут дети. Двое. Мальчик, похожий на него, и девочка, похожая на… Нет, пожалуй, пусть она тоже будет похожа на него – такая же беленькая и кучерявая, а вот глаза у нее пусть будут мои. Двое? А как же про любовь, которую нельзя разделить? Мы сможем. Нас хватит. Мы построим себе такой же дом тут, в станице. Верно, зачем уезжать? Мы оба отсюда, и нам тут будет хорошо… Вон там дом построим, ближе к воде, к морюшку. Так его поставим, чтобы вышел утром – и волны к ногам, а потом будем бегать друг за другом по золотому песку, смеяться, подхватывать на руки детей и кружиться, кружиться…

Василиса развеселилась, ветер высушил длинные смоляные волосы, подхватывал их и играл прядями, обвивая вокруг рук и спины, укутывая ее, как ребенка. Она шла и кружилась вокруг себя, напевая какую-то веселую песенку, потом скинула босоножки, подхватила их одной рукой и помчалась по дороге, подпрыгивая и поднимая руки к небу:

– Да, да, так все и будет, я знаю! Знаю!

Дорога свернула в сторону кручи и лимана, подсолнухи заканчивались, начиналась голая степь. Солнце уже почти село, небо стало молочно-белым с чуть розовым оттенком. Устав бежать, переполненная мечтами и эмоциями, Василиса расположилась под большой старой яблоней. Набрала сочных ранних плодов, выложила их себе на колени, выбрала самое налитое, с розовым бочком, сквозь тонкую кожицу которого просвечивалась сочная мякоть, вдохнула яблочный аромат, протерла его рукавом рубашки и с хрустом откусила, ощутив, какая же она голодная. Стерла с уголка рта тыльной стороной ладони липкий сок, прилегла на бок, облокотившись на локоть. По ее ноге медленно, чуть щекоча, поднимался рыжий муравей.

«А вдруг ничего не будет? Как можно сейчас саму себя обманывать?» – она задумчиво откусила яблоко еще раз. Во рту стало горько и противно, привкус гнили уступил место сладости. Тьфу, вот ты какое оказалось! С брезгливостью отбросила от себя плод.

«Конечно, не будет! Так бывает только в фильмах и книгах», – вторая Василиса подключилась к обсуждению происходящего. Выбрав еще одно яблоко с красным бочком и идеальной формой, она с усилием разломила его пополам. Ароматный сок капнул на колени, а открывшаяся мякоть явила нескольких притаившихся внутри червяков. Тьфу, да что же это такое! Такие красивые и никуда не годные! Василиса с раздражением откинула еще одно яблоко подальше в сторону.

Сидя на траве, девушка рассматривала собранные плоды, выбирая, какой же рискнуть попробовать следующим.

Интересно, как там ребята? Пошла ли Наташа с ними? А Паша, Паша-то поехал на лиман, смог Белоснежку отмыть? Василиса уже успокоилась и вернулась к обычным девчоночьим рассуждениям. Перебрав еще раз все яблоки, отбросила их в сторону, увидев в траве еще одно – ярко-красное, с чуть желтым бочком, не такое ровное и красивое, как остальные, которые она тщательно выбирала. Дотянулась до него, обтерла, покрутила и хотела уже выбросить, не пробуя – падалица, скорее всего, тоже гнилая или червивая, потом передумала и все-таки откусила. Яблоко оказалось самым вкусным из всех.

– Вот ведь как бывает, первое впечатление не всегда верное, – задумчиво произнесла она, доедая сочную сладкую мякоть, вспоминая Пашину улыбку и так поразившие ее глаза.

Солнце опустилось еще ниже. Краски вокруг тускнели, яркая и сочная днем степь обесцвечивалась, уступая место серым и темно-синим оттенкам ночи, цикады почувствовали свое время, их журчащий хор наполнил воздух.

Василиса расправила пальцами волосы, ловко заплела их в косу, скрутила ее в тугой узел в основании головы, отломила от яблони тонкую ветку и закрепила ею прическу. Выйдя на дорогу, решив возвращаться домой, сделала несколько шагов, вернулась и сорвала еще одно яблоко. Подбросила его вверх, ловко поймала, поднесла к лицу, вдохнув аромат, потянулась всем телом, подняв руки к небу, и совсем с другим настроением, уверенным шагом пошла в сторону моря.

– Все получится! И даже не думай! – пригрозила она сама себе.

Глава 3. Птичий остров

– Мам, а отец успеет приехать? – Василиса стояла перед трюмо и расчесывала свои длинные, так надоевшие ей волосы. Она уже почти собралась. Надела по случаю проводов брата в армию свое новое нарядное платье, белое в мелкий темно-синий горошек. Не так давно они с мамой ездили в город и купили по случаю с рук.

Да, сейчас как-то все больше стали привозить товар, которого раньше было нигде не достать, и продавать его с рук. Даже к ним в совхоз стали заглядывать торговцы на машинах. Подъезжал с утра к дому легковой автомобиль, изрядно потрепанный жизнью и дорогами, с продавленными сиденьями, прокуренным салоном и обязательно орущей блатные песни магнитолой. Из него выходили похожие на цыган – почему-то Василиса себе именно так цыган и представляла, хотя видела их всего один раз на рынке в Краснодаре, куда ездила с родителями перед Новым годом, – сильно загорелые чернявые мужчины в неизменных кожаных куртках летом и зимой, в остроносых стоптанных туфлях на небольшом каблуке, узких, лоснящихся то ли от грязи, то ли от глажки брючках и синтетических рубашках. От них и пахло чем-то особенным и непривычным.

Мама говорила, что Васька ошибается и это не цыгане, а армяне, которые жили в соседней станице и которых с каждым годом становилось в этих краях все больше и больше. С ними всегда была женщина, а иногда и две. Полные, шумные, яркие и такие же чернявые.

Вообще, в станице большинство женщин были черноволосыми и загорелыми, и такими же большегрудыми, словно два небольших арбуза натягивали тонкую ткань платья, распирая его изнутри от любопытства – казалось, дотронься, и брызнет ярко-красный сок. Но станичниц нельзя было спутать с армянками. Из машин выходили шустрые, громкие и чересчур активные женщины с черными, как перезрелая вишня, острыми и цепкими глазами, видящими тебя насквозь. Их цветастые платья плотно облегали грудь, а тяжелые волосы были закреплены узлом почти на макушке или собраны в высокий хвост.

Приезжие зычными голосами зазывали хозяев ближних домов, открывали багажник с сокровищами и доставали оттуда современные вещи. Так были куплены почти все футболки брата и отца, несколько байковых халатиков для мамы и Риты, пара новых ситцевых платьев для Васьки, а также множество полезных в быту мелочей.

– Ма, мама! Ну ты что, не слышишь меня? Мы когда выходим? Папа приедет? – с раздражением крикнула Василиса, так и не дождавшись ответа на первый вопрос. Она уже справилась с прической и даже рискнула подвести губы маминой малиновой помадой, решив, что в такой день, да еще на людях отец промолчит и не будет ей выговаривать: «Опять свисток накрасила!»

«Что за выражение вообще? – она вздохнула. – И откуда он его взял? Хм, свисток…» Подумала, посмотрела на свое отражение. Платье ей действительно очень шло, выгодно подчеркивая уже оформившуюся фигуру, контраст талии и бедер, облегая небольшую аккуратную грудь.

«Да, вот об этом нужно думать, а не о помаде. Папа же еще платье не видел, как он к такому фасону отнесется? Поди, скажет, что я как голая?» Размышляя о реакции отца, Василиса подумала и взяла другую мамину помаду, бордового цвета, накрасила второй слой поверх малинового, подвернула губы, потерла их одну о другую, распределяя помаду. Покрутившись вокруг своей оси, осталась довольна увиденным и сбежала по лестнице на первый этаж.

– Ну мам!

Сентябрь наступил быстро. Она и не заметила, как прошло почти два месяца с того особенного дня в ее жизни, когда ей навстречу выехал всадник на белом коне. Тот день мог бы стать самым счастливым, если бы не одно обстоятельство, открывшееся ей не сразу, но решительно изменившее и даже сделавшее невозможным ее счастье, о котором она настолько размечталась, что даже успела его распланировать.

– Василиса, а ты куда собралась, да еще платье новое надела? – Галина Игоревна вышла с кухни, услышав голос старшей дочери.

– Как куда? Брата в армию провожать! Что за тупой вопрос? – Василиса чуть не сбила мать с ног, влетев в кухню и столкнувшись с ней в дверях. Отношения их были на грани. Ваську раздражала мать, как она теперь ее называла, правда только про себя, опасаясь произносить это вслух, хотя и вырывалось у нее иногда.

Именно мать поговорила тогда с отцом и не защитила ее, а еще больше настроила его против дочери. Да, именно так считала Василиса, хотя до этого у них с мамой всегда были доверительные отношения и она наивно думала, что они с мамой, а потом и с Ритой – это женский лагерь, а Игорь с отцом – мужской, у мужчин свои разговорчики и дела, а у них свои – женские. Но тот день изменил и это. Больше она не могла быть откровенной с мамой.

– Не стоит тебе туда идти. Я же прекрасно понимаю, кого ты собираешься провожать на самом деле, и не хочу оказаться в неловкой ситуации, в первую очередь ради тебя же. Он уйдет служить, и его не будет два года, а ты останешься. Мы все останемся, и нам тут жить. Два года – это очень много, дочка, столько всего изменится в твоей жизни, а ты сегодня можешь не сдержаться и будущее себе испортить.

Галя перегородила дверь обеими руками, не пуская дочь в кухню. Они стояли совсем близко, лицом к лицу. Ей так хотелось, как прежде, обнять и приласкать свою вмиг повзрослевшую и колючую, как куст перекати-поля, дочь.

– Пожалуйста, послушай меня. – Галя опустила руки и положила было их на плечи Василисы в попытке обнять ее и прижать к себе, как когда-то, совсем недавно.

– Ой! Как вы все меня достали! – грубо оборвала мать Василиса, сбросив ее руки, оттолкнув от двери. – Дай мне пройти; я что, в кухню уже не могу зайти?

– Не кричи, разошлась уж больно. – Галина вздохнула и отошла в сторону, пропуская дочь. – Вон я тебе завтрак оставила на столе, поешь, а я пошла. Игорь уже там, а отец чуть позже подъедет. Ты же дома простилась с братом, вот и достаточно, а туда нечего тебе ходить. Ой, ты и губы еще накрасила? – произнесла Галя, заметив косметику на лице дочери.

Она хотела еще что-то ей сказать, да передумала. Почему-то совсем не получалось у них найти общий язык, Василису словно подменили, а с ней – и саму Галю. Мысленно она говорила с дочкой мирно, ласково, хотела помочь своей маленькой Васеньке пережить эту непростую ситуацию, сердце разрывалось от боли за нее. Мало того что диагноз такой роковой у ее доченьки, так еще и с этим Пашей такая история приключилась. Угораздило же именно в него влюбиться, парней мало, что ли, в станице!

Да, диагноз настолько роковой, что Галя до сих пор, хотя уже больше года прошло после разговора с врачом, так и не смогла никому об этом рассказать, даже мужу, от которого ничего не скрывала. Несколько раз порывалась открыться, вроде и момент подходящий выбирала, а потом – ну никак не поворачивался язык произнести правду, озвученную ей в больнице.

Она часто примеряла на себя ситуацию дочери. Как бы она жила, узнав про себя такое? Примеряла, а представить все равно не могла. Ей было так плохо и страшно, весь смысл жизни для нее терялся в подобной ситуации, поэтому не могла она сама собственному ребенку всю жизнь и надежды порушить! Но чем больше она жила с этой тайной, тем более виноватой себя чувствовала, и от этого тоже раздражалась, срываясь то на младшую, то на старшую дочь, а иногда и на мужа.

Да, разладилось у них что-то в семье, и причиной тому была ее ложь, за что она себя корила, съедала и клятвенно обещала самой себе во всем признаться мужу, а там, с его помощью, и дочери. Потом они справятся, обязательно справятся.

Галя обещала, но каждый день откладывала этот разговор. То не к месту, то праздник в семье – зачем портить, то муж приболел – зачем расстраивать, то единственный сын в армию уходит – не до этого… А ложь притаилась в ней самой и выедала нутро, свернувшись холодной змеей на дне души.

– Дочь, – Галя попыталась быть спокойной, – давай ты дома останешься? Прошу тебя, не ходи туда, не рви свое же сердце… Представляешь, если скандал разразится на таком мероприятии? Там же полстаницы будет. Не нужно этого делать. – Она остановилась посреди кухни и, сменив было вспыхнувший гнев на материнскую ласку, молящими глазами смотрела на свою колючую девочку.

– Что вы все мной командуете? Тебе больше некем заняться? Иди уже, сына провожай, о нем думай! Или вон у тебя Ритка в саду дерется со всеми. Ее и воспитывай! А тут уже все – поздно, выросла Васенька! – Василиса со стуком поставила на стол кружку с молоком. Белая жидкость выплеснулась и потекла по столешнице. – Ну вот! – раздосадованно добавила Василиса. – Теперь мне еще и убирать придется. Иди уже! – буркнула она и принялась вытирать стол, недовольная собой: не хотела с матерью ругаться.

Галя раздраженно сделала пару шагов в сторону прихожей, остановилась в дверях, обернулась на Василису, еле сдерживаясь, чтобы не залепить ей пощечину. На мгновение задержалась и уже было хотела сделать шаг обратно в кухню, как вспомнила себя в возрасте Василисы… Как тогда с матерью и отцом ругалась! До истерик, швыряла чашки, уходила из дома, а все потому, что родители ее слышать не хотели.

Вспомнила, как выросла и уехала из дома, замуж вышла, а теперь иногда вспоминает о том времени и думает: вот ведь глупая была! Поначалу, в молодости, мать осуждала, а что ее осуждать-то? Тяжело ей было, все нервы выматывала ее Галюша со своей первой любовью… А сейчас, когда уж сама мамой стала, понимает, как непросто между мужем и дочерью дипломатию устанавливать. Ну, ничего, нужно пережить…

Буквально силой удержала себя, переключив внимание на сына, который сегодня уходил от нее на два долгих года. Вот кому сейчас внимание нужно и кто любви ее материнской ждет! А с Василисой после разберусь, решила она и вышла, аккуратно притворив за собой дверь, тем самым успокаивая себя и переключая внимание на Игоря и мужа, который должен был приехать к пункту сбора.

«Ох, не забыть бы ничего, еще и за Ритой нужно в садик забежать!» – Взяла с полки косынку, повязала на голову, глянула в зеркало – вроде не плакала, а глаза красные – и быстрым шагом вышла во двор.

Наступившая тишина охладила пыл Василисы. Она промокнула стол, долила себе молока и отрезала ломоть белого хлеба – это был привычный ритуал из обыденной жизни, той, в которой она была еще маленькой Васькой и не знала забот… Наивная! Тогда ей казалось, что проблем у нее – хоть отбавляй. Просто она не знала, какие бывают проблемы и как может разрываться сердце, и что такое сердце – тоже не знала.

«Она же все правильно говорит, обо мне беспокоится… Только как, ну как я могу не пойти? А если не увижу его больше? Как тогда жить-то?» – корила она саму себя, не вытирая, а размазывая молоко по столу, не соображая, что делает. Забежавшая в дом кошка, видимо, юркнула, когда мама выходила, теперь сидела под столом и подлизывала молоко, накапавшее на пол через щель в столешнице.

– Ну, что ты там притаилась и чужое подбираешь? – Василиса присела на лавочку, чуть наклонилась, протянув руку под стол, и попыталась погладить проказницу. Кошка, увлеченная молоком, от неожиданности вздрогнула и цапнула хозяйку лапой с выпущенными когтями. – Тьфу, вот ведь блин, еще и оцарапала! Брысь, брысь отсюда, говорю тебе! – Она стукнула по столу лежавшей рядом отцовской газетой. Кошка шуганулась и вылетела из-под стола.

– Ах ты какая! Чужое берешь и еще огрызаешься! – выкрикнула Василиса вслед убегающей кошке и тут же осеклась. – Чужое берешь? Как точно сказано. И не про кошку, – повторила она задумчиво.

Есть не хотелось. Хотелось выть и бежать к нему, что само по себе было глупо и бесполезно. Она это хорошо знала, и именно ее бессилие в сложившейся ситуации раздражало больше всего. Она любила Пашу. Да, именно любила, в этом не было никаких сомнений. А вот он…

В тот день, на излете июля, она решительно шла в сторону моря, передумав возвращаться домой. Солнце лениво опускалось за горизонт, балуя землю последними низкими розово-малиновыми лучами уходящего дня, на дорогу легли кружевные тени от подсолнухов, превратив ее в узорчатый ковер… Под аккомпанемент цикад, в приподнятом настроении Василиса приближалась к своему счастью, иначе и быть не могло.

Какое-то внутреннее чувство подсказало ей обернуться – воздух вокруг нее изменил свою плотность. Она узнала его по силуэту, против света лица было не разглядеть. Фигурка на лошади со светящимся золотистым нимбом белокурых волос – сколько всего дорисовывает за нас услужливая фантазия восхищенной женщины!

Он приблизился к ней, усмирил лошадь, от которой шел пар. Оба они – и лошадь, и наездник – будто только закончили восхитительный полет над землей и спустились к ней. Не сказав ни слова, он протянул ей руку, приглашая ехать с ним.

Василиса послушно, словно знала, что нужно делать, вложила ладонь в его крупную горячую руку. Чуть замешкавшись, она сообразила, как подняться, оперлась ногой о его ступню, словно о ступеньку, одно движение – и вот она уже сидит впереди него на лошади. Павел прижал ее к себе как-то воровато, по-деловому продолжая выполнять задуманное. Василиса хотела было обернуться и посмотреть ему в глаза, но, почувствовав телом ее движение, он сжал девушку еще крепче и прошептал на ухо низким бархатным и совсем незнакомым ей голосом:

– Не сейчас! Держись крепче! – И погнал лошадь вперед, то и дело оборачиваясь, будто бы ожидая погони.

Три молодых, гибких, тонких тела неслись по степи, как единый диковинный зверь, сливаясь с природой, встраиваясь в пейзаж, становясь частью пространства. Летели в сторону заходящего солнца, вдоль угасающего на глазах спокойного моря. Всадники наслаждались друг другом, подставляя лицо теплому, терпкому, пропахшему солью и полынью ветру. Василиса не замечала, удобно ей или нет, она была сосредоточена на своем спутнике, чувствовала спиной тепло Павла, игру его мышц, вжималась в него крепче, прижимая к себе руку, охватившую ее стан.

Паша же наслаждался властью над лошадью и близостью молодой женщины, вдыхал будоражащий его аромат ее шелковистых волос, прижимал к себе крепче свое украденное сокровище. В его поступке было что-то незаконное, даже пиратское, и это волновало еще больше, сносило голову, дурманило и… все оправдывало.

Буквально за час до этого Павел схлестнулся на пляже с Игорем. Конечно, за много лет их дружбы – а они с малых лет вместе – всякое бывало, но чтобы так – никогда. Дошло до драки. Нет, драки были и раньше, как же у мальчишек без этого? Но то были такие полушутливые баталии. Сегодня же их разнимали всем пляжем. Девчонки отчаянно визжали, парни их оттаскивали друг от друга в разные стороны, не понимая, из-за чего лучшие друзья вдруг схлестнулись.

Игорь повел себя резко еще у цистерны с водой. Паша видел, как он отчитал сестру при посторонних людях, в общем-то, ни за что и очень обидно. Хотя что уж тут лгать самому себе? Было за что. Только не Василису нужно было отчитывать, а его, Павла. О чем он и попытался сказать другу там, на пляже.

С миром подошел, хотел объясниться, сгладить ситуацию, успокоить Игоря, сказать, чтобы он не волновался и рассчитывал на его благоразумие. Понимал, что у каждого из них душа за Ваську болит. Она же всегда гордой была и с характером. Вон сколько они все вместе их мушкетерским кланом ей дурацких и даже унизительных заданий в детстве придумывали, чтобы она за ними не таскалась. Так Василиса все их задания старательно выполняла, боль терпела и обиды, лишь бы рядом с ними быть, выносливее любого пацана, хоть и маленькая девчонка. О-го-го характер какой!

А тут выросла она – Павел вспомнил ее косу невероятную цвета воронова крыла с синим отливом, как она волосы распустила и ловко заплетала их тонюсенькими пальчиками с овальными жемчужинами ноготков, и глаза ее пронзительно-синие, как ночное небо в июле, усыпанное искрами звезд… Как он раньше не видел, какого они цвета и как вспыхивают, когда она на него смотрит? Дурак был или слепой?

Игорь, как его увидел, сразу с кулаками полез, да и он не сдержался, надавали друг другу, еле разняли их. Вроде за одного человека переживают, а поцапались, как малолетки, не смогли поговорить.

Паша оседлал Белоснежку и погнал ее по степи, хотел успокоиться и побыть наедине с мыслями. Очень зацепила его сегодня новая Василиса, да и с другом поругался, получается, что из-за женщины, плохо это. Ветер, скорость, невероятный закат и просторы всегда его структурировали, упорядочивали мысли.

Он уже несколько месяцев помогал дядьке по отцу с его новой работой – тот водителем к каким-то ребятам устроился. Уазик ему выдали новенький. Чем они занимались, тот толком не объяснял, мутно все было как-то. Он пару раз пытался выяснить, но Никифорыч его резко осек, чтобы не лез не в свое дело, при этом иногда брал с собой: «Поедешь сегодня, там на подхвате нужно постоять, покараулить».

Работали преимущественно по ночам: приезжали на какие-то фабричные задворки в город или другую станицу, парни выходили, а они с отцом их ждали в машине, если было нужно, помогали мешки какие-то черные таскать. Раз кровь из мешка капала, а до этого выстрелы были, дядька потом его высадил на краю станицы, а сам только под утро вернулся, весь землей перепачканный. Что это было? Паша догадывался, особенно когда Никифорыч на следующий день матери пачку денег отдал и велел к бабке отнести: «На, на черный день отложи, только дома не держи, к родителям отнеси. Поняла?»

Тот разговор он случайно подслушал. Темные времена наступали. Взрослые только и говорили вечерами, что в стране больше нормальной жизни не будет.

От размышлений о том случае становилось не по себе, и он переключился на сегодняшний день. Вот Василиса с кружкой воды, Игорь в психах. Когда она развернулась и в слезах домой пошла, сердце зашлось, хотелось броситься ей вслед, успокоить, но сдержал себя тогда, чтобы еще больше ее не скомпрометировать перед всеми.

Мысли текли, выстраивались, всплывали всё новые вопросы, на которые не было ответа. Василису он увидел случайно, уже было повернув в сторону станицы. На перекрестке трех дорог ему почудилась девушка, идущая в сторону моря. На миг показалось, что это Васька. Но как? Как она могла тут очутиться? Решив, что обознался, хотел уже ехать на скотный двор, как Белоснежка, отказавшись слушаться, сама повернула в сторону фигурки на дороге.

«Вот черт, опять я себя оправдываю!» – промелькнула мысль. Сейчас, в этот момент их жизни, он меньше всего на свете хотел быть разумным и думать, что он делает. Ведь, собственно, он просто прокатил девушку на лошади… Что в этом криминального и непозволительного? Да ничего! Тем временем солнце уже почти село, наступали сумерки, а они уехали достаточно далеко от станицы и от пляжа, где вся их шумная компания отмечала замес.

Василиса замерла, прижалась к лошади и Павлу, боясь шелохнуться, подставляла лицо ветру. Думать о том, что же будет дальше, ей не хотелось. Вдруг он передумает быть с ней, развернет лошадь, отвезет домой, простится просто как друг ее брата, и получится, что она все придумала… А она не придумала, это ее мужчина, и он приехал за ней, когда она решительно шла к нему.

Она все-таки решила было спросить, куда они едут, а потом поняла, что ей все равно, главное, что он рядом, и пусть это длится очень долго. Время изменилось. Оно растянулось и стало недосягаемым для понимания, и только по окончательно исчезнувшему за горизонтом солнцу можно было догадаться, что уже вечер. Темнота не спешила опуститься на разогретую за день землю. В июле еще долго достаточно светло для того, чтобы разглядеть друг друга.

Лошадь устала. Паша дал ей возможность идти медленным шагом. Они продолжали молчать, прижавшись один к одному, боясь нарушить личную, такую юную и хрупкую тишину, не находя слов в этой их новой истории.

Василиса рассматривала местность. «Скоро будет Птичий остров!» – догадалась она про себя. Откуда он знает? Это же ее место! Именно здесь она скрывалась ото всех, когда бывало тошно или плохо, именно сюда она сбежала от отчаяния и беспомощности когда-то давно, лет в четырнадцать, из-за очередного конфликта с отцом, который не позволил ей ехать в Москву на соревнования по бальным танцам – мол, мала еще одна ездить, и нечего тебе в большом городе делать без родителей. Выбежала из станицы на кручу, долго шла вдоль обрывистого берега, потом спустилась к морю и брела куда глаза глядят, пока не увидела причудливые гнезда на изогнутых белых подпорках и стаи серебристых чаек, легкой дымкой кружащих над выступающим в море островом. Так и обнаружила это место, где потом встретилась со старой женщиной, которую больше никогда не видела, но запомнила навсегда.

Паша остановил лошадь, аккуратно спустил Василису на землю – ей было неловко от его прикосновений, и она опять поймала себя на мысли, как же все изменилось за сегодняшний день. Раньше они запросто вместе плавали, дурачились, играли в салки на зыбучем песчанике, в котором утопали загрубевшие от босой летней жизни пятки, ноги подворачивались, и, осалив, они растягивались на горячем песке, валились с хохотом друг на дружку, ничего такого не ощущая.

Ловко соскользнув с белого крупа лошади, Павел оказался рядом с ней, покачнулся на попавшей под ногу сухой травяной кочке, потерял равновесие и приобнял замершую Василису, удержавшись о ее плечо.

– Спасительница моя! – рассмеялся он, и в его глазах опять зажглись те самые «ее» лучики, которые она уже не раз видела сегодня, не переставая удивляться, как же все годы их детских игр и совместных шалостей она ничего такого не замечала. – Знаешь, куда мы приехали?

– Да, – тихонько ответила Василиса, покраснев от смущения и волнительного жара, обдавшего ее изнутри.

– Да? Удивила! Думал, что только я знаю это место.

Паша взял ее за руку, лошадь за уздечку и медленно повел по дороге на сам полуостров, раскинувшийся на несколько километров вдоль лимана.

– Тебя, наверное, Игорь сюда приводил? Это же наше с ним место, мы тут частенько засиживаемся!

– Нет, я даже не знала, что он тут был. Сама нашла, когда из дома сбежала без оглядки и вся в соплях; видимо, долго нужно было бежать, вот и обнаружила. Отсюда прилично до нашей станицы.

– Ладно, давай представим, что ты не знала? – Паша ускорил шаг, оставив Василису одну на тропинке, отошел на несколько метров, взмахнул рукой, указывая в сторону острова, и продекламировал, словно конферансье в цирке с поводьями лошади-артистки в другой руке:

– Дамы и господа, добро пожаловать на Птичий остров!

Он выдержал паузу, наблюдая за ее реакцией, потом стремительно вернулся на тропинку, нагнулся к ней и полушепотом спросил:

– Знаешь, почему так называется?

Природа вокруг замерла, лишь камыш, густо росший вдоль всего острова, тихо шуршал от легкого ветерка, подсвеченный бликами луны в отражении от моря… Паша говорил очень тихо, словно боялся нарушить мелодию этой волшебной тишины.

– Думаю, что да, – смущенно улыбнулась Василиса, глядя на него снизу. – Мы с тобой и сами, как те птицы, прилетели в свое место.

– И правда как птицы… – Он дотронулся до ее щеки тыльной стороной ладони, медленно проведя пальцами по овалу лица, с трудом удерживаясь, чтобы не впиться в эти детские полураскрытые, чуть пересохшие губы цвета переспелого персика. Она и пахла почему-то именно персиками, и даже соленый ветер, который нагло протискивался между ними, охлаждая влюбленный пыл и призывая к благоразумию, не смог унести этот персиковый аромат.

– Ты знаешь, там был дом. Видел? – Она почувствовала, что он удерживает себя от поцелуя, и хотела было обидеться – все-таки он считает ее малолеткой! – а потом решила принять игру. Сдержала порывистое желание обнять его обеими руками за шею, притянуть к себе, ощутить его запах, почувствовать вкус губ, узнать наконец-то, как это – поцеловать мужчину… Интересно, а Наташа целовалась уже с тем типом?

– Дом? Вряд ли, ты что-то путаешь. Здесь же весной все затапливает. Какой же дом? – удивился он.

Они медленно шли в глубь острова. По пути им встретилось достаточно крепкое, хоть и высохшее от морской воды и засилья камыша дерево. Таких высушенных деревьев было множество. Когда-то Птичий остров был частью суши, поросшей степной растительностью. Время, ветер, море и люди сделали свое дело. Намытый веками ракушечник люди выбирали для своих нужд, упорные волны подмывали осыпающиеся от ветра берега карьеров, ландшафт менялся, проявлялись новые очертания берега и косы. Сколько столетий или десятилетий ушло на создание природой этого небольшого намывного острова – неизвестно. Тут и там серебрились в отражении лунного света причудливо изогнутые стволы деревьев, обесцвеченные солнцем, отполированные ветром, облюбованные птичьими стаями. На ветках-канделябрах располагались корзины гнезд, бережно собранные птицами из тонких белых веток, выброшенных морем, и хрусткого, просоленного камыша.

Павел привязал к дереву Белоснежку, и дальше по чуть заметной тропинке среди камышовых зарослей они пошли вдвоем. Путь им освещала серебристая монетка луны, сменившая на небосводе уставшее за день солнце.

Василиса допила молоко. Сидела, задумчиво глядя в окно. Мать ушла. Отец приедет на сборный пункт, да и вообще, там будут сегодня все. Может быть, и правда не стоит идти. Но как? Как не идти? Он же уходит так надолго, и еще неизвестно, куда его отправят служить. Вдруг это будет так далеко, что он и в отпуск не сумеет приехать, и она не увидит его долгие два года!

Пока размышляла, начала убираться на кухне. Ей так всегда легче думалось – видимо, от матери переняла. Та когда ругалась с отцом – хотя и редко, но бывали такие моменты у родителей, – так всегда начинала что-то лихорадочно мыть, перемещаясь по кухне. Кухня – такое место, где всегда есть что прибрать.

– Господи, как же хорошо, что наши вывели войска из Афгана, как повезло моему Пашеньке!

Об этом только и было разговоров в станице перед этим призывом. Василиса не раз пыталась расспросить отца, с кем и почему мы воюем. Отец интересовался политикой, читал свежие газеты и смотрел новости по телевизору. Противный, командный голос диктора, одни и те же, как ей казалось, события, обсуждаемые по нескольку раз за день, частенько ее раздражали.

– Па, а с кем и почему мы воюем? – спрашивала она несколько раз, увидев мельком что-то об этом в новостях или услышав в станице об очередной трагедии. Отец обычно любил поговорить, объяснял долго и обстоятельно, иногда с рисунками и чертежами – брал листок и огрызок карандаша из-за печной трубы, раскладывал на кухонном столе и вычерчивал схемы, если она про что-то сложное спрашивала или просила помощи с уроками. Но на вопросы про Афганистан отвечал уклончиво, хотя со своими братьями обсуждал происходящее. Повзрослевшая Василиса с интересом прислушивалась к разговорам взрослых на семейных праздниках, а потом обсуждала это с подругами, чтобы разобраться в том, о чем отец с матерью умалчивали.

– Выполняем наш интернациональный долг, дочка. Мала ты еще. Вырастешь, объясню. Там наши ребята – герои. Об этом помни.

– Пап, а Игорь тоже туда пойдет? – спросила она в прошлом году, когда брат вернулся из военкомата. – Это так страшно, пап, там же война? Настоящая?

Она знала, что матери получали обратно своих сыновей в металлических ящиках с запаянной крышкой – «груз двести». Когда она это слышала, вся обмирала, представляя себе, как ее отец или брат – уже не человек, а «груз», лежащий в железном ящике. Хоронили сыновей и в их станице, и об этом все молчали – не принято, будто стыдно говорить, а ведь они на войне погибли, это же подвиг.

Длилось это уже около семи лет. Раньше Васька маленькая была и не понимала, да и попросту не замечала. Теперь же, когда у нее был Паша, да и брат в армию собирался, она с ужасом думала, куда их отправят служить. Вдруг все опять изменится?

А еще у них в станице есть Мишка, он в ее школе учился, старше Игоря на несколько лет. Вернулся из Афгана без одного глаза и теперь работает в управлении совхоза, помогает с документами. Игорь с ребятами встречались с ним, и он рассказывал, как попал туда. Не всех срочников отправляют «исполнять интернациональный долг». Кому как повезет. Вот он вытянул несчастливый билет. Как там будет и кого туда отправят – никто не знает. Можно на соседних койках спать, тебя заберут, а твой сосед останется. Мишу с сослуживцами три месяца готовили в учебке ВДВ недалеко от Ташкента, а потом вертолетами перебросили на север Афганистана в гвардейскую десантно-штурмовую бригаду. Игорь рассказал ей про Мишку не так давно, как раз когда Василиса в очередной раз повздорила с братом из-за своих отношений с Пашей.

– Ты знаешь, знаешь, как я тебя ненавижу?! Что ты меня все время учишь и контролируешь?! – Когда разговор заходил о ее благоразумии и прекращении отношений с другом брата, Василиса, словно дикая кошка, начинала отстаивать свое право на собственный выбор, и никакие доводы не работали. Игорек ее тогда усадил рядом – они как раз на велосипеде к морю поехали и Юстаса с собой взяли – и попытался в очередной раз высказать свое мнение.

– Вась, мне в армию через месяц или два уходить, я должен, будучи там, знать, что с тобой все в порядке. Ты же понимаешь, что Пашка – не твой герой. – Он чуть помолчал, подбирая слова. – Да вообще не герой, блин! Два года, ну вдумайся, целых два года! Зачем тебе два года ждать человека, который тебя не… – он осекся.

Василиса, поняв, куда он клонит, попыталась вскочить, но брат успел схватить за руку и усадить ее рядом с собой.

– Сядь и слушай меня: не знаю, когда мы еще вот так сможем поговорить.

Юстас, почуяв, что между ними что-то неладно, стал крутиться рядом – прямо пес-миротворец – и норовил лизнуть теплым шершавым языком то одного, то другого, потешно виляя хвостом и неуклюже наступая лапами им на ноги.

Василиса вспомнила, как она была маленькая, а Игорек таскал ее везде за собой, и Юстас их охранял… И таким теплом повеяло от этих воспоминаний, что она, вздохнув, села обратно рядом с братом на выброшенное морем, изъеденное временем и ветром дерево, ласково погладив постаревшего пса по лохматой челке.

– Ладно, слушаю, что там еще у тебя, – примирительно проворчала Василиса, положив руки на колени, как примерная ученица. – Выкладывай свою правду.

– Ну, смотри, сама попросила. – Игорь задумчиво смотрел вдаль.

Потом он ей долго рассказывал историю про Афган, и она никак не могла понять, к чему все это. Зачем ей знать про Мишку, оставшегося без глаза? Про то, как он получил это ранение и теперь, по сути, инвалид? Слушала внимательно, а про себя думала, что Игорек специально тему от Паши в сторону увел, чтобы потом, в конце, вернуться и сказать ей главное, для чего затеял этот разговор. Уж очень хорошо она знала брата.

– Ну так вот, Мишка рассказывал, что в один из дней – он тогда уже несколько месяцев там был, ну, понимаешь, где – разведка доложила, что мимо расположения их батальона должен пройти вражеский караван с оружием. Ночью весь батальон подняли по тревоге, сказали, что разведчики, которые пошли проверять информацию, попали в засаду, идет ночной бой, отстреливаются они… – Игорь достал из кармана брюк пачку сигарет и, не спеша, прикрывая ладонью пламя спички, прикурил сигарету. – Да, и смотри мне тут, не смей закурить, а то я вижу, как Наташка твоя уже втянулась в это дело, и тебя, поди, научит. Узнаю…

– Убьешь, я в курсе. – Василиса не смотрела на брата. Взгляд ее был устремлен в даль. Она слушала про мало знакомого ей – все-таки он был прилично старше и парень, – но, в общем-то, известного Мишу. История, которую рассказывал брат, никак не укладывалась в ее голове, не верилось, что это могло происходить с человеком, который учился с ней в одной школе и живет на соседней улице. Получалось, что, пока она росла, ходила в школу, гуляла с собакой, читала книги, спорила с родителями, пила и ела, в конце концов, вот такие простые Миши, чьи-то братья и сыновья, были в таком пекле, выполняли долг. А если ее Паша…

Игорь молча курил, думая, продолжать ему или нет, сможет ли он убедить Ваську оставить мысли о Павле. Это отец попросил вразумить сестру: «Нас с матерью она не слушает. Ты же сам понимаешь, зачем шестнадцатилетней девчонке ждать из армии взрослого парня? Да вся станица будет над нами смеяться. Он потом вернется и женится на ровеснице… А Васькина репутация? Нам замуж ее нужно выдавать. Вон Лешка Семенов ходит, на нее заглядывается. Я уж и с отцом его говорил, подрастут оба – и сосватаем. Хорошая пара будет, дом им справим, детишек она нарожает. А Пашка твой… Ты же знаешь, что Никифорыч, дядька его по отцу, с криминалом связался и племяша туда втянул. На него тут дело хотели завести, мне Степаныч сказал, участковый наш, так договорились они, денег дали и в армию его отправили. Парень-то только с матерью растет, нужно кому-то за ним приглядывать. Только пригляд такой, криминальный, кому нужен-то? Ну и нам зачем такие проблемы в семье нужны? Он потом вернется, и догадываешься, чем будет заниматься? Тут в стране черт-те что твориться начинает с этой рыночной экономикой. Поговори с ней, сынок».

– Ну что? Переварила? Продолжать или скучно уже? – Игорь затянулся второй сигаретой, Юстас успокоился и растянулся у них в ногах, потягивая большим влажным носом рыхлый морской ветер, пытаясь прочувствовать всю коллекцию запахов странствий.

– Зачем ты так? Я Мишу знаю и даже не подозревала, что он такое пережил, теперь только и думаю что про тебя и Пашу… А взрослых, взрослых мужчин туда не призывают? Папа, он же тоже служил? – тихо ответила Василиса, перестав хорохориться. Ее слова отнес ветер. Она подумала и добавила: – Да, и про Пашу, как бы вам всем не хотелось этого. Я же знаю, что тебя отец отправил со мной беседовать. Слушаю, насчет повинуюсь – не знаю, но слушаю. Ночной бой там идет, и разведчики в засаде, – напомнила она.

– Да, в засаде, – задумчиво протянул Игорь. – Знаешь, я вот рассказываю тебе Мишкину историю, чуть украшаю, сглаживаю ее, чтобы тебе понятнее было и не так жутко, а сам думаю о том, в каком разном мире живет каждый из нас… Как так получается? – Он помолчал, потрепал по холке уснувшую в ногах, наконец успокоившуюся собаку. – Я скоро уйду, даже не знаю, куда и что там со мной будет, а вы тут останетесь, и для вас ничего не изменится… Ну, кроме отсутствия меня, – добавил он после паузы. – Скучать-то будешь, сестренка? – Игорь обнял ее за плечи и чуть ущипнул за кончик носа, как в детстве.

– Ой, что ты щиплешься! – Василиса положила голову на плечо брата, вытянула ноги и задумчиво посмотрела на хмурившееся небо. – Наконец-то дождь будет, отец обрадуется. Ну, давай, что там дальше было, интересно!

– В Афгане очень темно по ночам, не как у нас. Представь себе, что темень жуткая, просто выколи глаз, темная азиатская ночь. Понять, где кто находится, можно только по вспышкам оружия – вокруг стреляют из автоматов, гранатометов и пулеметов, по этим вспышкам противник себя выдает, ну и ты сам тоже. И в том ночном бою на одну из вспышек от Мишкиного пулемета прилетела ответная пуля. – Игорь замолчал, затянулся сигаретой. – Зачем я тебе это рассказываю? Наверное, не о том с тобой говорю. Никак не могу к главному перейти, зная, как ты упираешься. Ладно, по фигу, все равно ты меня не услышишь.

– И что? Ранило его? Тогда глаза он лишился? А как же он выбрался оттуда? – Василиса притихла, даже злиться перестала на брата, примеряла на себя и дорогих ей людей ситуацию, в которой оказался Мишка. Игорь еще так подробно рассказывал, не верилось, что он не фильм пересказывает, а историю реального парня, который жил рядом с ними.

– Спас его боевой товарищ, замкомвзвода. Броню и шлем пробила пуля, из автомата стреляли, нашего калаша, но в Китае выпущенного.

– Ужас какой! А что, кто это – замкомвзвода? Заместитель командира, что ли?

– Да, так и есть. Он вытащил Мишку из машины, перебинтовал и в укрытие перенес. Так тот и выжил, благодаря товарищу.

– Зачем ты мне только все это рассказал? Я и так пла́чу по ночам, а теперь мне еще страшнее будет. Это он от того ранения глаз потерял? Пуля в глаз попала?

– Вот сюда его ранили, – Игорь дотронулся пальцем до своей скулы, – а вышла пуля за ухом, чуть мозг не задела. Тут ему повезло, конечно, но глаз пришлось ампутировать, ну, удалить. Он сейчас с пластиковым ходит, я видел, когда он очки снял и показал нам с пацанами.

– Жалко как Мишку! Он, наверное, и не женится теперь, кто же за инвалида пойдет? Хотя я бы, наверное, смогла… – Василиса совсем притихла, только шум волн и слышался. «Верно Игорек говорит, они уйдут, а у нас тут все по-прежнему будет – солнце, море, песок и сады. Удивительно…»

– Ты давай это мне… Смогла бы она! Не нужно тебе. Вась, я тебе не как брат, а как друг говорю: я Пашку с малолетства знаю, да и ты тоже, он хороший парень, но не орел, как наш отец из фильма какого-то говорит. Не нужен он тебе. Я, как друг, не могу тебе всего рассказать, просто поверь. Не жди его, не стоит он того. Приглядись, сколько парней вокруг, вон, например, Лешка Семенов – ты ему очень нравишься, а он – нашим родителям.

Игорь опять достал смятую пачку сигарет, покрутил ее в руках, раздумывая, закурить или нет, сказать ей еще или хватит.

– Знаешь, я тебе не случайно про Мишу рассказал. Не хотел бы я в том бою на месте Миши рядом с Пашей оказаться. Не хотел бы. Может, так поймешь.

– Семенов? Игорь, ты сам веришь в то, что говоришь мне? А как же любовь? – проговорила Васька так тихо, что Игорь расслышал только последнюю фразу, посмотрел на нее с сожалением и сочувствием, вздохнул, смял в сердцах пачку сигает и засунул ее обратно в карман брюк.

Василиса притихла. Она сегодня слушала брата и почти не возражала, удивляясь сама себе. Как-то много на нее сразу всего свалилось. Их встреча с Пашей, неожиданное сопротивление всех родных, постоянные разговоры с отцом, напряженная обстановка между родителями – что-то происходило, и это было связано не только с ее историей, а с чем-то еще. Брат повзрослел, в армию уходит, а все его обязанности на ком? На ней будут. С другой стороны, и хорошо, некогда будет рыдать и страдать. А Паша? Она будет ему писать и ждать будет, этого ей никто не может запретить, и забрать его у нее никто не может.

Вечер окончательно накрыл Птичий остров своим уютным покрывалом. Птицы угомонились, в наступившей тишине лишь тихо шуршал ракушечник, потревоженный набегавшей волной, чуть слышно пел камыш, и изредка вскрикивала какая-то диковинная птица. Они шли, взявшись за руки, и каждый думал о своем, хотя со стороны могло показаться, что мысли их одинаковы и друг о друге.

– Вон, смотри, там есть остатки фундамента, дом когда-то стоял, в нем семья жила, а потом что-то случилось. Идем, я тебе покажу! – Василиса ускорила шаг, увлекая Павла за собой в глубь острова.

– Надо же, я много раз тут был и не видел никогда. Откуда ты узнала?

– Мне рассказала одна женщина, которую я тут встретила. Странная она была. Вроде не старая, а выглядела и говорила как старуха. Длинное холщовое пальто, соломенная шляпа с большими полями, еще руки – тонкие изящные пальцы, словно высохшие, кожа тонкая, как бумага папиросная. Большие, глубоко посаженные карие глаза, абсолютно белые волосы, торчащие из-под шляпы. Я когда ее тут встретила, так перепугалась, а она спокойно мне так говорит: «Иди ко мне, деточка, я уже чай поставила». От этого еще страшнее тогда стало.

– Вот это да! А ты что?

– Сначала было бежать хотела от нее, а потом посмотрела, что спокойная она, улыбается, чистенькая какая-то, и так приятно от нее травами пахло, а самое главное, наверное, почему не убежала – птицы вокруг нее разгуливали разные. Чаек много, цапли на длинных ногах не улетали, а сидели рядом с ее костром, в ногах, чуть поодаль. Ну, я и осталась, тем более что устала, пока сюда дошла, сам знаешь, как это далеко от станицы, а еще обратно идти. Чаем она меня напоила и про остров этот рассказала. Имя еще у нее было какое-то необычное, забыла уже и вспомнить не могу никак. Хочу вспомнить – и не могу.

– Подожди, не беги так, давай медленно пойдем, тут под ногами то кочки, то ветки, споткнешься еще. Расскажи про женщину.

– Мне тогда было лет четырнадцать, с отцом поругалась, причину сейчас уже плохо помню, но тогда казалось, что все – мир рухнул. Бывает же так! У тебя было?

– Да, особенно по малолетству. Сейчас я уже как-то спокойнее, что ли, стал.

Василиса оступилась и вскрикнула. Павел подхватил ее под локоть, в полумраке, в отблесках отраженного от воды лунного света лицо ее казалось словно вылепленным из тончайшего фарфора.

– Какая же ты красивая! – выдохнул он. От Василисиного вскрика взмыли со своих гнезд несколько птиц, шумно рассекая воздух крыльями.

– Идем, еще чуть осталось, – потянула она его за собой и продолжила рассказ: – Мы долго разговаривали с той женщиной. Неожиданно для самой себя я ей рассказала про родителей, про себя, как мне тяжело, как не понимает меня никто. Она слушала внимательно, не перебивая, и лишь смотрела на меня с одобрением. У меня было чувство, что я ее хорошо знала когда-то, что она меня ждала на том острове, чай готовила, костер разожгла…

Василиса шла медленно, грея свою руку в ладони Павла. В том, как он ее слушал, смотрел на нее, было что-то завораживающее. С одной стороны, она знала Пашу много лет, и для нее было обыденным поделиться с другом брата своими мыслями, с другой стороны, она рассказывала ему свои очень личные переживания, которые скрывала ото всех, даже от мамы и от лучшей подруги, а с ним ей хотелось говорить и говорить.

– Она попросила меня подойти, заглянула мне в глаза своим цепким и спокойным взглядом, взяла за руку и провела сухими холодными пальцами по моей ладони, считывая узор судьбы. В тот же момент поднялся ветер, камыш зашуршал то ли тревожно, то ли успокаивающе, птицы, мирно сидящие рядом, поднялись в воздух, закрутив его вихрем, подняв с земли сухие листья, зашумели, закричали разными голосами…

От страха я пригнулась и спряталась у нее в коленях. Так и сидела, а старуха гладила меня по голове и рассказывала историю этого острова и моей жизни. Под ее голос я заснула, и сейчас даже не могу сказать, не приснилась ли мне и сама женщина…

Вот, смотри, пришли. Видишь, кирпичная кладка виднеется из песка. – Василиса отпустила руку Павла и, несмотря на полумрак, ловко запрыгнула на почти полуметровый остов фундамента, протянув другу обе руки. – Залезай, тут и комнаты были, пойдем, не бойся.

Павел поднялся за девушкой, осматриваясь по сторонам. Он чувствовал себя ответственным за нее – маленькая она еще, да и сестра друга. Надо бы домой ее отвезти, сейчас ведь кинутся искать, поздно уже, но Василиса была так увлечена происходящим, так искренна, юна и хороша собой.

– Давай костер разожжем? Ты, поди, замерзла, да и голодная, наверное.

– Ну уж и замерзла! Тепло же на улице, июль все-таки. Ты не думай, что я какая-то неженка! – рассмеялась Василиса, но тут же одумалась, решив, что костер и его забота – это очень романтично. – А хотя – давай костер!

Они вместе ходили по пустынному берегу среди птичьих гнезд, то и дело вспугивая какого-то уснувшего удода, хохотали, догоняли друг друга, увязая босыми ногами в еще теплом песке, насобирали сухих веток, сложили их колодцем, и Паша разжег небольшой костер. Стало действительно очень уютно и тепло.

Павел притащил бревно, расположил его возле костра и притянул Василису к себе, усадив ее рядом.

– Ты надень рубашку, сними ее с пояса: прохладно уже. Да, жаль, здесь фрукты никакие не растут, устроили бы пирушку. – Он помог ей попасть в рукава рубашки, стал бережно застегивать пуговицы. – Вот, так лучше! – провел руками по ее плечам, разглаживая ткань, с трудом удерживая себя от поцелуя.

– Вспомнила! – Василиса опять покраснела от его прикосновений, опустила руки, дав ему возможность застегнуть ее рубашку. – У меня есть яблоко!

– Яблоко? – удивился Паша.

– Вот, держи! – В свете костра, под шум ночного прибоя, растрепанная, в мужской рубашке, босая, Василиса протягивала ему свое яблоко.

– Ты как… – Павел хотел было сказать про Еву из Эдемского сада, потом, решив, что это будет слишком прямым намеком, промолчал.

– Да, она самая! – просияла Василиса. – И ты – тот самый, и мы одни на Земле! – Тут она уже закричала, переполошив птиц: – И я знаю, что у нас тут будет дом и мы будем в нем счастливы! – Васька закружилась у костра в красивом пластичном танце, вторя всполохам пламени.

– Держи, искусительница. – Паша с хрустом разломил яблоко на две половины и одну из них протянул девушке.

– М-м-м-м, какое сладкое! – протянула Василиса, прищурилась и с полуулыбкой посмотрела на Пашу, заигрывая с ним, облизывая губы и вытирая ароматный сок с подбородка тыльной стороной кисти. – Да, про дом, я должна тебе все рассказать, раз уж мы тут… Это точно не случайно, – уже по-деловому продолжила она, усаживаясь поудобнее на бревне. – Это место называют Птичьим островом, потому что тут пристанище свободных легкокрылых птиц. Ты знаешь, что у птиц не всегда были крылья? Да, да, Господь создал их с красивыми, радужными перьями, маленькими и большими, изящными и неуклюжими – разными. Кто-то из них – со сладкими, звонкими голосами, они поют чудесные песни, а кто-то – лишь крякает или заливисто кричит по утрам. Но у всех птиц не было крыльев. Они могли только ходить по земле и смотреть на небо над своей головой, лишь мечтая воспарить и приблизиться к теплому и яркому солнцу.

Узнав их мечты, Господь создал для них крылья, положил их перед птицами и сказал: «Возьмите эту ношу и несите ее». Птицы испугались, в недоумении ходили, рассматривали крылья и пытались примерить. Потом одна за другой смирились, разобрали каждая свою ношу и приспособили крылья к себе. Им было очень тяжело и неудобно, крылья соскальзывали, падали, не хотели удерживаться на теле, приходилось прижимать их к сердцу и прилагать немало усилий для выполнения наказа Господа.

Прошло время, крылья стали сливаться с телами птиц, становились единым целым с ними. Еще через некоторое время птицы поняли, как пользоваться крыльями, и воспарили высоко над землей, став наконец свободными и счастливыми. Так их тяжелая ноша превратилась в способность летать…

Эту легенду рассказала мне та женщина. Она говорила еле слышно, а я то ли спала, то ли дремала, но сквозь сон хорошо понимала, что она говорит. Я и сейчас помню ее слова: «Ты, девочка моя, как та птица, в жизни твоей я вижу много испытаний, данных тебе судьбой, это твоя ноша. Когда ты будешь видеть ее, тебе будет страшно, но ты не бойся, вспоминай про меня, наш остров и свободных, воспаривших птиц».

«Не отказывайся никогда от своей ноши, и она превратится в крылья, а ты станешь счастливой и свободной птицей. Помни, что, каким бы тяжелым ни было бремя, оно принесет тебе благословение, как этим птицам».

Василиса закончила говорить. Она была серьезной и задумчивой. Таинство того загадочного вечера вновь посетило ее, ей даже показалось, что где-то там, вдали, она видит сквозь камыш светлое пальто и шляпу с широкими полями. Она поежилась, словно озябла, и прижалась крепче к плечу Павла.

– Да, странная история. Никогда такого не слышал. Красиво про птиц… Ноша превратится в крылья. Ты веришь? – Он обнял ее и поцеловал в голову, зарывшись лицом в волосы. Он уже познал женщин, и сейчас ему было очень трудно сдерживать свой животный мужской порыв желания молодого тела. Ему нравилась эта девушка, но он не был влюблен, скорее испытывал физическое влечение и любопытство. Он видел, что с ее стороны все совсем не так. Не хотел ее обидеть и в то же время, зная, что скоро уйдет в армию, не имел права ее обнадеживать. «Нужно держать себя в руках, дружище», – приказал он самому себе, помня об Игоре, станичном укладе и о том, что Василиса – не просто девчонка, а сестра друга и ее обидеть нельзя.

– Да, я часто вспоминаю ее слова. Иногда думаю, что мои трудности – не зря, хотя какие же у меня трудности? Так себе, а вот впереди – кто знает, что нас там ждет.

– Ты не такая, как все, удивительная, самая удивительная из всех, что я встречал, – неожиданно для самого себя сказал он и добавил чуть слышно: – Да наверное, и встречу.

– Ой, смотри! Смотри же скорее! – Василиса вдруг вскочила, легкая, тонкая, как те птицы, о которых она только что рассказывала, и помчалась к воде. – Ты видишь? Видишь?

Вода перед ними начала мерцать, кромка прибоя зажглась миллионами крохотных звезд, словно звездное небо продолжилось в воде. Лунная дорожка переливалась маленькими мерцающими огоньками.

– Ух ты! Как рано в этом году! Вот где и правда волшебство! Ну конечно, я же с волшебницей и на сказочном острове! – улыбаясь и подыгрывая девушке, подхватил Павел удивление Василисы.

– Айда купаться! Что? Что ты стоишь, потом будем жалеть! – Она скинула с себя одежду, оставшись в трусиках и бюстгальтере, выделявшихся светящимися полосками на гибком загорелом теле, и понеслась к морю. Павел даже не успел ничего ей ответить, настолько стремительно она влетела в воду.

Он, не торопясь, снял с себя брюки и рубашку, сложил их на берегу и медленно вошел в воду, специально держась чуть поодаль от девушки, сдерживая порыв догнать ее, обнять, подхватить на руки и целовать, целовать, настолько все происходящее одурманивало его.

Наплававшись, они вылезли мокрые на берег, он лег на песок у костра, а Василиса села, подобрав под себя по-турецки ноги, и стала отжимать тяжелые волосы. Поймав восхищенный взгляд Павла, рассмеялась:

– Ты на меня так смотришь, будто я ненастоящая. Даже не знаю, как реагировать, на меня никто так никогда не смотрел… Что делают под таким взглядом? Ты знаешь? – Она хитро улыбалась, продолжая закручивать жгутом тяжелую косу. Природное кокетство, живущее в каждой женщине, вдруг проявилось в ней непреодолимой привлекательностью – сверкающие глаза, обворожительная улыбка, обнаженное молодое тело, влажное, горячее после заплыва, длинные языки струек воды, стекающей с мокрых волос, и запах – запах любви и молодости. Василиса выглядела как умелая искусительница. Знала ли она об этом, или просто природа включила свой мудрый божественный механизм, который не подвластен нам?

– А вот что! – Павел потянулся к ней, схватил за руку и повалил на песок, сел рядом, удерживая обе ее руки у нее над головой, словно распяв ее на песке, медленно наклонился и, глядя в испуганные глаза, приблизился к ее губам и начал медленно, растягивая удовольствие, смакуя ее, целовать.

У Василисы закружилась голова – от чувств, волнения, порхающих где-то внутри нее шаловливых стрекоз… Она совсем забыла, что говорила про птиц и про дом, который у них обязательно будет тут, на острове, про родителей и брата, которые ее сейчас, наверное, ищут, про Наташу и обиду на нее – про все и всех забыла Василиса, поддавшись влечению и отдаваясь его умелым, нежным, сочным губам, пьющим ее, вкушающим медленно и с наслаждением.

Птицы опять взлетели и закричали в ночи, сотни огней в небе и на воде вторили им, тотчас вспыхнув. Плеск воды, голоса, ржанье Белоснежки вдали.

– Нас кто-то заметил. – Павел отпустил ее руки и обернулся в сторону воды.

В темноте чуть угадывался силуэт уходящей вдаль вдоль берега рыбачьей лодки и тянущийся за ней светящийся след.

Глава 4. Письма

– Рита, Ритуся! Да что же это такое?! Сейчас же вылезай из воды! – Василиса ловко орудовала у костра, подкладывала новые ветки, шебуршила палкой кострище, чтобы пламя лучше разгоралось. Пятилетняя Рита увлеченно возилась в полосе прибоя – благо вода в Азовском море очень теплая – и старым маминым чулком пыталась вылавливать креветок.

– Ва-ась, ну Вась! Я еще минутку, смотри, смотри, сколько у меня уже!

Она подбежала к сестре, упав по дороге два раза, вся перепачкавшись в песке, светлые волосики растрепались, глазенки блестят. Глядя на сестру снизу вверх, прикусив язык от счастья и усердия, гордо протянула чулок с водорослями и несколькими розовыми креветками на дне:

– Воть!

– О! Ну, ты крутой рыболов! Молодец! Давай только чуть посиди у костра, а креветки пока отдохнут, потеряют бдительность и позовут своих друзей, а ты – тут как тут! – рассмеялась Василиса, вытирая сестру полотенцем. – Все, садись, губы уже синие!

– Рита, ну как твой улов? Не испугались тебя креветки? – подошла Наташа, бродившая вдоль берега по мелководью в поисках камбалы, которую подруги решили поймать и запечь на костре.

– Неть, я тихонько к ним подхожу и – раз! – Рита смешно хлопнула маленькими ладошками, изображая, как она ловко ловит креветок.

– Да у нее уж целый чулок почти, – сказала Василиса, показав Наташе улов сестры. – Сейчас погреется и пойдет еще нам наловит. Да, маська?

Был конец августа 1990 года. Почти год прошел с того момента, как Василисин брат Игорь и его друг Павел ушли служить. Девушки окончили школу. Наташа поступила в промышленный техникум тут же, в станице, а Василиса долго раздумывала и спорила с матерью, которая настаивала на специальности «бухучет».

– Время такое, что с этой профессией ты везде нужна будешь, – говорила Галина Игоревна.

Василиса же хотела в Краснодар, в институт культуры поступать. Мать ее вроде даже поддержала, у самой была когда-то такая мечта; впрочем, кто из девчонок в детстве не мечтал стать актрисой? А вот отец категорически был против. Василиса не сразу ему призналась, давно сама тайком все разузнала, документы готовила, экзамены по нужным ей предметам в школе хорошо сдала. В стремлении поступить на театральный факультет ее поддержала Элла Леонардовна – преподаватель танцев во Дворце культуры, куда Василиса ходила заниматься еще с детского сада. Эля, как звали ее девчонки между собой, была бывшей балериной, если они могут быть бывшими.

История появления в станице гордой, неприступной, с виду очень строгой, но на самом деле ранимой и внимательной к своим ученицам Эллы Леонардовны была мало кому известна. Ясно, что она была не местная. По слухам – а вокруг непохожих на других и не очень общительных людей всегда возникает много досужих вымыслов, – приехала она из Ленинграда, где служила в труппе крупного театра, а что уж там вышло – никто не знал. Кто говорил, что любовь с главным режиссером и его фаворитка ее выгнала, а кто-то, напротив, что ее добивался руководитель театра, а она гордая была и неприступная, вот и пришлось уехать.

Правды не знал никто. Эля ни с кем по душам не разговаривала. Много лет руководила танцевальной студией в станице, где ставила преимущественно народные танцы – по распоряжению руководства и требованию времени. С одаренными же от природы ученицами – а она, благодаря своему профессионализму и чутью, таких выделяла сразу, еще на этапе приема в студию, – старалась заниматься больше, давала основы разных техник, уделяла им больше времени, ставила индивидуальную программу, с которой они тоже ездили выступать, но уже на конкурсы бального танца.

Гибкую, тонко чувствующую музыку и ритм Василису, девочку трудолюбивую и целеустремленную, она заметила на первом же занятии, когда большинству новичков было трудно, да что уж там – просто больно выполнять разминку на гибкость. А ведь это еще и проверка на будущую выносливость. Одно дело – просто секция в клубе, а совсем другое – коллектив, который представляет совхоз на региональных конкурсах. Почти все малышки – а девочкам, когда их принимали в студию, было по пять-шесть лет – хныкали и не могли выполнить элементарные упражнения. Василиса же, словно гуттаперчевая, сама села на шпагат, потом выгнулась змеей в обратную сторону и встала на мостик.

Когда Элла Леонардовна давала задание сделать то или иное упражнение, она подмечала, как реагируют дети, видела, кто ленится, кто работает вполсилы. Так вот, Василиса Бондаренко, даже когда ей было больно – от опытного педагога не скроешь, – несмотря на свои шесть лет, терпела и выполняла всё на двести процентов. Может быть, именно своей выносливостью и терпеливостью, своим характером она напоминала Элле ее саму, за что она и полюбила эту хрупкую и гордую девочку.

А дальше было много лет занятий, почти ежедневных, после которых Василиса бежала со всех ног домой – помогать матери и брату, а повзрослев – еще и присматривать за сестрой. Вместе со студией они объездили полстраны, участвуя в конкурсах. Призовые места у коллектива, выступление с индивидуальной программой, специально созданной для Василисы, солистки в своей возрастной группе.

Говорила ли Элла со своей лучшей ученицей о ее будущем? Да, но мало и вскользь, о чем теперь жалела. Элла боялась серьезно настраивать станичную девочку на профессию, связанную с танцем и театром, вспоминая свой собственный негативный опыт и поломанную судьбу.

«Пусть и правда остается в станице, работает вместе со всеми, выйдет замуж, дом построит и детей нарожает. Зачем я буду сбивать ее с толку? А танцы? Танцы навсегда останутся с ней. А там жизнь расставит всё на свои места. Жизнь, но не я», – рассуждала преподаватель.

В принципе она была права. Когда Василисе было четырнадцать, Михаил Васильевич, ее отец, впервые не отпустил дочь на важный конкурс, к которому она почти год готовилась, аргументировав это тем, что она уже взрослая, ее помощь требуется дома, артисткой она становиться не собирается и нужно с этими поездками завязывать, как бы чего не вышло.

В десятом классе, в начале учебного года Василиса сама подошла к Элле Леонардовне с вопросом, куда ей лучше поступить, чтобы не расстаться с танцем. Так и стала готовиться к поступлению в институт культуры. Отец не разрешил ей подавать туда документы. Сказал, что это не профессия, особенно в их время, когда рушится страна – да, так и сказал, что рушится! – думать о танцах и театре вообще глупо и безответственно. Никаких ее аргументов слушать не стал, и в результате Василиса так и не поехала с матерью в Краснодар и, упершись от обиды, не понесла документы в местный техникум. Теперь же была абсолютно свободна, то есть в сентябре ей не нужно было никуда идти, о чем она раздумывала с каким-то внутренним страхом, похожим на безысходность, ощущая свое отличие от всех остальных одноклассников.

Девушки специально пришли на это место, которое уже давным-давно хорошо знали и облюбовали. Сегодня у Васьки выдался один из немногих за это лето свободных дней. Мама неожиданно сама предложила ей пойти погулять с условием, что она заберет с собой Риту. Весь этот год после отъезда Игоря она много помогала родителям по дому и хозяйству, к ее собственным обязанностям прибавились обязанности брата. Теперь она вместо него поила цыплят, приносила им корм, чистила курятник, таскала в бак воду для стирки и дрова для растопки, а потом и стирала – но это уже за себя, она же отводила в сад и забирала Риту, стирала ее одежду и все постельное белье в доме.

Мать с отцом все больше пропадали на работе. В совхозе стало твориться что-то непонятное. Как говорил отец, «вот ждали мы все девяностые и дождались, вот тебе и демократия с рыночной экономикой – получите, распишитесь».

Совхоз не платил зарплату уже пять месяцев. Отец подрабатывал рыболовством, а если по правде, то браконьерством – ловля осетра была запрещена, но именно осетрина хорошо продавалась. Так что теперь он утром уезжал на работу в совхоз, а в ночь уходил с мужиками в море до самого утра. Мама тоже подрабатывала, где могла, и домашнее хозяйство постепенно целиком перешло на старшую дочь, потому о ее непоступлении на учебу никто и не горевал, в данной ситуации всем это было на руку – так казалось самой Василисе.

Поэтому, когда мама отпустила ее, придя с работы пораньше, Васька подхватила велосипед, усадила на него радостную от предстоящего приключения Ритусю и, прихватив уставшего от жары верного друга Юстаса, помчалась за Наташей. И вот они ловят камбалу! Как в детстве! Именно тут они с братом и его «мушкетерами» ловили камбалу. Ногами! Называлось это между ними «топтать камбалку».

Берег глинистый, вход в воду плавный, по краю небольшого лимана камыш растет, бредешь по лужам – тут важно отлив поймать. Отливы и приливы на Азовском море не от Луны зависят, вопреки мнению многих непосвященных. Местные же знают, что если ветер с берега дует сильный, и не день и не два, то сгоняет воду, и остаются глинистые лужицы, где и прячется лакомая рыбка. Заходишь в воду по икры, ноги утопают в мягкой, теплой, похожей на тесто глине, вода мутная, ничего не видать. Ходишь взад-вперед, исследуя ступнями зыбкое дно, нащупав ногой скользкую камбалку, нужно исхитриться прижать ее ко дну аккуратно, не спугнув и не придавив слишком сильно, нагнуться и умудриться схватить ее рукой или выгнать ногами на более мелкое место и плашмя упасть на нее, придавив всем телом, не упуская добычу. Тут уж к тебе мчатся со всех сторон остальные ловцы и помогают ухватить скользкую рыбину.

Топтать камбалку не так легко, как может показаться, тут нужна особая сноровка и навыки. Если повезет, то попадется не мелкая, размером с чайное блюдце, а крупная рыбина, как бабушкина большая чугунная сковорода для пирогов, вот уж радости тогда и угощение всем.

– Ну что, костер готов, пусть прогорает, нам угли нужны, – по-деловому распоряжалась Василиса. Сегодня тут руководила она, а не Игорь, Наташа же никогда камбалку не топтала, не было в ее Москве таких развлечений.

– Ну, теперь можно идти. Рит, ты тут сиди! Вон яблоко съешь, вишь, там в корзинке лежит, и смотри мне, не разворачивай полотенце, а то сопли будут, мне от мамы опять достанется, скажет, плохо смотрела за тобой. Рита! Рит, ты меня слышишь вообще?

– Ну, Вась, Васенька! – Рита сосредоточенно искала что-то в песке, не обращая внимания на слова старшей сестры, потом вдруг переключилась и сразу заканючила смешно, совсем по-детски протягивая гласные: – Я с вами хочу, так нечестно – меня тут одну оставлять, я же маленькая! – Она сложила вместе две ладошки и умоляюще, почти в слезах смотрела на старшую сестру. – Ну пожалуйста…

– Во-первых, не одна, а с охраной, – Василиса кивнула на Юстаса, который лег в тени обрыва, где никак нельзя было ни лежать, ни сидеть: берег мог в любой момент осыпаться от ветра и влажности. Но псу правила были неведомы, и он расположился в единственном найденном тенечке.

– А во-вторых… – Тут Василиса замолчала, посмотрела на Риту, вспомнила себя маленькой и сжалилась: – Ну ладно, пойдем, только трусы сухие надень, замучилась твои сопли лечить. Да, и не смей мне туда ходить. Никогда! – Она показала в сторону лежащей собаки. – Обещай!

Рита посмотрела на Василису и быстро-быстро закивала головой.

– Ступаешь медленно, смотри не поскользнись, там кочки бывают и ямки, ногой щупаешь дно, если рыба будет, то не пугайся, она же скользкая и упругая, чуть колючая, имей это в виду. Попадется тебе, ты ее не бойся, придави крепче, прямо ступней прижми, а после нагнись и доставай. Поняла? – Василиса шла по мутной воде и инструктировала Наташу, а Ритуся с любопытством слушала сестру, идя за ней след в след. – Рит, ну что ты увязалась? Хоть на шаг дальше иди, так мы только всех рыб распугаем.

Первой повезло как раз маленькой Рите – от неожиданности, что наступила на какую-то гадость, та отчаянно закричала и запрыгала в воде, но стоявшая рядом Васька мгновенно отреагировала – через секунду небольшая камбалка уже лежала на песке, подставив солнцу свой плоский бок и удивленный глаз.

– Ура! Ура! Я поймала, я поймала! – прыгала на одной ноге загорелая, как негритенок, с растрепанными от ветра белыми волосами-водорослями Ритуся.

– Молодец! – похвалила ее Василиса. – Сядь теперь рядом и охраняй ее, чтобы не упрыгала обратно.

– Вась, Вася! – громким шепотом звала подругу замершая в воде Наташа, жестами показывая, что у нее, кажется, тоже что-то есть под ногой.

– Ну, крупняк какой! – восхищенно произнесла Василиса. Она приказала подруге стоять, прижав ногой то, что нащупала, сама присела на корточки, опустила обе руки в глинистую жижу и выудила из-под лежащего в воде камня приличного размера рыбину.

– Вот это улов! Можешь собой гордиться! И правда говорят, что новичкам везет! Теперь идем, глиной ее обмажем и печь будем!

– Вот это да! Надо же! А зачем глиной мазать?

– Затем, чтобы запеклась хорошенько и не сгорела, в угли не превратилась – назидательно ответила Василиса, затем обтерла серо-зеленую плоскую рыбину густой красной глиной, которой она заранее набрала в припрятанное еще Игорем старое ведро. Разгребла палкой горячие угли и выложила своеобразный глиняный пирог с секретом на разогретый под костром песок, засыпав сверху тлеющими угольками.

– Ну, все! Теперь ждем! – Она потянулась, выгнувшись всем телом. Подняла руки высоко над головой, с удовольствием заспанной кошки расправила все мышцы, потом резко наклонилась, дотронувшись руками до золотистого песка. – Так давно не танцевала, мышцы ноют, танцевать охота.

– Ты совсем бросила к Эле ходить? – Наташа сидела рядом с костром, наблюдая за игрой искр. – Скучаешь?

– Рита, шуруй уже своих креветок и их деток ловить, ждут они тебя. Только подойди ко мне вначале. – Она заплела сестре торчащие во все стороны волосы, соорудив ей две тоненькие косички. – Ну все, теперь иди, вон там твой чулок.

Костер тихонько потрескивал, волны ласково шуршали, перебирая ракушки, солнце начало свой неумолимый путь к горизонту, окрашивая небо в кораллово-персиковый цвет.

– Скучаю? Конечно, скучаю, да и не только по Эле, – грустно ответила Василиса, присаживаясь на бревно рядом с подругой.

– Да, трудно тебе, конечно. Слушай, а расскажи еще раз, как вы там с Пашей на острове, ну, про ваше первое свидание, это так необычно и романтично, как в кино. Повезло же тебе! Такая история!

– Скажешь тоже! С чем повезло-то? Ты помнишь, я говорила, как нас рыбаки засекли? Потом родителям кто-то наболтал. Вот уж свезло! Я уже год как Пашу жду… – Она задумалась, замолчала, размышляя, стоит ли продолжать. – А никто меня, даже он сам, по-моему, его девушкой не считает. Повезло, – закончила она задумчиво и нараспев.

– Ты ему часто пишешь? Мне Ленка с почты сказала, что ты письма все время носишь.

– Пишу. А что? Ты бы своему не писала? – удивленно и с вызовом, почувствовав осуждение в голосе подруги, спросила Василиса.

– Вась, ну что ты опять? – Наташа хорошо помнила ту ссору с подругой год назад. Она тогда уж месяц как встречалась с Семеном, а Василисе ничего не сказала. Та как-то их заметила, ждала, когда Наташа расскажет, да и не дождалась, отдалилась и почти прекратила общение. Помирились они уже к окончанию школы, когда выпускной вместе готовили. Хорошо, что поговорили тогда, но Наташа чувствовала, что Василиса отдалилась и стала менее откровенной, что ли.

– Я не опять, я снова. – Васька посмотрела на подругу, поправила ей волосы, выбившиеся из прически, завернув прядь за ухо. – Ты как Рита, чуть что – виноватых ищешь. Да не обижаюсь я! Все нормально, не думай. Лучше скажи мне, а ты своего Семена любишь? Вы с ним целуетесь? Он же старше тебя на целых четыре года, как с таким взрослым встречаться? Мужик, считай уже.

– Люблю? Да ты что! Конечно, нет! – засмеялась Наташа. – По любви – это у нас ты, я такой ерундой не страдаю.

«Добрый вечер, Васька! С армейским приветом!

Читаю, что написал и улыбаюсь. “Васька – как парень”.

Давай начну заново: Привет, Василиса!

Служу я в ВДВ. Недалеко от города Биробиджан. Служить в ВДВ трудно, но не труднее нашей жизни в станице. Ты бы точно тут справилась! Я в тебе уверен!

15 октября у нас присяга. Потом обучение, и будем прыгать с парашютом. Помнишь птиц на острове? Скоро я увижу землю их взглядом. Ты мечтала, а я увижу. Удивительно!

Сержанты гоняют всех ребят. Слабых не любят. И тут мне наш совхоз пригодился. Много умею: и одежду могу постирать, и полы помыть. Всего перечислять не буду. Ты поняла.

Помнишь нашего физрука в школе? Спасибо ему передай. А мы, дураки, не хотели в высоту прыгать. Теперь пригодилось. Поэтому уважают.

Получаю твои письма. Думал, думал и решил тебе ответить. Никогда не писал писем. Это как сочинение в школе. Не любил их писать. Теперь попробую. Твои письма читать приятно. Это как маленькие рассказы о нашей станице. Потому и решил ответить. Знаю, что ждешь.

Хочу сказать тебе спасибо, что пришла тогда меня проводить.

Паша. До новых писем!»

Василиса тогда, год назад, подумав, посидев с котом и стаканом пролитого молока, конечно же, пошла провожать своего Пашку в армию. «А как же иначе?» – сказала она самой себе, и это был не вопрос, а скорее утверждение. Кто мог ее остановить? Мурлыкающий кот, раздраженная, но такая любимая мама? Тревожащийся за нее отец, который в последнее время разговаривал с любимой дочерью лишь отрывистыми фразами, показывая свое недовольство и скрывая обеспокоенность? Брат, который, поговорив раз, то ли из деликатности, то ли решив, что это бесполезно, теперь молчал о своем отношении к ее влюбленности? Рита? Она еще была слишком мала и интересовалась только сказками, которые читала ей на ночь любимая сестра.

Та ночь на Птичьем острове была самой необыкновенной в ее жизни. Василиса часто вспоминала все произошедшее с ней до мельчайших подробностей, проживала еще и еще раз, хранила и лелеяла в уголках своего сердца. Больше всего на свете ей хотелось делиться переполняющей ее любовью с Пашей. И пусть они потом встречались еще буквально три раза, и каждый раз это случалось в присутствии то брата, то их компании, то в школе на первое сентября, и у них не было возможности остаться вдвоем, объясниться, договориться о свидании, которого она так ждала, Василиса была уверена: ну не может ее обманывать сердце – Паша любит так же, как и она. Ну просто он не хочет ее компрометировать перед всеми, она еще маленькая, он уходит на два года, и мало ли что за это время произойдет. Он бережет ее и заботится о ней, специально оставаясь внешне холодным, сдерживая свои чувства и страсть.

Так она уговаривала себя, так объясняла Наташе, аргументируя себе и подруге нарочитую отстраненность Павла при встрече, сама же сгорала внутри, страдала и болела, с трудом утихомиривая пожар юной любви в своем сердце. Чувство, охватившее ее всю, полыхало, просилось наружу, накрывало своей нежностью, как уютным, а иногда и колючим покрывалом.

Василисе хотелось лететь к нему, видеть его, слышать его, просто находиться рядом. Но, словно бескрылая птица, она ничего не могла поделать. Обстоятельства и жизненный уклад, принятый в семье и в станице, были сильнее ее любви.

«А может быть, дело в Паше? Может быть, он напуган моей любовью?» – эту мысль она могла озвучить только самой себе. Такое не скажешь никому. Даже лучшей подруге. Раньше бы она обязательно поделилась своими сомнениями и тревогами с мамой, а сейчас мама не была на ее стороне. Мама спасала дочь от «неправильной любви», как она сама ей сказала, добавив, что не хочет, чтобы Василиса повторяла ошибки многих.

А лучшая подруга Наташа встречалась с мужчиной старше на четыре года. В общем-то, это не так страшно. Шестнадцать и двадцать – это большая разница в юности, но в будущем она сглаживается.

Сегодня же Наташа скрывала свои отношения с Семеном. Про тот случай, когда Василиса увидела ее с мужчиной перед замесом, они потом поговорили. Наташа сама завела тот разговор, решила поделиться. Сказала, что парень старше, познакомились случайно, он ее подвез на машине, захватив с остановки, когда она в город ехала и ждала автобус, что для нее все это не серьезно, а так, развлечься.

«У всех парни, а я что, хуже? Тем более он старше и с ним интереснее, чем с нашими малолетками, может, новое что-то узнаю». Наташа многозначительно повела глазами, рассмеялась и перевела разговор на другую тему.

Василиса не просто подозревала, а была уверена, что Наташа со своим парнем зашла гораздо дальше поцелуев. Это пугало Ваську. Она стеснялась говорить с подругой на эту тему, хотя сама нередко думала, как же это будет у них с Павлом, если от одного поцелуя в ней все перевернулось!

Она словно родилась заново, узнала себя и его с какой-то новой, необъяснимой стороны – казалось, между ними случилось некое таинство даже от такого мимолетного единения. Еще она думала о том, что так, как у них с Пашей, больше не может быть ни у кого.

До отправки автобуса с призывниками оставались считаные минуты. Матери, жены и невесты вытирали слезы и старались наглядеться и наобниматься впрок, не желая отпускать от себя любимых.

Отец Василисы обнял за плечи супругу, нежно поцеловал ее в висок, смахнул соленую, блестящую на солнце слезу, подхватил на руки хнычущую Ритусю, которая не совсем понимала, что такое «Игорек уезжает надолго, помаши брату ручкой», но, видя мамины слезы, решила, что ей тоже грустно. Все втроем они смотрели на готовый к отправке автобус, который увозил их сына в неизвестность.

Паша же только что попрощался с матерью. Сухо прижал к своей груди ее голову в белом платке, приобнял ее – низкорослую, чуть сутулую и по-домашнему уютную, родившую его поздно и рано овдовевшую.

– Ну, мам, все хорошо! Отслужу и вернусь. Не вешай нос! Слышишь? – Он поцеловал ее еще раз, повернулся и пошел к месту построения, переключившись на мысли о предстоящей поездке до военкомата.

Мать вскрикнула, вскинула руки, как потерявшая птенца наседка, и начала тихо по-бабьи выть, к ней бросилась женщина, стоявшая рядом, обняла ее и окликнула Павла. Тот вернулся к матери, прижал к себе ее голову, гладил, что-то нашептывая в белый уютный, пахнущий домом и детством платок… И вдруг, подняв глаза, заметил стоящую поодаль Василису, невольно залюбовался ее тонкой точеной фигуркой в облегающем платье, белом в синий горошек, яркие сочные губы выделялись на загорелом лице, глаза сияли, несмотря на тревогу и отчаяние, которые она буквально транслировала ему через те несколько метров, что разделяли их.

Внезапно, как в старом замедленном кино, краски вокруг для него поблекли, все стало черно-серым, кроме изящной фигурки девушки в белоснежном платье в горошек цвета ее пронзительных темно-синих глаз. Скорее машинально он продолжал гладить плечи матери, а сам смотрел, не отрываясь, на Василису, раздумывая, стоит ли подойти, оценивая обстановку, видя ее родителей, стоящих неподалеку, зная их мнение, помня о своих сомнениях, понимая, что если он сейчас поступит так, как велит сердце, и уедет, то она-то останется – и что с ней будет? «Маленькая еще, придумала себе все, а как подрастет, влюбится в кого-то, да еще и замуж выйдет до моего возращения», – решил он про себя и, взяв себя в руки, с трудом прервал этот магнетический обмен взглядами, чуть кивнул Василисе, поцеловал мать и пошел в строй.

«Здравствуй, Василиса!

Во-первых, о себе: жив, здоров, служба идет своим чередом. Ты меня извини, что перед призывом я был так сух с тобой и лишь кивнул у автобуса на прощание. Сейчас жалею о своем дурацком поступке. Первые твои письма меня удивили и обрадовали. Молодец, что догадалась взять у моей матери адрес. Издалека смотришь на многие вещи не так. Иногда мне кажется, что это происходит не со мной, настолько другая и непривычная здесь жизнь.

Нелегко служить в таких войсках. Говорят, что скоро по 70 километров с боекомплектом будем бегать. В пехоте, наверное, легче. Но ничего, выдержу, время покажет. Хотя иногда просто хочется сбежать. Но я выдержу. Я же казак.

Спасибо за твои рассказы про наших ребят и обычную жизнь в станице. Пиши.

Паша».

Однажды она стала невольным свидетелем близости подруги и ее ухажера. Василиса возвращалась домой и проходила мимо палисадника возле Дома культуры. Среди густо растущих кустов акации виднелось Наташино желтое платье в мелкий синий цветочек. Она его еще из Москвы привезла, и ни у кого в станице такого быть не могло, так что Василиса не ошиблась. Несмотря на ветки, вечер и плохую видимость, было понятно, что двое среди кустов акации близки. Это сопровождалось какой-то суетливой, запретной возней и хихиканьем. До сих пор, вспоминая об этом эпизоде, Василиса испытывала чувство стыда за то, что посмотрела в ту сторону, за свое воображение, услужливо дорисовавшее картину происходящего, и почему-то за Наташу. А еще было противно за саму себя, словно это она была в тех кустах.

Так между подругами появилось что-то запретное, какая-то недоговоренность, граничащая с обманом, своеобразная табу-тема, которую носила в себе Василиса, а Наташа, похоже, даже не подозревала о чувствах подруги.

«Привет, Василиса!

С огромным армейским приветом!

Немного о себе: жив и здоров. Пятые сутки отдыхаю в санчасти. Хотел не писать тебе об этом, потом стало уже легче и решил поделиться. Это часть армейской жизни. Уже хожу без костылей. Не бойся. Ногу я не сломал. Сам виноват. Мы бегаем каждый день по 20 километров. На ногах портянки. Правильно замотать их сложно. Все время сбиваются. Думал – ерунда. А когда бежишь, появляется мозоль. Обычное дело. Но с каждым днем они увеличиваются. Через несколько дней уже через силу бегал в сапогах. Однажды после такого бега снял сапоги, а нога так опухла, что уже ходить не мог. Сказал сержанту. Ребята отнесли меня в санчасть.

Таких случаев много. Сами виноваты. Но есть и такие ребята, которые с первой царапины норовят перебраться в тапочки. У нас таких не любят, а то и презирают.

Не переживай, пока получишь письмо, я уже буду в строю.

Спасибо за твои ежедневные весточки из дома. Письма нам приносят раз в несколько дней, кому-то вообще не пишут, кому-то редко, и только у меня целые пачки писем!!! Многие мне завидуют и спрашивают, что же это за девушка, которая пишет каждый день.

До новых писем. Твой Паша».

Костер потихоньку тлел, на горячих углях пеклась ароматная камбала, солнце ласкало лица подруг вечерним теплом, маленькая Рита, стоя по колено в воде, уговаривала креветок запрыгивать в старый чулок.

– Не любишь? Правда? Да брось ты! Фигню какую-то сказала. Как без любви-то? Вы же это… – Василиса с удивлением посмотрела на подругу, округлив глаза, намекая на близость отношений подруги с ее парнем.

– Вась, ну что ты придумываешь эту любовь! Ну подумай, какая может быть у меня любовь к Семе? Где я, а где он? И вообще, зачем? Зачем мне сейчас любовь?

– Не поняла… Что это значит? Что вы далеко друг от друга, или то, что он старше тебя? – спросила Василиса, а сама встала и прокричала Рите, чтобы та вылезала из воды: – Рыба почти готова, неси своих креветок, давай, а то ты сама как креветка.

– Да ладно! Не о возрасте речь, вот ведь наивняк ты! Я – москвичка, и образование получу нормальное, из станицы этой вашей уеду, как только смогу. У меня родители нормальные, у них накопления есть, деньги на сберкнижке.

– Ну и что? А к любви это все какое отношение имеет? Что не так с твоим Семеном? Погоди, погоди, давай-ка подробнее. Не думала никогда, что услышу от тебя такое. Помнишь, как еще недавно мы с тобой вместе мечтали, как замуж выйдем, дома в станице построим, мужья наши вместе пить будут, а детишки дружить… – Василиса не могла не удивляться подруге, настолько рассуждения Наташи отличались от ее собственных. Она попыталась перевести в шутку их серьезный разговор.

– А то! Он как был колхозником, так навсегда им и останется! Никуда он не поедет, учиться не станет, его только пиво интересует и регулярная физическая любовь. Типичный придурок! – Закончив свою пламенную речь, Наташа сладко потянулась, сидя на бревне, выпрямила аккуратные ножки-бутылочки, покрутила стопами, поднесла руку к бровям, соорудила «козырек» и глянула на медленно шествующее к закату солнце. – Как там у нас рыбка? Так интересно попробовать, что получилось!

– Рыбка? – Василиса переваривала слова подруги, у нее свербела мысль, как неожиданно, совсем с другой стороны может открыться в разговоре человек. – А рыбка вот-вот будет. Слушай, я вот не понимаю, а зачем же ты с ним встречаешься? Если замуж не хочешь?

– Замуж? – опять рассмеялась Наташа. – Ты что, серьезно? Ну, Вась… Конечно, нет, какой, нафиг, замуж? – Она обняла подругу одной рукой за плечи и прислонила голову к ее щеке. – Вась, прекрати, ты же не можешь у меня это серьезно спрашивать, правда? – Она заглянула в недоумевающие темно-синие глаза Василисы. – Или можешь?

– Не понимаю, зачем встречаться, если несерьезно. Ладно, бывает, парни так поступают, но это же как-то противно, а вот чтобы девушки… Не понимаю. Как без любви-то?

– Слушай, а у тебя с Пашей было? Ну, это самое было? – Голова Наташи продолжала лежать на плече подруги, босой ногой она ковыряла песок, в глаза не смотрела, спрашивала, будто что-то неважное.

– Тьфу на тебя, что ты такое говоришь! Я же тебе не раз рассказывала, как мы только начали целоваться и рыбаки на лодках нас спугнули. Ты что, не помнишь?

– Во-о-от! – победно протянула Наташа. – То есть если бы не рыбаки, то все было бы? А где любовь? Что такое любовь? Ты же не знала его совсем, а на остров потащила и целоваться хотела! А, вспомнила, ты же еще голышом купаться полезла. Нормально вообще так?

«Привет, Пашенька!

С солнечным приветом с твоей малой родины!

У нас сильно похолодало. На днях надолго отключали электричество, и вся станица вечером сидела в темноте. На окнах горели свечи и керосиновые лампы. Я подумала, что, если бы ты был рядом, мы могли бы тоже зажечь свечу и смотреть друг на друга в отражении пламени. Так красиво!

Вчера я зашла к твоей маме. Так интересно было с ней говорить о тебе. Раньше я стеснялась к ней ходить. А тут на днях мы встретились на почте, и она меня сама пригласила зайти.

Потом я узнала, что это наша почтальонша рассказала ей, как часто я пишу тебе. Вот такие дела. Не переживай, у Марии Петровны все хорошо. Мы с Наташей помогли ей дрова в дом занести. Холодно уже.

Думаю о твоих ногах. Мокрая мозоль – это очень больно. Знаю по себе. Мне как-то отдали туфли от двоюродной сестры. Малы они мне были, но очень нравились. Так я никому не сказала, что жмут, терпела и ходила в них. В кровь стерла ноги. Бабушка потом мне медвежьим жиром мазала. И где она его взяла?

Ты уже научился портянки заворачивать? Я тут у отца спросила как. Он мне показал. Попробовала и в валенки в этих портянках залезла. Хотела почувствовать, как ты ходишь. Очень неудобно оказалось, а ты еще и бегаешь! Герой!

До следующего письма.

Твоя Василиса, девушка с письмами».

– Перестань! – раздраженно осадила подругу Василиса. – Знаешь, если бы не Паша и мои чувства к нему, я, наверное, поняла бы тебя. До того дня, когда я увидела его как заново – ну, там, на замесе, – я сама размышляла, что такое любовь и как понять, что она пришла. А теперь я ни на минуту не сомневаюсь, что у нас именно любовь.

Василиса притихла, море чуть слышно шелестело волнами, потрескивал огонек в костре, легкий дымок доносил аромат готовой камбалы.

– Ага, у вас или у тебя? – сбавив тон, уже спокойнее переспросила Наташа.

– Письма его читаю – не те, что он вначале писал, а сегодняшние. А они, знаешь… Только ты никому не говори, я об этом вообще никому не говорю и читать их не даю, это только наше – мое и его… Но тебе скажу, хочу, чтобы ты знала. Эти письма – они совсем другие. Чувствую, понимает он меня, верит мне. Вернется когда, все по-другому будет.

– Ну, не знаю, по-моему, все это ерунда какая-то. Вот в книгах пишут про любовь, в кино показывают эти слезы на морозе, а в жизни что? Нет, не бывает так в жизни, это ты у нас просто личность такая трепетная, – подытожила Наташа. – А с Сеней я ради того, чтобы все попробовать, и мне просто нравится с ним целоваться. – Она выдержала паузу и продолжила: – Да и не только целоваться. И да, это очень круто, еще круче, чем в тех листочках было написано, которые я тебе давала читать. Помнишь? И ты, когда это с кем-нибудь переживешь, поймешь, что вся твоя любовь – глупости из книжек, а именно вот это, – Наташа провела, обозначила рукой контур бедра, – это и есть настоящее!

Заметив, что Василиса ее не поддерживает, Наташа решила сменить тему:

– Что там наша рыба? Смотри, сгорит!

Василиса взяла палку потолще и стала разгребать горячие угли, откапывая ставшее твердым огромное глиняное «блюдо» с рыбой.

«Привет, Василиса!

С армейским приветом Павел!

Получаю и с радостью читаю твои письма. Знаешь, они меня очень подбадривают. Заряжаюсь от них, и никакие трудности не пугают. Когда тяжело, вспоминаю твои глаза на нашем Птичьем острове. Спасибо!

Уже прошел почти год, как я служу. Наверное, ты бы меня теперь не узнала. Другой человек. Стала бы ты писать мне другому? Трудности меняют мужчину.

Сам спрашиваю и сам себе отвечаю, что ты бы стала. Сижу, перебираю твои письма и думаю, какой же я везучий: такая невероятная девушка меня любит!

Всю школу я мечтал служить в воздушно-десантных войсках, да еще и далеко от дома, чтобы страну посмотреть. Все сбылось!

Еще в 7-м классе прочитал в журнале у отца статью про десантников, и там было фото – ребята в беретах. Увидел и подумал, что буду тоже такой носить обязательно. Когда вернусь, увидишь. Хотя мы тут с ребятами в увольнительную пойдем в город. Я для тебя свое фото сделаю, и ты мне пришли свою фотографию. Так хочу тебя видеть, когда читаю твои письма!

До новых писем, твой Павел!»

Камбала шкворчала внутри глиняного «одеяла», кое-где глина потрескалась, и наружу выливался прозрачный аппетитный сок. Василиса взяла лежащий рядом увесистый камень и хотела было ударить по глиняному панцирю, уже замахнулась, но в последний момент передумала.

– Наташ, что-то Риту не видно. – Она привстала, отбросив камень, сделала несколько шагов в сторону моря. На сколько хватало глаз, девочки не было. – Рита! Рита!

– Ритуся, иди скорее! – подхватила Наташа.

Левее от костра, где сидели подруги, берег порос камышом, они и пришли именно сюда ради этого камыша и заводей, где водится рыба. Девочка ловила креветок на мелководье перед глазами сестры, высокую траву она побаивалась и в ту сторону не ходила. Берег в этом месте был пустынным, отдыхающие, которые приезжали погостить в станицу на лето, уже ушли с пляжа, а местные еще не пришли, да и на эту часть берега мало кто ходил.

– Вась, а может, она за камыш зашла, я посмотрю. Давай, ты направо, а я налево? – предложила Наташа, резко вставая. – Рита! Ри-и-ит!

– Может быть, хотя вряд ли, она боится туда одна ходить. – Василиса стояла у кромки воды, в раздумьях высматривая сестру.

– Знаешь, давай лучше ты направо, а я в камыши пойду и за них схожу, туда, за мыс, где не видно отсюда… А ты вдоль берега пройди до тропинки в станицу – может, она туда побежала. – Василиса вернулась к костру и палкой отодвинула рыбу подальше. – Блин, как мы не заметили, что она куда-то делась? Вот ведь малявка! Одни проблемы с ней!

Обеспокоенный происходящим, заметив странное поведение хозяйки, старый Юстас покинул облюбованное местечко в тенечке и, медленно переставляя толстые, уставшие от жизни лапы, посеменил к воде, принюхиваясь к ветру, тревожно поводя из стороны в сторону сухим кожистым носом.

Василиса шла вдоль берега, ноги увязали в песке, она уже не шла, а бежала, постепенно ускоряя шаг, ветер относил в сторону имя сестренки, которое она непрерывно выкрикивала. Рита не умела плавать. Казалось бы, как это возможно? Ребенок, выросший на море, должен уметь плавать с рождения. А Рита не научилась. Сколько раз они все по очереди пытались ее научить, но так и не смогли. В какой-то момент отец махнул рукой, сказав, что подрастет, будет с ребятней сама на море бегать, посмотрит на других и научится. Но Ритуся не научилась. Поэтому сегодня она и ходила по колено в воде – так для нее было безопасно, хотя иногда она забывалась и почти ныряла за своими маленькими верткими креветками, попутно смешно уговаривая их залезать к ней в чулок-ловушку.

Василисе показалось, что ветер донес обрывки как раз такого щебетания сестры. Она остановилась, тревожно прислушиваясь, а потом рванула в воду, огибая камышовые заросли. Именно там, в траве со стороны моря, она и обнаружила воркующую с морскими обитателями сестренку. По всплеску воды та увидела приближающуюся Василису.

– Вася, Васенька, не плещи! Ну вот, все рыбки убежали… – причитая, замахала свободной от чулка рукой на сестру Рита.

– А ну, марш обратно на пляж, дурында! Напугала нас! Куда ты ушла, кто тебе разрешил?! – разволновавшаяся Василиса дернула Риту за руку, вытаскивая ее из камыша, и даже занесла было руку, чтобы шлепнуть ее по мокрой попе. Заметив это, Рита увернулась, вырвалась и побежала по воде в глубь моря – благо тут очень мелко и можно метров двести идти по колено.

– Вот ведь наказание мне – за собой ее таскать! – с досадой пробормотала Василиса, а затем, обернувшись к берегу, громко, чтобы было далеко слышно, крикнула: – Наташ, Наташа! Я нашла ее, возвращайся!

Повернувшись обратно, чтобы поймать расшалившуюся сестру, она увидела, что девочки в том направлении, куда она побежала, нет, лишь круги на воде там, где она только что стояла.

– Рит, Рита! – Василиса кинулась к месту исчезновения ребенка и тут же сама оступилась, погрузившись почти по горло в воду, провалившись в подводную яму.

Васька ныряла и ныряла, яма оказалась глубокой, выше ее собственного роста. Каждый раз, выныривая за глотком воздуха, она судорожно оглядывала абсолютно спокойную морскую гладь, надеясь увидеть сестру. Мысли неслись с бешеной скоростью, время сжалось, и пространство изменило реальность. «Ну, где же ты, где!» – ныряя в непрозрачную воду, да еще и взбаламученную ею же, она судорожно ощупывала подводное пространство в поисках девочки. Василиса не понимала, сколько уже прошло времени – может, секунды, а может, и минуты, мозг отказывался об этом думать, приказывая нырять и искать, искать и нырять…

А Рита… Убегая от сестры, она ступала ножками по вязкому дну, такому мягкому и теплому, как животик их кота Мурзика, пока, сделав следующий шаг, не достала до этого самого дна и, оступившись, резко ушла под воду. От неожиданности она закричала, огромная масса воды цветущего ярко-зеленым цветом моря накрыла ее, заполонила ее рот, заглушив крик – и в тот же миг сознание покинуло ее, отключив от внешнего мира. Вместо него перед Ритой явилась другая картинка – в залитой солнцем комнате на широкой постели, застеленной уютным розовым пледом, в окружении забавных плюшевых зайчиков лежали мама, Василиса и сама Риточка, все в одинаковых ситцевых халатиках в мелкую ромашку, сшитых с запа́хом и на тесемках, по последней моде. Мамочка обнимала своих дочек, нежно проводила теплой рукой по голове, перебирая волосы, и пела песенку Мамонтенка, Василиса ей подпевала, а Рита лежала тихо, закрыв глаза, и слушала, слушала…

Вот рука нащупала под водой что-то похожее на водоросли, Василиса судорожно сжала пальцы, потянула на себя, одновременно отталкиваясь ногами, чтобы всплыть. Ей и самой уже не хватало воздуха, в висках стучало, темнота, страх и отчаяние отупляли и мешали соображать.

Вынырнув и вытащив за волосы невесомое тельце сестренки, она подхватила ее на руки, держа под мышками перед собой, голова Риты повисла на бок, она не дышала, была похожа на сломанную и выброшенную в море старую куклу. Страх парализовал Василису. Она начала трясти девочку изо всех сил, то прижимая к себе, то отстраняя от себя.

– Рита, ну Риточка, дыши, дыши, моя хорошая, прости меня, прости! – Василисе было так страшно и больно, что она не могла думать и дышать, забыла, где находится, не понимала, что ей делать, она прижимала сестру к себе и бежала по мелководью в сторону берега.

– Стой, не так, переверни ее вниз головой и положи на плечо, – как профессиональный спасатель, командовала Наташа, успевшая вернуться на крик подруги.

Юстас скулил рядом, беспокойно бегая вокруг, не понимая, что происходит.

– Хотя нет, лучше положи ее на спину. Да, вот так. Отойди! – Она нагнулась над девочкой и стала ритмичными движениями нажимать на грудную клетку, попеременно вдыхая воздух в рот Риты.

Василиса, бледная, словно обескровленная, будучи не в силах сидеть даже на корточках, подогнув ноги, буквально съехала на песок, к ней тут же подошел пес и стал лизать ей лицо.

«Ну, ну, Риточка, дыши, дыши… – молилась она про себя, облокотившись без сил на старую большую собаку, как на единственную поддержку. – Господи, прошу тебя, если ты только есть, я все сделаю, буду очень хорошей, только верни мне Риту, прости меня за все, Господи!»

Глухой булькающий звук вырвался наружу изо рта девочки вместе с фонтаном бурой воды, Рита перевернулась на бок и начала судорожно кашлять, покраснев, сотрясаясь всем телом.

– Маленькая моя, хорошая, девочка моя, прости, прости меня… – причитала Василиса. Слезы текли по ее лицу, она то и дело смотрела на стоявшую рядом Наташу с благодарностью в глазах, вся в слезах, прижимала сестру к себе.

– Вась, ну все, хорош, ты ее пугаешь, она же не помнит ничего, – тихо произнесла Наташа, присев рядом с подругой, нагнувшись к ее уху, чтобы девочка не слышала. – Ее нужно отвлечь, чтобы она забыла. Я знаю, при мне уже было раз такое, давно, правда, я сама еще маленькая была.

Рита очнулась. Она почему-то была не в зеленом море, по которому бежала и хотела рассказать сестре про цветную водичку, а на руках у Василисы. Сестра трясла ее и плакала. Мамы не было рядом, никто не пел песенку Мамонтенка… Испугавшись, что ее сейчас будут за что-то ругать и что Василиса плачет из-за нее, Рита тоже заплакала.

– Рита, Рит, а ты кушать будешь? Рыбка твоя готова! Идем? – добавила уже громко Наташа.

– Рыбку? – картавя, сквозь кашель, который продолжал ее душить, воду, выходящую толчками из горла, и горькие слезы-градины, смешанные с соленой водой, произнесла Рита, просиявшая оттого, что ее не заругали. – Пойдем! Рыбку буду!

В какой момент жизни наступает то самое событие, которое через некоторое время, оглянувшись назад, мы назовем роковым? Оно меняет нас, и мир вокруг становится судьбоносным, тотальным. Проживая его в моменте, мы даже не представляем, что именно после этого все пойдет не так или не туда. Хотя откуда нам знать, как наши жизнь и судьба сложились бы, не случись эта, казалось бы, мелочь? После того как момент настал, время сжимается, события накапливаются одно за другим, нанизываясь на пик жизни, словно кассовые чеки на гвоздь, торчащий из грубой неотесанной деревяшки.

Какая-то мелочь, несуразность – вот ты пошел не направо, а налево, встретил кого-то, кто по какой-то неведомой причине оказался рядом, – и вот ты уже не там и не с тем, с кем хотел быть, вот уже и рядом с тобой чуть не произошло что-то страшное, от тебя не зависящее, а дальше…

Зависит ли это от нас, или уже предрешено там, свыше? Если подумать, то как одно яблоко могло изменить идею всего мироздания или перевернуть чью-то судьбу?

Грандиозность происходящего закручивается по спирали, подхватывая и втягивая в неумолимое движение не только тебя, но и родных, близких, твой дом, село, город, страну. Все разительно меняется и летит в тартарары. Жизнь никогда не будет прежней. И ты – ты тоже не будешь. Колесо времени запущено.

– Миш, посмотри, вот так нормально? Нравится тебе? – Галина еще пару раз взмахнула кисточкой, и у волка на белой маске из папье-маше появились достаточно кровожадные зубы и красный язык, прикрывающий их с одной стороны. Чуть подув на влажную краску, она взяла маску и приложила к лицу сидящей на лавке рядом с ней старшей дочери.

– Ой, мамочка, он же сейчас нас съест! Какой страшный волк! – запищала Маргарита, увидев Василису с мордой волка вместо лица. Малышка крутилась рядом со взрослыми, ей очень хотелось тоже что-нибудь раскрасить, и мама, конечно же, дала ей альбом, краски и кисточки, но рисовать самой было не так интересно, как наблюдать за родителями и сестрой.

– У-у-у-у, я серый волк, где тут маленькие вредные мыши?! – Василиса поправила на себе маску, встала и, подойдя к сестренке, стала щипать ее за руки, плечи, попу, после чего та, радостно завизжав, вскочила с лавки и стала бегать вокруг стола, дразня страшилище.

– Не догонишь, не догонишь! – Она показала «волку» язык и юркнула под стол, спугнув разомлевшего от тепла печки кота.

Ежегодно родители готовились к новогоднему карнавалу. Всех работников совхоза собирали в большом Доме культуры на веселый праздник с официальными речами, награждениями передовиков труда и концертом, в котором принимали участие сами работники. Шуточные номера, самостоятельно написанные песни, поставленные танцы.

Приходить нужно было обязательно в карнавальном костюме. Так было заведено кем-то давным-давно. Кто это придумал, уже и не помнили, но традицию соблюдали. Все любили этот праздник, похожий на показанный в фильме «Карнавальная ночь», так полюбившемся многим. Сама по себе причастность к такому грандиозному событию, длительная подготовка, обсуждение предстоящих выступлений уже были праздником. В завершение вечера устраивали конкурс карнавальных костюмов с довольно значительными призами, за которые действительно стоило побороться. Все обладатели костюмов привлекали всеобщее внимание, ставя небольшую сценку с участием своего персонажа, зрители аплодировали и голосовали за того, кто больше всех понравился.

В начале каждой осени мама обращалась к знакомому художнику, который, по задумке родителей, изготавливал основы масок – вылепленные из папье-маше лица или морды будущих персонажей. В этом году мама решила стать Красной Шапочкой, а папа – волком. Для своей роли мама заказала маску с лицом девочки – красные щечки, аккуратный носик, губки бантиком. Маму было не узнать – это тоже было важно для конкурса, чтобы зрители гадали, кто скрывается под маской. Она сама себе сшила платье, передник и ту самую красную шапочку. Для папы же изготовили основу маски в виде морды волка, и теперь мама доводила ее до ума.

Ежегодно родители Василисы становились призерами конкурса карнавальных костюмов и приходили домой то с шикарным сервизом, то с хрустальной вазой, то просто с дипломом. За их костюмами на следующий год стояла очередь, многие, рассчитывая на победу, хотели пощеголять в мастерски выполненных нарядах, тем более – призеров прошлого года. Поэтому на родителях лежала еще большая ответственность – нужно было держать марку победителей.

Вечерами или по выходным, переделав все дела, мама садилась за стол, раскрашивала морду волка, слой за слоем рисовала лицо Красной Шапочки, придумывала, из чего сделать лохматую волчью шевелюру. Тут папины волосы не подходили, хоть он и чернявый от природы, но уже изрядно поседел. Ранняя седина в деда, говорил он, да и сами волосы поредели. Он шутил, что волк из него никудышный, только разве что рычать может. На что мама отшучивалась:

– Зато не съешь никого! Хотя с такими зубищами – кто знает! – Высунув от усердия кончик языка, она расписывала маску, доводя до совершенства сходство со страшным поедателем Красных Шапочек.

Костюмы шились не только для родителей, но и для детей. В этом году – а наступал уже 1991 год – с ними не было Игорька, вот уже чуть больше года он проходил службу.

– Давайте обсудим, – предложила мама еще в конце октября. – Ритуся, ты кем хочешь быть на Новый год?

– В саду сказали, что все девочки будут снежинками.

– Вот и хорошо. Значит, сделаем тебе платье снежинки. У меня такой красивый отрез гипюра есть, тетя Лида отдала, у нее от свадебного платья Машки осталось. Вот и сгодится нам. Будешь самой лучшей снежинкой!

– Не хочу снежинкой, как все; хочу принцессой! – захныкала Рита.

– Ты уже принцесса, вон сидишь и вечно только и делаешь, что хнычешь, – парировала Василиса, подняв голову от конспекта. – «Скушай, деточка, яйцо диетическое!»

С этого учебного года она поступила в техникум на вечернее отделение и устроилась на работу в бухгалтерию совхоза. Мама договорилась с приятельницей, и дочку взяли на обучение. Теперь Василиса сидела по полдня в окружении важных и занятых женщин – все как одна с высокими прическами из темных, почти черных волос, похожими на замысловатые за́мки. Василиса украдкой рассматривала эти витиеватые сооружения из волос, размышляя, как же можно добиться такой высоты и как с ними спать? Прически напоминали гнезда загадочных птиц. Что там было внутри? А они вообще расплетали их когда-нибудь? Каждый день прически бухгалтерских дам были неизменными, будто это какие-то шляпы, которые безволосые женщины надевали на себя после завтрака и шествовали с ними на работу.

Обладательницы причесок важно возвышались над своими рабочими местами, упираясь огромной грудью в край стола, беспрестанно щелкали счетами, стучали по калькуляторам, шуршали бумагами и пили бесконечный чай, за печеньем и хлебом к которому Василису беспрестанно посылали в ближайший к конторе магазин, куда, нужно сказать, она с удовольствием бегала – это было намного интереснее, чем сидеть в душной комнате, обильно ароматизированной духами «Красная Москва» и терпким женским по́том в содружестве с лаком для волос.

– Васька, ну что ты заводишься опять? Рит, ты и будешь принцессой – принцессой-снежинкой. Да? Па-а-ап, подтверди! – Галя переадресовала вопрос сидящему с газетой мужу.

– А то! Иди-ка сюда, иди, иди к папе. – Он усадил на колени подошедшую Риту. – Ты папина и мамина принцесса. Поняла? А мама тебе сошьет лучший наряд снежинки, и в нем ты будешь самой красивой принцессой.

– Обещаешь?

– Обещаю! – торжественно произнес Михаил Васильевич, для пущей убедительности чмокнув дочь в нос и вернулся к своей газете.

– А ты, Васенька, кем будешь в своем «олледже»? – спросила Рита, коверкая слово. Она, обняв отца за шею, сидела у него на колене и болтала ногами.

– Я тебе не «Васенька»! Бли-ин, сколько можно! Мам, ну скажи ты ей! – огрызнулась Василиса. Она пыталась решить задачу по математике, у нее никак не получалось, все-таки год учебы пропустила, и было очень трудно вспоминать. – И вообще, я спать пошла, мне на работу вставать, а до этого еще кур за Игоря кормить и нашу принцессу в сад вести. О боже! – Она захлопнула учебник, шумно встала из-за стола, прошла мимо отца с сестрой, специально задев сидящую на руках Риту.

– И еще! Я никем не буду на этот Новый год, дома останусь, что мне там, в этом вашем техникуме, делать? С девчонками в снежинки играть? Нет уж, лучше я полы помою или еще где-нибудь уберусь, вы уж мне придумаете, чем заняться.

– Дочь, ну ты чего? Подружилась ведь уже с девочками, да ты и так их знаешь, многие же из твоей школы перешли.

– Мам, ты издеваешься? Да? Я же старше их всех. Они сразу после десятого, а я, – она недовольно покосилась в сторону матери, – я старая уже, чтобы с ними в игры играть, да и некогда мне!

Чуть постояв в нерешительности у двери из кухни, она вспомнила, как хорошо, тепло и уютно они с родителями раньше вместе сидели – картинка живо предстала у нее перед глазами, – рукодельничали, или играли в домино, или просто пили чай за разговорами… Передумав уходить, она села обратно за стол и открыла учебник.

– Василис, так нехорошо, – вступил в разговор отец. – Ты же можешь помочь группе своей, танец поставить или номер какой-нибудь. У вас там есть самодеятельность-то?

– А, про танцы вспомнили? Ну да! То не пустили меня в институт поступать и к Элле ходить запретили, а то теперь танец поставь. Это же несерьезно всё. Ты забыл? – Василиса ворчала, не поднимая головы от учебника.

– Доча, не нужно так с отцом говорить. Тебе никто не запрещал танцами заниматься.

– Как это не запрещал? То есть я, по-твоему, сама не пошла в институт культуры в прошлом году поступать? Да? О! Это новое что-то!

– Конечно, сама не пошла, – спокойно продолжил отец. – Тебе же не до этого было. Ты забыла?

– А, понятно! Теперь мы все про Пашу будем говорить! Нашли основной источник моих бед? Нет, ну вот реально достало меня все это! Сколько можно?! Я же просила вас! – Она снова вскочила, еле сдерживая слезы от несправедливости, прошла через всю кухню и, хлопнув дверью, поднялась к себе в комнату.

Наступила тишина. Лишь часы с кукушкой и маятником отсчитывали время, тихонько тикая. Галя продолжала раскрашивать морду волка, Михаил читал в кресле, Рита, сидя у отца на коленях, засунула палец в дырку на платье, изобразив куколку в юбочке, смешно сгибала и разгибала палец, чуть напевая себе под нос.

– Пойду поднимусь к ней. – Галя со вздохом встала из-за стола. – Что с девчонкой творится? Не узнать!

– Мамочка, это же наша Васенька, ой, то есть Василиса. Гляди, гляди, как у меня баерина танцует.

– Не баерина, а балерина. – Галя подошла к мужу и погладила младшую дочь по белокурой голове.

– Ну, что ты молчишь? – обратилась она к мужу.

– Не ходи пока, путь чуток остынет, а то поругаетесь.

– Может, ты сам поговоришь с ней?

– Не, меня оставим на потом. Вначале ты, а потом уж и командир. – Миша взял за руку стоящую рядом жену, притянул к себе и чмокнул в щеку. – Иди, ты сама справишься, там ваши женские темы, а потом уж и я. Только смотри не ругай ее и не учи. Просто поговори как мама. Ей именно это нужно. Поверь мне. Хорошо?

Галя тихонько поднялась на второй этаж, прошла по коридору до комнаты дочери.

Как же красиво они с мужем сделали дом. Всё по ее вкусу! Мечтала ли она когда-нибудь о таком доме? А мебель! Как им с этим гарнитуром тогда повезло. И ведь живут одни, без родителей. Надо же! Нет, пожалуй, и не мечтала. Она остановилась возле трюмо, вспомнила, как маленькая Василиса таскала у нее губную помаду, вынимала из шкафа туфли и театрально шествовала к зеркалу, шаркая каблуками по деревянному полу.

– А вот вам и артистка! – И каблуком по полу пристукивала.

Может быть, и правда зря ее в театральный не пустили, может, талант у девки-то? Да, не смогла я Мишу убедить. Встал на своем: нет, и все, мол, не профессия это. А теперь что? Времена-то какие! Выучится она на бухгалтера, а работать куда пойдет? Не пойми что в стране происходит. Вон совхоз уже третий месяц зарплату никому не платит… Куда они девают только, эти деньги? А артисткой? Нет уж! Артисткой еще хуже, заключила Галя.

Она стояла под дверью комнаты дочери, то ли не решаясь войти, то ли оттягивая момент неприятного разговора. Ей хотелось приласкать дочку. Но как это теперь сделать?

Василиса уже совсем не та маленькая Васенька с длинными черными косами и пышными бантами. Хотя, может, она как раз надумывает себе? Ведь раньше они могли часами валяться и болтать, как подружки. Куда ушло то время? Теперь они частенько кричали друг на друга, а потом в слезах расходились.

Дверь в комнату дочери была приоткрыта: видимо, опять замок разболтался. В узкую щелку была видна кровать, стоявшая изголовьем к окну, милые ситцевые шторки в ромашку, ночник на тумбочке, рядом с ним раскрытая книга.

«Опять Толстого перечитывает. Хорошо хоть, не ”Анну Каренину“, теперь Наташей Ростовой грезит… Нужно спросить, разговаривала ли Наташа так с матерью», – подумала Галя и усмехнулась.

Василиса лежала на постели. Узенькая кровать, которую ей купили еще года в четыре, была уже маловата ей по росту. Поролоновый матрасик, обтянутый зеленой мебельной тканью, подушка в изголовье, лакированная спинка темного цвета. Диванчик раздвигался в обе стороны по мере роста ребенка. А тут ребенок уже и не ребенок, а раздвигать пионерский диванчик – всё, некуда.

Слезы высохли. Она лежала и размышляла, отгоняя от себя мысли о Паше и его последнем письме. Вот что было причиной ее внутренней тревоги и обиды, которую она щедро выплеснула на родителей, а теперь чувствовала себя препротивно.

«Здравствуй, Василиса!

Из сурового мужского коллектива с суровым мужским приветом пишу тебе я. У нас тут все без изменений. Служба, служба и еще раз служба.

Спим иногда всего по три часа. Все остальное время бегаем с автоматами и рюкзаками – в полном боекомплекте, прыгаем с парашютом. Положено по два прыжка. А я всегда больше прыгаю. Опять про твоих птиц вспоминаю, когда из вертолета шагаю в небо. Боевые приемы изучаю. Жаль, в школе их не знал. Шучу.

Каждый раз думаю, о чем тебе написать. День похож на день, не то что у тебя. Знаешь, находясь далеко от дома, я начал по-другому думать о том, что у меня есть. Какое-то осознание пришло, что ли.

Твои письма – что-то светлое и родное. Так здорово, что ты пошла учиться в техникум и вышла на работу. Смешно написала про теток в бухгалтерии, которым ты булки носишь. Читал и улыбался. Веселая ты!

Долго думал, все-таки решил написать тебе это. Я не хочу это скрывать.

Ты не жди меня.

Знаю, что звучит резко, и не хочу тебя обидеть. Ты очень хорошая девушка. Добрая и нежная. Читаю твои письма и не могу поверить, что ты пишешь в них обо мне и для меня. Не достоин я тебя и не хочу обнадеживать. Да и мало ли что может со мной случиться – может быть, я больше не вернусь в нашу станицу. А ты встретишь другого парня и будешь счастлива.

Уже целый год ты ждешь меня. Мне жалко твою жизнь. Вдруг, когда мы встретимся снова и ты лучше узнаешь меня, то расстроишься и пожалеешь о времени, которое потратила. Ведь мы совсем мало встречались, хотя и знали друг друга с малолетства. Но это другое.

Сегодня мы оба изменились. Не знаю, что еще написать. Тяжело на душе.

Даже не знаю, как закончить это письмо.

Спасибо тебе за письма. Паша».

– Мам? Заходи, я слышу тебя.

Галя прошла в комнату дочери, притворив за собой дверь, хотела было присесть на стул, задвинутый за письменный стол, уже взялась за его спинку, чтобы отодвинуть… Посмотрела на заплаканные глаза Василисы, материнское сердце сжалось, в очередной раз напомнив о тайне дочери, которую она до сих пор никому не открыла, а так и носила в себе, отчего было холодно внутри, неуютно. Ощущение собственного предательства не покидало Галю, но еще страшнее было признаться – непонятно, как тогда жить ее девочке. Чуть постояла и шагнула к постели дочери.

– Мыша, ну ты как? – Галя присела на край диванчика.

Василиса на мать не смотрела. Она лежала на спине, положив подушку повыше и согнув ноги в коленях, ковыряла мозоли на тонких пальцах. Загар с рук еще не сошел, хотя за то время, что она проводила летом на солнце, все ее тело становилось бронзово-коричневатым, пропитанным солнцем, и только полоска от трусиков напоминала о том, что на самом деле она не такая смуглая, скорее белокожая – светлая полоска под бельем была молочного цвета с чуть розоватым отливом, и, каждый раз раздеваясь, она сама пугалась этой вдруг выступающей на контрасте белоснежности.

Наиболее напитавшимися солнцем были руки. Изящные пальцы, вытянутые миндалевидные ногти с молочным перевернутым полумесяцем у основания, чуть отросшим более светлым краем, под которым вечно просвечивала грязная полоска. Ее она не могла вывести даже проверенным и надежным бабулиным способом – долькой лимона или кашицей из щавеля, который нужно было помять пальцами, чтобы кислый зеленый сок обесцветил въевшуюся темень. Вишневый и свекольный сок, земля при прополке цветов и огорода, нагар от сковородок, печная сажа – все это намертво въедалось и портило ее руки. А теперь еще и цыпки. Тонкая загорелая кожа рук была шершавой, с малюсенькими красными трещинками от домашней работы. Стирка белья с перепадами температуры от кипятка, в котором вываривалось и отбеливалось постельное белье, до ледяной, сводящей пальцы колодезной воды для заключительного полоскания до белизны с голубоватым отливом и скрипа. А с этого лета добавилась осетрина на ее… нет, не голову, а на спину и руки. Василиса срывала ногтями заскорузлый валик кожи вокруг миндалин ногтей, скусывала твердые мозоли на кончиках пальцев.

«Ну почему, почему девчонки могут ходить на пляж, на дискотеку, ездить в город, гулять с парнями? Наташе вон даже джинсы ”Монтана“ купили… А я с такими шершавыми, покоцанными, какими-то невдалыми руками уже, по-моему, даже сама себе не нужна, не то что Паше! И конца-края этому не видно», – размышляла Василиса, с отчаянием рассматривая свои руки, вспоминая письмо Паши, свою жизнь, разговор с родителями.

Перестройка и начало политических реформ докатились и до станицы. В новостях кричали о новом курсе на ускорение социально-экономического развития, на деле же все разваливалось. Никто не понимал, что происходит и как жить в новых условиях. Весной 1990 года из состава СССР вышли Литва, Латвия и Эстония, в августе за ними последовала Армения. «Кто следующий?» – шептались все вокруг.

Всё, во что верили, чем жили и за что боролись советские люди, постепенно трансформировалось в нечто новое. Кто-то этому радовался, кто-то боялся наступления хаоса, а кто-то просто наблюдал. Находиться же в стороне не мог никто – так или иначе все зависели от государства, работали на него и кормились от него. А тут…

Происходящие перемены в стране негативно отразились на работе совхоза и укладе жизни всей станицы. В июле этого года еще и сухой закон отменили, хоть в станице он и не особо ощущался, самогон все равно втихаря гнали во многих домах, осенью делали настойки и обязательное домашнее вино – виноград же нужно на что-то перерабатывать. Но во время кампании по борьбе с пьянством в местных магазинах алкоголь не продавали, да и местные пропойцы стали вести себя чуть потише, а тут, с отменой сухого закона, казалось, запили даже те, кто никогда не пил, – то ли от горя, то ли от безысходности, то ли от вседозволенности.

Зарплату в совхозе платить перестали, одновременно ввели талоны на самые необходимые товары из того, что не выращивалось работниками в подсобном хозяйстве. Инфляция буквально сжирала деньги, которые накапливались на счетах совхоза. Жить было не на что, хотя все по-прежнему работали.

Этим летом отец Василисы со своими братьями начал рыбачить на постоянной основе. Ежедневно часа в четыре-пять утра он уходил в море на старой черной просмоленной и пахнущей ветром лодке, приладив к ней купленный по случаю с рук новый мощный мотор, необходимый для выхода далеко в море, где ставили сети. К семи ему нужно было вернуться, выгрузить свой улов и ехать на основную работу.

Старая чугунная, когда-то белоснежная, а сегодня уже с черными сколами и потертостями ванна, в которой Василиса с братом в детстве весело плескались во дворе, пускали кораблики и маленьких резиновых уточек, заполнялась доверху огромными рыбинами с зеленоватой скользкой кожей, острыми шипами на спине и длинными любопытными носами, бывающими только у осетров. Рыбины не помещались в ванне, хотя она казалась Василисе огромной. Несколько осетров лежали друг на друге, теснились, выталкивали один другого, свешивая с двух сторон носы и хвосты. Теперь, помимо коровы, птицы, младшей сестры и прочих утренних хлопот, Василису ждали осетры и солнце. Солнце было ее врагом, ведь оно прогревало уснувших навсегда грустных рыбин, отчего они моментально портились и становились непригодными для продажи.

Подоив корову, Василиса выпроваживала ее на выпас, потом убирала за птицей, поила ее и кормила, собирала в сад Ритусю, благо та завтракала в саду и кормить ее не было необходимости. Мама с папой уходили на работу, когда сестры только вставали. Проводив Риту, Василиса возвращалась и подходила к ванне с ждущим ее адом.

Рыбины были очень тяжелые, ей казалось, что они весят больше, чем она сама. Они величественно возлежали в ванне, подставив утреннему солнцу королевские лоснящиеся бело-зеленые бока с витиеватым, поистине царским узором и гребнем-короной. Василиса каждый раз замирала перед ними, ей было страшно приступать к порученной работе, было что-то неправильное и какое-то грязное во всей этой затее.

– Жуть, какие тяжелые и огромные! Сколько же лет вы плавали в своем море, пока вас, бедняг, не выловили? И зачем только попались, теперь и вам, и мне морока! – причитала Василиса, пытаясь обеими руками вытащить осетра из ванны, прижать его к себе и, не уронив, дотащить до уличного дощатого стола, приспособленного отцом под разделку.

Рыба выскальзывала, впиваясь шипами в руки, сдирая кожу. Однажды она ее не удержала, и та плюхнулась на песчаник, устилавший двор, словно насмехаясь над Василисиным стремлением разделать рыбу на ровные куски, превратив в аппетитные балыки. Василиса встала над дурацкой рыбиной, раздумывая, как теперь быть. Рука и нога, по которым рыба соскользнула вниз, задев тонкую Васькину кожу своим наждачным боком, оставив за собой саднящие и кровоточащие розовые царапины, болели и требовали внимания.

– Вот черт! Еще и исцарапалась вся, теперь будет бог знает сколько заживать! – Она в сердцах стукнула рукой по ванне. – Нет, ну не могли мимо как-то проплыть, зачем только полезли в эту сеть, дурни любопытные!

Поднять скользкого осетра с земли было практически невозможно: не хватало сил. Она кое-как, взявшись за хвост, опять не защитив ничем руки и ободрав о шипы ладонь, дотащила рыбину до стола, оставив дорожку на песчанике, которую потом пришлось заметать и восстанавливать гладкую поверхность двора, чтоб не хуже, чем у всех.

«Артель ”Напрасный труд“ – это про меня, – думала она каждый раз, когда выполняла поручение матери – Лишь бы соседи удивлялись. Боже, зачем это все?!»

Кое-как затащив носатого осетра на стол, она начинала разделку.

Отрубить голову и хвост. Счистить «жучки» – твердые острые шипы на спине и боках осетра. Обязательно вытащить длинную белую жилу, проходящую по всей длине позвоночника, иначе через четыре-пять часов после вылова из моря она начнет гнить и набираться ядом. При этом нужно вытянуть так, чтобы она не разорвалась. Затем вспороть брюхо.

– Тут нужно быть аккуратнее; если внутри икра, тихонько достаешь ястыки и складываешь в таз. Вместе с матерью позже ее обработаешь, сразу в холодильник неси. Это сокровище. С икрой очень бережно, нам ее нужно потом правильно засолить и в трехлитровые банки закупорить, – наставлял отец.

Дальше следовало вытащить хрящевой сустав, отделить мясо, разделав на балыки, пересыпать их солью и убрать в холодильник.

Первый раз отец показал ей сам, как нужно действовать. Она сразу поняла, что и ему непросто отсекать ножом неподдающуюся осетровую голову, которая сопротивлялась всей толщиной спинного хряща, упираясь длинным носом в неизвестность.

– Вот тебе специальный нож. Острый и тяжелый. Смотри не поранься, он правда очень острый, иначе ты не сможешь сделать качественный, аккуратный балык, а это и есть самое ценное из всей рыбины, ну, после икры, конечно.

Теперь она уже справлялась лучше отца, но чего ей это стоило, знали только ее руки и спина.

Когда осетры наконец-то заканчивались, превратившись в стройные ряды балыка, на дне ванны оказывались хмурая тарань и тарелка-камбала, которые тоже требовали безотлагательной чистки и засолки – солнце уже шпарило вовсю.

– Вот ведь, конца-края этому нет! – вздыхала Василиса. Несмотря на свои причитания и стенания, трудности и боль, связанные с чисткой рыбы, ей нравился результат. Разделанные и пересыпанные солью, упругие, с янтарным жирком балычки она размещала в эмалированные судочки для засолки, а потом относила рыбную продукцию их мини-заводика – как шутила мама – в погреб. Аккуратно спускалась по стертым ступеням в прохладную темноту, размещала на полках один к одному судки или кастрюли с засоленной рыбой. После мать их доставала, бережно упаковывала в коричневую хрусткую бумагу, плотно укладывала в сумку, чтобы отец после ехал в город их продавать. Дело это было опасное – как сама ловля, так и реализация.

– Это же браконьерство! – Галя была категорически против масштабов рыбозаготовки, которую устроил муж. – Ты с ума сошел, что ли?! Да никаких денег не нужно! Если тебя посадят, как мы тут сами будем, и с тобой что станет?

– Стоп. Спокойно! – отвечал отец. – Что ты разнервничалась? Вот именно, что «никаких»! Ты понимаешь, что уже несколько месяцев никаких денег и нет. Да, у нас есть какой-то запас на сберкнижке, и полный погреб заготовлен. Но если это продлится еще полгода, а деньги будут обесцениваться с такой же скоростью, то как мы будем жить? Ты думала?

– Да, но…

– Галь, ну какие тут но? Мы с мужиками всё обсудили, будем осторожны, инспекторов наших всех в лицо знаем, если что – договоримся. Всё. Всё, я сказал. – Он прижал к себе свою Галюню и поцеловал в белокурую голову.

Договариваться приходилось, и не раз. Станица-то хоть и большая, но все равно все друг друга знают, люди разные. За рыбой – благо ее еще полно было – отправились все кому не лень.

В начале девяностых осетровых – осетр, севрюга, белуга – в Азовском море действительно было еще много, благодаря активной работе государственных рыбоводных заводов в восьмидесятых годах. Каждый из них выращивал и выпускал в море молодь этих ценных рыб, восполняя популяцию. К девяностым был отмечен значительный рост численности и биомассы осетровых. Но настали трагические и тяжкие времена – как для осетровых рыб, так и для людей.

Результат же ловли у каждого свой, и его утаить сложно. Пересеклись в море или на берегу, когда выгружали улов. Пара слов, взглядов, потом кто-то кому-то передал, посетовал – и вот… Рыбным инспекторам тоже зарабатывать нужно и сдавать государству отчеты о борьбе с браконьерами. Еще и милиция останавливала для досмотра машины по пути в город, дорога-то одна. Патруль стоит: «Откройте багажник».

Так Мишу с одним из его братьев и взяли буквально через три недели их нового «бизнеса». Потом еще местные рэкетиры наехали, мол, нужно делиться. Еще вчерашние приятели и односельчане оказывались по разные стороны. Ни те, ни другие толком не понимали, чем же они занимаются, пытаясь урвать свой кусок в этой всеобщей перестроечной вакханалии, которая, как огромная гидра, захватывала всю страну.

Вроде все было как в обычной, их прежней жизни. Одни, привыкшие всегда работать и обеспечивать семьи, оставшись без зарплаты в совхозе, пошли промышлять рыбой – ну, уж чем могли. Занимались, по сути, браконьерством, организовав на этом свой маленький, а кто-то со временем даже большой бизнес по расхищению государственных природных ресурсов. Они теперь были вроде как ничьи, поэтому к ним подходили с позиции – после нас хоть трава не расти, абсолютно не задумываясь о том, что будет с морем и рыбой через пять – десять лет.

Другие же – те, что всегда искали пути попроще и полегче, знали, где и что урвать, – воспользовавшись тотальным развалом и, по сути, отсутствием власти, перешли на темную сторону, стали «доить» тот самый молодой бизнес – пришло их время! Члены преступной организации – рэкетиры, пользуясь незащищенностью своих же односельчан, крышевали их, вымогая себе мзду.

Среди них был и дядька Павла, так что Миша не ошибся, когда просил сына перед уходом в армию поговорить с сестрой: знал, что спутался Пашка с бандитами и уже успел оружием воспользоваться. Может, просто припугнул кого, а может, и серьезнее что-то, но точно не той дорогой он пошел.

Так в Азовском море наступила эпоха дикого истребления ценных пород рыб, преимущественно осетровых. Браконьерство достигло неслыханных масштабов и не обошло стороной семью Бондаренко. Постепенно, зарабатывая на своем промысле, браконьеры сбивались в бригады, оснащались импортной техникой, приобретали мощные лодочные моторы, навигационные приборы, ставили сети в открытом море. Коррупция государственных органов, призванных контролировать рыбодобычу и охранять осетровых – с одной стороны, рэкет и дань бандитам – с другой. Вот так вело борьбу за выживание обычное местное население.

Бандиты шантажировали рыбаков, изымали приличный процент дохода от вылова рыбы, угрожая рыбакам и их семьям.

Несмотря на все эти трудности, мужики все равно продолжали свой рыбный промысел – семьи-то кормить нужно было.

Василисе обо всем этом ничего не было известно. Ей просто было жаль царей-осетров, которых она ежедневно была вынуждена разделывать, помогая родителям.

Со стороны она видела совсем другую картину.

Издерганного отца, посеревшего то ли от недосыпа, то ли от алкоголя, который он стал все чаще и чаще «дегустировать», как он сам это называл.

Вечно спешащую, раздраженную и ничего не успевающую маму – суетливую, лебезящую перед отцом и частенько орущую то на нее, то на маленькую расшалившуюся Риту.

Куда ушло то время, когда они собирались всей дружной и большой семьей – с дядьками и их женами, с многочисленными двоюродными братьями и сестрами, с бабулей и дедом – у них в огромном пустом дворе за дощатым дедовским столом? Где то время, когда мама заходила к ней вечерами и они говорили перед сном по душам, как две подружки, хихикали и заговорщически прятались от отца в огороде, а он ходил, аукал и искал своих девчонок?

Почему теперь все не так? Оттого, что она выросла? Потому что Игорь ушел или оттого, что Рита появилась? Из-за чего все эти изменения и как вернуть все обратно? Может, это она виновата в том, что отец стал таким безразличным, а мама ее просто-напросто игнорирует?

Да еще и Наташа вся в своих отношениях с Семеном; и хоть теперь они учатся в одном училище, но видятся совсем мало, Василиса же все время занята, ей и погулять-то некогда.

«Может, завтра на пляж вместе сходим, если успею справиться со всеми поручениями. Ну сколько так может еще продолжаться?!» – думала Василиса. Вопросы жили в ее голове, роились, как пчелы в улье, не оформляясь до конца в одну четкую мысль. Оставаясь без ответов, они ее тревожили, ставили в тупик, и Василиса отгоняла их в дальний уголок памяти, вспоминая зеленоглазую Скарлетт О’Хару, которая в одиночку сражалась со всем миром, оставаясь пронзительно красивой и сильной.

«Об этом я подумаю завтра!» – как точно сказано. Книгу ей дала почитать Эля, они не так давно пересеклись. Бывшая преподавательница танцев по каким-то делам приходила в техникум, где училась Василиса, и застала свою любимую ученицу одиноко сидящей в гардеробе под висящей на вешалках одеждой. Они поговорили буквально пять минут, Эля смотрела на Василису каким-то особенным взглядом своих глубоких грустных глаз. У нее всегда были загадочные глаза. Смотришь в них – и хочется не отводить взгляд, понять, что там на дне, о чем думает эта тонкая, хрупкая женщина с солдатской выправкой и безупречной осанкой. Глядя на Элю, Василиса тоже пыталась выпрямляться и ходить вот так вот – с гордо поднятой головой, расправленными плечами, ставя ступни чуть с вывертом, контролируя колени и осанку, но хватало ее ненадолго, несколько шагов – и опять отвлеклась, плечи поникли, ноги закосолапили… В общем, не балерина она. Не балерина.

После разговора Эля сходила в библиотеку техникума и вышла с книгой, которую Василиса теперь уже прочитала несколько раз, открывая для себя все новые и новые грани характера Скарлетт и ее любви к Батлеру. В чем-то она узнавала себя. Как Эля поняла, что именно эта книга сейчас спасет ее? В общем, и говорили-то они ни о чем – так, пара обычных фраз…

Галя с утра хотела успеть как можно больше, вставала около пяти, хотя ложилась в двенадцать, а то и в час – домашние хлопоты не позволяли лечь раньше. Да, многое на себя взяла уже подросшая дочь, но на матери всегда основные обязанности. А она? Она не успевала ничего! Мише нужно было собрать что-то с собой на рыбалку, а он, бывало, и в три, и в четыре уходил, приходилось вставать, провожать, а потом она никак не могла заснуть. Она ставила вариться яйца, вываривала свое нижнее белье, чтобы не при всех и не вечером – неудобно это как-то, бегала между курятником и огородом. Огород – это такое дело, только заглянешь огурчик сорвать и помидорку к завтраку, а там подвязать что-то нужно, полить, вредителя увидишь… Тут же куры из загона выскочат, ой, а там белье кипит и кашей горелой пахнет…

Самой на работу собраться надо, все-таки руководитель, хоть и в садах, а выглядеть она всегда старалась прилично. Прическа, макияж, платье выглаженное, туфли. Да, потом на работе она их снимет, но до работы же – через всю станицу и в автобусе с людьми. Ну и девчонок разбудить – и так совсем с ними не видится, завтрак сделать.

– Ма-а-а, ты где? – Сквозь сон Василиса опять почувствовала запах гари. Не дождавшись ответа, она вышла на кухню в трусах и майке, растрепанная, со сбившейся косой на плече и розовым следом от подушки на щеке.

– Ну точно! Опять сгорели!

– Васька? А ты что так рано? Спала бы еще, тебе же сегодня позже на учебу. – В кухню буквально влетела еще неприбранная мама – в халате, надетом поверх ночнушки, и с полным хаосом на голове – она так и продолжала делать химическую завивку. После сна волосы буквально прилипали к голове, будучи еще и закрученными в мелкие кудряшки. На тумбочке уже пыхтели термобигуди, ожидая своего часа.

– Да уж проснулась! – Василиса деревянными щипцами для белья выудила из выварки то, что еще час назад было мамиными новыми трусами. – Вот, завтрак готов! – Второй рукой она ловко подхватила стоявшую тут же мамину любимую тарелку с еловыми веточками и шишками от какого-то японского сервиза – на работе кто-то подарил, плюхнула на нее «жареные» трусики, отгоняя от себя едкий дым. – Приятного аппетита!

– Ой, доча! Ну как же я опять?! – запричитала Галя, увидев свою же тарелку с пригоревшим бельем, глянула на Василису. Обе вначале замерли, а потом рассмеялись.

– Да ладно, мам, ты ж не нарочно, я знаю. – Она поставила тарелку на стол, подошла и обняла мать. Галя стояла не шелохнувшись. «Да, ради этого момента можно было все трусы сжечь», – подумала она и приобняла дочку в ответ, притянув ее к себе. – Вон какая вымахала красотка, выше матери уже. Ну что, чай будем?

– Ага, с трусами! Особый семейный деликатес, – засмеялась Василиса и пошла ставить чайник.

– Ты по-прежнему ему пишешь? – Галя решила начать разговор с острой и трудной для них темы, зная, что именно это является причиной тревог дочери.

– Пишу. А что?

– А он тебе?

– И он мне. Не дождетесь!

– Ну зачем ты так? Мы же за тебя переживаем.

– Мам, вот ответь мне, ты папу любишь? – Василиса выдернула ноги из-под руки облокотившейся на нее мамы, села рядом на кушетке, положила локти на колени и смотрела впереди себя, намеренно не встречаясь взглядом с матерью.

Галя молчала, раздумывая, как верно ответить и к чему Василиса задала этот вопрос: в последнее время она не говорила, а провоцировала.

– Хотя какая уж между вами любовь! Прости, глупость сморозила. – Не дождавшись ответа, Василиса резко встала, сделала пару шагов – комнатка была маленькая, и до письменного стола со стулом подать рукой.

– Ты так считаешь? Почему? Только у тебя может быть любовь? – Галя усмехнулась, сидя на кушетке и смотря на дочь снизу вверх.

– Да, то есть нет, конечно, но у вас ее нет. Я что, не вижу? – Василиса села на стул, развернув его лицом к матери, положила ногу на ногу и с умным видом продолжила рассуждать.

– Забавно. – Галя сдерживалась, чтобы не осадить дочь. – А ты, значит, знаешь, что такое любовь?

– Конечно, знаю! И это не постель, как ты считаешь! – почти выкрикнула Васька. Она чувствовала, что распаляется, сама этого не хотела, но те переживания, что она испытывала в последние дни, недели, месяцы, искали выход, клокотали в ней, плакали, стонали и рвались наружу.

– Разве я тебе говорила когда-нибудь про постель?

– Нет, а ты мне вообще что-то говорила? Ты помнишь?

– Мыша, давай мы спокойно поговорим, я же не враг тебе. – Галя задумалась и почувствовала себя виноватой, она ведь и правда никогда не говорила с дочерью об отношениях мужчины и женщины вот так просто, по душам.

– Да, не враг, но и не друг. Не друг, слышишь? Уходи. Я не хочу говорить. С тобой не хочу, с вами не хочу. Просто не-хо-чу! – ответила Василиса сквозь слезы, которые, словно дождевые капли, накапливались в глазах, переполняли их и стекали ручейками по щекам, капая на руки.

– Ну что ты, что? Не нужно так… Мне тоже больно. У меня внутри все болит за тебя. Ты же – мой кусочек. – Галя встала, подошла к дочери и присела перед ней на корточки, заглядывая в глаза. Василиса отвела взгляд.

– Ладно, не хочешь, тогда потом поговорим. Просто знай: многое в мире совсем не такое, каким тебе кажется, ты просто еще не понимаешь. Точнее, мало что понимаешь. – Она с трудом поднялась, положила руку Василисе на склоненную голову, чуть перебирая волосы пальцами, чмокнула ее в макушку.

– Все уладится, поверь мне. А сейчас давай спать. Вставать рано всем. Люблю тебя. – Галя бесшумно покинула комнату Василисы и только в коридоре, не совладав с собой, заплакала. – Вот и поговорила…

«Здравствуй, моя сказка!

Это, наверное, сумасшествие – делать то, что сейчас делаю я – писать тебе письмо.

Но я думаю, что ты поймешь и простишь меня, ведь ты – единственный на этом свете, кто меня понимает и кому я хоть чуточку нужна.

Я знаю, что ты не любишь меня. Ты мне сам это написал, и я поняла. Но даже при этом ты относишься ко мне гораздо лучше всех тех людей, которые заверяли меня в своей сумасшедшей любви и преданности. Я чувствую себя виноватой перед тобой – за свои чувства, за навязывание, за свои письма и слезы. Я даже к маме твоей ходила несколько раз, а ты этого не просил. Прости.

Вот ты говоришь, что ты – не тот человек, который мне нужен, а я точно знаю, что это не так. Никого более доброго, нежного и заботливого я не встречу никогда в жизни. Я ощущаю себя частью тебя, и поэтому для меня просто мир рушится, когда ты говоришь, что мы должны расстаться, а при мысли о том, что у тебя будет какая-то другая женщина, а у меня – другой мужчина, мне становится так плохо, что я всеми силами стараюсь ее отогнать от себя. Помню наш поцелуй и чувства. Пусть он был единственный. Но я уверена, что ты тоже понял и почувствовал, что это и есть настоящее, то, чего ждет каждый человек. Я и представить себе не могу, что до тебя будут дотрагиваться чужие руки и губы. Не могу думать о другом мужчине рядом со мной.

Мы, конечно, расстанемся, сразу все и всё было против нас, и я знала это с самого начала, но обманывала себя. Пусть это произойдет когда-нибудь потом, не скоро. Я не знаю, что я значу для тебя, но ты для меня – и папа, и мама, и мужчина – словом, все.

И если я потеряю это все, да еще из-за собственной глупости, то просто не представляю, чем это закончится.

Сама не знаю, зачем я тебе все это пишу, ведь, как ты говоришь, тебя интересуют совсем другие проблемы, чем меня. Наверное, я, скорее всего, никогда не отправлю тебе это письмо, драгоценный мой, иначе ты меня запозоришь и совсем разлюбишь, да, да, разлюбишь. Мне кажется, ты все-таки любишь меня, но по-своему. Хотя после твоего последнего письма я думаю, что ты переменил отношение ко мне.

Мне кажется, я тут пишу какой-то сумбур, да еще с ошибками.

Читая твои письма, вспоминая о тебе, мне так тебя все время жаль, хочется пожалеть и приласкать… Ты внешне такой сильный, несгибаемый, веселый, а внутри, по-моему, ты совсем другой, и тебе тоже хочется, чтобы тебя обогрели и пожалели. То, что я к тебе испытываю, это не любовь, а что-то более высокое и одухотворенное.

Я чувствую тебя на расстоянии, – когда у тебя неприятности или тяготы, мне становится тревожно, а когда что-то хорошее, у меня поднимается настроение, и меня даже никто дома не узнает, такая я становлюсь вдруг веселая. В каждом из нас есть часть души другого, и пусть это не любовь, но это лучше, чище и прекраснее.

И пусть у наших отношений нет будущего, как ты решил, но пусть они будут. Думаю о тебе и храню нас в своем сердце.

Мой самый удивительный и замечательный на свете!

Только твоя Василиса».

Хорошо, что в этом году такой снежный декабрь, пусть влажный и ветреный, но главное, что снежный. Значит, и Новый год будет светлым и по-настоящему праздничным.

Вся станица накрыта большим ажурным, будто связанным из козьего пуха белоснежным платком. На торчащие там и тут причудливые черные ветки голых вязов с неба лениво опускаются тяжелые влажные хлопья, чтобы отдохнуть на своем неумолимом пути вниз. Присев на ветку, они засыпают, прижимаясь друг к другу, да так и застывают в своем безмолвном слиянии, превращая деревья в сказочных исполинов. Поля спят под уютным, пухлым снежным покрывалом, значит, весной любопытные зеленые всходы дружно выскочат из влажной черной земли, начнут быстро набирать силу, трогаясь в рост, питаясь живительной влагой. Снег в радость для всех.

С момента того разговора с мамой прошло почти два месяца. Конец декабря. Неделя до Нового года. Завтра родители идут на карнавал.

Рита – снежинка, в саду уже был утренник, и она действительно блистала в сшитом мамой платье из белоснежного гипюра с оборками по подолу и рукавами-фонариками. Такого не было ни у кого.

Мама – Красная Шапочка в чудесном клетчатом платье с передником и красном чепце, папа – серый волк в черном лохматом парике, добытом где-то мамой напрокат, в широком кожаном ремне с пистолетом и в блестящем сером плаще, который мама сшила из остатков ткани для укрытия теплиц – необычно и недорого получилось. А Василиса – она действительно решила никуда не ходить.

Паша больше не писал ей. То письмо было последним. А свое она пока так и не решилась отправить. Ее волновали и тревожили его старые письма, она выучила их все почти наизусть. Перечитывала уже сотни раз письмо-расставание, искала смыслы между строк, вела с ним постоянный мысленный диалог, то обвиняя, то оправдывая попеременно себя и его, обижаясь на него до слез, убеждая себя, что так, видимо, им суждено.

«А гордость? Где моя гордость, в конце-то концов? Вот Скарлетт, разве она бы бегала за своим Реттом? Нет. У них была такая красивая игра. И сложная жизнь. А у нас? Сложная жизнь есть, а вот игры никакой нет. Просто ничего нет».

«Нет, и все. Точка. Да. Он ставит точку, а я? Разве любовь может стать точкой, последней точкой? А если он и правда меня не любит?» – размышляла Василиса, когда в доме все засыпали и она, уложив Риту, тоже могла побыть сама с собой в комнате, лечь на кровать, приоткрыть штору и продолжить свой диалог с луной – ее верной сообщницей.

«Ты – единственный, кому я нужна… Нет. Он любит меня, а это все – так, слова, лишь слова», – уговорила она себя в очередной раз.

Письма хранились в верхнем ящике стола, в самой глубине, задвинутые коробкой от леденцов. Как-то она ездила в Ленинград на танцевальный конкурс, и там они ходили в большой магазин возле Красной площади – самый главный в стране, как сказала Эля, которая их возила на тот конкурс и повела гулять по городу, когда они выиграли, заняв первое место в своей возрастной группе. Среди изобилия сладостей, к которым она была, в общем-то, равнодушна, Василиса выбрала и купила эту круглую жестяную коробку серебристого цвета, потратив на нее все свои деньги, накопленные на поездку, да еще те, что мама ей дала в дорогу. Так уж красиво там было все выставлено, что она не удержалась!

На крышке были нарисованы синие лучи, которые расходились в стороны от красной пятиконечной звезды, как от солнца. Внутри лежали полупрозрачные, разноцветные, присыпанные сахарной пудрой леденцы. Вернувшись домой, она угощала ими маму и папу, сестру и брата, отнесла бабушке, бережно открывая коробку, вдыхая лимонно-ванильный аромат, доставая по одному свои сокровища – золотистые зернышки. Такие удивительные были конфетки. Они и назывались как-то диковинно – «монпансье».

Леденцы быстро закончились, оставив навсегда впечатления о Москве – большом шумном городе со множеством огней и спешащих людей, о конкурсе, где все их поздравляли и каждой подарили по большому букету белых роз – они потом в гостинице, где жили все коллективы, приехавшие на конкурс, размещали розы в больших белых ваннах в номерах, бегали по этажам, просили ведра, и весь этаж пах этими цветами их триумфа. Эллочка была так счастлива, что постоянно улыбалась и всех благодарила, и Василиса больше никогда не видела ее такой сияющей.

Коробку она сберегла. В ней теперь хранились ценные вещи. Комсомольский билет и значок, которые в девяностом были уже не актуальны в ее жизни – все вокруг разительно менялось и становилось другим, диковинные почтовые марки с птицами – на белом фоне попугай, на другой – павлин с разноцветным хвостом, на третьей… Все разные. Она их когда-то, может еще в третьем классе, выменяла на какие-то другие марки у одного мальчика, так и хранит до сих пор. Еще там лежали бумажные деньги, которые были раньше, теперь они – лишь память, можно было бы Рите отдать в кукольный магазин играть, да обойдется.

И вот за этой коробкой, в темной глубине ящика она хранила самое дорогое и ценное, что было у нее сегодня, – Пашины письма в потрепанных путешествием через всю страну конвертах, пахнущие его сигаретами и казармой, чужими руками, которые сортировали их на почте, и еще чем-то неведомым. Она бережно перевязывала небольшую пачку синей ленточкой, перетягивая крест-накрест и сооружая бантик-розочку. Розочка была своеобразным замком с секретом. Никто не умел делать такую. Ну, мама точно не умела.

Василисе иногда казалось, что родители в своих переживаниях за дочь могут дойти до копания в ее вещах. А по розочке она сразу поймет, брал кто-то ее сокровище или нет. Откуда, как, почему в ней родились такие сомнения? Ведь они всегда доверяли друг другу. Папа на семейных субботних советах, где они обсуждали планы на неделю и каждый делился тем, что интересного и важного у него произошло, всегда напоминал им, что главное правило в их семье – не врать друг другу и не брать в долг.

Сейчас же все было по-другому. Василиса частенько вспоминала тот разговор с братом перед его уходом в армию. Она тогда сказала, что Игорь уйдет, а у нее все останется по-прежнему. Всего-то чуть больше года прошло, а как она ошиблась!

Отец все так же редко бывал дома. Он работал с раннего утра в совхозе, выполняя свои обычные обязанности главного агронома доверенного ему участка, а вечерами продолжал рыбачить. Зимой шла килька и хамса, ее тоже хорошо покупали.

Зимняя рыбалка опасна не только из-за проверяющих инспекторов и рэкетиров, а еще и из-за погоды. Хотя в декабре море уже замерзло, и рыбалка была приостановлена до ближайшей оттепели. Морозы несколько дней держались почти двадцать градусов. Ветер, на удивление, стих, словно забыл про их станицу или решил дать им отдохнуть перед новой атакой.

Ветра, бывало, дули по семь дней кряду, влажные, промозглые, сбивающие с ног, от них не было спасенья. Ветер слепил глаза, продувал самый теплый тулуп, уютно устраиваясь под одеждой, пробирая до самых костей. Порывы пропитанного морской влагой воздуха сдували с улиц снег, сгоняя его от одного забора к другому, выдували снежный покров с полей – тут и приходили на помощь лесополосы из жерделы и акации. Они не давали ветру унести белое покрывало, превращаясь в снежных стражников с торчащими из сугробов верхушками веток.

Море замерзло, превратившись в царство Снежной королевы, того и гляди Кай с Гердой пожалуют. В том году лиманы – соленые мелкие озерца на береговой линии – превратились в каток. Так бывало не всегда. Должны совпасть мороз и отсутствие ветра. Теперь вся ребятня после занятий бежала в сторону пляжа с коньками. Зима в станице была морозная и короткая, успеть бы накататься!

– Рит, Ритуся… – Василиса по пути в ванную заглянула в комнату сестры. Та спала, накрывшись с головой, и только светлые волосы разметались по подушке, ребенка видно не было. Из-под одеяла свесилась тоненькая, почти прозрачная ручка, которая за ухо держала когда-то белого зайца.

– Ритка, вставай! Хватит дрыхнуть! Смотри, заяц твой сейчас убежит! – Василиса зашла в комнату и потянула зайца из рук сестры за серую лапу.

– Ну Вась, – Рита выглянула из-под краешка одеяла, – ну еще чуть-чуть, ну пожалуйста!

– Не-а, всё, вставай! Я иду в душ, и всё! Жду тебя чистить зубы, вставай давай, ленивец! – Василиса направилась к выходу из комнаты, остановилась и потянула за край одеяла, стаскивая его с сестренки.

– Ой, а что это на тебе? – Под одеялом обнаружилась Рита в маминых черных лакированных туфлях с каблуками. – Ха-ха! – звонко рассмеялась Василиса.

– Я же принцесса… – пролепетала Рита. Она села на кровати, ноги в туфлях лежали на простыне, майка и трусики сбились, волосы наэлектризовались и стояли нимбом над головой. – Только маме не надо говорить, она заругает.

– Ну ты даешь! Да уж, именно так и выглядят принцессы! – Рита была такая смешная и трогательная в этом наряде, спросонья, и солнечные лучи заливали всю комнату, освещая маленькую сцену-кровать, где царила «принцесса».

– Давай уж, залезай, пойдем вместе. – Василиса нагнулась, обвила рукой тельце сестры, подхватила ее на руки, усадив себе на бедро, как совсем малышку. – Ух ты! Тяжелая какая стала, принцесса!

– Васечка! Любименькая! – Рита обвила руками шею сестры, обняла ее обеими ногами, удерживаясь на ней, как маленькая обезьянка, чмокнула в щеку и прижалась головой к плечу.

– Ну, туфли, может, оставим? – засмеялась Василиса и закружила Риту по комнате.

На улице сегодня было морозно, но чуть потеплело. Ветра по-прежнему не было, и идти по легкому морозцу, наступая на свежий, чистый, щедро насыпанный с неба этой ночью снег, было приятно. Снег скрипел под ногами в такт шагам, Рита гордо восседала на санках, накрытая клетчатым пледом, под которым она держала кулек с пирожками – везла угощение для ребят.

Василиса тащила санки, утопая валенками в снегу. Снежинки, медленно кружась, падали ей на щеки и губы, она их слизывала и улыбалась, глядя на чуть видное из-за туч солнце. У нее было прекрасное настроение. Такое бывает, когда ты очень долго над чем-то думаешь, сомневаешься, коришь себя, а потом наконец-то приходит осмысление, а за ним и решение – тут-то и наступает покой.

Василиса долго болела, подхватив какой-то вирус или переохладившись еще перед Новым годом, тяжело, с температурой, кашлем, никак не могла справиться. Болезнь получилась затяжной, и теперь было особенно приятно пробежаться, почувствовать силы, которые стали возвращаться, и насладиться свежестью морозного воздуха.

И вот теперь, когда наконец-то ей разрешили выйти из дома, она решилась отправить Паше то письмо. Удивительно, но она правда смогла сдержаться и ни разу его не перечитала. Как написала тогда, почти два месяца назад, запечатала в конверт, проведя влажной губой по сладковатой полоске желтого клея, прогладила пальцами для надежности, так больше и не открывала.

Это было совсем на нее не похоже. С ее-то мнительностью… Но в этот раз она твердо решила, что переписывать там нечего. Письмо это было написано из самого сердца.

Что она теряет? Он уже ей все сказал, вон сколько не пишет, так она ему отправит кусочек своей души. Примет – значит, все верно она сделала, а нет – значит, так и должно было быть, а любовь – ее любовь, – она в ней и останется, любить его никто ей запретить не может, даже она сама.

– Вася, Вась… – позвала Рита.

– Что? – Василиса обернулась. Рита на санках была похожа на маленький сугроб, из которого торчали один красный нос и два тонких белесых хвостика с белыми нарядными бантами из-под кроличьей шапки.

– Ачену чайки, потону што чай любят?

– Рит, ну откуда зимой чайки? Может, хватит?

– Они белые, как снег.

– А, понятно, логично, конечно! – усмехнулась Василиса. Наклонившись вперед, она тащила за собой санки, торопилась, хотела отвезти Риту побыстрее и успеть забежать на почту, чтобы отправить сегодня письмо. Тогда ей станет окончательно легко, оттого что она поставит свою точку или, наоборот, положит начало чему-то новому в их отношениях. Так откровенно она еще никогда Паше не писала. Никому она так откровенно не писала и не говорила. Он поймет, он просто не может не понять.

– Ачену? Вась? – Рита смешно выговаривала слова, коверкая их на свой лад.

– Ачену, ачену, атану! – Василиса засмеялась, передразнивая сестру. – Не знаю почему! Чайки, и всё. Помолчи лучше, а то горло заболит на морозе. Держись, сейчас занос тебе устрою.

Она зашагала быстрее, почти побежала, ускоряя санки, потом притормозила, удерживая шнур, за который везла их, пропустила летящую на санях сестру вперед и резко развернула санки, дернув шнур на себя. Полозья развернулись на месте, поднимая фонтан снежной пыли, накрывая Риту ворохом снежинок, она завизжала от страха и восторга, крича:

– Еще, еще занос!

– Меня папа в детстве так крутил, и Игорек, когда в сад возил, как я тебя сейчас. Здорово? – Они продолжили путь.

– Вась, а бабуля голубцы из голубей делает?

– Рита, зима на дворе, а у тебя сплошь птицы на уме, ты что? О чем думаешь?

– О Кольке… – задумчиво ответила Рита.

– О каком Кольке? – Василиса остановилась и присела рядом с санками.

– Ну, там у нас в группе Коля появился, новенький. Он меня все время обижает, а я о нем думаю… – тихо проговорила Рита, на ее носу таяли снежинки, ресницы были покрыты инеем от дыхания, она трогательно хлопала глазами и хлюпала замерзшим носом.

– О, так это нормальная история, он обижает, а ты думаешь. Все хорошо, не трусь! – Василиса улыбнулась и чмокнула сестричку в красный нос.

– А любоф? Это любоф? Да? – с надеждой, как показалось Василисе, спросила Рита.

– Любовь – это когда жить без него не можешь. Ты можешь без Коли? – серьезно спросила Василиса.

– Могу, – чуть помолчав, ответила Рита. – Я без тебя не могу и без мамочки с папочкой, без Игорька не могу, скучаю. Колю я не знаю совсем.

– Вот. А когда поймешь, что не можешь без кого-то, то это и есть любовь. Все, поедем в сад. А Коле этому, если он тебя обижать будет, скажи, что Василиса придет и с ним разберется. – Она поправила на сестре шапку, съехавшую набок, подсунула обратно выбившийся из-под шапки платок, смахнула с пледа снег, встала и потащила санки вперед.

– А я вот не могу, не могу без него. Дышать даже не могу… – добавила она тихо самой себе, прикоснувшись рукой к сердцу, где в нагрудном кармане пальто лежало ее письмо, на мгновение остановилась, запрокинула голову вверх, свободной рукой в варежке придерживая вязаную шапку с помпоном, чуть постояла, высматривая солнце и ощущая, как снежинки прикасаются к ее щекам.

Почтовое отделение в станице было стареньким. Все никак его не могли отремонтировать, а теперь уж, в этой перестроечной катавасии, верно, никогда и не дождется ремонта одноэтажное деревянное здание с двумя окнами, покосившейся дверью и облупленной белой вывеской «Почта», бог весть сколько висевшей на синих досках.

Василиса не опускала письма в почтовый ящик, прибитый на двери, а отдавала их лично в руки Марусе, молоденькой почтальонше, чуть старше самой Василисы. Так будет надежнее, решила она. А то еще потеряют, когда вытаскивать будут, или прилипнет там, где-то внутри ящика, а она расстроится, будет думать, что он не отвечает, а он просто не получил. Да, в руки – так надежнее. И она почти каждый день, целый год – господи, сколько же писем она отправила! – забегала к Марусе со своим новым письмом, там же получала ответ от Паши, если он был. Низенькая, кругленькая, как яблочко, с розовыми щечками и модным каре, Маруся в этом случае всегда встречала Василису особо радостно, махала перед ней письмом и заставляла плясать. Они обе хохотали, если никого на почте не было, Василиса исполняла пару потешных па и получала свое сокровище, быстро убирала в сумку и бежала домой, где можно было закрыться в комнате и не спеша, находясь наедине с ним, прочесть.

Так было еще два месяца назад. Сейчас же Маруся, увидев Василису, удивилась и обрадовалась. Хотя нет, было что-то странное в ее взгляде, как-то по-другому она ее встретила – не так, как обычно. Может, обиделась, что Василиса долго не заглядывала? За этот год девушки подружились, обменивались станичными новостями, чуть сплетничали, как все девчонки, а тут такой перерыв в общении, будто она с Марусей дружила только из-за отправки писем, хотя, в общем-то, это было правдой.

– Ой, Василиса?

– Привет, Марусь! Как дела? К Новому году готова? – весело с порога поприветствовала знакомую раскрасневшаяся от быстрой ходьбы и мороза Василиса.

– Да, все хорошо у меня. Спасибо! А ты чего? – Маруся выглядела странно, про таких говорят «лица на ней нет», она словно выдавливала из себя слова, прятала глаза, боясь взглянуть на Василису.

– Не поняла вопрос. Как чего? Письмо принесла. Вы письма принимаете, девушка? – шутливо сказала Васька, театрально переигрывая, вытащила конверт из-за пазухи. – Вот! Отправь, пожалуйста, побыстрее. Мне очень важно, – сложив губы уточкой, имитируя детский голосок, попросила она.

– Кому? – Маруся протянула руку за письмом.

– Представляешь, все тому же, – улыбнулась Василиса. – Марусь, ну ты что? Какие-то странные вопросы. Давай уже, быстрее штампуй и всякое там, что нужно, чтобы сегодня ушло.

– Так ты не знаешь? – Маруся наконец-то подняла глаза и решилась посмотреть на веселую не к месту Василису. – Правда, что ли, не знаешь, неделя ж, наверное, уже прошла…

– Чего я не знаю? – Василиса облокотилась о деревянный прилавок и смотрела сверху на сидящую внизу на стуле Марусю. – Ну что, что я должна знать? Ты сегодня точно какая-то странная.

– Он же погиб. Уж неделя, как схоронили, – почти шепотом сказала она, глядя Василисе в глаза, думая, что делать и как она сейчас отреагирует. Маруся уже год наблюдала за этой удивительной девушкой, с которой ее познакомила собственная профессия. Она не знала, о чем та пишет в своих столь частых письмах, но чувствовала, что это точно любовь, и такая, которая не каждому человеку дается в этой жизни.

– Кто погиб? Нет, я не поняла, кто-то погиб? А я тут при чем? Почему я должна знать? – Василиса лихорадочно соображала, пытаясь осмыслить полученную информацию, в глубине души понимая, что именно сказала Маруся, но не принимая этого, отрицая саму возможность случившегося. – Как это – погиб?

– Похоронка матери его пришла, и вместе с ней, почти одновременно, груз двести доставили, похороны же были. Как тебе не сказали? В закрытом гробу хоронили на нашем кладбище, вроде так… Мне мать рассказала, она с тетей Машей, матерью его, общается, той сейчас совсем плохо. Прости, я думала, ты знаешь. – Начав говорить, Маруся уже легче произносила то, что вообще непросто сказать любому человеку, а тут именно ей выпало сообщить о смерти любимого своей знакомой, стать вестником беды.

– Ты вставай, вставай, вон стульчик у меня тут, сейчас, сейчас водичку, тихо, тихо… – Маруся подхватила под мышки Василису, обмякшую от шока и осевшую на стоптанный, грязный от снега линолеум.

– Как? Как погиб? В Афган же больше не посылают? – Она смотрела на Марусю мертвыми, неподвижными, холодными синими глазами, смотрела и не видела, словно сама умерла. Кровь отлила от лица, на бледной белоснежной коже глаза казались бездонными. Был человек – и нет человека. Темные волосы выбились из-под шапочки, и на контрасте с ними лицо казалось фарфоровой маской.

Маруся кое-как оттащила Василису на стулья около окна. Сама присела рядом с ней.

– Он на боевом посту погиб. Они эшелон охраняли с каким-то ценным грузом. У каждого вагона – по патрульному. Нападение извне было, трех часовых убили и оружие похитили. Один из них – твой Паша. Мне мать рассказала, она уже неделю у тети Маши живет, та совсем плохая, после похорон ни одного слова не сказала, молчит и плачет. Ужас просто.

– А похороны? Что же не сказали? Как так? – растерянно спрашивала Василиса у Маруси, лихорадочно перебирая в голове тех, кто мог знать и не сказал ей. – Может, нарочно не сказали? Все против были, а теперь, теперь что уж…

– Не знаю, Вась, сама не пойму, я думала, ты знаешь, потому и не приходишь больше, а тут вона что. Вроде мать твоя знала, я ее встретила на днях, и она справлялась о здоровье тети Маши. Может, забыла тебе сказать? Хотя… как такое забыть? Говорю тебе, и самой страшно от слов таких…

– Да, спасибо, я поняла, я пойду, нет, ты не останавливай меня, мне душно… – Василиса встала и, пошатываясь, пошла к выходу, на ходу раскрывая ворот пальто. – Что-то тут у вас совсем нечем дышать.

В голове не умещались две такие страшные новости.

– Забыла? Думаешь, забыла? – Василиса почувствовала внутри себя поднимающийся от ног жар, который охватывает ее тело, в глазах потемнело, и стало действительно нечем дышать. – Как, как же это все?..

Она открыла дверь, впустив внутрь ворох настырных снежинок.

Все изменилось. Ветер, которого не было уже так давно, не давал выйти на улицу, сбивал с ног, размазывая по лицу слезы, недавно ласковые и пушистые снежинки острыми иглами впивались в покрасневшие от мороза и горя щеки.

Руки обжигало холодом, она забыла рукавицы на почте, возвращаться не хотела, шла и шла вперед, не видя куда, не обращая внимания на замерзающие на щеках слезы, – когда обморожена душа, где уж думать о слезах.

– Василиса, Василиса, постой! – Ветер донес ее имя.

Словно во сне, она остановилась, не оборачиваясь, соображая, кто ее зовет.

– Вот, тебе было письмо, оно еще до всего этого пришло, но ты не заходила, я тебя ждала, а сейчас забыла отдать. Вот! Бери. Ты прости меня, прости, пожалуйста… – Маруся сунула в ее покрасневшие, скрюченные пальцы такой привычный конверт с его почерком, порывисто приобняла и убежала обратно, будучи не в силах проживать с этой любящей девушкой ее горе.

«Здравствуй, моя милая Василиса!

Бедненькая моя, как же ты там жила без моих писем? После того моего письма, которое я написал тебе, как последний дурак, ты больше мне не пишешь. И правильно делаешь. Нужно было так меня наказать. Идиота.

Не получая твоих писем, я понял, как тебе было тяжело без моих.

Как там кто-то из классиков сказал, в школе проходили: имея, не храним, потерявши, плачем. Так, что ли? Я не очень учился, ты знаешь. Так вот, прости меня! Да, прости. Этот долгий месяц я думал, да, думать не вредно таким придуркам, как я, думал и читал твои письма.

Мне повезло, что ты выбрала меня. Не каждому в жизни достается любовь такой девушки, а я так тебя обидел.

И вообще, у меня радость. Мне пообещали отпуск. Ребята, правда, отговаривают. Отпуск 15 суток плюс по 2 дня на дорогу туда и обратно. Кто его не берет, может на 19 суток раньше дембельнуться. Но я решил взять и приехать к тебе, моя любимая. Как еще я могу тебя порадовать и извиниться за свою жестокость?

Так что на Новый год я обязательно приеду. Буду стараться не накосячить и получить обещанный отпуск.

И еще, думал, потом тебе скажу. А сейчас решил: что ждать? Ты мне сегодня снилась! Представляешь, мы были на Птичьем и вместе месили саман. Дом строить собирались. Вот. Необычный сон. Мне такие не снились раньше. А тебе? Что снится тебе?

До встречи, любимая!

Твой Пашка!»

Глава 5. Побег

Днем, да еще в зимний будний день перед праздниками на улицах станицы пустынно. Дети в садах или школах, взрослые работают, старики по домам сидят. Кто же в холод будет по улицам шататься? А мороз сегодня все крепчал и крепчал, радуя предновогодней погодкой станичников. Раньше на центральной улице гирлянды вешали. От столба к столбу протягивали черные провода с разноцветными лампочками, так нарядно получалось! Сразу настрой на праздник. Сегодня же лампочек не было, и даже елка возле Дома культуры была какая-то не такая. Простенькая елочка, без размаха.

Василиса не помнила, куда она шла, сколько ходила, не обращая внимания на онемевшие в валенках ноги, на окончательно покрасневшие скрюченные пальцы рук. Физической боли она не ощущала. Первое время она шла медленно, еле переставляя ноги, у нее совсем не было сил; хотелось опуститься где-то в закутке, осесть прямо на пушистый, такой нарядный не к месту снег, но этого она позволить себе не могла – тогда бы ее кто-то нашел и отвел домой.

А домой больше нельзя. Как? Как посмотреть ей в глаза, как вообще с ней и с ними всеми теперь говорить, общаться, жить?

Мысли сталкивались между собой, спорили за то, какая из них страшнее – потеря любимого человека или предательство матери. Слезы текли беспрестанно, она даже не пыталась их вытирать, глаза опухли и покраснели. Она хаотично перемещалась по улицам станицы, стараясь не попадаться на глаза редким прохожим, отворачивалась от них, ни с кем не здоровалась, словно потерявший ориентацию корабль, у которого отключились все навигационные приборы, и теперь он не знает, где его причал.

– На кладбище, мне нужно идти на кладбище. Да. Там на могилке и присяду. Да, это правильно. К тебе, я к тебе иду, подожди, сейчас, сейчас, мой хороший… – шептала она.

На кладбище она бывала с родителями каждую весну. Куда идти – понятно, только вот долго идти-то, да и снежно, но ничего, она дойдет. Все равно идти больше некуда теперь, а там ее ждет он… Да, единственный, кто ее может ждать, – это Паша, Пашенька ее… Ну как, как же так случилось? Почему? Почему он?! Она вздернула руки к небу, вопрошая у кого-то там наверху, призывая к ответу, требуя объяснить ей произошедшее.

Не найдя ответа, помяла, подышала на закоченевшие пальцы, засунула руки в карманы и побрела дальше.

Василиса вышла из станицы, оставив позади крайние дома, на улице начинало смеркаться, по полевой дороге кружила поземка, заметая ее следы.

Оставшись совсем одна, уставшая от своего горя и холода, она не выдержала и начала выть, поскуливая, тонко так, по-бабьи, как плачут и стонут от бессилия и безысходности столетиями по всему свету женщины, потерявшие любимых.

Да, на кладбище они всегда ходили в родительскую субботу, после Пасхи. Пасху она любила. Так красиво и вкусно. Весна. Куличи. Заранее луковую шелуху мама собирает. Под раковиной корзинка стоит, туда складываем и складываем после Нового года оранжевые лепестки. Потом достают эту невесомую рыжую перинку – и в старую кастрюлю, за годы потемневшую внутри полосами разного цвета – от светло-коричневого сверху до черно-вишневого на дне. По мере того как выкипает вода от этой шелухи, яички кладешь куриные, потом вынимаешь их, горяченькие, на блюде, раскладываешь и масличком каждое смазываешь… А тут уже и куличи поспели в печке. Куличики у бабушки самые настоящие, как она приговаривала. Тесто за сутки ставила, изюм и абрикосы сушеные добавляла, фундук и грецкие орехи…

Василиса судорожно сглотнула, вспоминая про куличи. Она уходила все дальше и дальше, совсем не думая о том, что темнеет, что до кладбища идти несколько километров.

…Потом белком с сахаром смазываешь «купола» куличиков, и как маленькие церквушки получаются. Красота. Так трудно было дождаться разрешения отломить кусочек. Бабушка с мамой… Мама… Нет у нее больше мамы. Как, ну как она могла не сказать?! Сделав круг в своих размышлениях, она опять горько зарыдала, уже никого не стесняясь, да и не было никого вокруг.

Да, куличики… На поднос бабушка скатерку стелила, все туда ставили, в каждый куличик по свечке, яички клали и в храм шли. А родители? Да, родители же не ходили! Ну да, коммунистам же нельзя в храм, а вот подлости коммунистам можно. Мысли о родителях, воспоминания о Пасхе – все это чуть отвлекло ее, она вспомнила, что очень холодно, остановилась, подняла воротник пальто, подумала было повернуть обратно, но упрямо пошла вперед. Нет, к ним она не пойдет. Нет, и все. Нельзя так, нельзя так с ней!

– А потом уже, после Пасхи, значится, в родительскую субботу – на кладбище. Мы ведь малые, не понимали ничего, как праздник воспринимали, глупые. А какой же это праздник-то – на кладбище? За могилками ухаживали всей станицей, оградку подкрасить, листву убрать, цветочки прополоть. Мужики – по рюмашке, а как же, помянуть нужно, конфеты всегда с собой брали, «Каракумы» покупали в городе, кто придет… А все же заходили друг к другу, помнишь? Помянуть. Кто придет – конфетку и платочек обязательно в подарок на память, мать платочки эти заранее шила. Значит, на кладбище коммунистам можно было, ага, а в храм нельзя, значит, прикинь? Вот они, двойные стандарты в действии, как говорит нам тот – слышь, Паш, – он, да, он нам говорит, кто страну нашу ведет перестраиваться… А зачем? Чтобы люди погибали, чтобы Пашу моего… А… А-а-а-а! – Она и не заметила, как стала говорить вслух, выговаривая, причитая, изливая свое горе словами.

– Присяду я, Паш, хорошо? Ты подожди, я иду, иду, только вот чуть посижу, очень уж ноги замерзли, да и слабость какая-то… Сейчас посижу и приду к тебе, хороший мой… – Сладкая дрема накрыла ее снежным одеялом. Василиса осела в сугроб у дороги, не удержавшись, уже заснув, привалилась набок. Ей стало невероятно легко и тепло…

– Элла Леонардовна, так тут это, девчонка, по ходу, малая еще, худющая и совсем закоченелая.

Водитель Дома культуры из-за сильного снегопада решил проехать кружным путем и, увидев в свете фар на обочине дороги что-то черное, как почувствовал неладное и решил остановиться.

– Что, Николай Петрович? Что там? – Элла Леонардовна стояла на подножке в проеме открытой двери и старалась рассмотреть, что там заметил водитель и почему они остановились.

– Да девчонка, говорю вам, идите гляньте, можа, признаете.

– Господи, да это же Василиса! Ну, Василиса Бондаренко, дочка наших агрономов, ну дела! – Эля спустилась, наклонилась над девочкой, стала ее тормошить.

– Не пойму, что с ней! – обернулась она к водителю. – Ну, не стойте, давайте же ее в салон отнесем… Сколько уже она тут лежит? Скорее нужно.

В автобусе было тепло. Они ездили в город, на дорогу ушло около часа, Эля как раз замерзла и попросила водителя включить обогрев на максимум – как знала. Эля расстегнула пальто девочки, стала растирать ее тело интенсивными движениями, хлопая по рукам, щекам, тормоша и стараясь вернуть в сознание.

– Эля, Элечка? – одними губами прошептала удивленная Василиса, как только открыла глаза.

– Ну, слава богу, живая! – воскликнула Эля. – Николай Петрович, вы можете поторопиться? Нужно ее быстрее домой отвезти, родители там, поди, с ума сходят. Ты как тут очутилась, Васенька? Тебя кто-то обидел? Ты цела?

– Нет, нет, только не домой! – Услышав про дом и родителей, только что очнувшаяся Василиса подпрыгнула и вскочила, резво оказавшись у двери. – Выпустите меня, слышите, выпустите!

– Господи, да что это с тобой! Ну все, все, я поняла, домой не поедем! – Эля хорошо знала Василису и ее характер. Оценив ситуацию, она встала, подошла к девочке, обняла за плечи и силой усадила на сиденье рядом с дверью. – Николай Петрович, у нас тут смена маршрута, отвезите нас ко мне домой.

Василиса первый раз попала в квартиру Эллы Леонардовны. Маленькая и аккуратная, как и сама хозяйка, в светлых тонах, с уютной крошечной кухней и столом для двоих, не то что у них в доме. Все было каким-то игрушечным. Жила она на верхнем этаже двухэтажного кирпичного дома, построенного совхозом для приезжих работников. Жили они тут, как правило, до момента отъезда, если командировочные, либо до строительства собственного дома – если семейные и оставались в совхозе на постоянную работу. Эля же, приехав когда-то давно из Ленинграда, замуж в станице так и не вышла, дом не построила – не хотела, так и осталась жить в этом временном, а для нее единственном и постоянном жилье.

– Так, вот я тебе чайник поставила, смотри и слушай внимательно. – Эля вернулась с кухни и стала помогать заиндевевшей Василисе раздеться, по ходу раздавая указания. – Вот ведь, руки-то красные какие, пальцы аж посинели, жуть! Ты сколько времени на морозе?

– Не знаю… – От тепла девочка разомлела и вообще не могла соображать, ей хотелось только лечь.

– Ага, не знает она. Тебя точно никто не обидел? А то, может, нам в больницу нужно, а я тебя домой привезла?

– Нет, но мне домой никак, я не пойду домой. Если я вам тут мешаю, то просто уйду. – Она опять попыталась встать.

– Понятно. Значит, так, только обещай все сделать! Хорошо? Не закрывай глаза и посмотри на меня! Василиса! – Эля чуть повысила голос, чтобы как-то взбодрить свою лучшую ученицу. – Выпьешь горячий чай, там в чашке – бальзам на травах, он тебя прогреет, на столе стоит медвежий жир…

– Ой, а сколько времени? Пять уже есть? – Василиса очнулась, голос преподавателя дисциплинировал ее, заставил собраться, и она вспомнила: – Там же мелкая в саду, я Ритусю не забрала, вот ведь!

– Половина пятого, успеем еще. Продолжаю, смотри на меня и слушай! – Она щелкнула пальцами перед носом девочки, привлекая ее внимание. – Медвежьим жиром разотрешь ноги, помнишь, как в классе, когда сильно уставали? Вот так же грудь разотрешь и руки, в комнате кровать, залезешь под одеяло, плед не снимай – и спать. Спа-а-ать! До моего прихода, там потом разберемся.

– Да, да, я все поняла, – послушно ответила Василиса.

Когда Элла Леонардовна вернулась, Василиса уже спала в ее постели. Нос и щеки были явно обморожены, они выделялись ярко-красными пятнами на бледном лице, глаза припухли, сохранив следы слез.

Василиса лежала, свернувшись калачиком, словно маленький ребенок, да и похожа была совсем не на девушку, а на маленькую девочку, заснувшую, чтобы забыть про свою обиду и обидчиков, с верой в то, что, когда она проснется, все исправится и мир будет прежним.

Элла посидела на краю кровати, любуясь красивыми чертами лица девочки. Да, она очень любила Василису и расстроилась, когда родители запретили той продолжать занятия и поступать в институт культуры в Краснодаре. Спорить тогда не стала, родителям виднее, просто один раз попыталась поговорить с Галиной Игоревной, стараясь объяснить, что у девочки талант даже не столько танцовщицы, сколько преподавателя. Она удивительно хорошо все схватывала и могла объяснить другим на каком-то своем, особом языке танца и жестов, структурировать знания, донести даже до тех, кто не хочет, увлечь предметом. Из нее получился бы прекрасный педагог или режиссер, у нее было свое видение и творческий подход. Это определенно был дар, и его следовало развивать.

Галина Игоревна тогда выслушала, покивала головой, сказала, что сама тоже в молодости мечтала быть артисткой, а стала агрономом, как отец велел, и не жалеет. Полюбила свою профессию, мужа через нее нашла, всю жизнь на одном месте работает и в свои сорок с небольшим счастлива, чего и дочери желает. Поэтому она, конечно, обсудит это с мужем, но, зная его ответ, сразу говорит, что Василиса ни в какой институт культуры не поедет и на танцы больше ходить не будет.

– Нечего ерундой заниматься. Мы ее танцевать отдали, чтобы в детстве дурью не маялась и чтоб осанка хорошая у нее была, что и вышло. А теперь ей профессия нужна такая, чтобы потом женой и хозяйкой хорошей стать, а не по стране с гастролями мотаться. Женщина для семьи рождена, – добавила Галина Игоревна, потом вспомнила, что сама учительница танцев не замужем, и осеклась, подумав, что некорректно выразилась. – Ну, не все, конечно, но наша дочь – точно именно для этого и рождена, второй быть, то есть замужем, и никакие танцы тут не нужны. В бухгалтера пойдет. Всегда с работой будет. А вам спасибо! Вы к ней как к дочери относились, я вам благодарна.

Сегодня, когда Элла поехала к родителям Василисы, предварительно зайдя в сад за младшей Бондаренко, она ожидала, что разговор будет непростой, и даже хотела бы его избежать, но ей было так жаль Василису, которая была похожа на несчастную маленькую озябшую птичку, найденную в сугробе. А уж кому, как не хореографу, знать потенциал и жизнестойкость этой девочки! За почти двенадцать лет занятий в какие только ситуации они не попадали, сколько мест с гастролями объездили. Василиса – настоящая. И сейчас ей нужна была помощь.

Галина Игоревна очень удивилась, увидев на пороге Эллу Леонардовну и младшую дочь.

– А где Василиса? Что случилось? – обеспокоенно спросила она. – Вы проходите, проходите, извините, у меня тут не прибрано, я как раз готовлю салатики разные на завтра. Завтра же карнавал, мы с мужем уйдем, а к девочкам друзья и братья с сестрами придут, праздник будет, вот вкусноту им готовлю.

– Да, спасибо, пройду. – Она сбросила с себя шубку в прихожей, скинула сапожки и прошла в кухню за хозяйкой. – Сама не знаю, что случилось, как раз у вас хотела спросить.

– Так а Василиса-то где? За вами идет?

Элла рассказала, как нашла девочку, замерзшую и заплаканную, в сугробе, что та категорически, до истерики, отказывается идти домой и она решила пока не усугублять конфликт и оставила ее у себя, что пришла разузнать, в чем дело, и совместно решить, как действовать.

– Ой! – всплеснула руками Галина, вытерла влажные руки о фартук и присела на табуретку рядом с гостьей. – Рита, Рит, ты иди к себе, поиграй там или картинку нарисуй. Снеговика, помнишь, ты хотела снеговика нарисовать?

– Так вы знаете, что случилось? – переспросила Эля, дождавшись, когда младшая девочка уйдет к себе.

– Ей, наверное, кто-то рассказал, вот ведь… Да, зря я так поступила, муж-то предупреждал, но я решила, что Новый год, праздник все-таки, а она и так грустная все время из-за этого.

– Из-за чего?

– Да из-за Паши Каштанова. Погиб он. Схоронили уж как неделю, а я знала и не сказала ей. Она же ему письма писала, уж год как, каждый день почти, хоть и скрывала от нас, что так часто, но я-то видела.

– Павел Каштанов? Это который на службе погиб, его на той неделе хоронили? Да? А Василиса его девушкой была?

– Да уж какая девушка! Сама себе придумала невесть чего, ну что там за любовь в семнадцать может быть-то? Да и не встречались они до армии. Не знаю, ерунда какая-то, но она слышать ничего не хотела, как дикая какая-то стала. А тут болела она, грипп у нее был, тяжелый такой, с температурой высокой, под тридцать девять, мы уж боялись, что все заболеем, но вроде пронесло… А тут и новость эта, а она и так в бреду мечется, ну я ей и не сказала, подумала, что поберегу пока, после праздников как-нибудь аккуратно скажу, момент выберу. А она сегодня первый день из дома вышла, сестру в сад повезла, видимо, встретила кого, ей и сказали. А что, она у вас теперь? Вы ее домой шлите. Что же она еще и вас стесняет? Я тут с ней сама поговорю, да и отец скоро приедет.

Василиса проснулась от какого-то шума. Похоже, что чайник свистит. Странно. Дома нет свистка на чайнике. Она огляделась, не сразу спросонья сообразив, где находится. Ей было тепло, мягко, кровать какая-то большая, точно не ее. Она хотела было встать и пойти на свет на кухне, а потом… Потом все события сегодняшнего дня разом восстановились в памяти, обрушив на нее ушат горя, про которое во сне она забыла. Глаза тут же защипало, слезы от обиды, жалости к себе, невозвратности произошедшего полились крупными каплями. Она заплакала громко, навзрыд, с гулкими подвываниями, давая выход всему накопившемуся.

– Вот и умничка, – услышала она знакомый голос.

Эля прошла в комнату, включила маленький уютный торшер, стоявший в углу комнаты, словно сказочный гриб с оборочками. Мягкий розовый свет наполнил комнату.

– Плачь, моя девочка, плачь, сколько плачется, нужно выплеснуть это из себя, вот тебе платок и вода. – Эля присела рядышком на кровать.

– Можно я рядышком с тобой посижу и расскажу тебе одну историю? – Элла забралась с ногами на кровать, подложила себе под спину подушку. – Вот смотри, как мы с тобой уютно устроились. Да?

– Не хочу истории, все это фигня, ваши истории, не нужно меня успокаивать! – всхлипывая, ответила Василиса, а сама посмотрела в Элины глаза, полные настоящего, искреннего сочувствия, пододвинулась к ней поближе, положила голову ей на колени и, смирившись, притихла, продолжая чуть всхлипывать.

– Вот мне сейчас почти сорок – на твой взгляд, я, наверное, очень старая. Лежи, лежи. – Она чуть поправила, возвращая к себе на колени, голову пытавшейся опровергнуть ее слова Василисы. – Мне же тоже было семнадцать, и я хорошо помню, что я тогда думала. Да, о чем я? Ага, было семнадцать, на тот момент я уже работала в театре, стремилась стать примой, выступала на сцене и продолжала учиться, благо в Ленинграде у меня для этого были все возможности и задатки. Думаешь, я не знаю, какие слухи обо мне ходят по станице? Знаю, конечно. Так вот, я тебе расскажу правду. Я никому ее не рассказывала, больно это все и тяжело, да и зачем рассказывать, что это изменит?

– А почему мне расскажете? – Происходящее было настолько необычным, что Василиса переключилась со своего горя на рассказ Эли, которую она практически боготворила. Она вообще больше таких, как Эля, не встречала. Эля была неземной, стальной и очень нежной, только она эту нежность таила глубоко в себе, а Василиса это чувствовала. И тут такой разговор… Невероятно!

– Потому что время пришло, и эти слова будут не зря, они тебе нужны, я знаю.

Элла унеслась мыслями в свою молодость, в свой родной город, где она любила. Гриша был не из ее театра и не из училища, как можно было подумать, – у балетных такое принято, а про отношения примы и главрежа ходят легенды и анекдоты, но это был не ее случай. Слава богу, минуло.

Ей было чуть до двадцати, она уже танцевала ведущие партии, подавала большие надежды и жила только балетом. Во всем себе отказывала, изнуряла тренировками и репетициями, отслеживала вес и растяжку. Чего только они не придумывали, чтобы быть в форме. Не ели сутками, пили одну воду перед премьерами, чтобы не набрать лишние сто граммов, тянули друг друга, садясь сверху, выворачивая суставы и ступни, поначалу – до слез, а потом и слезы заканчивались.

Все девочки, которые уже вышли из училища и работали в труппе, были стальными, обычным людям не под силу проходить все эти экзекуции на пути к мимолетному триумфу на сцене. Кроме физических лишений, любой театр, а театр балета – в особенности, это всегда закулисная жестокая и циничная борьба. Ей повезло – да, иначе, как именно везением, она не может это назвать, – каким-то чудом, без подковерной борьбы и подлости, на которые она от природы была неспособна, не хотела и не умела никого подставлять и двурушничать, ее утвердили на главную роль.

В этой роли на сцене, в минуту полета ее души, исполнения мечты, ее увидел Гриша. Он в тот день пришел в театр случайно. Начальник, отбывший в срочную командировку, отдал свой билет и попросил сопроводить старенькую маму. Гриша сидел в третьем ряду партера, а над ним парила в воздухе богиня. Он не помнил ничего. Ни как назывался спектакль, ни как ворчала мама начальника, которую он чуть не забыл в зале, когда побежал выяснять имя той божественной птицы, что порхала над сценой.

Он носил ей цветы на каждое выступление почти полгода, пока она наконец не согласилась с ним встретиться вне театра. Почему отказывалась? Она точно знала, что это ей не нужно. Ничто не должно отвлекать от цели. А цель ее была четко обозначена, и она шла к ней всю жизнь. Это был крупнейший театр Ленинграда, стать в нем примой – это достичь всего, и она была в полушаге.

Вначале ей было с ним неинтересно, хотя внешность, конечно, впечатлила. С таким рядом идешь и гордость испытываешь просто от его присутствия, мол, какой мужик рядом со мной, девчонки балетные обзавидовались. Он был невысоким, про таких скорее говорят – статный, но рядом с ней он казался выше, чем был. Она-то была пигалицей, хотя в балетные стандарты попала, так волновалась, будучи подростком, и все-таки до требуемого минимума в сто шестьдесят один сантиметр дотянула. Еще он был широкоплечим, с мощным, накачанным торсом, – она, когда первый раз рядом с ним оказалась, подумала, что, может, легкоатлет какой-то, а он оказался заместителем главы чего-то там, политикой занимался – в этом она не особо разбиралась.

Он очень много с ней говорил и был при этом чертовски обаятельным – скромным, не выпендрежным, что ли, несмотря на свой вечный деловой костюм и дорогое пальто, – ей даже было неудобно с ним рядом гулять, чувствовала себя оборванкой какой-то на его-то фоне. Говорил он очень тихо, боясь ее напугать собой, хотя потом, когда перестал стесняться – а он ее, представляете, оказывается, стеснялся поначалу, – разошелся, шутил много, шумный такой стал, раскрылся совсем по-иному. Тогда она и пропала? Нет, не тогда.

Эля была интернатовская. Не совсем сирота в реальности, а по факту – та же сирота. Мать вышла замуж второй раз, когда ей было пять лет, она только начала заниматься балетом. Это была их с мамой общая мечта, и она ее воплощала за двоих.

С отчимом отношения не сложились. Ну не мог он полюбить чужого ребенка. У Эли была своя комната, весь день девочка была на занятиях, как-то свыклись, он ее не замечал, а она научилась не лезть на глаза. Когда ей было десять, она уже училась в спецшколе, а жила дома – так разрешали только тем, кто хорошо успевал по всем предметам. Ей было трудно, но хотелось быть с мамой, и она старалась изо всех сил. Но однажды маму увезли с аппендицитом, и ее не стало. Отчим почти сразу определил девочку в интернат, на выходные не забирал, так она и стала неофициальной сиротой, жительницей интерната, зато все свое время занималась и жила только балетом.

До Гриши она себя совсем не любила. То есть вообще об этом не думала. Смотрела на свое тело как на инструмент. Сможет ли оно совершить прыжок или нет, изогнется, как натянутая тетива, или не выдержит. А что там красивого? Узловатые суставы, натруженные с детства, воспаленные и вечно ноющие, прямая спина с хрусткими позвонками, кисти с синеватыми проступающими венами, голова с вечно прилизанными и собранными в пучок волосами? Потная, уставшая, лишь только на сцене она преображалась и становилась прекрасным лебедем, которым и воспарила над ошеломленным Гришей. Именно так она о себе и думала.

– То есть вы вообще, вообще себе не нравились? – Василиса слушала внимательно, стараясь не уходить в свои мысли. Эля рассказывала так красочно, будто фильм смотришь.

– Знаешь, я на себя смотрела совсем не так, как он. Это через него я смогла разглядеть себя настоящую. Он мне подарил в первую очередь меня саму, а через это – себя.

– Не понимаю… – задумчиво протянула Василиса, прижавшись покрепче к Эле. Она согрелась, сон придал ей сил, чувство безысходности не исчезло, оно оставалось внутри, где, наверное, поселилось навсегда… Просто рядом была Эля, и ей было не все равно. Это успокаивало Василису, она расслабилась, обмякла и даже чуть отвлеклась от своего горя.

У балетных детей, которые с малолетства вместе, мальчишки и девчонки, на одних репетициях и в одних раздевалках, совсем другое отношение к близости и к телу как инструменту этой близости. Спят друг с другом лет с четырнадцати, и это никого не пугает и не смущает, тем более в интернате. Конечно, к ее двадцати у Эли уже были мужчины из своих, балетных. Это было как поддержать друга или разрядиться, про любовь, как правило, никто и не думал.

С Гришей было все по-другому. Он ее не хотел, то есть как мужчина не проявлял никакого интереса – не приставал, не пытался обнять. Так ей казалось. Это удивляло и даже раздражало. Они просто встречались, гуляли, заходили в ресторан, ей самой такое было почти недоступно, да она и не ела там толком ничего, но ходить любила. Ей нравились интерьеры, сервировка, отношение к ней, как к человеку – уважительное.

Как-то она поймала себя на мысли, что все чаще и чаще думает о нем, ждет их встречи, хочет услышать его голос, ощутить тепло руки, в которую она вкладывала свою, и потом долго идти, ни о чем не думая, слушая его разговоры, соглашаясь, улыбаясь – да, с ним она стала улыбаться и удивляться. Чему? Всему! Каплям дождя на его щеке, горчичным кленовым листьям под ногами, первому инею на черных резных оградах мостов, хрупкому льду на каналах ее родного, но, по сути, до Гриши неизвестного ей города, который они открывали вместе в их редкие вылазки.

А вот близости не было. Постепенно от отрицания и невосприятия Гриши как мужчины, через любопытство и недоумение, она пришла к желанию. Да, она страстно хотела его. Если он невзначай дотрагивался до ее щеки, поправляя платок, Элю пронзало насквозь. Находясь с ним рядом, вдыхая его особый запах – терпкий, солоноватый, с нотками дорогой кожи и кофе, который он так любил, она, словно заколдованная, мечтала и предавалась самым откровенным фантазиям о том, как он наконец-то возьмет ее.

Когда же это случилось, она поняла, что никогда в жизни не была так счастлива.

Она ощущала себя красивой, необходимой другому человеку, который любил не только ее тело или душу, а ее всю – целиком и безусловно. Цель стать примой и триумфально блистать, убивая себя для людей, которым все равно, кто ты, которые, выйдя из зала, забудут тебя, спеша к своим любимым, к своим семьям, детям, родителям, – эта цель потеряла для нее смысл.

– И что же вы сделали? Ушли из театра?

– Да. Был огромный скандал. Если бы не Гриша, я бы, наверное, не пережила, хотя именно ребенок, наш будущий ребенок, поставил точку в моем безумном и уничтожающем желании служить сцене.

Эля расчувствовалась, обняла Василису, взяла ее руку в свою, гладила тонкие пальцы девочки.

– Может, на кухню пойдем? Мне, пожалуй, нужно кофе выпить с тем бальзамом, что-то непросто дается моя история.

Когда она узнала о беременности, они встречались уже почти два года. Он не раз предлагал ей выйти за него замуж, выступать реже, дать себе отдых, а то и вовсе уйти. Она воспринимала эти разговоры в штыки, ведь это была ее мечта и ее жизнь. Хотя теперь она все чаще задумывалась, ее ли это была мечта на самом деле. А может, она просто ничего другого не знала и не умела? С Гришей она узнала другую, настоящую жизнь и отношения между людьми. Он ее берег, баловал, старался помочь, откормить – «Помню, помню, что тебе нельзя; а что можно? Давай куплю, что можно!» – отогреть.

Вот отогреть у него получилось лучше всего. Она оттаяла, как Кай, заколдованный Снежной королевой. А теперь еще и ребенок. Он у нее внутри, и он – их совместное счастье. Как только узнала, больше не сомневалась. Балет убьет ее ребенка. Ей больше нельзя голодать и танцевать. В один день, со скандалом она уволилась из театра. Их с Гришей быстро расписали. Пышной свадьбы не было, да она и не хотела, ей некого было приглашать, а его высокопоставленных друзей она стеснялась. Но у нее было лучшее платье и лучший на свете муж.

– Как красиво, в сказках так бывает, – прошептала Василиса. Они обе уже сидели на кухне. Василиса залезла с ногами, подвернув их под себя, на гобеленовый кухонный диванчик-уголок, обняла руками чашку с сердечком и маленькими глоточками пила крепкий чай с «Рижским бальзамом», травяной аромат которого заполнил пространство кухни.

– Да, ты знаешь, а я ведь и правда тут, в станице, никому об этом не рассказывала: трудно было об этом говорить, да и зачем?

– Мне страшно подумать, что же было дальше, если вы тут и одна… – Василиса вернулась в свое горе, слезы тут же наполнили глаза, и, пытаясь сдержаться, она стала пить чай частыми глоточками.

– А дальше была жизнь. Знаешь, сейчас я к этому отношусь совсем не так, как в тот момент. Именно поэтому и решилась с тобой поговорить. Долить еще чаю?

Они жили вместе в его квартире с видом на Мойку. Утром она варила манную кашу, Гриша любил именно манную и с вишней. Замороженную вишню она сама обнаружила в магазине неподалеку от их дома. Ходила туда за ней днем, ощущая, как внутри шевелится их любовь. Покупала вишню и свеклу на борщ. Да! Она научилась готовить борщ! И даже – о боже! – она могла есть борщ! Соседкой оказалась очень милая, интеллигентная и такая же миниатюрная, как Эля, старушка, она и научила ее готовить, жалея юную и прозрачную женушку Гриши, которого она знала с младенчества.

До родов оставалось еще три месяца. Грише предложили перевод за границу на более высокую должность. Нужно было лететь вдвоем. А у нее – осложненная беременность… Как он там вообще в ней помещался, их малыш, как он удерживался в ее измученной годами тяжелого труда плоти? Гриша отказался, потому что ей нельзя было лететь, а один – нет, не захотел, их же теперь трое. Его отправили в краткосрочную командировку в другую страну.

– Три недели, малыш, всего три недели – и мы снова навсегда вместе. – Эля застыла с чашкой у окна, голос ее дрожал, она сама еле сдерживала слезы и теперь уже жалела, что затеяла этот разговор. Разве так нужно было утешать эту раненую девочку? Вот дура-то, а вроде взрослая женщина.

– Он что, не вернулся? А ребенок как же? – Василиса встала, подошла к окну, обняла Элю за плечи. Василиса была намного выше и за счет роста казалась взрослой, а эта хрупкая женщина будто, напротив, стала маленькой, они словно поменялись местами. Теперь Василисе хотелось поддержать и успокоить Элю, забыв на это время о своем горе.

– Да. Он не доехал до места назначения. По дороге из аэропорта случилась авария, в такси въехала фура с бензином – водитель не справился с управлением, да, и на их автобанах такое, оказывается, бывает. Никто не выжил.

Она замолчала, высвободилась из объятий девочки, села за стол. Обняла руками чашку с горячим напитком и продолжила, глядя словно сквозь Василису в окно.

– А ребенок не захотел быть со мной или не смог, а может, не пережил мое горе. Родился раньше времени и умер, а с ним умерла и я.

– Эля, мне страшно и больно. Я правда не знаю, что нужно говорить в такой момент. Я сегодня, когда про Пашу узнала, – слезы покатились из ее глаз, она шмурыгала носом, но продолжала сквозь слезы, – я вначале не поверила, думала, ошибка какая-то, а потом услышала, что мама знала и не сказала мне, и это известие, оно… Оно еще больнее… Ну как, как она могла так поступить?!

– Ну тихо, тихо. Скажу тебе как есть, так и скажу, по-взрослому. Больно будет долго. Ты дай себе плакать, не держи это, не запрещай себе слезы. Только срок дай. Я тогда не знала, да нет, просто не умела проживать горе. Как оказалось, я и горя-то не знала… Мама умерла – я еще маленькая была, да мне и не дали с ней проститься, еще в интернате столько всего на меня навалилось, что просто некогда мне было рыдать, а потом… Потом уже поняла, что меня балет и интернат спас.

А когда Гриши не стало, меня соседка та буквально из петли вытащила и отчитала. Сказала, что Гриша теперь – мой собственный ангел-хранитель на небесах, что смотрят они оттуда на меня с сынишкой и радуются, если мне хорошо, а если мне плохо – плачут. Я же не поверила ей, кричала, что это все глупости, а потом думала, вспоминала Гришу, наше хорошее, его заботу, любовь и тепло, и так мне хорошо от этого становилось… Я стала гулять нашими маршрутами, варить себе кашу с вишней, разговаривать с ним. Так что ты рыдай, только срок поставь, а потом загрузи себя работой и помни: когда ты плачешь, и он, – она показала ладонью на небо, – плачет, а еще он хочет, чтобы ты была счастлива, сделай это для него. Поняла?

– Я не знаю… Это так трудно и больно. – Василиса притихла, слезы сами по себе устали течь или закончились. – А мама? Что мне делать? Я не могу больше там жить.

– Я была сегодня у твоей мамы. Она – хороший человек. – Эля подсела к Василисе, развернулась к ней лицом и говорила тихо-тихо, глядя в глаза. – Она тебя очень любит, не бывает мамы, которая не любит своего ребенка. Все, что она делает, это для тебя. Просто она мыслит по-другому, она другой человек. Попробуй понять. Тихо, тихо, – остановила Эля начавшую было возражать Василису.

– Все, моя хорошая, на сегодня нам хватит. – Эля налила им в чай еще по чайной ложечке бальзама. – Допиваем и идем спать. А завтра – домой. Ага?

– Люблю вас, – решилась сказать Василиса, помолчала и тихо добавила, глядя Элле в глаза: – Очень люблю. Жаль, я раньше стеснялась сказать…

Время быстротечно. Мчится, как течет полноводная река весной, сшибая все на своем пути, не думая ни о чем, лишь бы освободиться от сошедшей в нее лишней воды. Словно ускоренные кадры кинопленки, пролетела зима, а за ней и весна, и вот уж лето забрезжило яркими красками и ароматами сочных кубанских фруктов. Юность тем и замечательна, что время сжимается и в короткий период выдает нам событий на целые годы вперед, стремительно меняя нас, наполняя, формируя и воспитывая, если, конечно, мы принимаем его.

Только что закончилась гроза, отгремела, отшумела, наполнив все вокруг восхитительной влагой, прибив вездесущую пыль охристого цвета, которая была неотъемлемым сопровождением знойного лета.

Ее любимый Птичий остров, их место, омытое дождем, было еще прекраснее. Им пришлось прерваться на время дождя и спрятаться под небольшим навесом, который Паша натянул загодя. Под навесом он соорудил стол и две лавочки, а она принесла из дому вязаную скатерть и пару тарелок с чашками. Получилось уютно. Пусть пока только навес, но уже их. Так хорошо и ловко все ладилось в его руках, работал с удовольствием, старался для нее, конечно, они же строили свой дом, где будут только они и их остров.

Он вернулся возмужавшим, окрепшим, что ли, – уходил мальчик, а вернулся мужчина. Она стояла и любовалась его ловкими движениями, ладной фигурой, загорелыми плечами с упругими мускулами. Паша собирал солому, складывал ее на берегу, недалеко от фундамента того заброшенного дома, который она ему показала. Они будут делать саман. Глины у них много и воды тоже. Всё есть. Вместе будут строить. Никого звать не будут. Не хотят свидетелей своего счастья, а то вдруг посмотрят, осудят и украдут или сглазят. Люди разные. Вон кто-то опять на лодке плывет мимо и в их сторону смотрит.

Ребенок в ее животе зашевелился, требуя к себе внимания. Животик аккуратненький, торчком стоит – пацан будет. Верно, пацан, говорили все, кто видел их вместе, а они теперь уже не расставались, везде за руку ходили вдвоем, то есть втроем. А теперь не ходят никуда, решили, что с острова не уйдут. Зачем им пересуды?

– А вдруг двойня? У нас в роду была двойня, там, где-то у прадеда, что ли, мне мать рассказывала. – Паша смотрит на нее и улыбается. Подходит, присаживается на корточки и гладит живот: «Сын, сынок…»

Какой же он у нее красивый и как она счастлива! Ну и пусть, что дождь, даже лучше. Они сейчас укроются под навесом и будут рыбу жарить, у них очень много рыбы – осетры и белуга, а потом камбала, вон какая огромная, выпрыгивает из ванны и по песку в сторону воды, шустрая!

– Я сейчас, сейчас, Пашенька, я умею! – Она вскакивает и прыгает на рыбу, прижимая своим животом к песку. Замерев, лежит и не понимает, а ребенок, ребенок-то почему не шевелится? И тут видит, как он по воде шлепает босыми ножками ровнехонько в ту сторону, где яма подводная и вода зеленая-зеленая…

– Паша… Паша-а-а! Спаси его, ну пожалуйста! – И она захлебывается, нет, задыхается. Воздуха, воздуха ей не хватает, и в животе пугающая пустота. Она обхватывает руками живот и сквозь слезы смотрит виновато на Пашу, уходящего от нее в туманную морось, оставшуюся после ливня.

– Нет! Нет, не-е-е-ет! – кричит она, хватая руками воздух.

Этот новый, 1991 год Василиса встретила в постели. Она так тяжело и трудно не болела никогда. Наверное, организм не выдержал той беды, которая обрушилась на нее, да еще мороз, да еще нервы и ссора с родителями, да и из предыдущей простуды, которая тоже была тяжелой, она только выкарабкалась, а тут новая напасть. Одно к одному, но, как оказалось, может, и к лучшему.

Наутро после разговора с Эллой она вернулась домой, хотя и не хотела, но ее учительница танцев была так убедительна в своих уверениях о лучших побуждениях матери, к тому же сама проводила девочку до дома, что той ничего и не оставалось, как послушаться. Тем более что ей уже было очень плохо, она вся горела и была не в силах спорить с матерью и возражать отцу. Может, сам ангел-хранитель, который у нее теперь появился, уложил Василису в постель.

Галя дежурила у кровати дочери, сменяя влажные компрессы на ее горячем лбу, заваривала веточки и сухие ягоды малины с янтарным медом, отпаивая свою доченьку. И Василиса пила из ее рук маленькими глоточками, как в детстве, такая трогательная и несчастная в своем огромном горе. Заходила бабуля, приносила какие-то мази, травы, растирала худенькое тело внучки целебными маслами и настойками, которые она сама же и готовила в своей небольшой кухне, увешанной сухими пучками летних трав.

– Ш-ш-ш… Молчи мне, молчи. Рот не открывай, ага, вот так, да, больно, я знаю, знаю, терпи, трава помогает, не успеешь оглянуться, уж побежишь к своим подружкам… Вон, Наташа твоя ходит и ходит каждый день, а Галя-то ее не пускает, – приговаривала Серафима Игнатьевна, растирая сильными, натруженными морщинистыми руками спину и грудь Василисы. – Ага, кашляй, вот и хорошо, хворь, значит, выходит. Эка чего удумала! На морозе в поле лежать, эка тебя угораздило, так и сгинуть было недолго.

– Ну и надо было сгинуть, и зачем только меня Эля нашла, – скорее подыгрывая бабушке, чем возражая, ворчала Василиса. Тепло от мази разливалось по ее телу, кашель клокотал в груди, невыносимо хотелось спать.

– Ишь ты, умная какая! Ты Господа-то не гневи, то не нам решать, когда и кому сгинуть! – Бабушка Сима и сама уже вся вспотела, устала, а продолжала массировать внучку, будто отдавала ей свою жизненную силу, успокаивала руками, отвлекала, проминая до косточек разгоряченное от температуры тело.

– Лучше бы он меня забрал, а не Пашу, этот твой Господь… Ой, ой, что ж ты так больно-то! – причитала Василиса ноющим голосом, ей опять стало себя жаль, слезы подступили, сил сдерживаться у уставшего от недельной температуры организма не было никаких, и она зарыдала.

– Ну все, хватит… Да хватит! – в сердцах, не выдержав боли от активных растираний, почти крикнула Василиса, убирая от себя руки Серафимы Игнатьевны.

– Хватит ей! Лежи и терпи, враз на ноги тебя поставлю, не то что эти ваши дохтора. – Она уже заканчивала, теперь просто гладила Василису своими чуть шершавыми, потрескавшимися за годы домашней работы ладонями. Провела по спине, плечам, еще раз помассировала грудь сидящей на постели среди одеял внучки. – Ну вот и ладно, теперь ложись давай, погоди-ка, вот отвара похлебай, с медом тут да с ромашкой, да с молоком свежим, прогреет тебя.

Она дала в руки Василисе ее любимую большую кружку. Пока Василиса пила, бабуля смотрела на нее и себя в детстве вспоминала, да вот только за ней никто так не ухаживал, некогда ее мамке с семью-то детьми было. Кто выжил, тот уж и выжил, а у Мишки лишь трое, да все самые любимые. А у девки-то и правда горе, надо же, как Паша-то в армии погиб – как на войне, а время мирное… Вот и тяжело ей, нашей девочке.

– А про Пашу… Тебе еще тут замуж выходить, детей рожать и растить, так что брось мне. А Паша, – она присела на кровать, прижала к себе свою большую маленькую внучку, – кто же его знает, Васенька, планы-то Господа нашего! Значит, там он ему нужнее был, или защитил кого – и за это сразу в рай, а теперь смотрит на тебя и улыбается. Ты, внучка, как думаешь о нем, улыбайся в ответ, я так с дедом своим разговариваю, и легче становится. Потом время, оно все изменит; встретишь мужа, детишек нарожаешь, и будет Паша твой за тебя радоваться.

– Ба, а может, Пашу забрали вместо Риты? – Василиса оторвалась от чашки, вытерла рукой бегущие помимо ее воли слезы и вопросительно посмотрела на бабушку, сама испугавшись своего вопроса.

– Это что за дурь ты выдумала? Точно лихорадит тебя. – Она приложила руку к влажному лбу внучки.

– Когда Ритуся чуть не утонула и мы с Наташей ее спасали, я смотрела на небо и просила у него, – она показала рукой на потолок, выразительно округлив глаза, – чтобы он Риточку спас, обещая, что все-все сделаю… Ну вот, Риточка есть, а Паша – вместо нее… – Тут уж поток слез прорвался, Василиса зарыдала в голос, зарывшись носом в одеяло, чтобы было не слышно в доме и мама не прибежала на ее крики.

– Ну, это ты уж совсем себе напридумывала от слез и горя. Я знаю, как тебе больно, сама и детишек теряла, и мужа. Все время унесет, вот увидишь, а сейчас давай спи, сон лечит. – Бабушка накрыла Василису одеялом, чуть посидела с ней, дожидаясь, пока та заснет, и, услышав ровное дыхание с хрипотцой от заложенного носа, тихонько вышла из комнаты. Спустилась вниз, где на кухне сидел с газетой Михаил на лавке, Галя хлопотала у плиты, рядом с ней крутилась Рита.

– Ритусь, вот тебе булка. Вон там хлебный нож. Достанешь? Да, этот. Давай хлеб резать.

– Значит, вот что я вам скажу, да и отец тоже бы сказал. – Серафима Игнатьевна встала около сына, тяжело дыша после спуска со второго этажа. – Вы на девчонку не кричите и не ругайте ее. Слышали? – обратилась она к сыну. – А как только поднимется, работой ее загрузите по дому, ко мне присылайте помогать, да так, чтобы она все время занята была и ей времени не было думать о плохом. Так время-то и пройдет, весна наступит, отпустит девку. Все, я пошла, а то темно уже.

Болезнь и время и правда все как-то уладили. С мамой, несмотря на то, что Василиса долгое время отворачивалась, когда та входила в комнату, даже с температурой и в бреду пыталась отводить от себя ее руки, выгоняла из комнаты, устраивая истерику, тоже все постепенно утряслось. Мама извинилась.

– Ты прости меня, доча, мне так хотелось и хочется, чтобы ты была счастлива, а тут такое! Я, как узнала, сразу подумала, как ты это переживешь, ты ж тогда тоже болела… Ну, я и не стала говорить тебе, думала, пусть праздники пройдут.

– А отец? Что отец? Он знал? – безразличным голосом, не оборачиваясь на мать, спросила Василиса, всем своим видом показывая, что ответ ей известен.

– Так я и ему не сказала, у нас же карнавал намечался, подумала, ну что я буду всем праздник портить, вы ж не встречались даже, не жених же он твой.

– Как ты можешь? Он же друг твоего сына! Ты каменная, что ли? – взорвалась Василиса. – У него же мать есть, ты же ее знаешь, ей-то как? Мы ж с Пашей с малых лет везде вместе – Игорь, я и Пашка. Что значит – не встречались? Мама, да как, как ты могла не сказать мне?!

Василиса не плакала и не кричала, она громко шептала, хватаясь рукой за воспаленное горло, просто не могла кричать, от бессилия не могла, ей казалось, что и шепота ее не слышно, словно рот открывается, а звуков нет… Да и нужны ли эти звуки, что изменят ее слова? Наступило время, которое уже никогда нельзя изменить.

Она раскачивалась, сидя на кровати, поджав под себя ноги по-турецки, впившись руками в чашку с очередным морсом, принесенным ей матерью.

– Всегда говорила, что ты врешь, все время врешь. Какой же отец глава семьи, как ты говоришь, если решаешь все ты? И врешь всегда тоже одна. Не хочу говорить. Уйди от меня. – Она посмотрела на ошарашенную Галю, пытавшуюся что-то возразить. – Я не хочу больше тебя видеть!

Улеглось. Как-то день за днем, день за днем, и забылось, или простилось, или просто ее отпустило. Она общается с мамой. Разговаривает, помогает, слушает, только ниточки какой-то, которая раньше была между ними, уже нет, да, может, и не будет. Думая об этом, Василиса ощущала себя клубком, который отмотали от большого мотка пряжи и перерезали нитку, связывающую с ним, и теперь клубок вынужден был катиться по свету сам по себе.

Так она рыдала и болела почти месяц, опустошая себя, смакуя свое горе, наслаждаясь им, погружаясь в него все глубже и глубже. Разрешила себе страдать. Сны, так похожие на явь, сводили ее с ума; просыпаясь, она долгое время находилась во власти событий, которые так ярко и живо только что прожила, стремясь при этом скорее уснуть вновь, чтобы очутиться в том, другом мире, где было солнечно и где она была счастлива…

К февралю ей чуть полегчало, антибиотики все-таки пришлось пропить. Бабушкины мази – хорошо, но температура не отпускала, и мама привезла из города врача, договорилась, ну и таблетки сделали свое дело. Василисе стало легче. Она и сама чувствовала, что залежалась, плакать уже не было сил, да и, верно, смогла саму себя убедить, что Паша действительно там, как сказала ей Эля, и смотрит на нее.

– Я не подведу тебя. Верь мне! – сказала она сама себе и… взялась за учебу.

За весну она нагнала своих сверстников, поступивших на год раньше, и сдала экзамены вместе со всеми, досрочно окончив училище почти с красным дипломом – преподаватель по основам предпринимательства уперся и не поставил ей «отлично», несмотря на ходатайство самого директора училища: «Ну слушай, она же у нас на красный идет, чего ты упираешься?»

Новый предмет «Основы предпринимательства», введенный не так давно, преподавал совсем молодой учитель, только после института. Ростом он был под два метра, со слабым пушком на впалых щеках, крупным носом, непропорциональными руками-плетьми и сальными серыми глазами на рыхлом лице, усыпанном следами от юношеских прыщей. Ученики над ним подшучивали, ученицы явно эпатировали его своим поведением, а Василиса с какого-то момента игнорировала занятия, уходила в библиотеку вместо урока, не хотела признавать его авторитет, выполнять домашние задания, встречаться с ним взглядом и оставаться наедине во время дежурства по кабинету – так он ей был противен, что она не могла скрывать своего отвращения.

Однажды случился неприятный инцидент, который и привел к конфликту между ней и преподавателем. Как-то он встретил ее в узком коридоре подвала, где было хранилище библиотеки. Вроде как мимо проходил, ждал, когда они разминутся, пропуская ее вперед, оступился, покачнулся – и вот уже Василиса стоит между ним и стеной, как сосиска, окруженная плотным тестом, ощущая на себе тяжесть мужского тела.

Второй раз в жизни мужчина приблизился к ней настолько близко, но это были совсем другие ощущения. От неожиданности она вскрикнула, попыталась оттолкнуть его, а он, напротив, казалось вжал ее в стену еще сильнее, обдав своим прерывистым дыханием.

– Он такой противный и липкий был! Я пыталась оттолкнуть его, он что-то бормотал, извинялся, типо «прости, оступился», а сам не отходил от меня, а наоборот – рассматривал. И так близко было его лицо это прыщавое, нос огромный и затхлый запах изо рта… Бр-р… – делилась перепуганная Василиса с Наташей, которую застала возле здания училища, выбежав оттуда пулей.

– Ой, ну ты, как всегда, миндальничаешь! – возмущенно ответила ей подруга.

– Ничего я не миндальничала! Я даже не поняла сначала, что это было.

– Нужно было пнуть его ногой как следует и бежать! Пойдем директрисе расскажем, может, его уволят наконец-то после этого! Подумаешь, тоже мне важный какой тут нашелся. Да кто он такой? Невесть откуда явился и что-то из себя изображает! – распаляясь от переполнявших ее переживаний за подругу, предложила Наташа.

– Да, это легко рассуждать вот так, сидя со мной на лавочке… – задумчиво ответила Василиса. Хоть и прошло уже некоторое время, она не сразу вышла из здания, а еще некоторое время пыталась успокоиться в туалетной комнате, наблюдая из окна за крыльцом, боясь пересечься с ним еще раз. Она ждала, когда он уйдет первым.

У нее перед глазами опять возник тот коридор и преподаватель, который, по сути-то, был ненамного старше ее самой, в странно опасной близости, нарушившей ее личное пространство. Он сверлил ее глазами, и было непонятно: то ли она ему нравится, то ли он ее, напротив, ненавидит из-за того, что она посмела демонстративно игнорировать его уроки и даже иногда дерзить в ответ.

– Ну и как ты сбежала? Еще и извинилась поди? – Наташа пыталась представить себе эту ситуацию и себя в ней, была заранее не согласна с действиями Василисы, считая, что уж жизнь-то, она лучше подруги знает.

– Библиотекарь вышла, он это увидел, сам от меня отлип и пропустил ее между нами, а я за ней увязалась с вопросом привезли новые книги или нет.

– Ну, слава Богу. А он, он-то что?

– А он там так и стоял. Блин, от него еще так по́том разит, и рубашка у него влажная была, так мерзко. Я потом с библиотекаршей попрощалась и в туалет побежала. Полчаса, наверное, умывалась и воду пила – не могла напиться.

Василиса рассказывала и проживала этот момент еще раз.

– Зараза, вот зараза… – с ненавистью прошептал он вслед убегающей Василисе.

Василиса промолчала. Никто в училище о случившемся не узнал. Просто теперь она обходила стороной его кабинет, не ходила на его занятия, уговаривала себя, что сама виновата, дала повод. О случившемся она рассказала только Наташе. Та выслушала подругу внимательно, дав той выговориться, и тоже никому ничего не рассказала – так они договорились с Василисой.

– Убогий-то какой! Никчемный тип. Плюнь и разотри. Мне мама говорит, что нужно во всем находить хорошее, – рассуждала Наташа с видом знатока мужчин, сидя на лавке с сигареткой на заднем дворе училища.

– Даже в плохом? – Василиса сидела рядом, курить она так пока и не научилась, решила, что будет этим отличаться от остальных. А если честно, то она попробовала сделать пару затяжек, стащив сигарету у Игорька, – ее вырвало, и она решила больше не пытаться.

– Именно в плохом и нужно находить!

– Что же тут хорошего? Бр-р, как вспомню, так вздрогну! Знаешь, какая мерзость, тьфу! – Она сплюнула в сторону, вспомнив цепкие глаза учителя и запах мужского пота, который прекрасно знала: она же стирала рубашки брата и отца, работала с ними в огороде и в поле. Пахнет и пахнет. А тут… как-то особенно неприятно было.

– Вась, ну противно, и всё. Насрать! Забудь. Еще месяц – и ты его никогда не увидишь. Для него твой игнор – лучшее наказание.

Забыть она, конечно, не могла, вроде и не случилось-то ничего: ну, просто нечаянно человек дотронулся до нее, а у нее такая реакция… Вот что значит слишком хорошее воображение.

– Сама себе напридумывала, Бог весть что… – успокаивала себя Василиса и спасалась мыслями о Паше, воображаемыми разговорами с ним перед сном, да и самими снами о нем, в которых они вместе строили свой дом на Птичьем острове.

На выпускном с помощью Эллы Леонардовны Василиса поставила танец, привлекла других девочек и Наташу, которая теперь выпускалась вместе с ней; зал рукоплескал, преподаватели были в восторге. Особенно радовалась Эля, видя, как ее девочка нашла в себе силы жить дальше.

– Молодец! Ты просто молодец! Горжусь тобой! – Эля подошла после выступления, застав Василису за кулисами. Та собирала и расставляла в ведра полученные цветы. Весной вся станица утопает в ярком разноцветье тюльпанов, чьи похожие на бокалы головки колышутся над шелковыми лепестками-платьицами. Бордюры вдоль дорог сверкают всевозможного цвета ирисами и белыми ароматными звездами тонконогих франтов-нарциссов, а немного позже зацветают королевы этого бала цветов – розы.

Когда Элла вошла, Василиса как раз собрала очередные букеты в общую охапку и стояла в нерешительности, раздумывая, куда же их разместить.

– Ты сейчас – как прима после оваций и с цветами. Такая красивая, невероятная! – восхитилась Эля.

Василиса и правда изменилась за прошедшие полгода, она еще немного вытянулась и похудела от переживаний и болезни, старый загар побледнел, сделав кожу не белой, а бледно-ореховой, яркие цветы в руках оттеняли синеву глаз и нежный овал лица в обрамлении черных волос.

– Да, тебе очень хорошо со стрижкой. Как ты только решилась?

– Ой, Элла Леонардовна, проходите! Я так рада, что вы смогли прийти! Что-то не соображу, куда цветы воткнуть.

– Давай подержу, а ты сходи ведро найди.

– Спасибо!

Василиса передала букет, а сама куда-то стремительно умчалась, цокая небольшими каблучками и оставляя за собой шлейф духов с ароматом весны и ландышей. «Совсем взрослая и такая красивая!» – подумала Эля, глядя вслед ученице.

– Так вот, про прическу, так рада, что подстриглась. Я же мечтала об этом с малолетства, ненавидела эти волосы! Сама не знаю почему. Отец же так ими гордился. Да! Не мама, хотя и ей нравились, конечно, особенно косы плести по утрам и банты мне покупать, а именно отец! Не знаю, что там его так радовало, может, он в детстве девчонку любил с такими волосами, а тут я! – она рассмеялась.

Василиса вернулась с ведром какая-то необычайно легкая, перевозбужденная, раскрасневшаяся от волнений праздничного вечера, от беготни в поисках ведра. Короткая стрижка под мальчика – надо же, даже не каре сделала, а так кардинально – очень ей шла. Такая аккуратная головка, волосы густые, чуть вьющиеся, красиво лежали короткими завитками, похожими на молодую каракульчу, делая ее необычайно стильной, модной и ни на кого не похожей.

– Так как решилась-то? Дома не попадали? – Ситуация забавляла Эллу. Она хорошо знала Михаила, в совхозе главного агронома многие побаивались, даже сам председатель знал, что Мишино слово – закон, пока не даст добро, собирать или сеять урожай никто не будет, какие бы там распоряжения партии и правительства, а теперь районного начальства ни были. Поэтому Элла живо себе представляла, как он встретил дочь со стрижкой.

– Ой, в нашей парикмахерской меня стричь наотрез отказались, там же мамина подруга тетя Клава работает, мама у нее всю жизнь химию свою крутит. Она меня с детства знает, как только я пришла – руками замахала и почти выгнала. Сказала, что родители мои ее убьют! – Василиса с удовольствием, весело, в красках, как хорошая актриса, жестикулируя, передразнивая полную, неповоротливую и боязливую Клаву, рассказывала историю прощания с шикарными волосами, которые на тот момент спускались у нее до бедер.

– Ну? А ты что? В город, что ли, поехала?

– Не-а, как же я поеду одна? Я к Наташе пошла, взяла у нее ножницы, она тоже меня отговаривала, пошла в ванную, заплела две косы и сама себе их отрезала почти по корень. Вышла из ванной, Наташа нам чай соображала на кухне, а я в руках их держу – ну точно две змеи!

– Ого! Вот ты отчаянная! Хоть я и не сомневалась в тебе, ты еще всем покажешь характер в этой жизни, – восхищенно сказала Элла.

– Ага, я так рада! У меня и правда словно тяжесть какая-то исчезла вместе с косами. Так легко стало, захотелось что-то грандиозное провернуть!

– Здорово! А дальше? Стрижку-то кто такую модную забацал?

– Я к мужскому мастеру пошла, на том краю станицы, где Наташа живет, там меня не знают. Сказала ему, что хочу, он и подстриг, как умел. Нравится? – Василиса провела рукой по коротким завиткам.

– Классно получилось! Главное, что тебе самой нравится!

Прощание с косой было на удивление легким для нее. Василиса думала, думала, а потом как-то враз взяла и сделала, так быстро и просто, что и сама себе удивилась. Вот, оказывается, она может быть сама себе хозяйкой, и никто не может теперь указывать, как и что она должна для себя же делать.

Мама, кстати, не удивилась. Конечно, она не ожидала, но виду не подала, высказалась сухо достаточно. Когда радостная и перевозбужденная Василиса влетела во двор, не ожидая, что там кто-то есть – мать и отец еще должны были быть на работе, а Рита в саду, – оказалось, что мама вернулась раньше и пропалывала цветник у крыльца, стоя согнувшись в позе огородника, зажав юбку между ляжек и отвернувшись от калитки. Услышав, что кто-то вошел, она разогнулась, прикрыв от солнца глаза рукой, а тут на тебе – дочь!

– Это что-то новое… Выросла, значит, – прокомментировала Галина Игоревна новую прическу Василисы. – А что отец скажет? Или все равно?

– Мам, ну что ты как чужая? Мне нравится! – Василиса провела рукой по непривычно легкой голове. – Так легко! Необыкновенно! Жаль, что раньше вас слушала.

– А косы-то куда дела? – Галя намеренно проигнорировала выпад дочери. Что уж заводиться-то опять?

– Продала! Представляешь, мне столько денег за них дали, я и не ожидала. Мне парикмахер посоветовал одну женщину. – Василиса подошла к крыльцу, села на ступеньки, наблюдая, как мать выдергивает лишние былинки из земли вокруг цветов, и возбужденно рассказывала о своей сделке. – Она шиньоны делает из волос, ну, как у этих наших тетенек на работе.

Василиса встала, округлив руки на уровне груди, изобразила бюсты тетенек, потом взметнула руки над головой, обрисовав в воздухе подобие высоких причесок, смешно покачивая бедрами, показала, как движутся воображаемые дамы.

– Ну ты совсем, что ли? Поди, надурили тебя! Хотя, – Галя махнула рукой, – сама отрезала, сама и прогадала. Взрослая же, что уж теперь болтать! Иди-ка лучше переоденься и дуй за Маргаритой, она, правда, тебя может не узнать теперь, ну да разберешься.

– Мам, а давай мне ткань на платье купим на эти деньги? Тут хватит. – Она вытащила из кармана несколько купюр и гордо продемонстрировала их матери.

– Ага, вот-вот, кто-то умом зарабатывает, а кто-то космами! – раздосадованно произнесла Галя и отвернулась, продолжив полоть.

– Ну и ладно, сама, значит, куплю! – Василиса чуть постояла на ступеньках, раздумывая, подойти обнять мать или нет, чувствуя, что та жалеет о ее волосах, поэтому и злится, хоть вида не подает. Потом передумала, взлетела на три ступеньки вверх и, хлопнув дверью, исчезла в доме.

А вот папа, конечно, очень расстроился. Она боялась, что он будет бушевать, ругаться, может, даже за ремень возьмется – Василиса хорошо помнила, как он выдрал ремнем Игорька, когда тому было лет десять и отец застукал его с сигаретой. Василиса хоть и маленькая была, а как сейчас видела эту сцену «избиения младенца».

Ох, этого она боялась, но перетерпела бы. Ну, пошумит, пошумит и затихнет. А тут отец, как увидел ее, слова не сказал, просто махнул рукой и вышел курить во двор. Потом с ней неделю, наверное, не разговаривал, только каждый раз, как она мимо проходила или за стол к нему садилась, он отворачивался либо вообще уходил.

Не было для Василисы страшнее наказания, чем молчание. Ну не могла она молчать, ее кипучей и деятельной натуре нужны были эмоции, которых отец ее лишил. Лучше бы поорал чуть-чуть, как обычно, отчитал ее и мать-пособницу, – ясно же, что без матери не обошлось, отец только так мог думать, не мог же он предположить, что это она сама! Или мог? Как бы там ни было, а все постепенно сошло на нет, они так и не поговорили.

Навалились новые дела, она по-прежнему обрабатывала осетров, мела двор, работала в бухгалтерии и возилась с Ритой, словно была ее матерью. И это было очередное замалчивание. Ведь тогда, зимой, когда она лежала с температурой и страдала от потери любимого человека, вымещая на бабушке и матери свое отчаянное горе, отец тоже с ней так и не поговорил по душам.

Почему? Ну почему он с ней так? Нет, он заходил в комнату, проведывал ее, справлялся о здоровье, но словно это была не она, его любимая Васенька, а какая-то чужая девушка. Ей было так обидно и совершенно непонятно. Она несколько раз пыталась заговорить с отцом, но каждый раз он находил предлог и уходил от разговора. Так и жили теперь. Вроде семья и дела общие, а каждый в своем мире.

Август клонился к закату. День стал короче, жара чуть отпустила, давая себе волю лишь днем. Ночи бывали даже прохладными, напоминая о том, что еще чуть – и придет сентябрь, а там и октябрь. Яркая, красочная осень со своим легким бархатным характером, щедрым урожаем и работами по сбору и обработке этого добра. Уборка золотых жемчужин кукурузы, черного водопада семян подсолнечника, поздних и самых лежких ароматных, налитых яблок, медового терпкого винограда и свеклы-кормилицы.

Наташа вытащила из сарая новенький велосипед. С женской рамой – как она мечтала. На задний багажник придумала пристроить плетеную корзинку – подглядела в журнале «Бурда Моден», в одном из выпусков. Журнал приносила мама, которой сотрудница на работе давала его на несколько дней посмотреть и выкройки переснять. Очередь за журналами стояла как за валютой. Одна смотрит, три другие ждут.

Наташе же нравилось листать и разглядывать не столько модели в стильных платьях – это как раз Василиска любила посмотреть, приходя к ней в гости «на журналы», – сколько интерьеры вокруг, мелочи, детали. Так и разглядела велик модный. С низкой рамой, плетенкой на багажнике да еще и цвета сливочного мороженого. Восторг!

Выпросила у отца на шестнадцатилетие, немного спустя после того, как в станицу переехали. Он тогда на все был согласен, лишь бы она бунты против переезда в эту глушь не устраивала. Это же страшное дело, куда они ее увезли от элитной школы с подругами и крутыми парнями, которые все как один в институты поступили – полкласса в Бауманку, полкласса – в МГУ. Не то что она теперь тут в училище прозябает.

В общем, велик ей где-то достали, а она его сама перекрасила, корзинку нашла подходящего размера. Покумекала и решила ее тоже улучшить. Покрасила корзинку в бледно-лиловый цвет и искусственными цветами украсила, примотала на багажник, гордо заявив Василиске, что у нее велик в стиле «прованс».

Теперь и ездить научилась. Два года никак не могла, боялась чего-то. А тут за нее весной Василиса взялась, и все получилось. Теперь гоняет не хуже местных.

В Москве они жили во дворе недалеко от Ленинского проспекта. Движение там всегда бешеное, сам Ленинский – величественный, просторный. Наташа себя москвичкой считает, скучает по своему городу. Никак не вживется в станичную жизнь – тяжело все это дается, совсем другой уклад.

Их ведомственный сталинский дом стоял поодаль от проспекта и имел свой огороженный двор, но мама почему-то наотрез отказывалась ей в детстве покупать велосипед, придумывала всякие отговорки – про травму, неудобство хранения в квартире и еще много чего неважного, но препятствующего осуществлению Наташиной мечты.

Долго выбирала платье. То мало, то не подходит, то жарко будет, да и поправилась она в последнее время. Освоила приготовление дрожжевого теста и теперь почти каждый день пирожки пекла. Родители-то на работе, кто ел эти пирожки? Сама и ела. Хорошо еще, что отец ее тоже на работу устроил. В институт она в этом году не поступила, недобрала баллы, хотела в Москву уехать, а вот не вышло, так что еще год точно будет в станице.

Работала она секретарем судебного участка. Интересно и ответственно. Ей нравился сам факт того, что нужно куда-то идти, где к тебе относятся серьезно, как к равной… Нет, ну, конечно, не совсем как к равной; бывало, еще и судья за чем-нибудь в магазин попросит сгонять, но в целом посетители очень уважительно к ней относились, считая, что от нее в чем-то зависит их судьба.

Дела рассматривались обычные. Разводы – до этого она и не думала, что, оказывается, столько людей разводятся, а уж как они это делают – отдельная история. Всякого насмотрелась, теперь хоть вообще замуж не выходи.

Алименты – продолжение истории про разводы, гимн человеческой жадности… Нет, правда, она после этого отношение к мужчинам пересмотрела. И так не очень-то их жаловала, даже не знает сама, откуда в ее возрасте взялся такой цинизм, но как-то на интуитивном уровне Наташа поняла, что такого, как отец, – настоящего, упертого, ответственного, любящего и преданного – ей никогда не встретить, поэтому относилась к мужчинам как исследователь, и ее история с Семеном – тому подтверждение: ей было любопытно, она все изучила, сделала выводы и… все, не нужен ей Семен, не интересно.

– Прикинь, взрослые мужики, крупные такие, мачо-мачо, приходят и всеми силами стараются решить так, чтобы не платить ничего своим же детям! Ну, то есть отжать лишнюю копейку у своего сына или дочери. И спят при этом нормально! Я фигею каждый раз. Такого встретишь на улице и никогда не подумаешь, – делилась Наташа с Василисой на их редких посиделках. Подруги обе теперь работали, но если у Наташи были выходные и рабочий день в четыре часа дня заканчивался, то Василиса работала… всегда, поэтому встречаться им было сложно.

Много дел было с претензиями к производителям того или иного товара: холодильник бракованный или машина стиральная, которую и так через десятые руки доставали, – а они назад не принимают и деньги возвращать не хотят.

Взыскания займов – еще одна категория. Случай был: друганы, один занял у другого, а потом сказал, что знать того не знает, ну тот и пошел в суд. Теперь ни друга, ни денег.

Наташе нравилась эта работа. Она теперь даже подумывала: может, в юристы податься или в психологи. А что, профессии современные.

Много было дел по взысканию заработной платы. Действительно много, каждый день кто-то приходил такое заявление подавать, и Наташа даже научилась помогать грамотно подать такой иск, подсказывала, какие документы нужны. Появилось много частных предпринимателей, которые никак не регистрировали свою деятельность, люди у них работали неоформленные – торговали в палатке на вокзале, а как товар заканчивался, работодатель исчезал, не заплатив. И все они, наивные, шли в суд. Хотя, конечно, не все, а те, кто еще как-то верил в правосудие.

– Ты представляешь, сегодня опять женщина пришла, у нее четверо детей, и муж алименты не платит. Еще, конечно, понять нужно, как она детей столько нарожать умудрилась. Хотя нет, как ее замуж взял кто-то – само по себе удивительно, заморыш какой-то, а не женщина, но не об этом… Швеей устроилась к одному армянину, джинсы шить а-ля «Монтана». – Наташа с гордостью похлопала себя по ляжке, обтянутой настоящими «Монтана».

Джинсы эти, те, что настоящие, продавались в сельпо, просто они стоили как самолет, и ни у кого на них денег не было, только мечты. А Наташа накопила, отец добавил, и купила. Она вообще раздобрела, видимо, приобретала свою природную женскую фигуру. Кругленькая, с большими крепкими грудями-дыньками, ножками-бутылочками и аппетитной попой.

– Мечта армянина – так отец про меня шутит! – смеясь, говорила она, подбоченясь, втянув живот и выставив вперед грудь.

– Ну, и как джинсы? Продались? Смысл их шить, если их везде полно? – спросила Василиса, рассматривая Наташино приобретение. У нее самой джинсов не было, отец категорически не разрешал ей ходить на людях в брюках, относясь к этому посерьезней, чем к длинным волосам, которые она недавно обрезала. – На тебе классно так они сидят! Конфэтка просто!

– Так вот, эта малахольная мамаша детей одних оставляла и целыми днями как проклятая батрачила на того афериста, и с ней еще три такие же дурочки.

– Да какие они дурочки? Они хотели денег заработать. Мы вон всем совхозом работаем, а нам ничего не платят, если бы отец с рыбой не браконьерил, уже голодали бы, ну, не считая кур и свиней наших. Ох, эти свиньи! Мать каждый год решает больше не заводить, а как тут не заведешь?

– Да исчез он вместе с джинсами. Может, и продал, а может, и нет, кто ж знает. А тетки в суд пришли подавать. Молодцы! Ни имени его не знают, ни где он сам. Вот так.

– Жуть. Ну, просто доверчивые люди. Нам вот тоже начальник все обещает и обещает, – задумчиво ответила Василиса. Ей действительно не платили зарплату, которую она сама же и начисляла. После окончания училища, да еще почти с красным дипломом, ее повысили и дали другой участок. Она стала помощницей сотрудницы, которая начисляла заработную плату.

– Слушай, а давай заявление напишем на взыскание заработной платы.

– Какое заявление? Не поняла.

– Ну, тебе же не платят, твой совхоз – это не армянин, работаешь ты там официально, договор у тебя есть, трудовая книжка – в общем, все, что нужно, имеется. Вот и подадим заявление, взыщем с них твои деньги через суд, а там, может, они испугаются и досудебно тебе все выплатят, – с энтузиазмом, загоревшись идеей помочь подруге, убеждала Наташа Василису.

Так и вышло, что Василиса подала судебный иск на собственный совхоз-кормилец, как называли его родители. Совхоз дал им все, как они считали. Землю, дом, денежный заем на обустройство этого дома, бесплатный кирпич как перспективным работникам, оплачивал больничные, обеспечивал медицину и образование детям.

– И все это бесплатно! – подчеркивала мать каждый раз, когда Василиса возмущалась.

– Сколько можно всей семьей батрачить на кого-то бесплатно, как бурлаки на Волге?! – блистала она школьными знаниями.

– Поддержать нужно совхоз, времена тяжелые! – вступал отец.

– Не верю. Они же всё продают. Я же вижу платежи, хоть только и платежки печатаю, но у совхоза есть деньги. Корма покупают, технику новую покупают. А нам ничего не платят! – возмущалась Василиса.

Ей все время не хватало денег, и она, конечно, рассчитывала на свою зарплату, не хотела теперь просить у родителей, зная, что у них тоже туго с деньгами. Бесконечные осетры и икра уже здорово измотали их всех, особенно напрягал риск, с которым была связана добыча и сбыт осетрины. Отца уже несколько раз ловили инспектора, он откупался той же, им выловленной и переработанной икрой и рыбой, у него появилась «крыша» – группировка местных рэкетиров, которым теперь платилась ежемесячная дань. Все это сказалось на здоровье и характере отца, Василиса уже и не помнила, когда видела его выспавшимся и смеющимся, а уж про песни – какие он раньше пел песни под гармонь! – вообще забыли.

Сегодня они с Наташей наконец-то вырвались и едут вдвоем, да, именно вдвоем, без Риты. Хорошая, конечно, у нее сестра, но при ней толком не поговоришь, а хочется обсудить всякие девичьи новости. Василиса всегда брала с собой Риту, ведь с ней некому было сидеть. Сегодня же она отвела ее к бабе Симе. Так что они, свободные как птицы, поедут на Васькин остров отмечать ее день рождения – восемнадцать лет. О как!

До этого решили заехать на кладбище. Василиса часто навещала могилу Паши, вот и сегодня хотела свежие цветы ему привезти. Подруги, не сговариваясь, обе надели белые платья в мелкий синий горошек, с несколькими ярусами оборок на юбке. Василиса высмотрела платье в одном из журналов у Наташи дома, заинтересовалась, нашла ткань в городе в магазине «Лоскуты», поделилась с подругой своей затеей, та тоже загорелась. Потом в ателье заказали. Платья-то одинаковые, а сидят на них совсем по-разному. Тоненькую и высокую Василису оборки украшали, а коренастую и кругленькую Наташу, напротив, полнили. Но ее это ничуть не смущало, она в любом наряде ощущала себя неотразимой. Такая натура.

– Знаешь, мне как-то легко становится после того, как я с ним там посижу и поговорю. Как старуха, да? – Василиса будто оправдывалась перед подругой.

Они и правда давно не виделись. У Наташи были новости из суда по ее иску, да и просто поболтать хотелось, редкий случай, когда мама в субботу ее с рыбой подменила и разрешила Ритусю к бабушке отвести: «День рождения же, отмечай, как хочешь сама». А она именно так и хотела. Если звать гостей домой, как у них принято, это, опять же, расходы, три дня готовки, а потом еще два дня уборки, а она уже смотреть не может на всю эту домашнюю работу. Так что – нет, лучше она с Наташей вдвоем отметит, а потом дома вечером родители с сестрой ее поздравят.

– Да не вопрос, заедем, конечно. У нас-то никого там нет. На кладбище. Я там и не была никогда. Интересно даже, – ответила Наташа на предложение Василисы посетить кладбище по дороге на пикник на острове.

Они мчались что есть мочи, изо всех сил налегая на педали, разгоняя плотный августовский воздух, летели сквозь умопомрачительные ароматы трав, слушая шуршание пожухлой листвы золотой кукурузы, проносились мимо тысяч созревших, склонившихся от тяжести графитовых тарелочек подсолнуха, поднимая за собой облако бурой пыли. И так им было хорошо, как бывает только в восемнадцать лет, в момент, который, быть может, останется в памяти на всю жизнь, когда тебе кажется, что ты летишь, летишь, словно птица, легкая, невесомая, ловишь потоки ветра и вольна лететь туда, куда тебе действительно хочется и где тебя ждут…

Август. Подруга. Свобода.

На кладбище было тихо-тихо. Казалось, что даже ветер сюда не заглядывает, боясь потревожить души ушедших. Василиса ловко спрыгнула с велосипеда, сняла полотенце с корзинки, стоящей на багажнике, вытащила оттуда кулек с августовскими краснощекими яблоками, маленькую фляжку и небольшой, аккуратный букет из роз, сорванных в саду возле ее дома.

– Это мне отец дал, я сама обалдела. Сказал, что, поедешь на кладбище, помяни там и от нас Пашу своего. – Она прислонила велосипед к дереву при входе. – Ставь свой рядом, некоторые и тут на велике едут, пацаны даже носятся, а я не могу. Пешком дойдем, тут недалеко.

– Так и сказал – «своего»? Офигеть! Что это с ним? – Наташа аккуратно слезла со своего велосипеда и стояла в сомнениях, не хотела оставлять своего модного красавца. – Слушай, а может, я его просто рядом поведу? Жалко оставлять, мало ли что.

– Ну, смотри, как хочешь. Мой-то старый велик точно никому не нужен.

Они медленно шли, каждая в своих мыслях, по аллеям старого кладбища. Наташа читала таблички на захоронениях.

– О, смотри, совсем свежие могилы, и так много… Кто они?

Девушки шли вдоль центральной аллеи, где близко друг к другу теснились холмики черной земли, накрытые венками с подписанными лентами – «От брата», «От друзей», «Вечная память»… за ними начинался ряд одинаковых черных гранитных памятников.

– Ого, они все чуть старше нас, пацаны совсем.

– Это бандиты, ну, то есть те, кто стал бандитом. Ошиблись. Вот теперь тут лежат. Мне отец рассказал. Я тоже удивилась, когда мы в этом году на родительскую субботу приходили.

– Да, в Москве, говорят, еще не то творится… А у меня подруга в Питере живет, мы в лагере познакомились в тринадцать лет, так я с ней до сих пор переписываюсь. У них там на улицу страшно выйти. Стреляют везде. Может, и лучше, что родители в станицу вашу уехали.

Они подошли к могилке Павла.

– Павел Каштанов, – прочитала вслух Наташа надпись на обелиске, увенчанном пятиконечной красной звездой. – А кто памятник поставил? Мать его?

– Нет, это от совхоза, он же на службе погиб, вот и поставили как военнослужащему. – Василиса вытирала пыль с обелиска, после ее тряпки серебристая краска проявлялась и блестела на солнце. Она собрала увядшие цветы, выложила их за оградкой. Достала яблоко, с хрустом разломила его и протянула половинку Наташе.

– Держи. Помянем Пашу. Царство ему небесное! – Она сделала маленький глоток из фляжки, которую дал ей отец, и передала ее подруге.

Наташа молча глотнула. Она чувствовала себя неуютно среди могил, ей хотелось скорее уехать отсюда. Василиса, почувствовав ее настроение, сказала:

– Ладно, поедем. – Она завернула крышку фляжки и убрала ее в кулек.

– Паш, ты уж прости, я сегодня не одна, день рождения у меня, вот мы с Наташей едем отмечать на остров, – стоя около обелиска, чуть слышно прошептала Василиса. С фотографии на нее смотрел и улыбался ей той самой «ее» улыбкой Паша, с которым у нее все могло быть, но уже никогда не случится.

Дневная жара вымотала девчонок, пока они добрались до Птичьего. Август обманчив и капризен. Примерно до середины он теплый и ласковый, а перевалив за половину, соблазняет курортников дневной жарой под ярким солнцем, а затем пугает холодными ночами, от которых мелкое море быстро остывает. Отдыхающие разъезжаются по своим городам навстречу школьному сезону, увозя с собой красновато-коричневый азовский загар, воспоминания и мечты о следующем лете.

– Бр-р-р! Чего вода-то такая холодная? – Наташа стояла по щиколотку в воде, пробуя ее рукой и опасаясь идти дальше.

– Холодная? Не может быть! Рано еще. – Василиса быстро сдернула через голову платье, повесила его на ближайшее сухое, выбеленное солнцем и высушенное ветром дерево и стремительно влетела в воду, пробежала пару метров и поплыла, вмиг превратившись в русалку. – Айда ко мне! Нормальная вода!

– Нет, не могу себя заставить. – Наташа зашла по колено, покрываясь мурашками от налетевшего ветра. – Ты просто привычная, а я только в ванне купаюсь, где тепленько.

Наплававшись, Василиса развела костер из веток, которые Наташа насобирала вдоль берега.

– Помнишь, как мы камбалу жарили? На всю жизнь запомнила тот день! – Наташа шуровала палкой в костре, пока подруга доставала привезенные с собой продукты для маленькой пирушки.

– Да уж, это сложно забыть, чудом Ритку спасли. Если бы не ты, боюсь и думать… – Василиса вздохнула, с благодарностью глядя на подругу.

– Да, это, конечно, так, но я сейчас не о грустном, я про камбалу. Знаешь, я стараюсь не думать о плохом и запоминать хорошее.

– Ну да, как мама твоя говорит, может, оно и правильно. А я вот так не могу… Хотя, может, и могу. – Василиса расстелила на золотистом крупном песке возле костра принесенную из дома салфетку, которую сама как-то вышивала. Выложила пирожки, яблоки, домашние помидоры – разломишь такой, а там на сломе как мелкие прозрачные икринки, и запах совершенно особенный, семечки зеленые, каждая в своей сочной оболочке.

– Ой, дай мне помидор, так есть уже охота! А соль взяла? – Наташа потянулась за помидором. – И как только они у вас такие получаются? У нас и на рынке не купишь таких. Вкуснятина!

Она впилась зубами в помидорную мякоть, сок брызнул во все стороны и попал Василисе в глаз.

– Ты, помидорный стрелок! – засмеялась та, вытирая глаз рукой. – А про море – вода у нас теплая обычно, ну, ты же помнишь. А вот после моего дня рождения, вот именно после двадцатого числа, в природе что-то меняется… Приходят холодные ночи, а море мелкое, остывает быстро. Сегодня вода еще ничего, а вот через недельку как горная река станет. Свежеповатенько! – Она отвинтила пробку у фляжки и протянула напиток Наташе. – Жду тост! День рождения у меня или как?

– Точно! Мы же есть сюда пришли! – засмеялась Наташа, принимая фляжку.

– Знаешь, хочу тебе сегодня сказать, как я рада, что дружим с тобой. Ты какая-то особенная, не такая, как все тут. Желаю тебе не меняться. Будь такой же необыкновенной! И пусть ты встретишь свою любовь! Тебе действительно это нужно! – медленно, раздумывая над каждой фразой, Наташа произнесла тост.

Она говорила совершенно искренне. Ей действительно нравилась Василиса, она привлекала своей непохожестью на других, а точнее, на нее саму. В чем-то она даже была ее полной противоположностью. Особенно это ее стремление бороться за справедливость, желание любить, что вообще не укладывалось в Наташиной голове – ну не понимала она про эту любовь совершенно ничего! Наблюдая же, как Василиса всем сердцем страдает по погибшему Паше, с которым и целовалась-то всего один раз, Наташа думала, что та играет, ждала, когда Василисе это надоест, – но нет, она действительно скучала, жалела, ходила раз в неделю на кладбище вообще неясно зачем – что там с земляным холмиком разговаривать, когда вокруг столько живых пацанов? А еще Василиса умела преодолевать, ставить цели и брать откуда-то силы на их достижение. Вот после болезни как она смогла решить и сделать – окончить училище одним годом за два?

«А эта история с тем преподавателем! Это же вообще жуть какая-то! – Закончив произносить свой тост, Наташа грызла яблоко, смотрела на море и размышляла о подруге. – Хоть я и шутила тогда с ней – варианта не было другого, что еще оставалось, кроме как в шутку перевести?.. Но когда примерила на себя… Я бы так не смогла, а она на следующий день в колледж пришла как ни в чем не бывало. Это что за человек вообще? Так страдать по Паше, рыдать, из дома не выходить – и тут же взять себя в руки после почти изнасилования ради того, чтобы училище закончить. Атас вообще!»

Все это она, конечно, говорить подруге не будет. Зачем?

– Спасибо, Наташ! Так неожиданно! – Василиса чуть помедлила, глядя сияющими глазами на подругу. – И очень приятно! Давай! За нас!

– За нас! Все-таки есть что-то в этой вашей станице! – добавила Наташа, с удовольствием растянувшись на еще чуть теплом песке. – Красиво тут, на твоем Птичьем острове, я наконец-то поняла, почему он так называется.

Солнце медленно спускалось с небосклона к воде, переходя на другую сторону. Черные, изогнутые, как знаки вопроса, бакланы смело разгуливали возле подруг, выделяясь на розовом фоне предзакатного неба, будто вырисованные тушью. К вечеру они слетались. С каждой минутой их становилось больше и больше, к ним присоединялись крупные белоснежные жирные чайки. Белые и черные птицы на берегу смешивались, как фигуры на огромной шахматной доске береговой линии, расчерченной на квадраты принесенными морем и ветром ветками, готовясь к началу чьей-то партии, в которой было не разобрать, где свои, а где чужие.

– Ого, сколько птиц! – воскликнула Наташа. – Ты не боишься?

Один из длинношеих черных бакланов подошел очень близко, схватил кусочек пирога, который Наташа ему бросила, и стоял, возмущенно глядя на девушек, спрятавших от него остальное. За ним выстроилась очередь из желающих разделить добычу, они переминались с ноги на ногу, недовольно похлопывали крыльями, ворчали, отодвигая стремившихся прорваться без очереди.

Птицы были повсюду. Бродили по берегу, сидели на воде, чуть покачиваясь на волнах, летали низко над морем, то и дело ныряли, исчезая на мгновение и тут же выныривая, сверкая серебряной рыбкой в красном клюве, сидели в огромных гнездах на причудливо искривленных белоснежных остовах деревьев.

– Что ты! Это же мое место, как там говорят – место силы! Слышала о таком? – Василиса сидела на большом пне у костра, подкидывая в него сухие ветки.

– Да, знаю, слышала. У меня такое место – в парке Горького, там есть дуб, ему миллион лет, ну, не миллион, конечно, но много. Папа научил, когда плохо, обнимать этот дуб, он сам так делал в детстве, ну и я. Правда, не смейся, помогает, я пробовала.

– Да я не смеюсь, нет! Просто сама тоже деревья обнимаю. Вот совпадение! – Василиса улыбалась, а потом посерьезнела, вспомнив, как она тогда, увидев Пашу на коне, бродила, потерянная, по станице и обнималась с вязом.

– Вот ты не понимаешь меня, – она посмотрела на подругу, – знаю, что не понимаешь, зачем я иду на кладбище, письма Пашкины храню, перечитываю их. А я… – Она окинула взглядом остров, задержалась на бродящих вокруг них птицах. – Представляешь, на этом месте год назад, да, год назад он был так близко, я чувствовала его дыхание и запах, слышала, как стучит сердце, видела его глаза, близко-близко. Он целовал меня… – Она замолчала, от проснувшихся в глубине нее слез защипало глаза. – А теперь я сижу тут, а его нет. Нет не со мной, а вообще нет – и это так… Хотела сказать: удивительно, нет – это страшно. Думаю, думаю о нем… Ведь нет не просто Паши, нет всего, что могло быть. Наша жизнь, любовь, дом, дети… сын. Да, у нас был бы сын, а там, может, и дочь, миллион лет вместе. Знаешь, мне сны такие приходят, каждую ночь, я уже с ума схожу от этого. А теперь – ни-че-го нет. Нет, правда, я тебя понимаю. Пока такое сама не проживешь, хотя не дай Бог, трудно понять другого.

– Да, даже не думала, что тебе так трудно. Ты держись. А дети? Да у тебя обязательно будут дети! И мальчики, и девочки, и всё, что ты захочешь! Ты же у нас – ух! – Наташа растерялась от откровений подруги. Василиса озвучила ее мысли. Было как-то неловко.

– Не знаю. У меня такое ощущение, будто я переполнена любовью, не знаю, как объяснить. Да и поймешь ли ты меня… Она, любовь, как горит во мне, а выхода для нее нет, нет того, для кого она, затушить не могу, и отдать некому, вот и живу с этим жаром внутри.

– Ты это, смотри, не сгори только! – попыталась пошутить Наташа. – Ты мне нужна, ох как нужна, подруга моя!

– Ага, боевая подруга пилота. Скажешь тоже! – расхохоталась Василиса, решив, что и правда слишком уж серьезный разговор она завела для дня рождения. – Ладно, буду хранить себя для тебя. Слушай, а что там у нас с судом? Чуть не забыла спросить.

– С судом? Да с судом все хорошо, я с нашими разговаривала, мне сказали, все шансы есть. Тебе даже не обязательно туда приходить. Будем верить, что выиграешь, и на сберкнижку всё тебе перечислят, будешь богатеньким Буратино.

– Ага, пока выплатят, деньги точно в пять монет превратятся, вот и закопаю их тут под деревом.

Девчонки наконец-то развеселились, может, хорошие новости так подействовали, а может, и папина фляжка с волшебным напитком – да собственно, неважно. Василиса побежала в сторону заброшенного фундамента, Наташа за ней.

Птицы испуганно взлетели, возбужденно крича от недовольства, что их потревожили, кружили над островом, переговаривались, переглядывались, не одобряя девчоночье веселье.

Девчонки же носились по всему острову, легкие, смешливые, сами как маленькие пташки, ворковали, пищали, визжали, салили друг друга, увязали в песке, в шутку задевали одна другую, – словом, Птичий остров ожил.

Галя наконец-то переделала все домашние дела, хотя разве можно их все переделать? Вопрос скорее риторический. Особенно умаялась она с рыбой. Миша опять приволок целую ванную осетров. Ох уж эти осетры! А если еще и с икрой, то возни в три раза больше, паюсную-то легче заготовить, но на рынке ценится зернистая – да такая, чтобы икринка к икринке.

Лучше всего у них балык продавался, Миша нашел оптового покупателя, тот сразу всю партию выкупал, денег чуть меньше, чем самим продавать, зато и риска тоже меньше. Лучшие балыки получались из осетра без икры – холостого.

«Как ловко уже у Васьки получается с ними управляться! А она сегодня умаялась. Миша их совсем еще свежими привез, не успел в море разделать, ей пришлось всё самой. Тяжелая работа. Дочка молодец, конечно». Галя укладывала засоленные балыки в холодильники, которых во дворе уже стояло аж четыре. Миша где-то их находил, выкупал, ремонтировал и ставил, увеличивая возможности их нового семейного бизнеса. Если бы не это, то кто знает, как бы они выживали.

Зайдя в дом, она поднялась на второй этаж, глянула на часы с кукушкой.

– Ага, почти пять вечера, Васьки нет, ну ладно, пусть погуляет, давно с Наташей не виделась, а мне пора за Ритой идти, – разговаривала она сама с собой, стоя перед шкафом и раздумывая, что же надеть.

Выбор пал на бежевый кримпленовый костюм с крупными красными гвоздиками в обрамлении синих графических узоров. Очень эффектный! Достала по случаю, а к нему еще и красные босоножки на квадратном каблучке. Одной знакомой из Москвы привезли, а ей мало оказалось. Повезло, да еще и размер обуви совпал. Галя покрутилась перед зеркалом, оглядывая слегка поплывшую фигуру.

– Да уж, не модель, хотя все равно хороша для моих-то сорока пяти. – Она еще раз посмотрелась в зеркало, подвела губы ярко-красной помадой, закрыла гардероб и, довольная собой, пошла к свекрови за младшей дочерью.

Серафима Игнатьевна жила недалеко от них, чуть дальше от моря и ближе к центру станицы. Магазин тоже был ближе. В течение недели ее регулярно навещал кто-то из сыновей или невесток, забегали внуки или правнуки.

Она и сама старалась по возможности и состоянию здоровья навестить то одного, то другого сына и их семьи. Всегда с гостинцами. То пирожков настряпает, то хлеб свежий испечет и принесет. Раньше-то на всех пекла, а сейчас тяжело уже.

Сегодня по случаю дня рождения Василисы баба Сима испекла их любимую семейную ватрушку с творогом и вишней. Рецепт передавался от бабушки к внучке на протяжении уж доброй сотни лет.

Сезон вишни ох и короткий, не успеваешь насладиться, как сочные ягоды заканчиваются. Вишню для ватрушки специально замораживали впрок, чтобы угощаться ею по всем большим праздникам.

Баба Сима сама отбирала самые спелые и крупные ягоды для заморозки, ответственно подходя к этому действу. Приглашала внуков помогать вычищать косточки, шум-гам стоял, беготня, вся перепачканная вишней детвора стреляла друг в друга косточками. Ягоды больше поедали, чем складывали в огромный таз, прямо ежегодная вишневая баталия. Часть шла на варенье и компоты, которые тут же, на уличной печи варились сразу в нескольких больших кастрюлях, а потом закатывались в трехлитровые баллоны, а самые красивые, крупные, отборные морозили – как раз для ватрушки и другого печева.

Получалась у нее огромная творожная ватрушка со сладкой белой нежнейшей начинкой, украшенная по кругу плетеной косой из теста с уложенным «венком» из темно-бордовой сочной вишни. Готовую ватрушку баба Сима выуживала из устья печи на потертой от времени, припыленной мукой деревянной лопате, внуки этот момент особенно любили. Стояли рядом, завороженно открыв рты, в ожидании, не появится ли из печи вместе с ватрушкой Иванушка-дурачок. Потом бабуля перегружала выпечку на толстую старую, промасленную деревянную доску.

Выкладывала поверх горячего, пышущего творожного круга янтарные полупрозрачные крупянистые кусочки топленого масла, зачерпывая его ложкой из потрескавшегося от времени глиняного горшочка. Масло медленно таяло, окрашивая творог в желтый, солнечный цвет, расходилось прозрачными разводами, стекало под вишню, к самому краю косы из теста, которая в печи зарумянивалась, становилась глянцевой от яичного желтка с молоком, коим бабушка смазывала тесто до печки, обмакивая горсть гусиных перьев, перевязанных бечевкой, в сливочно-яичную смесь.

Запах стоял умопомрачительный и слюноотделительный. Все, кто был в этот волшебный момент рядом, так и норовили отщипнуть кусочек божественного яства.

– Мама, мамочка пришла! Бабуля, это же мамочка! – радостная, растрепанная, заспанная Рита выскочила навстречу матери.

– Тихо, тихо ты, егоза. Господи, а что лохматая такая? – Галя поймала в полете младшую дочь, закружила ее по двору, потом поставила на землю и чмокнула в щеку. – Ну все, беги, беги в дом за расческой.

– Галюня, проходи, проходи, дочка. Садись давай, я тут уж и самовар сообразила. Да и ватрушка готова. Будем чай пить? Где Васька-то? – Баба Сима вышла навстречу Гале, женщины обнялись. – Ух ты, какая красавица! Костюм, что ли, новый купила? Хорошо тебе, маркий только слишком, а каблук-то какой, господи, как ты на них ходишь-то?

– Заметила? – Галя довольно засмеялась. – Ну уж, я теперь мать совершеннолетней дочери, мне нужно соответствовать.

Стол стоял чуть поодаль от входа во двор под большим навесом, увитым виноградом со свисающими почти черными гроздьями, спелые ягоды падали на стол, оставляя темные пятна на клеенке.

– Ну что, мы сами сядем или Мишу подождем с Васенькой? Они-то где у вас? – Баба Сима поставила на стол варенье, вазочку с печеньем из сельпо – деликатес, вазочку с конфетами – из города сыновья ей привозили, колбаски домашней подрезала да ватрушку свою фирменную принесла.

Галя хотела пригласить Симу к ним, даже растерялась, увидев, какой стол свекровь собрала, хотя чему уж тут удивляться? Несмотря на возраст, она всегда старалась каждому из них помочь, каждого угостить.

– Давайте сами посидим, а они потом подойдут. Василиса с подругой на пикник поехала – это у них теперь так посиделки у моря называются, а Миша на работе сегодня, поздно вернется, так что мы с вами вдвоем посидим, да и Ритуся с нами. Дочка, идешь чай пить? Смотри, какая ватрушка!

– Мамочка, я тут с котятами поиграю и приду! Можно? – ответила Рита с заднего двора.

Слово за слово, рюмочка за рюмочкой с наливкой бабушкиного изготовления – женщины разговорились.

– Вот, попробуй, я еще вишневую сделала, сладкая, зараза! Да, давай, за нашу Васеньку, пусть у нее все хорошо будет, муж, детки, все как у людей!

– Да! Давайте! За Василиску нашу! – подняла Галя рюмочку одну, потом другую – и как прорвало ее. – Детки? Да какие уж тут детки! – низким, грудным голосом, по-бабьи заголосила Галина. – Ой, не знаю, Серафима Игнатьевна, как мне быть-то! Нужно сказать, сказать кому-то, беда-то какая у нашей Васеньки, беда-то какая!

Галя чуть поплыла на жаре, настойка у бабы Симы, видимо, крепкая оказалась, хотя так легко пилась. Не выдержала, стала буквально изливать все то, что наболело в ней, что носила в своем материнском сердце, все, что никому не могла сказать, даже мужу. Да и то, что недавно узнала, и так ошалела, задохнулась от нового фортеля своей дочери, что опять от мужа утаила, не хотела его шокировать, а тут… как на духу выдала свекрови.

– Не может быть детей-то у Василисы, мне еще тогда, в больнице, доктор сказал, когда ей пятнадцать было. Я-то, дура, не сказала никому, как-то не к месту было, думала, позже скажу, а там уж и не смогла… Так что никто не знает, ни она, ни Миша. Ну вот как, как же она жить будет, как замуж ее отдавать, зная, что пустая она, что деток у того парня не будет от нее, как жить-то с этим ей?! – вывалила Галя свекрови все, что носила в себе, свою боль и сомнения. Потянулась и налила себе еще настойки.

– Погоди-ка, погоди, не части, не поняла я что-то, а чой-то у молодой девки детей быть не может? Что за дурость-то такая? – осторожно спросила баба Сима, соображая, что происходит.

– Да если бы дурость! А то главврач в гинекологии сам меня вызвал и сказал, что матка у нее не развитая, ну, как бракованная, что ли, нельзя с такой маткой забеременеть. Детская матка, такой термин у них… – Галя тихо плакала. Выдав эмоции, она сама как-то притихла, пережив еще раз все, что копила в себе.

– Ох тебе же господи! Спаси и сохрани! Что ж делать-то? – всплеснула руками баба Сима.

– Вот и я о том, как же замуж ее выдавать? Я потому и не поддерживала ее с этим Павлом, не знала, как будет потом, а рассказать не могла. Вот и испортила отношения с Васенькой, она волком на меня смотрит, а кто виноват? А Миша? Он же уже с родителями Лешки Семенова, который почти год ходит, сохнет по ней, обо всем договорился, хотели к Новому году сватать. И как? Как нам им в глаза смотреть? Я же и виновата! А сегодня мне рассказали, еще беда у нас!

– Господи, что у тебя за день такой, что еще случилось? Помер кто?

– Да может, и не помер, а хуже. Наша-то Василиса в суд – представляете? – в суд на совхоз подала.

– Как в суд? Это ж какой суд-то? За что? – Баба Сима почувствовала, как кровь прилила к ее лицу, давление, видимо, подскочило; она схватилась за сердце и стала обмахивать лицо газетой.

– В суд на взыскание заработной платы. Совхоз-то много месяцев зарплату нам всем не платит, а в суд, видите ли, только наша Василиса додумалась подать. Как же мы с Мишей, агрономы совхоза, будем теперь людям в глаза смотреть?!

– Осподи! Позор-то какой! – вскрикнула баба Сима, сообразив, что же произошло.

– Вася, Васенька пришла! – закричала Рита, прибежав с рыжим котенком на руках.

– Где? Где Василиса? – Галя, испуганно оглядываясь, побежала к калитке, соображая по пути, что из того, что она сейчас рассказывала – да нет, не рассказывала, а кричала на весь двор, не контролируя себя, – слышала ее старшая дочь. – Какой кошмар, господи, какой кошмар!

Ночь выдалась звездная. Небо словно слилось с морем. Было непонятно, где водная гладь, мерцающая миллионами светящихся огоньков, а где небосклон, щедро усыпанный августовскими, особенно яркими звездами.

Холода она не чувствовала. Летнее белое платье в синий горошек ночью смотрелось неуместно. Об этом она думала меньше всего. Василиса сидела под стеной родного дома, прижавшись спиной, подтянув к себе колени и обняв их руками, на еще чуть теплом желтом, мерцающем в свете луны песчанике с остатками наведенного ею утром узора. Маленькая и хрупкая фигурка ее была почти незаметна в темноте.

Песок остывал так же, как и она. Когда-то этот дом, двор, каждая соринка и песчинка в нем были для нее самыми теплыми и родными на свете, а сейчас она смотрела на знакомые предметы совсем другими глазами, словно прозрела, и картинка сменилась, как слайд в проекторе с диафильмами.

В этом месте никому в голову не придет искать ее. Они, верно, думают, что она куда-то сбежала. Если вообще думают о ней. А какой смысл бежать? От себя все равно не сбежишь, да и от них всех тоже. Это же навсегда. Какое страшное слово… Василиса задумчиво смотрела на небо. Крупные яркие звезды тихонько мерцали ей в ответ, словно слушали и слышали ее мысли, хотя свой внутренний монолог могла слышать только она сама.

Содранная коленка саднила и кровоточила. Приклеенный наспех, уже пожухлый лист подорожника съехал набок от проступившей сукровицы, обнажив израненную кожу. От бабушкиной калитки она бежала, боясь быть застуканной, как воришка, только это не она украла, это у нее всё украли, жизнь ее своровали. Слезы застилали глаза, воздуха не хватало, впереди шли какие-то люди, а тут она; метнулась в сторону от стыда и споткнулась – вот и коленка, да и платье испачкала. Кое-как до дома добрела и забилась, словно побитая собака, за угол дома во дворе.

Да, она слышала, слышала весь их разговор. Нет, не подслушивала, а услышала случайно. Хотя, может, именно для нее это и говорилось? Может, мама не могла сама ей сказать, а тут – вот так, якобы для бабушки, а на самом деле… Могла ли мать знать, что она там стоит? Да нет, не знала, конечно, что уж тут придумывать!

Она хотела войти и посмотреть матери в глаза, а потом… Стыдно стало, самой себя стало стыдно и омерзительно больно, будто она грязная, порченная какая-то. Мерзко. От всего этого мерзко.

«За что? – думала она. – Почему? Паш, а вот и не будет не только нас, но и меня, продолжения меня не будет, ты слышишь? Как? Ну как ты мог? Как ты посмел меня бросить тут одну с ними со всеми?!» Слезы струились по щекам, уже не слушаясь ее, просто текли и текли, она зажмурилась, боясь громко всхлипывать – а то услышат, найдут ее, и придется смотреть им в глаза, слушать их, а это было абсолютно невозможно!

«Что они теперь со мной сделают? Так и буду теперь служить им всем? Вечно стирать, мыть за ними, гладить на всех, потом горшки выносить, рыбу эту проклятую до содранных в кровь пальцев чистить. Ненавижу, ненавижу я рыбу эту, ненавижу! Для этого я родилась? А? Господи, если ты есть, скажи мне, разве для этого?!»

Рядом в будке храпел уставший от жизни и дневной жары Юстас. Он был совершенно одинок в своей собачьей старости, дряхлый, плешивый. Увидев что-то во сне, он вдруг заскулил и засучил лапами в сонном невидимом беге от кого-то или к кому-то, чуть повиливая хвостом.

«Господи, ну пожалуйста, прошу тебя, сделай так, чтобы я жила одна, совсем одна, в своем доме, в своем, понимаешь? Пусть, пусть я бесполезная, пустая, никчемная… Пусть! Ну сколько это все может продолжаться? Пожалуйста, Господи, услышь меня, если ты вообще есть… А, крылья… Помню, да, я помню про крылья. Ноша. Так вот она, что ли, моя ноша? Нет, не хочу, я не хочу крылья, мне уже не полететь, Господи, ты видишь?!» – неслышно кричала она всем сердцем. Душа ее стонала, посылая сигналы-вопросы во вселенную, просила и умоляла. А звезды лишь безмолвно мерцали в ответ.

«Спать, Господи, я просто не могу больше и хочу только спать, столько, сколько мне нужно. Можно? Можно я посплю?» Обессилев от своих эмоций и слез, она свернулась клубочком под кустом смородины и так, ничем не укрывшись, заснула.

С утра все тело ломило, коленка подсохла, и когда Василиса вставала, запекшаяся ранка лопнула. Красная струйка крови ручейком побежала по ноге.

Она вытерла кровь листом смородины. Боли не чувствовала.

Ее так никто и не нашел.

А может, нашли и оставили лежать под кустом? Не хотели тревожить? Это было неожиданно и странно.

Оглядевшись, она заметила, что Юстас лежит в какой-то неестественной позе. Он напоминал серого игрушечного ослика из детского сада. Лежал на боку, вытянув все четыре большие толстые лапы. Будто он стоял на них, а потом потерял равновесие или одеревенел и упал на бок. Пасть его чуть приоткрылась, явив миру оставшиеся пожелтевшие клыки, розовый язык свисал на бок, как лоскут мяса. Глаза неподвижно смотрели в небо.

Любимый друг детства тоже покинул ее. Он больше никогда не встретит ее веселым вилянием хвоста, не протянет пушистую лапу, не сможет лизнуть в губы слюнявым шершавым языком и побежать за велосипедом, чуть прихрамывая и еле поспевая за ней и Игорьком, навстречу их приключениям.

Автобус на Краснодар ходил раз в неделю, по четвергам. Отправление в семь утра. Сегодня была среда.

Нужно успеть собраться.

Они пришла намного раньше. Видела, как открыл скрипучие двери грузный водитель в голубой свежевыглаженной рубашке; еще чуть – и тяжелый влажный воздух салона смешается с липким по́том мужского тела, пропитает тонкую ткань небесного цвета, сведя на нет утренний труд заботливой жены.

Василиса первой зашла в еще прохладный салон старенького автобуса, замешкалась возле водителя. На его безмолвный вопрос достала скомканную крупную купюру и протянула оплату за проезд. Мельче денег у нее не было. Это был подарок бабушки на ее день рождения – купишь, внученька, что-то радостное для себя. Вот она и покупает – свободу. Куда уж радостнее.

Водитель поворчал:

– Сдачи-то с утра нет. Откуда же? Приходи уж в конце рейса. Ты до Краснодара? – спросил мужчина окинув взглядом ее небольшую сумку.

Вещей-то – кеды да тренировочные, да Пашины письма – ее ценность, мало ли что они с ними удумают сделать! А еще – халатик любимый, пара футболок, да один свитер прихватила. Не во что складывать было больше, чемодана у нее не было, а у родителей брать… А тащить как его? Разве с чемоданом сбегают из дома?

– Да, до Краснодара.

– Ну садись в конце, дочка, а то сейчас народу придет!

Автобус, перегруженный пассажирами, тронулся, тяжело кряхтя и чихая уставшим нутром.

Она расположилась в самом конце, на длинном трехместном диване. Пружины под стертым дерматином подпевали в такт движению, заранее готовясь скрипеть особенно усиленно на знакомых им за годы службы кочках. Когда она была маленькая и ездила с родителями в город на ярмарку, любила залезать коленями на этот диван и смотреть на уплывающие вдаль облака, следить за вьющейся лентой охристой дороги, мечтая о новых городских впечатлениях. Сейчас она уж взрослая, и так сидеть неприлично. В ноги ей кто-то поставил огромную корзину с еще теплыми яйцами и белое эмалированное ведро с черными проталинами сколов эмали. «Бабуля убила бы за такое ведро в хозяйстве», – подумала Василиса.

Автобус действительно был набит битком, словно вся станица именно в этот день решила сбежать вместе с ней. Притихшие куры-наседки в корзинах, краснобокие ароматные наливные яблоки, остро пахнущие чесноком круглые колеса жирных колбас, творожные головы, заботливо накрытые влажной марлей, – все это станичное богатство везлось в город, чтобы по возвращении, пройдя путь от денежных купюр до новеньких промтоваров, вернуться обратно в станичные дома.

Возбужденные поездкой женщины живо обсуждали последние новости, чинно приветствовавшие друг друга мужчины погружались в утренние газеты. В начале салона плакал младенец, а беременная девушка охала и ахала всю дорогу, хватаясь за живот.

Через некоторое время пути тревога и страх того, что ее обнаружат и не дадут сбежать, отпустили, уступив место усталости. Сон сморил Василису.

– Вставай, слышь? Вставай, тебе говорю. Приехали. Краснодар. – Низкая полная женщина в цветастом платке, с красным лицом, вытаскивала ведро из-под ног Василисы.

Она с удивлением огляделась вокруг. Проспала всю дорогу. Автобус прибыл на знакомый ей с детства автовокзал Краснодара. Пассажиры уже разбежались по своим делам.

Стряхнув с себя остатки сна, Василиса от души потянулась, расправила плечи, вытянула в стороны руки.

«Теперь никто и замечания-то не сделает, что тянуться неприлично. Сама, она теперь все сама. Что-то снилось всю дорогу. Остались неясные акварельные воспоминания. Какой-то мужчина, большая красивая машина и уютная старушка в старом домике, которая ей все время ей что-то говорила, настойчиво повторяла свою мысль. Птицы, да за ней летели птицы; они не хотели отпускать или, напротив, провожали ее, обещая счастье?»

Остатки сна растворились, уступив место практичности.

– Вот твоя сдача. Держи. – Водитель протянул ей деньги. – Тебя встречают?

– Спасибо! Нет. Я сама. – Она подхватила сумку, ступила на горячий серый асфальт.

Город обжег плотным чужим воздухом, тут же смешавшись с остатками ароматов станичных яблок и чеснока, людского пота, машинного масла, перебив их чем-то совсем другим, незнакомым ей. Она тяжело вздохнула, нерешительно отпуская поручень автобуса.

«Дальше будет только лучше!» – всплыли в памяти слова из ее сна.

Василиса оглянулась на водителя автобуса, улыбнулась ему и, уже уверенная в себе, пружинящей походкой, выпрямив спину, держа на локте сумку с вещами, направилась на выход в город, который ее ждал.

28 февраля 2025 года

Таша Муляр

Content

Таша Муляр
Дом на птичьем острове. Книга первая. Рожденная быть второй

Глава 1. Детство

Глава 2. Мальчик на белом коне

Глава 3. Птичий остров

Глава 4. Письма

Глава 5. Побег