Элла Чак

Последний кайдан

© Чак Э., 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Иллюстрация на обложке sutoujuku

Внутренние иллюстрации LAVI CRAZY

Иллюстрации в блоке текста Е. И. Лукомской

* * *

Посвящается моей семье, любимому мужу VV+E=WE и «Журавлиной стае»

百

Выжить и не умереть – не одно и то же

В священной роще «босоногих сакур» частенько происходит необъяснимое.

Деревья назвали так из-за того, что они никогда не цветут, никогда не покрываются листьями их ветви. Кто-то побаивается этого места, кто-то пытается его изучить. Только бесполезное это дело. Разве можно изучить мечту, любовь, чувство долга, преданность, дружбу и особенно судьбу? А если это судьба не живого человека, а призрака – духа, нечисти, монстра?

Я знаю о призраках всё.

Мои предки родом с этой земли, где когда-то началась история нескольких самураев, которые отважились вступить в игру с силами, не подвластными боевой катане и выпущенным стрелам лука-юми.

Сто свечей было зажжено самураями, и сто страшных кайданов[1] было прочитано ими ради развлечения и мурашек в ночной летний зной в дни поминовения мёртвых. Но сила, таившаяся в свитке с кайданами, и опасность свечей, горевших синим огнём, отказались подчиниться самураям. Навлекли они на свои земли страшную беду.

Разве духи поклоняются людям? А многим удалось сбежать от ёкаев[2] кама-итати – трёх ласк, отсекающих серпом ноги путникам? Или от слепого старика тэноме, чьи глаза расположены на ладонях? Пожирая людей, он съедает только скелет, оставляя кожу и жидкость. Этим лакомством непременно угостилась бы нурэ-онна, которая высасывает змеиным языком всю кровь, целуя мужчин, и не трогает кости.

Скинув обувь, я прикоснулась босыми ногами к прохладной земле.

Золотые побеги трав в серебре луны казались совершенно белыми. Седыми. Земля здесь напитана ужасом, горем и слезами. Погибали и школьницы с учителями, и невесты, не ставшие жёнами, мужчин раздирали волки, а цукумогами[3] здесь мог оказаться каждый камень, не упустивший возможность подставить подножку; каждый фонарь, рыскающий в поисках дома, который хочет поджечь.

Такая она, эта земля. Такой её сделали четыре самурая, для которых не существовало страха. Кодекс чести их не знал этого слова. Кайданы? Страшные истории? Игра в сто свечей? Любой воин рассмеялся бы в лицо (а то и голову снёс с плеч) решившему припугнуть его сказаниями и мифами. И самураи вступили в игру, не зная, какие призывают силы.

С тех пор прошло пятьсот лет, и посреди золотого поля выросло девяносто девять сакур. Деревья никогда не цветут. Их ветки не знают ни листа, ни соцветия. Тянутся ветвями к небу и ждут, когда наступит истинное Лето Красоты.

Учёные не понимают, почему деревья и не живы, и не мертвы. Старожилы убеждают, что не пришло ещё их время. Не наступило ещё Лето Красоты.

– Чего ждать?! – не понимают учёные, туристы и любопытные исследователи паранормального. – Баклажан на стебле дыни не цветёт! Не сакуры это, а сухостой! Спилить их пора да засеять поле!

На что местные отвечают:

– Если умело обращаться, то и дурак, и тупые ножницы пригодятся.

Случалось, что находился кто-то упёртый и доводил дело до вырубки. И бумаги нужные имелись, и лопаты, и трактора с ковшами. Начинали «сухостой» выкорчёвывать, и падали работники на землю в слезах и судорогах. Кто-то бредил, что видит женщин с вырезанными внутренностями. Другие рассказывали о мужчине, похоронить которого можно лишь в банке, ведь от него осталось мокрое место и ни одной косточки.

А как быть мёртвым без скелета? Ведь после кремации предстоит ритуал сбора костей. Их укладывают в строгом порядке от ступней вверх. Особенно важна подъязычная косточка.

Возле сухостоя сакур поставили врата тории[4] и объявили, что теперь здесь священная роща тиндзю-но мори[5]. Защитника земель никто ни разу не увидел, как и листья с цветами на ветвях деревьев.

Я прикоснулась к одному из стволов с ощущением лёгкой грусти.

– Один день, три осени.

Так у нас говорят, когда по кому-то скучают.

Сегодня деревьев больше не будет девяносто девять. Сегодня их станет ровно сто. Именно столько свечей горело здесь несколько ночей подряд, пока буси играли в игру.

Я расскажу вам, как всё было. И чтобы не потерять нить повествования, с собой у меня свиток. С последним произнесённым словом в священной роще «босоногих сакур» наступит истинное Лето Красоты.

1. Ода Нобутака

Убийства под чёрной тучкой

Ода Нобутака прибыл в подразделение на несколько часов раньше обычного. Он и так приезжал самым первым в департамент полиции, но, этой ночью промучившись без сна, был на рабочем месте в пять утра.

Ода перестал спать с тех пор, как его попытались ограбить. Именно попытались, потому что из квартиры ничего не пропало. Можно было и вовсе не заметить присутствие постороннего, если бы не один сдвинутый с места предмет. Предмет этот выглядел настолько жалко и никчёмно (для тех, кто не знает его истинную цену), что Ода не прилагал усилий для того, чтобы спрятать его – огарок синей свечи с четырьмя чёрными фитилями. Огарок всё время лежал на серебряном блюдечке напротив фотографии кузена. Кузена звали Кудо Огава, и умер он при невыясненных обстоятельствах десять лет назад.

Ода был на хорошем счету у начальства, раскрыл немалое количество преступлений. Но так и не нашёл убийцу двоюродного брата. И… даже способ убийства вызвал у него сомнения. Тело Кудо Огавы было найдено в ванне, полной воды.

Спустя несколько дней медкомиссия пришла к выводу, что Кудо Огава погиб от укуса ядовитой змеи – чёрной мамбы, способной достигать четырёх метров в длину. Яд её в определённых условиях растворяет внутренние органы. Ничего другого, что привело к такому состоянию тела, патологоанатомам в голову не приходило.

– Чёрные мамбы водятся в Южной и Центральной Африке, – не соглашался Ода. – Я обзвонил все террариумы. Нигде на три сотни ри[6] ни одной такой змеи.

– Возможно, тайфун принёс? Забыл, Ода-сан, как шторма приносят ливни из осьминогов, морских звёзд и рыбы?

– Но ведь не змей из Африки они приносят.

– Тогда мог прийти паром с контрабандистами со змеями… А что, если кто-то экспериментирует в Научно-исследовательском институте змей?

– Институт заброшен уже шестьдесят лет.

– Но колбы-то остались! Подхватил тайфун такую банку, а в ней не мёртвые змеи, а выжившие.

– Звучит как ужастик, – отозвался Ода, в сотый раз перечитывавший заключение о смерти Кудо Огавы, оказавшегося в роли жертвы.

– Понимаю, – смягчился в споре коллега, – член семьи – и это…

Он подбирал слова, говоря об организации церемонии прощания, проводить которую – и так головная боль семьи, а уж с таким-то состоянием тела – а точнее, с жидким состоянием! – и подавно.

Закончив фразу поклоном, а не словами, коллега удалился.

Огарок на серебряном блюдце Огава отдал Оде менее чем за сутки до своей смерти. Корявый, синий, старый. Когда-то, видимо, свеча имела форму и очертания фигуры, а теперь остался только остов.

Прежде Ода не задумывался, что смерть кузена и огарок как-то связаны, но после попытки ограбления он стал носить реликвию при себе. И ведь ещё усмехнулся, когда получил донос от Хидеро, что один из воров якудза нацелился на квартиру Оды! Грабить полицейского – это же какую наглость нужно иметь.

Наглость вора измерялась полным отсутствием улик. Замки не тронуты, окна не разбиты, задняя дверь не взломана, сёдзи[7] не раздвинуты. Ни отпечатка, ни следа. Не будь Ода полицейским, он всё равно не осмелился бы вызвать наряд. Не будь он полицейским, не заметил бы и прикосновения к огарку, сдвинутому на два бу[8].

Старая свеча оказалась единственным связующим звеном между вором и смертью Огавы.

Ода отправил стукачу Хидеро требование назвать имя якудзы, нацелившегося на его жильё, и сказать, что было приказано украсть. Хидеро прислал ответ: Сато Киро. Он ворует информацию и знания.

Не самый лучший из Нобутаки Оды знаток. Он не знал об огарке ровным счётом ничего. Кроме того, что кузен его был одержим этой вещицей.

Огава был убит – именно в это верил Ода, пусть и убили его ядом, – десять лет назад. Два года назад вор по имени Сато Киро предпринял попытку ограбить следователя, но брать парня было не за что.

Доказать Ода ничего не мог, выследить парня у него не получалось. А выследить хотелось, чтобы хоть пару вопросов задать и посмотреть на реакцию. Как порядочный и преданный стукач, Хидеро сливал локацию Сато Киро точнее, чем спутниковые GPS, но всякий раз Ода упускал объект.

Сам он воочию способностей Киро никогда не видел и не верил байкам Хидеро о гуттаперчевом воришке, пробирающемся в замочные скважины, советуя своему стукачу употреблять поменьше алкоголя. Но тот продолжал божиться, что колени у Киро выворачиваются к спине, что руки он может отстегнуть от плеч, как и каждый палец на руке и ноге, что даже череп его похож на игру «невозможный Рубик» – это кубик Рубика, который почти невозможно собрать. Так и Киро мог крутить двумя сотнями своих костей, меняя их местами и возвращая обратно, собираясь из месива обратно в человека.

Кузен Огава поверил бы каждому слову стукача, но не скептик Ода. Пусть он пока не знает, каким ядом и как удалось превратить его брата в пакет с жидким супом внутри кожи, Ода обязательно это выяснит. Найдёт ответ и рано или поздно проведёт допрос гуттаперчевого воришки. «Невозможный Рубик»! Это он ещё не встречал Оду Нобутаку, невозможно въедливого полицейского!

Этим утром от Хидеро снова поступила информация о Сато Киро, и тут уже было за что зацепиться. Речь шла не о воровстве, а о настоящем преступлении – убийстве. По сбивчивой речи в голосовом сообщении Ода пытался разобрать, кто кого убил. Пострадал Сато Киро – вор из клана якудза, или, что более правдоподобно, из-за него кто-то пострадал?

Это последнее, что я сообщу, господин следователь! Не ищите меня! Хватит! Мой долг возвращён вам сполна! Лучше и вы не верьте в мои слова, как своим глазам я не верю!

Короче, дело было так. Несколько дней назад Киро вернулся в бешенстве из зала боевых искусств. Он провёл там половину дня на занятиях у сенсея. Сенсей отказал многим якудза, но взял обучать безродного вора. Я бы ни за что не поверил, что сенсей станет его учить, потому что проверку устраивает, а из Киро не самый лучший боец. Он же уродец, хромой и убогий, чего с него взять. А сенсей вот взял и «взял» его в ученики! Киро с тех пор только и грезил залом и сенсеем. Мне-то что… мне-то ничего. Киро всё так же делился со мной наживой, и я получал свои дивиденды от Триады, а чего он там с сенсеем своими костылями творил – не моя забота!

Послышался хриплый кашель, звуки открывшегося крана с водой.

…А потом такое увидел! Бред! Химеру! Сам не понимаю, чего я увидел-то! Всё было как в бреду… в кошмарном дурмане, будто мозг мой отравился сто раз подряд!

Короче, так всё началось, господин следователь. Киро попросил раздобыть ему два нагана, велел принести их срочно. Я поднял связи и выдал ему заряженные наганы. Но боссы не поручают нам убийств! Киро пригрозил мне, что не поделится жирным кушем, если пушки не раздобуду, ну я и раздобыл! А сам, как вы велели мне, отправился следить за ним.

Я быстро узнал район и понял, что он идёт к сенсею Гэ Тоси. На центральной двери объявление повесили, что внутри морят клопов. Киро не подошёл к двери, он юркнул в подворотню и хорошо известным вам гуттаперчевым способом проник в крошечную сёдзи не более одного сяку[9] в ширину и высоту. Всё его уродство! Везунчик, несчастный!

Послышались звук отлетевшей с пивной бутылки пробки и звуки торопливых глотков.

Киро не задвинул сёдзи, и я подглядывал дальше! Света не было, но уличных фонарей хватало, чтобы понять, что зал разгромлен, татами[10] изорваны, кожаные мячи с опилками выпотрошены, боевые деревянные манекены изрублены. Киро не обращал внимания на беспорядок. Он вбежал по лестнице в офис сенсея. Перегородка сёдзи оказалась задвинута, я увидел только тени и кого-то в белой дублёнке или шубе. И это летом!

На записи раздались трели звонка.

Подождите, господин следователь!.. Это домофон, я приму доставку и снова выйду на связь!

Когда Ода впервые прослушал сообщение, он решил, что его доносчика сейчас убьют. Разве может детективу повезти настолько, что осведомитель успеет сказать имя убийцы и жертвы, описать орудие преступления и скинуть координаты захоронения трупа, тем более когда в самый эпичный момент повествования доносчик удаляется, чтобы открыть кому-то дверь.

Ода не ждал следующего сообщения, но сидеть на месте тоже не мог. Нужно отправиться к залу тренера Гэ Тоси и проверить лично, что там произошло. Опрокинув пригоршню пилюль, заменяющих «завтрак и нервы», Ода надел пиджак строгого костюма, заказанного в семейной лавке у потомственной швеи, и вышел из участка.

В этот момент телефон Оды подсветился входящим голосовым от «выжившего» после открытия двери информатора. Тот жевал, громко чавкал и продолжал говорить.

Снова на связи, господин следователь! От этих видений нервы ни к чёрту! Я должен поесть и выпить… Кто знает, оставит ли он меня в живых! Я прячусь… Вам хорошо, господин следователь! Получаете от меня готовую информацию, раскрываете кражи, сажаете кого нужно. А обо мне вы подумали?

Он рыгнул и, очевидно, залпом осушил полбутылки пива.

Обо мне никто не думает! Поэтому я больше ничего не скажу! Уйду в паломничество. Отрублю мизинец, выйду из Триады и стану монахом. Но… сделка есть сделка. Раз вы меня отмазали от заключения, слушайте дальше. Работу свою я выполню до конца.

Я прятался возле форточки и подглядывал за Киро. В офисе сенсея горел свет, и я видел тени, как в театре Кабуки. Один размахивал револьверами – это был Киро. Послышались два голоса, но слов было не разобрать. Знаю точно, что оба орали друг на друга. И… рычали даже, во как их разозлило что-то! Падали бумаги, папки, кажется, сломалось что-то деревянное. Щепками посекло бумагу раздвижных сёдзи, и я стал видеть больше. Но не всё. А потом… потом…

Снова звуки стекла задевающих друг о друга бутылок. Торопливые глотки, рыгание.

Потом… появился тот… в белой шубе… И это был… не человек! Дух! Злой дух, господин следователь, – вот кто убил сенсея или Киро! Может, обоих сразу! И меня он тоже убьёт! Он найдёт меня и свернёт мне шею за то, что я стал свидетелем и вашим информатором!

Не звоните мне, не пишите и не пытайтесь выследить. Иначе и ваше имя я шепну кому нужно! Потом ваше фото тоже по телевизору покажут в уголке, воздавая почести павшему «в бою» следователю!

Ода прикоснулся к огарку, подвешенному на цепочку. Он держал реликвию всегда при себе. Что, если кузена убили из-за этой свечки? Узнать бы, что она означает. Учёные, к которым обращался Ода, смогли сказать только, что состав воска указывает на возраст изделия в пять столетий, но почему фитилей четыре – ответа не было.

Японцы не любят цифру «четыре». На языке оно звучит омофоном[11] слову «смерть». В отелях, бизнес-центрах и больницах часто пропущены этажи и палаты под номером «четыре». Собственно, что и случилось с Огавой, хранителем огарка. Смерть настигла его.

Тем не менее Ода не боялся свечи. Когда к ней прикасался, он чувствовал светлую грусть, не понимая, о чём ему хочется грустить и почему вид огарка синего цвета так на него действует.

– Тупица! – отругал себя Ода и пересел несколько раз с поезда на автобус.

У него не будет возможности объяснить начальству, как именно и от кого он получил наводку на возможное убийство в зале тренера Гэ Тоси. Нельзя взять и приехать на место преступления самым первым в пять утра без всякого повода.

Ода обменял свой сшитый по индивидуальным меркам костюм на затасканные спортивные штаны, поношенные кроссовки, кепку и очки без стёкол. Разжился рюкзаком и бинтами, которые вполне могут сойти за обвязку фаланг ладоней любителей единоборств. В городском туалете Ода замазал ваксой седые волосы, потренировал голос, жестикуляцию и мимику. Перестав быть детективом к шести утра, Ода замер возле центрального входа в зал сразу под тремя видеокамерами на соседних постройках.

Он изображал бег на месте и делал вид, что читает объявление о закрытом зале по причине дезинсекции клопов. Попутно разрезал воздух ударами, отрабатывая технику. На самом деле глаза его рыскали в поисках улик. Кроме двери, он исследовал окна, прислоняясь к ним носом и заглядывая внутрь, но не прикасаясь к поверхностям кончиками пальцев.

После исследования окон пришло время сёдзи. Ода заметил её не сразу. Размером с ворота для животного, в которое может пролезть только кот или пёс не больше таксы. И вот через это отверстие в зал проник Киро? Увидеть бы его способности в реальной жизни.

Присев, чтобы завязать шнурок, Ода заметил клок и коричневый росчерк. Вероятно, клок – с белой дублёнки того, кто был вместе с Сато Киро в офисе Гэ Тоси, а коричневый росчерк – окислившаяся кровь. Ода поднялся с колена, проверяя тугость шнурка, пока взгляд его рассматривал клок и росчерк.

– Странное дело…

Информатор был уверен, что кто-то мёртв и что их убил злой дух. Никогда прежде Ода не ловил злых духов и в этот раз тоже не собирался.

Продолжая выполнять элементы зарядки, изображая спортсмена, Ода выискивал таксофон, чтобы вызвать полицию. Он мог оставить сообщение, что ему, мирному горожанину, бросилось в глаза пятно, похожее на кровь, и назвать адрес.

Вот и автомат на углу улицы. Ода приближался к нему всё той же спортивной рысью, когда телефон в кармане завибрировал. Может, новое сообщение от информатора?.. На экране высветился номер молодой напарницы Оды Нобутаки Мико Симадзу.

Ода давно перестал вздрагивать от входящих звонков. Ни жены, ни детей. Терять ему было некого. В последний раз он вздрогнул от сообщения о смерти двоюродного брата Кудо Осаги. И от вида останков его тела, ставших… жидкостью.

К счастью, у Оды осталась на этом свете родственная душа, и он будет пытаться сохранить ей жизнь. Никакие злые духи этому не помешают.

* * *

– Ну что, много встретил тэнгу[12], оками[13] и мононокэ[14]? – спрашивал у кузена Ода, когда они виделись в последний раз. – Хоть бы одного бакэнэко[15] мне показал, а! Братец!

– Насмехаешься? – без обиды ответил брат. – Ёкая нельзя увидеть, Ода, пока он сам тебя не выберет. Если бакэнэко решит показаться тебе, ты узнаешь его по раздвоенному хвосту. Духи леса подскажут дорогу. Птица тэнгу окружит тебя щитом из крыльев. Волк оками может снабдить живой водой с магического сталактита. Но… чаще всего ёкаи приходят к людям, чтобы убить их, а не помочь.

Огава отошёл в глубь кабинета и вернулся с блокнотом, исписанным от корки до корки.

– Интересно, что ты перечислил именно этих ёкаев, – произнёс Огава, не сводя взгляда с записей.

– Каких «этих»?

– Оками и тэнгу. И злого духа с человеческим телом мононокэ. Почему не ямаубу[16] или о́ни[17]?

Ода пожал плечами:

– Они просто первые пришли в голову, – отмахнулся следователь, несильно понимающий разницу между ёкаями и ками[18].

– Ну да, – пробубнил брат. – Пришли и остались в этом мире. Не относись к ним как к сказкам, братец. Не знаешь, когда придётся повстречать одного из них.

Ода помнил тот последний разговор очень хорошо. Брат оправдывался, что он не зациклился на ёкаях, что он уже нашёл то, что искал, нашёл священную рощу, только не может пройти сквозь храмовые врата тории, разделяющие мир живых и мир духов. Точнее, пройти он может, но как человек.

Ода подлил ему саке, надеясь объяснить слова брата действием вина.

– Но ты и есть человек, Огава…

– К сожалению, да, – ответил тот. – Лучше бы я им не был.

– Огава, что на тебя нашло?

Брат подошёл к окну, аккуратно выглянул на улицу.

– Я видел его, Ода, видел.

– Кого… «его»?

Огава выпил саке залпом.

– Точнее, её.

– Ты уж определись, «он» там был или «она»…

– Я видел его, Ода! Опасное, как цунами, но манящее своей красотой!

– Я рад, что ты различил сибуй[19] в том, что увидел.

Размышляющий о красоте Огава то улыбался, то дрожал. Никогда прежде Ода не видел брата таким, словно тот уставился на волну цунами высотой в сто этажей, что вот-вот поглотит его. Какой одновременно прекрасной и ужасной она была.

Ода подошёл к окну и тоже выглянул на улицу, отодвигая занавеску, как полицейский: одним пальцем и от угла. Никого. Только звёзды подмигивают из-за низкой тёмной аккуратной тучки, единственной на всём небосклоне.

– Что тебя тревожит, братец?

Огава ответил:

– Я пришлю тебе одно имя, сможешь проверить? Вернее, не имя… проверь весь род. Лучше весь, да. Кто предки, как давно они здесь живут, чем занимаются. Сможешь? Это важно, сам знаешь. Я никогда о подобном не просил, но как я сказал тебе… я увидел то, что так давно искал. Нашёл под самым своим носом.

Ода не мог оторвать взгляд от одинокой низкой тучки.

– Тебе кто-то угрожает? Кто, Огава? Скажи мне, кто?

– Никто, конечно, никто, – спешно ответил он, отмахиваясь и улыбаясь пошире. – Любопытство. Мне угрожает только моё любопытство!

Он поднял стеклянный колпак и прислонил ко лбу реликвию – синий огарок свечи с четырьмя фитилями.

– Лето Красоты, брат мой, – вот что я увидел за вратами тории. Я видел то, что не могу объяснить. Видел сады сакуры с голубыми цветами, сотканные из дыма, и молодую женщину. Она обернулась, увидела меня и тут же исчезла, а меня порывом ветра повалило на спину.

– Это миф? – спросил Ода.

– Нет, такого не существует. Я все их знаю. И…

Он с тревогой посмотрел на огарок.

– Пусть Лето Красоты существует только за вратами тории. Так всем нам будет спокойней.

– Лето Красоты? Что это такое? – Каждый раз, слыша сочетание – «лето красоты», – Ода чувствовал, как в груди начинает покалывать.

– Хотел бы я узнать… хотел бы разобраться, что это такое.

– Надеюсь, что-то очень хорошее, – пожал плечами Ода, снова растирая в районе сердца. – Разве лето может быть плохим? Лето – подарок года.

– Мне тоже кое-что подарили вчера, – улыбнулся Огава.

– Вот как? И что же это?

– Ты понимаешь… Девочка лет шести догнала меня, поклонилась и протянула вот это. Сказала, что это «купол жизни».

Ода рассматривал медальон с синим камнем в форме восьмёрки, протянутый братом.

– «Купол жизни»? Не похоже на детскую игрушку. Древняя вещица.

Огава поправил брата, почти его заклиная:

– Это не то изделие, которое могут выковать люди! Оно из иного мира, я уверен!

– Иного мира? – усмехнулся Ода, подливая саке. – Откуда у ребёнка игрушка из «иного мира»? Просто сувенир!

– Дай мне клятву, Ода! Поклянись в том, о чём я только тебе могу сказать! Не спрашивай условия, принеси клятву рода! Прямо сейчас! – требовал Огава, готовый сорваться в истерику, чего с ним никогда не случалось прежде.

И Ода дал ему клятву рода, выслушав, что именно просит кузен.

На следующий день Ода получил сообщение, что Огава найден мёртвым. И смерть его была страшной.

Огава не прислал письмо с именем, о котором просил. Ода так и не узнал имя рода, о котором кузен хотел разузнать побольше. Но Огава успел подготовить бумагу, чернильную ручку и вывести несколько иероглифов, адресованных Оде.

– Ода-сан, – поклонился ему один из экспертов, работавших в доме Кудо Огавы, – мы нашли предсмертную записку вашего кузена. Взгляните, вам о чём-нибудь говорят эти слова?

– Мне?

– Записка вам адресована. Специалист по лингвистике определил, что это манъёгана[20].

Ода прочитал послание, написанное на старой версии языка в пять-семь-пять-семь-семь слогов:

Лето Красоты,

Туча над моим окном.

Лето проходит,

Но оно вернётся, брат.

Только уже не за мной…

В кармане Ода сжимал огарок синей свечи, который вчера после ужина и разговора возле окна ему передал Огава. Ода не забыл, как страшно умер двоюродный брат.

И тучу, о которой Огава оставил стих, Ода не забыл.

И «Лето Красоты» не перестало напоминать о себе то ли диагнозом сердечной мышцы, то ли хандрой из-за того, что сердце для Оды – всего лишь мотор, а не сосуд для любви, которой для него не осталось.

Он сам видел в ясном небе тучу всего за десять часов до сообщения о смерти Огавы. И смерть была поистине… поэтичной и мифической. Такой, когда труп нет возможности даже вынести из дома.

Тело Огавы пришлось… «вычерпывать» половником из ванны, в которой обнаружили одну кожу, наполненную жидкими кишками, остатками жировой ткани, лимфы и крови без единой косточки.

* * *

Он набрал номер напарницы.

– Мико-сан, ты звонила? Шесть утра, – сверился Ода с часами. – Дай угадаю, та самая зацепка?

Мико подавила зевок.

– Погодные условия при совершении преступления – не зацепка, Ода-сан… Вы просили сообщать обо всех тучах, которые появятся в деле со слов очевидцев. И вот, есть такая туча.

– Кто умер?

– Накамура Тамоцу-сан.

– Его имя означает «хранитель», – ответил Ода. – Как он погиб?

– Удушение. Произошёл пожар… Ему было за восемьдесят лет. Не смог выбраться из полыхающего дома.

– Пожар? И всё? Человек задохнулся в дыму? А как же туча?

Ода был уверен, что, как его брат умер страшной смертью, точно такое же случится и с остальными, кто встретит кончину под чёрной тучкой над своим жилищем.

Мико молчала, и Ода знал, она его не понимает и понять не может.

– Мне жаль, что причина смерти расстроила вас, Ода-сан…

– Нет, Мико-сан, я не то имел в виду. В моей подборке смертей и туч… нет ничего простого в плане причины смерти. Всё какие-то… изуверства. Ты уверена, что причина смерти Накамура – удушение?

– Дождь точно там был, – добавила Мико. – Сильный ливень. Он потушил огонь, но дом полностью успел выгореть. А потом дома и улицы залило так, что еле откачали воду.

– Вот как? – засомневался Ода и в туче, и в своём рассудке.

Гоняться за каждой штормовой аномалией!

Он почти не слушал Мико, решая, сколько ему придётся ждать полицию по собственному анонимному вызову в зал боевых искусств Гэ Тоси.

А Мико продолжала докладывать:

– Может, это вам покажется важным. Свидетели говорят, что в разгар пожара в дом вбежала девушка. Старшеклассница, которая живёт по соседству. Она спасла внука Накамуры-сана, семнадцатилетнего ученика старшей школы Накамуру Хатиро. В последний раз его видели лежащим на земле возле собаки с огромной белой растрёпанной шерстью, которая истошно выла.

– Что? – переспросил Ода. – Что там про собаку и шерсть?

– Я зачитаю.

Зашелестели листы блокнота.

– Вот, я записала под диктовку патрульного: «Свидетели из числа соседей и прохожих сообщали, что до прибытия пожарной бригады видели выбегающего – по другим данным выползающего и даже с некоторых слов летящего – в дыму молодого человека, предположительно, Накамуру Хатиро. Девушка в это время всё ещё оставалась в доме, очевидно, пытаясь помочь пожилому Накамуре Тамоцу-сану. Накамура Хатиро был позже замечен возле огромного пса, по иным данным – волка». Тут идёт описание его шерсти и шкуры, что он был лохматый и белый, как снег, а ещё огромный, как медведь. Тут ещё сказано, что после проведения мер по ликвидации огня в доме Накамура был обнаружен подпол, а в нём – расплавленный воск. Тонны воска, которые там хранились.

– Воск? А цвет? Он был с-синий? – дрогнул его голос.

– Так точно. Воск. Но цвет не указан. По предварительным данным, воск мог остаться от свечей, которыми был забит подпол.

– Имя! – не спросил, а почти выкрикнул Ода.

– Патрульного? Момент!

– Девушки, Мико-сан! Девушки, которая вбежала в огонь! Как её зовут?

– Одноклассница и подруга Накамуры Хатиро по имени Ито Нацуми.

– Как?

– Ито Нацуми, шестнадцать лет. Учится в одном классе с Накамурой Хатиро. Соседи говорят, они с детства дружат. За два часа до пожара Хатиро вернулся домой с празднования Обона, куда они ходили вместе с Нацуми и запускали воздушные фонарики, чтобы помянуть мёртвых.

– Нацуми… – прошептал в трубку Ода.

«Не может быть!» – подумал он.

– Найди её адрес! Срочно!

– Может, лучше поговорить с выжившим Накамурой Хатиро? Он ведь жертва, а не девушка…

– Каждый парень – жертва какой-нибудь девушки.

Ода сбросил звонок, встревоженно пробубнив себе под нос:

– Тем более когда имя её означает «Лето Красоты».

* * *

Стукач Хидеро и думать не думал ни о каких тучах и пожарах. А вот от встречи с красоткой он бы не отказался. Ещё бы ему выкинуть из головы следователя Оду, но теперь долг Хидеро оплачен сполна.

Хидеро не мог в какой-то мере не уважать ум Оды, но что делать с существом в белой шубе, явившемся в зал Гэ Тоси?

– В шубе! Ха! В шубе в разгар лета! – убеждал он себя, что это был наёмник, а никакой не злой дух.

Хидеро захлопнул дверцу низенькой холодильной камеры. Пива не осталось, придётся снова делать заказ.

– Это я следаку про шубу наплёл, – вёл он беседу с диктором на экране телевизора, работающего в беззвучном режиме. – А что я должен был сказать, что?! Про волка, про оборотня? Ты уверен, парень?.. Что киваешь, уверен, да?

Хидеро погрозил пультом экрану телевизора. Он сам не был уверен, волк там был или всё-таки обычный головорез, которому заказали пришить Тоси, а Киро оказался не в то время не в том месте. Может, какую-нибудь зарядку оздоровительную Тоси смог преподавать Киро, пожалев его, но Хидеро сам видел увечья парня. Такой не стал бы воином, ни за что бы не стал, вот и помер, защищая своего сенсея.

Хидеро сплюнул прямо на пол, этим жестом демонстрируя всё своё отношение к миру нечисти и духов.

– Нет этой нечисти! Нет и быть не может! Мой друг и соратник Киро мёртв, главное, что я – жив! Без Киро мне будет лучше! И без следака! Сам справлюсь, я из якудза! – разбил он ударом ступни настольную лампу и тут же пожалел, что придётся платить штраф арендодателю.

– Иду, иду! – крикнул он, когда раздался звонок в дверь.

К счастью, пиво доставили через десять минут после сделанного заказа.

Хидеро вышел за дверь и осмотрелся. На полу пакета нет, доставщика тоже. Он выглянул через раздвижные сёдзи для проветривания – никого. Только чёрная тучка нависла над крышей его временного убежища.

– Эй! – крикнул он. – Что за шуточки?! У меня оружие! Пошли прочь!

В противоположном конце коридора показалась молодая девушка.

– Прошу прощения, у вас тоже отключили воду? – прозвучал её взволнованный голос.

Она была худой и изящной. Хидеро мог бы соединить пальцы своих рук вокруг её талии. С длинных чёрных волос женщины капала вода, напитывающая её тонкий халатик с бретельками и бантиками. Формы женщины облепила влажная ткань, и теперь её грудь красовалась перед лицом Хидеро.

Она невинно покраснела, пробуя чуть прикрыться.

– Я выскочила из душа как была – в пене и с шампунем на голове, – смущённо улыбнулась она. – Вы не знаете, в доме не стоит никаких ограничений? А то у меня не течёт… совсем не течёт…

Голос соседки звучал чуть хрипло, таинственно, маняще.

– Я сделаю всё, госпожа, чтобы у вас потекло! – с наглецой ответил Хидеро. – Вы можете пройти в мою ванную, пока я проверю стояк! Точнее, трубу. Конечно, мне нужно проверить трубу!

– Вы так любезны! Благодарю вас, господин, – поклонилась она, и Хидеро поклонился в ответ.

Она остановилась, с тела её капала вода. Ещё бы! Такие длинные и красивые волосы – сколько они способны напитать влаги!

Она подняла его лицо за подбородок и посмотрела ему в глаза.

– Какие у вас чувственные губы, господин…

Незнакомка облизала свои губы и потянулась к Хидеро, но он опередил её и впился в алый рот, испытывая жажду по женскому телу, тем более столь соблазнительно влажному, больше раздетому, чем одетому.

Неужели боги вознаградили его этой встречей за сотрудничество со следствием? Вот что значит карма! Вот что значит совершить доброе дело! Слил информацию о друге (бывшем) – и тут же соблазнил красотку! Да у неё в объятиях Хидеро сейчас потечёт так, что она будет умолять его остановиться со своим стояком!

Девушка оказалась пылкой и ненасытной. Её язык проник столь глубоко, что ноги Хидеро подкосились. Она совершала языком манёвры высшего пилотажа: восьмёрки, дуги, пике вниз по его зубам. Хидеро впал в подобие гипноза. Он был бы рад, если бы она своим волшебным инструментом перешла к ласкам других точек на его теле, но девушку привлекал только рот, и увлеклась она настолько, что уже касалась нёба, доставая до глотки Хидеро.

Он закашлялся, попробовал отстранить страстную соседку. Его руки схватились за шёлковый халатик. Ткань надорвалась и треснула. Лицо девушки перекрывало обзор, но Хидеро и так понимал, что его руки не могут схватить её ни за плечи, ни за руки. От девушки осталась одна только бесконечная талия, а точнее – змеиное тело с женской головой.

Тело змеи обвило Хидеро тремя кольцами, и больше он не мог двигаться. Сомкнуть зубы тоже не получалось. Ощущение внутри рта походило на заморозку в кабинете стоматолога, только сильнее раз в сто. Хидеро не чувствовал ни щёк, ни губ. Он чувствовал змеиный язык, рухнувший в его желудок, и в глазах его от боли лопнули капилляры, стекая кровавыми слезами.

Хидеро сглатывал, срыгивал, задыхался, но всё ещё мог дышать. Это длилось до тех пор, пока изнутри не пронзила режущая боль. По глотке поднималось что-то тёплое, почти горячее, густое и жидкое, с таким знакомым запахом ржавчины. Так пахли костяшки Хидеро в детстве после потасовок с парнями в соседних районах – кровью.

Кровь не пересекла границу губ Хидеро. Незнакомка высосала её всю, словно наслаждалась «Кровавой Мэри», а точнее – кровавым Хидеро. Испив, причмокивая, парня до дна, она лизнула его по губе, забрав последнюю каплю.

Её звали нурэ-онна[21], или «мокрая женщина». Она была ёкаем, вернувшим стукачу его карму.

* * *

Спустя сутки Ода Нобутака получит сообщение ещё об одной смерти. Его стукач Тамура Хидеро был мёртв. Медэксперт сделал вывод, что причиной смерти стало тотальное обескровливание тела. Инструмент, похожий на насос с тонкими множественными проколами, вероятно, ввели через рот, но что это за устройство, определить не удалось.

Со слов очевидцев, над домом, где это случилось, двадцать минут висело низкое чёрное облачко.

Ода отодвинул бумаги.

– Чертовщина! Нет у якудза такой казни – кровь выкачивать!

Ода не удивился, если бы Триада, вычислив стукача, ликвидировала его удушением шёлковым шнурком или китайской казнью «Линчи» – «смертью от тысячи порезов». Палач должен обладать особым мастерством, нанося порезы с бумажный лист. Жертва не должна умереть от болевого шока слишком быстро. Порезов наносилось заранее оговорённое количество: восемь, двадцать – самые гуманные. Или тридцать шесть, семьдесят два, сто двадцать. Ода читал и о трёх тысячах надрезов, пока жертва всё ещё продолжала дышать.

– Ода-сан, ну что? Будешь решать ребус? – отвлёк его коллега, повернувшись из-за соседнего стола. – Шутка это или нет?

– Какой ребус, Рико-сан?

Он как раз переписывал адрес семьи Ито Нацуми, который прислала Мико.

– Который утром пришёл по почте. Судя по камере, установленной на патрульной машине, ученица младшей школы оставила записку. Сунула и убежала. Лица не видно. Мелкая. Только руки на камеру попали. А что в записке, никто разобрать не может. Каракули какие-то.

Ода открыл письмо и чуть ли не носом уткнулся в текст.

– Текст писал не ребёнок. И не каракули это, а «дзиндай модзи» – «письменность эры богов».

– Такой древний вид письма?

– Кто-то ставит под сомнение его существование, но это точно он. Мой брат Огава использовал такой в некоторых своих исследованиях.

– Ваш брат? А что он изучал?

– Всё, что не измерить орудиями труда человека. Фольклор, мифологию «Кодзики»[22].

Рико-сан подошёл к столу старшего следователя.

– Как бы прочитать эту записку, а? Обратиться к филологам и лингвистам?

– Это послание, оно адресовано таким, как мой брат.

– Исследователям мифов?

– Тем, кто в эти мифы не разучился верить, – вздохнул Ода.

– А-а-а… Ну и что тут написано?

– Здесь есть цифры.

Ода начал переводить, и у него получился ряд: 3842151401350.

– Номер телефона? Не похоже…

– Тридцать восемь и сто сорок, видишь? Это координаты.

– Как ты это понял?

– Это диапазон широт Японии. От 20 до 45 с юга на север и от 122 на западе до 153 на востоке.

Ода покосился на коллегу.

– Да и вообще, что ещё можно написать в записке, если просишь о помощи?

Ода обвёл 38 и 140 в круг и расставил знаки.

– Адрес, координаты… Зачем так сложно?

– Пока не знаю, Рико-сан.

Версия у него, однако, была. Как у полицейского у него должны быть версии причин чего угодно, даже причины присутствия чёрной тучи над местом убийства.

– Рико-сан, запроси сводку метеоданных. Село Окура – на него указывают координаты. Вообще-то это небольшой город, но кто-то до сих пор его селом называет. Три тысячи жителей, пять отелей, музей, туризм, природа, мостики, горы, чайные. И поля.

Именно в точку посреди поля уткнулась геометка, словно остриём выпущенной стрелы.

– Погода в Окуре? А за какой период?

Ода сверился с датой, когда был сделан снимок записки.

– За последние два дня.

– Спрашивают, устроит, если они всю префектуру Ямагата пришлют? – уточнил Рико-сан у старшего по званию, набрав номер телефона.

– Ямагата? – рассеянно ответил Ода. – Да, пусть присылают всё, что есть. Особенно грозовой фронт – был он зафиксирован или нет?

Ода смотрел на адрес старшеклассницы Ито Нацуми и село Окура. Одна и та же префектура. Совпадение? Что ж, в криминалистике любое совпадение – улика. И что-то слишком часто стало совпадать имя Ито Нацуми с творящейся чертовщиной. Если бы Огава был жив, он бы дал подсказку Оде, с чего ему начать, куда пойти, кого допросить.

– Пять грозовых фронтов! – крикнул Рико-сан. – Сутки назад были зафиксированы пять отдельных гроз над Окурой, но все короткие. И пяти минут тучи не задержались. Дождей не было. Только тучи.

– Пять… – содрогнулся Ода, предчувствуя, что, как в случае с Тамурой Хидеро, ждать ему пять тел в тех местах, где геометками убийства стали тучи.

Раз нельзя допросить тучи, придётся начать с Ито Нацуми…

Лето Красоты,

Туча над моим окном.

Лето проходит,

Но оно вернётся, брат.

Только уже не за мной…

2. Киро

Поломойка для якудзы

Моё имя Киро означает «господин света». Но судите сами, что светлого было у меня к семнадцати годам? Уродство, боль… А кроме того, месяц назад я умер, став добровольной жертвой ёкая.

Родителей своих я не знаю. Мне сказали, они умерли. Здесь всем так говорят, особенно если ребёнка подкинули на ступеньки, как меня. Одна из сотрудниц проговорилась, что выглядел я так, будто роды случились менее суток назад.

И я должен поверить, что, родив меня, за двенадцать часов мать и отец успели оба умереть, а меня кто-то доставил в приют? Я не поверю в эту ложь! Никогда! Меня выкрали и потеряли – вот во что я верю! А если всё правда и отец с матерью умерли, я буду мстить за них тем, кто сотворил это! Вот о чём я мечтал все сознательные годы в приюте. Оставалось только выжить в этих стенах и выбраться из этих же стен как можно быстрее.

Но с выживанием у меня что-то не очень. Ёкая, который убьёт меня вскоре, опередили трое парней. Все – мои одногодки. Их звали Мори Баку, Абэ Ао и Икэда Саку. Считая себя частью одного целого, они выкрасили передние пряди волос в белый, почти седой цвет. Баку, Ао и Саку проказничали все вместе, а вину на себя брал тот, кого поймали. Они считали себя втрое сильнее меня и… были правы.

Седовласые издевались над каждым, кто выделялся. Не повезло одиннадцатилетнему Гэну, который заикался. Ещё больше доставалось его брату Рэну, который мочил по ночам простыни. В этом списке для издёвок значился и я.

Седовласые гнобили меня из-за того, что по ночам я разговаривал во сне. Я будил их. Они слушали, что я говорю. Иногда били сразу ночью, иногда уже утром, передразнивая, копируя реплики из моего сна, не понимая, что слова их обернутся пророчеством.

– Заика Гэн, мокрый Рэн, а тебя, Киро, надо было не «господином света» называть, а «Нэмурэру Мори но Бидзё»[23], господином ночи!

Ао стянул за угол покрывало, которое я только что аккуратно сложил и выровнял палкой.

– Как там было? – зазывал Ао своих приспешников присоединиться. – Чё он там мычал полночи, а?

Ответил Баку, самый высокий и физически сильный из их троицы:

– «Смерть и смерть – не одно и то же!» – коверкал он голос. – Кретин! Смерть и смерть – это одно и то же!

«Там было не так, – вспоминал я сон. – Выжить и не умереть – не одно и то же. Так сказала девочка, приснившаяся мне».

– Я так не говорил. Этот бред как раз для тебя, Баку, ведь твоё имя означает «дурак», если назвать тебя «Бака».

Расплатой за выходку стали пара новых синяков, одна затрещина и рассечённая губа. Убежав в раздевалку физкультурного зала, я сел в угол, не позволяя себе плакать. Я смотрел на орнамент синяков – фиолетовая окантовка с синим центром по форме, так похожей на цветы сакуры.

Стоило закрыть глаза, и я увидел девочку из сна. Вернее, их было две. Они стояли спинами друг к другу. У той, что слева, по голове и плечам бегали мыши, но она их совершенно не боялась, а у той, что справа, были волосы цвета моих синяков. Возле её ног лежали лук и колчан со стрелами.

– Киро, – прошептала девочка с луком и стрелами, – ты видишь меня?

– Да. Я вижу вас обеих. Кто вы? Где я? Это же… не сон?

– Не сон, – кивнула она. – Будь сильным, Киро. Завтра будь сильным…

– Завтра? А что будет завтра?

Я пытался подойти к ним, но синие всполохи огня не позволяли мне. Огонь не обжигал, не травмировал, но и пройти сквозь себя не давал.

– Всё, что случится, Киро, поможет тебе выжить и не умереть.

– А есть разница?

Обе девочки наконец-то повернули головы и посмотрели на меня. У той, что была с мышами, глаза горели оранжевым светом, а у той, что со стрелами, – синим.

– Кто вы? – закричал я. – Кто вы такие? Что это за место?

– Там, где ты, его не существует, – синхронно ответили они. – Как не существует тебя там, где мы… оками.

– Киро! – разносилось эхом по пустому залу.

Седовласые нашли меня, и что бы ни произошло… я буду сильным.

Не в первый раз я видел во сне тех девочек. Я взрослел, взрослели и они. Но в ту ночь они впервые со мной заговорили.

* * *

Во мне не было жалости.

Она осталась там, на стене спортзала, в каплях коричневой крови. А напротив неё сидит оками, белый волк, и вспоминает эту историю.

Неудивительно, что капли здесь до сих пор. Их не смогли отмыть. Ведь мои одногруппники не учились у Гэ Тоси.

Никому в детстве я не позволил отмыть эту стенку, в которую меня впечатали лицом, раздробив нос. Началась драка. Меня не просто поколотили – меня четвертовали. Баку держал меня за руки, Саку – за левую ногу, а Ао – за правую. Они тянули в противоположные стороны, а когда уставали, опускали меня на пол, и я касался спиной тёплой плитки. Тёплой она была от сочившейся из моего разбитого носа крови. Седовласые продолжали дёргать и рвать меня, пока не выбили суставы плеч, бёдер, колен и локтей. Нанося побои, они кричали:

– Киро! Господин света! Чей ты господин? Чей ты сын? Урод! Урод! Уродец!

Врачи сказали, что обычному человеку, а тем более подростку, не под силу выдернуть руки и ноги и что я наверняка чем-то болен. Именно поэтому сухожилия так легко разорвались. Именно поэтому суставные сумки так легко разрушились. У детского дома не было денег на исследование моей болезни. Диагноз так и не поставили, если он вообще имел место быть. Мне выдали костыли, на которые я не мог опереться из-за выбитых суставов плеч, выпадавших из своих гнёзд раз в неделю. Когда такое случалось, я прикасался к суставам, обтянутым кожей, – гладким, словно скорлупа птичьей кладки.

Я представлял себя птенцом, тоже выпавшим когда-то из семейного гнезда. Во мне теплилась надежда, что приют – досадная ошибка. Что меня потеряли или выкрали. Что, рискуя жизнью, мать заслонила меня от убийц.

У меня не было фотоснимка и никакой зацепки о моём прошлом, кроме одного предмета. Это был огарок синей свечи. Оплавленный, старый, покрытый въевшейся в застывшие бугры воска пылью. Единственное моё наследство – потухшая свеча, погасшая путеводная искра…

Но моей ненависти будет достаточно, чтобы искра воспылала с новой силой! Из моих синяков вспыхнет такое же синее пламя! Разгорится пожар! Я представлял его и видел восковые лица обидчиков из приюта.

Продолжая лежать под капельницами на татами, я начал тренировать те суставы, которые не были повреждены. Всего их в теле человека более двухсот. Я быстро понял, что точно так же, как и крупные суставы, ведут себя все остальные. Перестав звать няньку, я стал сам вправлять их обратно. Через полгода я с лёгкостью мог «отпустить» любой сустав и вернуть его обратно, что делало меня похожим на желе или мешок с костями. Самой большой частью тела оставался череп, даже когда я отпускал челюстные суставы и рот мой опрокидывался к груди. Пару раз я напугал таким лицом мальчишек, обозвавших меня калекой, и продолжил тренировать фиброзную ткань, растягивая её.

До двенадцати лет я ходил с костылями под мышками, учился писать заново, выполняя домашнее задание по ещё недавно любимому предмету – математике. Я так привык к костылям, что, когда они стали мне не нужны, не смог с ними расстаться. Они стали маскировкой, моей засадой и прикрытием.

Каждый день я приходил в спортзал и любовался карими крапинками окислившейся крови. Каждая из них – моя слабость. Каждая – моя боль. Унижение, слёзы, обида. Теперь их нет во мне. Не осталось ни единой слезинки. Все они там, засохли коричневыми пятнышками на стене спортзала, оставив во мне белоснежно-чистую жажду мести, такую же белую, как полы в боевом зале Гэ Тоси.

С того дня моя улыбка возле стены, где я стал калекой, шокировала нянек, учителей и тех парней, которые меня изуродовали. Они сочли меня дурачком, а не просто убогим, решили, что удар головой об стену повредил мой разум.

Одни меня жалели, другие обходили стороной. Друзей у меня не было. Я не был нужен людям, а они – мне. Разве не это идеальная схема коммуникации, когда ты уже… не совсем человек?

Но… кто же я?

* * *

За два года я с лёгкостью натренировался отпускать и возвращать суставы на место даже на бегу. Мои руки становились длиннее почти вдвое, как и ноги. При этом я не терял способность передвигаться и мог пробраться в любую щель. Иными словами, мой череп становился узким и пролезал в десятисантиметровые лазейки.

В пятнадцать лет я сбежал из приюта, не взяв с собой и рисового зёрнышка. Только две мои клюки, которые у меня частенько отбирали, я оставил себе.

Себе я оставил и имена тех, кто сделал меня таким: Мори Баку, Абэ Ао, Икэда Саку. Пятнадцатилетним мальчишкой я не знал, найду ли их снова. Убью или помилую, когда доберусь до них? И какой смертью все трое умрут?

Ответы на эти вопросы я получу спустя два с половиной года, когда сам уже буду… мёртв.

* * *

Куда податься человеку без образования, но с навыками, как у меня? Разве есть ещё в Токио домушник, способный войти в квартиру через створку для кошки? А просочиться через сливную решётку?.. Я решил, что мой талант будет полезен среди якудза.

Много лет назад словом «якудза» называли проигрышную комбинацию в карточной игре или бесполезного человека. Таким для нормального общества был я. Лишённый связей, семьи, здоровья и хоть каких-то покровителей, которых другие в жизненном стартапе называют матерью и отцом.

Без образования не будет работы, без работы не будет карьеры, без карьеры не будет уважения и денег. Образование в старшей школе платное, а чем мне за него платить? Украденной из кошельков добычей, цифры которой в виртуальном мире я обменяю на цифры оценок и рейтингов успеваемости? Не уверен, что должность менеджера, хирурга, официанта или продавца поможет мне найти ключи к моему прошлому. Что означает огарок свечи? Кто те девочки из сна? Что за синее пламя огибает их ноги, не причиняя вреда?

Я откусил кусочек тамагояки – омлета на палочке.

– Ноги… Её ноги… – думал я о девушке из сна, возле ног которой лежали лук и стрелы.

Как и все парни моего возраста, я щекотал воображение красотой дзэттай-рёики[24]. У девушки из моего сна на ногах были чулки, но не из ткани… Я уверен, что это родимые пятна. Их густота от щиколоток уменьшалась. Выше колен они становились прозрачнее и реже. В прорезях синих тканей, вздымающихся вместе с огнём, я видел босые ноги. Кожа ближе к щиколоткам казалась совсем коричневой. Она была в пятнах, но они жались друг к другу так близко, что сливались в одно.

Зарисовав по памяти расположение пятен на ногах девушки, я приложил листы к стене, возле которой меня четвертовали. Каждое пятно моей крови совпало с рисунком ног той, чьё имя я так и не выяснил. На её кожу летела бы моя кровь, если бы она стояла возле той стены, где меня покалечили. Но там никого не было. Не призрак же она, в конце концов!

Кем бы она ни была, её зрачки пылали синим огнём, и она смотрела на меня, как воин, готовая сражаться. Её одежды из лёгких тканей перетягивал тугой кожаный корсет с кучей ремешков на плечах и запястьях. Волосы были короткими, едва касались плеч, и пряди выкрашены в тот же цвет, что и синий огонь.

Вторая девушка отличалась зрачками с оранжевым пламенем. Взгляд её был намного мягче и заботливее. Каждый раз, когда она собиралась произнести что-то, глядя на меня, чувство скромности не давало ей сделать это. Тонкие губы подрагивали. Длинные ресницы опускались. Вместо неё на меня глазели мыши, облепившие её стан, и пронзало чувство, что они пронзают мою душу рентгеном.

Не знаю почему, но я чувствовал себя спокойнее, когда видел во сне этих девушек, взрослеющих вместе со мной. Когда-то им было шесть, а сейчас – шестнадцать. Девушка со стрелами предупредила меня о нападении седовласых, но… видимо, помочь мне она не могла. Да и… существует ли она на самом деле?

Действительно, меня слишком часто били по голове. Я видел сны и персонажей из каких-нибудь комиксов. Помешанный на ногах, чулках и юбках (мне вообще-то шестнадцать!), грезящий о подружке с пятнами на коже (такими же, как отпечаток моей крови) – незримой свидетельнице моих мучений, обернувшихся для меня даром, – я быстро завоевал репутацию лучшего вора в Токио и привлёк внимание нужных людей из якудза.

* * *

Сначала меня заметили мелкие сошки, работающие на боссов. Их легко опознать по татуировкам. Якудза не скрываются ни от властей, ни от общества. У них свои кланы, эмблемы, офисы. Меня быстро взяли в оборот и дали первую работу.

Костыли и побитый вид сделали из меня человека, которого не поднимется рука заподозрить в дурном. Калекой притворялся я ловко. Если случалась погоня, то моё тело превращалось в пластилин, скрываясь под сливными решётками. Старые травмы и новые способности превратились в силу. Тело становилось похожим на желе, и я просачивался даже сквозь тюремные прутья. Я мог протиснуться и через жалюзи, не издав ни шороха. В домах, обставленных на европейский манер, я прятался под кроватями с щёлкой до пола менее десяти сантиметров, пока моя вытянутая рука длиной в полтора метра обшаривала тумбочку.

Теперь я был высококлассным домушником. Мы не воровали деньги. Якудза не бедствуют. Меня отправляли красть знания, бумаги, файлы, цифровые носители и флешки. Люди, которых я обворовывал, имеют отношение к политике и госструктурам.

Пользуясь случаем, я выискивал информацию и о себе – о мальчике Сато Киро. Всё, что мне оставили люди, бросившие меня на ступеньках приюта, – огарок свечи. Но никакая близость к властным структурам не приблизила меня к ответу на вопрос, кто я и откуда. Или что это за старая синяя свеча.

В первый год побега я обворовал офис приюта, а потом один из старших якудза пришёл туда с официальным требованием отдать мой файл. В нём не нашлось ничего нового. Только метрика с именем «Сато Киро», начирканным углём по куску пергамента, проткнутого булавкой.

* * *

Девушки из иного мира не снились мне год, пока однажды я не пробудился от крика.

– Киро! – выкрикнула девушка с луком, и в этот раз её стрела была направлена в меня, а кончик её горел синим пламенем.

Отпустив натянутую тетиву, она разлетелась синими лепестками, а стрела ударила меня в грудь. Чувствуя, как кольнуло сердце, я распахнул глаза и тут же дёрнул руку к шее. Верёвки с завязанным узлом вокруг огарка на шее не оказалось.

Мой сосед по комнате, который когда-то привёл меня в клан, сидел и крутил на пальце верёвку с моим огарком.

– Не расстаёшься с этой штукой. Что это за вещица? Дорогая? Старая, и воняет от неё!..

Ногти впились в простыни. Я выдернул суставы из плеча, локтя, запястья и нескольких пальцев и вырвал верёвку у него из рук.

– Никогда не прикасайся к ней! Никогда не бери то, что принадлежит мне!

Раздосадованный, он рухнул на футон[25] и закинул руки за голову.

– Нет здесь ничего твоего, парень. Всё, что у тебя есть, ты имеешь благодаря клану. А значит, всё твоё тоже принадлежит им… Так что, ценная вещичка? С первого трупа, да? Сохранил себе на память? Как его звали? Или… её?

– Я не убиваю людей, ты знаешь. Я ворую информацию.

Он стал изображать деревянными палочками мою походку, когда я применяю «в профессии» костыли.

– Ловко ты, сенсей Гэ Тоси оценил бы такой трюк.

– Сенсей? Кто он?

– Учит наших парней всем стилям боя сразу. Будо[26] преподаёт. Из его учеников лучшие телохранители получаются. Такие должности потом получают, у-у-у!.. Нам с тобой никогда так высоко не подняться.

– Боевые искусства? Где он учит?

Сосед надменно взглянул на меня.

– Ты что, собрался к нему в ученики? Ты, конечно, мешок с костями, но ты не воин. Радуйся, что хоть воровство тебе хлеб приносит.

– Адрес скажи, где найти сенсея.

– Не возьмёт он тебя. Никого не берёт.

– Почему?

– Тест какой-то пройти никто не может. Задание. А не пройдёшь – и учиться у него не сможешь.

– Задание? По нашей части?

– Я к нему не наведывался. И тебе не советую. Прогонит и палкой огреет вдобавок.

– Скажи адрес, я сам решу, что делать.

– Любишь боль?

Жуя митараси данго[27], громко чавкая, он продолжил:

– Подкину адресок… Мне до твоих оплеух нет дела, но и ты подкинь сплетен: кого грабишь следующим?

Сделка была честной, и я ответил:

– Я, Хидеро, граблю следователя Оду Нобутаку.

* * *

В тот же день я отправился в боевой зал искать Гэ Тоси. Как только Хидеро произнёс имя Тоси, свеча в моей руке стала мягкой, а кончики всех её четырёх фитилей метнулись синей искрой.

Нет… показалось…

А если нет, то почему синей? И огнива при мне нет. Не от воздуха же она чуть не зажглась…

Я выпил бокал пива в баре со «счастливыми кошками». Мне нравилось это место, потому что все кошки там не золотые, белые или красные, а чёрные, с озлобленными мордами, как постояльцы бара из якудза.

Бармен не позволил мне включить новости по телевизору и не дал сдачу, оставив себе на чай, а ведь в Японии это стыдно. Но он точно не японец, просто подрабатывает здесь как студент. Ещё и отобрал из рук статуэтку «счастливого» чёрного кота с двумя хвостами. Я дёргал его за лапу, а он двигал красными глазами и скалился на меня хитрым прищуром.

– Это не игрушка! И не продаётся! – добавил бармен, вырвав статуэтку, и я ушёл, решив, что всегда могу просто украсть всё, что пожелаю.

В зал к Тоси костыли я не взял. Нельзя показывать свои сильные стороны сразу, а моя слабость была моей силой.

Тоси вёл занятия в историческом районе, где каждое ремесло и торговая лавка передаются по наследству. Я терпеть не мог всю эту семейственность, потому отоваривался в супермаркетах, а питался в сетевых ресторанах. Глаза б мои не видели уважительные и благодарные жесты дочерей, кузенов и отцов за совместным приготовлением и подачей удона!

В зале было несколько площадок. Никаких железных тренажёров, только палки, набитые опилками кривые кожаные мячи и цепи, сплетённые, опять же, из кожи. Мальчишки лет семи упражнялись на деревянном манекене, старик-приживалка мыл пол. На татами работала пара хорошо сложённых молодых мужчин. Рельефные мышцы груди и торса, волосы заплетены в тугую длинную косу. Их удары были чёткими, ровными, казалось, что даже косы взлетают над их головами по единой для всех параболе, – этому их тоже обучил сенсей?

«Ну и кто из них Тоси?.. – думал я, разглядывая присутствующих – четвёрку, отрабатывающую удары, и пару мужчин в белых кэйкоги[28]. – Наверняка сенсей – один из них, но кто?»

Мне ответил старик, занимающийся уборкой, отжав тряпку в грязное ведро.

– Нету Тоси-сана. Что передать, когда вернётся?

– Я думал, он там… Кто-то из двух в кэйкоги.

Старик вытер пот со лба и улыбнулся ртом с парой золотых коронок.

– Там, да. Там будущие воины Тоси-сана, да. Лучшие воины, какие есть во всём Киото, во всей Ямато, – назвал он Японию словом из первого тысячелетия.

Небось и сам такой же древний. Убирается, смывает коричневые разводы с пола и тут же сыплет на вымытое свой дряхлый песок. Вон и руки дрожат, и пальцы синие на ногах, зубы в щербинах, а на мизинце не хватает двух фаланг…

«Якудза! Из бывших! – понял я. – Две фаланги отрубил – значит, совершил два проступка перед боссами, вот и стал поломойкой. Кто якудзе переходит дорогу, тому жизни нет».

– Передай сенсею, что я завтра вернусь. Учиться у него хочу.

Старик подвинул ведро, окатывая мои белые брюки, и я еле сдержал себя, чтобы на правах вора якудза не всадить ему оплеуху.

– Нет, нет! Не берёт Тоси новых! Смотри! Смотри, бойцы какие! Они готовы, а ты – нет! Ты бледный и сутулый! Позвоночник, как бонсай, кривой и короткий! Убогий ты, убогий и есть!..

– Со словами полегче, старик. Я якудза.

– Да все мы якудза, – пожал он плечами.

– Ты – нет! Ты мизинцы дважды резал! Значит, предал своего босса и якудзу!

– Ай, предал, не предал… Много ты знаешь, щенок подворотный? Проваливай!

Старик замахнулся на меня тряпкой, подняв её над головой на длинной палке. На белоснежную (брендовую и украденную) футболку закапала грязь, оставляя веснушки – чёрные пятнышки, точь-в-точь как моя застывшая кровь на стене спортзала в приюте. Точь-в-точь как пятна на ногах девушки с пылающим синим взглядом из сна. Точь-в-точь как в моих снах пятна застили свет, и я обрушился на старика с ответным ударом, переломив его швабру надвое. Он успел только схватить кусок тряпки и прикрыться ею.

– Поднял руку в первый раз – поднимай и во второй, щенок из подворотни!.. Ну, чего застыл? – расхохотался старик.

Он лыбился зубами и походил на сумасшедшего. Решив проучить его парой добрых пинков, я схватил палку из короба со снарядами и нанёс удар ему по коленям. Он прыгнул и даже изобразил неумелый старческий кувырок, похожий на падение, задел маты и начал растирать полученные ушибы, вереща и кряхтя:

– Ай, больно! Больно!

– Это только начало, дед.

Бойцы с косами, которые занимались на ринге, прекратили тренировку, а детвора и вовсе разинула рты, когда мы со стариком принялись носиться по залу. Он пытался пнуть меня, а я его. При том, что старик был вооружён только половой тряпкой, а я двумя палками, мне никак не удавалось хорошенько лупануть ему, хотя сам я получил уже более двадцати шлепков грязной тряпкой. Подобного унижения я не мог ему простить. Да ещё на глазах у лучших бойцов якудза.

Когда старик рванул к скамьям, я отпустил суставы из суставных сумок и на шпагате, какой и не снился ни одной гимнастке, проехал под лавкой, разметав по плоскости и череп, и позвоночник. Когда танцор или спортсмен тянет ноги в шпагате, он чувствует натяжение и применяет силу, выдержку, упорство. А я был желе. Ноги отстёгивались и пристёгивались, будто на конструкторе из человеческих кусков. Детвора визжала, поддерживая меня, а старик визжал от ужаса.

Он не ожидал, что я выкачусь из-под лавок и огрею его палкой по спине. Но и он не отставал в ударах. Теперь он знал секрет моей силы, и тряпка его превращалась то в нунчаки, то в кагинаву, верёвку с крюком. Его хлёсткие удары исполосовали мою фирменную футболку до дыр. Я чувствовал солоноватый вкус крови из надорванной губы и не мог поверить, что получаю эти травмы от соприкосновения с тряпкой. Волосы повисли сосульками, на вечно сухих висках проступил пот, поддерживаемый кипящей во мне ненавистью.

В конце концов я и вовсе перестал попадать по старику, и до моего озверевшего ума стало доходить, что он не такой уж и обычный поломойка. Он притворяется. Как я. Всё это время он притворялся, гонял меня по залу, как щенка, за половой тряпкой. У меня была лидирующая позиция, но, скорее всего, старик поддался, чтобы я быстрее сообразил, что за игру он устроил. Всё это время он меня тестировал.

Я сложил руки вдоль торса.

– Вы! Тоси! Это вы!

– Ну а кто же ещё, щенок подворотный!

Он ударил меня по ладоням тряпкой.

– Перестань! Не на параде! Заставил старика побегать – ишь! Выкрутасы устроил!.. Заниматься! – рявкнул он, и недавние зрители тут же вернулись к тренировке с удвоенной силой.

Придурковатость старика исчезла. Он больше не выглядел полоумным и внушал некий ужас своей скоростью и умением атаковать подручным хламом. В глазах его я рассмотрел красные кровоподтёки, которые быстро исчезли, пока он тряс седыми прядями и бородой, дотягивающейся ему до пояса.

– Кто выдернул их тебе? – ткнул он поочерёдно на все мои суставы.

– Трое парней из детского дома.

– Имена их помнишь?

– Да.

– Убить их хочешь?

– Д-да…

– Врёшь?

– Нет. Я хочу убить тех, кто сделал это.

– Хочешь убить тех, кто сделал тебя сильнее, чем ты был? Зачем же?

Я замешкался, боясь провалить тест.

– Зачем тебе мои знания, щенок?

– Потому что… мне мало.

– Мало быть лучшим вором якудзы?

Он уже знал, кто я. Всегда знал, с первой минуты, как я появился в зале.

– Мало быть калекой, мало быть вором… Я должен выяснить правду о себе. Откуда я взялся.

– Здесь, – кивнул он на зал, – ты собираешься искать своё прошлое?.. Уходи, щенок!

– Нет, не уйду!

Я склонился в самом низком почтительном поклоне, за что снова получил тряпкой по макушке.

– Опять? Я старик и мою полы, а ты лучший вор якудза! Не должен ты склоняться передо мной!

– Не важно, кто я, а кто вы. Важно, что вы умеете. Я кланяюсь вашим знаниям.

– Раз не важно, чего ж ты к прошлому так липнешь?

В моих глазах кольнуло. Нет, только не слёзы! Их никогда не будет!

Я рухнул на колени.

– Потому что чувствую, что мне мало. Знаний мало. Способностей мало. Я должен найти… что-то. И я не уйду. Я знаю, что должен быть здесь. Знаю, что должен учиться…

– Говори! – велел он не останавливаться. – Всё говори! Обо всём, что на сердце и на душе!

– Я вижу странные сны. Вижу двух девушек.

– Лучше бы их было три… Красивые? Ты любишь одну из них или обеих сразу?

– Я… я никого не люблю! Девушки снятся мне. Их окружает синий огонь.

– Синий огонь…

От меня не скрылись его интерес и дрожь в голосе.

– И что огонь?

– Он не обжигает. Я смотрю на него и испытываю грусть.

– Этого мало, – отвернулся Тоси. – Мало, чтобы стать моим учеником. Огонь, девушки… Скажи всё без утайки или убирайся, щенок!

У меня остался последний козырь правды, о которой не знал никто, кроме меня. Я достал огарок синей свечи с четырьмя фитилями на верёвке.

– Вот. Это всё, что было при мне. Родившись, к закату я уже был подброшен в приют. Когда Хидеро произнёс ваше имя, на фитиле вспыхнули синие искры. Поэтому я здесь. Я слушаю подсказки свечи.

– А подсказки девушек? Их ты слушаешь?

– Они… редко говорят со мной.

– Так заговори с ними первый… Тебе придётся сделать выбор, щенок.

– Заговорить или нет?

– Выбор между одной и второй.

– Их не существует, они просто сон… И глаза их в огне.

– А мы разве явь?

Я замер в ожидании очередного шлепка, но в последний момент сенсей увёл удар в сторону.

– Чтобы видеть, научись смотреть. Иди, возьми себе в учителя одного из моих учеников. Лучшего ты не найдёшь.

Я мотал головой, прокручивая то, что только что случилось. Каким я видел сенсея, и чем он был занят, когда я пришёл.

– Они не смогут научить меня, сенсей.

– И что же есть такое, что им не под силу?

Я посмотрел в его глаза и произнёс:

– Они не научат отмывать с пола разводы… крови.

Старик потрепал рукой бороду, смерил меня взглядом, чуть ли не носом поводил и кивнул.

– Пройдёшь медкомиссию – потом возвращайся. Я научу тебя.

– Научите меня айкидо, дзюдо, дзю-дзюцу, кэндо и карате?

– Научу тебя полы мыть, тупица! Сам же попросил!.. И выжить научу. – Он постучал кулаком мне по макушке: – Когда придётся умереть.

3. Киро

Хрустальные саркофаги и туалетные тапочки

Прошло два года моего обучения у сенсея Тоси. Он мало говорил, и мне это нравилось. Вместо слов он использовал боевые стили. Ими он выражал эмоции, настроение, и однажды я понял, что сенсей рассказывает мне истории, а не просто учит «выживать», как он это называл.

Сенсей передавал мне знания будо, для которого состояние души не менее важно, чем состояние тела. Будо – это путь, жизнь, в которой не обойтись без эмоций, без прощения и вины, без долга и подчинения, без наказания за проступок и похвалы за подвиг. Я предпочитал учиться будзюцу, боевой технике и боевому искусству бугэй. А ведь в Японии насчитываются тысячи боевых стилей и школ.

Сенсей Тоси учил меня Тэнсин Сёдэн Катори Синто-рю – одному из старейших боевых искусств, зародившемуся в 1447 году и ставшему образцом будзюцу, – показывал элементы баттодзюцу. Левое колено его стояло на татами и было направлено в сторону. Правая нога вытянута вперёд. Возле колена рукой сенсей прикасался к татами, голова его была опущена, а левая рука держалась за ножны. Описав правой рукой круг, сенсей опускал ладонь на рукоять и разрубал катаной воздух, опустившись на левое колено. Встав на ноги, он делал движение, словно протыкал незримого врага катаной, после чего поднимал меч до уровня плеча и снова опускался на колени и мыски пальцев ног.

Скорость движений сенсея возрастала. Вот он предо мной – и вот уже слева. И тут же справа и спиной ко мне. Я видел сразу четырёх Тоси. Он перестал быть человеком. Да, я тоже мог выдёргивать суставы, удлинять руки и ноги и проникать в щели, но эти умения были вызваны травмой и долгими тренировками.

Я покосился на поднос с чаем, выпитым перед уроком. Что он туда добавил? Почему у меня в глазах… четверится?

Четыре Тоси обвели вокруг себя катанами, и татами обдало холодным синим огнём. Вместо снопов искр из пламени рвались синие лепестки сакуры. Они образовали круг, достаточно широкий, чтобы в него мог пройти человек. Чувствуя, что моё «мало» получит чуть «больше» в этом круге, я встал с татами и шагнул внутрь вихря синих цветов. Озираясь по сторонам, я пытался понять, где оказался. Это мир духов? Мир больничной комы? Как понять разницу?

– Гробы!

Я отшатнулся, когда в полумраке помещения руки нащупали холодный саркофаг из стекла. В груди стало жарко, и я поскорее вытащил огарок синей свечи на верёвке. Четыре её фитиля самопроизвольно воспламенились. Воск не капал, но разве мог я думать сейчас, почему свеча не тает? Я мог думать только о том, что озарило синее пламя.

В помещении без окон вокруг меня стояли на высоких тонких ножках десятки, а то и сотни стеклянных саркофагов. Внутри них покоились тела девушек. На каждой – сложная, богато украшенная причёска. Некоторые саркофаги были подвешены на тонких золотых цепях к потолку. Днища их были прозрачными, и сквозь некоторые щели пробивались длинные чёрные пряди волос тех девушек, у которых они остались распущены. Многослойные кимоно покрывала накидка утикакэ, обшитая по подолу алой тканью.

– Невесты! – сразу понял я по одежде, кто лежит в этих прозрачных гробах.

Единственное, что мне никак не удавалось рассмотреть, – это лица девушек. Казалось, все они покрыты масками, вышитыми из ткани… Точно. Маски повторяли румянец, брови, ресницы и алый цвет губ.

Что это за обряд? Почему их… «забальзамировали» всех вместе в этой комнате?

Один из саркофагов был огорожен золотыми лентами, закреплёнными крест-накрест, и стоял поодаль от остальных. Но выяснить, кто в нём и почему саркофаг задвинут в угол, я не успел.

По залу разлетелось эхо голоса:

– Прошу! Прошу! Все, проходим сюда! Вот так! Никто не забыл надеть тапочки? Если в группе есть иностранцы, прошу вас поднять руку в знак того, что вы сменили обувь и смогли прочитать без затруднений объявление о правилах посещения!

Иностранцы… тапочки…

Я вжался в отдалённую часть зала, туда, где была ширма. Свечу погасить не получалось. Казалось, она сама решала, когда гореть, а когда гаснуть.

Женщина продолжала голосить про тапочки:

– Туалетные тапочки находятся слева и справа от кассы, а тапочки для сувенирной лавки – возле главного входа!

«Сувенирной лавки? Я что, в музее? И что это за выставка? Куда меня занесло?» И самый главный вопрос: как объяснить, кто я, когда меня обнаружат? Притвориться иностранцем? Я-то как раз, в отличие от них, не был в сменных тапочках, за что тут же испытал угрызения совести. Воровство нисколько не трогало струны моего стыда, став ремеслом, но нарушать правила музея мне было неловко.

– Сора! Иди сюда! Посмотри… Жуть, правда?

Недалеко от меня две старшеклассницы уставились на подвешенный на золотых цепях саркофаг, из которого свисали чёрные пряди волос длиной в метр.

– Ужас, – согласилась та, которую звали Сора. – Спорим, не допрыгнешь? Кто первый коснётся, тот покупает другой футболку в сувенирном! Давай, Сумико! Допрыгни! Коснись её волос!

Девушки начали скакать, пробуя дотянуться руками до локонов. Мне здесь до чёртиков жутко, а эти две резвятся? Может, я попал в музей подделок? Куда-то вроде комнаты страха?

– Прекратите! – раздался третий голос. – Вы беспокоите их! Самим понравится, если вас за косы будут дёргать?

– У кого это голос прорезался? Смотри, Сумико, наша серая мышка, оказывается, умеет говорить!

Девушка, вступившаяся за саркофаги, стояла ко мне спиной. Я видел два пучка волос, школьную форму с серой юбкой плиссе и сжатые в кулаки ладони. «Чёрт… Только бы девчонки начали рвать лохмы друг другу, а не… ну не знаю… манекенам… чем бы они ни были».

Но Сумико и Сора сразу потеряли интерес к однокласснице, и со второй попытки руки Соры дотянулись до цели и выдрали клок чёрных волос. Цепи саркофага издали звук, похожий на человеческий женский стон.

– Ай! За кольцо эти лохмы кукольные зацепились! – начала озираться Сора, пытаясь понять, не заметила ли экскурсовод её шалость.

Сумико схватила половину пряди.

– Всё равно они неживые! Дай мне сувенирчик!

«Это радует, что неживые… Пора отсюда выбираться. Интересно, как открыть цветочную воронку обратно в зал Тоси?.. Боги, что я несу!»

Когда я шагнул от стены, девушка с пучками на макушке обернулась.

– Симатта[29]…

Эта была девушка из моего сна. Та, на плечах которой сидели мыши. Глаза её полыхнули оранжевым, губы сжались от удивления, что я здесь. Как и у меня от удивления, что она здесь.

Что-то коротко лязгнуло за спиной школьницы, подошла учительница, и наш с девушкой зрительный контакт прервался.

– Мэй-сан, не отставай от группы. Ты не видела Хигу-сан и Сасаки-сан?

– Нет, не видела. Здесь их нет, – ответила девушка, чьё имя я теперь знал.

Её звали Мэй, и она не сводила с меня взгляд, отвечая учительнице. Женщина посмотрела в ту же точку, что и ученица, но для неё я был прозрачным и невидимым.

– Идём, Мэй-сан, – позвала её учительница, поёжившись. – Интересно в Окуре, но жутко, разве нет?

Девушка пожала плечами.

– Мне всегда недостаточно знаний. Теперь моё «мало» получило чуть больше, – озвучила она мою мысль в тот момент, когда я шагнул в круг из синих лепестков.

Она моргнула, прошептав: «Помоги мне!» – и меня впечатало в стену, ставшую воском, а потом синим вихрем лепестков.

* * *

Открыв глаза, я понял, что лежу щекой на дощатом полу. Голова прижата к ведру, в руке я сжимаю влажную тряпку. Вокруг никого. Ни учеников, ни сенсея. Только отпечатки босых ступней коричневого цвета, зашлёпавших весь пол. Зная, что нельзя оставлять ни пятнышка, мучаясь головной болью, я приступил к уборке.

Закончил на рассвете, когда из офиса, расположенного над лестницей, вышел сенсей и протянул на подносе небольшую чашку чая.

– Я выпью, и вчерашнее повторится снова?

– Упадёшь ли ты в обморок на тренировке? – пожал он плечами. – Всё это твой дух болезненный, – ткнул он пальцем мне в грудь. – Потому что нормальные люди не вырывают себе руки и ноги, когда им захочется.

– Сенсей, вчера я… провалился куда-то. И узнал имя девушки из сна.

– Куда же ты провалился? В кроличью нору? В дыру? В круг?

– В круг?

– Всё во вселенной состоит из кругов судеб и предназначений. Иной раз круги наслаиваются, соприкасаются, путаются между собой. Некоторые замыкаются сами. Другим нужна помощь.

– Я был в круге из синих лепестков сакуры, а потом… в Окуре. Так учительница назвала деревню. И там висели саркофаги с девушками – не то мумиями, не то манекенами… Её зовут Мэй.

– Мумию или манекен?

– Девушку из сна. Не ту, которая с луком и стрелами, а вторую, с мышами на плече. Она видела меня. Глаза у неё были… как огонь.

– Встретишь ты её! Всё равно встретишь! – смеялся учитель.

– Как мне её найти?

– Как все ищут. Как все…

– В интернете?

Я приготовился получить классический шлепок тряпкой по макушке. Тоси посмотрел на меня как на хикикомори[30].

– Как все – такие, как ты!

– Больные?

В этот раз шлепок достиг своей цели.

– А ещё владеешь синей свечой с четырьмя фитилями… – покачал он головой. – Кто-то рождён, чтобы на метровый пьедестал подняться, а кому-то и вершины Фудзи недостаточно.

По своему обыкновению, Тоси ответил на мои вопросы набором боевых элементов, похожих на танец, полёт, скольжение и медитацию. Я повторял, запоминал движения с точностью до самого мелкого колыхания обрубленных мизинцев. Единственное – хоть я и был в пять раз моложе сенсея, уставал в пять раз быстрее, чем он.

Тоси не останавливался три часа, пока на последнем издыхании я наконец не рухнул на татами, задыхаясь и кашляя. В гло́тке стало тепло. На татами и мои руки брызнули веснушки алой крови.

Вместе со мной остановился и сенсей, и из его рта вырвался рык, похожий на гортанный вой:

– Пор-р-р-ра!

И тут вместо учителя на меня уставился белый волк с горящими алыми глазами. Может, мы каких-то микробов пятисотлетних надышались, когда зажглись четыре фитиля свечи, или нужно купить другое чистящее средство для полов?

Я отполз подальше от волка.

– Сенсей! Что происходит?!

– У тебя нет времени, Киро. Пора тебе узнать, кто я.

– У меня полно времени!

Я не верил, что веду беседу с оборотнем. Волк был в три раза крупнее обычного, с его морды свисал длинный мех, точь-в-точь такой, как борода сенсея. Пасть его горела алым, как и его глаза. Шерсть на загривке встала дыбом. Коричневая слюна закапала весь пол, который я оттирал до блеска после каждой тренировки.

– Завтра ты попросишь о смерти, Киро, и станешь оборотнем вместо меня.

– Нет! Я не собираюсь просить ничего такого, сенсей!

Волк огрызнулся и одним движением лапы повалил меня с ног, едва мне удалось подняться.

– У тебя нет выбора. Выжить и не умереть – не одно и то же.

– Бред!

Я схватился за голову. Тоси слишком часто лупил меня тряпкой по голове. Наверное, повредил какой-то нужный мозжечок…

– Или я тебя убью и ты выживешь, или ты просто умрёшь.

– Какая-то странная логика – жрать меня, чтобы спасти!

– Что мне жрать? Твои мослы и твой яд?

– Яд? Какой яд? В чае, да?

– В твоей крови, Киро. Я Оками, хранитель священной рощи и храма Ёцумо. Мне подчиняются нурарихёны, верховные демоны-ёкаи. С моей смертью ты получишь мою память и все знания, Киро. Только так ты найдёшь ответ на вопрос, кто ты и в чём твоё предназначение… Я ждал тебя, Киро, всю свою жизнь более пяти столетий.

– А просто так не можете сказать мне, сенсей? Если знаете, скажите, и убивать меня не придётся!

– Чтобы услышать, научись слушать.

– Но я не понимаю!..

– Вот мой последний урок, Киро. Ты попросишь, и я убью тебя. Ты станешь оборотнем, займёшь моё место и узнаешь правду о синей свече, о твоём огарке. Или я просто так расскажу тебе эту правду, и через сутки ты умрёшь зря.

– Смерть – расплата за знания?

– Смерть, Киро, – расплата за грехи твоих предков. То, что в детском доме тебе так легко выдернули суставы, означает болезнь. Ты не совсем человек, Киро, поэтому научился управлять собственными костями, стал вором. Но от этого жизнь твоя не стала длиннее. Забыл, как быстро ты устаёшь? А про медкомиссию два года назад тоже забыл?

Теперь я вспомнил, что результаты анализов и проверок сенсей мне так и не показал. Какие ещё нужны доказательства, помимо моего кровавого кашля, что со мной давно что-то не так?

– Если выживу я, то вы умрёте! Кто у меня останется? Кто?! У меня никого нет!

– Ты встретишь стаю, Киро. Ты объединишь их.

– Кого «их»?

– Наследников самураев. Ваш долг – исполнить волю духов и людей, завершить начатое праотцами. И ты, Киро, должен завершить обучение, получить мою силу и знания. Тогда ты сможешь…

– Выжить и не умереть?

– Попроси убить тебя, Киро. Я не могу сделать это сам.

– Не могу! Я не хочу, чтобы вы умерли!

Впервые за восемь лет слёзы хлынули из моих глаз.

– Тогда всё решит бой.

Я подобрал палку.

– Тоси-сенсей всему меня научил, оборотень.

– А кто, по-твоему, научил Тоси-сенсея?

Ёкаю хватило мгновения, чтобы перекусить палку, а потом и кожаный мяч щёлкнуть, как фисташку, и одним укусом напополам разгрызть лавку. Каждый удар его когтистой лапой разрывал на лоскуты татами.

– Прекрати уродовать зал! Здесь душа сенсея!

Я не мог удержаться от удовольствия пнуть его хоть чем-нибудь, но под рукой у меня осталась только свеча, которую я швырнул оборотню в лоб. Тот взвизгнул блохастым кутёнком и исчез, оставив клоки шерсти и лежащего лицом вниз Тоси.

– Сенсей!

Я перевернул его на спину и заметил нехилую шишку посреди лба. Впервые за все практики мне удалось нанести сенсею реальную травму, и сделал я это огарком свечи.

– Киро… оборотень…

– Как его убить? Скажите мне, как его убить?!

– Невозможно живому убить мёртвое, Киро.

Я держал его голову на коленях. Тоси тяжело дышал и еле смог открыть глаза.

– Сила ёкая питает меня пять столетий, Киро… Я был одним из них, Киро. Был одним из четырёх самураев, начавших «Хяку-моногатари». Ты слышал о ней?

– Эта старая игра, когда рассказчики зажигают сто свечей и по очереди рассказывают страшные истории о сверхъестественном. Рассказав одну историю, они задувают свечу. И когда погаснет сотая…

– …духи, о которых было поведано, окажутся среди живых. Злые духи, Киро. Те, которые убивают любовь.

Не могли эти духи убить не любовь, а что-то на самом деле ценное? А что? Что для меня было ценным? Кажется, из-за своего уродства я так и не научился никого любить и ценить. Банда седовласых Баки, Ао и Саку всё ещё была жива только потому, что их измывательства сделали меня лучшим вором якудза.

– Я никого не люблю, сенсей.

– Пока не любишь. Но ты встретишь их.

– Кого «их»?

– Друзей, воинов, особенную девушку, которая будет смотреть не на тебя, а в одну с тобой сторону… Твой огарок, Киро, – от свечи «Хяку-моногатари». Тогда мы, самураи, по очереди читали свиток с кайданами.

– Свиток?

– Мы читали его, передавая друг другу. Остановиться не было никаких сил. И вот был начат сотый кайдан… Сотый кайдан, Киро…

Тоси набрал побольше воздуха, чтобы хватило сил на объяснение.

– В «Хяку-моногатари» играют, когда лето становится невыносимо жарким. Когда ноздри слипаются от настолько раскалённого солнцем воздуха, что и ночью он не может остыть. Присутствующие слушают, а по коже у них бегут мурашки от страха, и тело охлаждается. В Обон мы подожгли сто свечей и принялись читать. Никто никогда не слышал жуткие истории, записанные в нём. Я помню, как дрожал в тридцатиградусный зной от ужаса и не мог поверить в ёкаев и в то, как они убивали… Я не мог поверить ещё очень долго, пока не нашёл способ передать своё знание о том, как стать ёкаем… и дожить до этого момента.

Он закашлялся.

– Тише, молчите! Я найду врача! У якудза лучшие клиники, те, кто должен нам, вылечат вас.

– Нет лекаря для ёкая, – улыбнулся он.

– А если это не я? Сенсей… что, если я просто подкидыш с неизлечимой болезнью?

– У тебя огарок, Киро. Твоё рождение помнят нурарихёны. К тебе приходят потомки.

– Кто?

– Девушки в твоих снах.

Тоси задыхался. Его кожа начала синеть возле губ, а под глазами проступили лабиринты путаных синих вен, каждая толщиной с карандаш.

– Сделай, что велел тебе Оками. Освободи меня и спаси себя. Плыви по воде, а не тони в ней. Стать Оками – твоя единственная лодка. И спасение.

– Я не позволю воде потопить мою лодку, сенсей. Я буду плыть, а не тонуть в том, что знаю теперь.

Тоси улыбнулся и прикоснулся к моей макушке. Без удара. Его касание было тёплым и ласковым.

– Ученик, ставший мудрее учителя, – это ли не исполненный долг сенсея.

* * *

Тоси велел мне закрыть всё изнутри, вылезти через окно и повесить объявление, что в помещении морят клопов. Я выполнил, что было велено, и на следующее утро вернулся в зал. Влез я, как и вчера, через окно. В этот раз при мне было оружие – две катаны и два револьвера. Я не знал, пригодятся ли они в борьбе с оборотнем, но не мог явиться к нему безоружным.

В зале стоял всё тот же бедлам, что и вчера. В небольшом кабинете в пристройке второго этажа горела настольная лампа. Я поднялся по ступенькам, крикнув:

– Сенсей! Вы здесь?

– Тоси больше нет, – ответил знакомый хриплый рык. – Есть только я.

Он опустил взгляд на моё оружие.

– Продырявишь шубу, а тебе ещё донашивать её за мной.

Я направил на него заряженный наган.

– Что будет, если я выстрелю в тебя?

– Скорее всего, я умру. Смотря куда ты попадёшь.

Он подвинул лапой ворох бумаг.

– Но тогда и у тебя не останется шанса выжить.

Я поднял бланк с красным крестом и быстро пробежался по тексту. Это были результаты медкомиссии, которую Тоси заставил меня пройти перед обучением. В заключении говорилось, что диагноз необратим, опухоль неоперабельна, прогноз продолжительности жизни – до двух лет. Дата говорила о том, что заключению этому как раз два года. Я выронил бланк.

– Он два года молчал об этом! Тоси-сенсей молчал!

– Теперь ты готов… Посмотри, как дрожат твои пальцы. Спустить курок тебе будет стоить тех же усилий, что поднять тридцать каммэ[31]. Но, – вздохнул он, – выбор за тобой. Если ты не попросишь, я не убью тебя. Только мои знания хранителя священной рощи подсказывают, что девчонки без тебя не выживут. Особенно несладко будет той, с красными пучками. Милая она, наивная. Мечтательница.

Я вспомнил, как она прошептала «помоги мне» в зале с подвешенными саркофагами.

Оборотень повернулся ко мне спиной, собираясь уйти.

– Постой! – крикнул я. – Я готов. Отпусти душу Тоси-сенсея и возьми мои душу и тело, ёкай. Убей меня. Сделай это. Я прошу тебя меня убить! Слышишь?

Он почесал задней лапой ухо и потряс мордой.

– Чего так орать… Я слышу, как дышит филин в десятке ри[32] отсюда, а ты разорался.

Морда его расплылась в улыбке, и на мгновение я увидел Тоси. Мой учитель улыбался, склонясь передо мной в медленном поклоне.

Я смотрел в его глаза, в два алых огонька, когда раздались два выстрела. Из того самого нагана, который я принёс. И теперь своими алыми глазами я смотрел на две дыры в простреленных глазницах Тоси. В своей руке я сжимал оружие, а хвост мой оставил за собой коричневые борозды и подтёки, которые никто и никогда не сможет отмыть.

* * *

Неделю или больше я скитался… не знаю где. Кажется, в лесу. Мне нужно было свыкнуться с тем, во что я превратился. Уместить поток знаний, обрушившихся на меня. То, чего я никогда не умел, удавалось с первой попытки. То, чего никогда не знал, разрывало мозг. Из носа шла кровь. Меня рвало от грибов и ягод, а потом я задушил пару скворцов и проглотил их целиком. Я слышал сердцебиение человека за двадцать ри[33]. Мог бегать вертикально по стволу дерева и стенам домов и даже небоскрёбов из стекла и бетона. В голове роились знания древних текстов: рецепты отваров, дарующих исцеление, заклинания духам-помощникам, имена ёкаев, живущих по ту сторону синего пламени и в священной роще храма Ёцумо.

– Синее пламя, – пробормотал я, – сотая свеча ёкая…

Одно из самых ценных знаний, что я получил в шкуре оборотня, – правда обо мне и других потомках, спрятанная в сотой свече.

В игре, начатой самураями пять столетий назад, осталась непотушенной последняя свеча. И она всё ещё горит. А значит, игра ещё не закончилась. Что ж, я продолжу её. Разыщу наследников остальных самураев. С ними я доберусь до истины, как завершить начатую предками игру так, чтобы никто не умер.

Достаточно Киро Сато.

Теперь я Оками-бакэмоно, волк-оборотень.

* * *

С лёгкостью заполучив деньги, воруя теперь как ёкай, я решил заняться собой в лучшем пентхаусе города. Заказал сырые стейки, ведро яиц и миску воды – точнее, тазик, – вызвал лучших парикмахеров, швей и стилистов, сменил имидж, привёл в порядок тело, волосы, кожу, ногти и гардероб. Внешность моя изменилась. Раньше я был ниже и шире. Волосы были чёрными. Теперь пряди обрели белый цвет в тон шкуры волка. Я стал выше и тоньше. Движения стали более плавными, словно я жил не в детском доме и на улице, а воспитывался как принц. Осознавая собственную силу и неразумную примитивность людей, я не скрывал своего высокомерия. Всё-таки я ёкай, а значит, не обязан быть добряком. Но люди не боялись меня. Они ко мне тянулись, повинуясь скрытым во мне магнетизму и обаянию, и усилий для этого я не прикладывал никаких.

Я выкупил старинные книги и свитки. Память позволяла мне запоминать тексты с первого прочтения. Теперь я владел информацией и выяснил имена тех самураев, которые начали опасную игру пять столетий назад. Но был момент, объяснить который я не мог.

Игра не была запрещённой. Она была популярной. Все играли в неё. Писали сборники кайданов, собирали страшные истории. Почему же в игре этих самураев что-то пошло не по плану? И при чём здесь я и их потомки? Про какой яд в моей крови говорил Тоси?

Думая о девушке, которая шёпотом молила меня о помощи в зале с саркофагами, я пересёкся взглядом с сотрудницей салона красоты, подпиливавшей мне твёрдые ногти.

– Пластина у вас, господин, сильная и ровная! Никогда таких ногтей не встречала!

Я дёрнул губой, отчего она покраснела и сразу же задела пилкой мою кожу вместо ногтя. Рухнув руками вперёд, она принялась извиняться, а я слизнул с пальца сладкую алую каплю.

Мой взгляд оказывал на людей эффект покровительства. Раньше такого не случалось. Девушки тряслись в моём присутствии, мужчины выпрямляли спины и кланялись с натянутыми, как струны, руками и шеями. Каждый, кто на меня смотрел, пытался понравиться мне, получить благосклонность, хоть улыбку или кивок.

Я не понимал, почему так происходит. Может, во всём виноваты деньги? Я купил самую дешёвую одежду, извалял её в грязи и прошёлся так по городу. Всё повторилось.

От меня не шарахались. Две светские дамы предложили составить им компанию на ужине с караоке, а бармен не взял денег за заказ, сказав, что по четвергам всё бесплатно. Ну конечно! Я был в этом баре «счастливых злых кошек» во все дни недели, и никто никогда не наливал бесплатно!

В отражении погашенного экрана телевизора я видел свои белые как снег волосы. Такого цвета шкура у волка. Определённо, мои повадки и движения тела изменились. Я перестал испытывать слабость, которую два последних года списывал на усталость и жизнь в обрывках сна и бодрствования.

Если бы не оборотень, меня не стало бы в ближайшие дни. Но теперь я мог осуществить всё, что задумал. Теперь я знал всё, что узнал Тоси за свою пятисотлетнюю жизнь.

И было в этих знаниях то, что пугало даже меня – зверя и якудза.

– Хотите посмотреть новости? – суетился бармен, заметив, что я уже десять минут молча пялюсь в чёрный экран и, видимо, из скромности не решаюсь попросить включить телевизор. – Вот! Включил! Прошу, господин!

Лучше бы он этого не делал.

На новостном канале показывали меня самого в квадратном уголке фотографии. Диктор вещал, что «Сато Киро, принадлежащий к якудза, застрелил тренера и владельца спортивной секции Гэ Тоси, прострелив ему обе глазницы. Мотив преступления выясняется. Орудие убийства и отпечатки пальцев на оставленном орудии убийства подтверждают причастность Сато Киро».

Бармен натирал бокал.

– А ведь он захаживал сюда!

– Что вы говорите?.. – съязвил я.

– Да! – гордо подтвердил тот. – Вот только бы мне его встретить!..

– И что тогда? – зыркнул я на бармена из-под светлой чёлки. – Убьёте его?

Бармен затрясся и налил мне ещё один бокал дармового пива, а перед уходом подарил статуэтку чёрного кота с машущей лапкой, которого в прошлый раз отобрал у меня. Оказалось, из лап Оками выбраться куда сложнее.

Точнее, невозможно.

* * *

Сенсея хоронили с почестями. Присутствовали все боссы якудза, чего я совершенно не ожидал. Были перекрыты три улицы для церемонии шествия, а за посмертное имя Тоси один из боссов заплатил двести тысяч долларов. По сути, это всего лишь дощечка с очень редким и коротким именем.

Я слился с толпой и задал вопрос одному из наших:

– Разве он был якудза?

Парень не узнал меня. Я был без костылей, ростом выше, с иным цветом волос. Даже от голоса прежнего ничего не осталось.

Тоси никогда не рассказывал, за что отрезал себе две фаланги мизинца. Но раз он рубил палец дважды, значит, провинился перед старшими тоже дважды.

– С чего ты взял? – дёрнул плечом мой собеседник, судя по его татуировкам, отвечающий за игровые дома.

– Палец, – ответил я. – Он рубил его дважды.

– А! Да! Рубил! – согласился парень и добавил: – В первый раз он рубанул, когда его не приняли в якудза. Прямо перед боссом. Не готовился и никого не просил, как другие. Отрезал и звука не проронил.

– Ну а во второй раз?

– Второй раз был, когда тот же босс, глядя сенсею в глаза, отказал ему снова, рассматривая обрубок. Гэ-сенсей взял и снова рубанул! И сказал, что будет кромсать себя, пока его не примут. Никто прежде и потом тоже не творил такого. Гэ-сенсея сделали тайным советником якудза, и он не подвёл свой клан. Ни разу. И выучил стольких воинов… А ты сам-то кто? А?

Парень обернулся, но меня давно не было рядом, хоть я и слышал каждое его слово. Толпа обтекала меня. Я стоял к людям лицом, но никто меня не видел.

Я же видел небо. Как учил меня сенсей, не нужно играть с жизнью в перетягивание каната. Для того чтобы жить, достаточно держаться на единственной нити.

Ниточка, которая держала меня между небом и землёй, – синяя свеча. К ней присоединились ещё две нити с тех пор, как я выяснил, кого должен найти. Одну из девушек я видел в объятиях огня, но не синего, а самого обычного. Второй тоже не повезло – из её разрезанных щёк текла кровь, а на глазах была повязана тряпка.

Всем этим событиям ещё только предстояло случиться, и я не был вправе мешать их ходу. Я мог только быть рядом. Но после того, как всё произойдёт.

* * *

– Бакэнэко, – произнёс я, ударив по чёрной лапке «счастливого угрюмого кота», – прекращай притворство и появись, какой ты есть!

Статуэтка из бара рухнула возле моих лап, и из чёрного дыма появился чёрный заспанный кот. Глаза его – два рубина с вкраплениями дыр (так похожих на пулевые отверстия) – уставились на меня, пока кот тянул задние лапы и разминал свой раздвоенный длинный хвост.

– Что за пеще-е-ера? – протянул он, оглядываясь. – Куда ты меня вызвал, Оками-сан?

– Обычная, – ответил я, – в священной роще храма Ёцумо.

Над моей головой пронеслась стайка летучих мышей, еле избежавшая встречи с когтистой лапой бакэнэко.

– Оками-сан, защитник леса и проводник заблудших пу-у-утников, благодарю за освобожде-е-ение! Лапа затекла-а-а…

Он размял левое плечо.

– Знал бы ты, по сколько раз в день её дё-ё-ёргали!.. Чем могу-мур-р-р быть полезен, Оками-сан?

– Твоё задание – найти девушку.

– Может, лучше я найду вам прелестную волчицу, а себе ко-о-ошечку? Зачем нам какие-то мур-р-р-ртные смер-р-р-ртные девушки?

– Ты не понял? Я не жрать их собрался.

– Но и я не про у-у-ужин, господин. Лето – время кошачьих сва-а-адеб! И волчьих.

– Найдёшь себе жену, когда приведёшь мне девушку. Не для свадьбы и не для ужина.

– А для чего ещё они приго-о-одны?

Кот зевнул, оскалив клыки.

– Какую уго-о-одно? Есть предпочтения? С бочка́ми или покостля-я-явее? Шерсти побольше или поме-е-еньше? Повыдержаннее годами или позеленее?

– Мне нужна не любая, а определённая. Её зовут Мэй. Сделаешь всё, чтобы попасть к ней в дом.

– Всё? Что, например-р-р?

– Ну, – пожал я плечами, – можешь броситься под машину. Из жалости она тебя приютит. У неё жалостливое сердце.

– Очень мур-дрый совет, господин! – иронично поклонился он. – Позволю себе им не воспо-о-ользоваться. В Японии больше восьмидесяти миллионов автомоби-и-илей и шестидесяти миллионов же-е-енщин – моих девяти жизней не хватит на поиск самочки для вас по кличке Мэй!

– Она не самочка. Она станет… моей ученицей.

– А сами отчего не жела-а-аете искать свой недоужин и недожену?

– Нужно время, чтобы вычислить вторую. С ней сложнее.

– Надеюсь, для её поисков под машину придётся броситься ва-а-ам.

– Хоть бы имя её узнать. В памяти Тоси столько всего…

Я почесал задней лапой ухо.

– Я никак не могу расслышать это самое имя. В городах шумно. Все о чём-то думают, дышат, жуют. Мне нужны тишина и время. Сквозь вопли человеческого мира я должен расслышать всего одно имя.

– Что ж, приятной вам медита-а-ации, Оками-сан!

Оскалив на него клыки, я получил в ответ удар огненным шаром. Свет его сбил с курса летучих мышей, и парочка дезориентированных рухнула нам с котом под лапы. Каким бы мудрым ёкаем я ни был, инстинкт убийцы во мне взял верх, и мы с котом принялись бороться за мясо.

Да, мне нужно время, чтобы научиться сдерживать инстинкты. Чтобы я как минимум не убил двух девиц, на которых открыл охоту. Уверенности в том, что я не убью их, было не так много. Я почти забыл, каково быть Сато Киро. Забыл про то, что родился человеком.

Вместо этого я вспомнил многое из того, что знал Тоси. И узнал я, что он убил человека. Это была женщина по имени Танака Тэкэра. Сколько ни рыскал дальше по воспоминаниям Тоси, я никак не мог выяснить, какое отношение эта женщина имела к игре с сотней свечей и древним самурайским кланам.

Оказалось, что никакого. Тогда зачем и за что он её убил? Потому что… захотелось?

Этот последний урок – как не раздирать в клочья каждого встречного человека – Тоси преподать мне не успел. Но зато он пророчил мне дружбу и любовь. Единственное, в чём я преуспел на данный момент, – ловля летучих мышей в глубокой пещере, на одной из стен которой кто-то задолго до моего появления нарисовал цветными мелками полыхающую синюю свечу.

Бакэнэко отправился на поиски Мэй, а я, наевшись, набегавшись и устав всматриваться в рисунок, закрыл глаза и провалился в сон, длившийся секунду. Стоило закрыть глаза, как я увидел девушку с синими волосами. Тетива её лука была натянута, а кончик стрелы горел синим пламенем. Она прокричала:

– Меня зовут Нацуми!

И отпустила стрелу. И она ударила мне между глаз.

4. Нацуми

Благословение мёртвой жены

Ничто не происходит просто так. Особенно в моём мире. Вы и понятия не имеете, как мы относимся к самым обычным вещам, как на них смотрим.

Например, водосток. Какой он в вашем доме? Наверняка это какая-то труба, эмалированная или пластиковая. В моём же доме водостоком служит длинная цепь. И обязательно в ней 83 звена или 57. Эти цифры считаются счастливыми. А вот четвёрки и девятки – нет. Четвёрка для нас ассоциируется со смертью, а девятка – со страданием из-за созвучности и написания.

Это важно запомнить сейчас, до того, как вы узнаете про игру, о которой и мне было неведомо, и о свече с четырьмя фитилями (уже ничего хорошего).

Из-за того, что в детстве со мной происходили странные вещи, всё, чего мне хотелось, – объяснить маме, что я нормальная. Увидеть в её глазах любовь, а не отстранённость и не тоску по умершему мужу, на которого я так похожа.

Дождевые потоки струятся по пятидесяти семи звеньям толстой цепи вниз к каменной бочке. На своём пути они создают особый звук, влажные витки, радостные всхлипы, звонкие подпрыгивания, мелодии, эхо и шёпот.

Они создают Красоту.

В период момидзигари[34] я могу описать лист клёна, используя названия двухсот пятидесяти оттенков цвета, и, если пропущу сквозь свою душу ощущение, что этот лист – часть меня, проживу более ста лет.

А взять мурашки. Как относятся к мурашкам люди? В моей стране даже они несут особый смысл.

Летом проходит праздник поминовения усопших – Обон, – и чтобы охладиться в изнуряющую летнюю жару, наши предки придумали игру. Называется она «Хяку-моногатари кайданкай», или «Сказание ста рассказчиков историй о сверхъестественном». Играя, участники непременно ощущают мурашки и испытывают приятное чувство прохлады.

Не проще ли включить кондиционер или вентилятор? Но пятьсот лет назад не было даже электричества. А с его приходом, спустя триста лет, традиция играть в «Хяку-моногатари» постепенно превратилась в пепел, как рассыпаются крылья ночного мотылька, слишком низко пролетевшего над пламенем ста горящих свечей.

* * *

Моё имя – Нацуми, что означает «Лето Красоты». Я родилась в знойный день, когда скрипы сверчков смешивались со стуком гэта[35], корябая сердце матери, проклятой духами, ведь в день моего рождения умер мой отец.

Он подавился едой, и вся его хаори пропиталась запахом мисо. Отец увлекался коллекционированием древних предметов, которым более пятисот лет. В день трагедии он вёл переговоры со своим старым поставщиком и обедал у него в деревне.

По словам хозяина дома, мой отец о чём-то эмоционально высказался и подавился супом мисо. Других объяснений и версий не было. Мать выписалась из роддома и вместе со мной поехала в Окуру, где это случилось. По её воспоминаниям, тело всё ещё лежало на татами.

К её груди была прижата я, застрявшая комком между двух тел – живым материнским и мёртвым отцовским. Запах супа, слёзы матери, слюна и рвотная масса мёртвого отца впитались в меня, и вот поэтому я не люблю мисо.

А мать не любила меня. Она винила меня, говорила, что, если бы я родилась днём раньше, отец не уехал бы на сделку и не умер.

В трудные времена мать продавала коллекцию отца. К счастью, несколько вещей мне сохранить удалось – гребень, похожий на хвост павлина, и колчан стрел с луком, обращаться с которым я научилась быстрее, чем ходить.

Мама не любила меня, наверное, потому, что её не любила её мама. Бабушка бросила трубку, как только узнала, что меня назвали Нацуми. Может, меня назвали так назло ей?

Бабушка не любила отца за то, что он взял фамилию жены. Как она считала, он решил примазаться к древнему роду Ито. Оказалось, ему нужны были только «побрякушки», которыми можно торговать в своей антикварной лавке. Прознав об этом, бабушка велела выкупить обратно всё, что он продал. Тогда отец отправился в Окуру, чтобы вернуть заколку, лук, колчан со стрелами и портрет неизвестной, на котором изображена молодая девушка с чёрной повязкой на глазах. Эти предметы забрала моя мать.

Я не понимала, чем заслужила безразличие матери и проклятия бабушки. Как будто мы не были прокляты и без её нареканий.

Мало того, что мать похоронила мужа и осталась с грудным ребёнком на руках, – из-за меня её уволили. Она работала в продуктовой лавке, опаздывала то на полчаса, то на сорок минут и задерживалась в перерыве, когда никак не могла укачать меня. Когда она принесла люльку и спрятала её под зонтиком на заднем дворе лавки, управляющий прознал об этом, оштрафовал маму, накричал на неё и велел убираться. Кричал он из-за того, что я разбила десяток куриных яиц. Я делала первые шаги и выбралась из люльки. Держась пальцами за сбитые деревяшки ящиков, я задела пару насестов (оказывается, мать спрятала меня в курятнике), и яйца рухнули мне под ноги. Владелец лавки так сильно кричал, что у него лопнул какой-то сосуд в голове.

Нам с мамой пришлось переехать в комнату попроще.

А в мои четыре года жизнь у нас сильно поменялась во второй раз. Я научилась разговаривать и начала говорить такие вещи, за которые получала деревянным прутом по спине.

Началось с того, что я рассказала Кико-сан о том, что деньги у неё не воры украли, а старший сын, и что он мечтает поскорее отправить свою старуху-мать на тот свет. Мама тоже не поверила мне и надавала по спине прутом.

Месяцем позже я наклонилась за гнилой вишней, упавшей с прилавка, и увидела, что из ног Сэцуко-сан торчат металлические штифты. В тот момент их не было, но я точно знала, что они появятся.

– Не сломайте ноги, Сэцуко-сан, – поклонилась я женщине, – берегите здоровье!

Но женщина ответила на моё предупреждение ором:

– Чего ты придумала, полоумная? Ты за своими ногами следи! Вон, больная вся! В пятнах вся выше колен! Ещё и вишню, вишню украла!

– Она гнилая, валялась на земле… – растерялась я, испугавшись, что меня снова ругают, когда я предупреждаю о беде, которую вижу.

– Вот как дам тебе!..

И она погналась за мной, размахивая шваброй.

Она не догнала меня и вернулась к своему ларьку, а спустя два дня, прогоняя какого-то мальчика, подобравшего червивый персик, споткнулась, упала и получила открытые переломы обеих ног.

– Зачем ты вишню украла? – допытывалась мама. – Из-за тебя у Сэцуко-сан сломаны обе ноги! Если бы ты не украла, она бы не побежала за тобой и не споткнулась!

Мать огрела меня по рукам прутом, и я взвизгнула.

– Она бежала не за мной, а за мальчиком!

– А она говорит, что за тобой!

– Я хотела помочь! Я предупреждала! Ей следовало быть аккуратной!

Снова удар.

– Матери перечишь?! И в кого такая ущербная уродилась? Из-за тебя я работу потеряла и теряю уважение соседей! Беда, а не дочь! Проклятие за мои грехи!

Я не понимала холодность матери. Может быть, она из воспитания не проявляла свои чувства на людях?

Она не брала меня за руку, когда мы переходили через дорогу, и до пяти лет я успела потеряться двадцать раз. Может, и больше, но я умела считать только до двадцати в то время. Больше всего на свете я боялась встретить Му-онну, которая могла сожрать меня целиком. Под ногами у меня мелькали бесконечные белые полосы пешеходного перехода, над головой высились силуэты незнакомцев. И любой из них мог сорвать с головы капюшон, накинуть его на меня и забрать в мир мёртвых.

Но умереть я не боялась. Я боялась расстроить своей смертью маму и принести в её жизнь очередные хлопоты. Может, она и не любила меня, но, скорее всего, не обрадовалась бы. И без того вдова, так ещё и бездетная старая женщина, чья дочь ушла к духам. Такого я допустить не могла и поэтому сопротивлялась пешеходам. Я кричала, звала свою мать и каждый раз её находила, надеясь, что в глубине души она рада, что я не сгинула в океане незнакомцев.

Пока я металась среди спешащих по своим делам горожан, я видела разное. Над некоторыми я видела застывшие чёрные тучки, предвестники ненастья – беды, горя или смерти. Каждый, над кем начинается буря, в скором времени должен умереть. Я всегда знала это.

И всегда находила мать. Рада она была или нет, но меня приводили к ней отпечатки коричневых босых ступней. Представляя, что следы коричневого мисо-супа оставляет мой погибший отец, я радостно по ним бежала и утыкалась матери в спину.

Каждый раз, когда видела чёрные тучки, я пыталась предупредить людей, чтобы они были осторожнее. Если не могла подойти лично, то просила маму предупредить соседа или вон того прохожего. Она смотрела на меня молча и ни разу никого не предупредила.

Она не верила мне, что чёрная тучка – большая опасность. Но её отказ верить мне не делал тучки добрее, и меньше их тоже не становилось.

В один из таких дней, когда я снова рассказала про тучку, направление ветра сменилось. Обычно моя длинная чёлка путалась между ресниц. Теперь же ветер начал бить в лицо, приятно охлаждая зуд на веках.

Но я терпела и не дёргалась – боялась потерять руку матери. Я старалась запомнить её тепло. Какой на ощупь этот палец? А мизинец? А средний какой? Большой был самым холодным. Его перетягивало серебряное колечко, которое никогда раньше я не видела так близко.

Мы с мамой были в центре города и свернули к одному из небоскрёбов.

– Танака-сенсей, – поздоровалась мама, когда мы вошли в высокое здание и я впервые проехалась на скоростном лифте. – Это моя дочь Нацуми. Вы назначили нам на завтра, но я решила привести её сейчас, потому что… то, что мы обсуждали, случилось снова.

Взрослые всё время что-то обсуждают, и у них постоянно что-то случается. Может, когда мне будет шестнадцать, мне наконец-то начнут верить? В то, что случается с теми, кто оказывается под тучками?

– Проходите, Ито-сан.

Мужчина явно сделал какой-то жест, но я его не увидела, так как пялилась в пол всё это время и молчала. Когда говорят старшие, перебивать нельзя – так учила меня мама.

– Хорошо, что у меня освободилось вечернее окно, – произнёс мужской голос.

А я задумалась. У него что, есть окно для утра и для вечера? В них что, что-то разное увидеть можно? Утром – рисовые поля, а вечером – дельфинов в океане?

Я всегда мечтала увидеть дельфинов и поболтать с ними. Уверена, они бы меня поняли. Их бы не удивили мёртвые тени и грозовые облака над макушками людей и домов.

Мать села на краешек кожаного кресла. Голос её звучал тихо, я заметила, как она пробует спрятать от собеседника свои поношенные старые туфли со сбитыми носами.

– Нацуми снова делает это, сенсей. И не слушает меня, сразу же забывает о запрете. Она больна, я знаю.

К спинке кресла мама не прислонялась, в руках держала белый носовой платок, ставший теперь чуточку влажным. Неужели она умеет лить слёзы? Но я всё ещё не решалась поднять глаза, чтобы увидеть чудо – будто радугу после дождя в январе. При мне она никогда не плакала.

– Нацуми, – услышала я голос мужчины где-то над своей головой, – ты можешь сесть вот сюда… Ну же, смелее.

Он повернул кресло, которое стояло у окна. Точно на такое же сел сам, закинул ногу на ногу и положил сверху чёрную папку. Мне стало интересно, что там за «свободное вечернее окно», и я подошла к креслу. Увидев, что оно устойчивое, встала на него обеими ступнями в белых носках, поднялась на цыпочки и выглянула в окно.

– Нацуми! Не позорь меня! – вскрикнула мама. – Вот видите, она асоциальна! Она не может жить среди нормальных людей!

– Она любопытна, Тиэко-сан… Как думаете, не будет ли лучше вам подождать в родительской комнате? Телевизор включён, вы будете видеть всё, что происходит в кабинете. Попросите моего секретаря настроить звук в наушниках.

– Считаете, так будет лучше?

– Так Нацуми не станет на вас отвлекаться.

– Но она и головы не повернула на меня!

– Вам так только кажется, Тиэко-сан. Кажется, что она не слышит.

Он поднялся, и матери ничего не осталось, кроме как повторить за ним и тоже встать с кресла.

– Сенсей, – дёрнула головой мама, чьё отражение я наблюдала в оконном стекле, – надеюсь, что мне кажется… И надеюсь…

Мы с ней пересеклись взглядами в отражении.

– Надеюсь, всё, что она видит, ей кажется тоже.

Когда за мамой закрылась дверь, человек в костюме и с папкой снова вернулся за стол.

– Меня зовут Танака Акира.

Теперь в отражении стекла он ловил моё отражение. Убедившись, что ничего особенного в его «свободном вечернем окне» нет, только неба чуть больше, ведь работает он на пятьдесят шестом этаже, я слезла с кресла и села на него как положено. Мужчина продолжил:

– Я психолог. Это такой врач, который беседует с пациентами. Но ты должна знать, что ты не болеешь. Просто у врачей нет других терминов. Можем считать, что ты у меня в гостях, как у друга.

– Ясность.

– Что? – не расслышал он мой тихий голос. – Тебе всё ясно? Я рад, что доходчиво объяснил…

– Ваше имя, Акира, означает «ясность».

Он кивнул и улыбнулся:

– Именно так. Теперь моя задача – сделать так, чтобы между мной и тобой тоже появилась ясность. Расскажи мне, Нацуми, что ты любишь?

– Я маму люблю. Люблю дружить с Хатиро и лепить из плавленого воска.

– Лепить из воска? Как интересно! А что именно ты лепишь?

Я пожала плечами, не зная, как ему объяснить. Если расскажу, мама опять начнёт ругаться, что я веду себя как-то неправильно. Врач с совершенно обычным вечерним окном подбодрил:

– Смелее, Нацуми, со мной ты можешь говорить обо всём.

– Могу?

– Конечно, – кивнул он и снова по-доброму улыбнулся. – Мне очень интересно узнать о тебе побольше. Что из воска ты слепила, ну, скажем, вчера?

– Вашу жену, – ответила я.

– Мою жену?

Нахмурившись, он поправил очки.

– Из воска я слепила вашу жену.

– Но… – осёкся он, и голос его дрогнул. – Ты слепила женщину, правильно? Девочку или девушку, да? Ты это имеешь в виду?

Я кивнула, и он расслабился, но всего на мгновение, потому что я, как полагается со старшими, сказала абсолютную правду:

– Это не девочка была. Она взрослая была, как моя мама. Но она была, а не есть.

– Не есть? – запутался он, как путались все остальные, кто слушал меня.

– Она умерла, поэтому «была, а не есть».

Я перевела взгляд на окно.

– А где она сейчас, я вам не скажу. Вас всё равно туда не пустят.

Он прочистил горло, откашлявшись. Люди частенько кашляли, когда я говорила им правду. Может, у некоторых людей на правду аллергия, поэтому у них начинается кашель?

– Нацуми, тебе про мою жену мама сказала? Тиэко-сан? На работе знают… может быть, кто-то из коллег…

– Мне сказала Тэкэра-сан.

Я сунула руку в карман, достала её слепленный из воска портрет и протянула его Акире-сану.

– Тэкэра-сан – так её зовут. То есть звали. Вашу жену.

Ручка покатилась с его наклонённой папки и упала ему под ноги, чиркнув по ступне. Он уставился на меня так же, как раньше смотрела мама, когда я говорила о мёртвых. Или о тех, кто скоро умрёт.

– Почему? – выдавил муж Тэкэры-сан. – Зачем ты слепила из воска её портрет?

Я заметила, что моя поделка ему понравилась. Пришлось постараться, чтобы добиться сходства, пока Тэкэра позировала и передавала сообщение своему мужу, которого я вскоре встречу.

– Твоя мама… Тиэко-сан говорит, что ты видишь… странное. Опиши, что ты видишь.

Я скосила глаза влево, потом вправо.

– Ну… я вижу комнату размером в десять цубо[36].

– Девять цубо, – педантично поправил он, не сводя глаз с вылитого из воска портрета своей жены у себя на ладони.

– Нет, десять. Вы убрали там перегородку. Она могла быть нишей для полок, но вы сказали, что… – я прикрыла глаза, – «в секторе юго-востока должно быть дерево».

Он смотрел то на воск, то на меня.

– Как ты… как ты узнала об этом? Я и сам не помнил, что действительно не дал Тэкэре повесить там полки, когда сделал расчёт.

Мужчина – не то мой врач, не то мой друг – наклонился за ручкой.

– Она с вами согласна, без полок лучше.

Письменная принадлежность, а теперь и блокнот снова выскочили у него из рук. Я вспомнила, что взрослым нужно помогать. Он не школьник и не студент, а значит, взрослый. Быстро подняв ручку с тетрадью, я повременила возвращать их. Кивок, и он позволил мне взять листок и ручку.

– Она просит передать вам вот это.

Пока моя рука металась по бумаге, мужчина мерил шагами кабинет. Руки его были сцеплены в замок за спиной. Он что-то бормотал, косился на меня и начинал вышагивать снова. Взрослые всегда вышагивают. Они не могут убежать от проблем, не могут скрыться от правды. Пробуют, но у них получается только шаг.

– Держите, – уважительно протянула я обеими руками листок с рисунком, сделанным гелевой ручкой.

– Что это?.. – задрожал его голос. – Что же это?..

Я пожала плечами.

– Он не понимает, – обернулась я за своё левое плечо и через минуту дала ответ, услышав его от мёртвой души Тэкэры: – Тэкэра-сан говорит, что Микки не виноват. Он пытался её спасти, чтобы сработала система тушения.

Я умолчала о том, что видела нечто другое возле дома Тэкэры. Взрослые верят в пожары, наводнения, маньяков, убийц и воров, но не верят в ёкаев, от которых я (пока не слишком успешно) пыталась спасать тех, кого могла.

– Микки?

– Тэкэра-сан говорит, что в домике Микки лежит то, что вы ищете.

Акира-сан поднял водянистые глаза и тихо ответил:

– Невероятно… Я бы никогда не поверил… Нацуми… это не поддаётся объяснению…

– Значит, я не заболела?

– Нет, Нацуми-сан, – обратился он ко мне с уважением. – Всё это время болен был я. Из-за утраты жены я превратил себя в затворника. А теперь ты выпустила меня на свободу.

Вдобавок он ещё и поклонился мне.

Когда я вышла к маме, в комнате для родителей её не оказалось. Помощник ответил своему шефу, что наушники госпожа не просила, решив, что ждать будет в кафетерии.

Не знаю, что уяснил для себя Акира на нашей встрече, но денег с мамы он не взял, проводил с поклоном и попросил позволить ему работать со мной два раза в неделю у нас дома, чтобы мы не ездили в такую даль. Мама дала согласие и как-то «по-взрослому» улыбнулась ему.

А я понадеялась, что работать с сенсеем мы будем не в саду. Корни яблонь переплелись туже колтунов в волосах моей куклы, чью шевелюру я использовала как кисточку для клея. Мне было четыре года, когда я решила украсить наш дом своими работами суйбокуга[37]. Маме творчество не понравилось. Я её понимаю. Оно серое, ведь тушь и вода – по сути, просто клякса между чёрным и белым.

Но никакие самые яркие краски не могут передать то, что я вижу.

Я всегда вижу мёртвых. Загробный мир и тех, кто туда ушёл, кто мучается или процветает. Кроме людей, ко мне приходят ёкаи – духи, демоны, оборотни и нечисть. Меня они не трогают, но зачем приходят, я тоже не знаю.

Чтобы уметь обороняться, если ёкаи решат убить меня (пока я не была для них опасна, я ведь никого не спасла от них), позже я научилась стрелять из отцовского лука. Древко было таким старым, что, засыпая, я слышала сказки, которые оно пело. В моей комнате лук и колчан висели на стене напротив окна. Лунный свет огибал их, отбрасывая тень, похожую на чёрный полумесяц. В комнате мало что помещалось, но главное – при мне было моё оружие.

* * *

Через полгода занятий со мной Акира-сан и мама поженились. Приезжая дважды в неделю, Акира-сан беседовал со мной, а потом занимался с мамой. Наверное, их занятия подразумевали спорт, потому что оба показывались на крыльце румяные и довольные. Хорошо, что мне пришло в голову ради маминого счастья рассказать психологу про его мёртвую жену.

Свадьба мамы и Акиры-сана избавила нас с ней от очередного переезда, о котором ещё полгода назад, до встречи с психологом, она повторяла чуть ли не ежедневно. Я была рада, что останусь жить здесь и не перестану дружить с Хатиро. Он был моим единственным другом, я встречала его всюду, куда бы ни пошла, и часто прибегала в гости к нему и его дедушке.

Женившись на маме, Акира-сан не перестал заниматься со мной психологическими практиками. Он говорил, что разница между даром и проклятием тоньше снежинки на сорвавшемся лепестке сакуры, угодившей в ледяной дождь. И моя задача – не упасть.

Первый год Акира-сан просто разговаривал со мной, но, став полноправным хозяином в доме, особенно после того, как спустя шесть лет брака мама наконец-то родила ему сына Анихико, которого я полюбила всем сердцем, Акира-сан стал со мной строже. Он запретил мне лепить из воска несколько лет назад, когда родился Анихико, а мне исполнилось двенадцать. Заставлял молчать о чёрных тучах – предзнаменовании беды, – уговаривал скрывать сведения о той или иной кончине. Сначала он просто кричал, но вскоре начал запирать меня в комнате, лишать ужина и денег на обед, не давал с собой в школу ничего съестного. Хатиро, как чувствовал, в такие дни, когда я «забывала обед», приносил в два раза больше.

Каждые полгода Акира-сан менял во всём доме проводку, переустанавливал систему сигнализации и дымовые датчики. Мама с расспросами не лезла, почему он так помешан на проводах, а я просто знала.

Тэкэра рассказала мне, как она умерла.

Первая жена Акиры попала в страшный пожар, который начался у них дома. Тэкэра получила сильные ожоги, особенно пострадали лёгкие, и она еле справлялась с такой простой для остальных задачей, как дыхание.

Дом, где жили Танака, воспламенялся на следующий год ещё несколько раз, но не так сильно. Каждый раз загорались разноцветные бумажные фонарики и светильники с бамбуковой бумагой.

Измученная и слабая Тэкэра отказывалась от переезда. У неё остался единственный друг – енот, которого она прикармливала и назвала Микки.

Тэкэре нравилась темнота, в которой муж не мог видеть её обгоревшее лицо. Акира отключил дом от электричества, еду готовил в сарае на плитке или ездил за готовой в лавку.

В последний месяц жизни Тэкэра работала над текстом, который завещала прочесть после её смерти. Акира много раз видел листы возле тумбочки, но слово своё сдержал и не прикоснулся к ним, шутя, что прочитает их в восемьдесят пять, если к тому времени будет что-то видеть.

Он пошутил про восемьдесят пять седьмого мая, а Тэкэры не стало восьмого. Как только тело её покинуло дом, каркас вспыхнул, и жилище сгорело до основания. Пожарные сказали, что на проводке обнаружены следы зубов животного, из-за чего и мог начаться пожар. Тем же вечером Акира отрубил лопатой Микки голову, обвинив его в пожарах и смерти жены.

Он не знал, что енот пытался спасти Тэкэру. Акира ведь сам отключил всё электричество в доме, и система пожаротушения не сработала.

Проводку, из-за которой начался пожар, перегрыз ёкай инугами.

– Он пришёл ко мне, – говорила Тэкэра, пока я лепила её портрет, будучи шестилетней девочкой. – Пришёл и сказал, что я не выживу. Не выживу от полученных прежде травм. Сказал, что я должна освободить Акиру сейчас.

Инугами позволил Тэкэре дописать послание мужу, после чего она сгорела в пожаре. Акира решил, что енот Микки перегрыз проводку, и убил его. Акира нашёл записку в домике Микки только по моей подсказке. В послании Тэкэра благословляла мужа на новый брак.

* * *

Мама была всем довольна и не обращала внимания на методы воспитания Акиры. К тому же лишнее наказание в мой адрес никогда не расстраивало её, а теперь меня наказывал кто-то другой.

– В оценках совсем скатилась! – ругал меня отчим. – Только стрельба из лука тебя волнует! А как же знания? Старшая школа – не бесплатная, и плачу за тебя я! Могла бы учиться лучше!

– Я занимаю третью строчку рейтинга, Акира-сан, – отвечала я, потупив взгляд.

– Ты должна быть первой! Самой первой, а не третьей! Меня вызывала на разговор Хага-сенсей. Она волнуется, что по итогам года ты получишь оценку С[38] и тогда будешь не третьей в рейтинге, а девяносто девятой.

– Лучше бы сотой, – пробубнила я, сама не знаю почему.

– Дерзить мне будешь?

Хватило моих трёх слов, чтобы Акира кричал на меня следующие три часа, итогом которых стала фраза:

– Или станешь первой в рейтинге, или отправлю тебя в спецшколу!

– Сестрёнка…

Ко мне прибежал Анихико, он уткнулся мне в коленки. В присутствии сына отчим перестал кричать.

– Идём, Хи-тян, – ласково позвал он его. – Пойдём поиграем.

– Нет! Я хочу играть с Ми-тян!

Только он ласкательно обращался ко мне домашним именем, больше никто.

– Нацуми наказана, Хи-тян. Она плохо учится в школе.

Но брат обнимал меня за коленки.

– Она лучше всех! Я люблю сестрёнку!

– И я люблю тебя, Хи-тян, – погладила я его по голове. – Мне нужно позаниматься. Беги поиграй с… папой.

Я почти не произносила это слово, поэтому не сразу вспомнила, как оно звучит.

К ночи, когда в доме все уснули, я выбралась через сад и встретилась с Хатиро.

– Что? Опять? – понял он по моему выражению лица, что дома я получила взбучку.

– Акира-сан грозится перевести меня в спецшколу, если оценки не улучшатся.

– Нет! Этого не будет! – воспротивился он. – Кто же подтянет меня по древнеяпонскому языку и географии?

– Наймёшь репетитора, как все остальные.

Мы свернули к небольшой заводи, на которой распустилась пара кувшинок. Подобрав юбку, я опустилась на корточки и положила голову на колени. Хатиро сел рядом.

– Нацуми, он же не серьёзно? Не хочу, чтобы ты меняла школу. Как же наш секрет? С кем я буду говорить о свече?

– С дедулей, – промямлила я.

– Ну да… тот ещё соратник. Он только с телевизором охотно разговаривает, со мной – нет.

Хатиро вскочил на ноги.

– Только не говори, что тебя и на экскурсию не пустили! Она же завтра!

– Наверное, они про неё забыли. Родителям не интересно, чем я занимаюсь и где бываю.

Хатиро потрепал меня по плечу, что было между нами нормой.

– Я не дам им перевести тебя в другую школу, Нацуми. Я поговорю с Хага-сенсей, и она подскажет, какие предметы подтянуть.

– Бесполезно это всё, Хатиро. Ты разве не видишь?

– Что?

– Учительница глаз положила на Акиру-сана, вот что. И что женщины в нём находят?..

– На то они и женщины, чтобы находить. А разве она не замужем?

– В разводе.

– Ну, твой-то женат. Не будет Акира-сан встречаться с Хага-сенсей.

– Я знаю, что не будет. И она знает, что не будет. И мы оба знаем, что экономику я никогда не сдам, потому что это её профильный предмет.

– Завалит? – ужаснулся Хатиро.

– Она сказала отчиму, что у меня может быть С по тесту. Я не то что первой не стану – могу выпасть из сотни с таким баллом.

– Ты сдашь экономику, Нацуми! Я сам буду с тобой заниматься! Спрошу, какие мне учебники почитать, какие порешать задачи.

– Тебе?

– Спрошу, как для себя, а потом мы с тобой их вызубрим, и ты всё сдашь. Ну? Ты мне веришь?

– Конечно, – улыбнулась я.

Но тут же погрустнела. Хатиро продолжал меня подбадривать, но грустно мне стало из-за чёрной тучки. И не одной, а пяти. Пяти предзнаменований скорой кончины.

– Пять… – сорвалось с моих губ. – Как это возможно?

Кого я должна успеть предупредить о скорой смерти?

* * *

Наш и несколько других классов поехали на экскурсию в музей кукол в поселении Окура. Только у них сохранился зал, в котором сшитые из ниток и связанные из пряжи куклы-невесты выполнены в полный рост, и они совершенно как живые. Кто, зачем и почему шил таких кукол, в музее не знали.

Экскурсовод показала на саркофаг, огороженный золотыми лентами.

– Это последний экспонат, который мы получили, но он с браком, поэтому огорожен.

– А кто его прислал? – спросила Ниси Сатоко, ученица с первой строчки рейтинга в моей школе.

– Да! Раз прислали, значит, можно выяснить, кто это и откуда, и допросить? – вторила ей подруга и конкурентка Ямада Киси.

Девушек прозвали Ниси-Киси, или Киси-Ниси, потому что они то и дело смещали друг друга с первой строчки рейтинга. Их баллы были настолько высокими, что, даже подтянув экономику до университетского уровня, мне всё равно не хватит, чтобы обогнать кого-то из них.

– Изделие было подброшено, – ответила экскурсовод, – как и все остальные. Их привозят по ночам и оставляют на ступеньках.

– Нужны камеры! – настаивала Ниси.

– И охрана! – выступила Киси.

Экскурсовод посмотрела на саркофаг за золотыми лентами.

– Последнее изделие было оставлено семнадцать лет назад. С тех пор больше ни одной куклы не подбросили. Камеры у нас появились, но кукол уже не приносят.

Пока Ниси и Киси продолжали задавать вопросы, я заметила двух девушек, скачущих в противоположном углу зала. Они прыгали вверх и пытались дотянуться до свисающих волос одной из невест, пока третья ученица, в такой же школьной форме, пыталась остановить их.

У девушки были красивые красные пучки на макушке. Она уже оборачивалась, и я хотела увидеть её лицо, но меня отвлекла рука Хатиро на плече.

– Нацуми, я всё узнал у Хаги-сенсей! Я куплю учебники, и мы приступим к занятиям завтра. Договорились?

– Спасибо, Хатиро. А где она? Я что-то её не вижу…

– На улице. Там красивые золотистые поля. Несколько девчонок испугались музея с куклами, и она с ними осталась.

– А тебе разве не страшно, Хатиро? Почему кто-то сшил этих невест и одел их, как людей?

– В них ещё и внутренние органы из ниток и шерсти! Там есть всё: кости, лимфа, мозги, вены и сухожилия!

Меня затошнило, и я побежала на улицу подышать, пока Хатиро кричал что-то вслед про вязаные органы.

– Ай!

– Ой! Вон ещё, вон!

Голоса раздавались с края поля. Я поспешила к девочкам из своего класса.

– Нацуми, смотри!

Одна из учениц сняла ботинок и бросила его в поле. Не прошло и минуты, как её обувь вернулась к ней. Серые мыши-полёвки притащили башмак и оставили возле босой ноги ученицы.

– Дрессированные, что ли?

– Вы не видели Хагу-сенсей?

– Вон там её башмаки, – показали одноклассницы. – Она кинула их, но мыши слишком поздно вернули. Сенсей побежала их сама искать и пока не вернулась.

Девочки убежали вверх по дороге, продолжая швырять в поле карандаши и тетрадки.

Я не двигалась с места. Обувь не была пустой. В ней были ноги Хаги, и вся она тоже. Только она… больше не была живой. На меня смотрел её дух с выцарапанными глазами. Она вытянула руку и показала туда, где лежало её тело.

– Сенсей… – промямлила я, и меня вырвало.

Ко мне подбежал Хатиро.

– Нацуми, ты чего? Ты вязаных органов испугалась? Ладно, прости. Не хочешь – не смотри на них.

Я не могла не смотреть «на них» – на мёртвых.

И они не могли перестать смотреть на меня.

5. Нацуми

Алые фонарики на небесной тропе

После экскурсии в Окуру я запуталась. Я видела пять туч, но погибла только Хага Рика, во что, конечно же, никто не поверил, и даже не пошли проверять поле в поисках учительницы. А я не могла поверить, что умерли ещё четверо.

Даже Хатиро сомневался.

– Я разговаривал с ней, Нацуми, за пять минут до того, как ты вышла из музея. Она кинула туфли, как другие девчонки, и стояла ждала, пока дрессированные мыши их вернут.

– Они не дрессированные.

– А какие?

– У них есть повелитель. Ты сам-то видел, как мыши вернули обувь Хаге-сенсей?

– Нет. Она сама пошла искать.

– Но там трава выше роста человека!

– Тела ведь нет, Нацуми, а значит, она жива. Просто она сбежала. Все так говорят. А все ошибаться не могут.

Ещё бы Хатиро думал как-то иначе, если у нас в школе делали изгоями тех, кто штриховал картинку в первом классе не синим, как было велено учительницей, а красным цветом. Выделяться из толпы, коллектива, общества – плохая и непопулярная идея в нашей стране.

Вот почему Акира «скрывал» меня – то есть мой дар – от всех. Он боялся, что я стану изгоем. Но я и так была изгоем: в мире людей – не совсем своей, в мире духов – не совсем чужой.

– Искать надо лучше! – сердито ответила я. – Её тело осталось в поле! И лицо… у неё не было глаз, только дыры и раны!

Хатиро захлопнул новенький учебник по экономике, который он купил.

– Нацуми, говорят, её видел собственными глазами водитель автобуса в Окуре. Он её по фото узнал.

– Жаль, что Хага-сенсей собственными глазами больше ничего не увидит. Потому что у неё их нет! Только месиво и багровые дыры! Выцарапанные кратеры – вот что осталось!

Губы Хатиро от моего красочного описания задрожали, но он держался.

– Ну и кто и как, по-твоему, убил её? Чем можно так… выкорчевать глаза?

– Знал бы ты, сколько методов убийств у… ёкаев.

– У кого?

Ну да. Я секрет Хатиро про свечу знала, а он мой про ёкаев – нет. Пока нет.

– У злых духов и сущностей, Хатиро. Экономику знаешь, а мифологию нет?

– Экономика поможет мне поступить в институт. А твои ёкаи?

– Знания о них помогут тебе не умереть.

Хатиро посмотрел на запястье, хотя на нём не было часов.

– Знаешь, время позднее. Мне пора спать, а тебе пора решать задачки. Вот пример. Две я сделал, а ты реши следующие сто десять по тому же принципу. Завтра покажешь.

Хатиро провожал меня со второго этажа, пока его дедушка дремал внизу под звук телевизора. Справа была ванная комната с раздвинутыми сёдзи.

– Задвинь сёдзи, – с тревогой кивнула я на них. – Вдруг дождь…

Я шла и запоминала каждый предмет вокруг себя, а когда пришла домой, впала в подобие транса и вылепила из воска дом Хатиро и его дедушки Накамуры-сана.

– Ты опять? – застал меня за лепкой Акира, чьё приближение я не услышала и не успела спрятать поделку. – Я запретил тебе делать это! Откуда воск? Откуда?! Кто его тебе даёт? Ты крадёшь? Приёмная дочь – воровка! Позор этой семье и твоему роду!

В комнату заглянула мама, но не вступилась за меня.

– Акира-сан, – обратилась к мужу мама, – сына разбудишь.

Она проигнорировала меня в эпицентре скандала. В эпицентре её спокойствия был только Анихико. Но я порадовалась, что Акира перестал кричать. Меньше всего я хотела потревожить сон братика.

Моя работа из синего воска была искусной и точной, но Акира не стал любоваться макетом дома семьи Накамура. Схватив изделие, он разжёг на улице огонь с помощью каминного розжига в бочке и швырнул воск в пламя. В небо повалил спиралью столп голубых искр.

«Вот бы шагнуть по этой лесенке… Вот бы убежать от всех в небо!»

* * *

После экскурсии в тот же день я попросила незнакомую мне девочку из начальной школы сунуть под дворник автомобиля патрульного записку. Я сказала ей, что написала имя хулигана, который дёргает девочек у меня в классе за волосы. Оценив длину моей косы до колен, девочка поклонилась и сунула записку, как я велела. Она, конечно, заглянула в текст, но ничего разобрать не смогла.

Прочесть послание с координатами нахождения тела учительницы Рики Хаги сможет тот, для кого такие, как я, – не асоциальные члены общества, одной ногой переступившие порог психиатрической клиники. Тело учительницы найдёт только тот, кто видит, как ему подмигивает камень-цукомогами[39].

* * *

Я смотрела, как горит макет дома Накамура, и шептала, не в силах отвести глаза и жалея, что не успела вылепить фигурки людей, которых застанет пожар:

– Это случится именно так… Огонь поглотит их…

И не только людей, но и секрет Хатиро – его свечу синего цвета с четырьмя фитилями.

Впервые я увидела сокровище семьи Накамура, когда помогала Хатиро с кокуго[40] во втором классе.

Родители Хатиро были в разводе, жил он с дедушкой. Мама и папа Хатиро перебрались в Токио и по очереди, соблюдая график, чтобы не пересекаться друг с другом, приезжали навестить сына, но не оставались, по словам Хатиро, даже на обед. Хатиро не говорил мне, но я точно знала (ведь мы с ним похожи), что он раздражает родителей одним фактом своего существования, а почему так происходит, дети понять не могут. Почему мать холодна и не ласкает? Почему отец стискивает зубы и уходит? Мама и папа Хатиро сбежали от него за сотни километров, и он, как все дети, винил в этом себя.

– Нацуми! Идём! – позвал меня Хатиро, выглядывая из-за отодвинутой створки сёдзи, и прямоугольные стёкла его очков отбросили на меня синий блик. – Дедуля уснул! Скорее, я тебе кое-что покажу! Идём! Только тихо!

Я с трудом оторвалась от проверки написания Хатиро сорока шести символов катаканы. Ему с трудом давались две азбуки, катакана и хирагана, а их нужно было выучить ещё до школы.

– Но… Хатиро… – посмотрела я на него, сморщив лоб, – тебе нужно учиться! Потом поиграешь. Мы уже не дети.

– Нам шесть лет, Нацуми. Не хочешь, как хочешь, – обидевшись, скрестил он руки. – Одзи-сан никогда не допустит тебя до синей свечи, а я…

– Что? – перебила я Хатиро, испортив предложение, в котором вместо «кирэй дэ су нэ» теперь красовалось «кирай дэ су нэ» и выходило, что Хатиро не считает что-то красивым, а ненавидит это. – Что ты сказал про свечу?

– Ну, это, – захихикал он, лохматя волосы, – она просто там… Ничего я про неё не говорил! Забудь!

Он выставил перед собой ладони и затряс ими, словно пробовал выбить из моей головы только что сказанное. Я поднялась на ноги, и канцелярские принадлежности посыпались по моей серой школьной юбке, оставляя на коленях пару «угольных» росчерков чёрным маркером.

– Показывай! Веди меня, Хатиро!

– Тише! – шикнул он, но прикоснуться ладонью ко рту, чтобы успокоить меня, не решился. – Разбудишь дедулю!

Он вдруг стал серьёзен.

– И смотри: проболтаешься кому про синюю свечу – на всю жизнь перестану с тобой дружить!

Я отпрянула и порывисто кивнула, что означало «мог бы и не произносить таких глупостей вслух! Я друзей не предаю!».

– Пошли, – зашептал Хатиро. – Ступай аккуратно. Пол не скрипит, но скрипит дедушкина клюка. Прислушивайся, пока идём.

Я кивнула, и мы с Хатиро покрались мимо сёдзи, за которыми посапывал дедушка Хатиро. Заметив две тени, мелькнувшие за тонкой бумагой, я покрепче зажала себе рот сама, почувствовав, как у Хатиро участилось сердцебиение. Небось решил, что я струсила.

Только бояться нужно было не мне.

Вздрогнул Хатиро по-настоящему, когда я остановила его, обогнув своими горячими пальцами его ледяную руку, и зашептала почти что в шею, промазав мимо уха:

– С вами ещё кто-то живёт? У дедушки есть сиделка?

– Нет никого! Ш-ш-ш! – приложил он палец к губам.

– А собака у вас есть?

– Они слишком дорого стоят, мне запретили её заводить.

– Может, кошка? Жирная и… размером с пуму?

– Нацуми, чего ты заладила?! Здесь только мы с дедулей живём! У меня нет даже хомяка или ящерицы! Были муравьи, но дедуля их потравил.

«Нет, – подумала я, – здесь живёт кто-то ещё… И побольше муравья».

Я с рождения чувствую присутствие мёртвых. Они приходят, как духи юрэй – бестелесные, прозрачные. Чаще, чем юрэй, мне встречаются ёкаи. Этих существ я могу насчитать под тысячу. Но ёкаи не спешат контактировать со мной и чаще всего убегают, удивлённые тем, что я вижу их.

Пару дней назад по дороге домой после школы я встала, вжавшись в стену, почти распластавшись по ней и крепко стиснув зубы. Мимо шли прохожие. Возле меня, обмахиваясь веером, остановилась неравнодушная женщина с добрым лицом, а за её спиной замерли два пожилых икирё[41]. Мужчина и женщина положили руки прохожей на плечи и что-то зашептали ей о том, как сильно любят свою дочь.

– Что, девочка? Оса? Ты осу испугалась? Нет тут никакой осы, тебе нечего бояться!

– Бегите, – прошептала я, – бегите туда, где ваши родители!

– Что? Мои родители? Они ждут меня дома. Им много лет, а я пошла за лекарством.

Я резко поклонилась ей и ответила:

– Надеюсь, они вас дождутся.

Мы с Хатиро прошли мимо ванной, где всегда оставалась распахнутой створка сёдзи, и параллельно нам прошла икирё молодой женщины. Я вцепилась в рукав Хатиро.

– Фудзико!.. Кто такая Фудзико?

– Фудзико-сан? Так зовут тётю, сестру моего папы. А что?

– А где она?

– В Кобе живёт. А почему ты спрашиваешь? Зачем она тебе?

– Она не умерла, не болеет?

Хатиро замер на месте, и я врезалась в его спину.

– Ты чего дрожишь?

Кажется, он передумал сердиться на меня за то, что я назвала его тётю не то больной, не то мёртвой, увидев, как я напугана. А кто бы на моём месте не испугался, увидев женщину, из разрезанного горла которой с бурлящей пеной вырываются слова? «Фудзико» – это всё, что она произносила.

– Нацуми, тебе холодно? Сейчас лето, но если хочешь – вот, возьми.

Он дотянулся до коробки в прихожей и обмотал мою шею тёплым красным шарфом.

Икирё Фудзико с перерезанным горлом стояла за спиной Хатиро. Её голова из-за глубины пореза опрокидывалась назад, держась только на хребте, но когда Фудзико удалось швырнуть её на плечо, бескровные синие губы тронула улыбка, и я услышала ещё два слова: «Не он…»

Хатиро продолжал держать края шарфа.

– Ну что, согрелась?

– Да, – ответила я, когда перестала видеть Фудзико. – Идём.

Я переключилась на подсчёт немытых чашек, пока мы миновали кухню с раковиной, полной грязной посуды. Щёки Хатиро покрылись розовыми пятнами. Ещё бы, не вымыть посуду! Моя мама бы лишила меня прогулок по выходным, если бы я оставляла такие горы после ужина.

В глаза бросились подпорки. Они были установлены на верхушках всех кухонных шкафов, на холодильнике и на каждом ящике, от которого до потолка оставался один сяку. Я насчитала почти двадцать подпорок.

– Боитесь землетрясений?

Хатиро озирался на сёдзи, которую он аккуратно и плотно прикрыл, как только мы вошли в кухню.

– Дедуля боится, что колебания земли потушат свечу. Или мебель завалит её так, что он не сможет её вытащить.

– Потушат?.. Так она что, горит? Прямо сейчас?

– Это же свеча, что ей ещё делать! Конечно, горит!

– Но… это… опасно…

– Опасно, если свеча гореть перестанет, – так меня дедушка учит. Из-за свечи родители уехали. Отцу надоели дедушкины байки и вечная тревога из-за пламени. Мама меня тоже не любит, как твоя не любит тебя. Этим мы похожи.

Наверное, мы с Хатиро притянулись друг к другу из-за того, что оба были лишены материнской любви и родительской заботы. Но и не в последнюю очередь из-за его синей свечи.

Ночами во сне я часто видела себя, окружённую пламенем синих свечей. На мне были колчан со стрелами, кожаный корсет и обмундирование воина с защитой на руках и ногах. Я стояла посреди мрака, и только холодное, не обжигающее синее пламя было вокруг.

А ещё я чувствовала, что спина к спине со мной кто-то стоит. Там была девочка. Точно, девочка моего возраста и роста. Иногда с её плеч на мои забегали серые полёвки, которых мы с ней не боялись.

Тетива моего лука часто была натянута, но в семь лет я ещё ни разу из него не выстрелила. Это случится позже, когда мне будет шестнадцать и во сне я встречу коренастого парня с чёрными волосами и широкой спиной. Я выстрелю в него и произнесу своё имя…

– Нацуми!.. Нацуми! Ты что, спишь на ходу, как мой дед? – позвал меня Хатиро.

Он сел на колени и подцепил крышку в полу.

У нас дома тоже был такой отсек. Мама хранила внутри посуду, которая была нужна не так часто. В нём можно хранить бакалею, что-то сухое, как чипсы. Наш с мамой ящик был размером с морозильную камеру, но ящик под полом у семьи Накамура скорее напоминал ещё одну комнату, не меньше кухни.

Первое, что я увидела, – синяя свеча с четырьмя фитилями, которые соединились в один. Свеча почти прогорела, остался только остов. Воск продолжал капать, но свеча гореть не переставала. Под полом работала система кондиционирования и нагнетания воздуха, без которого огонь гореть не может.

– Почему она не гаснет? От неё почти ничего не осталось…

– Её можно потушить, дедушка говорит, что люди могут это сделать. Но пока не потушат, она не перестанет гореть. И огонь у неё холодный! Вон, видишь, сколько воска собрали? Дедушка хранит его.

– А мне можно взять немного воска?

– Бери. Дедушка не знает, куда его девать, и просто складывает тут. Когда он уйдёт в мир духов, я продолжу следить за свечой.

– А… почему нельзя её тушить? Что тогда случится?

– Дед говорит, что случится много смертей. Что умрут хорошие люди. Что те, кто любит, убьют тех, кого они любят.

– Тех, кого любят?

Хатиро, краснея, отвёл глаза.

Мы лежали на животе возле распахнутого люка с запертой от всех свечой. Кем она была? Узницей или бесценным сокровищем? А может, страшным проклятием?

Тень за бумажной перегородкой сёдзи обрисовалась силуэтом.

– Быстро! – зашептала я. – Закрой люк!

Вскочив на ноги, я открыла кран и принялась намыливать губкой засохшую на мисках лапшу, когда сёдзи раздвинулись и к нам присоединился дедушка Хатиро, Накамура-сан. Я поздоровалась с поклоном, а дедушка принялся отчитывать внука за то, что его гостья моет посуду. Извинившись, я схватила свою школьную обувь, оставленную в гэнкане[42], и прямо в носках побежала к своему дому.

* * *

Наша с Хатиро дружба стала ещё крепче после того, как он рассказал мне про свечу. Но я не могла рассказать ему о ёкаях.

Хатиро стал приносить мне в школу оплавленный от свечей воск, из которого я лепила образы, роящиеся в голове. Фигурки получались объёмными, почти живыми, но всегда испуганными. Я привыкла, что каждая моя поделка таращится на меня в ужасе, с гримасой паники и страха.

Такой я слепила и нашу учительницу, Рику Хага-сенсей. Теперь её фигурка стояла у меня в спальне с блюдцем для подношений. Пусть полиция не смогла расшифровать геометку, отправленную мной в записке под дворником патрульной машины. Пусть никто не верит мне, я точно знала, что Хага Рика мертва.

Может, поэтому Акира сжигал всё, что я лепила? Он чувствовал то же самое, глядя на них, – предсмертную агонию и боль?

Акира сжёг макет дома Накамура, так и не узнав, что в пожаре нас будет трое.

А может, и четверо, если считать одного вредного, наглого, самовлюблённого ёкая!

Одна из пяти туч, которые я видела накануне, ознаменовала смерть Хаги, но кто другие четверо?

Ответ дало руководство школы, когда все классы оставили после уроков в пятницу. Как только все утихли, перестав дышать (ведь и без того каждый знал, что речь пойдёт о пропавшей учительнице), представитель администрации постучал по микрофону и зачитал с бумажки:

– Мы хотим прекратить слухи о беспричинном исчезновении учителя экономики Хаги Рики-сенсей. Заявление отправлено нами в полицейский участок с просьбой выяснить, куда и по какой причине могла уехать Хага-сенсей, так как у руководства школы есть информация, что её видели на автобусной станции Окуры. Куда большее беспокойство у администрации школы вызывает бесследное исчезновение учениц Ниси Сатоко, которая возглавляет художественный и вокальный клубы, а также Ямады Киси, которая возглавляет секции по плаванию и стрельбе из лука.

Мы с Хатиро, сидя рядом плечом к плечу, переглянулись.

– Ниси-Киси пропали, – процедил он, побледнев. – Да что это за школа такая… криминальная?!

«Плюс две тучи! – думала я. – Они не пропали… Они умерли… В Окуре, где кто-то убил Хагу Рику!»

Голос с трибуны продолжал зачитывать:

– Родители Ниси Сатоко и Ямады Киси подтвердили, что их дочери, лучшие ученицы школы, пропали сутки назад и с тех пор их никто не видел. Любого из вас, кто общался с ученицами или знает что-либо о месте их нахождения, администрация школы призывает обратиться в дирекцию. Вы поможете найти Ниси-сан и Ямаду-сан, мы в это верим.

Если бы Акира не запретил, если бы не сжёг все мои запасы, я бы вылепила из воска лица Ниси-Киси. И я успела бы их предупредить. Но они… не поверили бы мне, записали бы в изгои.

Получить клеймо изгнанника в школе можно, даже решив задачу не тем способом, которому тебя учили. Выделяться нельзя. Никто не любит особенных, ненормальных, фантазёров и выдумщиков. Никто и нигде.

* * *

– Они не умерли! Опять ты про смерть! – спорил со мной Хатиро. – Их видела половина класса в музее с куклами и в поле с башмаками и мышами! Они делали всё то же самое, что и остальные! Пойдём лучше вечером смотреть на запуск небесных фонариков?.. Ты, кстати… была права… насчёт родителей. Всё произошло так, как ты предвидела.

– Это не я предвидела, это Фудзико-сан мне рассказала.

Хатиро звал меня гулять на Обон – фестиваль поминовения мёртвых. Мама и Акира ждали приезда двоюродной сестры отчима с мужем и дочкой, и мне было велено не мешаться у них под ногами.

– Ты пойдёшь, Нацуми? Или уже пообещала кому-то… другому? – не без ревности в голосе спросил он.

Я согласилась:

– Приходи. Я уроки делаю, но скоро освобожусь.

К тому же теперь он знал мой секрет. Я рассказала ему, что вижу души и ёкаев. И про Фудзико я тоже ему рассказала.

Я была рада поменьше видеть свою семью и тем более родственников Акиры. Через два дня мне исполнялось семнадцать, но об этом никто не вспомнил. Мой братик был для сестры Акиры племянником, а я так, приживалкой, нелюдимой и замкнутой, помешанной на спортивной стрельбе из лука.

На Обон семьи собираются вместе, приезжают родственники. Даже мама и папа Хатиро приехали из Токио, хотя не задержались в доме дедушки Накамуры и на час. Поругались и поскорее разъехались, что… возможно, спасло им жизнь.

Удивительно, но мои закрытость и холодность воспринимались парнями как хорошее воспитание и скромность. За последний год мне вручили три признания в любви с предложением встречаться, но я отказалась, исполнив церемониал приличий, которому научилась по аниме, а не из жизни.

Я отказала Ямамото, а обиделся на меня Хатиро.

Он обиделся на то, как быстро я повзрослела. Мне больше было не семь, а почти семнадцать. Я выросла стройной и спортивной. Отменное зрение позволило заниматься стрельбой из лука в школьной секции, выигрывать призы, медали и грамоты. Мы с Хатиро больше не были сорванцами-проказниками, запускающими воздушного змея с рисунком синего дракона.

Я всё чаще задумывалась, какого рода дружба у нас с Хатиро. Он только одноклассник для меня? Он тот, кто хранит синюю свечу, к которой меня тянет будто магнитом? Он хочет со мной встречаться? Или он просто не хочет проблем и трудностей, довольствуясь общением с одноклассницей, соседкой и соратницей в одном флаконе?

Настроение Хатиро в последний год стало резко меняться. То он счастлив и смеётся, то замкнут и молчалив.

Он не пошёл вчера на плавание. Принёс справку, а мне сказал, что ударился спиной и рассёк кожу. Ему наложили пару швов, и мочить их было нельзя. Я осторожно изучала его повязку и бинты, просвечивающие сквозь рубашку.

– Сильно болит?

– Нормально. Не обращай внимания. Переживу как-нибудь.

Он накинул пиджак и ударил ногой по дереву и побеспокоил кодама[43], за что тут же получил шишкой по макушке, и я наложила ему ещё один пластырь – на царапину поперёк лба. Он коснулся пальцами моего запястья, пока я примерялась, как поаккуратнее приклеить его.

– Нацуми… ты ведь… никогда не исчезнешь?

– Куда я денусь, Хатиро? Акира-сан перестал грозиться психушкой или другой школой. После того как Киси и Ниси без вести пропали, я автоматически поднялась на первую строчку рейтинга.

Теперь он обвил пальцами мою руку.

– И по экономике нет проблем, ты хорошо подтянула предмет.

Свободной рукой и я обвила его запястье.

– Ну давай, Хатиро, скажи, что исчезновение Ниси, Киси и Хаги-сенсей мне было выгодно! Скажи! И тебе придётся искать пластырь размером с собственный рост!

– Перестань, Нацуми, ты и мухи не обидишь.

– А ты?

– Что я?

– Ты обидел бы муху?

– Думаешь, я мог… убить трёх человек? Нацуми, я даже червя не могу вокруг рыболовного крючка завязать!

– Его крючком протыкают.

– Фу! Перестань!.. Ты особенная… Для меня ты особенная, но я не убийца, расчищающий тебе школьный рейтинг телами… Боги, как я вообще произношу всё это вслух?.. Если я провинюсь перед тобой, Нацуми…

Он схватил мой лук и коряво натянул тетиву, подставив стрелу. Прицеливаясь, он двигал остриём во все стороны, пока стрела не повернулась к моей груди на уровне сердца.

– Ты так не пробьёшь рёбра. И не попадёшь в сердце. Хочешь убить – целься сюда.

Я поправила его руку. Теперь натянутая стрела уставилась мне в лицо. В самую глубокую точку между бровями и носом.

– Это назеон, место пересечения линий черепа. Попадёшь сюда, и стрела пробьёт мой мозг. Моментальная смерть.

Он опустил лук.

– Нацуми, пообещай, что мы не потеряем друг друга.

– Ты живёшь через два дома – как я могу тебя потерять? Мы с шести лет смотрим друг на друга каждый день.

Но как мы смотрим? Как друзья? Может, достаточно проказничали в детстве, чтобы сейчас стать кем-то больше, чем напарниками по неприятностям?

Хатиро снова нацелился в мой назеон. Интересно, существует ли проступок, за который он не раздумывая выстрелит в меня?

– Я боюсь, Нацуми…

– Чего?

– Что мы не будем вместе. Что ты… бросишь меня. Что я останусь рабом синей свечи, как мой дед.

– Ты даже не знаешь, что она такое.

– И знать не хочу. Ты любишь смотреть на неё, а я… Я хотел бы, чтобы её никогда не было… В ней боль… В ней пять столетий страданий.

– Пять столетий?

– Столько мы храним её.

– Она не гаснет пять столетий?

– И не погаснет никогда… Я рассказал о свече тебе одной, больше никому. Я никогда не буду врать тебе, Нацуми. Пообещай, что и ты будешь честной, когда я тебя спрошу.

– Нет, – тихо ответила я.

– То есть… как «нет»? Что именно «нет»? Мне… нельзя тебя спросить?

– Я не могу быть честной, потому что даже сейчас ты знаешь не всё.

– Это из-за Ямамото? Ты что… согласилась встречаться с ним?

– Ты знаешь, что я ему отказала.

– Тогда кто он? Кто ещё за тобой ходит? Кто?! Что за тип за тобой увязался?!

Он целился то в камень, то в лист, то в цветок, всё сильнее натягивая тетиву. Я забрала у Хатиро лук и вернула стрелу в колчан, пока он не рассёк неумело натянутой тетивой себе нос или предплечье.

– Тобико. Тебя устраивает мой ответ?

– Как его фамилия?

Я сделала вид, что пробую вспомнить.

– Не уверена, что у собак есть фамилия, но я спрошу у хозяйки фруктовой лавки, чей пёс за мной постоянно увязывается и провожает до дома.

– Пёс? А парень? Ты же поэтому…

– Нет, Хатиро.

– Опять «нет»?

– Не поэтому… Я не была честной, потому что… со мной кое-что происходит.

– Со мной тоже, Нацуми.

– Я не про то…

– Не про что? Откуда ты знаешь, про что я?

– Просто… догадываюсь…

– Давай ты начнёшь первой, пока мы оба окончательно не запутались. Я буду слушать тебя очень внимательно и ни разу не перебью. Хоть время засекай!

– Тогда слушай, Хатиро… Я вижу мёртвых.

– А?

– Икирё, о́ни, юрэй.

– Что-о-о?!

– И бесчисленных ёкаев.

– Ну хватит! – не выдержал он и десяти секунд. – Нацуми, перестань быть такой!

– Какой? Я настоящая сейчас… Поэтому мама меня не любит, а Акира-сан учил молчать и прятать свой дар. Они меня боятся. А ты?

– Я ничего не боюсь!

– Пять минут назад ты боялся потерять меня. А что, думаешь, случится, если ты не поверишь мне?

Я накинула колчан на плечо, убрала лук в чехол и побежала прочь. Но далеко уйти мне не удалось.

– Стой, Нацуми!

Хоть у него и была справка с освобождением для урока физкультуры, бегал Хатиро быстрее меня. Не помог даже забор, через который я перемахнула, надеясь, что с зашитой кожей на спине он не прыгнет.

– Ай! Больно! Да что же это!..

Я обернулась и увидела, как, прыгнув через забор, Хатиро сорвал пиджак, а на нём проявились две красные полосы. Я вернулась к нему.

– Пара швов?! Это не пара швов, Хатиро! И не пара десятков! Кто на тебя напал? Откуда такие серьёзные травмы?

– Я упал! – выкрикнул он. – Не смотри, они уродливые… Не смотри на меня, Нацуми!

– Но я буду смотреть.

Я не дала ему отвернуться, разом позабыв всю женственную скромность с покорностью. Нет, я никогда не была такой. Но сейчас, здесь, я могла быть собой. Говорить Хатиро правду и не бояться крови на его спине.

– Ты сказал, что не будешь врать мне, но ты врёшь! Это травмы от удара ножа или какого-то другого лезвия!

– Ещё скажи, что от катаны, – усмехнулся он. – Это уже не первый раз, заживёт.

Я опустилась на корточки, подогнув края короткой школьной юбки.

– Хатиро, я хочу поклясться, что никогда не буду тебе врать… Я в самом деле вижу ёкаев. Пробую предупредить тех, кому они угрожают, но мне никто не верит. Я видела в Окуре дух Рики-сенсей… Когда нам было по семь, ты показал мне впервые свечу и подарил тёплый зимний шарф, помнишь?

– Ты это помнишь? Тот шарф?

– Я храню его под подушкой.

– З-зачем?..

– Потому что так ты рядом… И свеча, которая…

– И свеча?

Я сделала вид, что не заметила нотку недовольства, и продолжила:

– У тебя в доме я увидела женщину. Она имя своё назвала – Фудзико. У неё было перерезано горло.

– Я помню. Ты спросила про неё, а спустя неделю дедушке позвонил отец и сказал, что Фудзико-сан ограбили и убили. Ей перерезали горло, а нашли её спустя несколько дней.

Я продолжила говорить, уставившись в сторону:

– Она говорила, что не знает убийц и что их никогда не найдут. Она просила твоего отца сделать подношение – принести на место её захоронения четыре лилии, – и тогда она перестанет сниться ему каждую ночь… Фудзико-сан просила передать, что завтра твои родители уедут через час, потому что снова поругаются, но ты не должен переживать.

Раздался звук, и я обернулась. Хатиро лежал на спине и глубоко дышал, уставившись в небо.

– Хатиро!

Он схватил мои ладони. Но встать на ноги сразу не смог, остался сидеть.

– Тот шарф… И десять лет… Ты не сказала тогда и молчала десять лет. Нацуми, почему сейчас?..

– Потому что, Хатиро, я слепила из синего воска ваш с дедушкой дом. Это значит…

– …что мы умрём, как Рика-сенсей?

Я прочитала его взгляд.

– Ты тоже не веришь мне?

– Я не собираюсь умирать, Нацуми. Я даже не знаю ещё… как мне жить! А ты – про смерть.

– Я обещала не врать и не буду!.. Ну а ты? Ты снова соврёшь, что упал спиной на пару катан?

– Да, – ответил он, – снова.

После того разговора я не ждала приглашения от Хатиро пойти с ним на празднование Обона. Но… Фудзико не ошиблась. Его родители поссорились, и сидеть в доме под храп дедушки и бубнёж телевизора он не собирался.

* * *

Я сидела над учебниками, когда в комнату заглянула мама. Малыш Анихико протиснулся между её коленями, спеша полистать мои учебники. Мама подняла моего братика на руки, не дав его ладошке чиркнуть по моей.

– Пришёл Хатиро. Иди погуляй, пока мы с папой будем принимать его сестру с мужем и дочерью. Они скоро переедут в наш город.

– Куроки-сан стало лучше? – спросила я, помня, что сестра Акиры почти не вставала с постели и ни с кем не разговаривала.

– Милостью богов всё обошлось. Она болела много лет, а потом их дочь исчезла. Какие трудности пережил её муж! Жена семнадцать лет в кровати, дочка не то сбежала, не то её похитили…

– Что с ней случилось? С дочкой?

– Неприлично про такое спрашивать. Главное, что девочка вышла из комы и… Какой бы она ни осталась, Куроки-сан тут же на ноги встала. Хвори как не бывало.

– А мне… можно познакомиться с… двоюродной сестрой? С их дочкой?

– Она двоюродная сестра только Анихико, а не тебе. Лучше иди на праздник, не путайся у нас под ногами.

– Как скажешь, – кивнула я, закрывая книгу, и улыбнулась малышу Анихико. – Привет, Хи-тян! – помахала я, и брат забился в руках матери, требуя его отпустить.

– Зачем ты его дразнишь? – разгневалась мама.

– Почему ты не даёшь нам общаться? Я же не… прокажённая! Я его сестра!

Мама засуетилась, преграждая братику юбкой дорогу ко мне.

– Ты слишком взрослая. Тебе семнадцать. Ходи на свидания, какой тебе интерес в песочнице ковыряться?

– Мне шестнадцать. День рождения у меня послезавтра.

– Хи-тян – ребёнок. Знаю я вас, подростков. Ты не углядишь, он покалечится, а мне его лечить?

– Может, ты боишься, что я угляжу то, от чего в шесть лет ты меня лечила, считая покалеченной?

Мать от растерянности и шока выронила края юбки, и Хи-тян наконец-то бросился мне в объятия.

Я любила братика сильнее всех в нашей семье и желала ему никогда не узреть того, что умею видеть я. Хи-тян звонко хохотал, пока я дула ему в шею, хватал меня за косу и строил из неё усы на моём лице.

Я бы не выпускала Хи-тяна с рук ещё пару часов, но в комнату вошёл Хатиро. Мама обрадовалась его появлению больше, чем я.

– Пойдём, Хи-тян, я насыплю тебе хлопьев, пока сестра играет с другом, который ей больше для компании подходит.

Хатиро поклонился моей маме и задвинул за ними сёдзи.

– Весёлый у тебя братик, – улыбнулся Хатиро.

– Да, я люблю его больше всех. Он единственный, за кого я бы умерла.

– А ты… единственная, за кого умер бы я, Нацуми…

– А?..

– Не перебивай, прошу… Ты говорила правду. Я передал отцу слова Фудзико-сан, но не сказал про тебя. Он поклонился, словно я божество, и стал спешно собираться. Мама обиделась, они поругались, но это не важно… Прости меня, Нацуми-сан. Важно то, что зря ты молчала так долго… Но я тоже… зря молчал.

Он достал из кармана красный конверт и с поклоном протянул мне его, почтительно держа обеими руками.

– После этого… признания… я пойму, если ты не захочешь со мной… общаться. Прочитаешь, когда вернёмся с праздника, хорошо?

– Хорошо, – ответила я и взялась за край конверта.

В этот момент с улицы донёсся клаксон автомобиля, и мы с Хатиро вздрогнули. Конверт рухнул между нами кроваво-красным пятном.

* * *

Мы с Хатиро вышли из дома через сёдзи с боковой стороны. Отчим выгнал свой автомобиль на солнцепёк, приготовив парковочное место для гостя.

Я видела сестру Акиры Куроки на её свадебных фотографиях. Мне рассказали, что она болеет. Врачи не могли поставить диагноз, не понимали, что за недуг приковал её к постели при том, что физически она совершенно здорова. Единственные симптомы – у неё не росли волосы и ни на что не было сил. Она не могла даже говорить и есть, из-за чего ей приходилось пользоваться треногой с капельницей. На своей свадьбе она была коротко острижена. Фату закрепили резинкой-обручем. Она улыбалась и не выглядела больной. Подумаешь, короткая стрижка. Она была прогрессивной и следила за модой. Через год после свадьбы в семье родилась дочь. Вернувшись из роддома, Куроки легла вздремнуть и, кажется, застряла в дрёме навсегда.

Мы с Хатиро встали у забора, уставившись на подъезжающую машину. Я уже успела рассказать ему про горе в семье Куроки, но больше, чем невыясненная болезнь, меня манил секрет невыясненных обстоятельств исчезновения их дочери.

Красная машина свернула в тень навеса. Из водительской двери вылез мужчина, разминая спину после поездки. Его жену скрывал корпус машины, виднелась только её остриженная голова, но та довольно резво крутилась, осматривая всё вокруг. Уже не такая, как на свадьбе, словно в купальной шапочке. Было заметно, что волосы начали отрастать.

Из задней двери вылезла девушка. Она была в коротких шортах, чёрной футболке и жёлтых ботинках. Волосы её были сложены на макушке в два красных пучка.

– Это она! – выдохнула я. – Я видела её в музее с куклами в Окуре! Она ругала своих одноклассниц, что те дурачатся с экспонатами!

– Ты уверена?

– Да! Та же спина, та же причёска! Ты позвал меня, и я не успела увидеть её лицо. Сколько прошло времени с той поездки в Окуру?

– Месяц примерно…

– И за это время она успела пропасть и найтись?

Хатиро не без ехидства спросил:

– Её ты хоть из воска не лепила?

– Нет, – ответила я тем же тоном. – Акира-сан сжёг всё, что у меня было. Как и макет твоего дома, ты не забыл?

– Но… у нас в доме не может возникнуть пожар. Сама видела, как внутри всё продумано. Сколько сигнализаций, датчиков, система раннего реагирования на землетрясение… Это самый безопасный дом во всей округе!

Мне не терпелось увидеть лицо девушки с красными пучками, и вот она обернулась и наконец-то, почувствовав наш взгляд спиной, уставилась на нас с Хатиро. Но то, что мы увидели, заставило нас обоих резко шагнуть назад, вжимаясь в забор.

Не знаю, что впечатлило (или ужаснуло) Хатиро, но лично меня сразу три вещи и ужаснули, и впечатлили. На её плече сидел двухвостый чёрный кот, глаза её закрывала горнолыжная маска с чёрным стеклом, а на её футболке красовался рисунок горящей синим пламенем свечи. Ровные перпендикулярные следы розовых шрамов на щеках девушки терялись в её облике.

Чёрный двухвостый кот заинтересовался мной и Хатиро. Он прыгнул на деревянные рейки забора и стал медленно приближаться к нам. Я уставилась в его глаза – алые угольки, – кот ощерился и спрыгнул с забора. Толчок его тела был таким сильным, что мы с Хатиро повалились вместе с забором.

– Нацуми!

К нам подбежал Акира, краснеющий перед семьёй Куроки.

– Прошу прощения за шум! Подростки!.. – пожал плечами Акира.

– А то мы не знаем! У самих такая же бедовая дочурка! – рассмеялся супруг Куроки.

Я лепетала извинения, пробуя собрать доски. Ну что за кот! Как он только умудрился целый забор опрокинуть?

Из окна выглянула девушка, успевшая уже войти в дом, – причина нашего с Хатиро падения.

– Танака-сан, вас зовёт ваша жена.

– Бегу, Мэй-тян! Бегу! – отвесил он поклон, пока мы с Хатиро отползали на тропу, прячась за его силуэтом.

Акира направился к крыльцу и скрылся в доме, но голова Мэй (именно так отчим назвал племянницу) всё ещё выглядывала из окна. Я обернулась. Глаза девушки всё так же скрывала маска, и её назначение осталось для меня непонятным, как и происхождение её шрамов на щеках. Лица её в музее я не видела, но маски точно не было, даже очков.

Несмотря на маску, девушка совершенно точно видела меня. Она кивнула, вытянула перед собой палец, изображая свечу, и… «задула» её.

* * *

Хатиро пинал носком ноги камушек перед собой.

– Странно… Почему вокруг столько всего странного?

– Ты про что?

Он стоял возле продавца масок, поэтому тут же выбрал одну и приложил к лицу. Маска была красного цвета с длинным носом и перевёрнутым озлобленным ртом.

– Не похоже на тэнгу. Ни капли не похоже.

Он вернул маску и принялся ощупывать свой нос.

– Девушка со шрамами… она странная, да?

– Как и мы с тобой.

Я решила остановить его, не дать пинать камень дальше.

– Прекрати! Что, если это цукумогами?

Я пошла по тропинке дальше. Ладонь Хатиро скользнула по моей, что было совершенно несвойственно нам. Мы дружили, но сохраняли дистанцию без всяких касаний.

Красный конверт! Точно! Боги, он что… решил признаться мне в любви и предложить встречаться? Как будто мне мало проблем с родителями, ёкаями, духами мёртвых, которых я вижу, девушкой, лишившей себя зрения, и вечно горящей свечой в подполе у лучшего друга, который норовит переквалифицироваться в парня!

– Хатиро, – начала я издалека, – думаешь, это хорошая идея?

– Пинать камень – хорошая идея, а приглашать в свой дом семью, в которой дочка такая, как Мэй, – плохая.

– Я не про это. Я про твоё письмо.

Его рука метнулась к затылку, а глаза смущённо забегали.

– А, это!.. Когда его прочитаешь, ты всё поймёшь. Может быть, ты поймёшь меня.

– Не надо так, Хатиро. Ты не должен…

– Нет?

– Ну да! Мы дружим с первого класса. Повезло, что мама после замужества больше ни разу не потеряла работу и наши скитания прекратились. Ты не… не думаешь, что ты и я… что это уже слишком?

– Это как?

– Ну так, слишком… Думать о… о любви… сейчас не время.

– О чём?! – разорался он так, что спугнул с веток горстку кодама.

Я сделала несколько шагов назад.

– Твоё письмо… разве там не признание в любви?..

– Признание?! – снова ответил он криком. – В любви?! А что, можно только в любви признаваться? Какая же ты…

Я чуть не расплакалась.

– Какая?.. Ну скажи! Какая?

– Какая же ты… девчонка!

– Я думала, ты…

Он начал трясти руками.

– Нацуми, я сказал, что умру за тебя, потому что ты мне как сестра! Ты заботишься о Хи-тяне, и я забочусь о тебе! Всегда буду заботиться и не дам в обиду! Но я… Это не то признание, о котором ты подумала!

– Не то?..

– Не то! Не то! Совсем другое! Похуже, чем любовь!

– Но… почему ты решил написать? Если мы дружим, можешь сказать вслух…

– Не могу! – огрызнулся Хатиро, как будто я виновата, что он написал мне странное письмо, и теперь я должна извиняться за его душевные терзания.

Пока мы шли по тропе, я старалась не смотреть в сторону леса. Духи одолевали в сто раз чаще и сильнее в дни Обона. Не хватало ещё встретиться лицом к лицу с ёкаем.

Я бегом обогнала приятеля.

– Хатиро, ты это видел?

Я была рада сменить тему. Если не о любви, то хоть о ёкаях я могу говорить с ним. Это же нормально – или рисовать сердечки с блёстками объекту поклонения, или лепить посмертную маску объекта из синего воска, поклоняться которому будут уже на кладбище.

– Где? Что?

– Вон там, – вытянула я руку, и голубой рукав моей юкаты[44] задрался выше локтя.

– Ты про звуки бон-одори[45]? Ну слышу, – обиженно цедил он сквозь зубы каждое слово.

На Обон не просто так зажигают бумажные фонарики с крошечными свечками внутри и отправляют их в небо или в океан. Каждый огонёк указывает духам тропу в иной мир. Но дверь не может открыться только в одну сторону. Этим пользуются ёкаи. Они сбегают в мир людей и не собираются возвращаться обратно, устраивают хаос или охоту.

Мы с Хатиро шли в сторону звуков бон-одори, но мне всё меньше нравилась эта идея. Красные фонарики, которыми украсили тропу, подняли скрип на ветру, и я, точно зная, что природа умеет говорить, тут же повернула голову на зов.

Из темноты мне в глаза уставились два красных глаза – два уголька, два фитиля с алыми огнями. И они приближались. Они парили над землёй на высоте человеческого роста. И как только они набрали нужную скорость, как только нас с Хатиро обдало потоком ледяного ветра, я закрыла лицо руками и вскрикнула.

– Не кричи в дни Обона – духов призовёшь, – услышала я мужской голос. – Твоя девушка слишком впечатлительна. Проводи её домой, – произнёс высокий молодой человек в адрес Хатиро. – И сам ступай.

Его волосы были белыми, как лепестки распустившихся цветов сливы. На нём красовалось дорогое кимоно с белым основанием и вышитыми серебряной нитью очертаниями снежных волков.

– Он мне не парень, – ответила я за присмиревшего и лишившегося дара речи Хатиро, который пусть и не боялся незнакомца, но совершенно точно почувствовал себя ребёнком в присутствии статного парня (на лицо он не был старше нас, но по его выдержке и осанке его можно было принять за бессмертного принца), одетого в дорогое одеяние. – Зачем пугаешь? Что за фокусы со свечами?

– Со свечами? – удивился парень.

Его пояс оби был выполнен из самой дорогой ткани нисидзин-ори, стоимость которой достигает миллиона йен[46], он был серебряным и украшен вышивкой с четырьмя самураями. На запястье висел веер, украшенный белой длинной шерстью, и та развевалась от моего частого дыхания, когда незнакомец вскидывал веер между нами.

И я не могла отвести взгляд от его лука и стрел одного из самураев на вышивке пояса.

– Твои глаза горели, как угли! Красным! Я видела!

Незнакомец ткнул в красные бумажные фонарики над нашими головами.

– У тебя блики из-за них, – ответил он под частые радостные кивки Хатиро.

– Да! Да! Нацуми всю дорогу смотрела на фонарики! Вы правы, господин!

Он что, пытается умаслить этого надменного истукана? Выказать ему своё почтение? За какие такие заслуги? Я совершенно не узнавала ещё минуту назад взбешённого тем, что я приняла его письмо с каким-то признанием за любовное, Хатиро.

– Никакого чувства самосохранения…

Блондин, оттенок волос которого совпадал с цветом седой шерсти на его веере, взглянул на меня. Он перекинул мою косу из-за спины на плечо. Я подняла на него глаза, но распахнутый веер тут же скрыл его лицо.

– …Нацуми, – добавил он, и голос его походил на рык.

Музыка бон-одори отвлекла нас с Хатиро всего на мгновение, но стоило нам снова посмотреть на тропу и фонарики, как незнакомец с веером исчез. Остался только недовольный Хатиро.

– Зачем ты заговорила с первым встречным? Он ещё и косу твою потрогал! – поморщился приятель.

– Тебе не всё ли равно, кто и за что меня трогает?

– Наконец-то мы общаемся как взрослые! И знаешь… мне всё равно!

– Час назад ты собирался за меня умереть! Да кто ты такой, Хатиро? Я тебя не понимаю! Ты ревнуешь меня, а сам не любишь! Вручаешь признание, а поговорить не можешь!

– Забудь про письмо! Ещё раз произнесёшь это слово, и я уйду!

– У тебя биполярное расстройство? Если мы друзья, тогда прекрати ходить за мной, когда Макото зовёт в кино, а Кацу приглашает в чайную! Я отказала им, думала, что мы… Но я всё поняла. Мы с тобой просто хорошие пока ещё друзья.

– «Пока ещё»?

Его тон снова сменился на тихий и вежливый, но всего на секунду.

– Давай помолчим, Нацуми! Ты кричишь и тревожишь мёртвых!

– Они такие же холодные и злые, как твой тон, Хатиро.

– Могу убраться отсюда вместе со своим тоном!

Он остановил меня, взяв за край юкаты.

– Запомни, Нацуми, вокруг тебя мир не вращается. У меня тоже могут быть… трудности.

– Расскажи!

– Нет! Всё изменится. А я не хочу… Или хочу, я не знаю.

Его лицо меняло выражение, как менялся тембр голоса. Даже нос, показалось мне, стал длиннее и краснее.

– Я помогу, Хатиро!

– Не нужна мне твоя помощь! Я сам могу всё решить! Сам! Не лезь ко мне, просто помолчи! Оставь меня в покое! Мне нужна тишина, а не ты! Не нужна мне ты!.. Прости… – захлопнул он рот и зажал его ладонями. – Ты нужна, но не так… Не сейчас, потом… Да что со мной?! Почему я говорю всё это?! Оставь меня в покое, Нацуми! – выкрикнул он с такой силой, что сила его выдоха откинула мою косу с плеча за спину.

Хатиро считал меня хвастливой эгоисткой и вруньей, не забывая ставить на место и затыкая мне рот. Такому зятю (в перспективе, которая Хатиро то ли нужна, то ли нет) мама и отчим были бы просто счастливы.

Мне ничего не оставалось, кроме как выдавить из себя хвастливо-лживо-эгоистичную улыбку и процедить сквозь зубы:

– Письмо.

– Что «письмо»?

– Я произнесла слово «письмо». Теперь уходи…

Я подняла на него глаза.

– …если твои обещания хоть чего-то стоят.

Он сжал зубы. Скулы его очертила тень, а красноту кожи залил свет праздничного фонарика. Тень и свет на мгновение сделали его нос невероятно длинным. Схватившись за него, ничего не ответив, он убежал и растворился в звуках бон-одори.

* * *

Пока я брела по тропе и думала о Хатиро, о свече, о Мэй со шрамами на щеках и немного о незнакомце с веером, пару раз врезалась в никому не видимые фигуры. Это были разноцветные тени, прозрачная дымка – умершие родственники тех, кто пришёл на праздник. От моего касания духи исчезали с недовольными выкриками, осуждая мою грубость, удивлённые тем, что я могу вступать с ними в контакт. Что я могу смотреть им в глаза и слышать их.

Я бежала в неудобных деревянных сандалиях и думала об огненных глазах в бамбуковой роще и о веере из шерсти, перебирая в памяти всех ёкаев, о которых слышала или читала, пока моя сандалия не зацепилась за один из торчащих камней брусчатки. Я только успела увидеть, что камень – с красными вкраплениями, похожий на глазки, а ещё он… насмехался! Камень надо мной насмехается?!

Что ж, сейчас не до этого, пока я кубарем лечу вниз с крутого холма, оставляя на своей юкате росчерки линий иероглифов «вагамама мусумэ»[47], как меня непременно назовёт мама за испорченную одежду. Хруст до сих пор не раздался, и я радовалась, что всё ещё не сломала ни одной кости. Наверное, счёт от врача маму расстроил бы ещё больше, чем счёт из химчистки.

Вместо хруста раздался «клац». Сначала возле уха, а потом и за спиной, когда я перестала ощущать удары о землю. Вместо твёрдого склона я оказалась на чём-то тёплом, мягком, белом и пушистом – на изгибающейся подо мной спине огромного зверя.

Не придумав ничего лучшего, я завизжала. Меня сразу же швырнуло вверх. Шерсть исчезла, и, сделав в воздухе несколько кульбитов и потеряв обе сандалии, я приземлилась на две человеческие руки.

– Сказал же, не кричи в дни Обона! Духи увидят! Мало тебе камня-цукумогами?

Голова закружилась, смешивая блики запущенных в небо фонариков с бликами под веками, стоило только открыть глаза.

– Что? Тот камень – цукумогами?

– Наверное, он отомстил тебе, вот и отправил кувырком с холма в память о нанесённой ему обиде одним из твоих предков. Ты видишь многое, но не очевидное, Нацуми.

– Я ничего не вижу! И отпусти меня! Отпусти!

– Пожалуйста.

Он разжал руки, и я полетела вниз, приготовившись к удару. Но приземлилась на огромный мягкий хвост, видневшийся из-под белоснежного кимоно незнакомца.

– Так и знала, что ты ёкай!

– Оборотень, – поправил он. – Волк-бакэмоно.

– Ещё хуже!

– Почему?

Он повернулся ко мне и принялся не спеша избавляться от хвоста и ушей на своей голове.

– Потому что бакэмоно могут становиться людьми. А чтобы стать оборотнем, нужно убить. Значит, ты…

– …убийца?

– Да! – твёрдо ответила я. – Ты такой же, как злые ёкаи! Убийцы под чёрными тучами, которых я пытаюсь остановить!

– Успешно?

– Скоро я научусь количество переводить в качество… Что тебе от меня надо? Зачем помог мне?

– Ты меня позвала.

– Я? Не было такого! Ёкая нельзя позвать. Они сами выбирают… жертву.

– Значит, я выбрал тебя.

– И ты… сожрёшь меня?

Он окинул меня взглядом с ног до головы.

– Что-то несильно тебе страшно… Нацуми. Какой интерес убивать тех, кто не испытывает страха?

– Я видела многих ёкаев, привыкла не бояться. Только со мной раньше юрэй и икирё говорили… Как я тебя позвала, ты скажешь? Вдруг опять с холма вниз кувырком покачусь и придётся позвать тебя.

– Во сне, – ответил он. – Ты выпустила в меня стрелу, горящую синим огнём, и назвала своё имя.

– Киро? – выдохнула я и отшатнулась.

Этот белогривый совсем не был похож на того парня из сна.

– Ты убил Киро! – завопила я, сделав привычное движение рывком, вынимая стрелу из-за спины, только её не было.

Волк услышал имя Киро, и глаза его вновь полыхнули алым. На него обрушились мои удары.

– Как ты мог! Киро был хорошим! Я отомщу за него! Клянусь, отомщу!

Снова став волком, он отодвинул меня одной лапой, и мои босые ноги проскользили по сырой траве.

– Хоть одной душе не наплевать на Киро. И это девушка из сна, которую он никогда не встречал.

Он опустил морду размером с машину.

– Как ты его убил? За что?

– Я его не убивал.

Волк отпустил лапу, и я впечаталась в его грудь, когда он резко снова стал человеком. Его лицо опустилось так низко, что если бы я чихнула, то сломала бы лбом его носовую перегородку.

– Он… во мне.

– В твоём желудке?

Я уставилась в глаза оборотню и увидела, что его взглядом на меня смотрит Киро.

– В твоём воплощении…

– А ты не так безнадёжна… Нацуми.

– Ты произносишь моё имя после паузы! Как будто кость выплёвываешь!

– Боюсь, одному из нас придётся стать паузой.

Его рука снова провела по моей косе.

– Во сне ты была с синими волосами до плеч.

– Я девушка! И мне семнадцать!

– Шестнадцать.

Даже оборотень, в отличие от матери, знает, сколько мне лет.

– Завтра мне будет семнадцать. И я могу менять причёску по четыре раза за день.

– Доменяешься, что четыре волосинки останутся торчать, как на синей свече.

– Что? Ты знаешь про свечу?!

– Твой парень тоже кое-что знает.

– Он мой друг.

– А как же кокухаку[48]?

– Ты что, подглядывал?

– Я просто знаю. Даже то, чего знать не хочу.

– Вот и не суй свой волчий нос в мою жизнь!

– Не получится… Нацуми.

– Опять? Опять пауза?!

Он смотрел в небо, с которого в руки ему опустились два фонарика с огоньками внутри.

– Видишь, что тут написано? Вот для кого уже наступила пауза.

Я прочитала имена: Ниси Сатоко и Ямада Киси.

– Они из моей школы. Они… пропали.

– Погибли. Я не слышу их среди живых, но знаю, что ты их знаешь. И твой парень.

У меня не было сил исправлять его. Я прикоснулась к фонарикам.

– Ниси-Киси – так их звали.

– Словно имя демоницы.

– Они школьницы! Просто… они… японские школьницы…

– Одержимые.

– А как не стать одержимым, если конкуренция доходит до двадцати человек на место?

– Ну что ж, Кисси-Мисси отправились в мир духов.

– Ниси-Киси! И почему ты такой бессердечный?.. Ты знаешь, кто их убил?

– Нет, я не вижу, кто и как лишил их жизни. Но знаю, что встречу убийцу.

– Ты отомстишь? Обещай, что ты отомстишь за Ниси и Киси!

– Ты просишь меня убить? Месть за смерть – лишение жизни.

В горле встал ком, но от ответа меня спас ещё один бумажный фонарик, ударивший меня в затылок.

С земли запустили тысячи воздушных фонариков из рисовой бумаги с огоньками внутри, и те устремились к падающим звёздам. Люди отпускали свет в небо, пока он падал с неба на них, а они ничего не замечали.

Люди никогда ничего не замечают. Для них нормально – не замечать. Слишком многое, слишком часто. На пути слишком короткой жизни от старта до финиша.

Оками раздул свечу внутри голубого фонарика, пока я растирала затылок. От его дыхания пламя разгорелось с тройной силой, и со стенок фонарика на меня посмотрел рисунок самурая, на голове которого были шлем и маска с надписью: «Дедушка, я по тебе скучаю».

– Этот фонарик сегодня превратится в убийцу.

– Что?! И ты дашь ему улететь?!

– Так суждено… Нацуми.

– Нет! Людей можно спасти!

– Но у тебя до сих пор это не получилось.

– Скажи мне! Скажи, кого убьёт фонарик? Кого?!

– Ты знаешь ответ. Ты узнала его раньше, чем я.

– Хатиро… – сорвалось у меня с губ. – Нет, прошу, нет!

Он сделал шаг в мою сторону, потом ещё один и ещё. Мне же пришлось отступить ровно на столько же шагов, пока я не уткнулась спиной в преграду. Ею оказался пушистый хвост Оками, которым он преградил мне дорогу. Лицо его вытянулось и теперь превратилось в морду белого волка с оскалом зубов, каждый из которых был длиннее моего пальца.

Я уткнулась руками в белый мех его хвоста у себя за спиной. Шее и голым лодыжкам стало щекотно, из-за чего я не сдержала смешок. Но это неприлично – смеяться кому-то в лицо (или в морду), – поэтому я тут же закрыла рот руками в извинительном поклоне.

Оками отшатнулся, хвост исчез, и я повалилась, как олень на разъехавшихся на льду копытцах. Раздался волчий вой, от которого свело в груди и из моих лёгких исчез весь воздух. Когда я перестала жмуриться и затыкать уши, оказалось, что оборотень исчез.

Я согнула колени и поправила многострадальную юкату. На небе вовсю полыхали стайки улетевших в мир мёртвых фонариков. Золотые искры протыкали сумерки, как пару часов назад глаза-угли врезались в сумрак возле тропы, ведущей на фестиваль. Как я протыкаю стрелами красный центральный круг мишени на тренировках по стрельбе из лука.

– Хатиро! – закричала я в небо с чёрной тучкой, надеясь, что наша с ним дружба не станет посмертным воспоминанием.

* * *

Моё первое воспоминание о тучке – день, когда я встретила ёкая Тэномэ, слепого сгорбленного старика, покрытого струпьями, одетого в лохмотья, с огромными, впаянными в ладони глазами. Он смотрел на маму, вытянув к ней руки, и пускал шипящую слюну, передвигаясь на скрюченных коленях, но как только пересёкся со мной взглядом, убежал в сторону дома семьи Огава.

Над их домом с самого утра зависло чёрное облако. Дул сильный ветер, но облако не исчезало и не двигалось с места. Как ни выгляну в окно – оно там. Я вытянула палец к тучке.

– Мама, будет дождь!

– Неприлично тыкать пальцами. Сейчас же прекрати!

Она сверилась с телефоном.

– Согласно прогнозу, дождя не будет. Опять врёшь?

– Но… там же туча! Она опасная и страшная!

– Нет там ничего. Небо ясное… Веди себя как взрослая! Тебе пять, а ты пальцем тыкаешь! Ни в какую приличную школу не поступишь с такими манерами!

Я умолкла и потупила взгляд, испытывая стыд, что снова довела маму до сдвинутых кривой крышей бровей, и убедившись, что тучу она не видит.

Но ёкай Тэномэ видел тучу. В дом Огава он отправился, ковыляя на согнутых коленках и локтях.

Наутро господина Огаву Кудо-сана обнаружили мёртвым. Мужчина был лишён костей, а органы, кожа, мышцы, жир и всё остальное подверглись сильному разложению. Умер он в ванне, откуда его вычерпали и разлили по банкам вместе с небольшим количеством воды. Остальное спустили в сливную трубу, куда уплыли кусочки кожи, волосы, ногти и зубы. Всё это в итоге засорило водосток, и на улице два месяца разбирали трубы, перекапывая бульдозером участки соседей. То здесь, то там из труб доставали зуб или клок волос Огавы-сана.

В новостях объявили, что пострадавший Огава-сан сорока девяти лет, вероятно, страдал заболеванием костей, а умер от укуса чёрной мамбы – змеи, чей яд разлагает внутренности жертв. Теперь вдобавок к раскопкам службы ремонта водопровода добавилась служба отлова змей. На всё лето были закрыты уличные детские площадки, а горожане перестали ходить в обуви с открытыми пальцами. Из всех магазинов пропали резиновые сапоги и яды против змей и на всякий случай крыс и кротов.

Огаву-сана похоронили с огромным трудом и по особому разрешению, какое оформляют для погибших, например, от взрыва в самолёте. В теле его не было костей, а после кремации очень важно их сохранить, они укладываются в урну по частям. Сначала кости ног, выше – кости головы, и никак нельзя пропустить подъязычную кость. Но у мёртвого мужчины не нашли ни одной.

Похороны без кремации обошлись бы в тридцать тысяч долларов, почти ни у кого в нашем районе не нашлось бы такой суммы. Деньги копились на каймё[49]. Чем сложнее и длиннее имя, тем реже его могут случайно произнести и тем дороже оно стоит.

Мой отец купил себе табличку ихай при жизни. Так можно. Мама часто отворачивалась от таблички в дни поминовения усопших, и я сделала вывод, что она против такого его поступка. Но не из-за предрассудков, а из-за цены на эту вещь.

Чем больше пожертвуешь для храма, тем сложнее имя получишь от монахов. Мой отец не переставал жертвовать, скрывая траты от жены. Иногда мне в голову приходила мысль, что он готовится к смерти, потому что знает точно, что скоро умрёт. Но вряд ли он знал, что умрёт из-за «утопления» в миске мисо-супа.

В детском саду и школе после происшествия в доме под тучей провели дополнительное занятие о том, как вести себя при встрече с ядовитой змеёй. Я сидела на том собрании единственная в обуви с открытыми носками, скучающе поглядывая в открытое окно. На подоконнике восседал Тэномэ, выставив свои ладони с глазами в сторону выступающего, посмеиваясь и роняя слюну на растения в горшках, цветы в которых увяли к вечеру. Я знала, что это ёкай Тэномэ высосал кости из Огавы-сана, которого теперь не могли ни кремировать, ни омыть водой для классического захоронения, ведь он сам стал жижей, разлитой по банкам.

– Пошёл прочь!

Я швырнула туфлю в сторону окна. Она прошла сквозь ёкая, а меня оставили за выходку после лекции в одиночку отмывать три коридора.

Тогда я впервые угодила к детскому психологу, который позже дал моей маме контакт своего знакомого врача Танаки Акиры-сана, который стал её мужем. Меня он учил молчать о ёкаях, с каждым годом всё больше теряя лояльность и терпение, когда из моих уст вырывалось что-то про тучи, смерть и духов.

Как-то раз Акира-сан сказал мне:

– Однажды какой-нибудь ёкай и тебя убьёт. Советую бежать от них со всех ног.

Он был таким же простофилей, как те, кто гонялся за несуществующей чёрной мамбой и не понимал, кто убил Огаву-сана.

6. Нацуми

Стать духом в день мёртвых везёт не всем

Я бежала босиком, потратив два часа на обратный подъём по холму. Небо уже не было синим, оно превратилось в чёрное.

Туча расползлась над крышей дома семьи Накамура.

– Хатиро! – звала я, крича и нарушая покой улицы. – Хатиро!

Я топнула ногой. И стоило мне топнуть, как крыша второго этажа дома семьи Накамура вспыхнула. Пламя ослепило, и я повалилась руками на землю, зажмуривая глаза. Не было никакого взрыва, никакой вспышки. Дом превратился в одну огромную толстую свечу с четырьмя фитилями – очагами воспламенения. Совсем как восковой дом, который я слепила и который Акира швырнул в огонь.

– Хатиро! Хатиро!!! – кричала я, закрывая лицо рукавом юкаты. – Накамура-сан! Пожар! Спасайтесь!

Оторвав рукав юкаты, я завязала его вокруг рта и носа, сделав узел на затылке, и бросилась в полыхающий дом. Горела пока только крыша. Если Накамура-сан крепко спит, он задохнётся в дыму.

Серый дым клубился под потолком. Пожарные датчики взбеленились звуковым сигналом, но вода не лилась, и я не понимала почему. Стены и двери из бумаги только потакали своему новому огненному хозяину, и огонь метнулся с лестницы второго этажа на первый, перепрыгивая по старым семейным фотографиям.

Один из снимков в тяжёлой раме рухнул мне под ноги. Я проходила мимо этой фотографии много раз, но никогда не рассматривала людей на ней. Сейчас, в пожаре, рискуя жизнью, я подобрала рамку, ударила ею об угол комода и сунула чёрно-белый снимок в карман.

– Отзовитесь! Хатиро! – металась я, пока не поскользнулась и не споткнулась обо что-то мягкое, потеряв ориентацию в пространстве, когда пламя сожрало все перегородки и сёдзи.

На полу лицом вниз, вытянув руки, лежал Хатиро. Я ринулась на пол и стала переворачивать его. Глаза его были закрыты. Моя рука оставила отпечаток крови на деревянном полу, когда я прикоснулась к его затылку с раной. Бесполезно было трясти его и пытаться привести в чувство, поэтому я просто потащила Хатиро вперёд.

Силы быстро покидали меня. Всё труднее было набрать в лёгкие воздух. Я пыталась делать вдохи реже. Моя импровизированная маска на лице полностью покрылась сажей. Казалось, выход совсем близко, но в спину мне предательски врезалось что-то твёрдое.

Я сползла вниз по стене и уткнулась носом в пол, где меньше всего дыма, когда услышала волчий вой. Он приближался, становился громче, пока на нас с Хатиро не посыпались обломки рушившейся крыши. Закрыв голову Хатиро, я зажмурилась, но вместо падения режущих обломков надо мной разинулась пасть волка.

Обгоревшее дерево рухнуло на его шкуру.

– Спаси… Хатиро… – произнесла я и подтолкнула руку друга к пасти оборотня.

– Нет, я заберу тебя! – рявкнул волк.

– Я… не уйду… без… свечи…

– Слишком опасно!.. Нацуми! Я не смогу вернуться во второй раз!

– Уходи… Спаси Хатиро… Я не умру…

– Выжить и не умереть – не одно и то же.

Я задумалась над смыслом услышанного.

– Пофилософствуем… когда моя юката… не будет гореть… ты не против?..

Волк облизал мои лицо и одежду, напитал её слюнями. Надеюсь, они по составу как пена пожарных, а не как слюни пса Тобико после того, как он поест сырого мяса. Зубы волка сомкнулись за шиворотом Хатиро, схватили его за одежду, и Оками потащил его прочь из огня, пробив стену, ведущую в кухню.

Сорвав покрытый сажей рукав с носа, я оторвала второй – мокрый благодаря Оками. Теперь я сориентировалась, где нахожусь. Хатиро в безопасности. Может быть, я не найду Накамуру-сана, но я совершенно точно знаю, где искать свечу с четырьмя фитилями.

Но и дедушка Хатиро быстро нашёлся возле люка, к которому я подползла, уткнувшись носом в пол. Руки его были протиснуты в щель между полом и люком над тайником со свечой. Старик был без сознания, но как только я начала его тащить к проходу, выбитому телом Оками, Накамура-сан заговорил:

– Нацуми…

– Потерпите! Уже скоро! Молчите!

– Я умер, Нацуми…

– А?

Только сейчас я поняла, что говорит со мной дух, силуэт Накамуры-сана, парящий над полом, а тащу я безжизненное тело.

– Ты меня видишь, Нацуми?

– Я не… не знаю… Кажется, да…

– Спаси свечу, Нацуми. Не дай ей угаснуть, – указал он своими окровавленными руками на приподнятую крышку тайника.

– Что она такое?

– То же, что и ты.

Он сделал сайкэйрэй[50] и сразу же исчез. Я чиркнула рукой по дыму.

– Господин! Накамура-сан! Стойте!

Ночь разрезали звуки сирен пожарной службы и вода, выпущенная из рукавов. Вода срывалась с верхнего этажа. Сажа окрасила капли, и чёрные слёзы обрушились с моего лица в щель люка, возле которой я нашла тело Накамуры-сана.

– Нет… нет, нет!

Я попробовала захлопнуть люк, чтобы спасти свечу от воды, но ручка оказалась раскалена. Я взвизгнула от боли.

За тонкими стенами, охваченными огнём, слышались голоса пожарных. Спасатели начали работать топорами в два раза упорнее, услышав мой вопль. Но вместо того, чтобы ползти к двери, по которой били топорами пожарные, я сунула руки в щель. Люк не захлопнулся благодаря оставшимся в ней ладоням дедушки Хатиро.

Приложив усилия, я распахнула люк. Я лежала на животе, и моя юката напиталась мокрой сажей. Волна сорвалась с бортиков. Она лила с четырёх сторон, пока не достигла пьедестала с возвышающейся свечой.

Но моя радость горящему пламени длилась недолго. Над головой заскрипело, заныло и, кажется, завыло. Перекрытия второго этажа не выдержали и под тяжестью воды обрушились на меня, на тело Накамуры-сана и четыре фитиля свечи. Потухли сразу три фитиля, и до меня донёсся аромат вишни.

Яркий запах спелой вишни. Сладкий, но с горьковатым послевкусием. Здесь, в охваченном пламенем доме.

Снова треск. На этот раз пожарным удалось выломать дверь, и трое из них, чьи лица закрывали маски, прокладывали путь в центр кухни.

– Люди! Вижу людей! – услышала я голос, доносившийся сквозь защитный шлем спасателя.

Грубая рука в перчатке схватила меня за лодыжку, пока я тянулась к фитилю, свесившись с края люка.

– Молодая женщина! Она в шоке! – давал отчёт по рации мой спаситель, не позволяющий мне дотянуться до свечи. – Здесь опасно! Дом обрушится! Куда ты?

Он не понимал, почему я рвусь не к двери, а в погреб.

– Свеча! – кашляла я. – Её нельзя тушить!

– Мы тушим, тушим! – не понял он моих слов и с силой выдернул меня из люка.

Крышка снова упала на руки Накамуры-сана.

– Нет!

Я размахнулась и пяткой врезала пожарному в дыхательный клапан. Он отшатнулся, попятился от меня, что-то крикнул.

На помощь ему шли ещё двое. Времени не оставалось. Я не знала, как спасти пламя, куда его спрятать, на что перенести и не дать ему утонуть в пожаре. Всё, что у меня было, – моя коса. Она дотянется с края люка до свечи. Главное – выбежать на улицу и поджечь что-то другое этим пламенем.

Всё случилось за секунду. Я перебросила косу с плеча, и её кончик угодил точно в центр еле теплящегося фитиля. Волосы слишком быстро высохли после обрушения воды от жара огня. Еле сдерживая слёзы, я побежала к выгоревшей сёдзи, когда моя коса полыхала синим. Пожарные заметили меня.

– Женщина! Женщина охвачена пламенем!

Зрелище наверняка впечатлило и зевак, и представителей правопорядка, когда с улыбкой до ушей и воспламенившимися волосами на них прыгнула девушка в лохмотьях, оставшихся от нарядной юкаты. Главное то, что я спасла свечу! Волосы отрастут. Просьба Накамуры-сана выполнена.

Я отвернулась всего на секунду, чтобы найти деревяшку или кусок газеты, который продолжил бы беречь свечное пламя. Этой секунды четырём пожарным хватило, чтобы повалить меня. Двое держали за руки, ещё двое – за ноги. Мои голову и тело они накрыли каким-то пледом и принялись топтаться по нему в том месте, где была тлеющая коса. Я кричала, вырывалась, слушала, как тот, который держал левую руку, вскрикнул от боли и выпустил меня с воплем:

– Дикий кот! На меня напал дикий кот!

Его ор смешался с громом, прокатившимся над долиной, и без всякого предупреждения на город хлынул ливень. Стена воды была столь плотной, что зеваки, собравшиеся посмотреть на пожар, начали спешно разбегаться, топая деревянными сандалиями, всё ещё остававшимися на них после прогулки на фестивале.

Тук-тук-тук… Бах! Тук-тук-тук… Бах! Гром, моё сердце, удары сандалий о брусчатку – всё смешалось. Голова шла кругом, я не могла сосредоточиться.

Освобождённой руки мне хватило, чтобы сорвать с лица тряпку и выудить косу. От неё шёл дым. Кончики волос сравнялись с уровнем плеч.

– Что вы наделали?! – взвыла я. – Зачем?! Зачем вы её потушили?!

– Врача!

– Стойте! Я её отчим и врач! Пустите! Перестаньте её держать!

Это был голос Акиры. Он никогда не называл себя моим отцом.

Ноги и руки тут же высвободили. Тяжело дыша, я попыталась сесть, оглядываясь то на пепелище, то на небо. Только что я задыхалась в дыму, а теперь могла утонуть в волнах ливня. Я проглотила дождевую воду.

– Они её убили… Они убили её…

– Кого убили?

– Свечу Накамуры-сана. Убили синее пламя.

– Тише, Нацуми, не кричи! Не позорь нас ещё больше!

– Боитесь? – выдохнула я. – Боитесь, что меня объявят сумасшедшей? Вы всегда знали, что я вижу и кого! Вы не давали мне им помочь!

– Успокойся! – строго приказал он. – Перестань доставлять своей бедной матери столько бед! Из-за тебя она не может спать без снотворного! Встаёт проверить Хи-тяна каждый час! Боится…

– Чего?! Чего она боится?!

– Что ты из вредности заберёшь его. Уйдёшь и ничего не скажешь.

Я не поверила своим ушам.

– Разве хоть раз в жизни я сделала что-то, что заставило вас краснеть? Я не… не виновата, что вижу ёкаев и мёртвых людей! Вы сами знаете, что я не вру! Я их вижу!

Ни на миг его лицо не стало мягче, а взгляд – заботливее, что дало мне понять, что у него есть любимый сынок, а мне любимой быть не суждено. Хоть буду первой в рейтинге, хоть золото Олимпиады принесу. Трёх слов мне не услышать. Ни от него, ни от мамы. Ми-тян я для них не стану, как не смогла стать дочерью ни приёмному отцу, ни родному.

– Ты… Сегодня ты перечеркнула все остатки адекватности, которые теплились в тебе.

– Сегодня я теплилась внутри огня. Я добровольно подожгла себе волосы.

Пожарные спешно перегоняли технику на возвышенность. Я сидела на земле, утопленная в воде по пояс. Пользуясь тем, что вокруг никого не осталось, Акира-сан теперь не сдерживал эмоций.

– Ты больна, вот и вся твоя способность! Твой разум нездоров! Нет никаких ёкаев! Нет никаких духов! А если и есть – люди не могут их видеть! И ты не можешь! Ты только врёшь и притворяешься, чтобы на тебя обратили внимание! Тебя просто терпят! Твоя мать терпит и не даёт мне сдать тебя в спецшколу! Мы все тебя просто терпим, неблагодарная!

Его ладонь хлёстко ударила по моей мокрой щеке под раскатистый волчий вой.

– Я спасала синий огонь. Я не сумасшедшая.

– Ты сама себя слышишь? Ты спасала огонь из огня, Нацуми! Разве ты не бредишь?

– Акира-сан…

– Называй меня сенсеем! Я психолог, врач, а ты больна!

Он замахнулся во второй раз, собираясь ударить меня наотмашь по лицу тыльной стороной ладони. Следующий удар без вскрика я бы не вытерпела, поэтому посильнее стиснула зубы и воду в кулаках – как символично.

Именно так, в кулаке, меня-воду пробовал удержать Акира все эти годы. Что ж, капля на ладошке ему подчинилась, но не грозовой фронт. Сжав кулаки, я почувствовала, как вода принесла мне в руку предмет, знакомый до каждого изгиба, до каждой застывшей капли воска синего цвета.

Вокруг руки отчима, которая ударила меня по лицу, сомкнулась челюсть белого волка, и пара костей хрустнула.

– А-а-а!!! Помогите! Спасите меня!

– Отпусти его, Оками. Ты не из тех, кто подбирает падаль.

Волк тряхнул его за руку, подкинул, и мужчина, дважды крутанувшись вокруг головы, рухнул в воду и только потому не сломал себе шею, что ливень превратился в потоп.

Дом Накамуры-сана был разрушен. Пожарные уже не тушили его. Какой смысл, когда с неба падает океан? Ноги не держали, и течение уличного потока норовило вот-вот сбить меня окончательно.

Возле локтя появилась упругая влажная шерсть Оками.

– Держись.

Он опустил голову, я обняла его за макушку. Короткий рывок – и он подкинул меня себе на спину. Руки и ноги повисли с его боков.

Пальцы чиркнули обо что-то склизкое. Я подняла их вместе с зацепившимся дрейфующим предметом. Это был фонарик с изображением самурая, на голове которого были шлем и маска с надписью «Дедушка, я по тебе скучаю».

Я закрыла глаза и оказалась в темноте, надеясь, что это всего лишь сон, а не смерть.

* * *

Куда бы ни тащил меня на своей спине Оками, я была готова увидеть пещеру, лесную поляну, берег реки с журчащей водой и галькой, от которой пахнет мокрым мхом, но уж точно не то место, где оказалась.

Комната была огромной и очень современной. Стены – сплошь белые. Я рассчитывала увидеть под собой татами или футон, но уж точно не европейскую кровать. Свесив ноги с неё, я едва дотянулась пальцами до пушистого коврика. Свет в помещение поступал с потолочных плоских светильников, имитирующих небо.

С меня до сих пор свисали лохмотья юкаты, сначала пропитавшиеся землёй, травой и росой, а после опалённые огнём. Как и волосы, повисшие драными паклями с макушки до плеч. Стало стыдно, что я в таком виде испачкала белоснежные простыни.

Стены были белыми, но, приглядевшись, я поняла, что на них нарисованы женские портреты. Один из них был прямо у меня за спиной. Лицо женщины на портрете возвышалось на два метра и было невероятно искусно выписано, только я не понимала чем. Что это за краска? Цвет везде один – светло-коричневый. Уткнувшись носом в портрет, я приготовилась ощутить знакомый запах железа, а значит, крови… Но от рисунка пахло…

– Чай?

Я вдохнула ещё пару раз.

– Это «Гёкуро»… «Драгоценная роса»!

Недавно я пила такой чай и запомнила его аромат и запах.

– Конечно… Окура, – вспомнила я, в какой именно чайной пробовала этот дорогущий напиток.

Чайная называлась «У Сюзи».

– Мяу… Мр-р-р…

Я обернулась на единственное чёрное пятно – мушку в этом царстве сотни женских лиц, изображённых с причёсками-пучками, которые много лет назад были традиционными укладками для незамужних. Я вытянула руку.

– Котик… Ты просто котик или ты… бакэнэко?

Я решила взять котика на руки. Вёл он себя ласково, тёрся упругой головой о центр моей ладошки.

– На ручки хочешь?

Но, подняв кота, я тут же бросила его на пол, когда увидела раздвоенный хвост.

– Нэкомата[51]! – тут же поняла я по раздвоенному хвосту, с кем имею дело.

Кот ощетинился, вымахал в росте и достал до моей талии. Я закричала и бросилась на кровать, не зная, где ещё мне спрятаться, как не под простынёй.

– Тише, Чиби! Ты чего? – прозвучал женский голос.

Даже девчачий.

– Чиби?..

Я вынырнула на поверхность простыни, оставив кусок на манер капюшона. Возле чёрного кота стояла девушка. И я её узнала. Это была племянница моего отчима.

– Ты назвала кота Крохой? Он же размером с тигра! Назвала бы его Тора[52]!

Отчим назвал её именем Мэй, когда она вышла из красной машины. Вблизи на щеках девушки ещё отчётливее виднелись зажившие розовые порезы. Два пучка по бокам головы со свисающими хвостами, светонепроницаемая чёрная маска на глазах… Может быть, у этой маски есть своё медицинское название и предназначение, но со стороны она выглядит как плотно замазанная чёрной краской маска горнолыжника с тугой резинкой на затылке.

Кот размером с диван разлёгся за спиной у своей покровительницы. Он медленно кивнул ей и уставился на меня немигающими красными глазами. Я встала на ноги и вежливо поклонилась девушке.

– Тебя зовут Мэй? Я Нацуми. Мой отчим и твоя мама – брат и сестра.

– А значит, мы двоюродные сёстры, – улыбнулись её тонкие губы.

– Но… не родные.

– Ты так думаешь? Разве это важно? – пожала она плечами. – Раньше и мне это было важно. Но после встречи с ним – больше нет.

– С кем с «ним»?

– Да так, – отмахнулась она.

Я сжала плотнее кулак с синим огарком свечи Хатиро, которую мне не удалось спасти. К счастью, мир не рухнул и конец света не наступил, чего так боялись Хатиро и его дедушка.

– Мэй, я видела тебя в Окуре, в музее. Месяц назад примерно. Ты ничего не знаешь про Хагу-сан? Она моя учительница. Она пропала там.

– Нет, к сожалению, нет.

– А про Ниси и Киси? После экскурсии они не вернулись домой. Их ищут, а учительницу – нет.

– Их нашли, Нацуми. Их обнаружил следователь Ода Нобутака.

– Они…

Мэй покачала головой:

– Погибли.

– Как? Если знаешь, скажи, как они погибли? Это сделали ёкаи?

– Что? – растерялась она, судя по губам, – по глазам считывать её эмоции у меня не получалось. – Нет. Они погибли, упав с высоты. Обе сломали шею, сорвавшись с тридцати метров. Это как десять этажей.

– В Окуре? Но как? Там нет ничего такого высокого…

– Это всё, что я знаю.

Мэй подошла к стене. На полу стояла чашка с чаем. Макнув в напиток руку, Мэй принялась дорисовывать один из портретов.

– Ода Нобутака выяснит, что там случилось.

– А как ты узнала, что Ниси и Киси погибли?

Я приблизилась к ней и замерла, стоя в метре от её спины. Нервозно и резко Мэй плеснула из чашки на белую стену, и капли потекли по ней, оставив идентичный рисунок веснушек и родимых пятен у меня на ногах, расположение которых я знала наизусть.

– Я тоже сорвалась, Нацуми. И оттуда, – «оттуда» произнесла она, глядя вниз, – я вернулась такой.

Она подняла с глаз горнолыжную маску, и я увидела её лицо. Чиби зашипел и ощетинил на загривке шерсть. Вместо глаз человека я увидела два оранжевых пятна. Глаза у Мэй были, но ни зрачков, ни радужки – только бурлящее месиво, копия огненных всполохов.

– Я больше не вижу так, как ты, как любой человек. Я вижу всё сквозь всполохи огня. И тебя я вижу, сотканную из пламени… А ты, Нацуми? Что видишь ты? Уродство? Шрамы? Проклятия?

Я вспомнила, что Мэй то ли сбежала, то ли её похитили, а спустя месяц её нашли. Так, значит, всё это время она пропадала, как Ниси и Киси, только те умерли, а Мэй нет? Мы учимся в разных школах, поэтому я ничего не знала про исчезновение Мэй.

Мэй говорила, и голос её не дрожал. Она словно ждала, что я закричу, убегу, разревусь, грохнусь в обморок, глядя на неё. Я подняла с пола чашку, в которой ещё осталась пара капель напитка, макнула пальцы, соединив большой, указательный и средний, и оставила отпечатки, похожие на цветы сакуры, возле её кляксы.

– Я вижу всё это, Мэй. А ещё вижу мёртвые души, тех, кто вот-вот умрёт и болен, и ёкаев. Вижу чёрные тучи над домами тех, кого прикончат демоны. Вижу, что мы в самом деле двоюродные сёстры, раз у тебя веснушки на стене, а у меня точно такие же на ногах.

Я улыбнулась и в доказательство продемонстрировала ей ноги, пятна на которых издалека казались высокими чулками. Мэй опустилась на корточки, чтобы получше рассмотреть.

– Я не верила Оками, что это правда.

– Ты что, тоже знаешь Оками? Где он?

Я начала мерить комнату шагами.

– Где он и почему не помог мне спасти свечу?

– Он скоро будет здесь. Сенсей присматривает за Хатиро.

– Хатиро! – вспомнила я о своём друге, так и не ставшем моим парнем. – А он где?

– В безопасности. С ним всё хорошо.

– Ты назвала Оками сенсеем. Он что, твой учитель?

– В его сознании – память последней тысячи лет. Он знает об этом, – кивнула она на мой всё ещё сжатый кулак с огарком, – и об этом, – достался кивок отпечаткам моих пальцев с цветами сакуры, – и об этом тоже… надеюсь, – окинула она взглядом стены в портретах.

– Красивые портреты, у тебя талант.

– У меня проклятие, Нацуми… Я рисую невест. Вечных невест, которые никогда не станут жёнами. Их души, навсегда запертые под слоем бумаги.

– Ты предвидишь смерти, как я? Я из воска леплю, а ты рисуешь чаем.

– Я не знаю, кто они, Нацуми. Знаю только, что все они мертвы. Может, это случилось вчера, а может, двести лет назад… Скажи, а ты спасла хоть кого-то из тех, чью смерть увидела?

– Туча над домом Накамура была только одна, умер дедушка Хатиро. Надеюсь, я спасла Хатиро… Но не его свечу.

Мэй надавила на мои пальцы, спрятав свечу опять в кулаке.

– Сходи в ванную, умойся. Приведём тебя в порядок. Когда вернётся Оками, он расскажет нам. Он обещал.

– Обещал?

– Да. Он нашёл меня и сказал, что, когда появишься ты, он расскажет нам всё.

– О свече?

– И не только, – вздохнула она.

Но вздох её был не только по свече, но и по оборотню, а взгляд, полыхающий огнём… Будь он камнем, водой, воздухом, Млечным Путём – никакая девушка не ошибётся в том, что видят не глаза, а сердце.

Мэй влюблена. В оборотня. В Оками. В парня с волосами цвета снега, знакомого мне как темноволосый Киро, которого я видела в своих снах.

Киро был хорошим, но Оками!.. Надменный, холодный, высокомерный и самовлюблённый всезнайка. Хатиро перед ним лебезил, Мэй по нему вздыхала, а я хотела задать ему трёпку за то, что он не помог мне спасти синий огонь свечи.

* * *

Ванная комната оказалась стилизована не менее необычно, чем гостевая с портретами. Моя комната была размером в три татами, а комната Мэй здесь – двести семьдесят пять, и ванная занимала площадь в пятьдесят пять татами.

Зайдя внутрь, я поняла, что весь пол – это слив душа. В центре стояла ванна из цельного куска коричневого с бронзовым отливом камня. Её края не были обработаны, а весила она, наверное, больше тысячи коку[53]. Возле ванны была выстроена гора из камней без единой капли клея. Я поняла это, когда она заколыхалась от моего дыхания и ударивших струй воды, стоило включить душ. Но сколько камни ни дрожали, держась на единственном в основании, они не обрушались.

Как только я встала под воду, в голове запрыгали картинки из дома семьи Накамура. Точно так же вода обрушивалась на последнее оставшееся живым пламя свечи. Могла ли я сделать ещё что-то? Могла ли спасти огонь?

Для чего он нужен?..

Вода уносила запах гари и копоти, покрывших тело. Наконец-то я перестала пахнуть, как обуглившаяся головешка! Только выглядела всё так же. Половина волос опалилась до плеч. С другой стороны головы пламя свечи в попытке выжить под ударами по одеялу предприняло попытку схватить меня за чёлку.

Представляю, как огонёк на последнем издыхании уворачивался от ударов и хлопков пожарных. Он всего лишь хотел жить. Всего лишь стремился спастись внутри моей легко воспламеняемой копны волос. Но его убили. Растоптали, задушили, избили. А заодно и меня, ведь под тем одеялом была я тоже.

Я бы вытерпела любые синяки с тумаками, только бы выполнить волю мёртвого Накамуры-сана. Я пыталась, он знает. Я сделала всё, что могла.

Растирая полотенцем волосы, я закуталась в халат. Ноги у меня разъезжались, как копыта оленей на первой ледяной корочке на асфальте. Пар вокруг стал тяжёлым. Я могла прикоснуться к нему, могла лепить из него, как из воска.

Я начала кружиться, разгоняя пар длинными концами пояса и подолом халата, украшенного орнаментом из ветвей цветущей сакуры, с вырезом, оголяющим пятнистые ноги. Голубой шёлк халата стал цветом неба, а когда ткань упала, вокруг меня из дыма выросла роща. Вокруг только сакуры, лишённые и цветов, и листьев. Их обнажённые ветви пробовали коснуться неба, словно моля о цветении. Почему на деревьях нет цветов?

Ступая по туману, я шла вперёд, пока не увидела девушку с длинными волосами. Она резко обернулась и вытянула в мою сторону руки. Пальцы на левой и правой ладонях были скрещены точно так же, как у меня, когда я рисовала цветы отпечатками чая на стенах в комнате Мэй. Девушка была выше меня и старше, но лицо её было из дыма, и рассмотреть я его не могла, только прочитала по губам два слова:

– Призрачный самурай…

Голые сакуры, роща, девушка – всё исчезло, когда я в своём вращении по ванной Мэй врезалась в дизайнерскую каменную кладку и она рухнула вместе со мной.

7. Нацуми

Чайные портреты и туманные сакуры

– Очнись… Нацуми. Открой глаза.

«Опять пауза…» Я поняла по интонации, кто меня зовёт.

Слышала я и голоса Мэй с Чиби.

– Вот вода, сенсей, – произнёс Чиби.

– Я принесла аптечку, – взволнованно добавила Мэй.

Пушистый «ремень» аккуратно опоясал меня и заставил сесть, хотя я пробовала вернуться в горизонтальное положение.

– Нацуми… открой глаза. Ты очнулась. Твоё сердце бьётся слишком быстро.

Судя по рычанию после каждого сказанного слова, говорил со мной Оками, а удерживал меня его волчий хвост.

– Оно скоро остановится, не переживай… Я не могу открыть глаза. Я хочу вернуться… в рощу…

– Она бредит. Давай! – скомандовала Мэй, и Чиби плеснул мне в лицо водой из таза.

Я была готова к внеочередному душу, но поток воды собрался в лужу после взмаха Оками веером, и я услышала, как лужа уплыла в ванну и плюхнулась там в водосток.

– Что за роща… Нацуми?

Я распахнула глаза от его принципиальности.

– Слушай, открытые слоги в японском языке звучат певуче, а ты о моё имя как о камень спотыкаешься!

– Или сразу о сотню.

Он убрал хвост, а его руки соединили разрез халата, и теперь подол спрятал мои пигментные пятна на ногах.

– Сотня…

Застряла у меня в голове эта цифра. Сто свечей, сто родимых пятен, и ведь сакур в саду из дыма тоже было сто.

Я понадеялась, что после всего пережитого готова узнать больше.

– Оками, расскажи, кто ты? И…

Я посмотрела на Мэй, и она кивнула.

– Кто мы такие? Почему видим смерть?

– Вы обе никогда не были теми, кем вас хотели видеть ро… родители, – выкашлянул Оками последнее слово.

Он стоял посреди комнаты в своей обычной позе – застыв фарфоровой статуэткой, предназначенной для любования.

– Я искал вас обеих. Но вы… – Мэй достался адресованный ей вздох. – Всё из-за меня…

– Сенсей, вы не виноваты! – успокоила его Мэй, маска которой снова закрыла её глаза. – Я бы приняла это решение снова, даже зная, что меня ждёт в Окуре!

Она уважительно ему поклонилась. Но для меня волк не был сенсеем. Он даже не перегрыз глотки пожарным, когда те тушили пламя, «утаптывая» меня.

– Оками, ты не помог мне спасти свечу! Она последняя! Знаешь, как Хатиро и его дедушка боялись, что свеча погаснет? Она пять столетий горела! Пять столетий!!! Представить можешь?!

– Да. Я живу тысячу лет. И… видел, как её зажигали.

Он посмотрел на огарок.

– Она была в форме тэнгу – мужчины с крыльями птицы, когтями, красным лицом и длинным носом.

– А настоящих тэнгу ты видел?

– Сама как думаешь… Нацуми? – добавил он моё имя, чтобы побесить меня.

– Ответить «да» или «нет» сложно?

– Не ссорьтесь! – начала умолять Мэй. – Пожалуйста, не ругайтесь!

Чиби кувыркался через спину.

– Будут, будут, будут! Будут ссориться!

Чиби вымахал настолько, что лапы его доставали до потолка. Кажется, я поняла, почему в комнате отсутствуют предметы. Два хвоста Чиби и его размер уже снесли бы всё или расколотили.

– Чиби, не бегай по потолку! – пыталась Мэй утихомирить кота, на что тот открыл пасть и выпустил в сторону Оками огненный шар.

Я видела, как кошки выкашливают шерсть, но не огонь.

Оками пропустил первый шар, и тот опалил волоски его волчьего уха. Я натужно хихикнула, после чего перед моим носом лязгнула пасть волка. Я стояла слишком близко, и меня сбило с ног, когда Оками стал трёхметровым и принялся гоняться за Чиби.

Ну ясно, зачем семье Куроки такой огромный дом… С такими-то «питомцами».

Кот носился по потолку, цепляясь когтями за деревянные перегородки, а оборотень ловил его внизу, лязгая зубами, пока не оторвал чёрный клок с хвоста. Кот истошно зашипел и саданул волку по носу, выпустив из лапы когти длиной с карандаши, которыми рисовал мой братик.

Раздался лёгкий стук в дверь.

– У вас всё хорошо, дочка?

– Да, мама! Прости! Это Чиби шалит!

– Она откроет дверь? – испугалась я, что мама Мэй войдёт к нам и её хватит удар при виде «пёсика» и «котика», играющих в спальне дочурки.

– Дверь на цифровом замке, не войдёт, – успокоила Мэй. – Мам, всё хорошо! – крикнула она громче, пока пасти кота и волка были заняты жеванием хвостов друг друга. – У нас с Нацуми… девичник. Я сейчас буду красить ей волосы.

Пока она рапортовала, я стояла между двумя мордами, держа их вытянутыми руками подальше друг от друга.

– Место! К ноге! Лежать!

Но напрасно я пыталась обращаться к ёкаям как к дрессированным пуделям. Если они и знали команды, то только одну – «фас».

Мама Мэй ответила:

– Хорошо, девочки. Будьте готовы к ужину в восемь.

В этот момент раздался визг, когда Оками прикусил ухо Чиби, и волчий вопль, когда Чиби шикнул огненным шаром в нос Оками.

– Всё в порядке, мам! – крикнула Мэй. – Чиби играет с пищалкой!

– Подстриги ему когти, – напомнила мама Мэй.

Я скрестила руки и назидательно уставилась на оборотня.

– Сразу видно, что ёкай. Тянешь в пасть всякую дрянь!

Оками тут же выпустил Чиби, отплёвываясь, и принял облик человека. На его носу красовалась царапина от когтей Чиби, а от правого уха поднимался серый дымок.

Запыхавшийся, в истрёпанном белом кимоно, он сел напротив меня. Я в это время устроилась за котацу[54] и налила себе стакан воды. Оборотень забрал его у меня из рук, осушил залпом и вытер рукавом рот. Он больше был похож не на принца, а скорее на шпану из подворотни. Скривив губы, я начала хлебать прямо из кувшина.

Мэй уселась как ни в чём не бывало за третью сторону столика. Она сидела очень женственно и изящно, в отличие от меня – растаявшей кучки воска. На её руках мурчал чёрный кот, из зубов которого торчала плюшевая игрушечная белая собачка.

Оками сидел напротив, и удобнее всего было смотреть на него. Я непроизвольно улыбнулась, заметив, как его опалённое волчье ухо превратилось в обожжённый край длинной белой чёлки. Он метнул резкий взгляд с короткой улыбкой, длившейся секунду.

– Я не смеюсь. – Опустив глаза, я добавила: – Просто теперь мы похожи. Оба подпалили… шерсть.

– Без трофея я не остался.

Оками вытащил изо рта клок чёрной шерсти Чиби.

Я обвела взглядом присутствующих.

– Теперь мы можем поговорить?.. Оками, начни первым как самый старший.

Он молчал, и я вспомнила многолетние беседы с Акирой, когда я молчала, а он задавал вопросы.

– Ответь на три вопроса. Хатиро в порядке, он жив и здоров?

– Да. Да. Почти.

– Это был один вопрос. И что значит «почти»? Он что, дымом надышался?

– Он в порядке. Задавай второй вопрос.

– Ладно.

Я стиснула зубы.

– Второй вопрос: нам что-то где-то угрожает? Или кто-то?

– Опять три вопроса! – огрызнулся Оками. – Ответ: да, да и да.

Тут не выдержала Мэй:

– Сенсей, но кто?

– Твой недавний знакомый, Мэй, – ответил волк.

«Ага! Её имя произносит без запинки, а моё – как гвоздь в дерево забивает, так, чтобы шляпка из вида тоже скрылась!»

Оками опустил в центр стола смартфон с фото на экране. Меня бы не удивил таинственный артефакт ёкая, но не современный гаджет.

– Вот. Этот человек обладает огарком свечи. Один был у Хатиро, один есть у меня и один – у этого следователя. У него огарок брата.

– Три огарка? – уточнила я. – А ещё есть?

– Их должно быть ровно сто.

Мэй кусала губу. Чиби перестал давить на собачку-пищалку, шерсть у него на загривке снова вздыбилась. Оками нервно теребил опалённый край чёлки. Ну а я уставилась в экран и нажала на «воспроизведение».

В камеру смотрел мужчина лет пятидесяти, хотя он был подтянут и выглядел на пятнадцать лет моложе. Глаза его выражали то, чего не было в язвительном взгляде Оками и полыхающих очах Мэй, не было даже у меня в минуты ужаса от лицезрения очередной чёрной тучи. Мужчина на экране смотрел на нас как на свою добычу или цель. Он смотрел в камеру, но слова его предназначались не сотне тысяч зрителей, а троице, нависшей над экраном.

– Я найду убийцу. Мы с моими коллегами отыщем виновного в смерти Гэ Тоси-сенсея. Где бы ни скрывался Сато Киро, пусть знает – я иду по его следу. И по следам его сообщников.

В уголке экрана горела плашка с лицом молодого парня по имени Сато Киро. Фотографии менялись, демонстрируя то лицо Сато Киро с растрёпанными длинными волосами, то его же в полный рост, опирающегося на костыли.

Камера приблизила лицо следователя, и он выставил перед лицом огарок синей свечи.

– Я поймаю тебя, Сато Киро. И всех, кто окажет тебе содействие! Даю слово как наследник рода самураев!

От репортёров посыпались вопросы:

– Что за улика?

– Дайте комментарии!

– Господин следователь, это одно из орудий убийства?

И только я, Оками и Мэй с Чиби заметили лёгкий кивок следователя, адресованный совсем не репортёрам, а… нам.

8. Ода Нобутака

Тысяча сто тридцать три удара материнского сердца

Камеры всех репортёров устремили объективы на следователя Оду Нобутаку. Его коллега Симадзу Мико держалась поодаль, высматривая в толпе потенциального преступника, пока следователь отвечал на вопросы СМИ.

– В преступлении против владельца спортивного клуба боевых искусств Гэ Тоси-сенсея возбуждено уголовное дело по статье «Убийство». Неоспоримые доказательства, в числе которых орудие убийства с отпечатками пальцев, показания свидетелей и подельника о приобретении орудия убийства, позволяют полиции объявить в розыск воспитанника детского дома, а теперь одного из членов клана якудза Сато Киро. Каждый, кто владеет информацией о месте нахождения Сато Киро, обязан позвонить в полицию!

Ода сунул руку в нагрудный карман пиджака и выставил перед лицом свечу.

– Я найду убийцу. Мы с моими коллегами отыщем виновного в смерти Гэ Тоси-сенсея. Где бы ни скрывался Сато Киро, пусть знает – я иду по его следу. И по следам его сообщников.

Лёгкий, едва заметный кивок – и Ода скрылся в дверях полицейского управления.

Он вернулся на своё рабочее место. Мокрый зонт топорщился щитом (он специально не оставил его в подставке возле входа), словно закрывая хозяина от дополнительных расспросов о выходке со свечой. Откуда он её взял? Что это за улика? Ведь ничего подобного не было обнаружено при осмотре разгромленного зала Гэ Тоси.

Зонт щёлкнул и обдал Оду прохладным чихом, когда Мико убрала его с прохода, пока на луже кто-нибудь не поскользнулся. Ода делал вид, что работает с бумагами.

– Тоже спросишь?

– Нет, – покачала она головой. – Я привыкла верить вашей иногда странной тактике, как привыкают к бородавке на кончике носа. Вроде видишь, а вроде и нет. Вроде мешает, а вроде и нет. Вроде и тянет от неё избавиться, а вроде…

Она замолчала.

– Артефакты, подобные этому, сводят с ума. Потому что всё это сказки, мифы, легенды и кайданы! Они потому и существуют, что есть территория живых, а есть территория духов, куда нам нет хода. Со свечой или без неё.

Ода растопырил пальцы, демонстрируя огарок.

– Кузен отдал мне эту штуковину, и его убили быстрее, чем за сутки. Он отдал свой артефакт мне, и… кто-то отравил его змеиным ядом. Или чем бы то ни было ещё.

– Теперь ему открылись все истины, – ответила Мико, не проявив никакого интереса к огарку. – Аккуратнее, Ода-сан, чтобы эта свеча и вас не увела в лесную чащу в поисках духов, когда нам и среди живых хватает убийц!

– Вместо священной рощи предлагаю отправиться в человеческий город и поговорить с Нацуми. Знаешь, что означает это имя?

– «Лето Красоты», – скучающе ответила Мико. – Популярное имя.

– А вот что написал кузен перед смертью.

Он протянул ей записку, и Мико зачитала:

Лето Красоты,

Туча над моим окном.

Лето проходит,

Но оно вернётся, брат.

Только уже не за мной…

– Лето Красоты? Девушку из Ямагаты так зовут… при чём тут она?

– Её адрес – в паре улиц от того, где жила семья кузена десять лет назад. Теперь Ито Нацуми вбегает в горящий дом, над которым видят чёрную тучу. Эту тучу я видел над домом Огавы в последнюю нашу встречу. Что ты выяснила про девушку? Есть что-нибудь любопытное в анкете Ито?

Мико откашлялась и принялась листать блокнот.

– Так. Про Ито Нацуми… А, вот… вот здесь. Её отец умер в день рождения дочери. Несчастный случай, асфиксия – он подавился едой. Мать второй раз вышла замуж за психотерапевта Танаку Акиру, когда Нацуми было шесть. В браке родился ребёнок, сын Анихико, сейчас ему пять лет. Ито Нацуми посещает стрелковый клуб, занимается стрельбой из лука, у неё много наград и кубков. Занимает третье место в рейтинге по успеваемости. В её характеристике указано, что она скромна, молчалива, воспитанна и не имеет никаких социальных или иных проблем, на хорошем счету у всех учителей. Ей рекомендовано развиваться в спорте, в частности в стрельбе из лука.

– Напомни, чем занимался её отец? Который захлебнулся супом.

– Он был торговцем древними предметами искусства, коллекционером. Но дело его развалилось, когда он умер.

Ода рассматривал фотографии школьницы Ито Нацуми из анкеты.

– Ты заметила, Мико-сан, какой у неё лук?

– Нет. Какой?

– Древний. Я тоже этого раньше не замечал.

– Как вы поняли, что он старинный?

– Видел на гравюрах кузена такой. В руках одного самурая с косой до пяток.

Ода поискал в телефоне и продемонстрировал напарнице фотографии тех гравюр.

– Наверное, похож… или просто реплика, – размышляла Мико, – это о чём-то говорит вам, Ода-сан?

Тот водил взглядом по бумагам на столе.

– Записанный древним языком текст. Помнишь? Школьница оставила на стекле патрульной машины?

Файл облетел департамент, но никто не понял, для кого и зачем была та записка, тем более текст и цифры были на непонятном языке «дзиндай модзи» – «письменность эры богов», которую смог расшифровать Ода.

– По координатам кто-нибудь съездил?

Мико сделала несколько звонков.

– Патруль выезжает туда сегодня.

– Мико-сан, – сводил Ода воедино всё, что знает, – Ито Нацуми проживает в Ямагата, записка подкинута первоклассницей там же. Едем. Нужно встретиться с родителями Ито Нацуми и найти её саму.

– Найти девушку? Вы, – привыкла она к тому, что следователь не договаривал: кого и для чего нужно найти, – только из-за её имени «Лето Красоты»?

– Древний лук, вымерший язык, геометка. Уверен, ничего хорошего патруль не обнаружит в том поле, – уставился он на жёлтые пиксельные точки монитора, так похожие на золотые цветы.

– Почему вы уверены в этом? Ито Нацуми что-то известно?

– Как минимум ей известна «письменность богов» и навыки владения юми.

* * *

Ода попросил таксиста остановить машину возле пепелища, оставшегося от дома Накамуры-сана.

– Повезло, что на другие дома огонь не перекинулся, – произнёс водитель с облегчением.

Он сразу сообразил, что его пассажиры – не туристы и не любопытные горожане, а люди серьёзные, прибывшие для расследования. Скорее всего, из страховой или юристы, которые будут вести дело о возгорании в суде. Вон и костюмы у них, и кейсы при себе.

– Видели пламя? – поинтересовался Ода. – Вы были здесь, когда всё случилось?

Таксист с радостью ответил, вспоминая ту самую ночь:

– Собственными глазами видел, господин! Городок у нас маленький. Крыша как раз полыхала, а кто-то кричал, что девушка внутри и старик Накамура. Хоть мальчишка выбрался. Хатиро сумел спастись, и то слава богам!

– Крыша полыхала? Не вспомните, каким цветом?

– Оранжевым, как огонь.

– Не синим?

– А бывает синий огонь?.. А! – догадался таксист. – Вы про пламя, как в газовой горелке? Нет, господин, не было оно синим. Обычный необычный пожар.

– Почему необычный?

– Потому что сразу, как вынесли девушку из огня, ливень обрушился. Такой силы, что до сих пор засоры устранить в люках не могут. Горячую воду не дали. Нет бы на полчаса раньше ливню пойти, а? Никакие пожарные не понадобились бы.

Таксист остановился возле участка с жёлтой лентой. Для ленты пришлось вбить колья – огонь уничтожил всё, включая забор. Торчали лишь металлические части, левый угол холодильной камеры, кастрюли. Наверняка под слоем земли обнаружится столовая утварь, лампы, болты и остальной металл.

Ода перешагнул через ленту и направился к куску грязи. Его привлёк блик, мигнувший следователю солнечным лучиком. Подняв грязь, Ода очистил предмет. Это оказалась статуэтка с распахнутой клыкастой пастью и телом рыбы.

– Сятихоко… Их на крышу ставят как оберег.

– От пожара, – кивнула Мико. – Сятихоко призывают дождь. Этот не сгорел?

– Из камня высечен. Из очень старого камня. А вот тут когда-то было золото.

Он ковырнул ногтем мигнувший ему жёлтый глаз.

– Золото? Но в данных о Накамура-сане сказано, что он работал всю жизнь инженером на заводе. Сын его живёт в Киото. За стариком внук присматривал.

– Читал в отчёте, что внук Накамуры Хатиро в огне не пострадал. Его нашли без сознания на дороге за калиткой. Как он выбрался, неизвестно. И где он сейчас – тоже. В розыск его не объявляли?

– Проверю.

Мико сделала запись в блокноте.

Ода вернул каменного сятихоко на место.

– Оберег свой долг выполнил – вызвал дождь, каких тут не бывало.

Ода и Мико провели на пепелище полчаса. За это время Ода подобрал два предмета, которые сунул в прозрачный пакет для улик.

Убрал он туда и размокший голубой купол небесного фонарика из рисовой бумаги. Кусок этой бумажки был единственным ярким пятном на чёрной выжженной земле. И почему всё вокруг сгорело, даже от мебели ничего не осталось, а кусок рисовой бумаги ни в воде не раскис, ни в огне не сгорел?

Ода взял в руку очередную занятную вещицу. Мико не смогла узнать предмет из металлических колышек на кожаном основании с несколькими стразами в гнёздах, который Ода очищал от грязи носовым платком.

– Что это?

– Гребень.

– Такой странный, никогда таких не видела…

Ода поднял вещицу к солнцу.

– Это не украшение. Это оружие.

– Оружие?

Он дёрнул за один из колышков, и тот вынырнул из гнезда небольшим клинком.

– Видишь? Метательные ножи внутри.

– Чей он? Из коллекции Накамуры?

– Возможно. Или гребень был воткнут в волосы Ито Нацуми, а когда огонь спалил её косу, он рухнул сюда… Такие носили самураи у себя в волосах. Старинная вещь, очень ценная.

Закончив с гребнем, Ода подошёл к самому, если так можно выразиться, чистому месту без сгустков намокшего пепла и сел на корточки.

– Тело лежало здесь. Накамура-сан погиб, лёжа на полу с вытянутой рукой, видишь? Он не в кресле задохнулся и не на футоне, а здесь, на кухонном полу.

– Бежал к выходу? Искал внука? Спасал самое ценное?

– Если только он держал «самого ценного внука» под полом. Смотри, след руки прерывается. Словно половины кисти нет.

Ода расчистил от обломков место, где прерывался след руки старика, и сунул в щель люка гребень.

– А можно так – уликой ковырять? – спросила Мико.

– Из-за гребня пожар точно не начался. Ну-ка, что там внутри…

Упор в колени, рывок – и Ода распахнул люк, из которого их с Мико обдало спёртым, всё ещё тёплым с горькой вонью потоком воздуха. Мико закашлялась и закрыла рот и нос сгибом локтя.

– Ужас! Тут сплошь угли и пепел!

– Ито Нацуми дышала этим больше двадцати минут.

Мико сглотнула, поражаясь мужеству школьницы.

Включив фонарик на телефоне, Ода посветил им по сторонам.

– Что там? – спросила Мико, не решаясь заглянуть в страшный люк, из которого ей в лицо будто дыхнула смерть.

– Нужно спуститься.

Он расстегнул и снял пиджак, сложил и передал в руки Мико. Она увидела на белой рубашке цепочку и подвешенный за неё синий огарок свечи.

– Аккуратнее! Вдруг глубоко? Ода-сан, может, вызвать монтёров с лестницей?

Пока она предлагала варианты, Ода уже стоял в подполе глубиной с его рост. Он увидел пьедестал со знакомыми потёками синего воска, включил фонарик снова и обвёл им пространство. Весь периметр был заставлен закупоренными банками с субстанцией, так похожей на…

– Расплавленный и застывший воск…

Ода взял одну из банок и понял, что за ней стоит ещё одна такая же. Сдвинул её, а за ней новая. И снова, и опять. Длины рук Оды не хватило, чтобы дотянуться до крайней, да и там конца не было этим залежам.

– Ода-сан, что? Вы в порядке? Ода-сан! – нервничала Мико.

Две руки схватились за края люка, и, подтянувшись, Ода выкарабкался на поверхность.

– Воск! Синий воск! Его тонны!

– И что? Они его воровали? Производили? Что, Ода-сан? Что это за воск?

Он покачал головой:

– Они его копили… И прятали.

Геометка показала на карте, что дом семьи Ито находится менее чем в ста метрах от пепелища.

Дверь следователю и его напарнице открыла женщина в кухонном переднике. Из-за её спины доносились звуки работающего телевизора, по которому шли мультики, и возгласы подыгрывающего персонажам ребёнка. Ода предъявил удостоверение, и Мико повторила за ним.

– Танака-сан, я следователь по делу о возгорании, произошедшем в доме Накамуры-сана, меня зовут Ода Нобутака. А это моя напарница Симадзу Мико. Позволите задать вам несколько вопросов о случившемся?

Женщина окинула их обоих встревоженным взглядом.

– Муж освободится через десять минут. У него есть лицензия на работу онлайн, он психолог. Без него я говорить не буду. Проходите, я подам чай. Дождёмся его, и тогда вы зададите ваши вопросы.

– Мы подождём, – поклонился Ода, – благодарю.

– Хи-тян! – позвала женщина мальчика. – У мамы гости! Выключи телевизор, поиграй у себя в комнате!

– Да, мама! Здравствуйте! – поздоровался мальчик со старшими. – Вы нашли мою сестрёнку? Нашли, да?

– Разве она потерялась? – улыбнулась Мико, бросив на коллегу взволнованный взгляд.

– Анихико, невежливо вмешиваться в дела взрослых! Ох, это всё влияние твоей сестры… Ступай, пожалуйста, к себе.

Мальчик убежал вверх по лестнице, а следователи расположились за столом у высоких окон с прозрачными занавесками.

– Ваша дочь, Ито Нацуми, сейчас в школе? – специально произнёс Ода старую фамилию девочки, зная, что мать взяла фамилию мужа.

Женщина вздрогнула и пролила каплю чая.

– Фамилия моей семьи – Танака, а не Ито.

– Ито – ваша девичья фамилия? Почему ваш первый муж взял вашу фамилию, а не вы его? Это бывает очень редко.

Женщина уже минуту вытирала одно и то же место, куда капнул чай.

– Мой род был древним и знатным когда-то. Геологическое древо уходит на пять или шесть столетий… Но я не люблю слушать о том, что давно минуло. Ни род мне не интересен, ни то, чем он прославился.

– Фамилия Ито – одна из древнейших. Родители не были против вашего первого союза?

– Были. Но я уже носила под сердцем дочь, и выбора у них не осталось.

На семейных полках стояли фотографии с маленьким мальчиком Анихико. Официальное свадебное фото четы, и ни одного снимка с другими родственниками или с дочерью.

– Красивое вы дали имя девочке – «Лето Красоты».

Чайная пара в руках Танаки-сан дёрнулась, и она расплескала половину.

– Прошу прощения, у меня голова болит. И руки не слушаются сегодня.

– Не волнуйтесь, это просто чай.

– И просто имя, – ответила она.

Ода понял, что женщина умнее, чем хочет казаться под видом простой домохозяйки, и размышляет глубже. Её следующая реплика подтвердила вывод Оды:

– Есть просто имена, просто судьбы, просто события, лишённые логики, долга и… чертовщины. Слова ничего не значат, господин следователь, пока в них не вложена вера. Во что угодно. Даже… в Лето Красоты.

Раздвинулись сёдзи, и к разговору присоединился Танака Акира. Его жена тут же изменилась в лице – потеряла всю боевую броню, стала источать покладистость, заботу и растерянность неожиданным визитом гостей. Ода и Мико встали и представились, показав удостоверения.

– Танака-сан, вы были вчера на пожаре, который начался в доме семьи Накамура? Видели, как горит дом?

Акира задумался, отошёл к стеллажу, поправил фото с женой и сыном. Он ответил, но при этом не взглянул на следователя.

– Да, был.

– Как и ваша дочь, Ито Нацуми?

Акира кивнул.

– Соседи стучали в дверь. Кричали, что видели Нацуми, вбежавшую в дом. Крыша уже была охвачена огнём… А вы… расследуете пожар?

– И его последствия. Погиб человек, требуется выяснить все детали. Расскажите всё с самого начала. В котором часу вы видели Нацуми?

– Около девяти часов вечера. Хатиро зашёл к нам, и они с Нацуми ушли гулять. Мы принимали гостей. Суетно было. Ко мне сестра приехала с мужем и дочкой.

– Я целый день готовила для госпожи и господина Куроки.

Глаза женщины блеснули, стоило ей произнести фамилию обретённой с мужем родни. Но взгляд её по-прежнему излучал ответ на все потенциальные вопросы Оды: «Это всё, и больше я ничего вам не скажу! Решайте мою головоломку сами».

– Я разрешаю Нацуми гулять с Хатиро до двенадцати. Они подростки, ему семнадцать, и ей уже завтра столько же будет. Мы совсем не переживаем за дочь, когда она уходит со своим лучшим другом.

– Семья Куроки? – переспросила Мико, для которой гляделки Оды-сана и хозяйки дома не были очевидными. – Юко-сан и Арата-сан? Они ваши родственники?

– Всё верно, – не дал Акира ответить жене, но Ода знал, что она уже всё сказала.

Ей было важно, чтобы следователь услышал фамилию Куроки. Мать Нацуми стояла с опущенными глазами, но при этом не сводила глаз с пиджака Оды, под которым на цепочке был подвешен синий воск. Акира начал выдавать первые нотки беспокойства в общении с полицией.

– При чём тут моя сестра и её семья? Вы же пожар расследуете! У них уже всё хорошо! Девочку нашли! Симптомы болезни у сестры пропали!

– Нам это известно, Танака-сан, – вежливо, с поклоном ответил Ода. – Мы беседовали с девочкой, когда… она вернулась.

– Нехороших совпадений вокруг трёх семей очень много, Танака-сан, – нахмурилась Мико. – У Накамура пожар, и в доме ваша дочь. У Куроки трагедия и болезнь – и они ваши родственники. А что у вас? У вас тоже что-то случилось?

– Ничего у нас не случилось! У меня самая обычная семья! Жена и сын!

– И дочь, – напомнила Мико. – Мы можем поговорить с вашей дочерью Нацуми? Вы можете присутствовать при разговоре.

– Не сегодня, – отмахнулся Акира. – В другой раз. Я сообщу когда.

– Мы можем вернуться с судебным ордером и вызвать вас с Нацуми в участок. Не лучше ли поговорить здесь?

Ода не перебивал напарницу. Он предпринял попытку пройтись по комнате, но где бы ни оказался, взгляд матери Нацуми следовал за синим огарком.

– Тиэко-сан, – обратился Ода к женщине, – ваше имя означает «ребёнок тысячи почестей». Кто его дал вам?

Она вздрогнула и покосилась на мужа.

– Моя бабушка…

– Бабушка? А мама как хотела вас назвать?

– Я… не помню этого… Мы с моей семьёй давно не поддерживаем связь.

– Этот предмет знаком вам? – продемонстрировал Ода гребень, который содержал в себе веерообразные ножи.

Ему не нужен был ответ, только реакция глаз, которые ответили: «Да, я знаю очень хорошо, что это за вещь, и ненавижу её». Пожав плечами, она ответила вслух:

– Отец Нацуми покупал на барахолках разное. Я всё продала, когда нам с дочерью приходилось буквально выживать и работать за хлеб. Возможно, пара предметов осталась. Где вы это нашли?

– На пепелище. Она могла упасть с волос Нацуми?

– Могла, – спокойно ответил Акира. – Она же спалила себе косу! Та была до пят, а когда с неё сбили огонь, остались только пакли возле плеч.

– Какой ужас! Как жаль! – воскликнула Мико. – Нацуми в больнице? У неё ожоги?

Ни Акира, ни Тиэко не понимали, как поступить. Соврать, промолчать, сказать правду? Речь о ребёнке, хоть и… об особенном и нелюбимом.

– Она… в гостях. У семьи Куроки. Племянница попросила родителей, и мы согласились… Нацуми лучше с подругой сейчас, чем с нами. Она чуть не погибла, спасая своего одноклассника.

– Мы можем осмотреть комнату Нацуми?

На втором этаже Мико отодвинула сёдзи с ярким детским рисунком. Она поняла, что, скорее всего, здесь спит младший брат Нацуми, но и беглого взгляда было бы достаточно, чтобы оценить обстановку.

– Следующая, – подсказала Тиэко.

Комната Нацуми оказалась в четыре раза меньше, чем игровая пятилетнего Анихико. От стенки до стенки лежал футон, слева от пола до потолка громоздились полки с учебниками и библиотечными книгами. Одна из полок на уровне пояса явно использовалась как письменный стол. Старенький ноутбук с треснутой крышкой. Матерчатая ширма, за которой на одинаковых вешалках, какие выдают бесплатно в химчистках, висели школьная форма и несколько повседневных вещей.

Ода заметил чехол с более чем двухметровым традиционным луком и прикоснулся к нему.

– Путь лука – один из путей самурая. В семнадцатом веке Вадза Датира выпустил за двадцать четыре часа ровно восемь тысяч сто тридцать три стрелы. Это шесть стрел в минуту. Так тренировали воинов кюдо. Вадза Датира не спал и не ел, не переставая смотреть в центр мишени. Сила его пути достойна уважения.

Ода поклонился оружию.

– Она чемпионка школы, – ответила Тиэко. – Стрелять начинала ветками из прута в два года. Дар у неё.

Впервые слова матери о дочери прозвучали с налётом гордости.

– Не дар, а упорные тренировки! – возразил Акира. – Нацуми такая же, как и все девушки её возраста. Ничего особенного в ней нет, ничего. Я общаюсь с разными детьми и подростками – у всех одно и то же. И у Нацуми проблемы такие же, как у остальных школьников: учёба, успеваемость, поиск себя, родители, друзья, общество.

Акира резанул взглядом по жене, опустившей глаза к татами.

– Не соглашусь. Силу крови и рода так просто не натренировать, чтобы превратить в дар… А здесь что висит обычно? – коснулся Ода пальцем торчащего в стене гвоздя.

– Классический лук и колчан со стрелами. Всегда был здесь, но… пропал.

– И письмо, – заметила Тиэко. – Красный конверт лежал на полке. Хатиро его принёс. Теперь я его не вижу.

В тесной комнате мог поместиться только один человек. Ода и Мико стояли спиной друг к другу, пока родители заглядывали в створки сёдзи.

На уровне глаз Ода увидел фотографию в рамке. На ней была запечатлена женщина в застёгнутой на все пуговицы рубашке и пиджаке. Никакой косметики. Волосы собраны в тугой низкий хвост. Ода обернулся и вопрошающе посмотрел на родителей.

– Снимок стоит на северной стороне, куда обращены головы покойников. Здесь же пиала для риса. Вы знаете, кто на фотографии и почему портрет этой мёртвой женщины важен для Нацуми?

Акира огрел жену взглядом, говорящим, что это по её недосмотру полицейские нашли фото.

– Женщина на снимке жива. Нацуми надумала себе что-то. Жива она, и все это знают. Все так говорят.

– Как её зовут? Кто на снимке?

Ответила Тиэко:

– Хага-сенсей, учительница по экономике в школе Нацуми и Хатиро.

* * *

Стоя в паре метров от крыльца семьи, Ода делал вид, что смотрит в свой телефон. В современном мире считается неприличным просто стоять и смотреть куда-либо, если это не твой смартфон.

– Может, всё-таки она сбежала? Учительница?

Он спешно набрал номер.

– Говорит старший следователь управления Синдзё, Ода Нобутака. Сообщите мне о результатах проверки геометки с записки. Группа уже отработала место? Точка была обнаружена? – Пока Ода и Мико проверяли ближайшее окружение Ито Нацуми, отдельный отряд полиции выехал на точку с геометкой.

– Так точно! В указанном участке было обнаружено тело женщины тридцати пяти лет – Хага Рика, учительница старшей школы префектуры Ямагата. В последний раз мать видела её, когда она уехала с классом на экскурсию в Окуру. По словам матери, год назад Хага-сан уехала к бывшему мужу, никого не предупредив, и пропала на неделю. В этот раз мать решила, что она снова уехала к нему, поэтому заявления не было.

– Причина смерти? – спросил Ода, ощутив лёгкий удар в спину, словно в него попали камушком.

Обернувшись, он увидел, как закрылось окно в комнате Анихико. Тот что-то бросил полицейским, и Ода поднял предмет.

– Причина смерти устанавливается. Тело в плохом состоянии, но совершенно точно можно сказать, что она лишена глаз. Наблюдаются рваные раны, оставленные в глазницах дыры. Предполагаем, что их удалили каким-то садовым инструментом. Тут в Окуре много полей, инструменты есть у всех.

– Жду отчёт. Фотографии тела приложите.

Он сбросил вызов и принялся рассуждать:

– Куроки и их пропавшая дочь, пожар у Накамура и залежи синего воска, мёртвая учительница из школы Нацуми и Хатиро, убийство Гэ Тоси…

– Гэ Тоси здесь при чём? Его Сато Киро, предположительно, убил.

– У меня был осведомитель, Мико. Он предупредил, что Киро собирается ограбить меня. Я не поверил. Про Киро в Триаде говорят, что он «гуттаперчевый вор». Что может ноги и руки от тела «оторвать» и снова вставить в суставные сумки.

– Гимнаст? Циркач? Мутант?

– На оперативной плёнке он на костылях передвигается. Его покалечили ещё в детском доме. Но… Киро был у меня в квартире.

– Что он украл? Вы подали заявление?

– Ничего не украл. Но он нашёл вот это.

Ода положил ладонь на спрятанный воск.

– И никаких следов взлома. Он видел огарок, прикасался к нему, но не забрал. Теперь мертвы и Гэ Тоси, и мой осведомитель. Второй погиб из-за того, что лишился крови. Полностью. Совсем. Её… выпили из него через рот, как коктейль.

– Они все умирают! – не сдержалась Мико, и голос её дрогнул: – Странными, жестокими смертями!

Она навязчиво расстёгивала и застёгивала снова пуговицы вокруг манжетов блузки.

– Все, к кому мы приблизились на шаг, или умерли, или пропали… Ода-сан, у вас есть предположение, ведь так? Расскажите! Я ничего не понимаю!

Ода покачал головой:

– Не думай, что я одержим. Не думай, что свеча повелевает мной. Но всё происходящее связано с одним человеком.

Мико в ужасе прикрыла рот пальцами, процедив:

– С Ито Нацуми? С девочкой из старшей школы? Нет… это невозможно. Она подросток! Ребёнок!

Ода кивнул, демонстрируя напарнице синий цветок сакуры, который бросил в него из окна пятилетний Анихико.

– Не школьники убивают, я думаю, это делают ёкаи.

– Ёкаи? Злые духи?

– Их слишком много, и все они разные. Киро, Нацуми, Хатиро и девушка с именем Мэй. – Он ждал, что напарница сделает выводы самостоятельно.

– Они… как-то связаны, ведь так? Какой-то тайной. Им что-то известно про… убийцу! – не хватило ей духу произнести слово «ёкай».

Ода согласился:

– Подросткам что-то известно, ты права. Нам нужно найти их всех и поговорить с ними. Не допросить, а попытаться войти к ним в доверие.

– Может, Нацуми видела убийцу Рики Хаги, но боится кому-то рассказать? Скорее! Едем к Курунэко! Обе девочки сейчас там!

– Если объединить все странности вокруг них, уверен, что «мальчики» тоже.

Мико проверила кобуру и утвердительно кивнула, готовая хоть к разговору, хоть к чему похуже, что может произойти в доме Курунэко.

9. Нацуми

Пять буси, сто свечей и казнь одного монаха

Я вернула смартфон оборотню.

– Тебя разыскивает полиция, Киро.

– Тебя тоже, – лениво дёрнул он плечом. – Человек на видео – старший следователь по имени Ода Нобутака. Он уже нашёл Мэй, меня и скоро доберётся до тебя. До всех нас.

Оками поднялся на ноги, обогнул столик и своей невесомой походкой скрылся за прямоугольной колонной в соседнем помещении.

Когда он принимал облик человека, заподозрить в нём оборотня было невозможно. Лёгкая поступь, идеальная осанка, тонкий силуэт. Изящный наклон длинной шеи и опущенные веки. Улыбка тонких губ, тронутых цветом налившегося солнечным теплом майского персика.

Стоило мне ощутить слюноотделение, представив прикосновение к нежной шкурке тёплого персика, сорванного с влажной ветки, когда на лоб летит свежая морось утренней росы, я затрясла головой, будто бы сама волк, отряхивающий шкуру. Ещё и покраснела, когда Оками протянул мне чехол с моим луком и колчан со стрелами.

На его древке было выцарапано кем-то «Сэн хоси». Это означало «Тысяча звёзд» – именно столько отверстий лук пробьёт в небе, когда его стрелы коснутся небосклона или стана врага. Оружие с именем всегда обладает душой.

– Моё снаряжение! – удивилась я и поблагодарила Оками поклоном, принимая лук и колчан обеими руками.

– Ещё вот это.

Он скучающе плюхнул мне в протянутую ладонь красный конверт от Хатиро, из-за чего щёки мои запунцовели спелой вишней, а на шее выступили пятна размером с эту же ягоду. Оками добавил:

– Твой… допустим, сосед – в безопасности. С ним всё будет в порядке.

– Б-благодарю…

Оками не сводил взгляда со старого лука, который я вытащила из кофра.

– Чьё это оружие?

– Отец собирал разные древности. Когда мама начала продавать его коллекцию, я спрятала несколько вещиц. Эти лук, стрелы и гребень… Он поехал за ними в тот день, когда умер.

Рука метнулась к осиротевшей макушке.

– Потеряла во время пожара… гребня нет…

– Как он выглядел?

– Я помню отца только по фотографиям. В день моего рождения его не стало.

Оками закатил глаза:

– Не твой предок, а гребень.

– А… Ну, он с железным веером. Из него вынимаются маленькие кинжалы. На нём синие цветы. И лепестки двигаются.

– Ты это увидела, когда потеряла сознание?

– Думаешь, меня так может впечатлить заколка с двигающимися цветочками?

Оками вылупил глаза:

– Я про синие цветы, а не про заколку! Их ты увидела, когда упала в обморок в ванной?

Ноздри Оками раздувались. Его голова опустилась ко мне, и взгляд уставился в подсознание. Я сдерживала себя изо всех сил, чтобы не смотреть на его губы и не сравнивать их с персиком. Ни по цвету, ни по впечатлению.

Оками медленно говорил, раздувая выдохом ноздрей мою ставшую в два раза короче чёлку:

– Когда я поднял тебя на руки, твои глаза подрагивали влагой. Кончики пальцев дрожали, на лбу была испарина. Ты была в ужасе. Ты видишь мёртвых. Видишь ёкаев. Но в этот раз ты увидела что-то совсем другое.

– Ты успел заметить испарину и дрожь?

– Моё обоняние в тысячу раз сильнее твоего, и во столько же раз острее зрение.

– Я… не испугалась… я не хотела возвращаться оттуда…

– Что ты увидела?

– Сад из белого дыма. Вокруг – только сакуры. Их было ровно сто, и каждое дерево – без цветов и листьев… А ещё там стояла девушка. Посреди сада. Она делала вот так.

Я взяла чашку с чаем Мэй и дорисовала несколько цветов на её стене.

– Она так прикасалась к веткам.

– Она что-то сказала тебе?

Я уставилась на дно, к которому так резво стремилась. Я тонула то ли в новых знаниях, то ли в старых.

– Да… Она произнесла одними губами: «Призрачный самурай».

Мы с Мэй уставились на парня, а он закрыл руками лицо. Впервые мы видели его растерянность и даже панику.

– Сенсей? – позвала его Мэй, передав мне одежду, чтобы я переоделась из халата во что-то приличное. – Что не так?

– Сад, – ответил Оками, – пристанище духов, обретших покой. Но в саду, который видит Нацуми, деревья не цветут. Значит, нет его обитателям покоя. Значит, те, кто должен находиться там, ушли.

Я закончила переодеваться и теперь уворачивалась от расчёски в руках Мэй, как Чиби – от когтеточки.

– Куда? Куда ушли… ну, те из сада?

– Боюсь, что сюда… Нацуми.

– «Боюсь, что сюда, Нацуми». Без паузы! Сложно запомнить?

– Моя память оборотня знает, с чего всё началось.

– Что «всё»?

Я замерла в ожидании, и Мэй наконец-то начала колдовать над моей обгоревшей шевелюрой.

– Всё. Ты, Хатиро, Мэй, я. И следователь Ода. Пять столетий назад начались эти…

– Приключения? – предположила я.

– Мифы? – прозвучал вариант Мэй.

– Я бы сказал, все эти страдания.

Мэй расстроилась, я воодушевилась:

– Страдать, когда ты не один, – намного лучше, чем в одиночестве, разве нет?

– Я расскажу.

Оками набрал полную грудь кислорода, но я его прервала:

– Постой!

– Что-о-о? – выдохнул он. – Я тут собираюсь рассказать историю твоей династии… Нацуми! Обо всех нас!

Я вернулась с пледом, накинула его на плечи Мэй и села с ней рядом, когда она закончила мучить мои пряди, опрыснула их чем-то и велела ждать час.

– Теперь мы готовы тебя слушать.

– А плед тебе чем поможет?

– Когда тепло, не бывает страшно. Он как лето. Летом не страшно и не холодно.

Оками дёрнул бровью:

– Те четверо поспорили бы с тобой. Всё, что случилось с ними, произошло летом. Когда над землями, известными сейчас как Окура, стояло жаркое лето. Истинное Лето Красоты.

Оками начал говорить, и я словно оказалась в прошлом. Вместе с самураями, нашими предками, пятью столетиями ранее, преследуя их невидимой тенью… Хорошо, что не чёрной тучкой.

Пять столетий назад

– Чем же мы так прогневали Кагуцути? Словно все вулканы разом из его расчленённого тела ошпарили небо и оно дышит на нас этим адским зноем!

Мужчина двадцати пяти лет обмахивался веером. Волосы его были выбриты на лбу. С затылка к самым пяткам спускалась длинная чёрная коса, дважды обмотанная вокруг пучка у основания. Фамилия его была Ито. Он верил, что в волосах заключена его сила. И только камикири, дух с клешнями, нападающий на людей в бане и срезающий их шевелюру под корень, был способен забрать волосы Ито.

Но Ито не сдался бы без боя, независимо от того, ёкай перед ним или смертный. Самураи, такие же, как Ито, всегда помнили, что тот ни разу не поступился правилом «новая катана обязана познать кровь до захода солнца». По всем деревням разносился слух, что самурай Ито ждёт новое оружие, и в день, когда мастер вручал своё творение заказчику, улицы пустели. Ито сменил много катан и отрубил немалое количество голов, но главным его оружием были лук и стрелы.

– Давненько не было такого пекла в дни поминовения мёртвых.

К Ито подошёл его соратник, молодой парень. Щёки его блестели, как и губы, из-за чего Ито решил, что самурай Куроки только что поужинал.

– Что там у тебя? – уставился Ито в плетённую из бамбука корзину с крышкой. – Опять кота притащил?

– А вот и нет, – сдвинул брови Куроки, жалея, что поделился с товарищами своей слабостью к хвостатым питомцам.

– Ай, знаю я тебя, Куроки! – отмахнулся Ито. – Надеешься бакэнэко поймать? Демонические коты сами решают, на кого им смотреть, к кому подходить и с кем разговаривать. Вот я не ищу ничего необычного. Отрубаю голову нищему – и день мой, считай, удался!

Ито поднял с земли камень с красными крапинами, напоминающими глаза.

– Вот смотри. Видишь? Просто камень. Пролежит сто лет и станет цукумогами.

Ито несколько раз ударил камень об пятку.

– Глядишь, мои потомки встретятся с этим камнем, и он им передаст от меня добрые слова!

Наигравшись с камнем, Ито отрекошетил его с такой силой, что тот улетел в глубь леса. Только вот камень уже был цукумогами. И он хорошенько запомнил фамилию самурая Ито. Ну попадись же ему его потомок! В отместку за пинки цукумогами такую знатную подножку поставит, что тот полетит с холма в самую преисподнюю!

– Открывай! Дай сюда мне своего кота – я на нём потренирую инуомоно[55]! Ты читал трактат Садамунэ и пять работ его правнука?

– Стрелы хоть тупые? – уточнил Куроки, всё ещё не желая признавать свою слабость к животным. – Сам знаешь, нельзя невиновных животных просто так отстреливать. Не спасёшь так карму, Ито.

– Для собак – стрелы тупые, для врагов… – метнул Ито взгляд острее любой стрелы. – Лучше им не вставать на пути моего Сэн хоси!

– Веселитесь? – поравнялся с Ито и Куроки их общий знакомый Сато.

Лицо его расплывалось в хитрой улыбке. Он держал за поводья своего коня. Блеск начищенных, расписанных золотом суйба абуми[56] лебединой формы ударил Ито, и тот зажмурился. Сато выглядел так, словно собирается отправиться в сражение. Даже про уки-букуро не забыл. Неужели Сато так и не научился плавать? Хотя… В горной реке никогда не помешает один-другой уки-букуро из полых тыкв, благодаря которым не пойдёшь камнем на дно в полном обмундировании.

Ито провёл рукой по суйба абуми, заметив каплю грязи.

– Недостаточно начистил, вот тут след оставил на золоте.

– След я оставил вот тут! – Сато постучал по куби-букуро[57].

– Вместо головы врага ты сунул в куби-букуро…

Но понять, что за добыча подвешена к бокам лошади, не получилось. Вроде что-то синее, твёрдое, с белыми вкраплениями нитей.

– Здесь кое-что особенное, Ито. Такого ни ты, ни весь твой род никогда больше не увидит!

– Угощение? – предположил Куроки, радуясь, что палочки для еды всегда при нём.

– Поручение? – воодушевился Ито, проверяя крепость тетивы лука.

– Поражение, – перебил их четвёртый самурай, Кудо, и взял из-под локтя Сато свиток, чтобы тот его не помял. – Вас ждёт поражение, если перейдёте эту грань.

– Поражение?!

Все трое самураев схватились за своё оружие.

Заметив суету, к ним присоединился самурай Накамура, которому пришлось сделать выбор: примкнуть к знакомым самураям или пойти своей дорогой. Выбрать всегда было очень трудно. Там оружие! Какая-то стычка! Но если дойти до деревни, можно поесть и с женщиной ночь провести. Что же выбрать: оружие или женщину? Накамура мог выбрать только одно, и он ринулся к самураям, схватившись за рукоять катаны.

Ему преградил путь Ито.

– Накамура, мы просто разговариваем.

Разговаривать на выкриках, то и дело принимая боевые позы, – кого Ито пытается обмануть?!

Но Ито не спешил устраивать драку, хоть и был любителем намять кому-нибудь бока. Сейчас его интересовало только содержимое куби-букуро на лошади Сато. Глаз не отвести от этих вещиц цвета азурита – насыщенного синего, с прожилками, мерцанием и глубиной.

Куроки, заметив, что Ито уставился на куби-букуро, сам попытался прекратить заварушку:

– Кудо! Не смей произносить слова о… проигрыше, – поморщился он.

– Это не… поражение, – выплюнул слово Сато, – а развлечение!

– Развлечение? – не сдержал нервного смешка Кудо. – Вы смотрели на госюин[58]?

– Её нельзя прочитать, – ответил Сато. – В печати ошибка. Нет такого времяисчисления, как здесь.

– Оно есть, – не согласился Кудо. – Время не может не существовать. Просто ты пока не способен его понять.

– Что ты заладил, Кудо, – «не можешь», «нельзя»… Говорю тебе, это всего лишь игра! Она пока не популярна, но я чувствую, что в следующем столетии в неё начнут играть все!

– Игра? – оживился присмиревший Куроки. – Другое дело!

– Игра? – с настороженностью переспросил Ито. – Вот… с этим? – снова огрел он взглядом поклажу.

– Не расплавь их – всё-таки воск! Идёмте.

Сато выдернул свиток с печатью из рук Кудо.

– Все, кто не трус, идёмте в поле! Я расскажу вам про игру.

Ветер рванул под ногами самураев и выбил из рук Ито его теперь уже ненужный веер. Мурашки скатились по шее. Кудо уставился в сторону лесной чащобы, откуда доносился волчий вой.

– Опять? – удивился Ито, что волки вернулись в свой край. – Позже их перестреляю.

Самураи принялись обсуждать охоту на волков и хохотать. Один только Кудо уставился в ночь, держась за рукоять катаны.

– Кудо? – обернулся к нему Накамура. – Ты не пойдёшь? Тебя игра напугала?

– Ветер, вой… Накамура, и ты одумайся! Этот свиток запечатан не для нас… Мы не должны вскрывать его!

Но Кудо уже никто не слушал, оставив его в одиночестве. Сато привёз столько всего интересного из своего похода, пообещал новую игру… Чего бояться какого-то ветра и воя?

* * *

Сато привёл своих друзей в центр поляны. Точнее, это было скошенное поле, некогда полное золотисто-жёлтых побегов. Теперь поле убрали, а сам Сато заранее постарался расчистить место для ночных посиделок. Он даже не воспользовался помощью слуг, ведь действо в игре должно остаться совершенно секретным.

Первое, что увидели Ито, Куроки и Накамура, – ровная площадка с деревянным настилом. Они принялись гадать, что за игра их ждёт.

– Сумоногири[59]? – предположил Ито. – Первый удар оставит мой клинок мастера Масамунэ!

– Слишком тихо, – не согласился Куроки. – Нищие не дали бы нам расслышать пение ночных сверчков.

– Вот бы продегустировать бидзинсю[60]! – размечтался Накамура.

– Тебе бы только брюхо набить!

Накамура постучал по животу.

– Моё брюхо – не твоя забота! За своим последи!

Пальцы Ито обогнули рукоять клинка.

– Дерзишь? Ты знаешь меня, Накамура! Снесу голову так, что пикнуть не успеешь!

– Хватит! – встал между ними Куроки. – Не хватало ещё нашего даймё позорить вашей схваткой! Говори, Сато, – рявкнул он на зачинщика действа, – что за игра?

Сато пригласил жестом друзей присаживаться, а сам спустил с лошади куби-букуро и извлёк несколько предметов. Каждый был размером с ладошку. Теперь Ито понял, что это такое, – свечи. Сато дал каждому самураю по свече.

Воск их был вырезан так искусно, что Ито чуть не выронил доставшуюся ему фигурку девушки. Она стояла в позе воина и держала в руках лук с натянутой тетивой. Длинная коса её волос парила вокруг девушки, описывая спираль. Нарушая все законы равновесия, коса словно развевалась на ветру, и каждый волосок трепыхался за её ушами и на висках. Контуры лица, глаза, стиснутые губы – Ито мог почувствовать воинственный настрой свечной статуэтки, из четырёх точек которой торчали четыре фитиля.

Смешки и гомон вокруг Ито поутихли, и он обвёл друзей взглядом.

Накамура держал в руках свечу в виде птицы. Крылья её были растопырены, а лицо было человеческим, только нос длиннее и когти на лапах… Нет, это не птица, это тэнгу!

Сато крутил во все стороны свечу в форме волка, шерсть которого была проработана мастером столь изящно, что казалось, она колышется от воздуха.

Эмоциональнее всех на свечу в своих руках отреагировал Куроки:

– Не может быть!.. Нет, не может такого быть! Так не бывает!

Сато забрал у него свечу и установил её на деревянный настил.

– Может, и бывает… Свечей ровно сто. Их вырезал монах в храме. Но монахи помогли нашим врагам, и я получил приказ поехать разобраться с теми, кто предал сёгуна на его земле. Приказ был убить в храме каждого, кто протянул руку врагу. Когда всё закончилось, я обошёл храм и в зале хондэн увидел старика. Он сидел, а вокруг него всё было покрыто синей стружкой воска. Старик держал пальцы над огнём и прикасался ими к свечам. От его прикосновений те приобретали форму.

– К огню? Как он до костей не обжёгся?

– Огонь был синим, – ответил Сато.

– Что было потом? – поторопил его Ито.

– Старик распластался в поклоне и поднял над головой свиток. Он сказал, что только что закончил вырезать сотую свечу для «Хяку-моногатори» и что в свитке записаны кайданы. Он рассказал про свечи и потребовал, чтобы я передал свиток Призрачному самураю.

Всё глубже падал Ито во взгляд девушки-воина с луком. Он почувствовал жар такой силы, что ему показалось, горят его собственные волосы, и даже запахло так же – палёным.

– А дальше? Дальше?! Что ты сделал?

– Он приказал мне, и я отрубил ему голову! Нашёл посыльного, чтобы свитки передать, а свечи решил забрать. Согласитесь, вы никогда такого мастерства не видели!.. «Хяку-монагатори» – игра для сотни человек. Кайданы записаны вот тут, – покрутил он свитком. – Их тоже ровно сто. Читаем по очереди и задуваем свечу. Будет страшно и холодно!

– Холодок бы не помешал, – рассеянно пробубнил Ито и еле оторвал взгляд от лица девушки.

Куроки молчал и так же, как Ито, находился в подобии транса, рассматривая свечу напротив себя.

– Что будет, когда мы задуем все сто свечей и прочитаем все сто кайданов?

– Случится… что-то необычное, Куроки. Может, ёкая увидим. Может, кого пострашнее. Он заберёт у нас самое дорогое.

Накамура, Ито и Куроки переглянулись. Каждый из них молчал. Каждый был задумчив и хмур. Но вдруг все они дружно расхохотались. Накамура принялся проверять свою катану.

– Вот так, да? Самое дорогое? Никому я свой меч не отдам! В него золото инкрустировано! И ждал я свой заказ больше двух лет!

– А я никому не отдам свой юми[61]! – вытянул Ито оружие к небу.

– Вы забыли нашего даймё! – напомнил Куроки. – Я умру за своего господина, и дороже него нет у меня ничего!

– Это не обсуждается! – снова вскинул Ито свой лук.

В том же жесте Сато, Накамура и Куроки вскинули свои катаны, хором прокричав в темноту:

– У самурая нет цели, только путь!

Крики поутихли, и градус преданности вернулся к нормальному, то есть кипящему на медленном огне, состоянию, как только было выпито четыре токкури[62] нихонсю[63]. Сато наливал напиток Ито, пока тот наливал сидящему справа от него Куроки, а тот – Накамуре.

– Кампай! Процветают пусть земли и наш господин!

Когда прямоугольная площадка заполнилась фигурками свечей, буси[64] расселись по четырём сторонам и принялись рассматривать свечи.

Куроки не сводил взгляда со свечи в форме мыши-полёвки. Вернее, тысяч мышей-полёвок. Можно было догадаться по силуэту, что они облепили человека, девушку. Её рот был распахнут, и оттуда выглядывали усы и мордочка. Руки девушки были разведены в стороны, и только ноги её виднелись под натиском волны мышей. Он не знал, почему именно эта свеча из целой сотни загипнотизировала его. Лицо девушки заполонили мыши, но Куроки точно знал, как выглядит эта девушка. Знал, но признаться остальным не осмеливался.

Ито поёжился. Сейчас, когда выбранная им свеча заняла своё место на пьедестале, он заметил россыпь чёрных пятнышек, поднимающихся по оголённым ногам от пяток до икр. Он решил, что мастер просыпал золу и поэтому в его работе появился дефект. А если так было задумано, то что это за пятнышки? Родимые пятна? Но узор слишком уж… вымерен, похож на звёздное небо.

Накамуре полюбилась свеча в форме тэнгу – похожее на ворона существо с крыльями и длинным красным носом. Достав веер, он придал лицу отрешённости и спокойствия, чтобы ни единым взмахом чёрных ресниц, таких же смоляных, как крылья тэнгу, не выдать своего волнения. Да и не волнение вовсе это было, а самый настоящий азарт перед началом схватки, пусть и на игровом поле.

Сато переводил взгляд с одного храбрящегося соратника на другого. Он успел рассмотреть каждую свечу и знал их наизусть. Здесь была женщина с телом змеи и миловидным личиком, главное украшение которой – пухлые губы, так и манящие к поцелую. Был здесь старик с глазами в центре ладоней и круглым телом на корявых ногах. Были древние предметы от камня до оружия и фонаря, получившие свою силу, достигнув ста лет. Хранители священных рощ нурарихёны с вытянутыми кабачком затылками. Души деревьев. Ёкаи и мононокэ. Ласки кама-итати.

Три ласки были прижаты друг к другу спинами, вместо лап у них были заточенные серпы. У одной из них в качестве трофея красовались отрубленные человеческие ноги с реалистичными подтёками крови в местах ампутации. Сато считал кама-итати благородным ёкаем. Во-первых, их всегда трое, как и друзей Сато, а во-вторых, одна из ласк всегда зашивает раны тому, у кого отбираются ноги, не давая путнику, попавшему в пыльную бурю, окончательно умереть.

Сато дал каждому по лучине.

– Теперь подожгите фитили сразу всех свечей. Когда сто свечей загорятся, по очереди мы начнём читать кайданы из этого свитка, – кивнул он на реликвию.

– Кайданы? Да я вам такие страшилки с поля боя расскажу – станете белее Оками!

– Они не страшнее этих, – не сдавался Сато. – Таких историй вы никогда не слышали… Самое главное произойдёт, когда дело дойдёт до последней. Самый последний кайдан – всегда самый страшный. Поджигайте!

Сато начал первым со свечой в центре.

Сато не экономил на выпивке и угощении. Ему нравилось, что его считали справедливым, щедрым и разумным. Ито все вокруг знали как задиру и любителя пострелять из лука по поводу и без. Куроки возился с каждой мелкой тварью – то с котом, то с крысой. Накамура обожал поучать, а в перерывах набивать брюхо и шастать по куртизанкам. Четвёрка самураев нередко доказывала свою доблесть в боях. С детства каждый мальчик воспитывался в строгости и дисциплине. Они переплывали в полном обмундировании февральские воды рек, спали на булыжниках и соломе, умели довольствоваться плошкой риса в день, владели луком, копьём, алебардой, мастерски умели ездить верхом. Приучили к виду крови детей раньше, чем те обучились грамоте. Им поручали рубить головы курам, а в дни казни их водили смотреть на свершившееся правосудие. Ночью мальчики отправлялись на смотр отрубленных голов, впитывали запах гнили и разложения, рассматривали выпавшие языки из горла и щитовидные железы из шей, облепленные стаей мух, а те, что висели подольше, походили на перевёрнутую плошку риса – белые «рисинки» копошились, но не срывались в бездну.

Сато из всех мальчиков, готовившихся стать самураями, выделяла жестокость. Он заставлял бить и стегать себя и запоминал, какое место самое болезненное. Одно дело – учиться на деревянном манекене, и совсем другое – чувствовать на себе каждую точку боли. Тринадцатилетний Сато сносил удар лишь раз, за повторное попадание в ту же болевую точку он отрубал слуге руку, потом вторую, а следом и ногу, оставляя, если тот выживал, лишь одну.

Труднее всех образование и тренировки дались Куроки. Он был на год младше и на голову ниже своих друзей. В театре Кабуки слёзы текли по его щекам, и он принимался усиленно зевать, делая вид, что глаза слезятся от зевоты, а не от чувств. Да, у Куроки были чувства. Он любил каждую куртизанку и любую меньшую тварь от ящерицы до птицы, от крысы до лисы. Куроки более прочих верил, что злые и добрые духи – не вымысел. Часто он рассказывал лучшему другу Ито, что по ночам к нему приходят неупокоенные духи юрэй – призраки тех, кого Куроки лишил жизни.

– Я видел её, Ито! Видел, как тебя сейчас! – делился он с другом пару лун назад. – Прекрасная дева, совсем юная!

– Имя-то у неё есть? Чья дочь?

– Нет… в наших краях нет такой семьи.

– Ну имя, имя её как?

– Касуми.

– А имя рода?

– Не говорит.

– Касуми… Имя Касуми означает «дымка, туман». Может, привиделась она тебе в тумане леса, куда ты шастаешь при высокой луне?

– Она юрэй, душа без оболочки. И… – замялся он, – это ещё не всё…

– Ну, говори! Язык твой – враг! Отвечай, как перед главнокомандующим!

– Дева Касуми выглядит не как мы. На ней нет женского одеяния. Я не понимаю, что за одежда на ней. Плотная и тесная… А ещё… что-то чёрное пересекает её лицо. Вот так.

Он снял оби и накинул его себе на глаза.

– Её казнили, – ответил Ито. – Глаза завязали и повесили. Вот и вся тайна!

– Она живая.

Ито чуть не подавился.

– Ты сказал же, что она дух! А теперь говоришь, живая?

– Живой дух!.. Она приходит ко мне только в сумерках. Сам знаешь, сумерки – время, когда будущее и прошлое смешиваются, путаются и можно разглядеть грядущее.

Ито прочистил горло:

– Грядущее? И что, твоя дева, живой призрак по имени Касуми, предрекает о нашем грядущем?

– Она не может говорить. Но смотрит на меня, и я чувствую, что видит через эту повязку. С повязки капает вода. И она держит в протянутых руках огарок свечи.

– Вода? Утопленница, значит… Выбрось ты её из головы, пошли выпьем лучше! В доме Аяно-сан новые куртизанки! Любую называй Касуми, любой завязывай глаза и срывай с неё одежду, капая ей воском на грудь! Ну? Как тебе?

Куроки не мог представить, что сделает всё это с куртизанкой, если та станет Касуми. Это как забавляться с собственной сестрой. Он не понимал, почему так, но чувствовал родство душ с незнакомкой по имени Дымка.

Куроки заказал портрет Касуми, описав её художнику на словах. Но ни традиционную причёску, ни одеяние, ни позу заказчик писать не позволил, поэтому мастер отказался от заказа с глубоким извинением и написал портрет невесты Куроки, не взяв ни монеты. Тогда Куроки принялся тренироваться писать сам, пока из-под его кисти не вышло то, что соответствовало его видению.

Закончив первый портрет Касуми, Куроки макнул чистую новую кисть в чёрные чернила и сделал взмах кистью поверх глаз девушки. Их он выдумал. Их он никогда не видел.

– Я не знаю, кто ты, но чувствую, что мой путь ведёт к тебе.

Он согнулся перед портретом в глубоком поклоне, какого удостаиваются только божества.

Когда Куроки рассматривал свечи, лишь одна не пожелала покинуть его руку – силуэт юной девушки, охваченный с ног до головы мышами-полёвками. Фитили ещё не подожгли, но кожа Куроки полыхала, а в сознание к нему опять вернулся образ девы Касуми с его портрета, которая вовсе не была утопленницей.

С её повязки капала вода, но это были девичьи слёзы. И это была она. Сейчас в его руке была та самая Касуми из его снов. Но почему на её лице пояс? Почему силуэт её облепили мыши? И почему Куроки не может отделаться от ощущения, что знает её как собственную дочь?

– Эй, Куроки! – пнул его Ито локтем. – Ты что, спишь? Как тебе кайдан про Снежную Деву?

Ито обвёл взглядом присутствующих:

– Не страшитесь, что и наши жёны и невесты окажутся ёкаями?

Сато рассмеялся:

– Моя так подурнела, что уже стала походить на паучиху Дзёрогумо[65]!

– Если не станет духом мононокэ, то и бояться тебе нечего, – сказал ему Накамура, самый начитанный из друзей, и начал поднимать ближние к себе свечи, фитили которых полыхали синим. – Вот эти все – звери и оборотни. Паук цутигумо, лягушка каппа, кот бакэнэко, лиса кицунэ, волк оками. Там – демоны-людоеды о́ни, которые жрут человеческую плоть. Видите, какие выступили красные капли? И воск в свечах пропитан кровью.

Накамура подвинул свечи в форме чайника, лука, стрелы, сандалии, лошадиной упряжи, камня и гребня.

– Живые предметы цукумогами. Вещи, которым более ста лет. Фонари могут пожар устроить, а камни – такую подножку подставить, что нос расплющится в шести местах.

– А это что? – спросил Сато.

Он давно перебрал все свечи, но не мог понять значение только одной. Выплавлена она была из большего количества воска, чем остальные. На игровом поле Сато поставил её в самый центр. Форма у неё была круглая, и если приглядеться, то внутри шара был ещё один шар, поменьше, и внутри второго шара – третий. Каждый шар мог вращаться. У свечи также было четыре фитиля, а воск плавился так, что сгорал сначала верхний шар, потом следующий и так до самого последнего – четвёртого.

– Ну, думаю, что это символ аякаси – мощного сверхъестественного явления, – предположил Накамура. – Свечи-животные – оборотни. У кого есть лицо и тело человека – юрэй или мононокэ. Предметы – цукумогами. Других аякаси, кроме этого шара, нет. И смотрите, какая огромная свеча! Точно гореть будет дольше остальных!

Свиток тем временем перешёл в руки Куроки, и тот прочитал очередную страшилку про поцелуй женщины Нурэ-онна. Она являлась из воды, и тело её в форме змеи, только голова и волосы – женские. Своим языком Нурэ-онна проникала в глотку жертвы и высасывала из неё всю кровь. Закончив, он задул свечу, пока слушатели наслаждались прохладой мурашек, одолевших их спины и шеи.

* * *

Четыре ночи подряд буси возвращались к игре и задували очередную свечу, как только история была прочитана. К концу четвёртой ночи из свитка ста страшных историй рассказано было девяносто восемь. Последние кайданы повествовали о воительнице с луком и волосами цвета неба, тэнгу и девушке в одеянии из мышей. Горящими остались только две свечи – белый волк Оками и центральная шарообразная свеча.

Ничто не могло оторвать буси от игры. Они принесли на поляну еду и саке, велели слугам следить за площадкой и никого не подпускать к свечам. Отрубили одному руку за любопытство и желание прикоснуться к свече ками-итати, и другие стали держаться подальше, молясь, чтобы ветер не задул ни одного фитиля.

В свитке с кайданами оставались страшилка про Оками и сотая, самая страшная история из всех.

Четыре самурая без сна и отдыха продолжали игру, когда к ним явился Кудо. Он знал, что буси играют ночи напролёт. От слуг разнеслась по всей округе весть про свечи с синим огнём посреди поля – единственной точки, над которой в разгар жаркого лета воцарилась прохлада. И немудрено, ведь только над полем, над местом, где горели свечи, дымок с них не рассеивался, а собирался в чёрные тучки.

– Явился, – повернулся к Кудо Ито. – Мы почти доиграли. Как видишь, нет ничего особенного в этой игре. Только свечи выполнены настолько мастерски – другие резчики на такое не способны.

Кудо посмотрел на свечи.

– Дым не рассеивается…

Совсем невысоко над игровым полем над каждой горящей свечой собиралось чёрное облачко. Накамура отмахнулся:

– Он рассеивается, когда мы тушим свечи. Состав такой… Что тебе нужно, Кудо?

– Вы пропадаете здесь, никого не видите и не слышите. Пока вы тут сидели, в деревне кое-что случилось.

Накамура передал свиток Сато.

– Подожди до рассвета, Кудо, решим мы дела деревни. Твоя очередь, Сато.

Кудо остался. Он уже ничего не мог сделать, оставалось только наблюдать, что произойдёт, когда самураи дочитают сотый кайдан, когда потушат сотую свечу.

Закончив рассказ про Оками, который убивает путников, выдёргивая им конечности одну за другой, и смотрит, могут ли те идти дальше по священной роще, пока волк не настигнет их и не перегрызёт глотки, Сато должен был задуть свечу. Но он не спешил. Стоило затихнуть его голосу, как волчий вой оглушил игроков, а ветер, донёсшийся со стороны леса, согнул в божественном поклоне кроны деревьев. Сато поёжился.

– Волки, – обернулся Кудо. – Вы тревожите Оками вот этим! – кивнул он на свиток и посмотрел на чёрное облачко, собравшееся над свечой.

– Веришь в оборотней? – расхрабрился Сато, который эту игру затеял. – Ты просто трус! Оборотни!.. Я проткну катаной любого!

Он выхватил меч и сделал крутой резкий поворот вокруг себя. Вихрь с его катаны затушил фитили огарка, оставшегося от свечи с силуэтом волка.

– Пусть он явится! – не унимался Сато. – Пусть сожрёт, если храбрее меня! Я вспорю ему брюхо изнутри!

Теперь вой раздался сразу из-за всех спин присутствующих. Ночные сверчки утихли. Стайки угнездившихся на ночь птиц покинули свои укрытия, оставив на небе следы чёрных точек, которые Ито сразу вспомнил, – такой же рисунок, как на ногах воительницы с луком.

– Чертовщина… – проворчал Ито, уставившись в небо.

Куроки, встревоженный словами Кудо о происшествии в деревне, оказался не в силах ждать до рассвета:

– Что в деревне, Кудо? Что за весть ты хотел сообщить?

И тот ответил без паузы:

– Что ж, ты всё равно узнаешь. Сейчас или к рассвету. Твоя невеста, Куроки… она умерла. Легла спать и не проснулась… И ещё десять девушек… сгорели.

Куроки рухнул наземь, и тело его сотрясли конвульсии. Судорога била самурая, со лба его капала вода и уходила в сухую пыль жёлтого поля. Зубы его бились с такой скоростью, что окропили смоченную по́том землю под его лицом жемчужной крошкой. Кудо пришлось разжать его зубы клинком и затолкнуть между губ доску. И, делая это, Кудо поранил ему щёки, оставив на них пару длинных рассечений.

– Куроки! – звал его Ито. – Очнись! Ну же!

Ито хлестнул Куроки по лицу. Доска изо рта самурая выскочила и ударилась о центральную свечу. Но пламя её не погасло.

– Открой глаза! Что в тебя вселилось?

Ито находился на почтительном расстоянии в полметра от Куроки, но даже так ощущал разящий от него холод. Словно тот превратился в глыбу льда.

Наконец Куроки уставился в предрассветное небо. Голос его был слаб и тих.

– Ито, что важно? Что на самом деле важно?

Куроки видел в небе нарисованный им портрет незнакомки с чёрной полосой вместо глаз, а не погибшую невесту.

– Важно, Куроки, умереть в бою! А не в деревенском поле от приступа трясучки!

– Самое важное, Ито, – определить, где небо, а где земля, – цитировал Куроки совет китайского мастера, у которого брал уроки. – И только после этого делать взмах кистью.

– А? Какие небо и земля? Если сдохнешь тут, я сам тебя убью!

Куроки повернул голову. Взгляд его сиял просветлением.

– Я не умер. Я родился… Ито, я знаю, кто такая Касуми.

– Увидел привидение?

– Она живая. Привидения – это… мы.

С этими словами что-то белое и молниеносное обрушилось на Сато, так яростно призывавшего волка Оками. Волк был в пять раз длиннее взрослого человека, на его спине полыхал синий огонь, а из оскалившейся пасти капала чёрная слюна. Десять стрел Ито срикошетили от его шкуры.

– Он попросил убить его, – произнёс волк голосом человека. – Я должен исполнить волю!

Оками перекусил тело Сато надвое и растерзал его в клочья за пару секунд. После чего взвыл, и…

* * *

…И дымка видения вокруг меня стала исчезать, потому что Оками прервался и замолчал. В серый дым превратились Оками и бившийся в конвульсиях Куроки. Исчезло игровое поле, исчезли свечи. И сотая с синим огнём тоже.

Последним, что я увидела, было то, как самурай Кудо нагнулся за огарком, оставшимся от свечи, на которой помешался Ито. Огарок силуэта девушки с косой до земли и боевым луком. Пусть коса моя сгорела, родимые пятна на ногах были точь-в-точь такими же, как на свечке.

Кудо повернулся и посмотрел на меня, а я поскорее зажмурилась…

* * *

Я продолжала сидеть, зажмурившись и вслушиваясь в слова Мэй.

– У них наши имена! Ито, Куроки, Накамура, Сато!

– Это у нас их имена, – поправил её Оками. – Мы потомки тех самураев, которые начали «Хяку-моногатари». Мой предок убил монаха и присвоил свиток и свечи.

– А Кудо? Кто потомок Кудо?

– О нём в волчьей памяти нет. Он не играл в игру.

Я приоткрыла один глаз.

– Монах! Он сказал Сато отдать свиток Призрачному самураю! Но Сато оставил его у себя… Снова этот Призрачный самурай! Да кто же он такой?

Я ждала объяснения, но услышала только всхлип.

– Мэй, прости, – тут же извинилась я. – Что с тобой? Ты в порядке?

– Призрачный самурай, – произнесла она. – Я… видела его.

– Где? Когда?

– В Окуре. Там, где чуть не погибла, как Рика Хага-сенсей и две старшеклассницы из твоей школы.

– Что? Мэй, ты знаешь, кто на них напал? Скажи мне, кто?!

И она ответила.

Что ж, с её рассказом мне открылась истина про девушку Касуми, по которой так страдал самурай Куроки.

И правда о девушке, объятой полёвками, мне тоже открылась.

10. Касуми

Шрамы – усы

Я привыкла, что мне не разрешается тревожить маму, когда она отдыхает. Нельзя было перемещаться по дому – стены тонкие, всё слышно. Нельзя включать радио или телевизор. Нельзя было даже читать, потому что в пять лет я умела читать только по слогам и вслух. И даже поход в туалет не одобрялся – звук сливания воды мог потревожить маму.

Если честно, мама отдыхала… всегда. Большую часть дня сёдзи в её комнате были плотно прижаты друг к другу. На окнах – светонепроницаемые ставни. Рядом с отцом постоянно тихо шипела детская рация. Такими пользуются, чтобы услышать проснувшегося младенца, а отец использовал её, чтобы услышать жену, если та произнесёт хоть слово.

Мама не разговаривала.

В детстве я, играя, охотилась на её тень и долгими часами выжидала момент, когда она выйдет из душа, куда мама наведывалась раз в месяц по ночам. Шаги её были медленными, фигура – истощённой, дрожащие руки она вытягивала перед собой, чтобы ничего не задеть. Я наблюдала за тенью острых коленей матери, треугольных локтей, круглой головы.

Как тень от головы может быть круглой? На ней же волосы, пучок или коса! Но у мамы на голове не было волос. Только островки торчащих патл.

– У мамы рак? – спросила я у отца, когда подросла и научилась пользоваться интернетом. – Она умирает?

– Мама не болеет, – в обычной грубой манере ответил отец, не удостоив меня взглядом. – У неё нет диагноза, нет болезни – ничего нет.

– И волос тоже нет.

Опустевшая чашка саке рухнула на стол и не разбилась только потому, что была из камня.

– Не кричи, Мэй! Ступай к себе! Останешься без ужина до конца недели!

Каждые пару недель я оставалась без ужина. Меня наказывали за любой вопрос про маму. Не разрешали говорить с ней, заходить к ней в комнату, спрашивать про неё. Моё тело привыкло довольствоваться малым. Организм был закалён, и я могла жить на одном крекере вместо ужина, которыми научилась запасаться с пяти лет, распихивая их по комнате, сумкам, карманам.

Мама тоже почти не ела. По продуктовым закупкам в лавке отца считали холостяком и не знали, что он живёт с женой и шестнадцатилетней дочерью.

Всё, что я знала про маму, – уставать она начала сразу после моего рождения. Отец пробовал её лечить, но быстро сдался. Или он знал что-то, чего не знаю я. Иногда мне удавалось найти врача, совет или получить рекомендацию онлайн, и каждый специалист отрицал, что у мамы рак. То, как она выглядела, было похоже на четвёртую стадию, но пятнадцать лет с таким никто бы не протянул. Когда папа оставил меня без ужина и без обеда за вопрос «папа, а мама умрёт?», он всё-таки ответил: «Она не больна! Она просто устала!» Это же что такое надо было сделать, чтобы не отдохнуть и не набраться сил за целые пятнадцать лет?

Я увидела лицо мамы лишь однажды. Произошло это ночью. Я уснула возле двери на полу, а она шла в сторону своей спальни из ванной и споткнулась о мою вытянутую в проходе ногу. Мама не издала ни звука, но, падая, порвала перегородку в мою комнату. Бумага впитала мокрый след её ладони.

– Мам?.. – заспанно произнесла я. – Мам, это я… Мэй.

Я протянула к ней руку, но мама отшатнулась. Обе свои руки она подняла к голове и выдернула по пучку волос вместе с кожей. На мою протянутую к ней руку упала пара капель крови.

– А-а-а! – взвыла мама. – Мононо-о-окэ-э-э!

Чем я так её напугала? Что она увидела, когда на меня посмотрела? Почему назвала меня мононокэ? Я живая! Я не какой-то злой дух с телесной оболочкой!

За этот проступок отец запер меня дома на неделю. Я не ходила в школу, ни с кем не общалась (смартфона у меня и не было никогда). У меня не было ни птички, ни кота. Но всё, что мне было нужно для общения, у меня имелось.

Мои кисти и бумага.

Я рисовала собственные миры, счастливые семьи, девушек, которые держат на руках щенков и котят, нарядные платья, крылья, землю и небо, куда мои девушки упархивали, ведь они не сидели в клетке, как я. Я рисовала портреты невест. Неуловимую вуаль в их взгляде, заглянув под которую сразу видишь, как прекрасна невеста в день торжества.

Не знаю точно, любила я рисовать их портреты или нет, но руки требовали. Пальцы сами вели карандаш туда, куда он хотел.

– Нет же! – хваталась я левой рукой за запястье правой, пробуя передвинуть точку. – Я не это хочу рисовать! Прекрати!

Но одержимая рука уже металась по пергаменту, пока голос в голове подсказывал: «Самое важное – определить, где небо, а где земля. И только после этого делать взмах кистью».

– Что понять?..

Я тянула руку сильнее, но она меня побеждала, несмотря на шлепок по тетради и даже опрокидывание на лист белой замазки.

Однажды рука изобразила не невесту, а самурая. Пальцы повернули карандаш ластиком вниз и вывели из контуров кляксы белой замазки волка с распахнутой пастью. С его зубов капала кровь на растерзанное возле лап тело воина, и чтобы изобразить кровь и раны, действующая по своему усмотрению рука снова опустила карандаш грифелем вниз, с размаху проткнула мне левую ладонь и стала рисовать моей кровью выпавшие из буси кишки и внутренние органы.

– Хватит! Прекрати! Я не могу смотреть на это!

Что я рисую, почему и зачем, я не знала. Понимала по доспехам буси, что событие произошло сотни лет назад, но что это за белый оборотень? Кто тот погибший в пасти волка самурай? А кто все эти девушки-невесты?

Перевязав куском белой футболки свою рану, я вытащила из тумбочки другие рисунки. Больше сотни их были покрыты изображениями свечей. На каждом эскизе – новая свеча, и не просто вытянутая жердь или приземистая свечка-пенёк, а идеально проработанная, повторяющая линии лиц и эмоции. Даже шёрстка на полёвках размером с горошинку была идеально прописана.

В отличие от портретов невест и истекающих кровью самураев, рисовать свечи мне нравилось. Иногда я закрывала глаза и позволяла кисти удивить меня, показать готовую работу, как подмастерье демонстрирует своё изделие мастеру.

Или мастер показывает работу ученику? Я не могла поверить, что мои руки способны сотворить такую красоту. В детском саду мне не верили, что рисунки, которые я приношу, сделаны мной. Считали меня врушкой.

Как-то раз я нарвала целый подол головок жёлтых одуванчиков и нарисовала их пыльцой и соком прямо на асфальте портрет нашей воспитательницы. Весь детский сад сбежался посмотреть. Кто-то фотографировал, кто-то хвалил меня и советовал учиться на художницу. Но нашёлся и тот, кто отругал. Мой отец. Он взял в кладовой садика ведро и тряпку и велел мне отмыть государственное имущество, то есть дорожный асфальт, который я не имела права трогать. Я мыла. Ползала на коленях и мыла. Окислившаяся коричневая кровь с моих колен добавила воспитательнице Рике Хага-сенсей веснушек на щеках, и портрет стал ещё более правдоподобным.

Позже Рика Хага-сенсей уволилась из детского сада, перешла работать в школу, а моя семья переехала. Папе не нравилось водить меня в сад, где его считали тираном, хотя кто-то и поддерживал его строгость родителя.

Мне было пять. Это был тот самый первый урок, научивший меня запасаться крекерами.

В последний день работы перед увольнением Рика Хага-сенсей села на корточки и крепко меня обняла. Я не знала, что нужно делать в ответ. Мама с папой никогда так не делали. Что-то щёлкнуло вокруг моей шеи – это Хага-сенсей сняла свой кулон и повесила его на меня.

– Ты очень талантливая, Мэй. Одарённая. Не забывай об этом. А моя маленькая мышка защитит тебя, договорились? Вот, смотри!

Я перевела взгляд на кулон. Он был магнитный, состоял из двух половинок – Микки- и Минни-Маусов. Воспитательница поделилась со мной половинкой Микки, а Минни осталась на её шее.

– Я купила его, чтобы отдать половинку особенному для меня человеку, Мэй. Ты – особенная. Я никогда не забуду тебя и твой рисунок.

– Я ещё увижу вас, Хага-сенсей?

Она улыбнулась, как может улыбаться только женщина, способная заменить мать тридцати детишкам половину каждого дня.

– Конечно, Мэй. Наши мышки притянутся друг к другу. Мы обязательно встретимся.

– Спасибо вам, – поклонилась я, как учил отец, намного ниже, чем было необходимо, будто она божество.

Когда я поднялась, Хага-сенсей уже ушла. Между пальцами я крутила кулон в форме Микки-Мауса, чувствуя, что её слова – правда. И не про нашу встречу, а про то, что мышки найдут друг друга снова.

Больше, чем мышек, я любила только котов. К счастью, став взрослой, мне повезло подружиться с одним. Он был чёрный, очень пушистый, и у него было два хвоста. Наверное, он не нашёл особенную кошечку или человека, чтобы поделиться хвостиком с ним, как поделилась со мной мышкой Хага-сенсей.

* * *

– Мэй…

Отец передал мне плошку риса, назвав полным именем. Никаких тебе уменьшительных Ма-тян.

– Завтра отвезу твою мать к доктору Сиба. Останешься за главную… И ещё кое-что.

Я не смотрела на отца. Когда он произносил «и ещё кое-что», я знала – дело плохо.

Он сделал паузу, как перед оглашением приговора.

– Вот номер, – протянул он мне записку с цифрами. – Позвони и договорись о встрече с Окамото-сан.

– Кто это?

– Не перебивай! – строго ответил отец, и я перестала моргать.

Удерживая чуть дрожащей рукой рукав юкаты, он подлил саке и продолжил:

– Я предупредил Окамото-сан о звонке. Она моя коллега, хороший человек. Она согласилась взять животное.

«Животное? – задумалась я. – Какое?» Разговаривала я сама с собой, боясь перебить отца. Сам он никогда не вёл себя тихо, когда мама отдыхала, особенно если находился повод поорать, требуя тишины от меня.

– Не смотри так, будто не понимаешь, о чём речь. В этом доме только одно животное. Все остальные – люди.

– Чиби?.. Но…

– Никаких «но». От кота много шума. Он твоей матери мешает отдыхать!

– Не отдавай его! Прошу!

– Перестань ныть! Не стыдно? Сколько тебе лет? Скоро в институт учиться уедешь, а я за котом смотреть не собираюсь! И мама не может. Ты должна быть взрослой и ответственной.

– Мне ещё три года учиться в школе. Я возьму его с собой, когда уеду. Я спасла Чиби. Поступила ответственно, взяв заботу о нём на себя.

Кота я подобрала на улице, когда увидела, как его тельце отскочило от бампера скрывшейся машины. Минус одна жизнь для кота – плюс одна для меня. Одна жизнь, за которую я буду в ответе.

– Заботится она, – скривился отец. – На мои деньги заботишься! Содержание твоей матери, думаешь, бесплатно? Деньги только я зарабатываю! Кот – обуза! Грязь от него, шерсть и шум!

Я не смогла вспомнить ни одного момента, когда Чиби шумел. По ночам он выпрыгивал в окно, а к утру возвращался. Он не таскал задушенных мышей и почти всё время спал у меня на коленях или грелся на солнышке. К слову, он никогда не ел оставленную мной для него еду. Миска была, но корм никогда не уменьшался. Через неделю я перестала покупать корм, не так уж и сильно разорив отца, ведь денег он давал ровно на обед в школе, чтобы хватило на рис и сок. Целую неделю я не пила сок, покупая корм, но Чиби был уличным и знал, как себя прокормить своей «кошачьей работой».

– К тому же твой кот болен, – брезгливо покосился отец на животное, в особенности на его хвост. – Хватит одной убогой в этом доме. Чтобы завтра же договорилась о встрече и увезла кота, поняла? Или обоих вышвырну! Отправлю в приют! – Он покачал головой. – Давно надо, но я верил, что мать твоя… А, чтоб вы провалились! И весь род Куроки!

Он вёл себя как человек, который не любит золовку, но при этом бьёт её кошку. Да, он устал. Устал от матери, которая не встаёт и всё время молчит. Которая не умирает, но и не живёт. Устал приходить в холодный дом, где никто не смеётся, а еда – разогретая вчерашняя и позавчерашняя. Устал смотреть на меня, с возрастом ставшую копией мамы до её болезни. Я всегда чувствовала, что рано или поздно он выставит меня вон, чтобы я не напоминала о счастье, которое ему не досталось. Пятнадцать лет в доме с лежачей женой, лишившейся волос, и ни один врач не может даже поставить диагноз, не то что вылечить. Казалось, если я улыбнусь отцу, он и меня отдаст какой-нибудь «хорошей коллеге».

– Значит, так, сядешь на… – начал было отец диктовать мне адрес из СМС, куда отвозить Чиби.

– Нет, – тихо прошептала я.

К такому он не был готов. Его кулак ударился об стол.

– Что?! Что значит «нет»?! Перестала понимать родной язык?!

Я посмотрела на него, чувствуя, как щёки становятся тёплыми от слёз.

– Я перестала понимать родного человека. Можешь ненавидеть маму за то, что она болеет. Меня – за то, что так на неё похожа. Но кота ты выгоняешь, потому что нас с мамой выгнать не можешь.

– Как ты смеешь так разговаривать?! И ещё кое-что…

Я поднялась из-за стола.

– Да, и ещё кое-что, отец. Чиби останется со мной.

Я не смогла произнести слово «здесь», ведь в этом «здесь» для нас с Чиби места не было.

– И я согласна на интернат.

Кулак отца вновь обрушился на стол.

– И отдам! И согласие мне твоё не нужно!

– Уверена, там нам с Чиби будет лучше, чем здесь.

– Неблагодарная девчонка! Кота отдам на усыпление в газовую камеру!

Я подскочила.

– Кот – проекция твоей жены? Ты хочешь её усыпить? Я напишу заявление в полицию и социальную службу! Меня, Чиби и маму заберут!

– Она – моя! Моя жена!

«Не его», – мурлыкнул кот. Или это у меня в ушах звенело от отцовского ора. Но почему-то губы мои повторили услышанное:

– Не твоя.

– Что ты сказала?! Пошла вон!

– И я не твоя! И Чиби не твой!

Крикнуть «пошёл отсюда сам» у меня не хватило духа. Всё, что получилось, – заменить слова жестом. Взяв миску с рисом из свадебного фарфора родителей, я швырнула её в стену. Отец инстинктивно пригнулся, но я не целилась в него. Я целилась в прошлое, в котором когда-то давно заболела мама.

Он подобрал расколотую надвое миску – олицетворение того, чем стали они с супругой. Два разбитых куска. Он не заметил ещё одну крошку, отлетевшую от самого донышка, третий осколок, – не заметил меня.

Размахнувшись, ударил осколком мне по лицу. Дважды. По левой щеке и по правой. Я не закричала. Я привыкла быть тихой – не мешать отдыхать маме, не беспокоить уставшего отца, не доставлять неудобство соседям.

Игнорируя раны, отец теперь пробовал вырвать кота у меня из рук.

– Я убью эту тварь! Убью! Я всех вас убью!!!

Из моих глаз текли прозрачные слёзы, но щёки плакали алыми каплями. Потоки прозрачного и красного, смешиваясь, ниспадали на мои руки, которые не отпускали дрожащего Чиби, пока я уворачивалась с ним от попыток отца дотянуться до него.

– Отдай мне его! Отдай, пока уши тебе не отрезал!

Кот всё понимал и дрожал, став сильно горячим. Понимал больше, чем я тогда думала. Я не отдам его! Никогда и никому не отдам!

Возможно, он не остановился бы на осколке, возможно, он нашёл бы нож, но Чиби не стал дожидаться, когда меня зарежет собственный родитель, лишив ушей и носа. В одну секунду в комнате стало тесно. Чиби, что означает «кроха», вырвался у меня из рук и увеличился в размерах, разрушив тонкие стены. На наши с отцом головы посыпались краска, крошка цемента и остатки бумажных перекрытий.

– Тро-о-онешь её, человек, ещё хо-о-оть раз тро-о-онешь, и я сделаю игру-у-ушку в форме бантика из твоего кише-е-ечника! – прошипел Чиби, пока я металась между его передними лапами высотой с колонны. – И украшу её бубенца-а-ами! Рассказать, от какого твоего-о-о места я их отгрызу-у-у? Буду дёргать за ба-а-антик и бубенчиками звене-е-еть!

Чиби расхохотался. Отец бился во все стены, но никак не мог попасть в сёдзи, чтобы выбежать из квартиры. На тот момент от двери ничего не осталось, но отцу было важно сделать всё правильно, как он привык, – отодвинуть створку и уйти, а не выпрыгнуть через дыру.

Перестав метаться между лапами Чиби, я села на корточки и закрыла голову руками. Почувствовала только, как моя одежда натянулась вверх и ноги перестали чувствовать татами. Продолжая подтягивать колени к груди, я зажмурилась, ощущая удары ветра, бьющего в лицо. Подглядеть сквозь плотно сдавленные веки я решилась всего на секундочку. В этот момент Чиби бежал по вертикальной стене дома, и я наконец-то обмякла и перестала различать сон и явь.

* * *

Обнимая плюшевую игрушку, я открыла глаза. Ну и сон мне приснился! Точнее, кошмар. Ссора с отцом, шрамы, боль, а потом говорящий Чиби размером со слона…

– С добры-ы-ым утром! – услышала я знакомый бархатный голос из сна.

– А-а-а!!! – стало моим ответом, и тут же задёргало порезы на щеках.

Ну… собственно, что другое собирался от меня услышать говорящий кот?

– Кто ты?! Где я?! Как мне проснуться?! Ай, щёки болят!

Обволакивавший меня чёрный хвост, к которому я прижималась во сне, исчез.

– Ш-ш-ш! Девочка, уймяу-мись! Ско-о-олько вопросов, оба хвоста свело-о-о!

Кот уже не был размером со слона. Он уменьшился до размеров лошади. Глаза его оказались трёх цветов: синего, зелёного и красного. Цвет менялся, переливался и гипнотизировал.

– Какие у тебя глаза… Ты бакэнэко?

– Только что ора-а-ала, а теперь не орё-ё-ёшь?

– Я знаю, кто ты. Я читала про котов с двумя хвостами. Сколько тебе лет?

– Более пяти со-о-отен.

Кот приблизился.

– Закрой глаза, де-е-евочка, не бойся.

Привыкнув к послушанию, я сделала, как он просит. Ничего не произошло, и я приоткрыла глаз.

– Вчера ты была настоя-я-ящей, а сегодня снова послушная Мэй.

– Кем я была вчера?

– Воином. Ты была то-о-ой, что заступилась за слабого. Не позволяй дирижи-и-ировать собой, Мэй-сан.

– Но, – потупилась я, – это правильно – быть послушным ребёнком. Уважать родителей. Почитать старших. Не доставлять хлопот, быть поводом для гордости. Стараться, добиваться, достигать.

Кот кивал в такт моим словам.

– Ты пластилин или глина, чтобы лепить из тебя идеальную ста-а-атую? А может быть, ты… свечной воск?

– Я? Воск? Не знаю…

Я старалась говорить, не открывая рот слишком широко. Во-первых, это неприлично, а во-вторых – больно.

– Нет. Не ста-а-атуя ты, Мэй-сан. Для чего людям ста-а-атуи? Золотить их и хвастаться. Ты не лицо в перпендикуляре ра-а-амки с надписью «почётная грамота». Не выбитое в бронзе имя у двери рабочего кабине-е-ета. Так заиграешься, Мэй-сан, не заметишь, как окажешься выбитой в перпендикуляре гранитного ка-а-амушка.

Кот ходил вокруг меня. Его длинные хвосты, трижды длиннее, чем у обычных котов, извивались, рисуя чёрные иероглифы с описанием моего будущего.

– А почему моё посмертное имя такое длинное? – только и спросила я, когда он дошёл до части про гранит.

Чиби только скосил глаза: «А чего ещё ты ожидала от такого отца, как твой?»

– Ну да, – кивнула я, – он бы не стал платить за редкое и короткое.

– Закрывай глаза, Мэй-сан, когда доверяешь, а не когда приказывают.

И я закрыла глаза, потому что доверяла моему бакэнэко. Горячий язык кота молниеносно обрушился на мои израненные щёки. Тут же их перестало дёргать, они прекратили ныть и болеть.

– Болеть не бу-у-удет, но шрамы останутся. И не только на лице.

Я открыла глаза.

– Спасибо, Чиби… Или у тебя другое имя?

– Мо-о-ожешь звать меня Чиби. Идём, Мэй-сан.

Кот махнул обоими хвостами в глубь опушки леса, возле которого мы оказались после побега из дома, где отец собирался запихнуть кота в газовую камеру, а меня – в интернат.

– Но куда?.. Чиби, куда мы идём?

– На поиски настоя-я-ящего ёкая. Это он послал за тобой.

– Что? Нет! Нельзя! Чиби, ёкаи убивают таких, как мы! То есть таких, как я! А у меня ещё экзамены впереди! Мне нельзя сейчас умирать!

– Ты должна сдать другой экза-а-амен. Без прошлого, Мэй-сан, не будет бу-у-удущего.

– А моё прошлое можно… исправить? Переписать? Сделать работу над ошибками?

– Нельзя-я-я.

– А можно сделать так, чтобы ссоры с отцом не было?

– Не-е-ет.

– Ну хотя бы чтобы стены дома стали целыми?

– По-о-оздно.

Кот прыгал по широким стволам туй, словно он не кот, а белка.

– Что же тогда можно исправить в моём прошлом?

– Где ты услышала, что я сказал про твоё про-о-ошлое? Я говорю о прошлом семьи-и-и, о трагедии Юко-сан.

Я остановилась и замерла.

– Юко-сан? Ты говоришь о прошлом моей мамы?

– Мя-я-я.

– Ну хорошо. Моя мама болеет. Много лет. Мне был год, когда она начала… «уставать».

– Ёкай, к которому я тебя веду, зна-а-ает об этом. Он знает всё, Мэй-сан.

– Никто не знает всего! Не хвастайся!

– Он знает. Он направил меня к тебе, чтобы я выяснил, кто ты-ы-ы.

У меня из мозга выветрился весь мой незатейливый разум.

– А? А… кто я?..

– Потомок самурайского ро-о-ода, детёныш Юко-сан.

* * *

Пришлось Чиби посадить меня себе на спину и снова вырасти, чтобы к сумеркам мы успели добраться до всезнайки ёкая. Как я мечтала увидеть мудрого старца или статную принцессу!

В итоге Чиби скинул меня со спины, придерживая лапой, возле огромной пещеры, вокруг которой были разбросаны обглоданные кости, выщипанные перья, скелетированные черепа животных и клоки шерсти, торчащие из подсушенных солнцем остатков шкур.

– Умоляю, пусть это будет прекрасный кицунэ!

Кицунэ бы идеально подошёл. Во-первых, они умны и обладают магией. Во-вторых, они превращаются в людей и, хоть мне было не до романтических настроений (одежда вся в шерсти, потёках крови и грязи, на лице, наверное, шрамы, а в волосах сверчки с кузнечиками да пара полёвок свила гнездо, пока мы с Чиби пробирались через чащобу), всё-таки было бы здорово увидеть интеллигентного молодого человека с томной чёлкой на пол-лица и ясными, как звёзды, глазами.

Чиби открыл пасть и выпустил огненный шар, следом за которым мы отправились в глубь петляющей мрачной пещеры. Сверху капала со сталактитов вода, а под босыми ногами хрустели мелкие косточки. Те, которые были, вероятно, от рыбы, впивались в пальцы ног, но я стискивала зубы и молчала.

За огоньком из пасти Чиби мы шли двадцать минут, а потом свет резко погас. Погас он после того, как на всю пещеру кто-то громко рыгнул, зевнул, а потом издал пронзающий кости долгий рык. Чиби только успевал выпускать шары, но новый рык и удар в лицо зловонного дыхания тушил его огоньки.

Блик – и я вижу гору какого-то тряпья. Ещё блик – и гора превращается в мех. Снова блик – и в центре белой меховой горы распахивается алая пасть. Ещё блик – и челюсти, клацая, смыкаются перед моим лицом. Затем следуют зевок, отрыжка и рычание. Н-да… Определённо не принц в облике лисицы кицунэ.

Моё тело парализовано. Дышать приходится такой вонью, будто голову сунули в помойку с перегноем. Я пытаюсь сосредоточиться только на рыбной кости, попавшей под ноготь большого пальца ноги, и это ощущение занимает меня полностью, пока я фантазирую, как именно меня сожрут.

– Чиби… – шёпотом позвала я.

Кот выпустил пять огоньков. Наконец-то стало светло, но гора меха со зловонной пастью куда-то исчезла. Вместо пасти появилась рука, и она толкнула меня в грудь. Чиби поймал меня, я плюхнулась в его хвост. Быстрые холодные пальцы выдернули из-под ногтя кость и ловко нацепили пару сандалий на мои босые ноги. Я поднялась с хвоста Чиби.

– Размер в размер… Меня зовут…

– Я знаю, – ответил мужской голос, который больше не принадлежал волку.

Теперь я видела перед собой молодого парня, не старше меня. Волосы его были светлые, даже седые. На нём были штаны хакама белоснежного цвета (я часто рисовала такие на самураях) и распахнутая накидка хаори. На поясе висел длинный веер с белой шерстью.

– А вас как зовут… господин? – вежливо поклонилась я.

– Я тебе не господин! – рявкнул он.

– Она удо-о-обная, – промурлыкал Чиби. – Удобное и вежливое дитя.

Я решила напомнить, зачем мы с Чиби тут.

– Чиби сказал, вы можете помочь… исправить прошлое моей мамы.

– Не могу, – дал ответ оборотень.

– О… простите…

– Удобная, – пнул меня Чиби хвостом.

Я исправилась:

– Прости, что прошу прощения, Чиби… но мы зря побеспокоили господина ёкая-оборотня…

Тут Чиби расхохотался, а парень дёрнул уголком рта и молниеносно оказался возле меня.

– Шрамы не те. Будут другие.

– Ну простите! – язвительно произнесла я. – А вам какие нужны?

Оборотень повернулся к коту, совершенно потеряв ко мне интерес.

– Слишком рано. Она не готова узнать.

– Что я должна узнать? К чему не готова?

Я догнала парня-ёкая и, помня, что хватит с меня быть для всех удобной, резко его развернула.

– Скажите, что я должна узнать? Я готова!

– Своё имя.

– Я знаю, как меня зовут. Куроки Мэй. Но я не знаю, кто вы – господин или учитель.

– Ёкай, как ты сказала. Я ёкай. Зови меня Оками.

– Оками-сан…

– Просто Оками.

– Оками-сенсей!

Оборотень закатил глаза, а я к тому же ещё непроизвольно поклонилась.

– Оками, – исправилась я, – прошу, скажите, что мне нужно сделать? Я не могу вернуться домой. Отец отдаст меня в интернат или окончательно зарежет – у нас в доме ещё много посуды осталось. А Чиби отправит в газовую камеру. Скажите, что я должна сделать? Как мне помочь маме?

Оборотень покосился на кота.

– Прошлое, которое ты ещё не вспомнила, никто из нас исправить уже не сможет, Куроки Мэй. Но… – осёкся он, – спасение матери откроет тебе путь к правде, если ты готова принять её. Но я не уверен.

– А я уверена!

– Тебе всего шестнадцать, а мне больше тысячи лет.

– Мне семнадцать.

Я вспомнила свой рисунок из пролитой замазки, когда нарисовала оборотня, пожирающего самурая.

– А вы видели настоящих самураев?

– Видел. Но лучше бы они не призывали меня в ту ночь.

– В ту ночь?.. Я часто рисую самураев. И девушек. Они все невесты, но я не знаю, как их зовут. Ещё свечи. Красивые, синие. И каждая вырезана в форме мифического существа, мононокэ или ёкая.

– Ты рисуешь, Куроки? – обратился он ко мне по фамилии.

– Да.

– Твой предок тоже рисовал. Он изобразил на портрете девушку и замазал ей чёрным глаза.

– Почему? Она ослепла?

– Нет, но видеть стала иначе. И ты станешь видеть иначе всё вокруг, Куроки. Ты увидишь, кто ты на самом деле.

Нервничая, я теребила на шее кулон с половинкой Микки-Мауса.

– Я найду ответ, Оками-сан. Кто эти невесты? И поможет ли это моей маме?

Он кивнул:

– Не гарантирую, что будет легко. Я не смогу пойти с тобой. И кот не сможет. На той земле древняя защита.

– Я… могу там погибнуть?

Оборотень задумался.

– Там погибло много людей, не лучше и не хуже тебя. И они свою судьбу не спрашивали.

Я хотела извиниться, но вспомнила, что больше не собираюсь быть удобной.

– Ясно. Говорите, Оками-сан, что нужно сделать?

– Ты отправишься в Окуру и зайдёшь в чайную «У Сюзи».

– Окура? Я была там на школьной экскурсии. У меня голова кружилась в их музее кукол. – Я вдруг вспомнила кое-что. – В новостях говорили о пропавших старшеклассницах в Окуре. Там что, проклятие какое-то? Злые духи?

– Всего один, – ответил Оками. – В Окуре всего один убийца.

11. Касуми

Вооружённая водой и бумагой

Чтобы я не ехала в Окуру босиком и в окровавленной юкате, Оками вытряхнул из мешка заранее приготовленную одежду. Я посмотрела на пару дыр на капюшоне ветровки диаметром с мои пальцы.

– Вы грызли её вместе с манекеном?

– Скажи спасибо, что не отгрыз её с человека. Думаешь, легко научиться быть оборотнем? То зубы, то клыки появляются!

– А как же жизнь в тысячу лет?

– Тысячу лет живёт память волка, которым я стал. Каждый оборотень когда-то был человеком.

– Как вас звали, когда вы были человеком?

– Сато Киро.

– Киро-сан? Вы… может быть, вы дадите мне какое-то оружие?

– Мур-р-рдрая, – отозвался Чиби, – мур-р-рдрая девочка!

Оками положил свою расправленную ладонь между моими ключицами.

– Твоё оружие, Мэй, – вот тут.

Чтобы дотянуться до сердца, ему пришлось положить руку мне на грудь, которая и без того слишком уж часто вздымалась, стоило мне услышать голос оборотня и пересечься с ним взглядом.

– Глупый волк, – резюмировал Чиби, и Оками спешно убрал руку.

– Идём.

Оками отвёл меня к сталактиту в глубине пещеры.

– На этой воде заклинание. Умойся, а то вся… в кошачьей слюне.

– Чиби сказал, что она лечебная, – покраснела я.

– Вода лучше залечит шрамы… Это возьмёшь с собой, – протянул он мне флягу. – Трать разумно… Вот, сикигами[66] тоже пригодится, – опустил он мне в сомкнутые ладошки сложенную оригами бабочку.

– Вода и бумага? А танто[67] не осталось?

– Ты знаешь, что такое танто?

– Я рисую много оружия, а позже узнаю, как оно называется.

– Самураи, которых ты рисуешь… какие они?

Пытаясь вспомнить, я опустила взгляд на белоснежные крылья бабочки. На одном из рисунков точно такая же кружила над синей свечой. Свеча была вырезана в форме девушки, объятой мышами.

– Они… сначала весёлые, а потом напуганные… Я рисую четверых всегда чёткими, а пятый…

– Какой он?

– Я много раз макаю кисть в воду, пока не останется чуть ощутимый след краски, как белая пыльца на крыльях мотылька. И тогда самурай получается прозрачным… дымчатым… парящим…

– Призрачный самурай, – произнёс Оками, и я согласилась.

– Да! Он как призрак. И если я рисую его глаза, то…

– Что?

– Он смотрит как… хищник.

– Как я?

– Нет. Вы не охотитесь, Оками-сан.

Я зажмурилась:

– Тот Призрачный самурай… он смотрит на меня как на добычу.

* * *

В кармане рюкзака лежали деньги (я купила в дорогу бэнто), блокнот с ручкой и пена для бритья.

– Что?.. Оками-сан положил в мой рюкзак пену для бритья! А осколком тарелки отец пытался мне бороду сбрить?

На всякий случай я провела рукой по щекам. Борода не выросла, но и кожа больше не была гладкой и ровной, как вчера. Прежде чем сесть на поезд, я зашла в небольшой супермаркет комбини. Мне срочно нужно зеркало!

На улице лицо моё закрывала матерчатая медицинская маска, но не всегда ведь я смогу прятаться за ней. В отделе с заколками и краской для волос я взяла баллончик с красным оттенком и две большие толстые резинки. Теперь надо было набраться смелости увидеть себя.

В секции с очками посетителей не оказалось. Я остановилась возле зеркала, перекинула рюкзак за спину и стянула маску ниже подбородка. Глаза не отводила. Не знаю, чем облизал меня Чиби, какой волшебной кошачьей слюной пятисотлетней выдержки, и что за вода капает на сталактит, но глубокие раны затянулись полностью. Остались две розовые борозды слева и справа, сделавшие меня немного похожей на мышь. Пальцами я провела по ним и улыбнулась. Всю жизнь обожаю котов, а теперь познакомилась с одним котом-демоном и его другом оборотнем и сама стала похожа на грызуна.

Кивнув своему отражению, я оплатила резинки и спрей. В ближайшем туалете сделала два высоких хвоста, потом два пучка и оставила свисать длинные пряди. Получившиеся шарики-ушки выкрасила в ещё более насыщенный красный. Уверена, теперь я точно не буду выглядеть копией матери, только со шрамами поперёк обеих щёк.

Поездка до Окуры заняла два часа. Пришлось сделать две пересадки на автобусе. Я всё время сверялась с картой, чувствуя себя студенткой в разгар учебного дня.

Мой третий за сегодня автобус остановился возле вендинговых автоматов. Съев на лавочке бэнто, я купила в автомате апельсиновую шипучку. Пока пила, рассматривала автомат с сувенирами.

В прошлый раз на экскурсии времени на развлечения не хватило. Помню, что у меня всё время кружилась голова, пока мы с одноклассниками ходили по музею, а потом Сори и Сумико начали валять дурака и… осквернять один из экспонатов. Они оторвали кукле волосы, которые свисали через щели саркофага. Помню, что я прогнала их и… обернулась.

– Точно… Обернулась.

Я повторила движение, как это было в музее.

– На меня кто-то смотрел. Мне в спину… Девушка…

Когда я полностью обернулась, девушка уже спешила к выходу. Только её длинная коса до колен колыхалась из стороны в сторону.

Я уставилась на автомат с сувенирными футболками, на панели которого красовалось изделие из чёрного хлопка с горящей синим пламенем свечой. Ещё были пеналы, ручки, значки, карандаши и целые кимоно. Всё с одним и тем же принтом.

– Серьёзно?

Вложив купюру, я купила футболку и принялась рассматривать переводную картинку с синей свечой, которую так часто рисовала в своих альбомах.

– Хм… Как связаны Окура и синяя свеча?

Мой телефон остался дома, но разве глобальная сеть человеческого сознания хуже цифровой?

– Простите! – поклонилась я женщине на другой стороне остановки. – Госпожа, вы не подскажете, что значат эти сувениры? Рисунок в виде свечи?

– Вы туристка, да?

– Да, – поклонилась я снова. – Я студентка. Мне очень интересно про свечи узнать.

– Ох, тогда вы прибыли куда надо, девушка! Ступайте в чайную к Сюзи. Она расскажет вам и про свечу, и про легенду. В музей наш загляните. Он один такой на всю страну.

– Благодарю, – в третий раз поклонилась я.

Поднимая голову после поклона, я заметила небольшую серую мышку. Она лежала возле вендингового автомата на боку и не двигалась. Ротик её был открыт, усики еле колыхались, подрагивали розовые лапки. Я наклонилась к мышке и подняла её на ладони.

– Бедняга! Ты перегрелась, да?

И сразу же поняла, что мышка загнана, – так сильно колотилось её сердечко. Достав бутылку, я капнула мышке на голову водой, которую мне дал оборотень. Усики её зашевелились резвее. Она подобрала лапки и села серым клубочком. Я капнула ещё каплю, чтобы она могла попить и умыть мордочку. Если уж мне помогла вода из пещеры, то мышке точно полегчает.

– Ну вот, смотри! Всё хорошо! – улыбнулась я. – Теперь ты точно сможешь перебежать поле!

«Перебежать поле…» – прозвенела в голове мысль незнакомым мне голосом, а ноги загудели так, будто я сама совершила подобный подвиг.

Опустив ожившую, бодрую теперь мышку в траву недалеко от речки, я направилась в центр городка. Окура небольшая, всего три тысячи жителей, но здесь есть отели и туристы, которых привлекает природа. Мне попадались небольшие парники возле домов, палисадники с редкими цветами. Окна первых этажей, закрытые циновками или ставнями. Никаких заборов. Домишки все близко, вдоль дороги, но их совсем немного, и ютятся они кучками, как рисинки, застрявшие в разных углах коробки. Я ударила носком ботинка по стёсанной белой разметке на пешеходном переходе. Слишком много серого, бетонного и закрытого. Людей почти нет. Возле продуктовых – потрёпанные автоматы и навесы с обшарпанными и выцветшими балдахинами.

Вскоре я обнаружила нужную мне чайную. Кто-то из одноклассников заходил сюда, испугавшись отправиться в музей.

Оставив обувь во внешнем гэнкане, я обула похожие на чешки увабаки и вошла в помещение. Внутри пахло соломой, деревом и мятой. Столы сплошь были в форме пеньков. Слышался свист чайника. За одним из столиков сидела женщина, а рядом – две девочки-близняшки лет десяти, что-то активно обсуждающие и рассматривающие журнал.

– Прошу, проходите! – пригласила меня сотрудница в белом фартуке до пола и в платке, завязанном на затылке. – Присаживайтесь! Я подам вам чай и кайсэки[68].

– Спасибо, – поблагодарила я, надеясь, что от внезапно разыгравшейся головной боли местный чай мне поможет.

– Травы сами собираем. Таких полей, как у нас, нигде больше нет. Располагайтесь!

– Вы путешествуете одна? – спросила меня женщина за столиком. – Или с экскурсией?

– Я приехала, чтобы посетить музей. Я… студентка. Мне двадцать лет.

Я надеялась, что щёки от вранья не покраснеют. Но женщина встала, чтобы поклониться, и я ответила тем же.

– Меня зовут Аои, я работаю в музее. Я смотрю, вы сувенир купили? В музее было бы дешевле.

– Я… да… Вы не знаете, почему на всех сувенирах синяя свеча?

– Она злых духов отпугивает, как же иначе! Пока горит, ничего дурного с нами не случится… Простите, я не узнала ваше имя.

– Куроки Мэй.

Я всего лишь назвала своё имя, но обе близняшки-десятилетки тут же опрокинули свои чашки с чаем на журнал и разрыдались. Вторая женщина, очевидно, их мать, стала извиняться перед Аои за беспорядок, суетиться, просить девочек перестать плакать, а на меня даже не посмотрела. Она так низко пригнула голову и прижала подбородок к груди, что я испугалась, как бы позвонки её не хрустнули или инсульт не прошиб. Беспорядочно кланяясь во все стороны, женщина схватила детей за запястья, а не за ладони, и всей толпой, еле помещаясь в сёдзи, они покинули чайную.

– Я что-то не так сказала? Приношу свои извинения…

– Ваша фамилия Куроки?

Я чувствовала себя так, словно нарушила закон, украла торт и побила семерых милейших детёнышей единорога, всего лишь представившись.

– Моя прабабушка когда-то жила в Окуре, но я плохо знаю историю своего рода со стороны мамы… Она болеет… не разговаривает. А больше некому рассказать.

– Ясно, милая девушка, сила рода привела тебя в Окуру. Ну что ж, слушай, почему местные боятся твою фамилию… Много столетий назад, когда и села здесь ещё не было, в полях, которые ты видишь, собрались лучшие буси. Друзьями они были, сильными воинами. Что делали они в поле, никому не ведомо. Над полем мелькали голубые огоньки, совсем как этот. Было их много, потом становилось всё меньше, а когда последний остался… В ту ночь умерли все молодые девы-невесты. Все, кого родители сосватали, проснулись поутру, лишённые волос. Подняли головы с подушек, а локоны их рухнули к земле. После чего тела девиц вспыхнули огнём. У каждой сгорело что-то одно: у кого печень, у кого мозг, у кого-то лёгкое, кости или кожа, кому-то не повезло умереть с кипящей кровью.

– Но что это за страшилка? При чём тут Куроки?

– Древний род Куроки основал музей, в который ты приехала.

Я пила чай, пока в голове метались изображения девушек с моих рисунков. Сплошь невесты. А ещё самураи и синий огонь над свечами.

– Все невесты в роду Куроки были обречены сгорать. Легенда привирает! В наше время так теперь о болезнях говорят. «Сгорел от хвори» – вот как врачи изъясняются. Глядишь, и в прошлом не полыхали девы, а заболевали и гибли.

– Сгорали от хвори?

– Чего ты так испугалась? – усмехнулась Аои. – Веришь в мифы?.. Да не бойся, что Куроки уродилась! На экскурсии мы об этом не говорим, – перешла Аои на шёпот, – но куклы в музее нашем – совсем не игрушки. Пойдём, – поднялась она из-за стола. – Я покажу тебе. – И не позволила мне расплатиться за чай: – Нет, не нужно! Ты моя гостья сегодня.

Мы вышли из чайной и направились вниз по земляной дороге. Я любовалась треугольными соломенными крышами, сложенными на манер ладоней, застывших в мольбе. Правда, когда обернулась, за спиной опять был только серый асфальт.

– Аои-сан, а где крыши?

– Везде, Мэй-сан! Везде, если знаешь, куда смотреть.

Стены домов исчезали, и я видела золотые поля. В траве носилась босоногая ребятня, махала мне сачками с застрявшими в сетке белыми мотыльками. Я махала им в ответ, плотнее сжимая второй рукой оригами в форме бабочки, отданное мне Оками. Журчащие речки, перекидные мостики, аромат влаги и прохлады и всё больший туман, застилающий мне разум…

– Аои-сан, тут словно две разные Окуры. Вы разве не видите? Вон там золотое поле…

Аои была одета в традиционное кимоно и деревянные сандалии. Причёска у неё была марумагэ[69], и я только сейчас увидела, наблюдая за Аои со спины, что волосы её украшены не дешёвыми заколками с искусственными хризантемами, а черепашьим гребнем, шпильками оттенка слоновой кости и серебряными цветами. Чёрные изгибы прядей блестели от липкого масла бинцукэ. Спина Аои была ровной, а шаги – короткими, но естественными и плавными.

Я же, наоборот, споткнулась о булыжники дважды.

Аои распахнула сёдзи продолговатого здания раз в десять больше чайной. Я сразу увидела вендинговые автоматы с сувенирами со свечой и кассу с терминалом для оплаты банковской картой.

– По понедельникам музей закрыт, а завтра у нас большая группа из Киото.

– Сколько за билет?

– Студенты проходят бесплатно. Но они хорошо покупают сувениры, – улыбнулась Аои. – На эти средства мы содержим музей, оплачиваем счета за электричество и платим зарплату гидам. Идём.

Аои включила свет, и мы сменили обувь. Она раздвинула красные сёдзи, и я оказалась в прохладной комнате в четыреста татами[70]. В прошлый раз тут было слишком много людей, а теперь – только я и Аои. А после летнего зноя было приятно оказаться под кондиционерами и в сумраке.

Саркофаги были одинакового размера, прозрачные, из стекла, а подсвечивались снизу.

– Как живые! Но это…

Аои провела длинными пальцами по крышке саркофага.

– Муляжи. Есть те, которым более двух сотен лет. Прототип давно умер, но изделие живёт до сих пор.

– Прототип?

– Вот, посмотри.

Аои подвела меня к саркофагу, завешенному чёрной тканью, и резко её сдёрнула. Внутри в несколько слоёв лежали связанные разноцветными шерстяными нитками скелет, мышцы, лимфатическая система, органы дыхания и пищеварения, кровоток. В сторонке пирамидой громоздились мозг, печень, селезёнка и многое другое.

– Чтобы не сгореть от хвори, невесты рода Куроки шили копию себя. Техник здесь – до сотни. Плетение, вышивка, квилтинг, пэчворк, аппликация. Приходящие в музей хирурги не могут поверить в точность воспроизведения. Одна такая кукла шьётся десять лет. И помощь просить нельзя, ведь защищаешь куклой себя, а не кого-то.

– И это работало? Невесты Куроки не «сгорали»?

– Жили они долго и счастливо. Но везло не всем. Род Куроки обширный, много девушек, не веривших в обряд, погибло. Пять лет назад мы получили весть, что Куроки Сироганэ двадцати лет из Саппоро в ночь перед свадьбой попала в больницу. Она лишилась голоса. Горло её стянуло. Кроме Сироганэ, другие умерли в молчании. Хорошо, что Сироганэ оказалась борцом и раскрыла правду. За минуту до смерти она шептала, раздирая связки в кровь, что её убили синяя свеча и явившаяся с ней мёртвая невеста, одетая в лохмотья.

– И вы не боитесь свечи?

– В этих землях, Мэй-сан, мы боимся всегда и всего. Поэтому чтим традиции.

Вероятно, она имела в виду музей, свою одежду и причёску.

Я ходила между саркофагами. Лица невест были неотличимы от живых. Какая тонкая работа! Филигранная вышивка! Я обошла музей дважды, насчитав сотни кукол. Некоторые были подвешены под потолком, но все они, казалось, смотрят сейчас в одну и ту же точку.

И точкой этой была не я. Ею был саркофаг за жёлтой лентой, который не выставлялся из-за брака. Я пошла к саркофагу за лентами, пока Аои продолжала свой рассказ. Приблизившись к нему, я вытянула голову над стеклом. На меня смотрело лицо моей мамы! Я точно знаю, что это она! Мы так похожи!

– Имя своей убийцы Куроки Сироганэ тоже успела назвать.

– Что?..

Не верилось, что я смотрю на свою точную копию – вышитую из нитей куклу.

– Задыхаясь, Сироганэ сказала, что её убила Юко… Куроки Юко, твоя мать.

– А?

12. Касуми

Повелительница полёвок

– А-а-а!!!

Мой крик смешался с треском пола. Сначала я подумала, что в музее отключили свет, но, судя по удару и растёкшейся по телу боли, эта версия была ошибочной. Свет исчез, потому что я рухнула в подпол. Приземлилась на стог сухой травы, кубарем слетела с него, и только лучик света остался последним пятном у меня над головой.

– Аои-сан! Пол рухнул! Что делать? Помогите! Есть лестница?

В квадратном оконце наверху появилось лицо Аои.

– Твоя мать – убийца! Мы испортили куклу Юко, но она не погибла! Но хоть так она никого не сможет больше убить!

– Моя мама не убийца! Она болеет!

– Потому что я лично изрезала её изделие в саркофаге! И ты станешь убийцей! Ты – копия матери!

– Аои-сан! Умоляю, помогите! Я не… Что вы такое говорите! Я же просто школьница! Вы ошиблись! Я пытаюсь маме помочь!

– Этого никогда не будет! Ты останешься, пока защитник Окуры не решит, что с тобой делать! Если он решит убить тебя – знай, никто не протянет руки! Никто!

– Вы не можете убить меня! Я же… Я ничего не сделала!

– Прощай, Мэй. Мне жаль, но тебе не повезло родиться Куроки.

– Стойте! Помогите! Прошу, не оставляйте здесь!

Я вскинула руки, но дверца колодца захлопнулась. Что-то лязгнуло, скрипнуло. Раздался шорох сандалий, и всё затихло. Затихло всё, кроме меня! Сначала всхлип, затем истерика, а после ор. И снова, и опять, пока я не осознала, что мне конец.

В полной темноте и кромешном мраке я могу и с открытыми глазами лежать. Тьма стала осязаемой, густой и тягучей. Она проникала под кожу, заполняя меня, как сосуд. Удивительно, что я не переломала ноги, упав с высоты шестого или седьмого этажа.

Будет ли отец искать меня? А Чиби и Оками? Им не пробраться. На этой земле защита от таких, как они. Значит, вот тут я и погибну? Здесь испущу дух от голода и жажды?

Аои ошиблась! Моя мама не могла никого убить! Пусть она Куроки – ну и что? Мы такие же, как все. Я пытаюсь получать хорошие оценки на годовых экзаменах, состою в школьном театральном клубе, где, правда, пишу сценарии и никогда не выступаю сама. Меня воспитали удобной и послушной. Как Аои только представить смогла, что я способна убить человека?

От этих размышлений полились слёзы и ладони покрылись льдом. Ну хоть к голове приложить есть что. Лоб и затылок продолжали изнывать от приступа мигрени, усиленной многократно истерикой. Моё пока ещё живое тело позволило провалиться в сон. Кажется, я отключилась на много часов, а проснувшись, уже не понимала – открыты у меня глаза или нет.

Я ничего не видела.

С тех пор как рухнула в стог, я боялась пошевелиться и потерять точку над головой, где вот-вот распахнётся (так я думала) спасительный люк, Аои-сан спустит верёвочную лестницу, и меня поздравят с прохождением квеста. Ведь всё это розыгрыш? Развлечение для туристов?

Только… Аои не приходила. В животе начало урчать, а ещё мне хотелось в туалет. Но я терпела и ждала.

Прошло ещё несколько часов, и терпеть дальше стало невмоготу. Я ничего не могла разглядеть. Ничего. Ни единого просвета, щели, лучика. Ни сверху, ни вокруг.

Щупая руками пространство, я ползла на коленях, когда раздался звук. Короткий щелчок где-то в двадцати сантиметрах от моей груди.

– Что это?..

Рука коснулась болтающегося кулона – половинки Микки-Мауса. Теперь он не был один, к его магнитному срезу прикрепилась Минни-Маус на свисающей цепочке. Вторая мышка примагнитилась к моей половинке.

– Кулон Хаги-сенсей! Моей воспитательницы! Как он сюда попал? Где Хага-сенсей? Неужели… она была здесь?

Я позвала её, но темнота не ответила. Накинув цепочку с Минни себе на шею, я поползла дальше. Соорудила из травы выступ и начала прокладывать руками тропу, убирая ладошками сено. По углублению я всегда смогу вернуться в ту точку, куда упала. Так я и двигалась, двигалась, но никак не могла упереться в стену или перестать ощущать траву под руками. Решив, что с меня достаточно, я вырыла круг и устроила в центре туалет, пометив это место двумя торчащими горками из травы.

Всё, что у меня было, – мои слух и обоняние. И никакого зрения. Кажется, я перестала моргать.

– Живая вода… Хоть что-то.

Но это «что-то» было собрано руками Оками. И глоток зарядил энергией столь мощной, что я еле сдержала себя, чтобы не перейти на бег внутри бесконечного склепа.

– А что меня сдерживает?

Я вцепилась руками в лямки рюкзака и побежала вперёд. Через пять минут сообразила вытянуть руку на случай, если врежусь в стену.

Но стена не появилась. Я запыхалась и рухнула, распластав руки. Почему-то рассмеялась – так мне было хорошо просто бежать, просто дышать, вдыхать аромат травы и махать руками и ногами, словно я делаю снежного ангела. Я смеялась, бегала, искала выход, хохотала, кричала, звала Хагу-сенсей.

Прошёл час.

Прошёл день.

Неделя, две, три.

Прошёл месяц.

Я научилась определять время, когда ко мне стали прибегать мыши-полёвки. Они всегда сбегались на рассвете, потом отправлялись на поиски зёрен, а в сумерки возвращались. Я позволяла им спать на моём тёплом теле, и в ответ они грели меня. Мы разговаривали, и некоторые мне отвечали. Они научили меня слышать то, что другие видят, и видеть то, что другие слышат. Полёвки принесли пластиковую карту, похожую на пропуск, потом ещё одну и два человеческих зуба. Не знаю, что это значило, но их дары я сунула в карман с благодарным поклоном.

Через две недели я не боялась бегать без рюкзака. Я всегда знала, где он и как его найти. Полёвки сбегались на мой немой клич. Одного глотка из фляги мне хватало на весь день. Голода не было, усталости тоже. И в какой-то момент я забыла, что должна выбраться на поверхность. Здесь был мой мир, мой дом, мои полёвки и бесконечное поле высушенной травы, от которой пахло расплавленным воском.

Когда полёвки заполонили всё моё тело – лицо, голову, волосы, и даже на язык села одна, – я распахнула глаза и увидела всё вокруг их глазками. И тем, что я увидела первым… был самурай.

Самурай сжимал кисть для рисования и выглядел, будто дымка, сотканная из тумана.

– Вы… видите меня? – еле выговорила я с мышью во рту.

– Кто ты? Ты… мёртвая? Дух! Злой дух!

Его голос дрожал.

– Вы тот самый самурай? Я вас узнала… я рисовала вас…

Я увидела, что у него такие же глаза, как у меня, и даже ямочка возле левой губы была точь-в-точь как у женщин по линии мамы.

– Самурай Куроки…

– Дух! Ду-у-ух!!!

Он уронил кисть на рисунок.

– Ты злой дух?! Говори! Ты мёртвая дева юрэй?!

Оставалось только пожать плечами.

– Это вы давно мёртвый, Куроки. Вы все мертвы. Из-за вас я здесь. Из-за вас я не знаю, где земля, а где небо. Так куда мне идти? Вверх или вниз? В прошлое или в будущее?

Он никогда не успевал ответить. Меньше бы визжал и носился! Ещё самурай называется! Испугался меня – девчонки, запертой в подвале, пусть и облепленной мышами с головы до ног.

Я научилась быть мышью. Целый день могла играть в прятки с новыми друзьями. Я приказывала им силой мысли слепиться в шар, гамак или катану. Они подчинялись мне, а я – им. Живой водой вылечивала раненых. Новорождённые прятались у меня в копне волос.

Как хорошо, что отец рассёк мне щёки! Вселенная будто знала, что здесь моё предназначение. И видеть я тоже стала. Не как человек. Я видела предметы в оранжевых чёрточках на чёрном фоне. Разве нужно что-то большее?

Кажется, об этом говорил Оками. Что я не готова. Я не была готова оказаться запертой. Не была готова узнать, что мою маму обвиняют в убийстве. Что кукла, её копия, покоится под стеклом. Не была готова жить во мраке на бесконечном высохшем поле, лишённая зрения.

И не была готова к вспышке света, ослепившей, когда крышка люка распахнулась, в то время как я покачивалась в гамаке из мышек. Впопыхах я сорвала с себя сувенирную майку со свечой и туго перевязала ею глаза. Полёвки разбежались, когда сверху рухнула верёвочная лестница.

– Она живая? Не умерла? – услышала я голос. – Как такое возможно?

Это был голос мужчины. Мои слух и зрение полёвки срисовали оранжевый силуэт тепла его кожи. Мужчина светил фонарём. Он быстро нашёл меня. Я не собиралась прятаться.

Мыши рассказали, что наверху готовится праздник. Что из музея вывезли всех кукол и поставили их в поле. А значит, там буду и я.

– Вот она! У девки завязаны глаза какой-то тряпкой! Но она стоит на двух ногах! Аои, ты мало подсыпала яда – не могла отравить её?

– Она тридцать дней без воды и пищи. Стоит, потому что в шоке. Хватай её и тащи сюда! Видишь, она с ума сошла! Обезумела от мрака.

У оранжевого силуэта возник отросток руки, и я почувствовала горячее прикосновение. Мужчина боязливо тронул меня за плечо, ткнув пальцем. Я чуть качнулась, делая вид, что от меня осталась только оболочка и внутри меня вышитые из нитей органы.

– Она как мумия. Еле жива.

Он вскинул меня на плечо мешком. Я приказала мышам отнести рюкзак в поле, туда, где праздник, и посильнее зажмурила глаза под повязкой.

Мужчина схватился за верёвки, и механизм лестницы утянул его вверх. Я же свисала с его плеча. Оранжевые силуэты Аои и мужчины продолжали говорить, пока мы выходили из музея и шли в противоположную чайной сторону.

– Она точно не убежит?

Мужчина скинул меня на землю. Трава здесь была свежей, ровной и гладкой. Как мне хотелось провести по ней рукой!

– Шутишь? Она не пила и не ела тридцать дней! Наш защитник решит её судьбу. Не моя забота, что он не являлся так долго.

Аои и мужчина, выставив руки вперёд, распластались на земле всем телом и начали активно кланяться. За пару минут до этого моё тело рухнуло второй раз, теперь на каменный пьедестал. Я лежала на боку и рассматривала мышиным зрением, что происходит вокруг.

В закрытых глазах рябило от оранжевых всполохов – человеческих тел. Здесь собралась вся община. Крупные и совсем крошечные фигуры обитателей Окуры напоминали колышущиеся огоньки свечей, но я всё ещё верила, что существует два мира: серый и реальный, но безопасный, и этот, где есть музей, заговорённый чай, золотые поля и деревенский колорит, давно исчезнувший в том мире, где нет оками, бакэнэко и девушек с мышиным зрением. Чтобы понять разницу и увидеть скрытое, мне было суждено ослепнуть.

«Сколько их?» – спросила я полёвок.

«Девяносто девять. Их девяносто девять. Девять и девять. Девяносто девять», – ответили мыши в моей голове.

«Девяносто девять огоньков свечей…»

«Ты сотая. Ты сотая. Сотая. Единичка и два нолика», – шептали мыши.

Конечно, жители деревни понятия не имели, что я вижу их мышиным зрением как оранжевые огоньки. Они продолжали кланяться и шептать одно и то же:

– Защитник, великий защитник! Явись к нам! Мы приготовили тебе подношение! Прими подношение! Прими и защити нас, великий защитник!

Среди развешанных надо мной кукол из музея и золотых всполохов появился ещё один. Он был синего цвета и в несколько раз больше остальных. Синий огонь передвигался не как человек, а резко, нервозно. Я была уверена, что местные вовсе не видят его. Синий цвет означает холод тела. Определённо, он был мёртв. Он был духом, у которого есть плоть, и только зрение полёвки позволило мне уловить его присутствие.

Ногти впивались в ладони, когда я сжала кулаки. Нижняя губа подрагивала. Я позволяла себе делать глубокие вдохи, а внутри меня сжималась и разжималась пружина. Если он подойдёт, если приблизится, нужно атаковать! Нужно быть смелой! Не лежать на камне подношением, не быть удобным ужином для изголодавшегося ёкая, которому на алтарь кладут школьниц и учительниц!

Синий огонь замер над моей головой. Металлический неспешный звук движущейся из ножен вверх катаны ударил в уши.

– Нет! – вскрикнула я.

Оттолкнувшись руками, я сползла с камня, и лезвие разрубило жертвенник надвое с первого удара.

– Не трогай меня! – произнесла я, глядя сквозь чёрную ткань на глазах на своего противника. – Никто не тронет меня без моего разрешения! Отправляйся в свой мир! Этот мир принадлежит мне!

«Мне» можно было бы произнести чуть громче и чуть увереннее, но я и без того прыгнула выше своей головы и выше ста тысяч голов полёвок. Я только что приказала злому духу не убивать меня!

Злому духу в обличье Призрачного самурая, жившего ранее только на моих рисунках. На нём был доспех самурая домару, но без «пластины трусости», то есть без чешуйчатой пластины на спине. Это как бронежилет без кевлара или стали. На голове – шлем кабуто. Центральной фигурой маэдатэ шлема было солнце с восемью лучами, покрытое золотом.

«Атакуйте, мыши!» – приказала я в мыслях.

– Убейте его! – выкрикнула я в полный голос.

Деревенские подняли головы и, открыв рты, уставились на меня. Аои и её подельник задыхались и вскидывали руки к небу, не веря, что я могу стоять и говорить, приказывая полёвкам подчиниться.

Теперь, когда хвостатые помощницы облепили синий контур самурая, я поняла, что смотрю на фигуру вдвое выше обычного человека. Он пытался отбиться катаной от мышей, но они были настолько малы, что проникли под его доспехи, и бить ему приходилось самого себя.

Размахивая оружием, самурай срезал нити, которые держали кукол из музея. Я побежала к той, которая была моей мамой. Крепко схватив куклу под руки, я закрыла её собой.

И тут самурай обернулся и взревел. Он направился ко мне, но я не двигалась.

– Я не боюсь тебя! Я больше ничего не боюсь!

Наконец-то получилось выкрикнуть с интонацией восклицания!

– Не меня ты должна бояться! – взвыл он с такой силой, что я зажмурилась под повязкой.

Деревня и все её обитатели, оранжевые огоньки, исчезли. Исчезли соломенные крыши и ухоженные клумбы. Пропала журчащая река с арками-мостиками. Босым ступням стало горячо. Я оказалась посреди выжженной земли – испепелённой, покрытой искрами, просыпавшимися в эту тёмную ночь с небес.

Стоны наполнили ночь. Стоны, похожие на плач и на песнь. Я не знала, куда смотреть. Откуда доносятся возгласы.

– Убили…

– Нас убили…

– Сожгли живых…

– Спаси нас…

– Помоги…

– Нам нет упокоения между мирами…

Я вертелась по сторонам, уже зная ответ, кто умоляет меня о помощи.

– Вы мёртвые невесты! Кто вас убил? Моя мама? Это сделала моя мама?

Вот сейчас они подтвердят слова Аои, и весь мой мир рухнет окончательно. Может, повезёт превратиться в полёвку? Или попросить Оками меня сожрать? А что! Умереть, глядя в его глаза… было сейчас моей второй мечтой, первой – выжить.

– Нет…

– Не-е-ет…

– Не ма-а-ать…

Ответы звучали, но поболтать с невестами подольше не получилось. Мыши швырнули рюкзак, который колыхался на их спинах, и, подхватив меня за ступни, швырнули и меня куда подальше. На том месте, где я только что стояла, Призрачный самурай рассёк катаной воздух.

Не обращая внимания на боль в ступнях, я побежала через полыхающее поле. Справа и слева от меня появились молодые девушки. И я узнала их. Все они были с моих рисунков. Каждая полыхала огнём в свадебном кимоно. Головные уборы цунокакуси были продырявлены и прожжены, будто в них тыкали окурками. Кожа оплавилась и струилась к ногам талым воском. Алые губы стекали на грудь, смешиваясь с рассыпавшимися углём бровями и кипящими глазами, от которых в черепах остались дыры.

Когда стена огня преградила тропу, я попятилась и упала. Из рюкзака вылетел баллончик с пеной для бритья. Я подняла его.

– Оками… Надеюсь, ты знал, что делал.

Со всей силы я надавила на кнопку распылителя. Из баллона вырвалась струя, потом ещё одна и ещё. Каждая новая раздваивалась, каждая её часть тоже делилась надвое, и так до бесконечности. Наконец защитная пена остановила стену огня и позволила мне бежать дальше.

Только, как я ни старалась ускориться, поле не заканчивалось. Я стала бурундуком – а точнее, полёвкой – внутри кольца пожара.

И пока я искала выход, на мою спину обрушились удары. Острые. Быстрые. Короткие. Болезненные. Словно росчерки кисточкой по рисовой бумаге. Только вместо кисточки – катана, вместо бумаги – моя спина. Я упала на живот, чувствуя располосованную катаной спину.

Перевернувшись, я посмотрела в глаза самураю, атаковавшему меня. В кармане оставалась только бумажная бабочка – дух сикигами.

– Защити меня! – приказала я о́ни.

Бабочка угодила в огонь и превратилась в белый пепел. Призрачный самурай гортанно расхохотался.

– Таков твой путь! Такова судьба!

Он снова замахнулся катаной, и тут из белого пепла взвилась сотня мотыльков. Сгорев, эта сотня стала тысячей, и так до бесконечности. Крылья сикигами обвились вокруг катаны и рук самурая, сковали ему ноги.

– Спасите меня! Не дайте ему вырваться! – кричала я, пока самурай пытался отбиться от бумаги.

– Найду тебя! Найду и убью, Касуми! – орал самурай, назвав меня иным именем, но он уже был повержен и опрокинут на спину.

Стоило мне приблизиться, как он превратился в чёрную тучу, и дым его рассеялся над Окурой.

– Спасибо, сикигами, – прошептала я, волнуясь, не пострадали ли в огне полёвки.

Прижав к груди куклу матери, я ушла в ставшее мне родным выжженное поле Окуры.

13. Касуми

Имя – Судьба, судьба – это имя

– Она открывает глаза! Доктор, видите? Я не просто так позвала вас! Она реагирует на свет! Проверьте зрачки, она только что моргала.

Фонарик врача осветил, кажется, мой мозг. Я взвыла от боли и задёргалась, понимая, что не могу говорить из-за трубки в горле. Мне ввели что-то через капельницу, и я снова уснула.

К счастью, когда сознание пнуло меня обратно в реальность, на глазах была светонепроницаемая маска. Наверное, это лучше, чем перевязывать глаза майкой.

В кресле возле койки сидела женщина. Её окутывал всё тот же оранжевый тёплый свет, которым я смотрела на мир, заменив им человеческое зрение. Голову с коротко остриженными волосами удерживала надутая подушка для путешествий.

Обездвиженные пальцы юркнули по моей руке, когда я пошевелилась, – движение пробудило и её.

– Мам?.. – прошептала я. – Это правда ты?

– Мэй, девочка моя!

Она прильнула лбом к моей руке и сползла на колени.

– Прости, ребёнок мой, прости меня! Я виновата! Виновата перед тобой!

– Мам, как ты… себя чувствуешь? – спросила я, хотя из нас двоих на больничной койке лежала именно я. – Ты не устала?

– Устала быть уставшей, дочка. Шестнадцать лет пролежала в постели, не видя тебя, мужа и жизни. Ты спасла меня! Спасла!

– Мам… можно тебя спросить?

– Да, родная, всё что угодно!

– Ты знаешь девушку по имени Куроки Сироганэ из Саппоро?

– Нет, родная, не знаю. Она наша родственница?

– Ты клянёшься, что никогда не видела её?

– Да, родная. Клянусь. Если нужно, я найду её. Это тебе поможет?

– Нет, не нужно… Мам, а где кукла? Со мной была кукла в поле. Ты ведь…

Она продолжала гладить меня по руке, целовать волосы.

– Тебя нашли с ней. С куклой из Окуры. Отец принёс её ко мне в комнату, сказал, что ты в больнице и… твоё зрение пострадало. Я узнала её. Я шила куклу десять лет, но кто-то её искромсал. Тогда я взяла нитки и стала исправлять. Стежок за стежком, и с каждым стежком я чувствовала себя всё сильнее.

– Ты её починила? – улыбнулась я. – Навсегда?

– Это ты меня починила. Навсегда.

Мама не сводила с меня тревожный взгляд.

– Девочка моя, полиция найдёт тех, кто тебя похитил. Тех, кто издевался над тобой. Их всех найдут.

Я прочистила горло.

– Я… плохо помню… что там случилось…

– Мы вам объясним, – раздался голос, и в палату вошли двое. – Ну а вы поправите нас, если мы ошибёмся.

Мама поднялась с колен, взволнованная, что посторонние люди застали нас в такой щепетильный момент.

– Мэй, познакомься, это следователь Ода Нобутака-сан и его коллега Симадзу Мико-сан.

– Прошу прощения, Куроки-сан, – поклонился следователь, – но дело не терпит отлагательств. Можем ли мы с коллегой поговорить с вашей дочерью?

– Конечно, – кивнула моя мама. – Только не утомляйте её. Она очнулась сутки назад после недели комы.

Я чуть не подпрыгнула.

– Что?! Мне нужен…

Где же Оками? А Чиби где?

– Мой кот Чиби! Где он?

– Про кота… Дочка, папа обзвонил все приюты и поисковые службы. Он лазил по канализациям, чтобы найти кота, но… тот убежал.

– Убежал… – повторила я и перевела взгляд в окно, за которым моросил лёгкий дождик. – Понятно.

Мама вспомнила, что два сотрудника полиции ждут возможности поговорить. Она поцеловала меня в голову и вышла из палаты. Я снова посмотрела в окно.

– Зонтик не забудь.

Присутствующие решили, что я слышу капли, ведь глаза мои скрывала светонепроницаемая маска.

Женщина из полиции поставила возле моей койки два стула. Она села на один и закинула ногу на ногу. Обувь у неё была красивая – серебристые туфли с чёрной пряжкой на высоком каблуке. Юбка и блузка стандартные, офисные. Лицо её излучало почтение и любопытство, даже заботу. У меня нет старшей сестры, но, скорее всего, именно так смотрят друг на друга сёстры.

Вот бы кто-то заботился обо мне как сестра!

Её спутник, старший по должности следователь, был высоким и плечистым. Он был выше моего отца на целую голову. Виски его были седые. Кожа – загорелая, немного щербатая. Наверное, ему хорошо под пятьдесят. Пока что я лишь единожды пересеклась с ним взглядом (за маской, но он посмотрел мне прямо в глаза); я ощутила неловкость с его стороны.

Следователю стыдно? Но за что?

Что ж, очень скоро я поняла за что. Он подсознательно винил себя в том, что не помог ни мне, ни другим.

– Зови меня Мико, – начала женщина, – хорошо?

Я кивнула.

– Скажи нам, Мэй…

Мне пришлось её вежливо перебить:

– Тогда вы зовите меня Касуми.

Следователь понуро опустил голову, а Мико поднялась за тремя стаканами воды для меня, себя и следователя.

– Касуми, ты уже знаешь? Знаешь, что за слово вырезали на твоей спине похитители?

Я пролила половину стакана.

– Что… Что-то вырезано на моей спине?! Слово?!

– Позвать врача? – обратилась Мико к старшему. – Истерика, да?

– Нет, я сам.

Ода забрал у меня из рук стакан.

– Касуми, тебя нашли изрезанную на ступеньках больницы. Ты держала в руках тряпичную куклу. В твоих вещах мы обнаружили пустую бутылку, баллончик с пеной для бритья и футболку с рисунком свечи.

– А полёвки?

– Полёвки?..

– Рядом со мной, когда меня нашли, были полёвки?

Следователь кивнул, а Мико закрыла руками рот. Он произнёс:

– Да, были… Ты числилась пропавшей без вести месяц. Кто оставил тебя у больницы, неизвестно. Но при тебе были документы.

Мико протянула коллеге пластиковый пакет. Он прочитал на двух стёртых пластиковых карточках имена девушек:

– Хига Сора и Сасаки Сумико. Их карточки были в твоём кармане.

– Они мертвы, – ответила я. – Эти девушки мертвы.

Я помнила их имена. Они были на класс старше. В последний раз я видела их в Окуре на экскурсии, когда они выдирали волосы одной из кукол, а я просила их прекратить.

– Ты это точно знаешь?

Я кивнула.

– Как в твой карман попали их документы?

Не говорить же ему, что полёвки их принесли мне, пока меня месяц держали в стоге сена в музейном подполе.

– Нашла в подвале, куда меня бросили после того, как я выпила чаю в чайной «У Сюзи» в деревне Окура. Кажется, меня опоили. Потом бросили в темноту. Там были сено и мышки. Я провела в заточении много дней. Не знаю сколько.

Я говорила, а Мико быстро записывала за мной в блокнот.

– Тебя кормили? Ты видела кого-нибудь?

– Я не помню… Кажется, я что-то пила.

– Наверняка дурман. – Следователь кивнул на блокнот Мико. – Запроси анализы на токсины, яды и тяжёлые металлы.

Я подтянула одеяло выше к подбородку.

– Вы ничего не найдёте. Наука бессильна.

– Почему?

Я коснулась пальцем виска.

– Разумом вы его не найдёте.

– Кого, Касуми? Твоего похитителя?

– Пространство, где обитают ёкаи, духи и демоны. Где невесты живьём горят пять столетий подряд. Где самурай вырезает имена на спинах своих жертв. Где полёвки даруют зрение.

– Самурай? Самурай нанёс тебе увечья? – ухватилась за слово Мико. – Опиши этого мужчину. Ты видела, чем он был вооружён? Оружие описать сможешь? Лицо, возраст, телосложение, рост?

– На глазах у меня всё время была чёрная повязка, а у него – маска. Очень старая. Шлем с солнцем. Я не видела его лицо, только маску и то мельком, когда убегала.

– Как ты поняла, что он самурай?

– Он пытался убить меня катаной.

Мико закатила глаза.

– Но ведь ты ничего не видела. Ты что, всё придумала, Мэй? Про меч и про шлем с солнцем? Врачи говорят, ты пока не можешь видеть.

– Меня. Зовут. Касуми!

– Это не твоё имя. Это порез на твоей спине, оставленный преступником, – возразила Мико. – Ода-сан, девочка придумывает. Возможно, стресс или стокгольмский синдром. Что за байки с горящими невестами? Если ей завязали глаза, как смогла она увидеть напавшего на неё?

Следователь спокойно посмотрел на коллегу:

– Симадзу-сан, позвоните в отдел, узнайте, что показала экспертиза образцов, взятых с тканей одежды.

Мико поняла, что её выпроваживают с допроса, но всё, что ей оставалось, – это кивнуть нам.

– Выздоравливайте, Куроки Мэй-сан! – снова назвала она меня старым именем.

Нет, всё-таки хорошо, что у меня нет вредных старших сестёр!

Когда напарница вышла, Ода спросил:

– Хочешь зваться Касуми? Тем именем, которое вырезали на твоей спине?

Я кивнула.

– Моё старое имя означает «Судьба», а новое «Дымка». Моей судьбой было оказаться там, в Окуре, и, чуть не сгорев, превратиться в дымку, встретить самурая… Мэй больше нет. Её дух просочился сквозь порезы и остался в поле. Выжил. Только. Дым.

– Касуми, тот самурай… Я верю, что он был. Но мне нужно что-то, с чем я могу работать. Как мне его поймать?

– Для этого вам нужно сделать то же самое, что и всем.

– Что?

– Вам нужно умереть.

Он едва заметно вздрогнул, но не ушёл и не закатил глаза.

– Я бы предпочёл сражаться на стороне живых.

– Но они – нет.

– Кто?

– Те, кто обитает в ином пространстве.

– Тебе что-то подсыпали в чай, Касуми. Если Сора-сан и Сумико-сан мертвы, значит, их (и тебя) похитил человек. Убийца, а не злой дух.

– Убийца не может быть добрым духом. Ищите Сору и Сумико. Ищите Хагу-сенсей. Они все остались в Окуре. Все!

– Если это правда и все они мертвы, то… почему? Почему убили их и хотели убить тебя?

– Меня?

Не говорить же ему, что из-за фамилии и подозрения, что моя мама кого-то там сожгла, хотя она и ходить толком не могла.

– Я думаю, что Сора и Сумико что-то узнали. И Хага-сенсей тоже. Они увидели что-то в Окуре, чего не должны были видеть. За это их убили.

– А что увидела лично ты?

– Женщину, одетую как гейша. И секту поклонников Призрачному самураю… Дайте мне, пожалуйста, бумагу и карандаш со столика, – попросила я, и он передал.

Рука быстро забегала по листу. Я отвернулась к стене, пока карандаш метался по чертам лица Аои и её помощника.

– Вот эти люди меня заперли.

– Как ты… как ты видишь через маску? – не удержался он от вопроса.

Я отвернулась от него.

– Пуговица на вашей рубашке плохо пришита. Вон та, у воротничка. Нужно пришить получше, пока она не оторвалась в четвёртый раз. Вы трижды пришивали её. Нитки все разных оттенков. Вроде белые, но отличаются. Одна нить – молочная, вторая – тонкая, оттенка снега, а третья – чуть-чуть телесная. Но вы не видите разницу. Вам главное – пришить пуговицу. Остальные на вашей рубашке пришиты нитью оттенка сто сорок пять-дробь-восемь. Я художница и различаю цвета. Купите такую в лавке.

По больничному полу проскребли ножки стула.

– Но… ты же не…

– Я не вижу. Такова моя судьба… Вот, держите, если это как-то поможет, – отдала я рисунки. – Это всё, что я знаю.

* * *

Спустя два месяца моя семья переехала в новый дом.

Первая встреча с отцом произошла в больнице. Он припал к моим ступням и целовал мою обувь, называя Касуми-доно. Отец вымаливал прощение за то, что порезал мне щёки битыми осколками тарелки. За то, что грозился отправить в интернат и сдать кота в газовую камеру, если я от него не избавлюсь. И я простила его.

Тот поступок стал началом цепной реакции. Если бы не скандал, если бы не искра, из которой разгорелось пламя, я бы никогда не превратилась в Касуми, не потеряла зрение и не стала предводительницей полёвок.

Мы с родителями заключили соглашение – никогда не вспоминать то, что было в прошлом. Они поклялись, что не будут донимать вопросами, не будут перечить, если я уйду из дома ночью, не произнесут ни слова, кого бы я ни привела. Когда решу, что они готовы, я расскажу им больше.

Мама с папой так соскучились по обществу друг друга, что сразу же оставили меня в покое. Я была рада, что они заняты друг другом, а не мной, ведь с того самого дня я начала учиться науке, которой не обучают в школе.

Науке быть частью мира духов.

* * *

– Живая, – произнёс голос у меня над головой.

Глаза я не открывала. Всё ещё боялась снять защитную больничную маску с глаз.

– Оками, – улыбнулась я.

В моей душе совершенно пропало волнение, что я больше не увижу Оками и Чиби. В новом доме они оба появились у меня в комнате в первую же ночь, забравшись через открытое окно.

– Я спасла маму, Чиби, ты слышишь?

– Мур-р-рдрая Мэй-сан! Мур-р-рдрая!

– Ты сильная, – прозвучал голос Оками. – Настоящий потомок рода Куроки. Теперь у тебя есть навык. Его нужно развить.

– Кто мы, Оками?

– Не мёртвые и не живые. Одной ногой там, одной здесь.

Я не торопилась принимать правила игры, не узнав даже её название.

– Что ты теперь от меня хочешь, Оками? Может, оставить всё в прошлом и просто жить?

– А у тебя получится, Касуми? Получится жить так, будто ничего не случилось?

– Попытаться-то можно.

– Пытка и получится. Пытка из твоей попытки! Твои глаза видят больше, чем глаза зрячих. Ты – потомок. Ты или играешь, или умираешь.

Выбор не ахти. Главное, что Оками будет меня учить, а значит, будет рядом. Я больше не рядовая школьница. Моя боль превратилась в силу.

Взглянув в угол комнаты, я позвала полёвку – ту самую, которую спасла в Окуре, напоив водой. Мышка забралась мне на голову, и я перевела её послание Оками:

– Лето Красоты, Оками. Лето Красоты тебя ждёт на праздновании Обона. И с ней, – переглянулись мы с мышкой, – кто-то красноносый.

14. Нацуми

Ужин с приправой из горячих пуль

Сначала Оками убил меня историей о четвёрке самураев, а теперь Мэй, которую я буду звать Касуми, рассказала, как убила в себе Мэй. Я опёрлась на руки, надула щёки и выдохнула.

– Голова сейчас взорвётся… Кто же убил всех невест? Ты не выяснила, Касуми? Тех, кто кукол не сделал.

– Пока не знаю. Главное, что не моя мама.

– А тот «красноносый»… это что, Хатиро? Его фамилия Накамура. У него свеча, ну и… нос немного длинный.

Оками кивнул:

– Он ещё не прошёл своё перерождение… Самурай Накамура испытал связь со свечой тэнгу, значит, Хатиро получит его силу.

Я заволновалась, что Хатиро ослепнет, оглохнет или его кто-нибудь сожрёт живьём.

А лучше бы о себе подумала.

– Но… я вроде бы тоже не прошла… перерождение…

– Ты видишь ёкаев и души мёртвых. Видишь тех, кто умрёт. Твой лук – цукумогами! Этого мало?

– Мой лук – цукумогами? А почему он молчит?

– Разве ты с кем-то сражалась, чтобы он начал с тобой болтать? У него душа пятисотлетнего воина, а не цифровая память тамагочи.

– Что нам делать, сенсей? Искать потомка Кудо? Того пятого с поляны самураев?

– Кудо не играл в игру. Я не почувствую его род. Лучше найти свиток кайданов и сотую свечу. В кайдане будет ответ, как остановить всё это.

– Бедный Хатиро, – чуточку разволновалась я, как он перенесёт такие новости. – Берёг свечу, но не сотую, да и несильно-то уберёг. Теперь ещё вот-вот превратится в тэнгу… А почему наши родители не ёкаи? Почему мы?

Оками посмотрел на луну посреди беззвёздного неба.

– Пришло время. Так было предначертано. Всё должно произойти сейчас.

– Судьба, – напомнила Касуми, кивнув на свою спину. – Призрачный самурай не просто так «вырезал» из меня это имя.

– Касуми права, – согласился Оками, одобрительно кивнув, и та смущённо покраснела. – Игра должна закончиться. Или…

– Что? – одновременно спросили мы с Касуми.

– Что случится, если игра не закончится? – уточнила я.

– Тогда, – не сводил он взгляд с луны, – ничего хорошего нам уже не ждать.

– Ёкаи! – поняла я, вспомнив правила игры. – Все ёкаи, про которых были прочитаны страшные истории, вырвутся на свободу и убьют нас! Хотелось бы выжить, – изрекла я очевидное.

– Да, не умереть, – поддержала меня Касуми.

Выскочка и всезнайка, как всегда, всё испортил:

– Выжить и не умереть – не одно и то же!

Оками даже не потрудился объяснить нам разницу. Он превратился в волка и выпрыгнул в окно.

– Куда он? – развела я руками. – Задушить пару фазанов?

Касуми посмотрела в окно, за которым пара малиновок спикировали на пучки мягкой волчьей шерсти.

– Ёкаи прикончат не только нас, Нацуми, но и всех, кого мы любим… Ты… кого-нибудь любишь, Нацуми?

– Моего братика, – не раздумывая ответила я. – Когда смеётся, он похож на бурундучка с запасами орехов за щеками. А ты?

Однако я уже знала ответ.

– Ты… ты влюбилась в оборотня? В Оками?

Она подпрыгнула и покраснела, как её волосы в круглых пучках.

– Что ты! Нет! Он сенсей! Конечно нет! – неубедительно прозвучал её ответ.

– Он ещё и парень, когда не волк. Да и не урод, – не дала я ей увильнуть от щекотливой темы. – Блондин, – приблизилась я к Касуми. – А эта его трепещущая на ветру томная чёлка!.. Глаза, ногти, под которыми мечта криминалиста из улик – слюна, земля и кровь!

Я изобразила частый жест Оками – откидывание чёлки со лба. Касуми обняла себя за плечи.

– Перестань!.. Нельзя… Так нельзя влюбляться!.. Это его способность ёкая. Когда он человек, ему сложно отказать. Все люди ему тут же подчиняются и исполняют его волю.

– Влюбиться можно как угодно, Касуми. Я в детстве была влюблена в отцовский лук. Представляла, что он живой и всё понимает. Оказалось, что это так и есть.

– А ты… ну, вы с Хатиро… вы влюблены? Прости, если…

– Не извиняйся. Спрашивай что угодно.

Я покосилась на красный конверт с письмом.

– Мы с Хатиро… Не знаю. Мне казалось, что да. Между нами мелькнуло что-то… Понимаешь, у нас был общий секрет – его свеча. А потом он узнал мой секрет – что я вижу мёртвых, ёкаев и призраков. И он… изменился.

– Испугался? Наверняка ты его напугала. Ты его впечатлила слишком сильно.

– Я бросилась за ним в огонь, Касуми! Это его впечатлило поменьше?

Касуми улыбнулась:

– А знаешь, он красивый.

– Хатиро?

Касуми кивнула. Но думала она о собственном красавчике.

– Представь: я встречаюсь с Оками, а ты с Хатиро. Мы можем ходить на двойные свидания, а потом поженимся в один день!

– Касуми! – рассмеялась я. – Хатиро от меня сбежал! Вот где он, где? Все потомки здесь, а его нет! Так сложно поскорее стать тэнгу? Есть же ускоренные курсы в подготовке в университет – и ему такие же надо! Одной ногой человек, а второй – раз, и тэнгу!

– Оками найдёт его. Может, он сейчас побежал за ним?

– Ты влюблена и ослепла от своего чувства. И я не про маску, – строго добавила я. – Оками – оборотень. Он ест таких, как мы. Ему нужно питаться. Думаешь, легко ему сдержаться и не разорвать пару людишек? Он сейчас охотится, чтобы нас с тобой не сожрать.

Касуми закрыла рот руками.

– Он не такой! Он никогда не обидит нас и не сожрёт!

– Ну да… Ты просто не видела столько ёкаев, сколько я вижу. Если бы мы встретили Оками в лесу, если бы потеряли тропу или споткнулись о корягу, он разорвал бы нас в клочья.

В дверь постучала мама Касуми.

– Ми-тян! Вы с друзьями готовы ужинать?.. Дорогая?

– Да, мам! Через двадцать минут! Спасибо!

Голос из-за двери добавил:

– Поторопитесь!

– Смотри! – ткнула я пальцем. – Там Оками! Вон, у двери!

Через мгновение по дому разлетелся перелив колокольчика.

Я надела первую попавшуюся одежду, предложенную мне Касуми из её шкафа: короткую юбку в складку, белую блузку и сверху корсет с длинными лентами. Мои родимые пятна от ступней и выше колен походили на дзэттай-рёики высшего ранга – такими идеальными казались пропорции между тёмной кожей и юбкой. Кто-то думает, что у меня татуаж, кто-то принимает это за витилиго[71], но я в своих пятнышках вижу звёздное небо – какой-то вихрь, рвущийся за пределы вселенной. Я не стесняюсь и не прячу ноги под брюками и длинными юбками. Выкрашенные в синий волосы я наспех перетянула резинкой в низком хвостике-«метёлке». Касуми что-то там наколдовала, и теперь цвет моих волос отдавал синими прядками, а сожжённые подрезанные пряди превратились в подобие каскада – с одной стороны короче, с другой длиннее.

Касуми посадила Чиби себе на плечо (когда хочет, он становится размером с котёнка). Она смотрела в сторону кухни, где хлопотала мама, и я видела, какой заботой наполнен её взгляд.

– Дочка? – заметила нас Юко-сан. – Кто-то пришёл? Это гость отца?

– Это… мой учитель, Сато-сенсей.

– Как хорошо, когда в доме люди! Вероятно, и полицейский скоро будет здесь.

Она выкладывала на блюдо грибы, мясо, креветки и зелень для сябу-сябу[72]. Моя мама никогда не готовила такие сложные блюда. У нас даже не было специальной кастрюли для сябу-сябу, и я ела его только один раз, во время школьной поездки в Токио.

– Полицейский? – посмотрела на меня сквозь маску Касуми. – Кто?

– Ода-сан.

– Мам, но зачем он придёт? Я всё ему рассказала про… похищение. Мне больше нечего добавить.

– Он хотел поговорить с Нацуми, дочка. Её родители сказали, что она у нас.

– Со мной?!

Я перестала мечтать о еде, почувствовав комок в горле, как только речь зашла о полиции.

Отчим учил меня молчать, скрываться, как самый злостный преступник, а не свидетель готовящегося преступления. Я даже не знала, получил ли кто-то записку с местом, где нужно искать тело Рики Хаги.

Юко-сан меня успокоила:

– Скорее всего, они хотят похвалить тебя за спасение Хатиро.

Урвав момент, пока Касуми помогала маме, я спустилась по лестнице, заметив, что Оками рассматривает мои выгравированные пигментом на коже чулки. Тоже фанатеет от дзэттай-рёики?

– Сюда едет следователь Ода-сан. Тебе нельзя оставаться. Уходи! – отвлекла я его от дегустации саке, устроенной отцом Касуми.

– Беспокоишься, что меня сцапает парочка полицейских? – вздёрнулась его бровь.

– Конечно! Напялят ошейник с намордником, отвезут на псарню, а нам потом тебя обратно выкрадывать!

– Думаешь, кто-то посмеет тронуть мою… морду?

Я попробовала развернуть его к двери.

– Просто уйди! Ты уже сожрал пару петухов! Дай нам с Касуми поесть! Встретимся через час!

Толкать его было всё равно что упирать в стену из бетона. Я запыхалась.

– Слушай, Касуми, может, и верит, что ты добрый и пушистый, но я видела оборотней. Я знаю все твои уловки. Обаяние, этот твой взгляд и чёлку до подбородка. Как ты вообще видишь через неё?

– Я постоянно её смахиваю.

Он изобразил свой фирменный жест, и даже Куроки-сан не смог не проследить за волосами гостя, хотя он тут же спешно вернулся к перечню вин своей коллекции, хоть мы его почти не слушали. Я поморщилась.

– От оборотней разит псиной, прокисшей слюной и гнилыми зубами. Они душат, жрут кишки и выплёвывают кости.

– Никогда не знал, как пахнут гнилые зубы, – сморщил он нос, оказавшийся невероятно подвижным для носа человека.

– Расскажу, если уйдёшь!

– И с места не сдвинусь… Нацуми. Ода-сан не узнает меня. Ты видела Киро Сато?

– Ну… да. Я помню тебя в своих снах. Нормального тебя! Человека!

Тут он был прав. Мало общего между парнем на костылях с взъерошенными чёрными волосами, покрытым татуировками якудза, и этим белобрысым интеллигентом. Ничего общего, кроме… взгляда. Колючего, острого, похожего на когти – один раз посмотришь и передумаешь вырываться. Во-первых, потому что не сможешь. А во-вторых, потому что не захочешь.

Я затрясла головой с такой силой, что резинка, удерживающая хвостик-«метёлку», слетела на пол. Оками поднял её и надел себе на запястье, как браслет.

В дверях показалась Касуми с огромным блюдом на вытянутых руках.

– А, вот вы где! Идёмте!

Я потянулась к резинке на запястье Оками, но тот, не поворачивая головы, отодвинул руку. Удалось только зацепиться за край и щёлкнуть его. При этом силу удара я не сдерживала, надеясь щёлкнуть его побольнее. Но тот лишь снова откинул свою чёлку под заворожённые взгляды Касуми и её отца.

– Как вкусно! – поклонилась я госпоже. – Я голодная как волк! – мило улыбнулась я Оками, который ничего не ел.

Оками закашлялся, хозяева засуетились, и я заметила, что из его горла вылетела пара обслюнявленных перьев. «Ну точно сожрал голубей! Поэтому и не ест ничего!»

– Дорогой гость, не желаете отведать дзюммай дайгиндзё? – предложил саке «учителю» своей дочери Куроки-сан, считавший, вероятно, что тот учит её информатике или физике. – Лучшее! Рис шлифуют перед варкой до одного процента от его изначального размера. Мне подарили коллеги на повышение.

– Благодарю. С удовольствием, – поблагодарил тот кивком, принял напиток из рук хозяина дома и тут же осушил керамическую о-тёко[73].

– Вот и славно! – разрумянился Куроки-сан.

Я заметила, что на дочь он смотреть побаивается. Может, из-за маски на её лице. А может, из-за того, что всё ещё винит себя в её побеге и во всём, что случилось дальше.

– Нацуми-сан, – обратился он и ко мне, – мы рады, что ты в полном порядке после пожара.

– Неизвестно, почему произошло возгорание? – спросила мама Касуми у своего мужа.

– Ну, – пожал он плечами, упирая руки в колени, – говорят, несчастье произошло внезапно. Так сказать, очень несчастный случай. Фонарик с Обона неудачно спикировал в распахнутые сёдзи.

Я вспомнила, что, пока Оками нёс меня на спине, зачерпнула разбухший от воды, раскисший бумажный фонарик. Тот самый, который на мгновение коснулся руки Оками, когда я встретила его впервые на Обоне. И он ведь дал понять, что именно фонарик опасен! Сколько раз говорила я Хатиро, когда приходила к ним, задвигать сёдзи!

Куроки-сан посмотрел на Касуми. Та гладила чёрного кота, свернувшегося клубком у неё на коленях.

– К несчастью, в жизни случаются трагедии. Но жизнь не останавливается, даже когда в семье кто-то умирает. Верно я говорю, Сато-сенсей? – искал Куроки-сан поддержки у Оками. – Вам доводилось терять кого-то?

Глаза оборотня заметались по квадрату столика, будто он зверь в запертой клетке.

– Доводилось. Вернее, доводилось терять кому-то. Из-за меня.

Отец Касуми подлил гостю ещё саке.

– Вы себя вините! А зря!

– Нет, не зря.

Оками поднял на него глаза, и я заметила, как остолбенел Куроки-сан. Он смотрел на молодого мужчину с ужасом, граничащим с восхищением. Так можно смотреть на волну цунами или извергающийся вулкан. Оба способны убить, но в то же время невозможно прекрасны в своей силе.

Оками закончил фразу:

– Убийцы не винят себя. Зря. Не винят себя, хотя виновны.

К счастью, хозяин дома был уже изрядно пьян, чтобы понять смысл хитроумной фразы, смахивающей на хокку. Я стучала пальцами по столу, требуя от Оками ответов, где, когда, кого и как он прикончил. Касуми наверняка посетила мысль: «Бедняжка, как тяжело ему жить с таким грузом!»

Раздался звонок в дверь, и госпожа Куроки пошла открывать.

– Добрый вечер, – поздоровались с нами вошедшие следователь Нобутака Ода и его напарница Симадзу Мико. – Приносим прощения, что отвлекаем в столь поздний час.

– Вы не отвлекаете! – обрадовался господин Куроки новому мужчине в доме и возможности снова угостить кого-то (а заодно и себя) изысканным саке. – Проходите! Всегда рады, Ода-сан! Скажите, что известно про похищение Касуми? Вы напали на чей-нибудь след?

Я кашлянула, когда он произнёс «след», подумав: «Ага, на след пары волчьих лап!» Мой взгляд пересёкся с напарницей следователя Мико. Красный овал её губ походил на запретный знак для любого смешка. Проглотив все свои кивки, икоты и покашливания в сторону Касуми и Оками, я поднялась из-за стола, поклонилась госпоже Куроки и произнесла в открытую, раз намёков они не понимают:

– Благодарю за ужин, Куроки-сан. Мне пора искать Хатиро! Хорошо, что не Хатико, а то я дрессировать собак не умею.

Касуми пикнула смешком, а Оками впился в меня взглядом. Следователь направился ко мне.

– Нацуми-сан, мы с напарницей хотели спросить тебя кое о чём. Ты позволишь?

– Ну… – искала я поддержки, но никто не смотрел на меня в этот момент, кроме Оками. – А мне нужен адвокат? Или рефери? Или белый флаг?

Уголок его губ дёрнулся, но Ода-сан отрицательно покачал головой:

– Тебя ни в чём не обвиняют. Адвокат нужен тому, против кого выдвинуто обвинение. Я всего лишь хочу задать пару вопросов.

Оками едва заметно дёрнул веками, и я кивнула следователю.

– Поговорим снаружи, – предложил Оками и вышел на энгаву[74], опоясывающую дом по периметру.

– Простите, мы не знакомы, – поприветствовал его поклоном следователь.

– Это учитель Касуми, Сато Киро-сенсей, – представил его Куроки-сан. – Очень хороший человек!

Тут же два дула пистолетов уставились в спину Оками.

– Узнаю M360J Sakura, – произнёс Оками, не дёрнувшись. – А настоящее оружие «против меня» у вас имеется?

Родители Касуми застыли в оцепенении, не в силах произнести ни слова. Господин Куроки пролил на столик саке, и только капли падающей на татами прозрачной жидкости нарушали тишину, пока Ода-сан не отдал приказ:

– Сато Киро! Руки к голове и медленно развернитесь!

Конечно, они не узнали его сразу. Я тоже видела на мобильном телефоне фотографию темноволосого парня с надписью «Разыскивается Сато Киро». Нос у Киро был шире, брови – уже, плечи – ниже. Когда он стал оборотнем, его волосы стали цвета снега, рост – выше, а черты лица, губ и скул – тоньше. Наверняка Ода и Мико решили, что он сделал пластику. Сверхскоростную. Которая срабатывает быстрее фильтров камеры смартфона.

Я уставилась на два револьвера правее от моего лица. Ода держал оружие крепко, положив основание в гнездо кулака. А пистолет в руках Симадзу заметно подрагивал. Сразу видно, ей непривычно держать кого-то на мушке.

– Перестаньте! – взмолилась Касуми. – Он меня не похищал! Это не он!

– Он разыскивается в связи со смертью тренера Гэ Тоси и Тамуры Хидэро.

Стукач Тамура Хидэро умер от тотального обескровливания на пороге своей квартиры. Кто и каким способом совершил такое, полиция до сих пор не выяснила, но зацепкой к преступлению снова был Сато Киро.

– Ми-тян! – волновалась за дочку мать. – Твой учитель якудза? И вор?

«Он ещё и убийца, как сам считает, и оборотень», – подумала я, не сводя взгляда с Касуми. Она тяжело дышала и словно ушла в прострацию, сжав кулаки и сгорбив спину.

Оками медленно повернулся, но руки за голову не поднял.

– Хидэро, – резанул он улыбкой по следователю и его напарнице, отчего руки Симадзу стали дрожать ещё больше. – Это подставное имя из левых документов, которые у него изъяли. Но…

Он сделал шаг, приближаясь к Мико. Та сильнее присела, принимая устойчивое положение для стрельбы, и плотнее сжала рукоять оружия.

– Ни с места, Сато! Я выстрелю! Прошу, не приближайся! – не приказала, а почти взмолилась она.

– Хидэро был моим другом, – продолжал Оками. – Мы начинали вместе в клане якудза. Я доверял ему и многое рассказывал.

Нестандартный допрос под дулами пистолетов продолжился.

– Ты сказал ему, что собираешься меня ограбить. Почему ты ничего не взял?

– У тебя ничего не было, – ответил Оками. – Не было информации о том, кто я.

– Но было это! – выдернул Ода верёвку из-под пиджака с подвешенным на неё огарком.

Глаза Оками сузились. Ещё немного, и от следователя с напарницей не осталось бы ни костей, ни крови.

– Она не твоя. Эта свеча – не твоё наследие.

– Кто ты такой, Сато Киро? За что убил Гэ Тоси-сенсея? – требовал ответов Ода, и я видела, что даже его напарница косится на старшего в звании.

– Не я его убил. А он меня. Убил и спас, сделав… вот таким, – издал он рык, вероятно, который измождённая непониманием Симадзу Мико приняла за выстрел и пальнула в него в ответ.

– Оками! – крикнула я.

Пуля её пистолета прошла над головой Оками, потому что его гуттаперчевая шея перестала иметь сочленения и повисла на позвоночнике, как кендама[75]. Госпожа Куроко лишилась чувств, увидев, как голова учителя её дочки, который оказался якудза, убийцей и вором, скатилась по спине до поясницы. Пальцы Симадзу колотились о курок.

– Что… что происходит? Где его голова?.. Он признался! Он признался при свидетелях! Он убийца! – надрывно выкрикивала Мико.

Чиби издал надрывное шипение. Не ожидав нечто подобного, Мико выстрелила снова, и Оками рухнул на пол. Тело его приняло неестественную позу. Мне показалось, что его колени сложились в противоположную сторону. Касуми схватила Мико за локоть и начала бороться с ней, но помощница следователя отбросила девушку в угол, и Касуми ударилась головой.

Второй атаки от домашнего кота (почему-то с двумя хвостами) Мико тоже не ожидала. Чиби обвил руку девушки передними лапами, а задними стал отталкиваться, царапая ей кожу. При этом он начал увеличиваться в размере. Мико кричала, и пули летели во все стороны. Нобутака рухнул на пол, сбив с ног Куроки. Падая, тот удержал один из кувшинчиков с саке, не разлив ни капли, и поэтому, приземлившись, с наслаждением выдохнул.

Оками прикоснулся пальцами к голове. На его белый рукав с уха закапала алая кровь – значит, Мико всё-таки в него попала. Касуми вскрикнула, увидев кровь на голове Оками, а я разинула рот, узнав, что голова человека может поворачиваться лицом к спине.

И тут внезапно затряслись люстры и тарелки. Татами под ногами пошли мелкой рябью. Мой взгляд стал носиться по комнате с такой скоростью, что казалось, всё вокруг пришло в движение.

– Без глупостей! – приказал Нобутака.

– Я ничего не делаю, – произнёс Оками.

– Это. Делаю. Я.

Ответ прозвучал из угла, в который отлетела Касуми. Сжав кулаки, она шептала, и голова её нагибалась то к одному плечу, то к другому с бешеной скоростью. Меня оглушил свист раньше, чем треснул потолок и серая волна окатила обеденную комнату.

Ну сколько можно волн и проваливающихся потолков!

Я отдалась мягкому потоку, не причиняющему мне вреда. Это были полчища мышей. Сотни тысяч полёвок, которыми управляла Касуми. Они прибывали, как вспененное молоко для матчи, – одна волна, вторая, третья. Ещё немного, и все мы захлебнёмся в потоке серых шкурок, розовых хвостов и белых крошечных зубов, острее швейных игл. Когда мышка одна, много урона она не нанесёт. Но вокруг было целое гнездо.

Я увидела, как на белой блузке Мико выступили красные пятна и ткань покрылась орнаментом в красный горошек. Мико беспорядочно стреляла по мышам. Она истратила весь магазин и продолжала щёлкать во все стороны, давя на курок, пока мыши обвивали её руки, голову и шею, оставляя всё новые укусы.

Нобутака не стрелял. Наверное, понимал, что сто тысяч грызунов ему не застрелить, а вот разозлить Касуми он может, поэтому на его коже укусов не было.

Волна мышей накрыла родителей Касуми и вышвырнула их за сёдзи. Только теперь Оками, стоявший на «островке» без полёвок, развернулся вихрем, и рот его превратился в пасть оборотня.

Мико и Ода были распяты грызунами на стене вверх ногами. Я видела, что пара десятков мышей готовы ринуться в глотки распахнутых ртов детектива и его напарницы по первому кивку своей повелительницы. Ода с силой оторвал руку, прижатую серым рукавом к стене, и направил пистолет в спину Оками, но его кисть продырявила стрела. Рука следователя дёрнулась, и пуля его служебного оружия чуть не пронзила голову напарницы.

– Остановись, Нацуми-сан! – просил он. – Ты помогаешь убийце! Касуми-сан, остановись! Я должен объяснить!

– Спасите!.. – закашлялась Мико, когда полёвка юркнула ей в рот, словно в гнёздышко, и быстро выскочила обратно. – Задых… задыхаюсь!

Я поспешила к Касуми, и мыши передо мной расступились.

– Касуми, отпусти их!

Я коснулась её локтя. Её кожа полыхала.

– Оками, Касуми в ступоре! Сделай что-нибудь! Она меня не слышит!

Оборотень перепрыгнул через комнату и снова принял облик человека. Он затряс девушку за плечи.

– Ты повелеваешь ими, а не они тобой! Очнись, Касуми! Открой глаза!

– На ней маска! Ты не видишь её глаза! Может, они открыты!

– Я вижу всё, – ответил он и поднял с глаз Касуми её броню.

Глаза её были зажмурены, губы – приоткрыты, ноздри раздувались от частых коротких выдохов. Оками положил руку на лоб Касуми, а поверх прижался своим лбом.

– Ты сильнее, чем думаешь, – прошептал он. – Но пока не время быть сильнее людей.

Дыхание Касуми успокоилось, она распахнула глаза, и я увидела, что они горят синим пламенем, двумя яркими синими огнями. Оками тут же опустил ладонь ей на глаза, а потом и маску. Касуми шатало, и она рухнула на грудь Оками. Оборотню пришлось поймать её и придержать руками за предплечья, чтобы она не упала. Пальцы девушки сплелись за спиной Оками, и я смущённо отвернулась.

К тому же за нашими спинами что-то грохнулось. Словно два телевизора свалились со стены во время землетрясения. Этот звук издали Нобутака и Симадзу, когда шлёпнулись головами на пол. Правда, с высоты всего в один сяку. Ода Нобутака помог напарнице подняться на ноги, спросил её про раны и дал свой белый носовой платок, чтобы она перевязала расцарапанную Чиби руку.

Мыши всё ещё бегали то здесь, то там, но основная масса схлынула, оставив разруху и два пистолета возле моих ног. Я подобрала оружие и сунула за пояс.

Подкинув с пола ногой бутылку воды, я пустила в неё стрелу и пришпилила возле головы Мико. С усилием она выдернула стрелу и принялась полоскать рот от мышиной шерсти и жадно пить. Предложила она воду и Нобутаке, но тот отказался.

– Ты хорошо стреляешь, Нацуми-сан. Отличное владение боевым луком.

– Оставьте нас в покое! – попросила я, не ответив на комплимент. – Вы понятия не имеете, во что лезете! Прошу! Мы сами во всём разберёмся! Без вас!

Мико была в панике. Её колотило, и руки ходили ходуном.

– Это всё галлюцинации. Не бывает такого. У меня сотрясение. Это всё сотрясение мозга. Не бывает оборотней и таких полчищ мышей.

Взгляд её упал на Оками.

– Нельзя так растягиваться и собираться обратно…

Она намочила платок Нобутаки и прижала его к макушке.

Ода обвёл разгромленное помещение взглядом. Он сунул руку в карман, и я сильнее натянула тетиву, покосившись на Оками и Касуми – может, хватит обниматься, пора мне помочь?

Оками словно услышал мои мысли. Он посадил Касуми на татами.

– Руку! – предупредила я Нобутаку. – Или проткну вторую!

– Не сомневаюсь.

Он вытащил огарок.

– Что вы об этом знаете? Нацуми-сан, это ты прислала записку? Мы нашли тело Рики Хаги-сенсей по координатам с записки. Откуда ты знаешь древний язык?

– А вы откуда его знаете? Кто дал вам огарок?

– Он принадлежал моему брату Огаве.

– Как его фамилия?! – взвыл Оками. – Как фамилия брата?!

– Кудо. Кудо Огава.

– Где он? – допрашивал теперь следователя Оками.

Но ответила я:

– Кудо Огава мёртв. Это тот мужчина, которого в банках вынесли из дома. Его убил ёкай тэноме, сожрал его кости.

– Прекрати! Остановись! – махала руками Симадзу, лишь бы её заметили. – Ода-сан, вы что, поверите в это? В ёк… ёкаев? – икнула она, испытывая, наверное, первый настоящий стресс за всё время службы. – Кудо Огава умер от укуса ядовитой змеи! Так в отчёте сказано!

– Над его домом была чёрная туча, Мико-сан, – ответил ей Ода, смотря при этом на меня. – Как и над домом стукача Хидэро. И над домом Накамуры-сана. И над Окурой. Их было пять. Мы нашли тело Рики Хаги-сенсей с выцарапанными глазами, нашли учениц из твоей школы, Нацуми-сан. Обе девушки были задушены. И нашли скелетированные останки Сасаки Сумико и Хиги Соры. Их документы обнаружила Касуми под полом музея. Только вот подпол мы не нашли. Проверили эхолотом и пробный подкоп пробурили. В музее нет кукол, ни одной. Пустые залы.

Нобутака поочерёдно переводил взгляд с одного из нас на другого.

– Чёрные тучи были везде, где кто-то умер… необычной смертью. И вы знаете об этом больше, чем говорите.

Мы со всей серьёзностью и стойкостью выдерживали напор взгляда следователя, и только Симидзу истерично расхохоталась.

– Дети! Ёкаи! У-у-у!.. Нет, с меня хватит этих погонь за бестелесным убийцей! Ода-сан, кого мы в тюрьму посадим? Кого будут судить? Девицу из мифа со змеиным языком? Или старика этого… ну, с глазами на пальцах?

– На ладонях.

– На ладонях мы с вами разляжемся и будем вымаливать прощение, если я в рапорте напишу, что слепая старшеклассница, жертва похищения, приковала меня головой вниз к стене, да ещё не при помощи крюков и дыбы, а управляя силой мысли мышами!

Пытаясь привести растрёпанную шевелюру в порядок, она направилась ко мне, вытянула руку к пистолетам.

– Ты позволишь мне их забрать? За потерю оружия выпишут штраф и проверку устроят. Хватит с меня неприятностей из-за вас, детишки.

Я сжала древко стрелы.

– Если, забирая пистолеты, ты выстрелишь, я насажу на эту стрелу пару яблочек – твоих глазных.

– А ещё девушка, – поцокала она языком. – Такая, как ты, и убить может. Что скажешь, Нацуми-сан, это ты убила Кудо Огаву?

Она стояла так близко, что в нос мне ударили запахи мышей и крови, которыми от неё разило. Мико, не сводя с меня взгляда, села на корточки.

– Я еду в больницу и вызываю подкрепление. Вы все будете арестованы! – тыкнула она в нас пальцем и попятилась к выходу.

Под ногами у неё оказалась пара застреленных мышей. Наступив на одну, Мико не заметила, как размазала её кишки по татами. Касуми вскрикнула, словно наступили на её собственные кишки. Она ринулась к Мико, но Оками перехватил её за талию, не давая напасть.

– Убирайся! – прошипела Касуми. – Ещё раз встречу, и мыши оставят от тебя кровавый скелет!

На грани нервного срыва, бледная, растрёпанная, раненая Мико убежала.

Касуми подобрала коробку, вытряхнула из неё ворох открыток и принялась уважительно подбирать тела погибших полёвок, готовясь похоронить их.

Она вышла во двор, пока остальные молчали. Первым нарушил тишину Оками. Он приблизился к следователю.

– Весьма любопытное совпадение, что твой брат по фамилии Кудо владел свечой.

– Это не совпадение. Это – судьба, – произнесла Касуми, похоронившая погибших в бою полёвок.

– Свечи с полей Окуры связаны между собой. Мы все притягиваемся. Так или иначе находим друг друга. Каждый имеет отношение к четвёрке игроков… Идёмте! Мы уходим!

Через секунду Оками стал белым волком. Он подкинул Касуми себе на спину левой лапой, меня – правой, а Чиби запрыгнул сам. Но Нобутака преградил нам путь к двери.

– Стойте, куда вы? Во-первых, Сато Киро в розыске. Во-вторых, вы напали на представителей полиции. К утру в список разыскиваемых добавят Куроки Касуми и Ито Нацуми. Вам не уйти. Вы не сможете сбежать.

– Полиция – просто люди, – усмехнулся Оками. – А мы… не совсем.

Будто доказывая Нобутаке, как полиции придётся ловить нас, Оками выпрыгнул через вынесенную мышами сёдзи и рванул на крыши соседних строений. Он мог передвигаться и по вертикальным стенам, даже если те были выстроены из стекла и бетона.

Я развевалась ленточкой на особо резких поворотах, а Касуми с силой сжимала в кулаках шерсть Оками. На одном из крутых виражей меня сдуло со спины оборотня, и я полетела вниз белкой-летягой. Оборотень схватил меня, как кутёнка, за загривок. Со стороны могло показаться, что он перекусил мне шею пополам.

– А-а-а! – начала я наконец-то визжать, как положено в такой ситуации. – Отпусти меня!

Ёкай перепрыгивал с крыши на крышу, бежал по вагонам скоростного поезда и отталкивался лапами от стен небоскрёбов.

– А-а-а! Только не отпускай меня!

Я вытянула руки и схватила его поперёк морды. Совершенно зря схватила. Надо бы запомнить, что от подобного прикосновения у оборотня распахивается пасть. Оками тут же разжал зубы, и, кувыркаясь, я полетела вниз и плюхнулась в бассейн со стеклянными бортами.

Да сколько можно оказываться в воде!

Я выбралась из бассейна с грацией кирпича.

– К твоему сведению, Оками, я не умею плавать!

Чиби инстинктивно принялся меня вылизывать, чтобы поскорее высушить. Причёска стала опять как у дикобраза.

Слюна Чиби досталась и окровавленному уху Оками, ставшего человеком, но тот оттолкнул кота.

Только сейчас мы оба заметили, что Касуми лежит пластом и не шевелится. Оками взял её на руки.

– Она потеряла слишком много сил… В этом здании есть отель. Вам нужно отдохнуть, – предложил волк.

Поправив лук и колчан со стрелами, я подошла к краю небоскрёба и упёрлась согнутым коленом в ограждение.

– Останься с Касуми. Мне нужно отыскать Хатиро.

– Нам нельзя разлучаться, – не согласился Оками.

– А что можно? Случаться? – не удержалась я от двусмысленной шутки.

Никогда не надоест его троллить! Но волк меня не понял (или деликатно сделал вид).

– Касуми придёт в себя, и тогда мы разыщем твоего Хатиро и храм.

Он стоял напротив. Мы смотрели друг другу в глаза, хотя синяя ткань воздушной юбки Касуми время от времени поднималась между нами.

– Её глаза горели синим. Ты видел?

– Да. Я смотрел на неё в этот момент.

– Но ты не видел главного.

– Чего?

– В её глазах ты не увидел, что нравишься ей.

– А?.. Чего?..

Пришлось подстраховать Касуми, чтобы от изумления он не выронил её, и теперь мы оба держали её на руках между собой.

– Она потратила столько сил ради тебя. Чтобы тебя спасти.

– Но… это же ты выстрелила в руку Нобутаке…

– Я стреляю во всё, что хочет выстрелить в меня!.. Ты ей нужен. Сам знаешь. Я сильная, я справлюсь.

– Нацуми…

– Не нужно. Ничего не говори. Останься с Касуми… И поговори с ней.

– Нет, я скажу тебе…

– Не сейчас. Не нужно.

Я отодвинула край своей резинки, которая обвивала его запястье, и больно его щёлкнула.

– Вот что я такое. От меня только боль. Ты слышал следователя? Все, кто был под тучами, мертвы. Я не спасла их.

– Ты спасла Хатиро.

– Потому что мне помог один белый оборотень, – вздохнула я. – Оборотень, коснувшийся рукой фонарика, из-за которого в доме Накамуры-сана начался пожар.

– Что? Ты что… уходишь, потому что боишься меня?

– Меня тоже следует бояться… Киро, – назвала я его родным именем и выдержала паузу. – Ещё увижу тучку над твоей шкуркой… что тогда?

– Она надо мной с рождения… Нацуми. Я вижу тебя во сне.

Тут рука Касуми дёрнулась, и я заметила, как из-под маски скользнула крошечная слезинка.

– Ты видишь во сне Касуми тоже.

Что-то врезалось в нас. Что-то сильное, огромное, с длинным красным носом и на распахнутых чёрных крыльях. Я перестала вести счёт, в какой раз за сутки закричала и взвизгнула. Тёмное пятно сбило меня с крыши, и я полетела вниз.

15. Хатиро

Хочу и ненавижу Лето Красоты

Родители всегда кричали друг на друга. Казалось, если я не услышу с утра их ор, то наткнусь на два бездыханных тела. Раз орут, значит, живы. Понятно, почему они решили поселиться в частном доме. Никакие соседи не потерпели бы такого неуважительного поведения. Но у матери и отца не осталось слов друг для друга, только интонации. Повышенные интонации всех вариаций фальцета. Я перестал вслушиваться в их ругань лет в пять.

Мне нравилось, когда меня увозили к дедушке, и, словно в ответ на молитвы, в один прекрасный день там меня и оставили. С дедушкой. Там я пошёл в школу. Там научился кататься на велике. Там я мог засыпать и просыпаться в тишине.

А ещё там я встретил особенную девочку и узнал дедушкин секрет. Оба события произошли в один и тот же день.

По земляной дороге бежала девочка. Она пробовала запустить самодельного воздушного змея, но ей не хватало скорости. Мне понравился змей. Он был голубого цвета, с драконом. И девочка. Она мне тоже понравилась, пусть кожа на её ногах была похожа на гольфы или чулки, ну или как там эти штуки у девчонок называются. Её тёмные коленки покрывала корка заживших болячек, а значит, она не боялась падать. Значит, она не неженка и можно брать её на рыбалку или в поход за светлячками. Девочку звали Нацуми, что означает «Лето Красоты». Духи подкидывали мне подсказки, что это лето я запомню навсегда. Самое тёплое и красивое лето за всю мою жизнь, прошлую и будущую. «Это будет самое лучшее лето! – мечтал я. – Лето без родителей! С дедом и девочкой по соседству со сбитыми коленками!»

Когда я разбежался с холма со змеем и тот наконец-то взлетел, Нацуми радостно завизжала и расплылась в улыбке. В тот момент я понял, что сделаю всё что угодно, чтобы видеть её всегда такой – улыбчивой, застывшей в прыжке над бабочками и стрекозами, в жёлтых шортах и белой футболке. И чтобы её глаза смотрели на меня вот так, как никогда не смотрят мои мама с папой друг на друга.

– Хатиро! – позвал меня дедушка и помахал рукой. – Хатиро, обедать!

Дед стоял у подножия холма с поднятой вверх клюкой.

– Там мой дедушка!

Я поднял приземлившегося змея и смотал красную верёвку в удобное кольцо, используя локоть, как делали ковбои по телику.

– Держи! – протянул я ей верёвку. – Завтра запустим снова?

– Конечно! Спасибо!

Она поклонилась, и мне стало неудобно. Никто раньше не был настолько благодарен мне. Говорю, Нацуми была особенной, и я покраснел в тон жгута её змея.

– Хатиро, – поучал меня дед, – ты обещал вернуться к пяти, ты забыл?

– Прости, дедуля! Я с девочкой подружился, она по соседству живёт.

– Очень хорошо. А как её зовут?

Он наливал в миску суп с лапшой, пока я мыл руки.

– Её зовут Ито Нацуми.

Я услышал, как что-то упало и ударилось об пол. Испугавшись, что это дед, а не половник, я вбежал в кухню.

– Дедуля! Ты чего?!

Тот стоял, оперевшись одной рукой о стол, а второй схватившись за сердце.

– Лето… Лето Красоты… – простонал он. – Аптечку, внук… Дай мне аптечку…

Паникуя, что дедушка умрёт и меня снова вернут орущим друг на друга родителям, я затараторил:

– Деда, не умирай! Не умирай!

Он принял таблетки, и я помог ему доковылять до кушетки. С обеденного стола стекали на белый пол коричневые разводы, и от моих босых ступней разнеслись коричневые отпечатки по всей кухне.

– Нужен врач? Мне сбегать за помощью? – метался я от телефона к прихожей.

– Успокойся, Хатиро, сядь, – велел дедушка, и я послушно сел напротив него. – Я стар и впечатлителен. Удивился… имени удивился… Нацуми… Ито Нацуми…

– Ну да, а что? Они плохие? Ито что-то натворили и мне нельзя дружить с Нацуми?

– Ито натворили, – шмыгнул дедушка красным опухшим носом, который был невероятно длинным и ярко выделялся на его морщинистом лице, напоминая гриб. – Да все мы натворили, Хатиро. Все натворили дел.

– Дел? Каких, дедуля? Ты о чём?

– О ссорах твоих мамы и папы, – ответил он, не отводя взгляда от коричневой суповой лужи, уже успевшей высохнуть.

– В их ссорах виноваты Ито?

Мои кулаки сжались, а в груди кольнуло оттого, что придётся в один и тот же день обрести Лето Красоты и потерять его.

– Ну что ты, что ты… Виноват тот, кто виноват, а не тот, кто рядом. Это всё равно что объесться мороженым и слечь с ангиной, а обвинить в этом продавца пломбира. Нет, внук, в ссорах мамы и папы виновата она.

– Она? Кто? – побоялся я произнести имя девочки.

– Она, – кивнул дед на место, где недавно была суповая лужа. – Она спрятана вон там, под полом. Я храню её пламя всю свою жизнь, а после меня продолжишь хранить ты, раз папа твой отказался.

Я почесал макушку, вспоминая, что слышал что-то о стариках, потерявших рассудок.

– Деда, давай врача вызовем?

– Сумбурно объясняю, да? Думал, что позже расскажу, но раз уж наступило Лето Красоты, ты увидишь её сегодня.

Дед перевернул свою клюку, снял защитный набалдашник и появившимся крюком поднял плитку с пола, потом ещё одну и ещё. Теперь я увидел крышку люка, а заодно и понял, куда утёк весь пролитый суп.

Дедушка рассказал мне, что наша семья, род Накамура, вот уже пять столетий следит за тем, чтобы синее пламя этой свечи не погасло. Что предки Накамура дали обет на крови охранять огонь всю свою жизнь. И что из-за этой свечи мои родители не могут найти общий язык. Отец отказывался верить в древнюю легенду и кровную клятву. Он хотел жить в большом городе и путешествовать, а не следить за огнём, собирать воск в банки и складировать их.

Дедушка ткнул в старую гравюру, висящую над ступеньками лестницы.

– Вот они – четыре самурая. И один из них – твой предок. В тебе его кровь, а значит, и его клятва.

Я не мог отвести взгляд от картинки, которую всё детство считал украшением из мебельной лавки.

– Деда, а что случится, если свеча погаснет?

Тут у старика случился новый приступ, и задавать новые вопросы я зарёкся. Если есть клятва, значит, есть долг.

В отличие от отца, я не нарушу данное самураем Накамурой слово. В отличие от отца, я исполню клятву самурая.

* * *

Секрет, который горел синим пламенем у меня в кухонном тайнике, не давал покоя. Секрет этот выжигал изнутри. Стали болеть рёбра, и школьный врач посоветовал дедушке отправить меня на обследование. Врачи поставили диагноз гастрит. Полыхало в горле и в желудке с такой силой, словно я сам проглотил полыхающую свечу. Пришлось пить одни лекарства, потом другие, потому что первые не действовали.

Спустя пять лет, когда мне было шестнадцать, осложнение старой болезни и «побочка» от лекарств сказались на мне ночным приступом. Проснувшись в час ночи, я ощутил, что горит не горло и не живот, а спина. Мне снилось, что всё вокруг полыхает, что мы с дедом сгораем заживо и синий огонь запертого в подполе секрета пожирает нас, вырвавшись на свободу.

Я встал с футона и обнаружил, что подушка и простыни покрылись чёрным. Чем-то склизким вперемешку с кусочками трубчатых костей. Первое, что пришло в голову, – я убил какую-то птицу и сожрал её. Но почему кровь у неё чёрная? Может, это была каракатица?

Я пошёл в спальню к дедушке.

– Дед… Дедушка, проснись.

– А?.. – сонно откликнулся он. – Хатиро? Что, желудок?

– Кажется, я сожрал каракатицу или дрозда…

– Что? О чём ты говоришь?

– У меня по простыням что-то… размазано.

– А, ну… такое с юношами бывает в твоём возрасте. Это нормально. Возьми чистые простыни.

– Деда! Я не про то! Там что-то чёрное! С костями!

Теперь он наконец включил ночник и сел на футоне. По его глазам я понял, что он увидел нечто страшное. Сам посмотреться в зеркало я не додумался.

– Что? – спросил я.

– Идём.

И он потащил меня прочь из дома. Мы оба были в пижамах и без обуви, когда оказались во дворе.

– Только не ори, – велел дед, – нельзя тревожить сон соседей. Это неуважительно.

Решив, что он будет изгонять из меня злых духов, я плотно прижал к губам ладони и кивнул. Но, кажется, это я проделал зря.

На моих глазах дед отрастил чёрные крылья, а его красный нос вымахал на полметра и почти ткнул меня в лоб. Появившиеся жёлтые когти обвили мои предплечья, и, оттолкнувшись второй лапой (!) от земли, дед взмыл в небо, унося за собой и меня, болтающегося без чувств послушной молчаливой тряпочкой.

* * *

Раньше понятие «семейное гнездо» носило для меня чисто абстрактный характер. До тех пор, пока я не оказался внутри сплетённого из веток лукошка. Ещё оставался крохотный шанс, что всё случившееся – мой кошмар, но здоровенная чёрная птица обернулась и окинула меня взглядом из-под морщинистых глаз деда. Я был готов отключиться снова, но птица начала говорить, а это показалось мне интереснее, чем впадение в забытье.

– Дыши, Хатиро, просто дыши, – вырвались слова из клюва птицы. – Почувствуй, как свеж поутру наш лес.

– Кто ты? Дедушка, кто ты такой?

– Я тот же, кто и ты, Хатиро.

– Дедушка, нет! Я не такой! Не хочу огромный красный нос! Мне и так подростковых проблем хватает! Вот прыщ на ляжке. И почему он там? Что вообще делать с ляжкой и прыщом? Он не вымахает, как твой нос?

– Что уготовано тебе природой, Хатиро, то и вымахает. Перестань давить прыщ на ляжке и слушай, когда человек старше тебя говорит!

– Но ты птица, а не человек…

– Нас называют тэнгу. Кто-то считает нас посланниками неба, кто-то – тератологической сущностью.

– Ого! Круто звучит! А что за наука такая, про тера… что-то там?

– Она изучает уродцев.

– А-а-а… А-а-а?! То есть я не человек, да ещё и урод?! И нос у меня вымахает до неба?!

– Ты тэнгу. Тэнгу обучали воинов с древних времён, но мы можем быть опасными и несём беду.

– Ещё бы! Уродства нам мало – так пусть нас ещё и ненавидят!

Я тут же получил дедовским посохом по макушке.

– Это расплата за силу. Мы делаем добро, но рано или поздно оно оборачивается злом. Скажи, разве ты не замечал, что тебе трудно сделать выбор? Купить сливу или взять её просто так? Списать домашнюю работу или получить плохую оценку?

Дед решил пнуть меня по самому больному. Не по прыщу и не по учёбе. Он добавил:

– Пригласить на свидание девушку или попусту её ревновать к каждому прохожему?

– Девушку? Ты про что? Нет у меня девушки!..

Тэнгу вздохнул:

– И не будет, если ты не видишь летом красоту и не замечаешь красивое лето.

– А-а-а! Хватит! – схватился я за волосы, зарыдав, как младенец, выброшенный из гнезда людей и упавший в гнездо тэнгу.

– Перестань орать! Это невежливо!

– Мы в лесу! Тут никого нет!

– Ошибаешься. Тут есть все, и их даже больше.

– Почему только сейчас ты решил рассказать мне, что я…

– Ёкай, – произнёс дед именно то, что я боялся услышать.

– Ты говорил, что я предок самурая! Гравюру показывал! А сегодня я уже ёкай!

– Каждый в роду тех четверых ёкай в том или ином виде, а их, как тебе известно, сотни и сотни.

– Что?.. Все самураи стали демонами?

– Не они. Их потомки.

– Но почему?

Он вздохнул тем особым вздохом, с каким родитель смотрит на успеваемость плетущегося в хвосте, но любимого чада.

– Свеча, Хатиро. Мы храним огонь свечи уже пять столетий. Всё началось в тот день, когда самураи подожгли сто свечей, решив сыграть в игру. Они читали кайданы, страшные истории из свитка, пока не осталась последняя, сотая, история и сотая свеча. В тот день произошло несчастье, Хатиро.

– Какое? – спросил я, будто всего рассказанного для полноценного несчастья было мало.

– Не знаю, внук. Ты выяснишь это сам.

– Я?! А почему не ты? У тебя и крылья, и когти, и нос, – покосился я на пупырчатую жердь. – Давай я помогу, а выяснишь ты сам.

– Не смогу, Хатиро, – поник он. – Никто не смог. Ни один наш предок.

– Почему?

– Потому что только ты встретил её.

– Кого?

– Лето Красоты.

* * *

Вот такой вышла беседа с дедом в ночь перед Обоном.

Днём ранее Нацуми призналась, что видит призраков. Мы разговаривали с ней про мёртвую или сбежавшую учительницу Хагу Рику, а ещё Нацуми увидела за моей спиной мёртвую сестру отца с перерезанным горлом. Я же целился стрелой в её сердце, но не понимал, хочу я быть с ней или меня просто бесит, что этого хотят другие. Я не знал, как рассказать обо всём Нацуми, и боялся, что мой пубертат обратит меня в тэнгу и, целуя её, своим шнобелем я проткну ей глаз.

Не знаю, что послужило причиной – то, что дед мой тэнгу и я рано или поздно стану им, признание Нацуми в её способностях или приезд моих родителей, которые поругались в первые же полчаса, как переступили порог дома дедушки, – но на следующий день я снова оказался у Нацуми.

В гнезде, когда дед вывалил на меня правду, я спросил его:

– Лето Красоты, дедушка… что ты имеешь в виду?

– Чувства, Хатиро, – вздохнул он. – Те, о которых мы не говорим… Мы, предки самураев, обращённые в тэнгу, забыли, что означают понятия любви «аи» и «кои». Кои только желает, в то время как «аи» всегда отдаёт.

Внутри меня борцы сумо Аи и Кои боролись, держа друг друга за маваси[76]. Я не понимал, желаю я быть с Нацуми или желаю ей счастья с другим. В такие моменты я кричал, срывался и ненавидел Нацуми за то, что Лето Красоты выпало на мою долю. Но стоило мне расстаться с ней больше чем на одну ночь, и я начинал тосковать и жаждал её увидеть.

– Твои крылья, Хатиро, уже начали расти. Это их след остался на простыне. Отсюда и чёрная слизь. Проклюнутся полностью – тогда ты поймёшь.

– Что, дедушка? Что пойму?

– Для чего тебе, собственно, нужны эти крылья.

* * *

Прогулка с Нацуми на Обон прошла просто ужасно! Мы поругались. У меня всё время чесался нос. Как назло, в одной из лавок попались маски тэнгу. Их создатель совершенно точно не знает, как мы выглядим. Увидел бы разок моего деда – до конца жизни бы запомнил, как лепить тэнгу!

– Нацуми! Дурацкий белобрысый парень! Дурацкое письмо! – выдохнул я, прекратив чесать спину между лопаток о торчащие в ванной крючки для полотенец. – Я никакой не тэнгу! Не нужны мне эти дурацкие крылья! И Нацуми мне не нужна!

Когда я выкрикнул про Нацуми, в районе правой лопатки раздался пугающий треск, и я был уверен, что именно такое ощущение испытывает человек, сломавший руку. Вцепившись зубами в полотенце, я издал стон и вой. «И почему от девчонок столько боли? Не могу даже имя Нацуми произнести, чтобы кость не треснула!»

На этот раз хватило одной только мысли, чтобы у меня «треснула» кость справа.

– Хватит!.. Прошу!.. Не надо!..

Я полз по полу ванной, чувствуя, как по спине сочится что-то тягучее. Чёрные капли скатились к ладоням, я поскользнулся, ударился носом об пол и взвыл от боли. А потом кончик носа остался на полу, тогда как лицо отъехало сантиметров на десять.

На пальцах чёрное смешивалось с красным. Задыхаясь, я тем не менее смог выбить ногой сёдзи. Лёгкие с трудом наполнялись кислородом, пока я заставлял себя успокоиться и просто дышать. Раз дед пережил такое, то и я переживу. Я посмотрел вниз. На летящие в чёрном месиве, в таком же, как жижа на моей спине, алые точки – капли крови, льющиеся из ноздрей.

Я посмотрел в небо. Свечи внутри фонариков отправляли послания предкам. Закрыв глаза, я прошептал:

– Предки моего рода, прошу, дайте подсказку. Зачем я становлюсь тэнгу? Зачем я подружился с Нацуми? Кто она мне?.. А я? Кто для неё я?

Один из предков, видимо, сжалился надо мной, отчаявшимся отроком, и дал ответ на мою мольбу. Один из фонариков залетел в сёдзи. Он был не красным, как все остальные, а голубым. Его бок украшал рисунок самурая, на голове которого были шлем и маска. Я вытянул руку, но фонарик скользнул выше ладони. Купол ударился о ширму из бамбука, огонь свечи коснулся дерева, и вокруг меня стало невыносимо светло… горячо… и почему-то тихо.

* * *

Следующее, что я помню, – это как открыл глаза, лёжа на земле. Дом деда полыхал. Он был охвачен огнём, словно сам стал фитилём свечи.

Рядом со мной возвышалось что-то белое. Это белое рычало, а когда я открыл глаза и попробовал встать, оно обдало меня рыком из распахнутой пасти.

– Она там, – ответило белое, и я наконец-то рассмотрел, что это волк. – Она спасает свечу Накамуры, а не ты.

– Она?..

– Нацуми. Она в доме. Борется за синий огонь внутри алого.

Может, я всё ещё не пришёл в себя, но голос у волка был точь-в-точь как у парня в белом кимоно на Обоне. Я сразу понял, что он ёкай, и не ошибся.

У меня задрожали коленки, но я вскочил на ноги.

– Нацуми!..

Волк сбил меня опять с ног, ударив лапой.

– Ты не готов, ты выдашь себя.

– Мой дедушка! Он там! Нацуми! Дедушка!..

– Он мёртв, – ответил волк.

– Нет! Не надо! Помоги Нацуми! Почему ты просто смотришь?!

– Её перерождение – её путь. Каждому выпадает пережить боль.

– Мне нужно к ней! Отпусти!

– Посмотри на себя: слева – половина крыла, справа только прорезалась кость. Ты ещё не тэнгу.

– Кто ты такой? Кто?!

– Зови меня Оками.

– Ты оборотень! Ёкай!

– Как и ты… А сейчас уходи.

– Нет! Я не брошу Нацуми и дедушку!

– Дедушка умер. Я заберу… Нацуми. Найдёшь меня, когда будешь готов.

– Боги, там же свеча! В тайнике! Свеча!!!

– Уже нет, – ответил волк.

И тут я увидел, как волосы выбежавшей из дома Нацуми горят синим пламенем. Пожарные схватили её и затушили огонь одеялом.

– Твоя свеча потухла, – констатировал оборотень.

Не знал, что можно столько потерять за один вечер, сколько потерял я. Умер дедушка, сгорел дом, погасла свеча, я больше не был человеком и вот-вот потерял бы Нацуми.

– Это… она?.. Она меня вытащила?

– Да, – ответил волк. – И отказалась уходить без свечи.

Теперь я без его помощи рухнул на землю.

– Нам конец, оборотень! Без свечи этому миру конец! Чума, радиация – я не знаю, что будет, но оно уже началось!

– Есть ещё одно пламя, – ответил волк. – Твоя свеча была запасной. Есть сотая свеча… А теперь уходи. Делай, что я говорю, улетай в лес. Вернёшься, когда станешь тэнгу.

– Но у меня нет крыльев…

Волк обернулся человеком, и я снова узрел его лицо – слишком красивое и тонкое для убийцы. А именно убийцы и становятся оборотнями.

Оками произнёс, сузив серые глаза:

– Крылья окончательно прорезаются в первом полёте.

Он взял меня за кисть и ступню, словно я вешу как клочок его меха, раскрутил вокруг своей оси и запульнул меня в сторону лесной чащобы. Сначала я орал, потом падал, а потом орал, потому что больше не падал. Я летел.

16. Хатиро

Погасить искру тыквоголового красавчика

И Нацуми летела тоже. Она падала и кричала. Мы падали вместе, а потом вместе взлетели. Я пытался держать её когтями со всей нежностью, на какую способны мои лапища.

Внизу под нами остался Оками. Он держал на руках девушку без сознания. Ту самую, которую мы видели на Обон в гостях у родителей Нацуми.

Я посмотрел на Нацуми, вниз. Она перестала вырываться и дёргаться и теперь пыталась дотянуться до колчана со стрелами.

– Не прострели грудную клетку. Стреляй меж глаз, если хочешь убить.

– Хатиро?.. Хатиро! Что происходит?

Что ж, придётся поговорить. Придётся мне опустить её. И для этого я уже свил гнездо сутками ранее.

В гнезде моё перевоплощение полностью закончилось, и я отправился туда, откуда доносился шёпот Нацуми. Я буду слышать его всегда и везде. И найду её всегда и везде.

Никогда не думал, что мои повадки станут походить на повадки курицы-наседки, но именно так я себя и повёл, как только опустил Нацуми в гнездо. Мне тут же приспичило поправить несколько торчащих прутиков и примять сухую траву для мягкости. Казалось, если я этого не сделаю, мир перестанет существовать. По крайней мере, мир тэнгу.

Я почувствовал, как она прикоснулась к моим крыльям, подойдя со спины.

– Хатиро… Всё хорошо, это всё тот же ты, просто с крыльями.

– А ещё с когтями и метровым носом!

Я резко обернулся, но, к своему спокойствию, увидел, что лицо Нацуми так же безмятежно, как в те дни, когда в наш город пришло то самое лето. До этого было обычное лето. Просто лето. Ничего красивого в нём не было. Пока не появилась Нацуми.

Ничего не сказав, она приблизилась и обняла меня, уткнувшись в шею горячей щекой.

– Я рада, что ты не пострадал в пожаре.

Продолжая стоять истуканом, я боялся шелохнуться. Я никогда раньше не обнимал девушку. Тем более не обнимал девушку крыльями. А ещё не обнимал девушку, которая нравится мне, хоть я и придурок рядом с ней с тараканами в голове Аи и Кои.

– Ты прочитала письмо… в красном конверте? – спросил я, мечтая, чтобы ответ её прозвучал мне в шею и я ощутил сонной артерией вибрацию её голоса и ускорившийся бег крови.

– Оно со мной. Здесь, – коснулась она кармана возле груди.

Нацуми рассказала про Касуми, её шрамы, мышей, кукол и маску. Про Оками, которого считают убийцей тренера. Про то, как следователи Нобутака и Симадзу открыли пальбу в доме Куроки. Про то, что никто не знает, где искать потомка самурая Кудо и когда снова нападёт Призрачный самурай. Про то, как кого-то съели мыши, а кто-то летел на стреле. Я бы слушал и слушал её. Всё смешалось в один прекрасный шёпот губ Нацуми, превратилось в тёплое пятно на моих перьях. С перьями слышать Нацуми я мог всем телом, считывая колебания её особенного голоса.

– Я написал тебе, что… я ёкай тэнгу. Вот в чём я признался.

Она отстранилась и потрепала меня по плечу, как я треплю парней после удачно забитого мяча в баскетболе.

– Прости! Забудь! Ну, о том, что я что-то решила там про чу-у-увства, – протянула она с насмешкой.

– Но…

– Нет, Хатиро! – отмахивалась Нацуми, улыбаясь и прикрыв глаза. – Я не о том подумала. Какие могут быть записочки и любовьечки, когда ты летаешь?.. Оками – волк-оборотень. Касуми повелевает мышами. Я вижу мёртвых и предчувствую смерть. А ещё есть Чиби. Хоть он нормальный! Обычный двухвостый кот бакэнэко.

– Нацуми, я…

Но она всё тараторила и не давала вставить ни слова. Без пауз перешла на историю о четырёх самураях, об игре, которую они начали. И ещё она сказала, что Оками знает монастырь, где можно найти упоминания о том монахе, который вырубил свечи из воска. Её монолог занял час. Я не перебивал.

Кажется, она не заметила, как я слетал к роднику, чтобы принести ей воды на широком листе. Нацуми жадно выпила воду и вытерла рукавом губы, стараясь отдышаться. Теперь она замолчала. Выдыхаемый ею воздух сорвал несколько пушинок с торчащих на дне гнезда ветвей. Я поймал их клювом и уплотнил в новой щели, притоптав лапой.

– Ш-ш-ш! – прижала она палец к губам и мягко опустилась ухом на дно гнезда. – Нас кто-то слышит.

Я посмотрел в небо и увидел облачко ночных комаров. Их носы были не короче моего. Насекомые рыскали в поисках еды, но я никогда не видел таких огромных, размером с кулак.

– Нацуми, они вон там, сверху, – ткнул я кончиком пера в стаю, боясь шевельнуться.

Она плотнее прижала ухо.

– Нет, снизу.

– Сверху!

– Снизу.

– Сверху!

В этот момент стая комаров ринулась на нас с Нацуми. Но ровно в то же самое время нас атаковали и снизу. Бросившись к Нацуми, я сложил крылья зонтиком над нами и прижал голову к плечам, закрыв её от комаров и атакующих… стрел, вырезанных из травы. Нацуми попробовала натянуть тетиву лука, но что смогут её стрелы против града, выпущенного, по ощущениям, минимум пятью лучниками?

– Кто нас атакует?! Кому мы нужны?!

– Они бьют по комарам! В лесу кто только не живёт… Видела бы ты быков уси-они[77] с клешнями краба вместо ног!

Одна из стрел воткнулась в жёлтую кожу моего когтя. Сжав зубы, я выдернул её клювом. Нацуми схватила меня за плечи, и её глаза блеснули голубым светом.

– Хатиро, тебя ранили!

– Не сильно. Но долго крылья не выдержат.

– Держись, Хатиро! Улетай, как сможешь!

– Нацуми!..

Но я не успел поймать её, да и крылья – это не руки. Нацуми разбежалась и спрыгнула с края гнезда. Я видел, как она выдернула несколько стрел противника, натянула тетиву и выстрелила ими в ствол дерева, сделав подобие лестницы для себя.

– Мы не враги! – услышал я её голос. – Перестаньте атаковать!

Когда Нацуми вступила в бой с противником, которого я всё ещё не видел, град из стрел прекратился. Замахав крыльями, я сбросил воткнувшиеся пики и сорвался с гнезда камнем следом за Нацуми. Она увидела меня и ударила ладонями себе по плечам. Я понял, что она хочет сказать, подхватил её когтями за плечи и понёсся следом за лучниками.

Их оказалось всего трое. Каждый из них был одет в традиционную одежду монахов терракотового цвета.

– Монахи! – кивнул я Нацуми, лавируя между деревьями. – Монахи атаковали комаров! Почему они убегают?

Нацуми схватила пальцами летевшую в меня стрелу и отправила её обратно.

– Догоним – и спросим!

Монахи передвигались по земле. Их укрытием были деревья, и я сразу понял, что они стремятся в чащобу, где я не смогу махать крыльями. Когда пришло время прижать крылья к телу, я отпустил Нацуми одной из лап, используя теперь свободную как толчковую.

– К скалам! – услышал я голос Нацуми. – Нужно гнать их к скалам! В тупик!

Стрелы Нацуми и поваленные мною деревья отрезали монахам путь на север, и они устремились к горному хребту. Стрелять перестали, у них кончились стрелы. Но не у Нацуми. Она превращала в боевое острое копьё всё, что видела, – ветви деревьев, твёрдые орехи.

Один из выпущенных из лука орехов попал в голову монаху, сбил его капюшон, и мы с Нацуми увидели парня не старше нас, с неестественно вытянутой головой. Точнее, затылком. Как будто на шею ему водрузили баклажан толстой стороной к спине. «А что, у всех сущностей что-то должно торчать?» Меня порадовала мысль, что мой нос – не самое «торчкастое», что может быть.

– Нурарихён! – вспомнил я изображение в книге в доме дедушки.

– Опасный?

– Ну… это…

– Кто?

– Верховный демон-ёкай. Может превращаться в человека.

Скала, куда мы гнали нурарихёнов, приближалась. Всего десять секунд, и я в неё врежусь. Снова толкнувшись от ствола дерева, я резко затормозил и отпустил Нацуми. Она сделала два кувырка и осталась на земле, приняв боевую стойку лучницы.

– Они заманивают нас, Нацуми! – предупредил я её. – Не мы гоним их к скалам, а они ведут нас за собой!

Три спины в терракотовых одеяниях стремились успеть добежать до пещеры.

– Не успеют!

Стрела Нацуми ударилась в нависающий валун. Раздались треск и грохот, и валун перекрыл вход в пещеру. Монахи не стали пробовать обойти его и вскарабкаться, у них бы всё равно ничего не получилось.

– Бросайте оружие! – приказала Нацуми. – Или я всех вас убью!

Я расслышал, как дрогнул её голос на слове «убью». Одно дело – угрожать, а другое – в самом деле кого-то убить. Пусть и ёкая. Но теперь мы с ними были на одной стороне (по крайней мере, одной ногой точно), в мире духов и демонов. Я поспешил к подруге.

– Нацуми, не стреляй! Они верховные! И они такие же, как мы!

Она огрела меня взглядом, полным недоумения.

– А верховным, значит, можно стрелять в нас? Они ранили тебя! А могли и прикончить!

Нашу полемику прервал тот самый нурарихён без капюшона:

– Мы стреляли не в вас, а в атакующих демонов. Они повсюду в священном лесу.

Нацуми направила стрелу вниз.

– Что вам нужно?

– Мы должны были привести вас сюда, чтобы спасти, – ответил нурарихён.

Хоть он и ёкай – в отличие от меня, никакая наука об уродцах его не изучает. Скорее, изучала бы наука о красавцах. Что за несправедливость! В книге дедушки нурарихёны выглядят противными стариками с огромной башкой в форме тыквы, а этот совсем не такой! Лицо его – чуть треугольное, глаза – огромные, цвета зелёной бутылки, нос (моя больная тема до конца жизни!) – короткий и вздёрнутый. Худой, а ноги длинные. Если бы не голова-тыква-баклажан, он был бы на десятку, а так – на девять и девяносто девять. Кажется, мне пора начать посещать лекции «Как ёкаю научиться ценить себя».

Он не сводил взгляда с Нацуми.

– Меня зовут Акио.

– Мою кошку тоже зовут Акио, – вмешался я.

Прекрасно! Ещё и его имя означает «герой»!

– Нет у тебя кошки, Хатиро.

– Да, нет! Но будет! И не кошка, а крыса! Я назову свою крысу Акио! – Я ткнул крылом в красавчика. – Такую же крысу, как ты! «Спасти» – кто так спасает? Проткнули мне лапу, крылья помяли!

Акио окинул взглядом свой немногочисленный отряд.

– Нас призвал к вам на помощь хранитель леса.

– Не нужна нам никакая помощь! У нас всё под контролем!

– И Призрачный самурай?

Акио продемонстрировал ворох моих чёрных перьев.

– Ты оставил слишком много следов, тэнгу. Совсем птенец. Не знаешь леса. Не знаешь обрядов и традиций.

Я выхватил охапку своего «подшёрстка» и принялся втыкать потерянное на место. Нацуми продолжила разговор:

– Призрачный самурай? Он здесь?

– Он движется к храму. Как вы, потомки самураев.

Я выронил все перья, а Нацуми пальнула стрелой в землю. Акио захотел помочь выдернуть стрелу, и их с Нацуми руки коснулись друг друга. Пришлось раздвинуть одного влево, другую вправо и попытаться выкорчевать стрелу самому. Но Нацуми не оценила мои (похоже, бесполезные) потуги поднять с земли её стрелу, которую может выдернуть только сам лучник. Она не сводила глаз с Акио.

– Ты знаешь про храм? И про потомков?

– Пришла пора завершить игру в сто свечей. На кону ваши жизни.

– Почему мы стали такими? Почему Хатиро превратился в тэнгу, а Киро стал волком? Почему Касуми управляет полёвками, а я вижу мёртвых и предчувствую смерть?

– Ты делаешь кое-что другое, – сверкнул взглядом нурарихён.

– Что?.. Что ещё я делаю?..

– Повелеваешь воском, из которого…

Я прервал его, потому что воском здесь повелевал я один.

– Не Нацуми хранила свечу пять столетий, а я. Мой род. Мой дед погиб, спасая её.

– Нацуми чуть не погибла, спасая тебя, твоего деда и свечу. Древние знали, что такое может случиться. У тебя была не сотая свеча.

Из меня рвались необъяснимая агрессия и злость. Я презрительно посмотрел на красавчика.

– Сколько можно носиться с этими свечами?! Я сам её потушу! Сам потушу вашу сотую свечку! И буду тушить её, пока она прахом не станет!

Для наглядности я растолок когтями белый гриб, и он выпустил облако спор.

Акио поднял на меня глаза с тем же голубым отблеском, какой я заметил в гнезде в глазах Нацуми. Его голос звучал отрывисто и быстро, как у приговорённого к смерти с петлёй на шее, который пытается успеть во всём признаться.

– И выпустишь самое страшное зло, какое видел этот мир.

Я схватился за голову.

– Ну тогда зачем мне её тушить-то?! Я и не собираюсь! Пусть ещё погорит пятьсот лет!

– Боюсь, – ответил Акио, – у неё нет столько времени. Потомки самураев никогда раньше не находили друг друга. Ваша судьба – быть здесь. И тот, кто охотится на вас, идёт по вашему следу. Или вы победите его, или он вас.

Нацуми инстинктивно схватилась за свои остриженные синие волосы и покраснела.

– Так ты очень красива, Нацуми, – улыбнулся ей Акио. – Так ты стала сильнее.

– Спасибо, – покраснели её щёки ещё сильнее.

– Ну хватит! – ударил я крылом себя по лбу. – Может, и нет никакого Призрачного самурая! Всё ты наврал!

– Верховные не врут, – поклонился Акио.

Мне стало неловко и стыдно. Всё равно что директор магазина кланяется мальчишке, взявшему с полки и съевшему конфету, не заплатив, произнося: «Красть нехорошо, малыш». Рядом с Акио я ощущал себя глупым и вороватым. Как будто мне было мало Оками с его белоснежным загривком, теперь ещё этот тыквоголовый! Н-да, вздохнул я, не повезло Нацуми, что вокруг неё сплошь такие женихи: псина-оборотень, тыква-монах и красноносый с биполярными настроениями.

И надо было мне сказать Нацуми, что я признаюсь ей не в любви! Ведь я, надеюсь, нравился ей. Она ждала признания, но я сказал, что отношусь к ней как к сестре. Никогда не прощу себе тех слов! Я потушил огонь в её сердце, и запасного у нас с Нацуми не было. Теперь в панике я пытался потушить искру каждого, кто приближался к ней.

– Идёмте, – махнул рукой Акио. – Мы отведём вас в храм священной рощи. Вас уже ждёт хранитель леса.

Нацуми закинула колчан со стрелами за спину.

– Кто он? Кто отправил вас нам на помощь?

– Верховный оками, которого ты знаешь как Сато Киро.

– Откуда он знает, где храм?

– Его привела память рода. Волчья память той ночи, когда он принял свою судьбу через страдание.

Я фыркнул:

– Почему так много негатива? Всё время страдания и боль, все умирают рядом с нами! У Нацуми отец захлебнулся супом, а мама не видит её в упор. У меня дедушка умер, а родители не могут побыть со мной рядом даже полчасика. Отец Касуми исполосовал фарфором её лицо, а мама пролежала в забытьи шестнадцать лет. Киро выдернули руки и ноги в приюте, и он убил своего учителя. Почему нам выпало всё это?

Спрашивал Акио я, но, отвечая, он смотрел на Нацуми. И я точно знал, что он что-то скрывает. Он боится расстроить Нацуми, потому что у него заискрило в одном месте! Припрятал бы он свой фитиль, пока я «случайно» не саданул ему туда когтями!

Акио ответил в привычной уважительно-скрытной манере:

– Всё это последствия игры. И решений ваших предков.

17. Оками

Шаровая молния, луна и волчий вой из бури

Как только губ Касуми коснулись капли живой воды, глаза её распахнулись. Пусть маска всё ещё закрывала половину лица, я точно знал, что она смотрит прямо на меня. Грудную клетку Касуми наполнил глубокий вдох, кожа порозовела, синий цвет губ сменился алым, когда она прошептала:

– Хочу снять… это…

Её рука поднялась к лицу и прикоснулась к горнолыжной маске с покрашенным чёрной краской стеклом.

– Мои глаза больше не видят так, как глаза людей. Но я хочу, чтобы ты видел меня, Оками. Когда посмотришь на меня, ты увидишь моё лицо, а не чёрное пятно.

Я ответил:

– Во мне чёрных пятен в тысячу раз больше, чем одно твоё. Не обманывайся, Касуми. Я не белый и не пушистый. Я оборотень. Ты знаешь, что это значит.

– Значит, ты…

Я повернул голову и посмотрел прямо в то место на маске, где должны быть её глаза. Никакая маска не спасёт от правды.

– Да. Я убил человека.

– Ода-сан был прав?

– Я убил Гэ Тоси-сенсея. Единственного, кто дал мне шанс перестать чувствовать себя калекой на костылях.

Она вскочила на ноги.

– Мне всё равно! Всё равно, что ты сделал! Пока жила с именем Мэй, я чувствовала, что проживаю чужую историю. Настоящая я – здесь, рядом с тобой. Ради тебя я готова умереть!

– Касуми… не говори так…

– Про то, что я люблю тебя, или про смерть?

Невидимый подшёрсток вздыбился по всему телу, несмотря на то, что я был сейчас человеком.

Касуми приблизилась на расстояние меньше метра и сдёрнула с глаз горнолыжную маску. Впечатавшиеся следы расчертили её кожу красными рытвинами. Шрамы от ударов осколком тарелки сделали её лицо похожим на мордочку полёвки. Распахнутые глаза уставились на меня. Их уголки наполнились влагой. Слезами, внутри которых светился голубой огонёк.

– Касуми-сан, – произнёс я, надеясь, что не обижу её, но уважительное обращение вырвалось само собой, к тому же я ещё и поклонился, – ты юная, совсем молодая девушка. Твой муж должен быть надёжным и заботливым. Он не должен быть… монстром.

– Мне решать, кем он будет!.. И… – потупилась она, – тебе тоже… Тебе решать. Как и любому, кому признаются в любви.

Я вздрогнул. Я был готов убить тысячу ёкаев, сразиться с якудза, но точно не был готов к признанию в любви.

Касуми была прекрасна. Если я что-то понимал в красоте, то она была замечательной – нежной, заботливой, смелой. Она умела видеть своей верой, открытым сердцем, не лишившимся способности восхищаться. Но своё сердце я давно похоронил. Может быть, вместе с Гэ Тоси, может быть, с моими родителями, а может быть, с подростками, покалечившими меня в детстве. Может быть, это всё было нужно, чтобы я стал тем, кто я сейчас. Но я точно не был тем, кто нужен Касуми. Моё тёмное сердце поглотило бы её целиком, не оставив в ней света. Я бы разорвал её душу на куски.

Я смотрел на Касуми, на то, как ветер вздымает слои её воздушного одеяния. Как в лабиринте тканей теряются локоны её волос. Нет, я не мог похоронить такую красоту, не мог лишить её столь необходимого ей воздуха. Киро не был рождён для любви. Я боролся с привязанностью к людям всю свою жизнь, получая от них только боль, нравоучения и уроки. Больше прочих уроков преподал мне Гэ Тоси своим не то танцем, не то боем и молчанием, которым он кричал о боли, о том, что невозможно быть убийцей и кого-то любить. Я чувствовал шкурой волка одиночество Гэ Тоси, пронесённое им через всю свою жизнь.

– Я никого не люблю, Касуми-сан. Никого, – ответил я интонацией Гэ Тоси, уже не понимая, я произношу всё это или он.

Гэ Тоси предрекал мне встречу с девушками. Предупреждал о каком-то выборе. И чтобы этот выбор не делать, я должен отказаться от любви.

Раздвинув пальцами волны волос и юбок, не дававшие ей посмотреть прямо на меня, она бросилась ко мне и обняла обеими руками. Духи леса! Её сердце колотилось опутанной силками птицей. Пусть птица не могла взлететь – пока будет биться её сердце, оно заменит ей оба крыла.

Я не знал, что нужно делать, когда девушка кидается тебе в объятия.

– Ты спас меня, Оками.

– Я отправил тебя в Окуру. Ты могла там умереть.

– Там я стала собой. Стала Касуми. Получила силу повелительницы полёвок. Я спасла маму от болезни. Всё это я сделала бы снова… И я бы снова истратила всю силу, чтобы оградить тебя от полицейских. Если увижу их снова, я их убью!

– Касуми-сан…

– Просто Касуми. Не называй меня Касуми-сан, прошу! Ты никогда не будешь мне коллегой. Ты мой учитель и тот, кого я люблю. Можешь не отвечать. Знаю, ты не обязан любить меня в ответ, но… может быть, ты увидишь, кто я. Почувствуешь то же самое, что чувствую я… Поклянись, что запомнишь: моя жизнь – в твоих руках. Навсегда.

Она говорила и не сводила с меня взгляда. Восходящие потоки трепали её чёрные волосы с красными пучками, похожими на ушки мышей. Я развязал на запястье коричневый кожаный шнурок и обмотал его вокруг её волос, сделав бант.

Но бант продержался недолго, превратившись в узел. Касуми прикоснулась к моему запястью, с которого я только что снял шнурок. Её пальцы дотронулись до красной резинки. Вот и ответ на вопрос Касуми. Моё сердце не станет для неё подарком с бантиком, оно станет для неё удавкой и узлом, который задушит любовь юной девушки.

Я не сразу понял, что сердце, биение которого проникало под мою кожу, играя на струнах-жилах, принадлежит совсем не Касуми. Всё это время, что длилось моё объяснение с ней, я ошибался. Это колотилось не её сердце, а совсем другое, в десятке ри[78] от меня.

Сердце, которое я услышал, принадлежит другой. А я? Кому принадлежу я?.. Нет! Невозможно!!!

Всё моё тело напряглось, и Касуми отпрянула от моей груди. Щёки её были влажными, как и моё кимоно в районе сердца. Оно горевало, что не способно подарить Касуми желаемое. Пальцами я вытер слёзы с глаз девушки, и мы оба повернули головы на всхлип.

Прислонившись к парапету крыши, развалился Чиби. Он кидал в распахнутую пасть попкорн и утирал кошачьи щёки бумажной салфеточкой.

– Мур-р-ржественная Касуми-сан! Мур-р-ржественная девушка!

– Чиби…

Выдохнув, я превратился в волка, не став запускать в Чиби ничего тяжёлого. А хотелось половину крыши в него швырнуть. Ровно столько весит половина сердца Касуми, отданная тому, кто не готов полюбить её в ответ.

Касуми встала на протянутую мной лапу, и я подсадил её себе на спину.

– Пора в путь.

– Ты знаешь куда? – спросила она. – Храм может быть где угодно.

– Но место, где родился ёкай, всего одно.

Всю дорогу, пока бежал сквозь лес, я повторял: «Я никого не люблю… Никого… Я никого не люблю!»

Чиби нёсся впереди, выплёвывая круглые комья фиолетового света. Огонь не трогал растения и не обжигал животных и насекомых. Когда бакэнэко хочет, он может быть полезным, а в лесу полезно иметь вместо фонарика кота-ёкая, освещающего путь.

Я чувствовал, как руки Касуми впиваются мне в шерсть, и слышал, как бьётся совсем другое сердце. Притом очень быстро. Закрыв глаза, я отправил в небо стаю сов, забившихся по дуплам. Их зрением увидел, что мы в лесу не одни, ощутил витающий дух охоты, а точнее – присутствие мощной силы. Это был не ёкай, как я, не демон, как Чиби, и не мононокэ, как Касуми и Нацуми. Это был кто-то выше нас, следующий в иерархии. Аякаси – единственное, что пришло мне в голову. Наделённый сверхсилой дух, способный принимать облик человека.

Из-под лап, ударяющихся оземь, к носу вздымались облачка пыли вперемешку с листвой. Потревоженные светлячки взмывали в небо, но не становились звёздами. Достигнув верхушек поросли, они срывались вниз и прятались в темноте, становясь мраком.

– Оками…

Моя голова вертелась из стороны в сторону с такой скоростью, что Касуми почувствовала нарастающее во мне «бешенство».

– Здесь кто-то есть?

– Аякаси! – ответил я. – В лесу сильный дух аякаси, и он идёт по нашему следу! Призрачный самурай… он знает, он рыщет в поисках храма!

– А как же Нацуми и Хатиро? Они же где-то в этом лесу, совсем одни!

То, что они одни, я воспринял двояко. Вспомнился красный конверт, который я забрал со стола Нацуми и передал ей вместе с луком. Что этот Хатиро написал ей? А что он говорит ей прямо сейчас?

– Аки-и-ио! – разодрал мой вой ночную мглу. – Я призываю хранителей нурарихёнов!

Я опустил Касуми на землю, и теперь она стояла рядом. Вместо маски она перевязала линию крыльев носа и щёк со шрамами чёрной тонкой повязкой с махровым краем. Один из пучков её волос по-прежнему был обмотан моим шнурком с запястья.

Я наблюдал за Касуми. Заглядывал ей в глаза и в душу. Я мог видеть миг, когда она появилась на свет. И её мать. И мать её матери. Послушание, покорность, красота – вот что отличает род Куроки. Художественная одарённость и семейность каждой девушки, последней из которых стала Касуми… Нет, девушка передо мной была воином и только потом художницей, матерью и женой. Я смотрел на переродившегося воина, понимая, что её признание, её любовь – пусть к демону, такому, как я, – и есть тот узел, сдерживающий её силу, могущество которой сейчас неведомо и самой Касуми.

Из темноты появились трое. Ноги молодых парней с вытянутыми головами, чьи затылки топорщились балконами на полметра в длину и были обрамлены волосами цвета молний, не касались земли. Медленно приблизившись, я поклонился нурарихёнам.

– Оками, – поклонился в ответ тот, которого звали Акио. – Переродившийся оборотень, хранитель гор и лесов, рек и озёр, неба и земли нашего края. Мы знаем, кто ты. Знаем, чья душа внутри твоего тела.

– Назови моё имя, Акио! – прорычал я.

Он снова поклонился и ответил, не поднимая головы:

– Киро-сан, чем могу быть полезен?

– Я чувствую присутствие аякаси. Он правда здесь?

– Верно, Киро-сан. И он не просто аякаси. У него физическое воплощение. Он аякаси в теле человека.

– Кто он?

Но ответил не Акио, а Касуми:

– Призрачный самурай. Он сильный и такой же живой, как мы. Он убийца, который напал на меня в Окуре и вырезал катаной по спине имя «Касуми».

Акио поклонился с уважением ей, как и двое его спутников.

– Призрачный самурай… Скоро его демоны выследят неопытного тэнгу, – продемонстрировал Акио чёрные перья.

– Найдите их! – велел я. – Тэнгу и его… спутницу, – не стал я произносить слово «девушку». – Приведите их к скалам священных земель и сопроводите в храм.

* * *

Лес тяжело дышал, выдыхая стайки кричащих сорок.

Пока не стал оборотнем, я не знал, откуда взялся. Но если мог увидеть рождение любой души, то и от видения своего прошлого не был вправе отказаться.

Я жаждал правды. Обыскивал, будучи якудза, дома полицейских, судей, следователей. Шарил по сейфам директора детского дома. Переворачивал погреба и тайники, разбивал копилки. Где угодно могла быть спрятана правда о Киро. А потом эта правда открылась мне вместе со смертью Киро и рождением Оками.

Но правда не дала успокоения. Что-то совсем другое поселилось внутри. Тёмная горошина. Зерно сорняка. Предчувствие смерти…

Сороки обрушились камнем с неба, как мои воспоминания.

Семнадцать лет назад

Если и могло случиться что-то хуже, чем роды жены, заставшие семью путников в дороге, то только разбушевавшаяся гроза, сломанная телега и убитая молнией кобыла. Чёрная туча преследовала супругов. Куда бы они ни сворачивали, к какой бы деревне ни держали путь, гром стоял такой, что женщина не могла расслышать слова своего мужа.

Зато он расслышал вопль от боли начавшихся схваток. Жена рухнула на тюки соломы, и в тот же момент рухнула замертво лошадь. От кобылы пошёл дым, и запахло горелым мясом, когда молния убила животное.

– Держись! – перекрикивал мужчина бурю. – Ну же! Ты должна встать!

– Нет… перестань… – отвечала жена, не понимая, где находится. – Отпусти меня… Или убей! Я готова отправиться к духам!

– Ты не умрёшь! Не сейчас!

Мужчина накрыл молодую жену всем, что могло хоть как-то оградить её от ливня, хлеставшего со всех сторон. Он оставил жене два клинка и заточенное копьё, которое выстругал в дороге.

– Обороняйся! Не дай волкам напасть на тебя!

Сам он бросился через деревья вниз с холма, просто потому что вниз бежать проще. Где и что находится в этих незнакомых местах, мужчина не знал, поэтому он отдал свою жизнь судьбе и карме.

– Если поможете выжить моей жене и нашему ребёнку, я буду молиться вам, боги! Я буду чтить каждый дух и каждую силу этого леса! Прошу, помогите! Дайте знак, что я на верном пути!

Удар молнии расколол надвое тысячелетнюю секвойю. Дерево рухнуло мостом, и на противоположном конце дерева замигали голубым свечением огоньки. Мужчина ступил на дерево и перебрался по нему на противоположную сторону к высоким вратам храма. Там тоже светились огоньки.

– Пустите меня! Откройте! Прошу, помогите! – кричал мужчина, пока монахи не услышали его и не выбежали.

– Путник! Кто ты таков и как оказался в наших краях?

Дрожащий и промокший до костей мужчина упал на колени.

– Моя жена… у неё роды! Прошу, помогите! Наша телега сломана, а лошадь убила молния!

Пара монахов помладше переглянулись, готовые отправиться на помощь, но седовласый остановил их, выставив посох.

– Как мне проверить, что ты не злой дух и не пытаешься выманить нас?

– Дух? Я?!

– Твоя карма, путник… – принюхался старик. – Я чувствую в тебе мрак… темень похуже грозы в твоём сердце. Что ты наделал? Ты вор? Убийца? Преступник?

Продолжая стоять на коленях, мужчина под всеобщий выдох ужаса согласился со всеми выдвинутыми обвинениями.

– Да. Ты прав. Я преступник. – Он говорил всё громче. – И вор, и убийца!

Тут же монахи подняли бунт:

– Пошёл прочь!

– Закрыть ворота!

– Уходи, пока мы тебя не закидали камнями!

Удивил всех тот самый старик, выдвинувший обвинения. Он произнёс, всё ещё втягивая влажный воздух носом, почти вдыхая воды обрушившегося ливня:

– Нет. Ты всего лишь серого цвета. Не чёрного. Говори! У тебя минута! Рассказывай, кого ты убил и ограбил?

Понимая, что единственный шанс – признание, мужчина начал говорить, и голос его был твёрд, без капли дрожи, сожаления или слезы. Его зубы перестали биться от холода. Сейчас он мог спасти жену и ребёнка только правдой.

– Я убил, чтобы спасти Ханако. Я крестьянин, а она дочь хозяина земли. Ей было шестнадцать, когда отец проиграл свою дочь в карты. Он играл с человеком из большого города. Тот часто приезжал в нашу деревню. Он был коллекционером. Покупал предметы старины за хорошие деньги. Хозяин земли хотел, чтобы богатый покупатель из города взял Ханако в жёны, но тот уже был женат. Когда хозяин проиграл богачу, на кону стояло четырнадцать миллионов йен[79]. Ками игры помогали приезжему. Он обыгрывал хозяина в любую азартную игру и в карты, и в кости. Коллекционер потребовал вернуть долг, но у хозяина не было такой суммы. Тогда горожанин предложил взять в уплату долга Ханако – провести с ней одну ночь и лишить невинности, – и отец её принял условие. Мы с Ханако выросли вместе и были влюблены. Она пришла ко мне в ночь уплаты долга и поцеловала, разделась, сказала, что хочет быть только со мной. Мы познали друг друга. Босая, с распущенными волосами и хаори на голое тело, она явилась на ужин её отца и городского гостя и крикнула во всеуслышание, что больше не невинна и не собирается ублажать должника своего отца. Гость, который не получил Ханако, бросил в девушку миску супа и обозвал шлюхой. Ханако ответила, что проклинает тех, кто купил её и продал. Гость кричал, потом вдруг начал кашлять. Он ел суп и подавился, не ожидав услышать ответное слово от женщины, которую считал вещью. Гость хозяина умер. Прямо за столом. Его лицо покраснело, шея раздулась, изо рта закапала пена. Он захлебнулся. Ханако приковали на цепь, а меня избили палкой с торчащим гвоздём. Он хотел уморить дочь голодом. Собакам давал еду, но миски ставил так, чтобы цепь Ханако не могла дотянуться. Я носил ей еду каждую ночь, когда хозяин засыпал. В ночь, когда он напился и крепко уснул, я выкрал ключ от замка Ханако. Мы забрали телегу, в которую я положил из запасов хозяина два мешка риса, одежду Ханако, несколько кувшинов с водой и овёс для лошади. Псы знали, что или они будут сидеть голодные на цепи, или дочь хозяина, которую они стерегут. Они кинулись, покусали мне ноги и разбудили хозяина. Он вбежал в сарай, но я думал, что это свора собак, и выставил вилы… Я убил его. Он упал на спину и умер… Мы скитаемся девять месяцев в поисках пристанища. И везде я боюсь, что люди хозяина отыщут нас и убьют.

Закончив говорить, мужчина повернулся к лесу.

– Если вы не поможете нам, ребёнок и Ханако умрут. Помогите! А меня верните в деревню, и пусть я понесу расплату за содеянное! Я готов вернуться в Окуру! Готов ответить за свои грехи!

Серебряный всполох молнии сорвался с неба и рухнул между старцем и ночным путником. Шаровая молния застыла между ними. Монах не шевелился. Он с интересом смотрел за шаром, пока тот медленно поднимался и пока из-за храмовой стены не донёсся вой стаи волков.

– Ступайте! – велел монах молодым ученикам. – Приведите женщину. Аккуратно, не навредите ей. И дайте ей горного чая.

Мужчина бросился к ногам монаха, вытянув перед собой руки. Он вдыхал воду. Он был готов подставить своё тело великодушному монаху, и лицо, и голову, чтобы тот ходил по нему, как по татами. Он готов был стать его вещью, только бы выжили те, кого он любит, только бы они пережили эту ночь. Закруглённый край посоха опустился к лицу мужчины.

– Поднимись и назови своё имя.

– Да, сенсей! Конечно! Меня зовут Хина.

– Назови имя мужчины, который выиграл Ханако в игру. Как его звали?

– Того, который захлебнулся супом?

– Да. Ты знаешь его имя?

– Конечно, сенсей. Когда жил в нашей деревне, он хвастался, что его предок – самурай. А звали его Ито Тэцуя.

Шаровая молния повисла над монастырём. Она была небесным оком без зрачка, словно следящим за роженицей неотрывно, пристально, въедливо. Ханако разрешилась на рассвете, подарив жизнь здоровому крепкому мальчику. Прижимая его к груди, она обняла своего мужа, прошептав:

– Твой сын… Какое ты дашь ему имя?

Мужчина поднял на руки тёплый кулёк, пытаясь осознать, как их с Ханако любовь могла превратиться в этот комочек счастья. Что за волшебство? Что за таинство?

– Держи, – улыбнулась Ханако сыну и сняла с шеи верёвку с огарком свечи, которую ей передала её бабушка. – Свеча защитит тебя, мой сын.

Отец мальчика улыбнулся, не в силах отвести от него взгляд.

– Я назову его…

Но мужчину перебил вскрик. Ханако увидела шаровую молнию. Та самая «полная луна», сотканная электричеством, замерла в последний раз, после чего ринулась на молодую мать. Закрыв её собой, Хина получил удар тока в спину. Энергия прошла по его костям, костям Ханако и новорождённого мальчика, нанеся ему травму, сделав сухожилия почти водой или желе.

Вбежав в комнату, монахи увидели два мёртвых тела. Стояла гробовая тишина, и только волки выли так, словно больше никогда не увидят полную луну над лесом и выть им осталось только в этот последний час.

Монахи высвободили тело малыша из скорченных судорогой рук его матери и отца. Из крошечных пальчиков мальчика выпал огарок свечи, отданный ему матерью перед смертью. К удивлению монахов, ребёнок закричал, и волки за стенами тут же умолкли.

Огарок свечи поднял вошедший в комнату старик.

– Ребёнок выжил от удара ожившего света луны. А значит, имя ему – Киро – «Господин света».

– Но что теперь делать? Без матери младенец умрёт. Ему нужно её молоко.

Старик закрыл окно.

– Отправляйтесь сейчас же. Через сутки будете на месте. Оставите ребёнка там, где его смогут вырастить.

Старик поднял с пола лукошко, уложил ткань с кровати и оторвал кусок от кимоно Ханако, чтобы младенец чувствовал запах матери. Он приколол записку с именем и вложил огарок свечи на верёвке, но перед тем, как выпустить воск из пальцев, произнёс:

– Мы ещё встретимся, Киро. Ты всегда найдёшь дорогу в край, где родился.

18. Ода Нобутака

Ищейка нападает на след ёкая

– Ода-сан, вы видите метки? – спросила Мико своего начальника, закинула в рот пару пилюль и быстро запила их водой.

Только успокоительные всё ещё помогали ей продолжать дело Сато Киро и его подельников. Всё, что она увидела в доме Куроки, – просто фокусы и истощение нервной системы. Никто не отменял кароси – смерть на рабочем месте, вызванную инсультом, инфарктом, переутомлением, недосыпом и отвратным питанием. Никто не обещал Мико, что на службе будет легко, но не отказываться же от работы, когда работодатель находит тебя сам. Много ли кому так везёт, если на каждую вакансию обычно претендует от двадцати до сотни человек? Мико помнила тот телефонный звонок очень хорошо.

Она росла без отца, и с оплатой обучения помогали все родственники мамы, чтобы Мико получила диплом в Научно-исследовательском институте полиции, обучилась кэндо[80] и тайхо-дзюцу[81]. Ей на счёт приходили деньги на аренду квартиры, питание и обучение. Ещё и лишнее оставалось. Мико просила не присылать столько, но никто из родственников не признался, от кого идут самые крупные суммы. Скромные они были люди. Разве прилично хвастаться? Конечно нет.

И Мико училась изо всех сил, чтобы оправдать доверие. Она, как и остальные студенты, испытывала колоссальное давление и ответственность перед всеми, кто помогал ей. Мико с успехом сдала экзамен для государственной службы и подала заявление в Национальное полицейское агентство. Услышав молитву, боги храма, куда она принесла подношение и оставила просьбу помочь с трудоустройством, сразу преподнесли Симадзу Мико должность в департаменте полиции. Так она стала ассистенткой отдела, прошла через ежегодное повышение и наконец-то добралась до департамента расследования убийств.

На собеседовании, после всех прочих тестов и зачётов, с Мико беседовали два ведущих следователя, кому нужен был помощник – не сильно взрослый, чтобы подстроился под старшего, но уже опытный сотрудник. Следователей звали Нобутака Ода и Иори Иоши. Мико к обоим относилась с уважением, и так как в её анкете не значилось даже единичного отгула, не то что опоздания или замечания, Мико получила предложения от обоих следователей, а это при трудностях трудоустройства в стране всё равно что дважды джекпот в лотерее выиграть.

Мико с уважительным поклоном лично оповестила Иори об отказе, решив работать с Нобутакой, и выбрала она его из-за того, что за сутки до экзамена ей пришла посылка. Внутри лежал кулон. Его синий камень был в форме восьмёрки.

На собеседовании Ода вдобавок спросил Мико про что-то странное.

Звучал его вопрос вот так:

– Мико-сан, чем вы будете сражаться с нападающим, если он не убийца, не вор, не мошенник, не маньяк и даже не хулиган.

– Ничем, – ответила она, – если он не преступник, значит, он невиновен.

– Невиновных не бывает! – воскликнул Иори. – Если у полиции к нему вопросы, значит, виновен!

– Но… что, если полиция ошиблась, господин Иори? В условии задачи сказано, что человек невиновен.

Мико заметила, как блеснули глаза Оды на слове «человек».

– Я вас поняла, – отвечала она теперь только Нобутаке. – Тот, о ком ваша задача, может быть виновен, потому что существует такая вина, – аккуратно подбирала она слова для ответа, чтобы следователи не приняли её за одержимую, – которую возможно доказать только…

Из коридора раздался звонок, оповещающий о начале обеденного перерыва. Иори быстро собрал бумаги, поблагодарил Мико за интервью и довольный вышел из помещения со словами:

– Всё докажем! Всех поймаем! Отличная работа, Симадзу! А теперь обед!

По его довольному выражению лица Мико поняла, что как минимум не провалила тест. Накидывая пиджак, Нобутака задержался возле продолжающей стоять напротив доски с недавней оперативной сводкой от утренней летучки Мико. Он не произнёс ни слова, только покосился взглядом, ожидая, что она закончит начатое предложение.

– Верой, – произнесла она, нервно расстёгивая и застёгивая пуговицы на манжетах спрятанных за спину рук, – верой в то, что существуют иные силы. Где виновны… не люди.

– И вы в такое верите, Мико-сан?

– Никак нет, – дала она ответ, но решила уточнить: – Я знала человека, который верил, и он… погиб. С тех пор я верю только в улики, лабораторные тесты и заключения экспертов! – отчеканила она.

– Я вас понял, Мико-сан. Приятного аппетита, – пожелал он и вышел из кабинета, и только тогда Мико решилась выдохнуть и расстегнуть верхнюю пуговицу туго застёгнутой рубашки.

Мико удивилась, что Ода предложил ей трудоустройство в своём отделе, а Ода удивился, когда Мико выбрала работу с ним, а не с Иори.

Видимо, такова была судьба этих двоих – встретиться, несмотря ни на что. Если Ода уже носил на шее цепочку с огарком синей свечи и верил в то, что в смерти людей виноваты силы посильнее человеческих, то Мико только предстояло это узреть, сделав свой выбор.

Её встреча с ёкаями в доме семьи Куроко не закалила девушку – на что рассчитывал Ода, – а лишь вызвала нервный стресс. Ода удивился уже во второй раз, работая с Мико, что она не подала на него жалобу как на старшего, допустившего потерю оружия, и даже не взяла больничный. Глотая таблетки, Мико явилась в точку сбора, решив не прекращать поиск и поимку Нацуми, Киро, Касуми и Хатиро.

* * *

– Вот. – Ода ткнул в монитор сотрудника цифровой службы безопасности. – Вижу их, Мико-сан. Подозреваемые – на крыше отеля. Ловко ты установила следящий жучок, Мико-сан. Отличная работа!

– Жаль, только один жучок, – вздохнула Мико, проглотив что-то из таблетницы. – Прицепила его на днище колчана со стрелами Ито Нацуми.

– Где Нацуми, там и все остальные.

– Господин следователь, смотрите! – вступил в разговор сотрудник, настраивавший геометку. – Мы потеряли устройство…

Мико отодвинула его вместе со стулом от ноутбука.

– Невозможно! Как это случилось?

– Сами посмотрите, Симадзу-сан. Цифры не врут. Жучок оторвался, и его склевала чайка. Или голубь.

– Как вы это поняли?

Айтишник ответил:

– Вот тут расчёт высоты. Видите цифры? Ваш жучок сейчас летит.

– Жучки летают. Но не «жучки»… – растерялась Мико, понимая, что это может означать.

– Ваша цифровая метка в воздухе. Пересекает город со скоростью девяносто километров в час! – поразился специалист.

Ода добавил:

– Голуби могут летать с такой скоростью, а чайки – почти в два раза быстрее.

– Конечно! Не девушка ведь там летит у вас! Траектория слишком ломаная для авиатранспорта. Метка лавирует между улицами и зданиями, – комментировал айтишник.

Ода и Мико переглянулись.

– Ну да, – поморщила она нос, – девушки не летают! Это невозможно… Установите мне программу на планшет. Я прослежу за чайкой и верну наш жучок. Он на балансе ведомства.

– Хорошо. Желаю удачной охоты на чайку!

И сотрудник передал поисковое устройство с GPS-маячком.

Ода и Мико согласились. Охота у них точно будет. Как минимум на одного волка и всех остальных летающих или ползающих.

* * *

– Мико-сан, позволь я отвезу тебя к дому. Я сам найду жучок.

Ода понимал, что бравада Мико объясняется её характером, упорством, но он не зря задал ей на собеседовании тот вопрос.

– Ты не готова, Мико-сан. Просто ещё не пришло твоё время.

– Не наступило моё Лето Красоты? – усмехнулась она, пока Ода привычно начал растирать рёбра, слыша это имя. – Ода-сан, я хочу поверить в то, что видела. Хочу поймать Киро, который убил своего сенсея. Допросить Касуми, которая ослепла, но продолжает… фокусы нам показывать. Я найду тех, кто сделал это с Касуми, но она должна сказать нам правду! А девчонка Ито? Как она оказывается везде, где ей не место? Эти стрелы, – покосилась она на кисть напарника, которая совсем недавно была проткнута навылет, – может, это вам нужен больничный? Девчонка попала вам в руку.

– К счастью, стрела оказалась очень тонкой. Я таких не встречал. Словно… лазер какой-то.

– Лазер?

– Могу назвать её магической, но ты ведь быстрее поверишь в лазер.

– Послушайте, Ода-сан, я не отрицаю, что эти дети… ведут себя странно. Но всему должно быть объяснение. Кто они? Чего добиваются? Мы не враги им, мы ведь из полиции.

Нобутака сел за руль служебной машины и повернул голову к напарнице. Мико глотала таблетки, запивая их водой. Она заметила, что старший смотрит на неё. Возможно, нужно принимать лекарства незаметно, сохраняя приличия, но Мико было всё равно.

– Врач назначил. Успокоительное. От переутомления и нервного истощения.

Ода вздохнул:

– Я сто раз рассказывал тебе про моего кузена Огаву. Он верил в подобное.

Мико только хмыкнула:

– Доказательства у него были?

– Только его смерть, – ответил Ода. – Его убил ёкай, а не человек. Я никогда не верил в змеиный яд. Посмотри, – опустил он стекло служебной машины. – Ты видишь, что там?

– Город, люди, поезда, здания… Что я должна увидеть? – скрестила Мико руки на груди.

– Если хочешь поймать ёкаев, ты должна увидеть Лето Красоты.

– Я должна увидеть чёрную тучку над домом?! – чуть ли не выкрикнула она, но тут же извинилась: – Простите, Ода-сан.

Он вздрогнул не потому, что Мико обидела его, насмехаясь над смертью кузена, а потому, что он делал всё возможное, только бы тучка не тронула его напарницу.

– Не волнуйтесь за меня, Ода-сан, я не дам себя в обиду каким-то детишкам!

– Может, мы с тобой, Мико-сан, всё это время ловим не того «преступника»?

Она уловила его интонацию:

– Вы сейчас сказали слово «преступник» тем же голосом, как на экзамене сказали слово «человек».

– Вот поэтому я выбрал тебя в напарницы. Ты слышишь тембр и понимаешь разницу.

– У них, – начинала понимать Мико, к чему он ведёт, – у этих детишек… есть кто-то, кого они боятся?

– Это одна из моих версий. Ито Нацуми могла пробить мне хоть сердце, хоть глаз. Они словно не пускают нас в свой мир, понимая, что мы не поможем им. В мире духов полиция людей бессильна.

– Но… мы и есть полиция. Что же нам делать? Перестать гоняться за ними?

– Это как перестать просить сеттера найти подстреленную утку в камышах.

– Только бы нам не стать той самой уткой, Ода-сан! Вы видели, на что они способны!

– Вот поэтому я и предлагаю отвезти тебя домой.

– А ещё назвали меня сеттером! Я уже вижу те камыши! Вперёд, Ода-сан! Мы ведь уже взяли след и не можем прекратить преследование. Оно у нас в крови!

С этим утверждением Ода спорить не мог.

* * *

Они с Мико сменили одежду прямо в магазине, переодевшись в удобную, больше подходящую для похода, и оставили свою служебную форму в багажнике. Ода забрал из дома несколько армейских ножей, и также у них было при себе табельное оружие. Ода зашёл и в комбини, чтобы взять сухую еду. Горячий чай он перелил в термос. А ещё, привыкший к ежедневной газете, на которую был подписан, Нобутака заплатил за свежий номер. Наконец с подготовкой было покончено, и Ода захлопнул багажник.

Но не было покончено с дурными мыслями. Сколько ни отвлекайся на лапшу, проблему решать всё равно придётся. Он обратился к напарнице:

– Договоримся так: если я увижу, что надвигается опасность, ты сделаешь то, что я прикажу как старший по званию.

– Но, Ода-сан…

– Дай слово, Мико-сан! Скажу бежать – и ты побежишь. Скажу спрятаться – и ты спрячешься. И не задашь ни единого вопроса! Это будет приказ, а не просьба, и ты немедленно его исполнишь, как тебя учили.

У Мико не было выбора. Старший следователь мог не проговаривать условия, Мико должна была выполнять его приказы всегда, без всякого предупреждения и договора на берегу. Его слово для неё как младшего по званию было законом, и Мико обязана была выполнить то, что прикажет Ода.

– Даю слово, – поклонилась она, понимая, что таков её долг. – Я выполню приказ.

Спустя пару часов прокладывания тропы через бурелом Ода велел Мико дожидаться его, пока он ускорится и проверит пару троп.

– Побудь здесь, – велел он и скрылся в темноте.

Мико не сводила глаз с метки на планшете с тех самых пор, как они свернули с тропы. Густая растительность цеплялась за шнурки ботинок. В лицо ударялась паутина, которую в стелящемся липком тумане не получалось рассмотреть. Привыкшая к городской жизни Мико держалась изо всех сил, чтобы не вскрикивать и не пищать, будто она неженка.

Она подняла голову к пикам сосен и услышала приближение Оды спустя час отсутствия.

– Вы никого не нашли? – спросила Мико, заметив, какой взъерошенный и дёрганый вернулся Ода.

– Нет, пока никого. Этот лес играет с нами в глупые игры… Точка не двигается? Что с меткой Нацуми?

Мико сверилась с монитором.

– Когда вы ушли, движение было. Сначала резкое и быстрое, потом оно петляло. Продвинулось на пять километров, а сейчас снова остановилось.

Ода помолчал, озираясь.

– Предлагаю передохнуть, поесть и вздремнуть часок.

– Но я не устала! Мы можем идти.

Ода проверял готовность оружия, наполнив обойму патронами.

– Нужна свежая голова, Мико-сан. И отличная реакция. Лес выматывает. А этот – в два раза сильнее.

Мико пригнулась под лишайником и придержала руками ветви, чтобы под ними пролез Ода.

– Огава часто бывал в этих местах. Он верил… во всё, – вздохнул Ода, – в богов, духов, ёкаев. В привидения и ками. Говорил, что ками есть даже в мусорной куче. Что даже тёмное хранит в себе светлое.

– Ваш кузен погиб страшной смертью, Ода-сан. Виновного не нашли, а рядом всё это время проживала Ито Нацуми.

– Она была совсем девочкой. Ей было шесть. Представь, что она увидела ёкая, но ей никто не поверил. А наутро брата вынесли в банках. Ты видела отчёт о смерти Рики Хаги?

– Мельком.

– Ей вырвали глаза и исполосовали ножами или чем-то острым до кости. Убийца наносил удары, и каждый раз его орудие скользило вниз по её черепу, зубам и костям. Первый удар сломал ей три шейных позвонка, и она умерла мгновенно. Пока падала, получила все остальные удары и лишилась глаз. И что это за сила? Люди не способны на подобное.

– Я читала, что женщина не умерла, выпав из самолёта с высоты почти сто километров. Мужчина облучился двумястами тысячами рентгенов и выжил при смертельной дозе в сто рентгенов. Люди переплывают реки при нулевой температуре, перепрыгивают заборы высотой в пять метров. Когда подключаются резервные силы, организм способен на многое. И это доказано.

Ода чувствовал, что Мико не случайно сделала акцент на слове «доказано», ведь, если Хагу убил ёкай, как и старшеклассниц и стукача, кого Ода собирается отдать под суд? Чёрную тучу? Ласку с серпами вместо когтей? Старика с глазами на ладонях?

– Мы можем арестовать Сато Киро, – будто прочитала его мысли Мико. – Он убил Гэ Тоси-сенсея и во всех остальных убийствах признается, никуда не денется.

– А если это не он убил Хагу Рику, старшеклассниц и стукача?

– Ну а что вы собираетесь делать, Ода-сан? Ловить этих… ёкаев, – выплюнула она последнее слово, – при помощи детектора ультраволн и изменённого ритма[82]?

– Я понимаю не меньше твоего, что в суд ёкая не притащить. Значит, всё, что остаётся, – ликвидировать его на месте.

– Убить? – дрогнул её голос. – Вы убьёте подозреваемых? Ода-сан, мы должны арестовать их!

– Я арестую их всех – Сато, Ито, Куроки, Накамуру. Но не забывай, Мико-сан, о светлом начале. Что, если все беды не из-за этих подростков?

– Их настоящий противник, вы говорили, что они от кого-то бегут, – догадалась Мико. – Значит, мы поймаем и его!

Нобутака протянул напарнице пару тёплых носков и посоветовал обернуть ступни листом газеты. Мико кивнула и с благодарностью взяла газету.

– Смотрите! – пробежала она глазами статью. – Тут заметка… Имя Сато Киро. Не читали?

– Не успел. Что там? Что о нём сообщают?

Мико зачитала вслух:

– «Загадочная смерть старшеклассников, воспитанников детского дома. Трое молодых людей девятнадцати лет погибли при невыясненных обстоятельствах. Мори Баку обнаружен мёртвым на своём рабочем месте в лавке, торгующей мангой. Сменщик явился на работу к семи утра и обнаружил коллегу лежащим на спине. По предварительным данным, Мори Баку скончался от потери крови после нанесения…»

– Что? – нахмурился Ода, когда голос Мико затих.

Напарница сглотнула и продолжила:

– «…после нанесения шестисот пятидесяти шести ударов неизвестным острым предметом, на данный момент неустановленной версией ножа или серпа».

– Шестьсот пятьдесят шесть? – переспросил Ода и сделал запись в блокноте карандашом.

– Сказано, что его ноги были отделены от тела, но, к удивлению судмедэксперта, раны Мори Баки были зашиты. Ноги отрезали и наложили швы. Филигранность работы не позволила сразу понять, почему при поднятии трупа с пола его ноги отсоединились от тела, пока не были обнаружены швы.

Мико залпом осушила половину бутылки с водой и проглотила пару пилюль.

– Кто следующий?

– «Днём ранее полиция обнаружила Абэ Ао в холодильной камере ресторана. По словам коллег, Абэ Ао отлучился по поручению су-шефа в подсобные помещения за продуктами. Обнаружили его примерно через час. В руках Абэ держал две деревянные палочки с символикой ресторана с нанизанными на них собственными глазными яблоками. Следствие определило связь между погибшими. Абэ Ао и Мори Баку были воспитанниками одного и того же детского дома. Когда номер готовился к печати, редакции стало известно, что ещё один воспитанник дома, Икэда Саку, найден повешенным. Примечательно то, что повесился Икэда Саку на нитке, больше похожей на леску. Всё его тело было покрыто такой же тонкой проволокой и напоминало паучий кокон. Обстоятельства преступлений выясняются. Подозреваемых нет». Детский дом, Ода-сан! – радостно пропела Мико. – Тут адрес! Тот же самый, в котором воспитывался Сато Киро! – отдала она газету. – Им столько же лет, сколько и Сато. Я уверена, если поднять дело Киро, выяснится, что он их знал.

Ода перечитал фамилии жертв.

– Погоди… Он их знал. Точно знал, всех до единого, – выдохнул Ода. – Лучше, чем нам кажется.

– Кем они были? Друзьями?

– Эти парни четвертовали его в детстве.

– Что?..

– Видела, как сложилось тело Киро, когда ты выстрелила в него в доме Куроки?

Мико кивнула.

– Это его особенная сила, следствие издевательств, – выворачивать кости, отсоединять их друг от друга и крепить заново. Поэтому он был лучшим вором якудза. Так он проникал в дома и не оставлял следов взлома.

– Человек-кингёку[83]…

Ода пролистал заметки.

– Они погибли не от рук человека… Их убили ёкаи.

– Ёкаи?

– Их всех убивают ёкаи, Мико-сан. Парня Мори Баку убили три ласки. Их называют кама-итати.

– Кто это такие?

Ода попробовал придать лицу невинный, но уверенный вид и спокойно ответил:

– Злой дух. Ласки с серпами вместо когтей. Они охотятся по трое. Отрезают ноги, но всегда зашивают раны… Не нужно, – остановил Ода порыв Мико проглотить ещё одну таблетку от нервов. – Они тебе не помогут.

– Ясно, ясно… А кто убил Абэ и Икэду?

– Второй парень был убит сиримэ[84]. У него специфическая внешность. Ты потом почитаешь, кто он и в каком месте у него глаз.

– Глаз? Один?

– Ну, место, где он у сиримэ, на теле человека всего одно.

Ода почувствовал, что краснеет, а Мико начала перебирать:

– Рот?

– Хм… ниже.

– Пупок?

– М-м-м… От рта ниже на два сяку, от пупка – на половину сяку. И со стороны спины.

– Ребус для скучающих домохозяек! На попе, что ли?

Ответом стали залившиеся бордовым щёки Нобутаки.

– А эти ёкаи – те ещё весельчаки, – истерично расхохоталась Мико, пробуя представить, как Абэ оборонялся от сиримэ, а тот на оружие парня нацепил его же глаза. – Ну а… третьего кто? На леске который? – не могла взять себя в руки Мико, понимая, что её поведение – побочный эффект препаратов.

– Третьего повесил паук цутигумо. Никакая леска не выдержала бы вес здоровяка.

– Итого ещё три тела… В газете ничего не сказано про тучи на месте убийства.

– Разве горожане обратят внимание на дождь? Они видят только время, когда наступает лето.

– Лето Красоты… Всё самое плохое наступает с приходом Лета Красоты.

19. Нацуми

Священная роща и камень босё

Я ждала, что увижу величественный храм, сокрытый листвой среди непроходимых кущ леса… На самом деле так и произошло.

– Мы находимся в Тиндзю-но мори, вы знаете, что это за место? – спросил Акио нас с Хатиро.

– Священная роща, – ответила я, пока Хатиро мотал головой. – Священное место, где обитают боги и духи, хранители земель.

Акио кивнул. Он как-то непривычно долго не сводил взгляд с наших растерянных лиц.

– Здесь всюду, везде лес божества-хранителя. Когда-то он был монахом, нурарихёном, как мы.

Я рассматривала ворота тории.

– Возле каждой деревни, – продолжал Акио медитативным голосом, – везде, где живут люди, вы найдёте лес или рощу. В лесах скрываются божества и духи, охраняющие людей. Мы верим в легенду о «босоногой роще», в которой растут только сакуры. И красота их божественна. Цветы их густые. Нет ни единого листа, лишь бесконечная гладкость синих цветков.

– Синих? – удивилась я.

– Не бывает синих сакур! – злорадствовал Хатиро. – Выдумки! Сказки!

– Легенда, – поправил его Акио. – Такая же, как мальчик, ставший тэнгу…

– Я мужчина!

– …девочка, узревшая мёртвых…

– А Нацуми – девушка!

– …калека, превратившийся в воина-оборотня, и послушная дочь, ставшая воином полевых мышей.

– Это он про оборотня и Касуми, – подсказал мне Хатиро.

В отличие от Хатиро, я успела расслышать главное.

– Акио, ты назвал рощу «босоногой»? Почему?

– Деревья не цветут синими цветами. И их должно быть ровно сто. Но пока горит сотая свеча ёкая, цветы не появятся.

– Что будет, когда они зацветут?

– Высшие существа, потерянные души, те, кто застрял между мирами, юрэй и ёкаи, отправятся в мир, из которого они пришли. Вернутся в свою обитель, скрытую от живых.

Я поняла, что он в очень вежливой манере сообщает нам, что четверо самураев, начав играть в «Сто свечей», выпустили демонов и духов, а мы, их потомки, должны всё исправить и загнать призванных монстров, призванные силы и обычных привидений обратно в их мир.

Акио поднял с земли камень, приблизился ко мне и приложил его к моему уху. От камня пахло влагой, мхом и землёй. Стало щекотно, но я не подала виду.

– Закрой глаза, – прошептал Акио, пока Хатиро бесился, поднимая каждый второй булыжник.

– Что за мобильник каменного века? Нацуми, каменного! – хохотал Хатиро. – Ты поняла, да? Камень из каменного века!

Я не слышала смеха Хатиро. Меня увлёк монолог камня и его слова – настоящее хокку:

Отдайся вере,

Силу синего воска

Сакуре отдай.

– Что? – отпрянула я от камня. – Но как, Акио? Камень говорит…

– Услышала? – кивнул Акио в лёгком удивлении. – Значит, ты сможешь пройти сквозь врата тории, разделяющие мир живых и мир духов.

– Акио, объясни! Камень сказал мне…

– Ш-ш-ш… – приложил Акио палец к своим губам, а потом коснулся им же моих губ. – Что сказано, то услышано сердцем.

– Она поняла, поняла! – вклинился между нами Хатиро, и палец Акио исчез.

– Акио, как зовут божественного хранителя рощи?

– Сэтору-сама.

Его имя говорило о мудрости, просвещённости, ясности ума и интеллекте.

– Сэтору! – усмехнулся Хатиро.

– Прекрати! – пнула я его локтем. – Что с тобой, Хатиро? Ты ведёшь себя… иначе.

Он демонстративно осмотрел свои крылья.

– Не заметил я ничего такого, никакого «иначе» не вижу… Ах да! Я же теперь ёкай тэнгу!

– Внутри ты всё тот же Хатиро, воспитанный и скромный. Я не узнаю тебя.

– Я тоже, – согласился он. – И боюсь, скоро так же я скажу про тебя.

– Ты о чём вообще?

Он уже набрал полные лёгкие воздуха для ответа, но наш разговор прервали. Касуми, Оками и Чиби приближались к нам и что-то говорили все вместе.

От меня не скрылось выражение лица Касуми. Ну что я, не девушка, что ли? Сколько раз я видела подобные эмоции на лицах героинь дорам. Мне поведало её лицо, будто оно тоже говорящий через хокку камень: «Я открылась Оками, но у него нет ответного чувства ко мне. Ну и пусть его нет! Докажу ему, что я лучшая! Он полюбит меня, когда узнает, на что я способна ради него! Я готова умереть за него!» Вот таков дословный перевод выражения лица Касуми с небольшим дополнением: «И ты, Нацуми, лучше не стой на пути моего доказательства!»

А ещё от моих глаз не скрылся коричневый плетёный шнурок. Ещё недавно он украшал запястье Оками, а теперь удерживал пучок волос Касуми.

Я подошла к ней и заглянула в глаза. Сейчас они были спокойными и не горели синим. Её щеки и нос прикрывала узкая чёрная полоска ткани, завязанная на затылке.

– Ты без маски. Всё в порядке?

– Да, конечно, – выдавила она улыбку. – Я очень переживала за вас с Хатиро. Хорошо, что вы добрались без приключений и не встретили Призрачного самурая.

Она говорила и смотрела вниз, сминая в руках ткань воздушной юбки.

– Они не пострадали, – поклонился Оками своим друзьям нурарихёнам. – Благодарю за помощь, мой давний друг.

Те ответили ещё более низким поклоном.

– Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, Оками. Ты привёл их в то место, где всё началось. Ты должен понимать последствия.

Оками слушал Акио, поглядывая на нас с Хатиро. Мы стояли за спиной Акио. Тот понял, что его тело – преграда, и деликатно подвинулся, не касаясь ступнями зелёной короткой травы. Оками вздрогнул, повернулся следом за Акио, понимая, что неуважительно не смотреть в глаза собеседнику, и разорвал со мной зрительный контакт. Я же двинулась в противоположную сторону, прячась за спиной Оками, – не хотела его отвлекать.

Когда они закончили разговор, монахи-нурарихёны пригласили нас на ужин. Чиби налегал за троих, Касуми ела из вежливости, отправляя в рот по крошечному кусочку и долго его пережёвывая, нурарикёны, как и Оками, ничего не ели и даже не сидели за столом. Я положила на тарелку нарезанные фрукты и отошла к дереву, под которым Оками выстругивал кортиком из своего веера десяток тонких прутьев.

– К столу не подали клеток с дроздами. Хочешь, настреляю тебе дичи? – потрясла я колчаном со стрелами.

– В священной роще мы никого не убиваем. Кроме врагов.

– Значит, ты останешься голодным?

– Я всё ещё могу сожрать, например, тебя, и любая конвенция оборотней меня оправдает.

Я дёрнула губой, заметив в его волосах что-то сильно знакомое.

– Гребень моего отца! Где ты его нашёл?

– Ну, не в волосах твоего отца, это точно… Ода выронил его, когда Касуми подвесила их с Симадзу вверх ногами. Вот.

Он вытащил гребень из волос и протянул его мне. Тонкие пряди цвета снега закрыли занавесом его лицо. Я закрыла его пальцы на протянутой ладони.

– У меня и волос-то больше столько нет. Оставь его себе. Это аксессуар самураев.

– Я не самурай.

– Но и не совсем оборотень.

Он вернул гребень с крошечными ножиками на место.

– Подарок мне, а день рождения у тебя.

– А… ну да…

– Карточку именинницы[85] выписать?

– И что по ней светит? Бесплатная ночёвка в храме священной рощи, пока где-то за стенами шастает Призрачный самурай?

– Да, – кивнул Оками. – И вот этот подарок.

Он протянул мне десять синих стрел.

– На них чары. Стрелы будут всегда возвращаться к тебе. И убить ими хозяина никто не сможет. Я выстругал их для тебя.

– Благодарю, – приняла я стрелы обеими руками и поклонилась Оками.

Стрелы переливались синим светом под серебряным лунным светом. Пока рассматривала стрелы, я спросила Оками:

– Ты веришь в легенду о «босоногих сакурах»?

– Да. Верю. И ты тоже. Ты видела эти деревья. Цветы на них распускаются только летом… Нацуми.

– Снова пауза. Ты не называешь меня по имени, а говоришь что-то вроде «зима холодная». Или «пора просыпаться». «Утро сонное». Я ведь не зову тебя «господин света».

– Можешь звать. Я не против.

Не хотелось, но я всё равно улыбнулась.

– Я не явление, я – человек.

Он смотрел мне в глаза, и впервые я видела в нём того самого парня Киро из моих снов. Не важно, что он волк, что он может быть огромным и лохматым или обаятельным красавчиком, чарующим всех вокруг. Для меня он был Киро – парнем, который прошёл через такое количество страданий, кому и за всю жизнь столько не выпадает.

Меня не любила мама, отчиму не было до меня дела, лишь бы я помалкивала и скрывалась. Но мне хоть было кого любить. Засыпая, я думала про Анихико и представляла, какой рисунок он нарисовал бы на мой день рождения.

Касуми влюбилась в Оками, а я… Если бы мне пришлось выбирать, я бы выбрала Киро. Он приходил ко мне во сне. Наша с ним связь не была человеческой, и сейчас, стоя так близко к оборотню, я ощущала в его груди стук человеческого сердца. Он вздрогнул от моего пристального взгляда, и терпеть дальше я не смогла.

– Почему ты чувствуешь это? А я почему? Почему это странное чувство каждый раз меня обволакивает?

– Что «это»?

– Будто я знала тебя раньше.

– Память Оками живёт тысячу лет. Мало ли кем была ты в прошлых жизнях. Возможно, мы встречались.

– Возможно? То есть ты не уверен?

– А ты? Ты уверена?

– Я… – пришлось отвести взгляд, наблюдая за медленно падающим листом, на котором посапывал, словно в люльке, крошечный прозрачный дух дерева, – я чувствую то же самое, что ты. Это не мои ощущения. На этой земле мне передаётся всё, что внутри твоего сердца.

– Тысячу лет живёт только память, но ни одно волчье сердце не протянет столько.

– Ты волк без года неделю! Ты – Киро. У Киро было сердце. И есть. И внутри него страх, стыд и боль, – перечислила я то, что передавала земля под моими ногами.

– Как ты… почему ты чувствуешь именно это?

– Это место наполнено необъяснимым. У ворот Акио дал мне камень, и я услышала странное. Хокку.

– От камня?

– Да, он сказал:

«Отдайся вере,

Силу синего воска

Сакуре отдай».

– Силу синего воска… сакуре отдай.

Дрожь Оками била меня изнутри, двигаясь мурашками по костям.

– Прекрати! – отмахнулась я от невидимой атаки оборотня. – Ещё раз так сильно испугаешься, и я… и я… я расскажу всё Акио!

– Он знает.

– Тогда я расскажу всё Касуми!

– Она не поверит. Всё плохое обо мне она слышит как похвалу.

– Значит, это правда? Она призналась, а ты…

Он отвернулся и встал ко мне спиной.

– Я никого не люблю. Никого… Нацуми. Никого!

– А-а-а! – затрясла я головой, готовая выпрыгнуть из кожи, когда от его слов меня тряхнуло так, как будто меня атаковала сотня тысяч клопов, забравшихся на древо моих костей. – Перестань врать, Оками! Скажи мне правду! Чего ты боишься? Почему тебе стыдно?!

Он вот-вот был готов дать мне ответ, но не успел. К нам спешили Касуми, Хатиро и Акио. Их чувства и мироощущение смешались во мне, и я смогла отдышаться. Сунув стрелы Оками в колчан, я закинула его на спину, а Оками в мыслях закинула на Луну.

Мне хотелось сбежать и отряхнуться от его наглой лжи. Не любит он – как же! Сам себе врёт и верит в эту ложь! Почему ему страшно? Ведь здесь самое безопасное для нас место – внутри храма, внутри священной рощи.

– Идёмте, – позвал нас всех Акио за собой, – сюда!

– Мы увидим хранителя Сэтору-сама? – спросила я. – Он расскажет, как остановить Призрачного самурая?

Оками и Акио посмотрели на меня обречёнными взглядами, но оба промолчали, а я почувствовала себя оглушённой мышкой в миске Чиби, оглушённой верой в честь белого волка. Может, нужно было лучше запомнить, что он ёкай.

Мы поднялись по лестнице и оказались в каменном зале. У лестницы все полили руки из ковшика и прополоскали рты водой, капающей из бамбукового среза. Как только ковшик наполнялся, капание останавливалось.

– Живая вода, – произнесла Касуми. – Помню её вкус.

Я подняла голову и увидела тысячи деревянных табличек эма с пожеланиями прихожан. Чуть заметный ветер колыхал их, и они задевали друг друга. Дерево позвякивало, стонало, но большинство табличек откликнулись шёпотом.

«Прошу, помоги поступить в Токийский университет! Я должна справиться! Мои родители должны гордиться мной!»

«Пусть наша семейная жизнь с Рио будет счастливой и долгой!»

«Я хочу много денег, хочу занять пост директора до конца года! Хочу молодую жену, хочу уважения и хочу электрокар!»

«Пусть мой малыш Хиро будет здоровым и сильным!»

«Боги, лишите дара речи мою супругу Кики! Нет сил слушать её нападки и постоянное недовольство мной, её мужем-рабом. Пошлите ей любовника, а мне – развод!»

– Что? Любовника? – покраснела я, подслушав чужую молитву.

Я зажмурилась, когда одна из табличек прошептала: «Нацуми… Лето Красоты…» На табличке не было слов. Только рисунок с веткой сакуры, покрытой синими цветами.

– Она слышит, – произнёс Акио и повернулся к Оками: – Она слышит природу, слышит молитвы. Оками… ты уверен?

– Позже, Акио, – не дал ему договорить Оками. – Идём. Мало времени.

– У тебя вся вечность мира, хранитель леса, – поклонился Акио.

Мы прошли в хондэн, главный зал, и, пока шла, я споткнулась трижды. Чтобы не упасть, стала прыгать то вперёд, то назад.

Камни! Они не давали мне идти! И снова я не прислушалась уже не к шёпоту и к ощущениям, а к наглядным подножкам. Храм выпроваживал меня прочь, а я настойчиво возвращалась в «миску Чиби» на собственных ногах.

В зале хранился тот самый священный предмет, и то, что увидели мы, нас не удивило. На возвышении стояла свеча. Она была синего цвета, в форме шара – точнее, множества сфер. Внутри большой сферы были сферы поменьше. Четыре фитиля свечи горели синим пламенем, только воск с неё не капал. Над свечой был подвешен свиток. Он был раскрыт, но не до конца. Иероглифы уходили вниз, печати не было видно.

Почему свиток открыт именно так? Почему не видно печати? Ах да! Меня осенило: «Пять столетий назад самураи не прочитали сотый кайдан, и потому сотая свеча всё ещё горела в этом зале!»

Касуми рухнула на колени:

– Сотая свеча ёкая!

Когда нервничаю, я кручу основание стрелы. Вот и сейчас – ещё немного, и я раскручу её до такой степени, что она унесёт меня в небо, как вертолёт. Я остановила стрелу, наконец-то превратив свои ощущения опасности в слова.

– Не сходится! Ерунда! Путаница! Мы делаем что-то не то!

Я переводила взгляд со свечи на всех по очереди, не понимая, откуда берутся ощущения тревоги и паники.

– Нацуми, что такое? – обеспокоенно спросил Хатиро. – Голова кружится? Это из-за того, что нет кондиционирования. Вот у нас с дедом была целая система, обеспечивающая приток кислорода для свечи…

– Голова кружится, Хатиро, – подтвердила я, – только не от нехватки воздуха.

– А от чего? Ты спотыкаешься, три раза чуть не упала…

– Нельзя, нельзя, нельзя! – воскликнула я. – Нам нельзя быть здесь! Уходим! Бежим! – уставилась на Оками, надеясь получить в его взгляде хоть каплю поддержки, а заодно не увидеть в нём страх, боль и стыд.

«Только не это… Оками, как ты мог!» – думала я, прикидывая, как сбежать из зала и не позволить никому притронуться к свече.

Я знала, что только Хатиро сразу поверит мне. Ни влюблённая Касуми, ни лицемер Оками, ни хранители храма нурарихёны не воспримут мои слова как надо.

– Хатиро, нужно уходить немедленно! Прошу, давай уйдём!

Он не стал никого спрашивать и искать чьё-либо одобрение, согласившись за секунду.

– Идём! Отличный получился поход, но нам с Нацуми пора! Всем счастливо оставаться!

– Нет! Стойте! – преградила ему путь Касуми. – Мы столько шли, столько пережили! Нацуми, что с тобой? Тебе страшно? Мне тоже, но здесь сотая свеча! Здесь свиток! Здесь ответы на все наши вопросы! Прошу, останься!

– Что, если ответы… – мне пришлось произнести столь ненавистное мною слово, – убьют в тебе остатки разума, остатки доброты и настоящую тебя? Здесь опасно, Касуми… Нам нельзя быть здесь! Эти знания… я чувствую, что всё изменится… мы умрём, если останемся!

– Мы слишком сильны, Нацуми! У нас нет здесь врагов!

– Призрачный самурай, Касуми! Он наш враг!

– Ему не пройти в храм!

– Он – дух! Он может пройти куда угодно! А мы здесь как на блюдечке! Все вместе! Ему будет слишком удобно прикончить нас, пойми ты, – встряхнула я её за плечи, – убить нас… это не самое страшное, что может случиться…

Касуми вытаращила глаза:

– А что страшнее?

– Забыла историю самураев? Когда сотая свеча потухнет, выпущенные кайданами ёкаи начнут убивать!

– Нам-то с этого что? Ведь не нас.

Она не понимала меня, не понимала поселившейся во мне тревоги, что вот-вот вырвется чёрной тучей.

Касуми закричала:

– Синие глаза! Сенсей! Глаза Нацуми горят синим светом!

Оками сложил веер и развернул меня к себе за плечо. Пол был гладким, и моё тело скользнуло на сто восемьдесят градусов, полностью перестав мне подчиняться. Обмякли мышцы, я не могла пошевелиться.

– Что ты знаешь? – впился он в меня магнетическим взглядом.

Я ответила, часто-часто заморгав:

– То, что мы наследники – не благость, а проклятие. Вот что я чувствую! МЫ – ОШИБКА!

Касуми взмолилась:

– Я не уйду без правды! Как остановить Призрачного самурая? Как убить его? Как нам выжить? Нацуми, Самурай изрезал мне спину и чуть не спалил меня заживо в Окуре! Я должна убить его, чтобы жить!

Я резко развернулась и почти наорала на неё, чувствуя внутри себя нарастающую злобу ко всему, что здесь происходит, и в первую очередь – к себе самой.

– Выжить и не умереть – не одно и то же. Мы умрём. Мы все умрём! – рассмеялась я. – Как вы не понимаете!

Наши взгляды с Оками пересеклись, а потом я посмотрела на Акио:

– Вы знаете… вы древние и давно знаете, кто мы.

Акио пытался схватить меня за руку, но у него ничего не получалось, поэтому он просто кричал на оборотня:

– Я говорил, что мы пожалеем! Нельзя Нацуми быть здесь! Нельзя было её приводить!

Я ловко перепрыгнула через него и оттолкнулась ногами от стены. Теперь я носилась по хондэну. Ещё немного, и побегу по потолку.

– Просыпается сила Лета Красоты! Она вот-вот познает своё предназначение! – внёс Акио некоторую ясность о моём неадекватном поведении.

– Сенсей, почему ей так плохо? Почему она говорит, что мы умрём? – не пыталась Касуми достучаться до меня, так хотя бы сенсей пусть даст ей ответы.

Почувствовав волнение своей хозяйки, Чиби увеличился в размере, и у него вздыбилась шерсть.

– Опас-с-сно! Кас-с-с-суми!

Я слышала слова Касуми, слышала шорох дерева и натянутую тетиву луков нурарихёнов. Белые волоски шерсти наполнили воздух вокруг, когда Оками стал оборотнем, и нурарихёны разом повернулись ко мне. Я встала у каменной стены, прижалась к ней лбом и услышала шёпот каждого булыжника – сочинителей хокку.

– Не туда… – зашептала я, чувствуя, как взгляды друзей буравят спину. – Вы смотрите не в ту сторону. Опасность не там, где я. А там, от чего вы отвернулись.

Они все разом обернулись, а я заставила себя зажмурить глаза.

20. Ода Нобутака

В хокку не будет крови

– Мико-сан, проснись, – тронул он напарницу за плечо, заметив, что рука её лежит поверх кобуры.

– А? Да! Я не сплю!

– Пора выдвигаться.

– Преступники на месте?

– На месте. Не двигаются. Видимо, устраиваются на ночлег. Тише, – велел Ода.

– Что?

Он перешёл на шёпот:

– Мы здесь больше не одни.

В подтверждение его слов хрустнула ветка. Мико обернулась на звук, но опытный следователь продолжил смотреть перед собой. Он увидел огромную тень и летящий в них валун.

– В сторону! – толкнул он напарницу в спину, и они скатились с холма.

Валун ударился о землю и скрылся на дне оврага.

– Кто это сделал? – озиралась Мико.

– Не люди, – быстро ответил Ода. – Этот снаряд весит тысячу тонн. Мы на территории духов, Мико-сан. И нам здесь не рады!

Теперь Мико и Ода передвигались медленнее. Они прятались за деревьями, проверяя, нет ли впереди опасности. За сто метров до точки посреди электронной карты Мико услышала звук.

– Мычание? Мне кажется или кто-то мычит?

– Тоже слышу, – кивнул Ода. – Но откуда тут взяться корове?

Мико с Одой как раз достигли опушки.

– Смотрите! Врата тории! Судя по геометке, Ито Нацуми где-то здесь.

Карта подтвердила её довод, да и мычание им не показалось. Но вместо коров на опушку выбежало стадо белых буйволов, каждый с шестью рогами и девятью глазами по всему телу. Каждый рог был направлен остриём вперёд, и хоть буйволы бежали не слишком быстро, ряды их были плотно стиснуты.

– Ода-сан… коровы…

– Это хакутаку… Не коровы… Существа из мифа. Они подчиняются мудрому правителю… Мы на территории Тиндзю-но мори, священной рощи. И роща пытается нас прогнать.

Мико просыпала все таблетки из пузырька себе под ноги.

– Что делать?

– Бежать!

Ода схватил её за руку, и пузырёк окончательно выпал из рук Мико.

Только следователь выбрал совсем не то направление для побега. Он не побежал от стада буйволов, а, наоборот, бросился на них.

– Ода-сан! Не в ту сторону! Ода-сан!!!

Он резко взял вправо.

– Врата! Мы должны успеть вбежать в храм!

Стадо приближалось. Мико перестала вырываться и даже в какой-то момент обогнала Нобутаку. Всё-таки она была молодой и сильной, а он уже почти стариком. Тем более после спринта наперегонки с хакутаку.

Ещё секунда, и копыта втоптали бы черепа Оды и Мико в камни. И тот, который шептал Нацуми, сочинил бы ещё одно хокку:

Буйволицы бег —

Познание истины.

Кровью умоюсь.

Но последнюю строку камню пришлось бы заменить на «крови не будет» – путники благополучно вбежали в ворота, сперва Мико, а за ней Ода, чью ладонь она крепко сжимала в своей руке. Обернувшись, они не увидели никого, ни единого хакутаку.

– Исчезли… – пыталась отдышаться Мико. – Я уверена, что эта земля радиоактивна. Или тут споры ядовитых грибов, которыми мы дышим. Поэтому принимаем лосей за хакутаку!

– А брошенный в нас валун размером с фуру?

– Это лес! И скалы, и горы! Тут всякие обвалы – не редкость. Он же только один раз на нас свалился. Был бы враг – он швырнул бы снова.

Ода не мог не признать логику её довода о валуне.

– Ты помнишь уговор, Мико-сан?

– Нет… прошу, не сейчас!

– Сейчас, Мико-сан. Дальше я пойду один.

– Кто вас прикроет, если не я?

– Будь здесь, Мико-сан. Если кто-то решит сбежать, произведи арест.

– Их там четверо. Может, больше! Нельзя вам одному идти!

Ода остался непреклонен.

– Это приказ, Мико-сан. Ты останешься здесь и произведёшь арест тех, кто попробует сбежать.

Мико топнула ногой, что нарушило субординацию, но это был её максимальный протест, вполне понятный: ей не разрешили отправиться в логово ёкаев, преступников – да хоть самих демонов! В конце концов, она – представитель власти. Её задача – оберегать покой граждан, предоставлять защиту и безопасность. Вместо этого Мико должна топтаться «возле двери» и пропускать самое интересное – встречу разыскиваемых с тем, кто их арестует.

– Стойте! – окрикнула она Оду. – Вот, – протянула Мико ему кулон с синим камнем в форме восьмёрки. – Это оберег. Из сувенирной лавки, но всё-таки… Возьмите, – поклонилась она и замерла, не поднимая головы. – Пусть он станет вашей защитой, если меня не будет рядом!

Ода смотрел на подвеску. Он видел её не в первый раз и совершенно точно знал, что это такое, но не выдал себя.

– Ты веришь в обереги? А как же споры грибов и природные обвалы?

– Эта штука тоже не повредит, – улыбнулась она, – как витаминки при гриппе.

Ода поклонился в ответ и накинул шнурок с оберегом себе на шею.

– Мико-сан… я должен сказать тебе…

– Не нужно. Я всё понимаю, – ответила она на сто тысяч вопросов, которые никогда не будут заданы Одой. – Вы исполнили свой долг, и я всегда буду вам благодарна, – низко поклонилась она с глубоким к нему уважением.

Вокруг было тихо.

Ода увидел стол, за которым недавно ели. Слышался запах еды. По смятой траве он понял, куда двинулись беглецы, и направился за ними, выставив перед собой пистолет. Возле зала с ковшиками и водой тоже никто обнаружен не был, а вот далее…

Там, откуда доносились голоса и синий проблеск пламени, Ода Нобутака оказался быстрее, чем рассчитывал.

21. Нацуми

Убийца ёкаев. Убийцы-ёкаи

Я зажмурилась. Но мне пришлось обернуться, когда, судя по крику, нас в зале хондэн стало больше на одного человека и на одну сущность, швырнувшую в нас человеком.

Сгусток чёрной материи кинул под ноги Акио, Оками, Касуми, Хатиро и Чиби полицейского Оду Нобутаку. Ударившись головой, он пробовал встать, но был оглушён. На его шее я заметила медальон с синим камнем в форме восьмёрки, который шестилетней девочкой отдала его кузену Огаве Кудо.

– Вы все арестованы! Сдавайтесь! Это приказ! – пробовал Ода исполнять свой долг полицейского.

Вот настырный! Его только что кто-то схватил и пульнул через половину храма, а он ещё пытается кого-то арестовать!

– Это ещё что такое? – с ужасом выдавил Акио.

– Он не что, а кто. Полицейский, который расследует смерть Гэ Тоси-сенсея.

– Я не про него! – закричал Акио. – Я про это!

Конечно, все мы поняли, что Акио больше волнует не какой-то человечишка, а чёрная субстанция, крутящаяся и вращающаяся над полом.

– Аякаси! – прорычал Оками. – Сверхъестественное существо! Стихийное бедствие! Оно настигло нас!

Мы удивились, что чёрный дым способен говорить. А он тем временем закружился и принял знакомый облик Призрачного самурая, облачённого в полыхающие доспехи.

– Я – бедствие?! Это вы бедствие! Вы все – бедствие нашего мира!

Лицо его закрывала маска. На голове сидел шлем с рогами и символом солнца с восемью лучами, из которого во все стороны рвался адский жар.

Вокруг его ног кружились чёрные вихри – тучи, которые я видела над каждым домом, в котором кто-то должен погибнуть. Голос самурая словно не выходил из его губ, а звучал внутри моей головы. Уверена, другие слышали его так же.

– Всё как велено свитком. Ровно в призрачный Час Трёх сов. Ведь так?

Меня заинтересовал вопрос «Ведь так?», адресованный Оками. Как я поняла, что реплика относилась к нему? По вздыбившейся шерсти на загривке волка.

Вот почему мои ощущения, усиленные храмом, так мне досаждали. Когда Оками вручал мне стрелы, я чувствовала, что он врёт, что скрывает что-то, что знает больше, чем все мы.

– Оками! – перекричала я вой чёрных вихрей вокруг самурая. – Я чувствую твои страх и стыд! Ты соврал нам! Ты нас обманул!!! Ты привёл нас сюда, потому что знал, что Призрачный самурай получит нас, запертых в шкатулку с бантом из сотой свечи!

Касуми отвернулась от самурая.

– Сенсей, скажите, что это не так!

Оками переступил через Нобутаку и встал спиной к самураю. Он словно пересёк невидимую границу, оказавшись на стороне врага.

– Я говорил, Касуми, только правду. Ты не должна любить меня. Я привёл вас, потому что моим перерождениям известны слова свитка. Записанное в нём происходит сейчас. Вы все должны были оказаться здесь. И я тоже, – чуть слышно добавил он. – Иначе игру не остановить. Впервые за пять столетий наступит истинное Лето Красоты. Если упустить шанс остановить игру, людские несчастья продолжатся ещё на пять столетий.

Уже не понимая, чья боль разрывает мою душу, я вышла из строя и закрыла собой Нобутаку.

– Мышеловка, – улыбнулись мои губы. – Отличная стратегия, оборотень! Ёкаеловка!

– Так предначертано, – ответил он. – К чему противиться?

– Чтобы выжить! – оглушил зал мой крик. – Ты, может, тысячу лет пожить успел, а мы примерно по семнадцать, и нам бы ещё хотелось!

– Я говорил тебе… Нацуми: выжить и не умереть – не одно и то же, – напомнил он и посмотрел на меня взглядом Киро, пробуя добавить мыслями: «Пойми, я делаю всё, что могу!»

– Тогда попытайся сделать и то и другое! – крикнула я друзьям, натянув тетиву. – Я тоже сделаю всё, что могу! Защищайте свечу! Аякаси здесь, чтобы её потушить!

Трое нурарихёнов атаковали первыми. Они обстреливали Призрачного самурая со скоростью, не поддающейся человеческому глазу, тогда как Хатиро на крыльях тэнгу выбрал целью белую шкуру оборотня. Представляю, с каким наслаждением он целился в него когтями, стремясь выколоть предателю глаза.

Приняв облик человека, Оками отвернулся от меня. Он стоял спиной, пока я упирала в его белое кимоно сразу четыре стрелы.

– Оками, не делай этого! Прошу тебя, вернись! Встань на нашу сторону! – Мой голос дрожал, разрывая тишину. Я умоляла, надеялась, цеплялась за остатки веры. – Ты не такой… Киро бы никогда нас не предал!

Он обернулся медленно, словно каждое движение давалось ему с трудом, словно в его душе бушевала буря. Его плечи дрогнули, но взгляд оставался холодным, отстранённым.

– Ты поймёшь меня… и простишь, – тихо сказал он. – Простишь за то, что я не смог рассказать тебе правду.

– Какую правду?! – в отчаянии выкрикнула я.

– О том, кто мы такие. Кто ты такая. Кто такие Хатиро, Касуми… и я.

Я покачала головой, не желая верить его словам. Слёзы застилали глаза, но я упрямо держала лук наготове. Даже если всё вокруг погрузится во тьму, даже если меня захлестнёт боль, я не позволю себе дрогнуть.

– Ты не станешь моим врагом! Оками, пожалуйста! – Мой голос сорвался на крик.

Он сделал шаг, и в его движениях было что-то обречённое. Его слова звучали глухо, будто издалека:

– Нацуми… выбора нет. Только долг. Один-единственный долг. Мне жаль… жаль, что иначе быть не может. Если бы я мог… Я бы спас тебя. Я бы дал вам всем прожить ещё пять раз по семнадцать лет.

– Но ты не можешь… – Мой голос стал почти шёпотом.

– Не вини себя. И не вини меня.

– Тогда кого? Кого мне винить?! – Гнев и боль разрывали меня изнутри.

– Наших предков. Тех, кто совершил злодеяние пять веков назад. Тех, кто убил хранителя священной рощи, украл сто храмовых свечей и свиток с кайданами. Мы – расплата за их грехи.

Пальцы дрожали. Указательный вонзился в губу так сильно, что я почувствовала вкус крови. Лук натянут слишком туго, древко впивается в ладонь. Я держала его так, словно это была дверь, за которой скрывался весь хаос мира ёкаев. Но за древком был только Оками – его лицо, разделённое надвое моими слезами.

Я сделала шаг вперёд, и стрелы ещё глубже впились в ткань его кимоно. Теперь я целилась прямо в его сердце. Одно мгновение – и дрожь моей руки могла бы превратиться в смертельный выстрел.

– Ты прочитал свиток до конца? Скажи! Поклянись! – Мой голос стал острым, как натянутая тетива.

– Никто не может прочитать свиток до конца, – ответил он спокойно. – Его прочтёт лишь тот, для кого он написан.

– Для кого? Для кого он написан, Оками?!

Его взгляд стал мягче, но от этого было только больнее.

– Для тех, кто «не умрёт». Ты знаешь. Ты уже ощутила эту жажду… Ты боишься признать правду. Боитесь все вы. Но ты единственная знаешь.

– Нет… Это неправда! Я не могу быть этим… этим монстром! Не могу!!!

Мои руки дрожали сильнее прежнего. Лук казался неподъёмным. Стрелы дрожали вместе со мной, а слёзы обжигали лицо огнём, который пылал где-то внутри меня. Оками протянул руку, коснувшись моего локтя. Его прикосновение было мягким, почти нежным.

– Ты можешь… Только ты одна можешь всё завершить… моя Нацуми.

Он приблизился ещё ближе. Я видела, как наконечники стрел разрывают белоснежную ткань его кимоно. Четыре капли крови упали на землю, образуя круги – один за другим. Четыре круга… Хатиро, Касуми, Киро и я. Мы были связаны этой кровью.

– Прекрати! Нацуми, остановись! – Голос Касуми прорезал воздух отчаянным криком. – Ты убьёшь его! Если ты выстрелишь… тогда… тогда я убью тебя! Слышишь?! Я убью тебя, Ито Нацуми!!!

Оками протянул ко мне руку ещё раз, но я отступила назад на едва заметный шаг, не дав ему прикоснуться ко мне. Его пальцы замерли в воздухе. Тогда из них выскользнули когти – длинные и острые, как у волка. Он провёл ими по моим волосам нежно и осторожно.

– Делай то, что должна.

И я сделала.

Четыре стрелы вырвались из лука одновременно с криком Касуми и ударили Оками прямо в грудь.

Тут же четыре лязгающих звука разорвали тишину, отозвавшись эхом в стенах хондэна. Мои стрелы, выпущенные с отчаянием и яростью, не достигли своей цели. Они ударились о невидимую преграду и упали к моим ногам, словно мёртвые дрозды, которыми так и не поужинал волк. Волчье нутро осталось нетронутым. Конечно, они не могли его ранить. Он сам их выстругал, и они не могли ранить создателя. Его магия была сильнее моей веры. Ловко же он меня провёл!

Но мой поступок стал последней каплей для Касуми. Её голос пронзил воздух, как нож, разрезая остатки нашего прошлого и недолгой девичьей дружбы.

– Я люблю его! Ты знаешь это! Как ты могла?! – Её крик был полон боли, обиды и ненависти.

– Касуми… – Я попыталась что-то сказать, но слова застряли в горле.

– Замолчи! Ты мне больше не подруга! Я тебя ненавижу!!!

Её слова звенели пощёчинами, но времени на боль не осталось. Волна мышей хлынула в хондэн, словно тёмный поток воды, сметающий всё на своём пути. Они обрушились не на Призрачного самурая, сражающегося с нурарихёнами, и не на Оками. Нет, их цель была ясна – я, Хатиро и Акио, теперь мы трое стали врагами влюблённой девушки, решившей завоевать ответные чувства волка.

– Здесь человек, Касуми! Дай ему уйти! – крикнула я, отталкивая Нобутаку от водоворота грызунов.

– У него был шанс уйти! – Её голос был холоден и беспощаден. – Но он снова пришёл. А значит, останется навсегда!

Я выстрелила синей стрелой в самую гущу мышей. Магия разорвала их строй, но ненадолго. Башня пошатнулась и рухнула с грохотом, но это лишь разозлило их ещё больше. Нобутака пытался отстреливаться, но его усилия были тщетны. Мыши окружали нас всё плотнее.

Чёрный дым Призрачного самурая отбросил нурарихёнов прочь одним мощным вихрем. Его голос прорезал воздух:

– Не дай Нацуми одержать над тобой верх! Убей! Ты не слабее её!

Я заметила искру страха в глазах Касуми. Она понимала, что ей придётся сделать выбор: убить меня или потерять всё (спасибо, подружка, что ты хотя бы убьёшь меня с чувством вины!).

– Оставь нас в покое! Это не твоя свеча! Она наша! Мы потомки самураев, а ты убийца! – Мой голос дрожал от ярости и усталости.

Самурай расхохотался, его смех был холодным, одиноким и жутким, как ветер среди «босоногих сакур».

– Ты никогда не ошибалась сильнее, чем сейчас, Нацуми! – Его слова были полны яда. – Называешь меня убийцей? Какая ты наивная!

– Ты напал на Касуми в поле! Ты пытался испепелить её! А теперь приказываешь ей убить меня?! – Мои слова были полны гнева.

– Пытался! – Он усмехнулся. – Как пытаются задушить крысу, пробравшуюся в погреб с припасами. Какая ты глупая девчонка!

Его смех оглушил. Я не заметила, как волна мышей настигла меня справа. Лук выпал из рук, а острые зубы грызунов впились в мои ноги. Боль была невыносимой, словно тысячи игл пронзали плоть одновременно. Тёмная кровь текла по коже, невидимая для глаз людей, но ощутимая для волка с обострённым обонянием.

– Нацуми! – Оками ринулся ко мне, закрывая своим телом следующую волну мышей.

Он превратился в волка и стал барьером между мной и смертью.

– Ты помогаешь ей?! – закричала Касуми. – Она хотела тебя убить, Оками! Почему ты снова на её стороне?!

– Те, кто не хочет меня убить, вызывают ещё больше подозрений, – ответил он спокойно, но твёрдо. – Уведи мышей, Касуми!

– Ни за что! Она не получит тебя!

Оками знал, что сила отверженной любви посильнее любой его магии.

– Нацуми, уходи! Забирай человека и уходи! Я задержу их! – Его голос был властным.

Я смотрела на него с недоверием.

– Теперь ты решил поиграть на моей стороне? – спросила я, не став утаивать разочарование и холодность тона.

– Я всегда был на твоей стороне. Ты знаешь это. Ты чувствуешь.

Его слова пронзили насквозь. Я ненавидела его за то, что он умел озвучивать то, что я боялась даже ощутить.

– Киро… – прошептала я, чувствуя, как слёзы жгут мои глаза.

Он коснулся моего лица своим холодным носом, царапина под его прикосновением тут же затянулась. Его шерсть ощетинилась, когда он резко повернулся к Касуми, готовый сражаться с ней и её полчищами мышей.

Касуми стояла неподвижно, тяжело дыша. Она сняла коричневый шнурок с волос, швыряя его, согнувшийся в форме сердечка, в разинутые пасти оскалившихся мышей, и посмотрела на Оками взглядом полного отчаяния. Она всё поняла. Даже то, чего я ещё не могла осознать.

Но никто из нас не понял, почему внезапно стало темно. Синие всполохи свечей исчезали один за другим. Первый фитиль потух. Затем второй. Третий.

– Не смей! – крикнула я самураю, вытягивая руку вперёд. – Ты всех нас убьёшь… Не делай этого!

Но ответил мне женский голос:

– Не я… Это сделаешь ты.

Тонкие девичьи пальцы протянулись к последнему огоньку свечи и сдавили его, как я давила надоедливую пищевую моль. Свет угас. Сотая свеча ёкая потухла.

И мир погрузился во тьму.

* * *

Ода Нобутака поднял фонарь, и мягкий свет разлился по залу, вырывая из тьмы очертания старинных стен и деревянных балок. Ему, вероятно, казалось, что синие блики свечей всё ещё пляшут перед его глазами. Но это были не отблески света. Это были наши глаза – глаза тех, в ком хранилась сила свечей.

Кто мы?

Люди – едва ли. Монстры – возможно.

Но что перевесит? И кто он – тот, кого мы называем Призрачным самураем? Вопросы сыпались, как дождь в разгар грозы. А ответ прозвучал неожиданно – из уст самого Оды Нобутаки:

– Мико-сан? Почему ты здесь?

Она низко поклонилась своему начальнику, её движения были плавными и безупречными, как у актрисы театра Но[86].

– Вам привычнее видеть меня такой? – Её голос был спокоен, но в нём сквозила холодность. – Полицейской в строгом костюме, а не воином-самураем в полыхающих доспехах.

Из густого чёрного дыма, окутавшего Мико, выступил Призрачный самурай, его фигура была словно вырезана из мрака. Ода шагнул вперёд, его лицо исказилось от ярости.

– Что ты сделал с Мико?! – закричал Ода, сжимая рукоять одной из катан, снятых со стены. – Верни её! Перестань мучить её душу!

Он бросился вперёд, нанося удары с отчаянной силой. Но лезвие проходило сквозь тело самурая, как через дым. Тот лишь усмехнулся.

– Я и есть Мико, – раздался его гулкий голос. – Всё закончится очень быстро, Ода-сан. Свеча…

– Оками, – прошептала я, чувствуя, как леденеет кровь в жилах. – Смотри!

Мы обернулись одновременно. Все четыре фитиля свечи вспыхнули снова, их пламя горело ярче прежнего.

– Ты дух, – произнёс Оками, его янтарные глаза пристально изучали фигуру Мико. – Ты не можешь потушить эту свечу. Ёкаи, оборотни, юрэй и мононокэ не могут уничтожить то, что питает их жизнью. Только люди способны погасить её.

Я смотрела на хаос вокруг: на пляшущие тени ёкаев, на мерцающий свет свечей и на лица тех, кто был рядом со мной. Мысли вихрем проносились в голове. Всё, что я узнала за эти дни, всё, что мне пришлось принять против своей воли. Но был один вопрос, который оставался без ответа. Вопрос о том, как спасти нас всех.

– Предназначение… – прошептала я, опуская взгляд на синяк на своей руке. Он напоминал синий цветок сакуры.

Наши взгляды с Оками пересеклись. Всё стало ясно: храм, наследники самураев, ёкаи… и свеча.

– Здесь не должно быть… одного из нас… – Мои губы едва шевелились.

Оками. Тэнгу. Нурарихёны. Воины мононокэ. Призрачный самурай. Здесь были только ёкаи.

И лишь один человек.

Ода Нобутака.

Внезапно Ода сделал резкий выпад катаной. Лезвие рассекло фигуру самурая, и тот превратился обратно в Мико. Но меч продолжил своё движение и срезал головы четырём фитилям свечи. Сотая свеча ёкая угасла навсегда, потушенная человеком.

Вот зачем Мико притащила сюда Оду. Он был нужен. Он единственный из всех смог потушить свечу.

– Ода-сан! – вскрикнула я, чувствуя дрожь в голосе. – Пятого самурая звали Кудо! Вы его потомок!

Гроза разразилась над храмом с оглушающим грохотом. Молнии озаряли тёмное небо, их свет отражался в наших глазах – ярко-синих и горящих силой свечей.

– Вы родственник Кудо! Вот почему вы здесь! – подтвердила я. – Мы притягиваемся друг к другу. Всегда!

– Не только он… – раздался голос из тени. Из дыма вышла Мико. Её лицо было бесстрастным. – Расскажите им правду, Ода-сан. У вас остались считаные мгновения.

Ода посмотрел на неё долгим взглядом.

– Давно ты знаешь об этом, Мико-сан?

Она чуть улыбнулась краешком губ.

– Я служу в полиции, как и вы. Я узнала это в первый год службы.

Ода перевёл взгляд на меня. Его глаза были полны усталости и боли.

– Симадзу Мико… внебрачная дочь моего кузена Кудо Огавы… За день до своей смерти он попросил помочь ему в одном деле. Он хотел прислать имя человека… но так и не успел. Его убили. Огава проводил всё своё время в этом лесу… Этот огарок свечи… – Он снял его с шеи и протянул вперёд. – Он принадлежал кузену. Огава знал, что его время подходит к концу… И взял с меня клятву заботиться о его дочери.

Его голос дрогнул на последнем слове, словно не выдержав тяжести произнесённого. Взгляд, полный горечи и разочарования, остановился на Мико, как будто он пытался отыскать в её лице хоть крупицу опровержения.

– Всё это время… убийца была рядом со мной.

Мико встретила его обвинение с ледяным спокойствием, её глаза, казалось, видели насквозь. Она не отвела взгляд, но её голос прозвучал твёрдо, как нож, разрубающий иллюзии.

– Убийца? Да… Но не людей. Я могу убивать ёкаев. Тэнгу, оками… даже мононокэ.

Её слова повисли в воздухе, как раскат грома перед бурей. Она медленно обвела нас взглядом – меня, Касуми, Оками и Хатиро. Тишина в храме стала осязаемой, давящей, словно невидимая тяжесть опустилась на наши плечи. Этот взгляд был не просто обвинением – он был приговором, и вердикт был вынесен: мы четверо – виновны.

Мы четверо – озлобленные ёкаи, которых Мико должна уничтожить.

Я не была готова принять то, что я монстр.

Оками пытался подготовить нас всех к этой правде, но теперь, когда она стояла передо мной во всей своей безжалостной ясности, я сделала то, что делает любой преступник, загнанный в угол.

Я принялась оправдываться.

– Ты с ума сошла! Я никого не убивала! – выпалила я в отчаянии.

– О тебе мы ещё поговорим, – холодно отрезала Мико.

– Касуми тоже! Она едва спаслась в Окуре! – выкрикнула я, пытаясь защитить подругу.

Но ледяной взгляд Мико тут же обратился к Касуми. Её глаза были похожи на глаза кобры, парализующей свою жертву одним лишь движением.

– Что скажешь, Касуми? – Её голос звучал спокойно, но в нём сквозила угроза. – Помнишь ли ты бедняжку Куроки Сироганэ?

Касуми застыла, словно пойманная в ловушку мышка. Её глаза расширились от ужаса.

– Что? Сироганэ… это имя звучало в музее кукол…

Мико кивнула едва заметно, её губы изогнулись в едва уловимой усмешке.

– Сироганэ не успела сшить куклу, и ты убила её, Куроки Касуми. Ты убила Хигу Сору и Сасаки Сумико – двух девушек, которые издевались над куклами у тебя на глазах. А потом ты сделала вид, что нашла их документы, и отдала их нам в больнице. Все куклы музея – подношения для тебя. Если не будет подношения – не будет и жизни. Поэтому ты рисуешь невест. Мёртвых невест, убитых тобой.

Слёзы текли по щекам Касуми. Её губы дрожали, но она всё ещё пыталась отрицать.

– Нет… Я… Вы ошибаетесь! Я не убийца!

Мико лишь покачала головой:

– Невеста твоего предка Куроки умерла в день, когда он выпустил силу свечи, играя в страшную игру и читая кайданы. С тех пор все невесты в роду Куроки умирали, если не оставляли вместо себя мёртвую реплику – куклу. Ты не помнишь этого. Никто из вас не помнит моменты, когда тьма берёт верх. Кроме Оками. Он несёт память всех оборотней до него. Но ты… ты, Нацуми, превосходишь их всех своей изощрённостью.

Её слова были как удары молота по наковальне. Мы все замерли под их тяжестью. В этот момент золотая молния разорвала ночное небо, взорвав стену храма. Обломки посыпались нам на головы, но никто даже не попытался укрыться.

– Неправда! – выкрикнул Хатиро. Его голос дрожал от гнева и отчаяния. – Нацуми всю жизнь видит ёкаев! Она видит их! Это они убивали! Не она!

Мико повернулась ко мне с таким выражением лица, будто готова была раздавить меня одним лишь своим пальцем.

– Ваши родители всегда чувствовали, что с вами что-то не так! – Её голос стал резким и колючим. – Как удобно – напускать ёкая и убивать чужими руками! Ты же знаешь, что я права, Нацуми. Или хочешь услышать их имена? Всех, убитых по твоему приказу?

Я застыла на месте, как статуя из камня. Шок парализовал меня до такой степени, что я едва могла дышать.

Хатиро шагнул вперёд.

– Назови тех, кого я убил! Давай! Я ничего не помню! Я стал тэнгу только сегодня!

Мико смерила его презрительным взглядом.

– С тобой всё предельно просто, Хатиро. – Голос Мико звучал холодно, словно ледяной ветер, проникающий до самых костей. – Ты влюблён в Нацуми и готов на всё ради неё. Ты устранил учительницу Рику Хагу и двух лучших учениц школы – Ниси Сатоко и Ямаду Киси. Их смерть расчистила ей дорогу к вершине. Отец Нацуми грозился перевести её в другую школу, если она не сдаст экономику и не станет первой в рейтинге. Разве это не очевидно? Как только полиция не смогла понять связь? – Её язвительный прищур обжигал сильнее, чем слова. – Смерть этих людей была выгодна только Ито Нацуми.

Я застыла, словно громом поражённая, не в силах понять, почему моё имя снова и снова звучит рядом с такими страшными обвинениями. То ли сам раскат грома заглушал мои мысли, то ли тяжесть слов Мико не давала их осознать.

– Лицемерка! – продолжала она, её голос был полон презрения. – Ты ставишь подношения перед фотографией, хранишь снимок Хаги в рамке, как будто пытаешься искупить вину. Но ты даже не задумываешься о том, что она мертва из-за тебя! Ты выживала любой ценой, убивая всех, кто мог бы тебя разоблачить или заподозрить. Призванные тобой ёкаи убили Ри Хитоку, а Сэцуко осталась калекой с переломанными ногами. А ведь тебе было всего четыре года! В шесть лет ты уже совершила убийство моего отца – Кудо Огавы.

Я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Каждое её слово било по мне как хлыст.

– Вы всегда притягивались друг к другу, потомки самураев, – продолжала Мико с ледяным спокойствием. – Кто-то жил бок о бок, кто-то учился вместе. Но я бы всё равно нашла тебя, Нацуми. Мы связаны. Все мы связаны. Не одна ты бродишь по снам Оками. Именно так ты узнала имена тех, кто угрожал ему. Трое парней – Баку, Ао и Саку – умерли от твоих рук: ласка, паук и человек с глазом на… сама знаешь, на каком месте, сделали свою работу. Ты отомстила за своего волчонка тем, кто осмелился причинить ему боль!

Её слова звучали как приговор. Каждое имя было гвоздём, вбиваемым в мою душу.

Виновна!

Виновна!

Виновна!!!

– Ты убрала стукача Тамуру Хидэро, отправив к нему мокрую женщину со змеиным телом, которая высосала из парня всю кровь. И даже первую жену своего отчима убила тоже ты! Всё было рассчитано до мелочей. Ты знала, как расчистить дорогу. Какое прекрасное прикрытие – отчим-деспот, который не верил девочке с даром видеть духов! Он прятал твои способности и грозился отправить тебя на лечение. Ты жалела себя… Хатиро жалел тебя… А Оками? – Её взгляд обратился к нему, полный презрения. – Он знал. Всегда знал, кто ты такая и сколько ёкаев подчинила своей воле ради убийства ненужных тебе свидетелей!

Я попыталась что-то сказать, но слова застряли в горле. Мико продолжала безжалостно:

– А теперь скажи мне: ты действительно не знаешь имён своих жертв? Или просто хочешь убедить себя в собственной невиновности?

– Я… я не знаю этих людей! Не знаю никаких парней или этого Хидэро! – Голос мой дрожал от отчаяния.

– В этом мире ты можешь не знать их имён… Но в мире ёкаев они – твои жертвы! – Её голос стал ледяным шёпотом. – Вы убийцы! И я преследую вас не потому, что ненавижу… а потому что хочу остановить этот ужас! Понимаете? Не я ваш враг… Это вы – наши враги. Монстры, которые утратили жалость и человечность. Всё должно закончиться здесь и сейчас.

Она посмотрела мне прямо в глаза, и я почувствовала холодный ужас от её слов и какое-то дьявольское облегчение, когда смертельный вирус осознает, что он не пушистый детёныш ламы, а смертоносный враг, который делает из ламы шашлыки!

– Всё должно закончиться, Нацуми. Лето Красоты не может длиться вечно.

– Но, Мико! Что, если ты ошибаешься? Разве мы не заслуживаем хотя бы шанса? Разве не существует адвоката для ёкаев? Ты ведь из полиции! Разве ты не должна…

– Насмехаешься надо мной? – перебила она меня с ледяной усмешкой. – Скоро ты поймёшь, кем являешься на самом деле. Скоро ты сама попросишь! Ты будешь меня, – звучали её слова очень тихо, – у-мо-лять прикончить тебя! И как можно быстрее.

– Нет! Я никого не убью! Я никогда больше не позволю этому случиться! Перестань! – Мой голос сорвался на крик.

Мико лишь покачала головой:

– Сотой свечи больше нет… Теперь вы убьёте тех, кого любите больше всего. Вы убьёте друг друга.

Её слова эхом отдавались в моей голове, оставляя за собой только холодный ужас и ощущение неизбежности, что именно сейчас и случится.

Последнее, что я увидела, прежде чем всё поглотила тьма, – это как храм рушится. Его величественные стены, некогда устремлённые ввысь, осыпались, словно песок сквозь пальцы. Нобутака опустился на одно колено, держа катану на вытянутых ладонях, как древний воин, готовый принять свою судьбу. Его фигура, обрамлённая клубами пыли и света, казалась незыблемой. Он не дрогнул, когда обломки начали поглощать его, словно сама земля решила забрать его в свои объятия.

– Прощай, Лето Красоты, – шептали его губы, пока силуэт могучего полицейского исчезал под обломками.

– Нет! – дёрнулась я к нему на помощь, но меня, Хатиро, Оками и Касуми швырнуло вверх, как будто сама природа решила разорвать нас на части.

Мы зависли в воздухе, образовав круг, который напоминал тот самый ритуальный круг из свечей, что мы видели на поле. Теперь мы были этими свечами: девушка в окружении мышей, воительница с луком, волк-оборотень и тэнгу с крыльями и красным носом.

Четыре фигуры. Четыре самурая. Четыре ёкая. Мы думали, что были людьми. Думали, что были жертвами. Но истина оказалась куда мрачнее: мы были убийцами.

– Оками! Я не могу это контролировать! – Крик Касуми прорезал воздух, когда из её глаз вырвалась оранжевая молния и ударила в белоснежную шкуру волка, ранив его, оставляя ожог.

Это было наше последнее испытание. Мы убивали тех, кого любили. Такова наша участь: стать предками тех, кто однажды превратит трагедию в игру под звуки летнего ветра.

Оками взвыл от боли, его шерсть начала тлеть и источать запах горелого меха. Касуми любила его, и её сила была направлена на того, кто занимал её сердце.

– Нацуми… – Хатиро повернулся ко мне с мукой в глазах. – Нацуми, прости меня, умоляю, прости…

Он предупредил, но я не могла пошевелиться. Моё тело словно приросло к месту.

– Это не я… Нацуми… – Его голос дрожал, а его глаза расширились от ужаса.

Красные молнии сорвались с его рук и устремились ко мне. Но прежде чем они достигли своей цели, Оками бросился вперёд и принял удар на себя. Искры лишь слегка коснулись моего локтя, оставив красный росчерк.

Мико стояла в стороне и ликовала:

– Вы – своё собственное наказание! И вы уничтожите себя сами! А ты, Нацуми… тебе уготовано нечто большее. Твоя расплата будет куда более трагичной!

Жгучая боль пронзила моё тело фиолетовыми вспышками. Я даже не пыталась защититься. Не стреляла стрелами. Не уклонялась. Я заслужила каждую секунду этой боли. Слишком многие погибли из-за меня. Я была ёкаем, злым духом мононокэ. А те, кого я убила… они были всего лишь людьми. Теми, кем я никогда уже не стану.

– Нет! Это невозможно! – Касуми кричала в отчаянии, глядя на то, как молнии Оками поражают меня, а не её.

Я слабела под ударами молний Хатиро и Оками. Но для Касуми этого было недостаточно.

– Волчья шкура! – закричал Хатиро с яростью. – Ты любишь мою Нацуми!

– Нацуми! Очнись! – взывал Оками ко мне. – Защищайся! Используй стрелы! Они смогут остановить молнии!

– Да! Стреляй в него! – поддержал Хатиро. – Дай по носу этой псине!

– Ты сказал, что никого не любишь! – Её голос дрожал от гнева и обиды.

Прицельный удар Касуми попал волку прямо в морду.

– Ты сказал, что не умеешь любить! – Она продолжала атаковать, рыжие искры сыпались теперь с хвоста.

– Ты обманул меня! Ты любишь её! Любишь Нацуми!

– Я пытаюсь убить её! Если ты не заметила! – огрызнулся Оками. – Могла бы быть благодарной за то, что она получает больше молний, чем ты!

Её оранжевый шар отбросил Оками далеко назад, к границе сосновых пиков. Я выдохнула на мгновение.

– Послушайте… – Голос Хатиро прозвучал неожиданно спокойно. – Почему Нацуми никого из нас не атакует… Она никого не любит? Нам повезло?.. Наверное… да?

Но как только эти слова сорвались с его губ, меня дёрнуло. Сначала разок. Потом ещё раз. Невидимая сила потянула меня по воздуху прочь от Оками и остальных. Поток воздуха кружил в вихре, бросал подвластное ему тело из стороны в сторону. Я пыталась ухватиться за что угодно: за облака, за воздух вокруг… Хоть за что-нибудь! Пусть бы я врезалась в скалу или запуталась в паутине небесных нитей – лишь бы это прекратилось!

– Мико! – закричала я в отчаянии. – Мико! Не дай мне это сделать! Умоляю тебя! Убей меня!

Сбывалось её пророчество: я просила её лишить меня жизни.

Но ответа не последовало. Она не могла убить меня. Меня должен был уничтожить только тот, кто меня любит… так же, как и я могу уничтожить только того, кто дорог мне.

Меня несла эта сила туда, где я совершу убийство. И после этого… после содеянного… я разрушу всё до основания! Выпущу столь мощных ёкаев, что ни одна живая душа не укроется от моего праведного гнева!

22. Лето Красоты

Та, что оставляет цветы сакуры на сухих ветвях

Удар. Стекло. Я врезалась в окно и оказалась внутри дома.

Не знаю, сколько прошло времени, как долго меня тянул магнит к тому, кто будет мёртв после нашей встречи.

Сев на корточки, я подняла осколок. На втором этаже послышались голоса.

– Кто там?

– Звони в полицию! У нас воры!

Скрипя зубами, я призвала пауков:

– Цутигумо! Приказываю вам свить сеть и женщину с мужчиной замотать в коконы!

Под ногами задрожал пол. Два паука разрушили его и проникли в гостиную. Они явились на зов, и я добавила, поняв, что они просят:

– Нет! Жрать их запрещаю! Обезвредить и связать!

Пауки скрылись на втором этаже, и после коротких выкриков стало тихо. Я поднялась по лестнице. Справа от меня в проёме сёдзи виднелись два болтающихся кокона. Мужчина и женщина висели вниз головой, но они были живы, только рты перетянуты паутиновой нитью.

Я отодвинула тонкую перегородку и вошла в соседнюю спальню, освещаемую ночником.

– Прошу!..

Я сдавила стекло сильнее. Кровь закапала на мои голые ноги. Каждая капля приземлялась туда, где располагались коричневые родимые пятна. У колен меньше, возле стоп больше, пока они не сливались в единую массу на моих босых ступнях. Вот что это были за родинки – отметки, следы, оставленные моей собственной кровью. Я бы не пожалела её всю до последней капли, только бы рука продолжила ранить себя, только бы я не тронула мальчика, мирно спавшего, единственного, кого я всю жизнь любила, – моего братика Анихико.

– Нацуми… – раздался голос мальчика, – сестрёнка…

– Хи-тян… – выдавила я, пытаясь скрыть рыдание. – Хи-тян… уходи… прошу тебя! Послушай, ты должен убежать! Беги к соседу, Оя-сану! И ни за что не открывай мне дверь!

– Нацуми! – не услышал он или проигнорировал всё, что я велела сделать.

Анихико бросился ко мне с объятиями, и, чтобы он не испачкался моей кровью возле колен, я подняла его свободной рукой. Ноги его обвились вокруг моей талии, Хи-тян крепко меня обнял вокруг шеи.

– Нацуми, я скучал по тебе! Ты мне снилась! Много раз снилась!

– И я скучала, Хи-тян, братик мой…

Моя рука с осколком вытянулась и поднялась за его спиной.

– Во сне ты была взрослой! А ещё знаешь что?

– Что?

– Ты делала цветочки! Красивые! Синие! Они из твоих пальцев появлялись. Ты сделаешь для меня такие же, Нацуми? Сделаешь для меня синие цветочки?

– Да, Хи-тян… Я сделаю всё, что ты попросишь.

Я слышала стук его сердца, прижатого к моему, и в голове билась только одна мысль: «Убей! Убей его! Убей! Проткни его шею стеклом!»

По щекам текли слёзы. Хи-тян положил голову мне на плечо и зашептал слова какой-то песенки. Он покачивал одной ногой. Его дыхание высушило мои слёзы. Я уставилась на свою занесённую за спиной Анихико руку.

«Прошу, нет! Воткни стекло в себя, Нацуми! Не убивай брата!» Но ничто не принадлежало мне. Ни рука, ни мысли, ни сила внутри моего тела.

Ни голос, раздавшийся рядом.

– Нацуми…

Рука опустилась мне на плечо, и я зажмурилась.

– Останови меня! Отгрызи мне локоть, оборотень! Не дай мне сделать это!

Дремлющий Анихико был между нами. Оками встал так, что я могла смотреть на него, но я не открывала глаз. Моя окровавленная рука ходила ходуном из стороны в сторону, пока я продолжала бороться и протыкать осколком свою кожу, а не шею братика.

– Я люблю тебя… Нацуми, – произнёс Оками и положил свою ладонь поверх моей с осколком. – В каждом перерождении я люблю тебя.

– Неправда! Ты этого не знаешь!

– Киро не знает, но память Оками не ошибается.

Ко мне приходило осознание его слов. Он пытается спасти ребёнка! Если он любит меня, а я его, то лучше погибнем мы с ним, чем Анихико.

– А я… в тех перерождениях… я тебя любила? Я люблю тебя?

Его ладонь сжала сильнее мою окровавленную руку. Красные капли напитали его белое кимоно и сделали его мгновенно алым до самого пола. Оками приблизился к осколку и коснулся его края своей шеей.

– Ты знаешь ответ, Нацуми. Ты знала его все пять столетий.

Распахнув глаза, я посмотрела на него. Не как на оборотня, не как на Киро или Оками, не как на ёкая. Я видела синие всполохи огня внутри его глаз, и сердце ответило вместо меня.

Удар.

Я сделала то, что должна была. Убила того, кого люблю.

* * *

Под ноги Анихико упали две тени, когда лезвие осколка рассекло шею Оками и мою собственную. Мы не выжили, но и не умерли. Тел не осталось в комнате брата. Мы с Оками провалились ниже линии мира. Став бестелесными, мы провалились сквозь пространство и время, туда, где не ступала нога человека. Только ёкая. Мёртвого ёкая.

Падение остановилось, когда я почувствовала твердь под руками. Аромат леса ударил в нос. Я была рада оказаться где угодно, только не в комнате братика.

– Анихико…

Я огляделась, но вокруг была только Тиндзю-но мори – священная роща, от которой шли вибрации жизни. Я видела кодама – души деревьев. С интересом они наблюдали за мной, держась поодаль и сидя на ветвях.

– Оками!.. Оками!!!

Что произошло в детской? Я не убила брата… Я смотрела на Оками, и…

– Ну да, так оно и было, – подтвердил голос Оками, явившегося в образе волка. – Ты убила не брата, а меня. А я убил тебя. Мы убили тех, кого любим. Друг друга.

– А как же Касуми и Хатиро?

– Они пока не здесь.

Он ткнул носом в мою окровавленную руку.

– Слюна оборотня целебна. Могу зализать твою рану.

– А подорожником можно?

Если бы так легко получалось зализать раны в душе.

Волк сбросил шерсть и снова стал человеком. Сказать по правде, я уже не различала, когда он волк, а когда человек. Каждый раз я смотрела в одни и те же глаза, а значит, он никак не менялся.

Он достал флягу. На руку потекла голубая, почти синяя вода. Глубокая рана начала затягиваться, края её зашипели.

– Я что, правда люблю тебя? – задала я вопрос.

От удивления он плеснул чуть в сторону, но логика его была на высоте, как обычно.

– Не знаю… Но то, что твой брат жив, – уже победа для ёкая-убийцы.

– Где мы, Оками?

– Мы между двух миров. Между миром живых и миром ёкаев. Раньше я не был здесь.

– Мы умерли?

– Нет. Но мы и не выжили.

Я подставила ладошку, и по ней невесомо юркнул прозрачный дух кодама.

– Вот что значит: выжить и не умереть.

– В тебе умер человек… Нацуми. Но как ёкай ты жива.

– Что я за ёкай, Киро? Не бывает таких.

Он смотрел на меня так, что я была готова попроситься на последнее место школьного рейтинга по успеваемости из-за того, что не могу понять что-то совсем простое.

– Ты не поняла?

– Нет.

– Ты – Лето Красоты. Ты – создательница священной рощи сакур. Как только сакуры зацветут синими цветами, ёкаи, призванные предками, найдут здесь своё успокоение. Они вернутся в рощу из синего воска, который их оживил пять столетий назад.

Я не могла принять такую правду.

– Разве мы заслуживаем успокоение после всего, что сделали?

– Не пробуй оправдать хищника или вирус. Они не имеют морали и совести. Только врождённую жажду. Существуют ёкаи, которым вообще не нужен повод для убийства. Человек и пальцем его не тронет, а уже лишится всех кишок.

– Как во времена древних самураев… Оками, а где роща голубых сакур? Как нам попасть туда?

Ответ дало само небо, а точнее – спустившийся оттуда дух по имени Мико. Она нашла нас даже здесь и не собирается оставлять в покое.

– Никак. Вы не получите рощу. Вы получите смерть!

– Мы и так мертвы! – принялась обороняться я. – Выжить и не умереть – не одно и то же! Нас больше нет в мире людей! Чего ещё тебе нужно?!

– Вас не будет и в мире ёкаев. Ты, – стрельнула она в меня взглядом, – убила моего отца! Дважды!

– Ты пыталась заставить меня убить брата!

– Твоя сущность убийцы, Нацуми, а не я!

– Я пыталась спасти твоего отца… я отдала ему амулет купола жизни!

– Он выбрал тебя. Он выбрал прошлое, а не нас с матерью в настоящем. Она сказала ему о ребёнке, а он только бубнил под нос, что нашёл в Окуре торговца антиквариатом по фамилии Ито. Только твой род интересовал его, а не собственный!

Мико ходила вокруг нас с Оками, и вокруг неё собиралась сотня чёрных туч. Те самые, что коптили небо над поляной, где самураи затеяли свою игру.

Пришлось применить последний аргумент – доказать Мико, почему она так же несчастна, как я, Киро, Касуми и Хатиро.

– Твой отец не принял тебя, Мико. Как мать не приняла меня или Касуми, которой исполосовали лицо, а Оками – избили дети из приюта. Потому что ты тоже ёкай, Мико! Ты такая же, как мы! Твой предок был там! Он видел игру! Ты проклятая, как все!

– Мой предок Кудо – единственный, кто не позволил злу вырваться пять столетий назад. Я убью всех потомков, Нацуми! Всех до последнего! Я должна! Ты убиваешь людей, а я убиваю ёкаев!

– Акио! – призвал Оками верховных ёкаев, умеющих блуждать между мирами. – Акио! Я призываю тебя!

Мико издала смешок, срикошетивший болью от остатков сердца в груди Оками.

– Твой дорогой нурарихён мёртв, – усмехнулась Мико. – Никакое сражение невозможно без потерь! Я его убила, – посмотрела она на меня, повторив: – Я – убийца ёкаев.

Её пальцы из дыма превратились в кинжалы.

«Стреляй!» – услышала я свой лук по имени Тысяча звёзд. Рука метнулась к колчану, выпущенная стрела разбила сотканные из чёрной материи ножи Мико. Тетива натягивалась без всякого давления с моей стороны, а прицел самопроизвольно поправлял траекторию.

Нас с Оками было двое. И самураев стало столько же. А потом их число увеличивалось до тех пор, пока лес не заполонили атакующие нас с Оками воины и выпущенные ими чёрные ножи.

Оками выхватил из своих волос самурайскую заколку и отправил тысячи клиньев по врагам, пока возвращавшимися стрелами я палила по целям, превращающимся в дым.

Оками запыхался.

– Она сильнее, чем мы! Она – аякаси! Сильнее неё никого нет. Нужно бежать!.. Нацуми, держись!

Став оборотнем, он перехватил меня пастью вокруг талии и подбросил себе на спину.

Из туч на священную рощу хлынули потоки ливня. Облизав губы, я ощутила вкус неба и зажмурилась, когда ударила молния. Нет, небо не плачет по ёкаям. Оно подчиняется охотнице, решившей убить нас навсегда во всех мирах разом.

Дерево перед нами разнесло на щепки, и всё, что осталось, – выстрелить в острые пики, не дав им проткнуть меня и Оками. Все четыре стрелы Тысячи звёзд попали в цели. Все летевшие на меня осколки дерева размером с автомобиль превратились в труху, кроме одного. Щепка ударила меня в бок и сбила со спины Оками.

За спиной полыхал пожар, устроенный молниями. Бурей управляла сила аякаси – стихийного бедствия, которым стала Мико. Спасаясь от пожара, я бежала в ту сторону, откуда доносился вой волка.

Я вспомнила Обон и то, как подумала, что стать духом в день мёртвых – самая плохая идея из всех. Катясь тогда с холма, я думала, что сломаю шею, но Оками окутал меня собой и спас.

Я разогналась быстрее, видя, как приближаюсь к пропасти с водопадом. Вокруг были только пламя и вой. Вскинув лук над головой, с разбега я сорвалась с обрыва скалы. Решив не смотреть в последние мгновения жизни (хоть и в шкуре духа) под ноги, я перевела взгляд в небо. Где-то там, за бурей, безмятежно светили звёзды. Я видела их, пока мрак не поглотил меня.

Стало очень мокро, жарко и темно, но не потому, что в меня попала молния и сварила из меня суп. Меня швыряло то вверх, то вниз. Что-то грохотало вокруг, лес проносился мимо, деревья мелькали то корнями, то кронами, пока горная гряда не выросла острыми пиками и не проткнула бурю.

Кувырок. Ещё кувырок. И ещё две сотни кувырков. Резкое торможение и мягкая шерсть под пальцами.

– Держись!

Он опустил меня себе на спину.

– Держись крепче!

Ощетинив холку, Оками закрывал меня от ударов камнепада. Его лапы загребали по скале, пока он преодолевал вертикальную стену серого камня с редкими выступами. Я держалась за его шерсть со всей силой. Несколько булыжников чиркнули Оками по холке, но он продолжал карабкаться. Он опережал бурю, мы были выше туч и облаков, пока камень в тысячу раз больше оборотня не начал падение.

– Нацуми, – услышала я, – прости меня…

Отпустив шерсть волка, я встала на ноги на его спине и сорвалась вниз. В падении я выстрелила девятью стрелами, выструганными для меня Оками, в центр валуна.

– Помоги мне, Тысяча звёзд! – заклинала я лук. – Помоги потомку самурая Ито!

И лук услышал меня. Он выстрелил не стандартной силой в семьдесят пять процентов натяжения, а силой с тремя нолями. Стрелы пролетели со сверхзвуковой скоростью, раскололи валун, и он стал гравием, который окропил волка.

Воя, Оками оттолкнулся лапами и теперь бежал по скале вниз. Отталкиваясь, он придавал себе ускорение. Я падала вниз спиной и только могла вытянуть руку к нему.

Земля всё приближалась, как и зубы Оками, пока его шерсть не обдала меня мягкой волной и вместо неё не появилась рука. Крепко сжав моё запястье, Оками притянул меня к себе и теперь смог перехватить второй рукой точно так же.

Мы с ним держались в тот момент за что угодно, но не за руки. Мы держались за души, за взгляды, за бьющийся пульс, трепыхающийся под тонкой кожей запястий. Мы держались за последние мгновения нашего сближения. Мы ожидали этого мига пятьсот лет, и ещё пятьсот я ждала бы его во всех существующих мирах, ведь если что-то светлое ещё было в моей душе, то это любовь. Пусть и пары хищников, вирусов, убийц.

Я пробовала карабкаться вверх, а он – вниз. Вот мы уже держим друг друга за локти. А теперь за плечи. Окровавленной щекой я прикоснулась к его щеке.

Он перевернул меня, чтобы, упав, разбиться первым.

– Киро! – прошептала я его настоящее имя, и кожа его щеки от моего голоса пошла мурашками. – Ты тоже держись! Держись крепче!

Я достала оставшуюся стрелу, натянула тетиву и выстрелила в приближающуюся землю под нами, посреди которой стояла «босоногая» серая сакура, лишённая цветов. Глаза Киро дрогнули, и, чтобы он ничего не увидел, я коснулась его губ своими, ведь целуя кого-то, мы закрываем глаза.

* * *

Босые ступни оставляли коричневые кровавые следы. Вот почему кожа тёмная. Я впитывала кровь, по которой двигалась всю неосознанную жизнь. Вокруг были бесконечные тишина и пустота и трепещущий голубой огонёк где-то впереди.

– Оками! – закричала я.

– Тише, дитя, тише, – услышала я голос стоявшей ко мне спиной женщины.

Её длинные волосы окутывали сложные украшения на затылке и возле висков. Длинные косы опускались до щиколоток.

– Шёпот звучит сильнее крика, дитя. Его раскаты слышатся на небе и во всех мирах.

Я озиралась.

– А это что за мир?

– Тот, где тебя всегда будут ждать.

Она обернулась.

– Но… – выдохнула я, – но как?!

Я смотрела на саму себя, только старше. Если сейчас мне семнадцать, то девушке передо мной было около тридцати. Я, то есть она, улыбнулась.

– Иногда мне кажется, Нацуми, что люди не стареют. Увеличивается цифра возраста, а душа всё так же мечется между желанием и долгом.

Взрослая я соединила три пальца, большой, указательный и средний, и легко и плавно макнула их в серебристую чашу. Подождав секунду, она подняла руку и прикоснулась всеми тремя пальцами к сухой тонкой ветви сакуры.

– Расплавленный воск! – сразу узнала я субстанцию у неё в серебряной миске.

Женщина опустила ветку, и на той после её прикосновения остался голубой цветок, так похожий по размеру и форме на цветок сакуры. Только он был синим, а не розовым. Повторив, она добавила новым прикосновением восковому цветку лепестков.

Закончив с одним цветком, она принялась за следующий. И снова, и опять. Я смотрела по сторонам, понимая, что вокруг меня появляется прекрасная роща из синих деревьев, из сияющих голубым соцветий сакуры.

– Я виновата, – прозвучал мой голос. – Что, если Мико права и мы недостойны быть здесь?

– Мико права, – согласилась женщина. – Эта роща выросла из огарков ста свечей, которые отправились в землю.

– Но самураи не доиграли в игру, госпожа! – Я не знала этикета для обращения к себе самой, только взрослой. – Огарок свечи есть у Хатиро, у Оками. Огарок сотой свечи и…

– …и тот, что остался у человека.

– Ода-сан! Следователь Ода Нобутака-сан! Он жив?

– Умер он или нет – какая разница? Он человек, решивший последовать за ёкаями.

– Нет, вы не правы! Важен каждый из них!

Она обернулась.

– Ты – ёкай, злой демон мононокэ, воплощённый злой дух.

Пусть я была духом, но семнадцать лет я этого не знала. Я не была готова смириться со всем, что на меня обрушилось.

– Верните меня обратно! Я не дам следователю погибнуть! Он просто человек! Человек, а большего и не нужно!

– Ты всего лишь ёкай, Нацуми.

– Нет, – дрогнули мои губы в улыбке. – Я – Лето Красоты.

* * *

Сакуры с синими цветами стали небом, и небо рухнуло сквозь чёрную тучу и выплюнуло меня на место обрушенного храма. Здесь было не так, как в мире ёкаев. Бушевала гроза. Земля под ногами пропиталась водой, она хлюпала от каждого шага.

Почти сразу я увидела тело мёртвого Акио. Он до последнего защищал храм сотой свечи, исполняя свой долг. Я провела рукой по его голове в форме тыквы.

– Акио, я посажу для всех нас рощу, я обещаю! Она не будет «босоногой»! Не будет! И мы встретимся там.

Поднявшись на ноги, я повернулась к лесу и сделала то, что было моим долгом. Я призвала ёкаев.

– Призываю воплощённый дух Касуми, оборотня Оками и тэнгу Хатиро!

Растерянные, они не понимали, почему снова на обломках. Хатиро бросился ко мне, а Касуми уставилась на оборотня, но не решилась к нему подойти.

– Нацуми, – произнёс Оками, – ты повелеваешь нами.

– И всеми ёкаями, если я правильно прочитала «Введение в специальность для ёкая».

Я повернулась к обломкам.

– Спасите Оду Нобутаку! – велела я ёкаям, призывая всё больше и больше монстров.

Я призвала к храму всех, кто был вылит из воска пять столетий назад. Животные, люди, призраки, духи – сейчас каждый боролся за жизнь одного человека.

Хатиро с энтузиазмом, Касуми через силу, Оками с безнадёжным настроением принялись за расчистку обломков.

– Слишком много времени прошло… Нацуми. Ему не помочь.

– У него на шее был медальон, ты видел? Этот медальон – купол жизни. Он достался ему от брата, а потом Ода-сан передал его дочери Огавы-сана.

– Как ты узнала про купол жизни?

– Это я отдала его Огаве.

– Ты?

– В детстве. Хотела спасти его от ёкая, а оказалось, спасала от себя.

– Кулон прошёл от твоих рук к Огаве-сану, к его дочери Мико и оказался на шее Оды-сана?

– Да, – кивнула я. – Мико уважала своего начальника и отдала ему купол, чтобы защитить. Она одна из нас. Она прочитала «Введение в специальность» раньше, чем мы.

Ёкаи расчистили завал. В главном зале на ступеньках возле огарка сотой свечи лицом вниз, сжимая рукоять катаны, лежал Ода Нобутака. Оками положил руку мне на плечо.

– Нацуми, купол мира подчиняется только тому, кто передал его. А значит, он подчиняется Мико.

Я подняла огарок свечи.

– Хорошо, что Мико подчиняется мне. Она убила Акио. Убила нурарихёна. И теперь она ёкай из рощи «босоногих сакур» и будет делать то, что я ей прикажу.

Оками дёрнул краешком губ.

– Всё ради человека?

– Не знаю, какой из меня ёкай, но…

– Ты пыталась. Ты предупреждала всех, но тебя никто не слышал. Может, твоя злая сторона посылала ёкаев, но добрая пыталась каждого спасти.

Я кивнула и посмотрела на чёрную тучу над нами.

– Приказываю Мико явиться ко мне!

Крутясь и вереща, туча выплюнула вращающуюся вертолётом Мико.

– Верни его к жизни, – потребовала я, когда Мико поднялась с колен. – Ты убила Акио. Теперь ты – ёкай из рощи «босоногих сакур» и подчиняешься мне!

Мечась в круге ёкаев, Мико не могла уйти, не могла встать дальше, чем в паре метров от меня, и не могла противиться приказам, но она и не хотела. Мы с Мико обменялись взглядами, как смотрят друг на друга воины, кому приходилось убивать и кто сам умрёт вот-вот, но сделает это с честью и с уважением друг к другу.

– Ода-сан будет жить. Я бы не отдала ему купол жизни, если бы не предвидела этого.

Её рука коснулась медальона, и синий свет из него превратился в шаровую молнию и вонзился в спину следователя.

Издав стон и даже задымившись в месте удара током, Ода перевернулся на спину. Он лежал на том самом месте, где пять столетий горела сотая свеча, и смотрел на всех выпущенных предками ёкаев.

– Жаль, Огава не увидит этого… – хрипло произнёс Ода.

– Он видит, – посмотрела я за спину следователя на дух явившегося Огавы. – Он говорит, что благодарен за помощь его дочери Мико. – Я повернулась к ней: – И что он любит свою изобретательницу[87].

Ода Нобутака поклонился мне и снял с шеи шнурок с огарком свечи.

– Реликвия семьи Кудо. Возьми её. Благодарю тебя, Лето Красоты.

– Прощайте, Ода-сан, – поклонилась я ему в ответ, и он ответил поклоном мне и Мико, благодаря за спасение своей жизни.

Его брат Огава Кудо потрепал кузена по плечу, и Ода поёжился, пока из глаз его срывались слёзы, напитывая священную рощу чувством, на которое способен только человек, – прощение, понимание, прощание.

Из чёрной тучи на нас посыпались синие лепестки цветов сакуры. Выстрелив стрелой, я открыла проход туда, где синий воск превратился в соцветия, где сакуры больше не стояли «босыми».

Там найдут своё пристанище ёкаи.

Оками держал в руке свиток, а я сдавливала в кулаке четыре синих огарка (один принадлежал Киро, второй – Огаве, третий – Хатиро, и четвёртый был сотой свечой). Цифра «четыре» произносится так же, как «смерть», но мы были немного мертвы уже пять столетий.

Призовите нас, и мы вернёмся снова. Вернёмся, когда наступит Лето, красоту которого способны видеть сердца людей и, казалось бы, бессердечные ёкаи.

* * *

– Наконец-то! Сотый кайдан! – воскликнул Ито, потирая руки в предвкушении. Свиток с самой страшной историей достался именно ему, и он уже представлял, как напугает друзей сильнее, чем это удалось всем предыдущим рассказам.

Четыре ночи самураи не знали сна, пленённые игрой. Каждый из них жаждал услышать, чем закончится очередной ужасный вымысел, а теперь остался последний, самый загадочный. Ито набрал в грудь побольше воздуха и начал читать, спотыкаясь на незнакомых словах:

– «В священной роще “босоногих сакур” частенько происходит необъяснимое. Деревья назвали так из-за того, что они никогда не цветут, никогда не покрываются листьями их ветви. Кто-то побаивается этого места, кто-то пытается его изучить. Только бесполезное это дело. Разве можно изучить мечту, любовь, чувство долга, преданность, дружбу и особенно судьбу? А если это судьба не живого человека, а призрака – духа, нечисти, монстра? Я знаю о призраках всё».

– Ты или кайдан? – раздались смешки со стороны друзей.

– Так тут написано! – отозвался Ито и продолжил: – «…Мои предки родом с этой земли, где когда-то началась история нескольких самураев, которые отважились вступить в игру с силами, не подвластными боевой катане и выпущенным стрелам лука-юми. Сто свечей было зажжено самураями, и сто страшных кайданов было прочитано ими ради развлечения и мурашек в ночной летний зной в дни поминовения мёртвых. Но сила, таившаяся в свитке с кайданами, и опасность свечей, горевших синим огнём, отказались подчиниться самураям. Навлекли они на свои земли страшную беду»…

Ито замолчал и пробежал взглядом по строчкам. Перед началом кайдана был выведен крупный иероглиф с числом «сто».

Куроки поднялся с места и нахмурился:

– Это сказание какое-то чужеземное. У нас так не говорят… Чего умолк, Ито?

– Кайдан этот… – Самурай сглотнул и поднял глаза на друзей. – Он про нас. Про Ито, Накамуру, Куроки, Сато и… Кудо. Тут даже Кудо есть! А ведь мы его в игру не взяли!

– Что значит «про нас»?! – раздался голос Сато.

– Сам смотри! Про тебя тут сказано, что ты станешь волком! Оборотнем!

– Кем я стану? – заглянул Сато в свиток.

– Вот, – ткнул Ито, – тут наша история пересказывается и тебя сжирает белый оборотень, а у Куроки невеста умирает…

Куроки побледнел, поперхнулся саке и вырвал свиток из рук друзей.

– Нет! Я не верю! Какие волки и смерти!

Ито ткнул пальцем в свиток.

– Видишь этот иероглиф? Это сотый кайдан. Самая страшная история из всех. Самая последняя. Когда мы её дочитаем, всё, что написано тут, станет правдой. Наши потомки окажутся ёкаями, духами, мононокэ, оками, тэнгу и прочей нечистью! Они поприбивают и друг друга, и кучу людей в придачу!

Куроки недоверчиво уставился на текст.

– Это всё произойдёт из-за нас?

Иероглифы сменялись перед глазами каждого самурая, кто брал свиток в руки.

– Ёкаи… потомки… тэнгу… мононокэ… оборотни… аякаси… храм… сотая свеча… освобождённые пять столетий назад духи… – шептал Сато, читая вслух отдельные слова.

Все пятеро уставились на горящие свечи.

– Мы выпустили монстров! Мы! – выкрикнул Накамура.

– Этот кайдан ещё не окончен, – заговорил Куроки. – Он о будущем. Все эти люди родятся через пять столетий, когда наступит истинное Лето Красоты.

Накамура быстро нашёл нужное место в тексте:

– Вот тут сказано: «Кайдан прочтёт только тот, для кого написан. И завершить игру сможет только он».

– Или она, – вспомнил Ито свечу в форме девушки с длинной косой, с луком точь-в-точь как его лук Сэн хоси. Это означало «Тысяча звёзд».

Ито был уверен, что девушка-свеча держит именно его лук и именно ею станет потомок рода Ито.

Он протянул свиток остальным, и каждый увидел строки, предназначенные именно ему. Никто не произнёс ни слова – лишь перечитывали текст снова и снова.

Ито заметил вдали силуэт.

– Кудо! – позвал он громко. – Кудо, сюда!

Кудо был удивлён: его редко звали к общим делам самураев. Но сейчас что-то изменилось.

– Дым не рассеивается, – заметил он, глядя на свечи.

Над игровым полем повисло чёрное облачко – плотное и зловещее.

– Не до дыма сейчас! – отмахнулся Накамура. – Кудо, этот кайдан… что нам делать?

Самураи наперебой рассказали ему о сотом кайдане, о том, что их потомки станут ёкаями и убийцами.

Кудо нахмурился:

– Я говорил вам не грабить храм… Но вы не послушали! Тот монах знал всё заранее. Видите? – Он указал на строки свитка. – Роща «босоногих сакур» и синие цветы. Эти деревья вырастут там, где мы закопаем огарки свечей и посадим семена сакур. Ровно сто деревьев, для каждой свечи. Когда придёт время, они зацветут синим цветом. А пока… – он оглядел своих товарищей строгим взглядом, – мы принесём клятву: будем защищать земли Окуры и наши семьи до последнего вздоха. Мы обязаны оберегать мир от ёкаев!

Пятеро самураев вытащили свои катаны и нагрели лезвия над пламенем сотой свечи. Затем каждый сделал надрез на запястье и пролил кровь на землю вокруг свечей.

– Клянёмся! – произнёс Кудо первым.

Остальные повторили за ним.

Так началась последняя игра – игра с судьбой и долгом перед будущими поколениями.

Сотая свеча догорела, и её пламя затухло в последний раз, оставив после себя лишь едва заметный дымок, который растворился в ночном воздухе. Лес вокруг замер, словно затаив дыхание, а луна, казалось, стала ярче, освещая их лица, пока вокруг выли белоснежные волки оками и чёрные, как ночь, били крыльями птицы тэнгу.

– Мы связаны теперь, – сказал старший из них, Кудо, его голос был хриплым и полным тяжести. – Наши судьбы переплетены с этим проклятием.

– И с этой силой, – добавил Ито. – Мы дали клятву. Теперь мы не принадлежим только себе.

Каждый из них чувствовал жжение на месте ранок – след от капель крови, упавших на землю и смешавшихся с воском последней свечи. Это была их печать, их связь с рощей «босоногих сакур», которая однажды должна расцвести.

– Но что будет с нами? Мы не сможем умереть? Никогда?

– Мы не умрём, пока наша миссия не завершится, – ответил Кудо. Его голос звучал твёрдо, но в нём чувствовалась тяжесть понимания. – Пока роща не распустится, пока наше дело не будет завершено, мы будем здесь. В этом мире. Мы будем защищать Окуру и наших потомков.

– Это не жизнь, – пробормотал кто-то из них.

– Но это и не смерть, – возразил Кудо. – Это наша клятва, наш долг.

– Клянёмся! – выкрикнули все хором, и глаза каждого полыхнули голубым светом в тот самый миг, когда сотая свеча передала каждому роду свою силу.

Силу и проклятие, чтобы выжить и не умереть. Что совсем не одно и то же.

Мир людей

– Нацуми! – позвала я дочку, обернувшись к ней. – Ты готова?

Она бежала, и её босые ноги мягко ступали по тёплой земле, оставляя коричневые следы стоп.

– Да, мама!

Свет её улыбки озарил всё вокруг. Присев на корточки, девочка протянула ладонь и нежно провела пальцами по шершавому боку серого камня. Две красные точки на его поверхности напоминали глаза, и казалось, что он живой. Камень будто бы довольно замурлыкал, а затем произнёс едва слышное среди лёгкого шёпота ветра хокку:

Милое дитя

Сияет синим светом —

Летом Красоты.

Я улыбнулась, глядя на неё. Нацуми закрыла рот руками, сдерживая смех, но её глаза весело блестели.

– Почему босиком? – спросила я, заметив её голые ножки.

– Мне так нравится! Земля мягкая и тёплая летом!

Я рассмеялась, ведь сама тоже стояла босиком на золотистой траве.

– Ну хорошо, – кивнула я, не скрывая улыбки. – Начинай копать ямку.

– Ага! – радостно отозвалась она.

Нацуми опустилась на живот и принялась копать маленьким совочком. Её движения были быстрыми и ловкими, а вскоре в земле появилось небольшое углубление. Я присела рядом и осторожно опустила туда голубой огарок свечи, округлый, как крошечная горошина. Это был последний из них, последний шарик сотой свечи и тот самый шанс на жизнь для «босоногой рощи».

– Ну вот, – сказала я тихо. – Теперь закапывай.

Нацуми уплотнила землю ладошкой, похлопав по ней с довольным видом.

– Готово! – воскликнула она и подняла взгляд. – Теперь нужно полить водой!

Но я отвлекла её:

– Смотри! Что это за птицы? Может, тэнгу?

Дочка повернула голову в ту сторону, куда я указала рукой. Воспользовавшись её любопытством, я быстро чиркнула перочинным ножиком по пальцу и позволила нескольким каплям крови упасть на землю. Это была клятва рода – древняя клятва самураев, исполнивших свой долг перед жизнью.

– Никаких птиц там нет! – сказала Нацуми, нахмурившись.

– Значит, показалось, – ответила я с лёгкой улыбкой.

Я взяла её за руку, и мы отошли подальше от места посадки.

– Мама, а когда вырастет дерево? – спросила она, глядя на меня снизу вверх своими сияющими глазами.

– Скоро, родная, – ответила я мягко. – Посаженное с любовью растёт быстрее времени.

Я подняла её на руки, и она обвила меня своими тонкими ножками, прижавшись подбородком к моему плечу. Мы направились в сторону железнодорожной станции.

– Мама! Лепестки! Они летят! – вдруг закричала Нацуми с восторгом в голосе.

Я не обернулась, но знала: чудо свершилось. Там, где мы оставили огарок свечи и капли крови, расцвела роща «босоногих сакур». Их цветы были не розовыми – они сияли глубоким синим светом, словно отражение звёздного неба. Это было место покоя и света для пятерых самураев, которые исполнили свой долг до конца.

Я улыбалась, уходя всё дальше и дальше, слыша вой оками и хлопанье крыльев тэнгу. Жизнь продолжится: в этом круге жизни или в ином, мы обязательно встретимся с теми, кого любим. С теми, кто защищает нас, пока мы помним о них и чтим свой долг перед прошлым и будущим.

За спиной поднимались к небу сотни синих лепестков, кружась в танце ветра и свете луны. Их отражение мерцало в глазах Нацуми – моей босоногой девочки с теплом огня внутри её живого человеческого сердца.

Notes

1

Кайданы – народные японские страшилки о встрече со сверхъестественным: привидениями, демонами, ведьмами…

2

Ёкаи – нечисть в японской мифологии.

3

Цукумогами – предмет, достигший возраста более 100 лет и получивший душу и способности.

4

То́рии – П-образные ворота без створок в синтоистском святилище.

5

Тиндзю-но мори – божества из святых рощ, которые охраняют местные земли.

6

1 ри – примерно 4 км, 300 ри – примерно 1200 км.

7

Скользящие двери-перегородки из рисовой бумаги.

8

1 бу – 3,03 мм.

9

1 сяку – 30,3 см.

10

Маты, которые кладут в традиционных японских домах в качестве напольного покрытия. В Японии размером татами измеряют площадь жилья. 1 татами – 1,62 кв. м.

11

Омофоны – слова, которые звучат одинаково, но пишутся по-разному и имеют разное значение.

12

Тэнгу – ёкай, представляемый в образе человекоподобного ворона.

13

Оками – ёкай, волк-оборотень.

14

Мононокэ – мстительный дух, который заставляет людей страдать, вызывает болезни и даже смерть.

15

Бакэнэко – ёкай, кошка-оборотень.

16

Ямауба – ёкай, представляемый в образе уродливой старухи и обитающий в горах.

17

О́ни – большие человекоподобные ёкаи с клыками и рогами, с красной, голубой или чёрной кожей, живущие в аду.

18

Ками – божества, духовные сущности.

19

Сибуй – красота естественности.

20

Манъёгана – древняя форма японской письменности, в которой слова записывались схожими по звучанию китайскими иероглифами. Из этой письменности возникли азбуки хирагана и катакана.

21

Нурэ-онна – ёкай с головой женщины и телом змеи, живёт в водоёмах, заманивает мужчин, чтобы напасть на них и съесть.

22

«Записи о деяниях древности», 712 год. Свод мифов, сказаний и песен о богах и сотворении мира.

23

Название сказки «Спящая красавица», японский язык.

24

Дзэттай-рёики – неприкрытая часть женского бедра, которая видна между верхним краем чулка и нижним краем юбки, платья или шорт.

25

Футон – традиционный японский матрас, который стелится на татами перед сном.

26

Будо – боевые искусства.

27

Митараси данго – пельмени из рисовой муки на шпажках, облитые глазурью из соевого соуса.

28

Кэйкоги – униформа для занятий боевыми искусствами.

29

Блин, чёрт, облом (яп.).

30

Хикикомори – человек, который добровольно отказался от живого общения. Он не покидает свою комнату и много сидит в интернете.

31

Около 100 кг.

32

Около 40 км.

33

Около 80 км.

34

Момидзигари – осеннее любование кленовыми листьями.

35

Гэта – японские деревянные сандалии.

36

1 цубо – 3,3 кв. м.

37

Рисунки тушью и водой.

38

Тройка, что означает провал тестирования.

39

Камень-цукомогами – ожившая вещь в японской мифологии, которой более сотни лет.

40

Кокуго – язык страны, государственный язык.

41

Душа, временно покинувшая тело ещё живого человека.

42

Гэнкан – прихожая, где оставляют обувь, прежде чем войти в комнаты.

43

Кодама – дух дерева.

44

Юката – летнее хлопчатобумажное, льняное или пеньковое кимоно без подкладки.

45

Бон-одори – танец, призванный успокоить души мёртвых.

46

Около 600 000 рублей (по курсу на 2024 год).

47

«Непутёвая дочь» (яп.).

48

Признание.

49

Посмертное буддийское имя, которое пишется на деревянной табличке ихай. Его присваивают, чтобы не тревожить душу почившего упоминанием прижизненного имени.

50

Сайкэйрэй – самый почтительный поклон в Японии, выполняется с колен с касанием лба об пол.

51

Из-за отличительного признака – раздвоенного хвоста – нэкомата считались дьявольскими созданиями. Нэкомата – гораздо более тёмные и злые ёкаи, чем большинство бакэнэко.

52

Тигр (яп.).

53

1 коку – 150 кг.

54

Низкий стол, накрытый одеялом или футоном. Под ним расположен источник тепла.

55

Инуомоно – стрельба из лука по собакам.

56

Суйба абуми – металлические стремена для всадника.

57

Куби-букуро – специальная сумка для ношения отрубленной головы врага.

58

Госюин – рамовая паломническая печать.

59

Сумоногири – испытание остроты катаны на приговорённых к смерти заключённых, а также просто на крестьянах и нищих.

60

Бидзинсю – саке, приготовленное методом пережёвывания риса девственницами и дальнейшим его брожением.

61

Лук (оружие) (яп.).

62

Токкури – специальные бутылочки для саке.

63

Нихонсю – другое название саке.

64

Буси – общее название воинов.

65

Дзёрогумо – ёкай, смертоносная женщина-паук, способная как очаровывать, так и причинять большие страдания тем, с кем имеет дело.

66

Сикигами – дух, который служит оммёдо.

67

Танто – короткий кинжал.

68

Кайсэки – лёгкая закуска.

69

Марумагэ – традиционная японская причёска, в которой пучок-магэ не перевязан посередине и напоминает петлю.

70

Примерно 600 кв. м.

71

Витилиго – нарушение пигментации, при котором на коже появляются светлые пятна неправильной, произвольной формы.

72

Сябу-сябу – горячий кипящий бульон с тонко нарезанными ломтиками мяса и овощей.

73

О-тёко – цилиндрическая чашка для саке.

74

Японская веранда, которая идёт вокруг дома.

75

Мячик на нитке, который нужно поймать деревянной лункой.

76

Маваси – пояс борца сумо.

77

Уси-они – разновидность водных ёкаев с бычьей головой.

78

Около 40 км.

79

Примерно 100 000 долларов США.

80

Кэндо – фехтование на бамбуковых мечах.

81

Тайхо-дзюцу – искусство самообороны и рукопашного боя.

82

Популярное приспособление в Японии для обнаружения привидений.

83

Кингёку – традиционная сладость, похожая на желе.

84

Сиримэ – ёкай из японского фольклора.

85

Услуга в Японии. В день рождения по карточке именинника можно получить много подарков, акций и скидок в ресторанах и магазинах.

86

Один из видов японского драматического театра.

87

Имя Мико символизирует изобретательские способности, интеллект и логику.

Content

Элла Чак
Последний кайдан

百

1. Ода Нобутака

2. Киро

3. Киро

4. Нацуми

5. Нацуми

6. Нацуми

7. Нацуми

8. Ода Нобутака

9. Нацуми

10. Касуми

11. Касуми

12. Касуми

13. Касуми

14. Нацуми

15. Хатиро

16. Хатиро

17. Оками

18. Ода Нобутака

19. Нацуми

20. Ода Нобутака

21. Нацуми

22. Лето Красоты

Мир людей

Notes