Юлия Ивлиева

Приглашение на смерть

© Ивлиева Ю.Ф., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

В книге присутствуют как реальные места, события и герои, так и допущения, географические и прецедентные.

* * *

Пролог

Дверь захлопнулась, приглушив детский плач и женские причитания. По лестничной клетке гулко разнеслись звуки шагов. Тяжелых, шаркающих, усталых. С улицы в окно подъезда выплеснулся яркий свет. Он раздражал глаза, заставлял морщиться, вызывал желание его обойти, пугал очередным, жарким до одури, летним днем.

Смена подходила к концу. Если найти желающего подкинуть до дома, то в прохладе кондиционера можно оказаться еще до того, как солнце выжжет кислород на улице.

– Почему она не включит кондиционер? – Леночка, которая была напарницей в его сегодняшней смене, несколько раз обернулась в сторону закрытой двери квартиры. – Я видела: там два кондишника стоят. В комнате и в гостиной. Может, не работают?

Леночка, как молодой фельдшер, еще не приобрела опыт и профессиональную деформацию. Она пока искренне верила, что скорую помощь люди вызывают, исключительно когда нужно кого-то спасать, и в помощи нуждается тот, для кого вызвали неотложку. Верила, что всех можно вылечить и спасти. Главное, обязательно нужно пытаться это сделать.

– Боится простудить ребенка, – спокойно произнес Андрей.

В летний период Краснодар делился на два лагеря. Тех, кто верил в кондиционер как в спасение, не видел ни одной причины отказывать себе в благах цивилизации и устанавливал волшебный агрегат во всех комнатах. И тех, кто считал охлаждающий прибор орудием массового поражения, через которое враги незаметно просаживали добропорядочным людям иммунитет, подвергали переохлаждению, провоцировали астму, бронхит и атаку бактерий.

Поставить и не включать кондиционер, чтобы иметь лишний повод для жалоб, вообще было самой рабочей схемой.

Они вышли на улицу, на которой явно стало жарче, чем было, когда они заходили в подъезд. Мужчина пропустил Леночку вперед и прикинул, успеет ли что-нибудь съесть, горячее и основательное, до наступления жары. Что-то его стало подташнивать от легкой еды. Жена готовила салат из огурцов и помидоров. Бесконечные огурцы и помидоры, которые ящиками из станицы привозила свекровь. Еще окрошка. Легкая еда для жары. Так бы и сказала, что ей лень готовить. Ему тоже лень. Но это не значит, что он не хочет куска мяса или котлету. Сегодня дочка во вторую смену – может, она что-то нормальное приготовит. Его Танька обладала хорошим аппетитом, как и у отца, и частенько готовила. Не то что супруга Ольга. Из тонкой и юной красавицы, которая пленила его двадцать лет назад, она как-то незаметно превратилась в рахитичную брюзгу, помешавшуюся на траве.

– Ему плохо от перегрева и духоты делается, – возмутилась Леночка, снова возвращаясь к ребенку, которого они спасали.

Если бы ей дали волю, она бы меняла на лбу малыша мокрые и холодные полотенца, поила водичкой из ложечки по минутам, устроила бы влажную уборку в квартире. Но у них двадцать один вызов в сутки.

За ночь они приезжали в эту квартиру трижды. Мать вызывала ребенку скорую. Светлокожий и тоненький, как былинка, пацан семи лет. Он медленно открывал и закрывал веки с синими прожилками. Таращился на врачей черными глазами, задыхался, покрывался ледяным потом. Второй раз хлипкое тельце сводили судороги, температура подскочила выше тридцати девяти, его вырвало и он упал в обморок. В третий раз он кричал и бился в истерике.

Они измерили давление, сахар, сделали ЭКГ – все показатели были в норме. Они вкололи противосудорожное, антигистаминное и успокоительное.

– Возможно, аллергия. – Он кивнул на книжный стеллаж, заставленный туфлями на шпильках. Выше туфель висела полочка с косметикой. Тюбики с помадой стояли шеренгой.

Уже в следующий их визит эти полки стали пустыми. Последний раз он вколол только успокоительное, настоятельно рекомендовал невропатолога и психиатра.

Он посмотрел на окна третьего этажа. Сейчас на них плотно задернули шторы, готовясь не пускать зной в квартиру.

– К психиатру им надо, – буркнул он взволнованной Леночке и закурил. – И скорее всего, не ребенку, а мамаше.

Девушка мяла руки и не находила себе места. Она явно считала, что они сделали не все возможное.

Леночка милая и добрая девушка. Ему не хотелось, чтобы она думала про него как про отбитого сухаря, поэтому он объяснил:

– Гиперопекающая заботливая мать. Особенно хорошей и нужной чувствует себя, когда ребенок требует повышенного внимания, подвига с ее стороны. А когда такое бывает? Когда ребенок болеет. Вон она не спит всю ночь, нервничает, вызывает скорую, протирает сына спиртом, поит лекарством. Героически выполняет свой материнский долг. Ребенок все это видит, чувствует, ему передается настрой мамы, и он по-честному старается ему соответствовать. Он радует маму, дает ей возможность совершать ее подвиги и отчаянно болеет. По-настоящему болеет. Ну и самому тоже неплохо. Внимания много, вкусным кормят, заботятся. Поверь, Лена, такое часто бывает.

– Но болезнь же настоящая? – не унималась Леночка. – Значит, надо лечить.

– Само пройдет, скорее всего. Пацан подрастет, сменятся интересы. Появятся друзья, подружки. Желание быть в центре внимания мамы заменится другими ценностями. Как правило, все болезненные в детстве дети чудесным образом излечиваются в подростковом возрасте.

Он швырнул окурок в урну и хлопнул за собой дверью машины скорой помощи.

Горизонт пылал алым восходящим солнцем.

Глава 1

– Похоже, сама сиганула. Жителей соседних домов опрашиваем… Но напротив река, вряд ли кто-то что-то видел. С того берега далеко, – отчитывался молоденький розовощекий лейтенант, теребя планшет в руках. – Личность установлена. Вот.

Самбуров едва глянул в паспорт. Он знал эту личность. Не далее как три дня назад он собственноручно привел ее домой к родителям. На ней даже одежда была та же. Ну или такая же. Черт разбери этих подростков с их странной одеждой.

Подполковник перевел взгляд на распластанное на земле тело, возле которого суетились полицейские, судмедэксперты, щелкал затвором фотоаппарата фотограф. Несмотря на изнурительную, слепящую жару, собралась немалая толпа. В этом году краснодарское лето, похоже, задалось целью выжечь все живое. «Дубайское лето зашло не в ту дверь», – говорил его приятель.

Подполковник отвлеченно рассматривал поломанные конечности, согнутые в неестественном положении, сильно вывернутую вбок голову, из-под которой растеклась темная лужа, уже подсыхающая на июльском дневном солнцепеке. Из толпы явственно доносилось:

– Подростковая суицидальность.

– Группы смерти…

– Синий кит…

«Знающий нынче народ, – подумал Григорий. – Информированный. Специалистов на любой вкус хоть отбавляй: вирусологи, психологи, военные аналитики, врачи».

– Она с балкона в подъезде спрыгнула, на двенадцатом этаже. Там ведро перевернутое и следы… – продолжал участковый. – Телефона нет. То есть мобильник не установлен так, чтобы можно было снимать. Он просто в кармане был… и разбился. Она не вела трансляцию своего падения.

От этих слов Самбурова передернуло.

К ним подошла хмурая Кира Вергасова, специалист по психопатологии, посмотрела на Григория и кивнула, отвечая на его немой вопрос.

– Сама, – произнесла девушка вслух. – Прыгнула-то сама…

В ее словах слышались сомнение и удивление. Кира посмотрела в сторону реки. Сияющая на солнце вода резала глаза. Сверкающие небо, река и противоположный берег сливались в единое пятно.

Дом, с балкона которого сбросилась погибшая, стоял на самом краю берега рядом с еще двумя такими же. Вокруг малоэтажная застройка. В этом районе запрещено строить высотки – оползает берег, – поэтому многоэтажек успели построить всего несколько штук.

– Тебе не жарко? – Кира покосилась на короткий рукав рубашки Самбурова.

– Жарко, – кивнул Григорий.

– Ну так форма же, – моргнул участковый, когда на нем остановился вопросительный взгляд специалиста по психопатологии.

На ней самой было надето нечто светлое, широкое, едва касающееся тела, на двух бретельках. Сарафан, максимально, насколько позволяли приличия, оголяющий тело в дневные краснодарские плюс тридцать шесть.

– А ей как будто нет, – хмыкнула Кира, не оборачиваясь в сторону тела, одетого в широкий и темный спортивный костюм.

Самбуров потрогал край рукава, когда носилки проносили мимо, чтобы убедиться: ткань с начесом.

– Пошли к родителям. Здесь как будто недалеко? – предложила Кира.

Самбурову хотелось смалодушничать и переложить сообщение о смерти девушки на участкового, но, укорив себя за слабость, он сел в машину.

По памяти пропетляв по внутренним дорожкам Юбилейного микрорайона, они подъехали к строгому, отделанному современными материалами дому.

О пропаже человека заявляют через три дня. Раньше заявление в полиции не возьмут. Отец Золоторевой Елены Андреевны наверняка знал, что это миф. Поэтому, когда пятнадцатилетняя девушка не вернулась домой, он сразу позвонил брату, который являлся не только крестным пропавшей, но и федеральным судьей.

Вероятность найти человека в первый день пропажи составляет девяносто пять процентов. Во второй – только пятьдесят пять. На третий день шансы уменьшаются до трех из десяти. Предыдущие записи камер наружного наблюдения перекрываются новыми записями, свидетелей разыскать сложнее, да и деталей произошедшего они уже не помнят. Лену нашли быстро. Обычные патрульные узнали ее в группе молодежи, скучающей на скамейке, и задержали. Девчонка сверкала взглядом, словно загнанный зверек, шипела на представителей правоохранительных органов, поставила синяк Школьникову, которому недавно все-таки дали капитана, рыдала, пиналась и вырывалась.

Прошлый раз порог этого дома подполковник Самбуров переступал со злостью, нехотя, но с чувством исполненного долга. Он злился на соплячку, которая славно покуролесила и заставила побегать взрослых занятых людей, только потому что ей чем-то не угодили обеспеченные родители, открывающие любые возможности для строптивой неблагодарной девчонки. Какие проблемы могут быть в пятнадцать? Собственная дурость и безделье! В свои пятнадцать Григорий прекрасно понимал, что ему повезло, ценил заботу и ресурсы, которые давал ему отец. К тому же Лена специально поставила наручниками царапину на двери его машины.

Сейчас в просторной, стильно обставленной гостиной ощущалось горе и царила паника. Андрей Золоторев с жестким отсутствующим взглядом вертел в руках телефон. Загорелый, с волевым подбородком, с выражением нетерпения и раздражения на лице. Он ходил в ботинках по комнате, будто только зашел с улицы и не удосужился переодеть обувь. Или вообще не делал этого. Ирина Золоторева, бледная темноволосая женщина, беззвучно рыдала. Плечи вздрагивали, глаза смотрели в одну точку. Значит, им уже сообщили.

– Леночка… Леночка. – Мать смотрела на Самбурова так, будто ожидала, что, как и в прошлый раз, он втолкнет в дверь строптивую дочь. – Она не могла. Как она могла? Зачем?

Поняв, что чуда не произойдет, женщина уронила лицо в ладони.

– Это точно суицид? – уточнил отец. – Она сама? Ее никто не толкнул?

– Мы проверяем, – откликнулся Самбуров. – Как, по-вашему: почему она могла не хотеть жить?

Андрей замотал головой и развел руками, будто показывая на красивую дорогую обстановку их дома и объясняя этим, что девочка ни в чем не нуждалась.

– Такой возраст, наверное. У нее все было. У нас нет никаких проблем в семье. Она росла в любви и заботе.

Кира дернула бровью, заметив, как Ирина метнула быстрый взгляд на мужа.

Специалист по психопатологии задержала долгий внимательный взгляд на лице отца семейства и медленно опустила его к ботинкам, оценивая позу, положение в пространстве, мимику, жесты.

– Покажите мне комнату Лены, – попросила она у матери девочки. И пошла за Ириной, состроив неопределенную гримасу в ответ на выразительный взгляд Григория. Тому хотелось покинуть этот дом. У него не было вопросов, и делать здесь тоже было нечего.

Кира и Ирина постояли на пороге темной из-за закрытых плотных портьер комнаты. Потом Ирина прошла вперед и одну за другой открыла шторы. Пространство все еще хранило прохладу, нагнанную кондиционером, хотя через высокие окна в комнату сразу полились свет и тепло. Отгороженная непроницаемым прозрачным барьером стекла, перед глазами заструилась лента реки.

– Вы сюда не заходили? – уточнила Кира.

– Лена не любила, когда нарушают ее уединение.

Кира медленно пошла по комнате, остановилась у письменного стола, открыла ящики, рассмотрела стеллаж с книгами, заглянула в шкаф с одеждой.

– Лена часто носила эти платья? – Кира провела рукой по светлым подолам, висевшим в стороне.

– Последнее время совсем не носила. Сейчас такая мода непонятная. Мальчика от девочки не всегда отличить можно. Все в одинаковых широких штанах, безразмерных кофтах, в кроссовках, – лепетала Ирина, и ее глаза бегали по комнате дочери. – Я думала, это возраст у нее такой. За жизнь еще сто раз поменяет платья на брюки, кроссовки на туфли.

– А «последнее время» давно началось? – уточнила специалист по психопатологии.

– Два года примерно. Чуть больше. – Взгляд Ирины сделался обеспокоенным. Она уставилась на Киру изумленными покрасневшими глазами, как будто Кира сказала ей что-то ужасное.

– Еще что-то поменялось тогда? – Кира выдержала взгляд женщины. Сочувствующе улыбнулась. Покивала.

В сознании матери, потерявшей дочь, что-то происходило. Выражения лица сменяли друг друга, не задерживаясь. Она по очереди сжимала пальцы на руках.

– Здесь что-то висело? – Кира указала на тонкие веревочки, свисающие с потолка.

– Модели самолетов. Лена сама склеивала. Мы ей заказывали специально и привозили из-за границы… такие наборы. Она конструктором хотела стать. Потом передумала.

– Давно сняла?

Ирина молча уставилась на Киру. Не моргала.

– В комнате совсем нет фотографий. У Лены было много друзей? А какие они? Она вас с ними знакомила?

– Да, Марина и Аня, они учатся вместе. Раньше хорошо дружили и даже ночевали друг у друга. Родителей Марины я знаю. Хорошая семья. Но последнее время… – Ирина замолчала, потом с трудом продолжила: – Сейчас они почти не общаются. А ее новых друзей я не знаю… Видела девушку одну…

– Ирина, Лена была близка с отцом? Их можно назвать друзьями? Или больше отец и дочь?

– Андрей любил Лену. У них очень хорошие отношения…

– Вы отдыхали всей семьей? Часто?

От каждого нового вопроса Вергасовой плечи Ирины сникали все ниже. Когда Кира обернулась, женщина стала походить на сутулую старушку.

– Вы завтракаете и ужинаете вместе? Всей семьей? Утром и вечером за одним столом? – спрашивала Кира и, не дождавшись ответа, продолжала: – Ирина, вам наверняка что-то казалось странным. Даже если вы не обратили на это внимание, не посчитали важным. Подумайте, вспомните, скорее всего, у вас были какие-то подозрения. Обычно мы чувствуем малейшие изменения в поведении близких, даже просто в настроении, но не хотим или боимся замечать и понимать, что происходит. Разговаривать по душам тяжело, не всегда на это есть время. Современный ритм жизни не располагает к долгим откровенным беседам. Мы заняты своими делами и заботами. К самоубийству Лену что-то подтолкнуло. Возможно, привело напрямую. Доведение до самоубийства почти невозможно доказать, но причину выяснить не так трудно. Лена стала отрицать в себе женственность, – Кира указала на шкаф с одеждой, потом на пустой туалетный столик. – Что-то произошло, и она начала испытывать стыд, считать себя недостойной… – Кира осторожно подбирала слова, – светлого будущего, своего будущего. Она отказалась от мечты. Или закрыла для себя путь к ее осуществлению. Она недавно сбегала из дома. Почему?

Специалист по психопатологии видела: женщина ее не слышит. Ирина кивала рассеянно, невпопад, отражение панического состояния в глазах сменилось отрешенностью. Глубокая складка расчертила лоб, уголки губ подрагивали, а на шее пульсировала жилка. Ирина Золоторева о чем-то лихорадочно думала, на что-то решалась.

– Мы побеседуем с ее подругами. Если вы вдруг что-то вспомните… – проговорила Кира, так и не дождавшись ответов. Она спустилась вниз в гостиную, оставив женщину со своими мыслями наедине.

– Может быть, это какая-то секта? Кто-то специально заставляет подростков прыгать с многоэтажек? – Андрей казался спокойным и даже довольным. Кира уперлась в сплетенные на животе пальцы, отметила ритмичное понимающее покачивание головой. – Некоторое время назад Лена очень изменилась. Возможно, попала под чье-то влияние.

Специалист по психопатологии тяжело выдохнула и закусила губу. Она не верила своим глазам.

– Вы удивительно быстро взяли себя в руки. Как хорошо вы владеете собой! – Кира восхищенно хлопала глазами. – Наверное, профессиональная привычка? Или давно готовились к такому исходу и не очень удивлены? Смирились? Вы не испытываете гнева от мысли, что кто-то подтолкнул вашу дочь к самоубийству. И горя не испытываете. Даже довольны собой.

Возникла пауза, Андрей не моргая смотрел на девушку.

– Как это не испытываю? Я только что потерял дочь. Но жизни других подростков стоят под угрозой. Да как вы смеете!

– Поздно! – отмахнулась Вергасова. – Сначала следовало возмутиться моей нетактичностью: «да как я смею!»… А потом рассказывать про ответственность. Что-то произошло между вами и Леной? Почему она сбежала из дома? – Кира давила, не делая пауз, не давая подумать. – Она выбежала из дома с целью покончить с собой. Оделась в теплый флисовый костюм, потому что не осознавала, что делает. Добежала только до ближайшей многоэтажки, хотя уже у следующего дома открыт доступ на крышу, и она это знала. Потому что бывала там. У нее есть фотографии оттуда. То есть ей было все равно откуда прыгать, лишь бы быстрее покончить с жизнью. Это порыв, не осознанное решение. Взвинченной и отчаявшейся она прибежала из дома. И что же произошло дома?

Кира видела, что реакция гнева и возмущения хозяина дома замедленна. Андрей Золоторев испытывал страх, ужас и нервно поглядывал на Самбурова. Он что, боится осуждения подполковника? За что? Додумать Кира не успела.

– Ты! Ты! Убил ее! – раздался сзади дребезжащий крик. – Ублюдок!

– Ого! – Кира дернулась в сторону, уходя от наставленного за ее плечом пистолета. Между Андреем и дулом больше никого не осталось.

Оружие в руках Ирины ходило ходуном. Кира предположила бы, что выстрелить женщина не решится. Но уголок сжатых в узкую полоску губ дергался вниз. Красные заплаканные глаза смотрели зло и решительно.

– Ты совсем свихнулась? – Андрей тоже решил, что жена не выстрелит. Он не казался напуганным, скорее испытывал неловкость и презрение. Он вздернул подбородок и смотрел на жену сквозь прищуренные глаза. – Не устраивай спектакль. Чокнутая!

– Да, я совсем свихнулась, если всю жизнь прожила с человеком, который ненавидит меня! – на одном дыхании отчеканила Ирина и громко всхлипнула.

– Ты переоцениваешь себя, – заявил Андрей. – Ненависть еще надо заслужить. Шлюха этого не достойна, скорее уж достойна презрения и брезгливости.

– Каким надо быть уродом, чтобы изнасиловать собственную дочь. Как ты не сдох от одной мысли об этом? Как я не поняла сразу? Леночка, моя девочка… Как я не увидела сразу? Как ты не сдох?

– Ты же не сдохла, называя нагулянного ублюдка моей дочерью. Молодец, хорошо подстроила. Залетела от моего братана и, зная, что он никогда не разведется, принесла в подоле мне. Тест на ДНК ничего не показал… Убери пистолет, он не заряжен. Не позорься перед людьми. Иди прими свои колеса и вырубись где-нибудь.

– Ты изнасиловал несовершеннолетнюю! Свою родную дочь!

– Она сама хотела! Она вся в тебя! Такая же шлюха!

Выстрел громыхнул неожиданно. Спокойствие Андрея вселяло ложную уверенность, что ничего не произойдет. Но женщина выстрелила. Она спокойно смотрела, как на лице мужа появляется выражение удивления, потом страха. По рубашке расползалось бордовое пятно. Потом тело неуклюже повалилось на спинку дивана и на пол. Ирина удовлетворенно поджала губы и отдала пистолет подошедшему подполковнику полиции.

Кира хлопала глазами. Она провела по щеке рукой и увидела на своих пальцах кровь.

– Приговор приведен в исполнение, – прошептала Ирина и тускло улыбнулась Кире. – Вы правы. Доказать доведение до самоубийства невозможно. А причину я знала, только не хотела верить…

Глава 2

Кира лежала на спине, ощущая под голыми лопатками прохладу паркетной доски, остуженную непрерывно работающим кондиционером. Холод проникал в разгоряченное тело и, казалось, таял в нем, словно в раскаленном пекле, не принося облегчения. Она только что отпрыгала сотню берпи[1] с одним перерывом, мышцы горели, сердце грозило выпрыгнуть из груди, но мысли как густая вязкая лава по-прежнему заполняли голову. Она знала, что ее лицо пылает, кожа на груди и на животе покраснела. Ей хотелось перевернуться и прижаться к холодному полу лбом, но тяжелые мысли давили, не давая пошевелиться.

– Черт бы побрал их регламенты! – в очередной раз выругалась она. За последнюю неделю ее мысли свернулись в одну эту фразу, выражающую все, что она чувствовала…

Кира переехала к Григорию и теперь старательно вживалась в роль будущей жены и хозяйки. Этакий пробный период жизни вдвоем, в который все можно откатить назад. Так она уговаривала себя.

Еще два месяца назад этот переезд и как смена места жительства, и как смена статуса свободной женщины на – с ума сойти, статус невесты! – ввергал ее в панику и ужас. Вот как она в это вляпалась? Как? Но она любила Григория. Сильно. Так сильно, что не узнавала себя. Бесконечно разбирала свое отношение к нему и его к себе с точки зрения психологии. Каждый раз приходила к совершенно разным выводам: здоровые у них отношения или не очень, настоящая это любовь или зависимая. Впрочем, выводы значения не имели, поскольку развеивались напрочь, едва она оказывалась в объятиях любимого мужчины. Да, она его любила. Ну что ж теперь, обязательно замуж выходить? Замуж – это как-то навсегда и не про любовь.

А теперь это убийство! Строго говоря, избавились от урода и насильника! Радоваться надо! Но нет, сейчас будут копать: кто виноват? Как такое получилось? На глазах у полиции…

– Черт бы побрал их регламенты!

Первые три дня вынужденного отпуска казались отдыхом. Она самозабвенно обустраивала дом, читала, болтала с сестрой Григория Юнкой, сходила на массаж и на танцы. Прошла неделя. Закралась мысль: «А если это все?»

Кира лежала в доме Григория Самбурова на втором этаже, в комнате, которую они с Юной переделали в спортзал. Вытащили из нее все и заполнили спортивным оборудованием, ковриками, кирпичиками для растяжки, валиками, массажными шариками. Юнка поставила спортивную стенку, ждала, когда привезут зеркала и пилон. Индивидуальный спортзал. Мечта. Еще у них теперь была библиотека. Комнаты, которыми не пользовался Григорий, пока жил один, стремительно обустраивались.

Снизу донеслись шаги, хлопнула дверь, что-то упало. Это проснулась Юна. Григорий ушел на работу два часа назад. Радостно слопал приготовленный ею завтрак, еще радостней сварил им обоим кофе. Вообще, казалось, был весел и доволен, целовал, обнимал, счастливо хватал за все места – явный признак любви, удовлетворенности собой и своей женщиной. Не придраться. И ушел на работу. А она сидела дома, отстраненная от дел. А ведь он был под внутренним расследованием! Комиссия будет!

– Черт бы побрал их регламенты! – прошипела Кира.

Она прекрасно понимала, что причиной хорошего настроения Самбурова являлось то, что Вольцев прятал Киру от разбирательств комиссии. Или, если выражаться проще, радовался отстранению Киры от дел.

Она не сомневалась: Самбуров сделает все, чтобы она не вернулась в Управление, хоть и не признается в этом.

– Кира! Кира! – донесся звонкий голос Юнки, и девушка усилием воли отодрала свое тело от пола.

Глава 3

– Заседание комиссии через две недели. – Вольцев, не глядя на Григория, придвинул к нему несколько листов. В глаза бросились крупные надписи «Извещение» и «Рекомендации». – Все должно обойтись.

Самбуров кивнул.

Дмитрий Юрьевич спокойно смотрел на молодого мужчину, что-то искал в его лице. Непонятно, нашел или нет.

– Дело о подростковых самоубийствах по Краснодару забирает федеральный следователь. Золоторева Лена не их труп, это дело вообще закрыто. Ты даже не отстранен. Вообще тебе крупно повезло. Мать Золоторевой на допросе про вас даже не говорит. Будто забыла, что вы там были. Твердит, что муж изнасиловал дочь. Он не верил, что девочка от него. Она знала, что он ДНК-тест делал, но не поняла, что после него в отцовстве признали родного брата. Вину признает. Никого, кроме себя, не винит. О содеянном не жалеет.

Вольцев покачал тяжелой головой, помял собственные пальцы. «Смирилась с несправедливостью жизни», – голосом Киры Вергасовой проговорил его внутренний наблюдатель, а вслух продолжил:

– Пусть Вергасова пока в отпуске побудет. Ждем, когда все утихнет. Как она? – Вольцев вперил в подполковника внимательный вопрошающий взгляд.

– Вынужденным отпуском недовольна. Себя не винит. О содеянном не жалеет, – легко улыбнулся Григорий.

– Угу, – насупился Вольцев. – Хорошо.

– Ее не мучает чувство вины. Она не ожидала подобного исхода, но считает, что насильнику досталось по заслугам, – хмыкнул Самбуров.

– Это хорошо, – решил Дмитрий Юрьевич. Немного помялся. – Ей бы к психологу сходить. Она же все-таки не опер. На глазах у девочки человека убили. Травматический стресс…

– Не пойдет, – хмыкнул Самбуров. – Можете заставить. Вам уступит. Только… психолога пожалели бы.

– Я подумаю, – отчеканил Вольцев и протянул визитку. – А ты пригласи ее к психологу. Скажи, что ее ожидают. Там грамотная, корректная и тактичная женщина. Специалист. Они с Кирой Даниловной найдут общий язык.

– Общий язык с Кирой Даниловной быстрее какой-нибудь социопат найдет, – хмыкнул Григорий. – А тактичного и грамотного специалиста и вовсе беречь надо. После общения с Вергасовой его самого надо будет отправлять к кому-нибудь корректному и грамотному, поскольку даже если ее не покусают, то психике нанесут непоправимый урон.

– Мне кажется, ты узко смотришь на обязанности правоохранительных органов, Гриша. Мы не только стоим на страже порядка и закона, оберегая простых граждан от преступности, но и более широко и масштабно являемся защитниками. Просто как мужчины.

– Во! Я бы рассмотрел способы защиты психики от влияния специалиста по психопатологии, – хохмил Самбуров, пропустив момент, когда полковник стал совершенно серьезным.

– Вот что я тебе, Гриша, скажу. Система, в которой мы с тобой работаем, несовершенна. И да, в основном полиция приезжает на место преступления уже тогда, когда зло совершено, изменить ничего нельзя, вернуть тоже. Можно отловить и наказать. К счастью, мы с тобой отвечаем только за первую часть этих мероприятий. Возможность отловить и предотвратить последующие возможные преступления, остановить зло, когда оно еще не свершилось, нам дается редко. А вот защитить родных и любимых, защитить тех, кто рядом с нами, мы можем. Вот прямая наша обязанность. Остальное по мере возможностей. Я сам этому правилу следую и тебе советую. Понимаешь, кого надо защищать? Кто рядом с тобой?

– Вот я и предлагаю защитить меня от нее, – буркнул Самбуров. – Глядишь, мне ее защищать станет проще.

Самбуров покинул кабинет начальства задумчивый и рассеянный.

В их кабинете не горел свет, не работал кондиционер. Он с трудом вспомнил, по каким делам разошлись ребята. Пустота ему очень не понравилась. Он уставился на стол, заваленный документами, и передумал включать свет.

– Вас всем отделом отстранили? – произнес вкрадчивый голос, тонкий и манерный. Голос, которым многие женщины могут соблазнительно говорить.

Самбуров вздрогнул от неожиданности. Он не заметил в комнате гостью. Лариса Панченко из отдела общественных связей встала из-за стола Володи и медленно, покачивая бедрами, подошла к нему.

Если из полицейской формы можно было сделать что-то сексуальное и неприличное, то одежда на девушке была прямой демонстрацией этого. Рубашка обтягивала втреск, между расстегнутых пуговиц виднелись холмики груди. Юбка регламентированной длины была задрана существенно выше колен.

– Сочувствую, – девушка подошла близко. – Сразу понятно было: ваша Вергасова до добра не доведет. Человек без специальной подготовки, с самомнением и понтами провидицы. В Москве бы такого произвола не допустили.

– Мы не в Москве, – буркнул Григорий. Он прошел мимо нее, взял несколько папок со своего стола. Его не беспокоило мнение майора Панченко о Вергасовой или его отделе в целом, но если он сейчас уйдет, то документы о внутреннем расследовании лучше убрать под замок. Не УВД, а проходной двор.

– Удивительно, что не она сама этого мужика застрелила. Она же всемогущая. Право имеющая. Нашла виновного – наказала. Но все равно, считай, сама тетке в руку пистолет вложила. Как ты только жить с ней не боишься?

– Боюсь, – просто согласился Самбуров, окинув стол удовлетворенным взглядом и положив ключ в карман. – Но без нее не могу. Ну и опять же, начальство приказало.

– Ну что ты, Гриша, я вообще-то о тебе беспокоюсь. Вольцев на пенсию уйдет, заноза эта и вовсе не при делах – она же не на службе, – а тебя крайним сделают. Вылетишь из органов с волчьим билетом, – проворковала незваная гостья, подбираясь ближе.

– Может, того и жду. Освобожусь от всего этого и наконец отправлюсь в нормальное путешествие на байке. Давно мечтаю. Пока еще не совсем старый и спина целый день сидеть выдерживает.

Запах духов Ларисы стал ярче. Обернувшись, он задел плечом ее грудь. Самбуров сел на стол, внимательно посмотрев на девушку. Та приоткрыла блестящие губы, облизала их и хлопнула длинными ресницами. О чем думает Самбуров, ей в голову точно не приходило.

Мужики в УВД считали Ларису симпатичной. Не красавицей, но интересной. Нос великоват, но это ее не очень портило, волосы жидковаты, но в целом действительно глазастая, хорошая девка. Мужикам нравилась. Вот только у него почему-то перекрывала все желания. Григорию нравилось внимание девушек, и сами красивые девушки тоже очень нравились. Но вот понять, отчего от одной захватывало дух, а другая вызывала желание сбежать, он не мог. Вот такие томные, сложные, непонятно что изображающие – точно не его формат.

Кира с Юнкой как-то поспорили. Что если девушка зайдет в бар, похихикает, уронит сумочку, снова улыбнется, смеясь закажет выпить, то кавалер появится мгновенно. Игривая и смешливая девчушка имеет гораздо больше шансов нравиться, чем манерная и утомленная вниманием богиня. Все так и вышло. Смеющаяся Юнка пользовалась неимоверным вниманием. Даже пришлось вмешиваться.

– А что родина лишится такого профессионального следователя, тебя не беспокоит? – Лариса восприняла его внимательный взгляд как успех в искусстве обольщения и желание продолжить. – Кто преступников ловить будет?

– Лариса, ты что-то конкретное предложить хочешь? – спокойно поинтересовался Григорий. Он чувствовал усталость. Хотелось побыстрее уйти, отложив все дела на завтра.

– Не ту женщину ты выбрал. Она не подходит тебе, – с придыханием, не моргая, глядя в глаза, словно цыганка, проговорила Лариса.

– А ты знаешь, какая мне подходит? – уточнил Григорий.

– Та, у которой на первом месте ты будешь. Которая будет заботиться о тебе, знать, какая у тебя работа, и принимать тебя вместе с ней, будет ждать и понимать. Ты же настоящий мужик, сильный, умный и обеспеченный, ты нормальную девушку можешь очень счастливой сделать. – Лариса говорила четко, заготовленными словами. «Наверное, сто раз уже это с подругами обсудила», – подумал Григорий. – Ты будешь счастлив в нормальной патриархальной семье, где мужик первый, а женщина вторая. Где все понятно. Мужчина зарабатывает, а женщина устраивает быт, стирает, готовит, убирает и рожает. Твоя Кира же не хочет детей. Таким, как она, бог детей не дает. Она ведьма.

– Лариса-а, – вздохнул Самбуров. – Ну где вы всего этого насмотрелись? В идеальной семье должно быть так и так. Женщина выполняет эти обязанности, мужчина – другие. Ну не работает это так. Не за обязанности любят, не за деньги и не за стирку-готовку. Хрен его знает, за что любят. У Вергасовой спроси, она в психологии разбирается. Только если нет любви, не сложилось, не горит и не жжется, то на расчете ни хрена не построишь. Слишком много должно всего совпасть и сложиться… Нельзя насильно сделать счастливым.

Он по-честному постарался не быть грубым. Аккуратно отодвинул девушку в сторону, сдернул со спинки кресла кожаную куртку и, поскрипывая тяжелыми байкерскими ботинками по казенному паркету, отправился к своему железному коню, припаркованному на улице.

Солнце медленно садилось за горизонт. Краснодар окрашивался в багровые тона. Липкая дневная жара сменялась влажным душным вечером. О спасительной ночной прохладе стоило только мечтать. Солнце укатится за горизонт, и на арену выйдут иные источники прогрева – асфальт и бетон. Добро пожаловать на сковородку.

На нужном перекрестке Самбуров свернул в противоположную от дома сторону, к Кубанской набережной. Аккуратно и медленно объехав полусферы, ограничители парковки, он выехал к парапету, обрамляющему берег реки.

Темная лента воды мерцала в лучах низкого солнца. Противоположный берег Адыгеи, обозначенный низкими частными домами, казался нелюдимым. Сама набережная тоже. Парочка велосипедистов катила в сторону Тургеньевского моста, просто парочка фотографировалась на мосту Поцелуев. Горожане еще только начали перемещаться с работы домой. На вечерние прогулки отправятся позже.

Вольцеву легко давалось рассуждение на тему, как Кира будет искать общий язык с психологом. Не ему стоять под ударом злющих сияющих глаз и обстрелом из острых словечек.

Григорий представил нескончаемую дорогу, такую же гладкую и ровную, как поверхность реки. Он бы с удовольствием совместил свой отпуск с вынужденным отстранением Киры и махнул бы на Эльбрус. На перегонки с ее авто. Потом побродить по городу-призраку, дойти до Терскольского водопада.

Его мечты прервал охранник, который не слишком спешно шел в его сторону. Охраннику не хотелось препираться, Григорию тоже. Он выкинул кофейный стаканчик в урну и повел байк к дороге.

Григорий потыкал в пульт управления воротами – они и не подумали шевельнуться. Кто-то опять отключил их изнутри. Только приблизившись к калитке, Самбуров услышал:

– Попшикай на него водой! Чего он опять полыхает?

– Не залей! Опять разжигать придется, а длинные спички кончились.

Он неслышно скользнул во двор дома и залюбовался картиной. Две девчонки в ярких сарафанах, одна с кочергой, другая с бутылкой воды, воевали с мангалом. Кира и Юнка жарили мясо. Во всяком случае пытались. Сосредоточенные на углях, они заметили Григория, только когда он загнал байк во двор и поднялся на террасу.

– Огнетушитель наверняка просрочен, вы бы хоть пару ведер воды поставили.

– В экстренном случае мы воспользуемся мужским методом, – прищурилась сестренка.

– Вряд ли, – хмыкнул Самбуров, ловко отодвигая шампуры, начавшие подгорать, и вороша дрова, выгребая из-под них угли. – У тебя физиология не подходящая. Даже если раскорячиться сможешь, задницу подпалишь. А это хоть и вкусная часть, но у свинки, а не у тебя.

– У него какая-то тяга неправильная, – нахмурилась Кира, перемазанная в золе, – он то полыхает, то тухнет. С электрическим грилем проще договориться. Но очень хотелось на улице.

Самбуров вытер ее щеку тыльной стороной ладони и улыбнулся.

– Вот тут есть розетка. Включаете в нее электрогриль и не рискуете пожарной безопасностью.

Когда угольки засияли равномерной россыпью жара, Самбуров велел:

– Так! Наблюдаем, ничего не трогаем, переоденусь и вернусь.

Через двадцать минут его девчонки уплетали шашлык, явно гордясь собой и проделанной работой.

Еще через полчаса Юнка скрылась в комнате, которая после переезда Киры к нему называлась библиотекой или кабинетом.

– Вот вроде человек делом занят. – Григорий состроил задумчивую физиономию, глядя вслед сестренке. – К экзаменам готовится…

Кира кивнула и опустила глаза долу.

– Планы строит достойные на учебу и даже работу…

Кира прикусила губу и улыбнулась.

– Книжки читает. Умные. – Он посмотрел на девушку пытливым взором, та подтвердила его предположения очередным кивком.

– Радоваться надо. А я так и чувствую какой-то подвох.

Он налил себе еще домашнего лимонада и снова уставился на специалиста по психопатологии.

С некоторых пор на Юну напали не только любовь и тяга к знаниям, но и желание заниматься кулинарией, которое вылилось в изготовление полезных лимонадов. Она заваривала чаи и какие-то травки, резала имбирь и клубнику, давила лимон и облепиху, размешивала «правильным образом» и процеживала через восемь видов ситечек. Многое из того, что она называла полезным, даже можно было пить.

«Тут нет ничего такого?» – иной раз уточнял Григорий, принюхиваясь к очередному кувшину.

«Я пробовала, – хихикала в ответ Кира. – Пей».

– Правильно, что чувствуешь подвох. – Вергасова хитро улыбнулась. – Юнка скоро сама тебе расскажет. Поводов для гордости поднаберет и расскажет. А чутье следователя тебя не подводит.

– Ну уж нет. Выкладывай! Сейчас! – зашипел Самбуров. – Я должен знать обо всех подлянках, которые она способна устроить. Тебя не сдам. Изображу изумление! Давай, Вергасова. Не молчи! Что мне опять придется расхлебывать?

– Они хотят открыть агентство! – Кира помотала стаканом, в котором зазвенел лед. – Психологической помощи и креативных разрешений кризисных ситуаций.

– Какая психологическая помощь? Она еще не отучилась, – напрягся Самбуров. – Три прочитанные книжки не делают ее психологом. Они – это кто? Она и еще две ее подружки? Лина и… Катя?

– Ну там не только психология. Очень специфическое агентство, – Кира замялась. Самбуров сверлил ее недобрым взглядом. – По исполнению желаний. У них еще нет точной концепции.

– А мне уже не нравится, – Григорий дернул левой бровью.

Он внимательно слушал, сверлил пытливым взором, и отвертеться от объяснений уже не получится.

– Ну, они хотят брать заказы… помогать людям в обычных кризисных ситуациях необычными креативными методами. Как было с салоном интерьерного дизайна, в котором Юнка работала. Заказчик формулирует задачу. Что ему нужно. Например: снять директора, избавиться от конкурента, чтобы муж бросил любовницу или, наоборот, любимый мужчина ушел от жены. А они, разобрав психологические портреты участников проекта, просчитав поведение и реакции, найдут решение проблемы. Ну, и осуществят задуманное.

Самбуров нахмурился. Он молчал. Думал. Крылья носа расширились, демонстрируя активность процесса. Профессиональный навык хорошего опытного следователя – не кидаться ни в восторги, ни в возмущение, если ситуация казалась нестандартной. Сначала обдумать.

– Фигня какая-то. Кому это нужно?

– У них есть первый заказчик. Точнее был. Они уже выполнили его задачу, – похвалилась Кира. Она исподтишка наблюдала за Самбуровым и очень надеялась, что открытие агентства он одобрит. В конце концов, девчонки не вытворяют ничего противозаконного. Но лицо подполковника и сурового старшего брата не отражало никаких эмоций. Он просто думал.

– Да ладно! И что там?

– Ну вообще Юна собиралась тебе рассказать сама. Похвастаться.

– Я изображу удивление, – пообещал Григорий, – и восторг. Если история того стоит… Кира! Ты уже начала рассказывать. Продолжай!

– Ну я сама не думала, что получится. – Девушка закатила глаза. – Тоже сказала, что ерунда. Но… Подруга мамы Лины очень вдохновилась. Сказала, что они единственная ее надежда и надо попробовать, потому что терять все равно нечего.

Самбуров смотрел выжидающе. Ждал рассказа. Ни нетерпения, ни осуждения не выказывал. Хорошо. Кира продолжила:

– Там супруг собрался уходить из семьи к любовнице. Молодой. И они… заставили его… подтолкнули передумать.

– Как?

– Я сама не думала, что это сработает… – Кира закусила губу. – Гипотетически, конечно…

– Что они сделали? Технически-подробно! – Самбуров смотрел пытливо и строго. Наверное, преступникам под таким взглядом становилось неудобно, тревожно, и они начинали говорить. Но Вергасова не отличалась особой впечатлительностью, напрочь была лишена стыда и совести. Рассказывала только потому, что ее восхищало, как ловко девчонки провернули дело.

А ее внутренний демиург бесновался от радости и гордости за себя.

– Они научили жену, как правильно себя повести, что сказать, написали за нее письмо мужу. Расставили нужные правильные акценты. Тут все разумно. Сначала вывели его из равновесия нестандартным поведением: жена не рыдала и радостно согласилась на развод. Потом она изобразила, что у нее появилась своя интересная новая жизнь. Вся щебечет и радуется, внешне преобразилась. По-моему, Ирина – это жена – даже сама поверила, что все так и есть. Мужчины к любовницам уходят обычно за этим. Ощутить новизну и легкость. В целом, девчонки везде правильно попали. С любовницей мужик уже полтора года, там не такая уж и новизна. Плюс вывели из психологического равновесия любовницу, пофлиртовав с ее почти отвоеванным мужчиной у нее на глазах и продемонстрировав, что конкуренция не дремлет, ее могут легко заменить. Та наверняка устроила скандал, потребовала немедленно сделать ее законной супругой или какой-то конкретики, она же долго уже ждет. – Вергасова закусила нижнюю губу и продолжила: – Точно скандалила, потому что мужик не к ней переехал, а в отдельную квартиру, один. Ну она с конкретными меркантильными планами. Девушка и мужчина в возрасте. Он не мог этого не понимать. А тут жена совсем другая, и снова интересно. Думаю, он и сам не против с этим делом закончить, но был нужен повод и возможность сохранить всем лицо.

Самбуров сидел с открытым ртом и выпученными глазами.

– Девчонки наняли симпатичного парня на дорогой машине. Какой-то друг Лины. Тот подкатил к любовнице, и она, на нервах от всего происходящего в ее жизни, сглупила и пошла в ресторан. Купилась на предложение отдохнуть в Арабских Эмиратах. А мужик в этот ресторан пришел с партнером и сам все увидел. Девушка опять не подумала и решила развить тему ревности, обиделась. Ну и все.

– Сейчас погорячился, отойдет. Любовница попросит прощения. Эмиратов-то, я так понимаю, не будет?

– Они ее ликвидировали из доступа. Обклеили подъезды ее телефоном с предложением секс-услуг и даже смогли зарегистрировать на каком-то порносайте. Ссылочку неверному супругу заказчицы тоже скинули. Еще дали объявление, что она шкаф отдает бесплатно и еще что-то. В общем, девицу звонками одолели, и она поменяла телефон. Вот так с ходу мужчина ей не позвонит и не напишет. Да и не до нее ему сейчас. Он соблазнением своей жены занят.

Кира не очень убедила Григория. Он смотрел с сомнением.

– Он один раз любовницу завел и еще заведет. Заказчица их, Ирина, не простит мужа. Сейчас во что бы то ни стало хочет вернуть, а потом обида накатит. Любовница не дождется сообщений – сама придет в офис или еще где-нибудь встретит. Тут еще сто раз все может поменяться.

– Может, – кивнула Кира. – Но, во-первых, заказчицу об этом предупреждали сразу. На данный момент все исполнено. Любовницу он бросил, никуда не уходит, не разводится. Даже с женой отдыхать уехал. А во-вторых, дальше следует вторая часть их деятельности – психологическая помощь.

– Тоже креативными методами? – вымученно уточнил Григорий.

– Уже консервативней, – успокоила Кира. – Дальше они работают с психологическими проблемами женщины и семьи. Приобретение вкуса к жизни, выход из депрессии, обучение расслаблению и отдыху, пониманию… партнера… у кого что.

У Самбурова был усталый, удрученный и задумчивый вид.

– Что ж всех так тянет-то поуправлять миром втайне от санитаров? – буркнул он. – Сплошные Макиавелли и манипуляторы.

Кира дернула носом. Она очень надеялась, что Самбуров восхитится их деятельностью, возрадуется успехам. Ну хотя бы похвалит за сохранение семьи. Надеялась, но рассчитывала на такой исход дела не очень.

Григорий допил лимонад и вздохнул:

– Про морально-этическую составляющую этой деятельности я не спрашиваю. Вас это не беспокоит. За вмешательство в чужую жизнь преследование не развернешь, поскольку, я так понимаю, большая часть работы делается самой заказчицей.

Кира осторожно кивнула, еще не понимая, куда он клонит.

– Да, сообщения она сама удаляла из телефона мужа, встречу подстраивала тоже…

– Строго говоря, ничего противозаконного им не пришьешь. Во всяком случае, из того, что можно доказать. – Самбуров тряс головой словно недовольная псина. – Но все равно какая-то хрень.

– Это не хрень, Гриша. Это два кейса в портфеле агентства, хорошие отзывы и еще три заказчика. – Кира даже не сдерживала улыбку.

– Да ну? Еще заказчики? Два кейса? А первый – это с тем мужиком, которого ты выперла из интерьерного салона? Постой…

Кира безошибочно поняла по выражению его лица: тему пора сворачивать.

– Ну, идея-то этих козявок, тут никаких сомнений. А ты? Ты, часом, в этом агентстве не основной партнер?

– Нет! – так быстро и честно призналась Кира, что даже сама поняла: Самбуров не поверит.

– Вергасова!

– Только консультирую в некоторых моментах. Я не могла им отказать, они пока не умеют выбирать слабые места у людей…

– Да, и вряд ли так, как ты, виртуозно могут взбесить человека, – поддакнул Самбуров, изображая понимание.

– Да. Но я тоже не думала, что все так гладко получится. – Кира хлопала наивными глазами. Самбуров покачал головой. – Это скоро закончится. Девчонки учиться поедут.

– Нормальные люди перед активной учебой стремятся впрок отдохнуть. Разгар лета! Зачем они в городе сидят? Пусть валят на побережье.

– Они тоже нормальные и тоже стремятся. Послезавтра хотят уехать в Адлер.

– Хорошая новость. Вот это уже очень хорошая новость! – Самбуров выдохнул, но тут же покосился на Киру, пытаясь понять, что за подозрения только что закрались ему в голову. У девушки был виноватый вид. Он не ошибся.

– Я тоже хочу туда поехать.

– Да. Хорошая идея. Тебе нечего делать в городе, – согласился Григорий ровным голосом.

Утром его разбудил скрежет, топот и голоса.

На лестнице между этажами он обнаружил деловую тетку в белых брюках и на шпильках, четырех посторонних мужиков и какую-то бандуру, обтянутую пленкой и деревянным каркасом, которую они затаскивали на второй этаж.

– Это наша новая ванная, – провозгласила радостно прыгающая вокруг Юнка, пока мужики и тетка стремительно метались на улицу и обратно, принося в дом еще и еще упаковки, коробки, короба в полиэтилене.

– Точно, у нас же еще новая ванная, – с трудом вспомнил Самбуров и ретировался умываться, пока ему не перекрыли воду в старой ванной.

Он не возражал против ремонта и перестроек, к тому же девчонки не требовали его участия, использовали его исключительно как банкомат, да и то, по всей видимости, не его одного. Насколько он понял, Юнка исправно трясла деньги с матери, что-то Кира покупала сама. Но, стоя под душем, он невольно задавался вопросом: остановятся ли они на большой ванной, которую сооружали из последней оставшейся свободной комнаты, или переключатся на спальни и кухню?

К его приходу на кухню, где его ждала традиционная яичница с беконом, посторонние мужики исчезли, осталась только тетка в белых брюках, которая лучезарно улыбалась Самбурову, пила кофе и энергично перелистывала какой-то альбом одновременно.

– Наш дизайнер Марина, – представила Юнка.

– Уже можно потрогать главную достопримечательность вашей мокрой зоны, – отозвалась женщина. – Мальчики все распаковали.

– Вообще круто получается! – радовалась Юнка. – Я маме покажу, дома тоже так надо обустроить!

– Очень красиво и стильно, – подтвердила Кира.

Самбуров внимательно вглядывался в ее лицо. Кира мило улыбалась, проходя мимо, нежно касалась и, казалось, пребывала в хорошем настроении. Но дорожная сумка, стоящая на диване, не оставляла никаких сомнений: она уезжает.

Юнка настояла на том, чтобы он отправился потрогать их ванную. Григорий с ходу офигел от окон, которые обнаружил в комнате. Когда они успели снести треть стены и вставить панорамные стекла? Затем Самбуров похлопал глазами, обнаружив посреди комнаты высокую каменную конструкцию. Три женщины показали ему проект.

– Отдельно стоящие ванная и раковина из камня, – речитативом произнесла дизайнер. – Основная особенность – тактильность. Потрогайте. На что похоже?

Самбуров пожал плечами. Он чувствовал себя идиотом, он не понимал, зачем он трогает каменную ванную, когда ему надо брать его женщину за руку и тащить ее в укромное место, чтобы выяснить, что у них происходит.

– Ну что вы, Григорий. На попку младенца. Поверхность сенс. Похожа на теплую и бархатную поверхность мягкой кожи… Премиальный российский производитель с итальянскими корнями… Специализируется…

Самбуров, не глядя на дизайнера, кивнул.

– Не знаю как на детскую – не трогал. Но на попку похоже, – Самбуров пристально смотрел на Киру.

Через пять минут он поставил ее дорожную сумку в ее машину и, поцеловав, пообещал:

– Я приеду к тебе на выходные. Постараюсь.

– Я буду ждать, – улыбнулась Кира. Она знала, что он солгал.

Глава 4

Томила Ивановна Зыкова гуляла с Дусей четыре раза в день. Тем, кто считал, что собаку можно выводить дважды, Томила Ивановна предлагала самим попробовать ходить в туалет утром и вечером.

Женщина корпулентной наружности, с затекшими ногами и больной спиной, проявляла незаурядную стойкость и довольно активно топала за резвой собачонкой по всем кустам и закуткам, куда этого пушистого колобка заносило. Любопытный шпиц не ограничивал себя в движении и проявлял всю бестолковость, приписываемую маленьким избалованным собачкам. Иными словами, заботу Дуся не ценила, поэтому использовала прогулочное время, чтобы сунуть нос в максимально возможное количество мест и обтявкать всех живых существ, оказавшихся в зоне ее доступа.

У Дуси не было необходимости писать у каждого столба. Уже год они с Томилой Ивановной жили в частном доме. Сын женщины приобрел его и пригласил маму жить с его семьей. Теперь в распоряжении Дуси был весь двор и сад, так что она перестала придерживаться расписания в туалете и во время прогулки познавала мир. Если хозяйка начинала ограничивать шпица в ареале обитания длиной поводка, он ловко подпрыгивал, дергал некрупным тельцем и снимал свою шлейку с ремешка. Разумеется, Томила Ивановна знала о поломке в карабине ошейника, но своеволие Дуси вносило в их отношения конфликт, которого так не хватало женщине в ее спокойной жизни.

Если посетовать судьбе на нехватку каких-либо эмоций, она скорее всего их предоставит. Бойтесь своих желаний.

Когда Томила Ивановна свернула в привычный для их прогулок переулок, ей и в голову не пришло, что именно сейчас Дуся сорвется с поводка и сиганет в неизвестном направлении, ведь здесь они уже гуляли сотню раз, и псина все основательно изучила. Но, видимо, мужчина в черном, который вышел из дома с увитым виноградом забором, взбудоражил собаку. Его как-то странно шатало, он даже оперся о ствол дерева и после уже побежал. Ярко-синие кроссовки замелькали, удаляясь. Томила прищурилась, рассматривая подозрительную личность, и уже в следующую секунду заметила, как от нее стремительно удаляется персиковый хвост. Светло-рыжая собака пошла вправо, замелькала в высокой нескошенной траве, дернулась на клумбе перед чужим домом.

– Дуся! – завопила женщина, почуяв неладное. – Дуся!

Но собака уже шмыгнула в открытую дверь в воротах.

– Только бы там не было больших собак, – взмолилась хозяйка хулиганки.

Псине, настроенной на охрану, нарушительница границ Дуся в лучшем случае на один кус. Да и сама Томила до одури боялась всех этих ротвейлеров, доберманов и кавказских овчарок, так что была не слишком пригодна для защиты любимицы.

Но, пока Томила Ивановна на своих больных ногах добиралась до ворот, в которых исчез пушистый хвост, пока оглядывала двор, извиняясь за свое вторжение, Дуся, слава богу, вернулась обратно.

– Воспитанные собаки так себя не ведут! – попеняла хозяйка любимице, поднимая ее с земли и собираясь вновь пристегнуть шлейку к поводку.

– Ой! А! Что… А-а – а, – глухой и неразборчивый вскрик вырвался из груди женщины. Она вертела собаку в руках, не понимая, откуда у нее на шерсти кровь. Дуся звонко тявкала и пачкала кровью руки и одежду женщины.

До Томилы Ивановны наконец дошло: кровь не Дуси, кровь чужая. Больше всего у собаки были испачканы лапы. На подкашивающихся ногах женщина сделала несколько шагов к воротам и заглянула внутрь. От распахнутой двери в дом по крыльцу и выбеленной солнцем бетонной дорожке к ней шли кровавые следы Дуси и еще чьи-то большие размазанные кляксы.

Женщина быстро-быстро заморгала и медленно осела на землю.

Очнулась она от горького вкуса своих капель, со стаканом воды в руке, в машине скорой помощи. Рядом тявкала Дуся, сын смотрел тревожно и обеспокоенно.

Оказалось, ему она позвонила первому. Томила Ивановна этого совершенно не помнила. Как не помнила и того, когда приехала полиция, скорая для нее и еще какой-то молодой женщины, которая рыдала и тряслась на соседнем сиденье.

Ничего не помнила. И следствию никак помочь не могла, хоть и являлась по факту свидетелем, обнаружившим труп.

Томила Ивановна отказалась от госпитализации, и сын забрал ее домой. Она еще долго приходила в себя и старалась что-нибудь вспомнить по совету строгого и очень серьезного следователя. А что она могла вспомнить? Мужчину в черной одежде, который пробежал в пятистах метрах от нее? С ее минус три? Тела обнаружила Дуся. Тела. Три женщины. Немыслимо. Даже в самых кошмарных снах Томила Ивановна и Дуся не представляли, что когда-нибудь на прогулке обнаружат тела трех убитых женщин.

Глава 5

Леонид Николаевич начал работать в охране еще десять лет назад. Он быстро разобрался, что сделает из простого охранника начальника службы безопасности, и дальше уже выполнял эти условия. Получал все нужные сертификаты, проходил стажировки и обучения, научился носить пиджак и гладить на брюках стрелочки, чтобы выглядеть презентабельно и надежно. Привык не расставаться с рацией и смотреть на людей пытливым, оценивающим, но непременно доброжелательным взглядом.

Главную принципиальную разницу между своей должностью и работой, например, Димы на воротах он видел в зарплате, и это Леонида Николаевича полностью устраивало.

За десять лет он повидал море отдыхающих. Кто с кем, для чего приехал и как будет вести себя во время отдыха, определял по тому, как гости вносили чемоданы в фойе отеля. Вот у этих отец семейства убежден, что у него наконец-то заслуженный, оплаченный им отдых, поэтому он будет сидеть у бассейна или моря, пить пиво и всем видом показывать: даже не думайте мне мешать. Те, наоборот, наконец-то выбрались всей семьей в отпуск, следовательно, надо активно проводить время друг с другом. Отец семейства будет плестись за недовольной супругой, выпивать за углом бутылку пива, жена – ворчать на неблагодарных детей, дети – с нетерпением ждать возвращения в родной двор к друзьям. В конце все единообразно напишут в соцсетях: «Прекрасный отдых, свежие фрукты и сладкая вата для деток».

О, эти понятно! Уже с пачкой путеводителей, с остервенением оббегут все маршруты на экскурсиях, посетят все достопримечательности.

Были еще небольшие погрешности – влюбленные парочки или молодожены. Эти всегда вместе, всегда за ручку – к концу отпуска половина готова разойтись и развестись, вторая половина в депрессии, что надо уезжать. Еще мужики, привезшие в отпуск любовниц. Тут вечное брюзжание и подозрение, что жену свозили круче. Чувство вины у изменника, а к концу отдыха сплошное разочарование на лицах у обоих.

Леонид Николаевич даже с ребятами спорил, кто чем из отдыхающих будет заниматься. Всегда выходил победителем.

Но в этом сезоне им попался крепкий орешек, не походивший ни на один тип. И пока ставку, которая возросла уже до пяти тысяч рублей, не поднял никто.

Молодая, красивая, одна, все попытки познакомиться пресекала. Значит, не за приключениями и не за витамином «Х». На экскурсии не ездила, в море не купалась, у бассейна не лежала, компании не искала, вообще людей сторонилась, притом что была приветлива, всегда здоровалась и перекидывалась парой фраз. Могла бы оказаться местной – девушка неплохо знала округу и географию Краснодарского края, – но что местная делает в гостинице? На своей машине с московскими номерами выезжала два раза в неделю в одно и то же время и уже дважды продлевала пребывание в отеле.

«Больше похожа на постоялицу, уже не гостья», – терялись в догадках охранники.

Димон даже охаживал на предмет странной гостьи администратора Машеньку, но та пожала плечами. Живет и живет. Номер с включенным в стоимость завтраком. По паспорту регистрация московская, не замужем, детей нет. Платит картой, проблем не устраивает, чаевые горничным оставляет. Хорошая гостья.

– Она кого-то ждет, – предположил Димон.

– Или чего-то, – согласился Леонид Николаевич.

Остальные догадки оставались туманными и неподтвержденными.

Странная гостья отеля «Грейс Абрис» Кира Вергасова действительно ждала. Только чего, не знала. Но, кроме как ждать, ей больше делать было нечего.

Она нашла студию танцев в Адлере и дважды в неделю арендовала зал, чтобы танцевать. Казалось, только это удерживает ее в разуме. Ну и еще тренажерный зал в отеле, где она обливалась семью потами в одиночестве. Через неделю ее регулярных посещений туда даже дошла уборщица, чтобы вытереть пыль со снарядов.

Кире было нечего делать. Она не хотела купаться, не хотела плавать, она целыми днями просиживала за стойкой прибрежного бара с видом на море, заказывая кофе, чай, лимонад, вино. Потом шла обедать и возвращалась. На ужин то же самое. Кира написала все статьи по психологии, которые ей оплатили, попутно отметив, что заказов стало меньше. Она, конечно, не останется без дохода. Подруга прислала координаты пары потенциальных работодателей, которые заинтересовались ее работами. Можно было наладить с ними контакт. Были еще варианты. Можно. Но что-то ее останавливало. Она точно знала что. Самым большим своим достоинством Вергасова считала то, что она никогда не лгала себе. Вот и сейчас она нашла в себе силы посмотреть правде в лицо.

Она хотела обратно в УВД. Она хотела в следственную группу. То, что изначально было консультированием, по непонятным, смешанным причинам превратилось в наркотик.

Зачем она тогда согласилась?

Вольцев говорил о патриотизме, ответственности, о моральном долге. Обо всем, во что Кира Вергасова не верила. Но в какой-то момент он выкинул крючок с приманкой «только ты сможешь», поймав ее на постоянном доказывании себе, что для нее нет невыполнимых задач, непосильных целей. Ох уж этот ее комплекс демиурга!

Отчасти она и согласилась именно для того, чтобы смочь! Чтобы справиться. Частично, потому что именно этим всегда хотела заниматься. Она положила большую часть своей жизни на то, чтобы научиться в несущественных на первый взгляд поступках, действиях, в едва уловимых намеках угадывать преступника. Определять того, кто способен убивать. Угадать убийцу еще тогда, когда он сам не знает, что встал на кривую дорожку злодеяний.

И вот такая возможность предоставилась. Она не могла упустить.

Также нельзя исключать, что ей понравился брутальный подполковник. Кира улыбнулась при воспоминании о Григории. Она скучала. Невыносимо. Он так и не приехал. Они разговаривали почти каждый день, но этим не заменить взгляда, прикосновения, близости, живого присутствия. Эти мысли она прогнала от себя сразу, чтобы не упасть в пучину грусти.

Ловко Вольцев посадил ее на «иглу расследования». Хитрец. И теперь она ждала. Ждала, когда ее позовут обратно.

Больше двух недель прошло с момента заседания комиссии по внутреннему расследованию.

– Все хорошо, – скупо поделился новостями Самбуров и переключился на что-то другое.

«Мы тебя ждем» или хотя бы «Ты можешь вернуться» так и не прозвучало.

Может быть, ее не позвал Вольцев? И не позовет. Убийство оказалось хорошим поводом от нее избавиться? Ладно, пусть по-другому: поводом закончить с ней сотрудничество.

И что она будет делать, если так? Возглавит агентство Юнки? Станет помогать женам возвращать мужей? Снимать и ставить на должности сотрудников? Помогать избавляться от тиранов-руководителей? Выйдет замуж за Самбурова и станет женой следователя? Об этом хотелось думать еще меньше. Она выйдет замуж за Самбурова. Но это же не все? Свадьба должна быть началом, не концом.

Девушка даже головой помотала, отгоняя от себя тревожные мысли.

Она сидела на скамейке в кафе, спиной к столу, свесив ноги в воду. Прелесть прибрежных кафе – в возможности установить веранду непосредственно над водой.

Опасная близость к стихии. Сегодня море как игривый котенок играет у твоих ног, а завтра жестокой волной сносит твои труды под основание – веранду, фонари, столы и стулья, – закидывает камнями окна и витрины.

Кира много раз видела, как после очередного шторма люди со спокойными невозмутимыми лицами собирают камни, убирают обломки, выметают гальку, восстанавливают кафе, дома и магазины. Раз за разом. Не меняясь в лице. Не сетуя и не злясь. Жизнь рядом с непредсказуемой своенравной стихией. Смирение с данностью.

Две пары ног спустились в воду по обе стороны от нее. Ярко-розовый лак на ногтях одних помог догадаться, что они принадлежат Юнке. Затем перед ее носом оказалась папка с просвечивающими сквозь синюю пленку фотографиями трупа, так что вторые ноги принадлежали Ане.

Кира не плюхнулась в воду от радости только потому, что ей помешали перила. Дожила! Она радуется преступлениям.

– Вольцев ждет тебя обратно. Удивлен, почему отпуск настолько затянулся. Тревожится, что убийство, совершенное у тебя на глазах, слишком болезненно сказалось на твоей психике. – Аня замялась, встретившись с изумленным взглядом Киры, но все-таки договорила: – С психологом предлагает поработать… корректным… профессиональным… Дмитрий Юрьевич беспокоится…

Кира выдернула из рук девушки папку и буркнула:

– Не надо психолога. Я сама психолог. А Самбуров? – ляпнула специалист по психопатологии раньше, чем сообразила, что послание от Вольцева ей передает подчиненная Григория и не следует ее вплетать в их личные отношения. Но куда уж деваться, если все на виду?

Аня неопределенно пожала плечами. Неловкость сгладила Юнка:

– А Самбуров лопнет, если не перестанет на все дуться. Вообще.

– Что? Агентство закрыл? – по обиженной физиономии девчонки догадалась Кира.

– Да! – сказала девушка и мстительно прищурилась. – Зато я вволю насладилась его мучениями после того, как ты сбежала.

Кира не думала, что ее поездка выглядит как побег, но спорить не стала.

– Даже немножечко добавила… э-э… – сестренка Григория жеманно махнула ручкой, – полутонов. Что его только ни терзало. И тоска-скука, и чувство вины, и страх, что ты за него замуж не пойдешь и вообще уедешь из страны.

Кира помотала головой.

– Куда уеду?

– Тебя же куда-то пригласили?

– Ну уж нет, если избавлять от психов и антисоциальных элементов, то свою страну, – засмеялась Кира. – Чужие пусть сами разбираются.

– Вот! Но Самбуров этого не знает! Пусть сомневается! Сговорчивее будет, – просияла Юнка. – Я отучусь и вернусь. – Девушка огляделась вокруг и быстро сменила тему разговора: – Ты в том баре коктейли пробовала?

– Если алкогольный, бери у них «Беллини» на шампанском. «Тет де Шеваль», – улыбнулась Кира. – Мне домашнего малинового лимонада.

– И мне чего-нибудь сладкого без алкоголя, – дополнила заказ Аня.

Киру окружали женщины, не считавшие калорий, способные безостановочно и счастливо поглощать жиры с углеводами, даже не отрабатывая их в спортзале.

Вергасова никогда не страдала завистью. Ни к чему. Даже не потому, что догадывалась: если судьба дала в одном месте, то непременно отыграется в другом. Просто видела жизнь иначе. Понимая человеческую психику, знала, что решает не набор данных, не блага, полученные человеком от рождения или по наследству, а как конкретный человек умеет с этим жить, работать и чувствовать себя. Даже родившиеся в богатой известной семье легко спиваются и умирают от болезней, чувствуя себя несчастными, ненужными и одинокими. А можно в простой семье, вынужденной бороться за жизнь на окраине мира, жить счастливо и радостно, ощущая поддержку и любовь. Количество счастья, удовлетворенность собой, гармония и спокойствие – это то, что человек выдает себе сам.

Все это игры восприятия и особенности психики, с которыми можно работать. Но с одним ее сознание смириться не могло. Одному качеству она завидовала черной завистью и бесконтрольно – возможности жрать и не толстеть. Этого ей было не дано, и поменять данность никому не под силу. Она ограничивала себя в еде и пахала как проклятая в спортзале. Другого варианта не поправиться у нее не было.

– Что там? – специалист по психопатологии раскрыла папку, углубляясь в изучение записей.

– Серия, – с ходу объявила Аня.

– Уже? – нахмурилась Кира. – Мне начинает казаться, что мое присутствие каким-то мифическим образом стягивает маньяков в Краснодарский край. Хотя это, пожалуй, слишком амбициозно с моей стороны.

– Не знаю, как насчет тебя, но наш отдел начинает специализироваться на серийных убийствах, – хмыкнула Аня.

Некоторое время Кира изучала содержимое папки, потом задумчиво уставилась в море, которое плескалось перед ними и стало молчаливым свидетелем. Снова полистала папку, присвистнула:

– Ого! Два случайных трупа!

– Да, мы убеждены, что двух женщин он убил случайно, ну то есть от безвыходности положения. А собирался убить только хозяйку дома, Фельдман Наталью Анатольевну, тридцать пять лет, место проживания город Краснодар, по профессии врач, – технические данные о жертве Аня произнесла быстро и речитативом, потом снова заговорила медленно и обстоятельно: – Она его знала, сама впустила. Никаких следов взлома. А вот дальше пошло не по плану. Наталью он смертельно ранил сразу в прихожей, на шум вышла одна из подруг, он бросил жертву и кинулся за ней. Вот план дома, посмотри. Догнал у дивана в гостиной, просто перерезал горло и бросил, больше не трогал. Тут же обнаружил третью женщину, она, видимо, кричала, пыталась выбраться через окно, потому что следы крови на шторе и сетке от москитов. Он ее убил у окна, тоже перерезал горло. Орудие убийства унес с собой. Предположительно охотничий нож.

– Затем он перенес Фельдман в гостиную и уже занялся ею, – продолжила Кира, листая дело.

– Угу. Фельдман лежала, видимо, без сознания, не двигалась. В коридоре осталась лужа крови – натекла, пока он убивал двух других женщин. Но в гостиную он перенес ее еще живой. Потому что в конце концов умерла она от потери крови, – подтвердила Аня. – Вот это вот он сотворил со своей основной жертвой, – девушка ткнула пальцем в фото, – и покинул дом. Следов почти нет, он был в перчатках из натуральной кожи, есть микрочастицы на теле жертвы. Все инструменты он забрал с собой – нож, пику и кисть. Шарф принадлежит жертве. Пояс от ее платья. Бабуля с собакой гуляла, они и нашли тела. Она видела, как он выходил из дома. Но кроме того, что он был в черной одежде и ярко-синих кроссовках, ничего сказать не может. Эксперты говорят, у него на ногах что-то было, следы размазанные. Видимо, не кроссовки все-таки, а бахилы. Бабуля подслеповата.

– Сейчас все в черной одежде, – хмыкнула Кира. – А женщина, которая осталась жива? Что она видела?

– Ничего! – пожала Аня плечами. – Она услышала крики, когда шла из туалета, шмыгнула в кладовку и просидела там, пока не приехала полиция. В щель видела, как он убил Елену Семенову – это вторая жертва. Перерезал горло. И как она лежала у дивана. В шоке, в истерике, но в себя пришла быстро.

Кира покачала головой.

– Может, слышала что-то? Убийца разговаривал?

Аня помотала головой.

– Она включила стрим в соцсеть, – капитан МВД поменяла листы в деле и снова отдала Кире.

– Темно и части ее лица? – вытаращила глаза Кира.

– Да. В полицию позвонить она не догадалась, рыдала в камеру своего телефона. Знаешь сколько по времени? Час! Убийца разукрашивал жертву, а она шипела и сипела в камеру своего телефона. Те, кто входил в прямую трансляцию на ее странице, ничего не поняли и, естественно, тоже не вызвали полицию.

– Включить прямую трансляцию вместо звонка в скорую или в полицию? Удивительная недоработка инстинкта самосохранения, – хмыкнула Кира.

– Ага. Зато хайпануть на убийствах возможности не упустила. И не боится, что убийца придет ее добивать.

– Что? Рассказывает, что психопат приходил за ней? – Кира вскинула брови и посмотрела на Аню.

– Ты прозорлива, как всегда, – улыбнулась Аня. – Зуля Газулина, тридцать лет, жительница Краснодара, гуру по женским практикам, продает курсы по раскрытию себя и приобретению сексуальности. В доме Фельдман они как раз собрались устроить какое-то мероприятие по обретению женственности или еще чего-то такого. Свечки зажигали, карты какие-то раскладывали. Она считает, что это какой-то женоненавистник из ее хейтеров. Пришел убивать ее, а ей повезло, и она смогла укрыться.

– Ей угрожали?

– Нет. Ну в комментариях много злобы и похабства, но ничего выдающегося. Распечатка есть. Посмотри.

Кира помотала головой.

– Он не за ней приходил. То, что он хотел сделать, он сделал. – Специалист по психопатологии указала на фотографии, сделанные в доме жертвы. – Беспорядок. Это он?

– Да, похоже, что-то искал. И, видимо, нашел, потому что не весь дом перевернут, а только вот этот комод. На книжных полках и консоли ничего не тронуто.

– Визажист недоделанный! – буркнула Кира. – А второе дело как нашли? Убийство совершено в Адлере?

– Да. Вольцев сразу стал искать похожие дела. Жертва так разукрашена – явно неадекват постарался. То, что нашел, на первый взгляд не очень похоже на краснодарское дело. Много отличий… Но Самбуров и Вольцев считают, что наше дело. Григорий поехал с родственниками поговорить.

Кира с трудом удержалась, чтобы не выпытать у Ани, куда конкретно отправился Самбуров, под предлогом, что она тоже хочет поговорить с родственниками. На нее неожиданно накатило непреодолимое желание его увидеть. Аня сразу призналась, что адреса не знает.

– Видеокамеры на улице ничего не дали. Это район Алма-Атинской, там сплошной частный сектор, все камеры направлены на дома. Он уходил пешком, если и сел в машину, то мы не знаем, где и в какую.

Кира снова уставилась на морскую гладь, продолжая держать в руках раскрытую папку.

Она много раз читала в книгах и смотрела в фильмах, как тело, лишенное жизни, описывают «похожим на статую», «на каменное изваяние», желая вложить в событие эстетику и красоту.

В реальной жизни никакой красоты в мертвом теле не было. Ни на что художественное, привлекательное или живописное убитая женщина не походила. В кресле сидел явный труп. Ничем другим он показаться не мог. Женский синюшный труп в нижнем белье, с ровной спиной и поднятой головой. Шея плотно перемотана бурым от пропитавшей его крови шарфом, словно на нее надели ортопедический воротник. Очень длинным шарфом, потому что остался свободный край, который убийца откинул назад, кровь по нему стекала на пол. Руки привязаны тканевым поясом к подлокотникам, ноги стоят на полу ровно. Поза жесткая, напряженная, искусственная для мягкого женского тела. Самый большой ужас вселяло лицо. При первом взгляде оно представлялось посеревшим, хаотично пятнистым и уродливым, как масса чего-то непонятного. Вглядевшись внимательнее, можно было заметить ровные, симметричные мазки, линии в бордовых тонах, и можно было понять, что этот рисунок нанесли специально. Монохромный макияж кровью.

Кира разглядывала детальные крупные снимки, не моргая, медленно кивая.

– Аккуратно нарисовано, – хмыкнула она. – Может, даже профессионал какой. Как кровь ложится на человеческое тело? Не как масло на холст, наверное.

– Нормально, видимо, ложится. Пока эксперты никакой присадки не нашли, – воодушевленно отозвалась Аня. – Тут как раз видно изначальные мазки, и потом кровь скатывается, сворачивается и высыхает, поэтому границы рисунка как бы двойные.

– Угу, – согласилась Кира. – Но внешние границы симметричные и уверенные.

Складывалось впечатление, что убийца раскрашивал труп с большим старанием. Двойные стрелки на глазах, линия под бровью, размытые пятна на щеках, густо закрашенные губы. Аккуратно покрытые кровью ногти на руках и ногах. И витиеватый, необычный рисунок на животе. Кира задержала взгляд на этой фотографии, но ничего не сказала.

– За границу ногтей нигде не вышел, – отметила специалист по психопатологии, и Аня согласилась. Они это тоже заметили.

– Он не торопился, – еще раз подтвердила Аня. – Время смерти двенадцать дня. Знаешь, что он использовал как палитру или как банку для краски?

Кира вскинула брови.

– Ключицу жертвы, – сказала Аня и, выбрав из пачки одну из фотографий, показала Кире. – Жертва очень худая. И такого сложения, что ключицы выпирают. Наши эксперты сказали: сначала край шарфа лежал на плече, кровь по нему стекала в ключицу, а после того, как ключица наполнилась, он перекинул край шарфа на пол, назад.

– Назад откинул, чтобы на живот не потекло и рисунок не размазало. – Кира поцокала ногтем по фото. – Этот рисунок что-то значит.

– Я тоже так думаю, – согласилась Аня. – Рисунок со значением. Мне кажется, это клубок змей: вот эти расширения полос похожи на головы.

Кира согласилась.

– Проверили переписку жертвы: в основном связанная с работой. Если они были знакомы и переписывались, он удалил чат, потому что телефон явно побывал в его руках. Найден рядом и в крови. Мать скоро приедет, она в Туапсе живет, есть ребенок больной в специальном интернате. На работе тоже ничего подозрительного. Отзывчивая, профессиональная, спокойная, – перечислила Аня основные черты, характеризующие убитую.

– Он наводил красоту, – задумчиво произнесла Кира, разглядывая фото с рисунком на животе. – Во всяком случае, рисовать он умеет. Занятные змейки. – Кира отложила в сторону фотографию живота женщины, на котором линии переплетались причудливым образом, а концы походили на головы змей.

До девушек донесся заливистый смех. Юнка разговаривала с молодым человеком спортивной наружности, теребила волосы и смеялась, широко размахивая подставкой со стаканчиками. По всей видимости, им напитки достанутся теплыми и разбавленными водой от растаявшего льда.

– Ее он заколол заточкой, а двум остальным жертвам перерезал горло ножом, – задумчиво проговорила Кира. – Ей он сразу готовил особенную смерть.

Аня кивнула.

– Как ту бабулю с собакой зовут? – спросила Кира.

– Томила Ивановна Зыкова, – напомнила Аня.

– Она говорит, что из дома он вышел качаясь, словно пьяный, прислонился к дереву и побежал… – дальше Кира не договорила. Она что-то прикидывала в уме.

Перед Кирой и Аней наконец оказались стаканы с лимонадами, про которые девушки уже забыли. Глаза Юнки сияли, словно фонари авто. Предъявлять ей претензии, что вместо прохладительных напитков они получили горячий фруктовый чай, не имело никакого смысла.

Кира не сомневалась, что у сестренки следователя наметился курортный роман и Самбуров не сможет увезти ее из Адлера в ближайшие пару недель.

– Я оставлю тебе свои сарафаны, – сразу предложила Кира, – и все, что выберешь из моей сумки.

– Ты мой котик! – Юнка кинулась к Кире на шею.

Глава 6

Дом по Шахтерской, 17 Самбуров нашел быстро, хотя хаотичная застройка Адлера и Сочи часто преподносила сюрпризы. На навигаторе это два дома, стоящие рядом по одной улице, в реальности между ними пролегала козья тропка с резким уклоном, по которой пешком-то пройдет не каждый, а если желаете подъехать, то в объезд через пять улиц и эстакаду.

Он посмотрел в раскрытую папку на переднем сиденье. На первый взгляд в делах не было ничего общего. Жертву из Адлера убили в съемной квартире и привязали к стулу поясом от халата. Ее не раздели, не разрисовали кровью, кроме того устроили вокруг кавардак. Видимо, что-то искали и ограбили. Ограбление и стало официальным мотивом.

Убили Геннадьеву Олесю Валерьевну, тридцати четырех лет, заточкой, диаметром восемь миллиметров, с несимметричными краями и продолговатым желобком на боку. За эту заточку и уцепился Вольцев. Заточка самодельная, таких одинаковых не найдешь. Вольцев оказался прав. При детальном рассмотрении фотографий из дела оказалось, что шея жертвы перемотана шелковым шарфиком, из халата не просто вынут пояс, которым ее привязали, – полы халата сильно раздвинуты в стороны и спущены с плеч. Ее не раздели полностью, но ее раздевали. Самбуров закрыл папку и вздохнул.

Замок в двери не сломан, Геннадьева пустила злоумышленника сама. В принципе, мог представиться каким-нибудь мастером. Кроме того, люди часто не спрашивают, просто открывают дверь. Следов борьбы нет. Убийца напал внезапно.

– Что грабить в квартире в наше время? В съемной квартире большие суммы не хранят. Что у Геннадьевой было? Да, квартиру она сняла приличную, с современным ремонтом и с высокой квартплатой, прожила полгода. Хозяйка квартиры ничего плохого про нее не сказала. Порядочная женщина с достатком. Тихая, спокойная, чистоплотная.

Но грабеж все равно не вязался с картиной преступления. На нее не наркоман напал в подворотне. Убийца пришел в квартиру, рисковал встретить соседей. А что у нее грабить? Колечко с бриллиантом? Ноутбук? Телевизор выносить? Ради этого убивать человека?

За четыре месяца расследования ответов на эти вопросы не нашлось. Радость и облегчение, с которым майор МВД Заколюжнов, служивший в управлении по Сочинскому округу, передал Самбурову очевидный висяк, не могли скрыть ни служебное положение, ни сочувствие коллеге.

Но невозмутимого подполковника из Краснодара тревожило не это. Личная жизнь его тревожила. Собственная личная жизнь и встреча с Кирой. Он забрал папку и отправился поговорить с семьей жертвы. Вот тоже вопрос. Почему Геннадьева Олеся жила на съемной квартире при наличии мужа и большого красивого дома?

Еще до того, как Григорий припарковал железного коня на площадке перед добротным забором, он заметил «Мини Купер» Киры Вергасовой.

Подполковник внутренне напрягся, предвкушая не самый приятный разговор.

Внутреннее расследование из-за убийства Золоторева давно закончилось. Вольцев лично засвидетельствовал, что все прошло хорошо, и звал специалиста по психопатологии вернуться на работу. Вольцев знал, что девушка отдыхает у моря, и ничего не имел против длительного восстановительного отпуска. Но вот чего Дмитрий Юрьевич не знал, так это того, что о предложении вернуться Вергасову никто не известил.

Нельзя сказать, что у Григория был какой-то конкретный план, и даже приблизительного плана не было. Он прекрасно отдавал себе отчет, что ведет себя как страус, пряча голову в песок. Даже если сама Вергасова воспримет свой безвременный отпуск как прекращение сотрудничества и не станет ничего выяснять, Вольцев в конце концов ей позвонит и правда всплывет. Наверное, Григорию придется что-то объяснять. Как на это отреагирует Вольцев и уж тем более специалист по психопатологии, он думать не хотел.

Ему рисовалась идеалистическая картинка, как любимая ходит по дому, надувшаяся на правоохранительные органы, словно мышь на крупу, а он залечивает ее обиженное сердце вниманием и нежностью, залюбливает физически и духовно, задаривает подарками, сюрпризами, путешествиями и постепенно излечивает.

В конце концов она занимается какой-нибудь психологической работой – какой, они тоже придумают потом, – и живет с ним долго и счастливо.

В реальности она скорее всего будет злиться на него, он уже слышал слова: «Самбуров, ты как ребенок. Ты набила на лбу шишку – вот тебе за это игрушка. Это подмена заботы ограничением воли…»

Возможно, она даже придумает какой-нибудь извращенный способ мести.

Наплевать. Он защищает Вергасову от беды, даже если никто, кроме него, этой беды не видит.

Вот только серия эта случилась так не вовремя. Вольцев ни за что не позволит обойтись без специалиста по психопатологии. И Самбуров снова смалодушничал, отправил сообщать о приглашении Киры обратно на работу Аню, сдобренную присутствием Юны. Но укора и обвинений ему не избежать. По сути, так ему и надо. Все эти мысли с невероятной скоростью калейдоскопировали на его лице, пока Вергасова шла от своей машины к нему. Если бы она ставила целью разглядеть, что он чувствует и о чем думает, то ей пришлось бы остановиться и оценить длинную сложную серию знаков, но Кира не желала знать правду – она смотрела в его глаза, и сердце выпрыгивало из груди от радости видеть Григория.

Самбуров молча сжал ее в объятиях, зарылся носом в волосы. Она пахла чем-то горько-цветочным. Она пахла его Кирой. Он чувствовал, как она трется носом о его грудь, как прохладные пальцы скользят по шее, как дрогнули плечи.

– Хороший дом. Приличный район, – начала говорить девушка, чуть отстранившись и пропустив приветствие. – Жертва скорее всего не случайна… Я соскучилась.

– Я тоже. Мне было сюда по пути. Вечером я бы приехал к тебе. Аня же привезла дело? – Самбуров услышал в собственном голосе ноты чувства вины, и это покоробило его. Какого черта? Он руководит группой. И как будет идти следствие, решает тоже он. Григорий отмел чувство вины как несущественное и попытался смерить девушку строгим взором. Получилось, кажется, не очень. Во всяком случае, на сияющей физиономии Киры это не отразилось. Самбуров просто спросил:

– Как ты узнала адрес жертвы?

– А как ты узнал название моей гостиницы? Юна и Аня приехали точно по адресу.

Самбуров подумал и нахмурился.

– Ты не могла за мной проследить. У тебя нет доступа к базам МВД.

Кира засмеялась его непосредственности.

– Я? Нет. Не имею таких возможностей, поэтому пришлось отсмотреть новости и соцсеть. В соцсети жертвы есть фото из вон того кафе, – Кира указала ладонью на вывеску кофейни, – и фото мальчика, сына, на фоне школы. Школа вон там, за углом. Но самое интересное: ее объявляли в розыск полгода назад. Сохранился репортаж местной журналистки прям от этого дома, – Кира кивнула на забор.

– В розыск объявляли, но муж забрал заявление, объяснил, что нашлась, – задумчиво покивал Самбуров. Казалось, он слушает голос Киры, как он звучит. А смысл слов проходит мимо.

– Соцсети хранят все, – загадочно улыбнулась девушка.

Григорий презрительно фыркнул. Его обычная реакция на соцсети:

– Когда люди выкладывают фотографии в сеть, они не думают про безопасность. Иногда все настолько неприкрыто, что даже искать ничего не надо. Преступники могут позволить себе быть не шибко сообразительными.

Кира лишь пожала плечами.

Самбуров внимательно всмотрелся в ее безмятежное лицо, в улыбающиеся глаза, едва заметные под солнцезащитными очками. Он не нашел в них ни упрека, ни укора.

Если бы Кира могла подслушать его мысли, она бы пояснила, что дает ему возможность сохранить лицо и не заводить никому не нужный разговор.

Да, она понимает, что Григорий предпочел бы, чтобы она ушла из отдела. Может быть, его доводы не так уж беспочвенны. Но она не хочет уходить. Она страстно желает заниматься тем, чем занимается. Так что одному из них придется уступить. На ее стороне Вольцев. Уступить суждено Самбурову.

Кира давала ему возможность сохранить лицо и сделать вид, что никакого противостояния нет. Что все так, как он сам и планировал. Ей вовсе не хотелось тыкать в него, словно палкой в улей, и вытаскивать из него клещами, что да, он вынужден подчиниться приказу начальства и она остается вопреки его желанию. Иногда, если людям дать возможность сохранить лицо, можно многое получить в благодарность. Она рассчитывала получить терпимость Самбурова к ее присутствию в расследовании.

Кира полистала папку с делом об убийстве Олеси Геннадьевой.

– Патологоанатом написал, что за три месяца до убийства она прервала беременность, – задумчиво произнесла Кира.

– Это сочли несущественной деталью, к делу не относящейся, – пожал плечами Самбуров.

– Пошли к мужу, заодно спросим, – предложила Кира.

Вопреки обещаниям майора Заколюжного, их никто не ждал. Во дворе аккуратного, отделанного современными материалами дома громко, драматично, но демонстративно сдержанно ругались мужчина лет сорока и женщина, годящаяся ему в матери. Ругались настолько самозабвенно, что вошедших не заметили. Судя по тому, что довольно взрослая девчонка лет шестнадцати, сидящая на веранде, не обращала на них ни малейшего внимания, ругались регулярно.

Пацан лет десяти плескался в бассейне, на голове у него было что-то вроде шлема. Мальчишка лупил руками по воде, дергался и подпрыгивал. Где-то там, в виртуальных картинках шлема, играла красками другая действительность.

– Личная жизнь у тебя будет, когда детей вырастишь. А пока здесь твоя личная жизнь. Я своих вырастила и не обязана еще на твоих батрачить, – прошипела статная ухоженная дама с модной короткой стрижкой.

– В доме постоянная помощница по хозяйству и приходящий репетитор. Когда, интересно, ты успеваешь батрачить? – упирался мужчина. – В конце концов, внуки должны быть для тебя важнее, чем твоя йога и посиделки с подругами.

– То есть тебе дети не должны быть важны, а мне должны? Тебе нужно личное пространство, а мне нет? С чего вдруг твои дети должны быть мне важнее собственного здоровья? – Женщина раздувала ноздри и так амплитудно дрожала, что явно переигрывала. – Ну уж извини, сынок. Твоя работа заканчивается в шесть. В шесть пятнадцать я ухожу – именно потому, что не хочу опоздать на свою йогу. И в субботу, и в воскресенье своими детьми ты занимаешься сам, потому что у меня подруги и личная жизнь!

– В конце концов, я налажу свою жизнь, и мы освободим тебя… – интонаций в голосе мужчины было немного. Этот разговор происходил не первый раз. Все выучили свои роли и произносили реплики в полсилы, как во время первых репетиций в театре.

Тут хозяева дома заметили гостей.

– Извините, – мужчина кивнул, не глядя на корочку. По всей видимости, все-таки вспомнил, что ему звонили по поводу визита следователя. Он представился: – Александр Семенович Иловайский. Можно Александр, – и извиняющимся тоном прибавил: – Прошли времена, когда бабушки с радостью нянчили внуков. Проходите.

– Григорий Сергеевич Самбуров. Кира Даниловна, консультант по психопатологии.

– Расследование сдвинулось с мертвой точки? – Женщина презрительно вскинула одну бровь. – Появился подозреваемый? Выяснилось, кому понадобилось убивать Олесю?

В ее голосе явно сквозило пренебрежение, недоумение. Адресовалось оно, похоже, к погибшей невестке. Женщина дернула одним уголком губ и едва заметно взмахнула рукой, хотела приложить руку к груди, но сдержалась. Быстрый жест, противоречащий по смыслу словам. Маменька-то лжет.

– Это моя мама, Галина Семеновна Иловайская, – представил Александр.

Он кидал на мать выразительные взоры, призывал к спокойствию и требовал не выносить сор из избы.

– Похожее преступление произошло в Краснодаре. Убита женщина. У нас есть основания полагать, что действует один и тот же человек. Собственно, поэтому возникли еще вопросы.

– Убита еще женщина? – Галина Семеновна нахмурилась и оценивающим взглядом посмотрела на Киру. – А вы консультант по психопатологии? Это отклонения в психике… Ее что? Маньяк убил? Олесю?

– Мы предполагаем, да, – подтвердил подполковник Самбуров и продолжил: – Как вела себя ваша жена до убийства? За месяц до несчастья или раньше? Было что-то странное? Беспокойство, тревога, страхи? Может быть, ей угрожали?

Александр смотрел удивленными, широко раскрытыми глазами.

– Маньяк? Не может быть! – смешался супруг, еще не понимая, как на это реагировать.

Люди по-разному относятся к маньякам. К тому, что их близкий человек стал его жертвой тоже. У кого-то интерес и любопытство. Ну не частый случай, прямо скажем, попасть в лапы злонамеренного убийцы. У кого-то страх и ужас. А вот мужья обычно, стыдятся того, что до их супруги добрался одержимый психопат.

Все понимают общую картину. Маньяк выбирает одинокую женщину, ту, которая без сопровождения шла в темном переулке, ту, которую не встретили с работы, ту, с которой не оказались рядом близкие. Это означает, что мужчина пренебрег, не смог, не защитил ее. Он виноват. Чувство вины первым и отражается на лицах мужей. Но с Александром творилось что-то другое. Чувство вины тоже, но еще стыд и…

– Очень может быть! – четко и громко произнесла его мать, не забыв презрительно поджать губы.

Ее высказывание отвлекло Киру. На Иловайскую уставились три пары глаз, и она пояснила:

– Маньяки же выбирают жертву? То есть, я хочу сказать, больной псих, когда выбирает, на кого напасть, он же заведомо выбирает слабого, неуверенного, беспомощного человека. Я читала о таком. Психологическую жертву? Очень даже понятно, почему он выбрал Олесю! – ликования в голосе нельзя было не заметить. – Она такой и была!

– Мама!

Кира медленно кивнула, посмотрела понимающе и с интересом:

– Психология жертвы подразумевает под собой определенный поведенческий стереотип. Вы верно его описали. Действительно, часто именно таких жертв выбирают убийцы. С ними будет проще, они оказывают меньше сопротивления. Психологический портрет убийцы еще в процессе составления: характерные признаки, метод и последовательность действий убийцы, – спокойно произнесла Кира, не выпуская из поля зрения мужа и свекровь жертвы.

Они разговаривали на веранде, и взрослая девочка, которая, по всей видимости, была дочерью убитой, не могла не слышать, о чем шла речь, но она не проявляла ни интереса, ни любопытства. Удивительно. Пацан из бассейна тоже не обратил внимания на гостей. Дети, будто закуклились каждый в свой кокон и не спешили вылезать во внешний мир.

– О! В Олесе этого было предостаточно! – фыркнула свекровь и тише добавила: – Она была жертвой и хотела ею быть! Дело в том, что многим мужчинам нравятся этакие бедные малышки с оленьими глазами. С ними легко быть героями. Мужчины часто попадаются на эти хлопающие реснички и дебиловатый открытый рот. Лохушка деревенская. Серенькая тихонькая неуверенная мышка.

Александр кинул на мать очередной осуждающий и призывающий к порядку взгляд.

– О! Не смотри на меня так. Это очевидно при одном взгляде на нее, – отмахнулась мать. – Ты знал, на ком женился. Более того, ты специально на ней женился, потому что предполагал, что она станет хорошей хозяйкой и матерью. Только она была уборщицей и кухаркой, а не женой и хозяйкой.

Александр тяжело вздохнул и сдержанно вставил:

– Олеся действительно была тихой и скромной женщиной. Из дома почти не выходила. Занималась детьми. Нет, я не замечал никакого беспокойства или чего-то странного в ее поведении. Все неожиданно и внезапно произошло.

– А могу я взглянуть на ее комнату? – спросила Кира. – Вы же спали раздельно?

Александр рассеянно пробормотал:

– Да. Часто. Беспокойный ребенок. Откуда вы узнали?

Кира мило улыбнулась.

– Догадалась. – Она повернулась к свекрови. – Покажете мне дом?

Они прошли в дом. Галина Семеновна широко развела руками, приглашая Киру осматривать, все, что та пожелает.

– Если вы хотите увидеть личное пространство моей невестки, то следовало бы изучить кухню. Но здесь вы уже опоздали. Прошло четыре месяца, и я давно наняла клининг и кухарку. Все прибрали и привели в эстетичный вид. Для того, чтобы иметь образцовое хозяйство, нет необходимости жениться на Золушке. Мужчине вообще лучше жениться попозже, состоявшимся человеком.

– Вы считаете, Александр рано женился? – спросила Кира как бы между делом, но внимательно следя за реакцией Галины Семеновны.

– Да, но не только в этом дело. Олеся едва достигла совершеннолетия и сразу оказалась в положении, иначе я бы не дала Александру возможности на ней жениться. Он старше ее. Ему-то как раз было пора обзавестись семьей. Не в этом дело, – снова повторила бабушка двух внуков. Она была честна. С удовольствием делилась с Кирой своей жизненной позицией. – Олеся ему не подходила. Заключая брак, следует выбирать пару себе под стать. Если ты из хорошей семьи, если ты с прекрасным образованием, имеешь манеры и привык к изысканным обедам и развлечениям, жениться надо на той, кто оценит, принесет похожее в семью, приумножит и должным образом воспитает детей. Олеся была бы прекрасной женой какому-то простому мужчине, рабочей профессии. А нашей семье следовало соответствовать. Она понятия не имела об искусстве, литературе, ничем духовным не интересовалась, только булочки пекла и борщи варила. Ходила по дому в штанах и футболке, не сервировала стол, разрешала детям играть повсюду, есть в любое время, а не по расписанию. Все по-простецки. В нашей семье совсем другие требования. Олеся просто не пара Александру. Женитьба на ней – его роковая ошибка.

Кира огляделась по сторонам. Если следы борща и булочек когда-то и были в доме, их давно извели. Столовая, гостиная и кухня блистали стерильностью и неприкосновенностью. Казалось, здесь никто никогда не готовил и не ел. Что ж, нанятые специалисты справлялись со своей работой, если им было выдано задание обеспечить образцовость. Образцовость чистоты и пустоты журнальной фотографии.

– Лидия, помощница по хозяйству, готовит только для нас с Андреем. Мы вегетарианцы, – с некоторым вызовом продолжила Иловайская, – после смерти Олеси я ввела этот протокол питания для ребенка. У него задержка развития. Олеся имела проблемы с генами. Кто-то из предков наверняка был алкоголиком и недоразвитым. Она, конечно, не признавалась, что болезнь ребенка ее вина, ну и понятно: родственников уже не проверишь, надо жить с тем, что есть. Думаю, питание и правильная физическая нагрузка многое смогут компенсировать. Я пытаюсь привить ему правила, распорядок дня. Не называю уменьшительно-ласкательным именем. Я вообще считаю, что для мальчиков это вредно – все эти «Лешенька», «Андрюшенька», «Сереженька». Александр ест на работе. Виктория не ест вообще. У нее анорексия. Знаете же? Вы же психолог? Психологические проблемы с пищеварением – это отрицание авторитета матери. В сознании человека с матерью ассоциируется кухня. Вот девочка и не ест, боится стать такой, как мать, или не хочет встать на сторону матери в ее противостоянии с мужем.

– А у Александра и Олеси было противостояние? – насколько смогла, легко и спокойно спросила Кира. Она следила за мимикой и интонациями Галины Семеновны, размышляя, сколько раз женщина выкладывала невестке свою точку зрения как единственно верную. Иловайская не замечала ничего, вся погрузилась в свою теорию.

– У мужчины и женщины в браке всегда противостояние. Он хочет домашнюю заботливую курицу в доме, блестящую богиню, достойную восхищения, в гостях и доступную, покорную развратницу в постели. Редкая женщина подобное вытягивает, поэтому стремится доказать, что ценность только в том, что она может дать. Чаще и вовсе транслирует что есть. И так сойдет.

По гордо задранной голове Кира поняла, что себя Галина Семеновна причисляет к тем редким женщинам, которые осилили эту трудную задачу.

– Олесю можно понять. Где взять то, чего нет? Уж такой она уродилась, в простой семье росла. Здоровьем, опять же, была слаба. Поэтому и оба ребенка получились с проблемами. Она их закармливала, все время трясла на руках, говорила, что не дает им плакать. Жесткость и строгость, необходимую в воспитании, не проявляла. Не умела… Это комната Виктории. – Иловайская продолжила экскурсию по дому, а Кира отметила, что бабушка без стеснения распахнула перед посторонней гостьей дверь спальни внучки. – Она сама выбрала это помещение, хотя изначально оно не планировалось под спальню: очень большие окна. После ухода матери даже уговорила отца сделать выход отсюда на веранду, чтобы вот эту дверь закрыть. Виктория хотела иметь отдельный вход. Но я не позволила портить вид дома с лицевой стороны, да еще перед сезоном ветров и дождей. Вообще не лучшая идея потакать детским капризам.

Кира улыбнулась, кивая, что можно было расценить и как согласие, и как реакцию на осмотренную часть дома.

Похоже, у девушки противостояние не с матерью.

– На втором этаже большая так называемая хозяйская спальня и детская для Андрея.

Они поднялись по узким ступеням, Кира задержала взгляд на семейном портрете.

– В доме много фотографий. – Кира указала на написанный маслом портрет, на котором не было матери семейства. – Здесь нет Олеси. И на фото тоже. Вы сняли их после смерти Олеси?

– Частично. Их и не было особенно много. Иногда с детьми. Но они обычные, бытовые. Олеся на них неприбранная, в неуместной для фото одежде. Она вообще не любила фотографироваться. Стеснялась. На семейный портрет маслом и вовсе было не уговорить. Никто не хотел позировать по-человечески. Пришлось всех рисовать отдельно. Поэтому картина получилась несуразная. А семьи у них не получилось вовсе. К комнате мальчика примыкает небольшая… Небольшое помещение. Там оставалась ночевать Олеся, чтобы не беспокоить мужа ночными вскакиваниями к ребенку. Он спал беспокойно.

– А сейчас?

– А сейчас с ним никто не носится, и он спит нормально.

Кира кивнула, оглядывая комнату мальчика и понимая, что сейчас никто не знает, как он спит. Она внимательно осмотрела комнату, в которой ночевала Олеся, ее немногочисленные вещи. Полистала толстенькую папку, забытую хозяйкой на подоконнике. Рецепты блюд с картинками, пара медицинских рецептов, видимо, для детей, письма от сына крупными буквами: «Мама, я тебя люблю».

– А вы не живете сейчас здесь?

– Боже упаси! – всплеснула руками Галина Семеновна, распахивая перед девушкой хозяйскую спальню. – Жить со взрослыми детьми? Ну уж нет! Это же постоянная борьба в себе между женщиной и бабушкой. Я желаю жить женщиной. Как мать я свой долг выполнила. Не вижу никакой необходимости помогать взрослым детям. Если только советом. Только советом.

– Почему у Олеси другая фамилия? Почему она оставила девичью? – Кира беззастенчиво гуляла по просторной комнате в светлых тонах, рассматривала пустой туалетный столик, открыла гардероб. Она осторожно провела рукой по ряду рукавов, принадлежащих шелковым блузкам. Их копия мягко обнимала плечи ее спутницы.

– Александр не дал ей своей фамилии. При заключении брака мужчина дает свою фамилию женщине, если хочет продемонстрировать, что она его женщина. Его пара. Он принимает ее в семью. Иловайские – древний донской род. Среди предков есть князья, графы, генералы. Родовое имение под нынешним Донецком располагалось. Наша родословная диктует свои условия. Олеся сразу не получила нашу фамилию, но предполагалось, что, когда она станет достойной войти в род, она поменяет фамилию.

– Если захочет, – не удержалась Кира. – А то ведь на достойность проверка с обеих сторон идет.

Галина Семеновна из древнего донского рода, вытаращила глаза, вздохнула и хотела что-то сказать, но Кира не дала ей этого сделать.

– А когда Олеся была жива, вы часто приезжали в гости? К сыну, к внукам?

– Регулярно. Когда выдавалось время. У меня свой график, я выделяла в нем время.

Они вернулись на веранду. Самбуров уже выяснил все, что нужно, и ждал Киру. Виктория и Андрей остались на тех же местах.

– Скажите, Александр, почему вы не рассказали следствию, что ваша жена от вас ушла? Она давно не жила с вами. Испугались, что сочтут подозреваемым?

– Она в магазин вышла и пропала. Это есть в… деле… Я рассказывал… Ее искали. Я обращался в социальный фонд «Найди человека» и в волонтерское движение, – он неуверенно махнул рукой в сторону папки в руках Самбурова. – Когда ее убили, я решил, что похищал ее как раз тот человек.

– Я не о походе в магазин, после которого вы объявили ее в розыск, а потом забрали заявление. Тоже странный поступок, больше похожий на обеспечение себе алиби. – Специалист по психопатологии хмурилась и сверлила Александра суровым взором. Он вдруг утратил весь свой лоск и деловитость, растерялся и начал суетиться. – Я о длительном периоде, в котором Олеся уже не жила с вами. Когда она ушла? Осенью, я полагаю. В октябре? Потом вернулась, и что? Захотела развод?

– Нет! Она не собиралась от меня уходить! – пылко выкрикнул мужчина. – Это временно…

– Вы еще заявите, от таких, как вы, не уходят! – проговорила специалист по психопатологии. – Уходят. Когда мужчина заводит любовницу, сразу появляется вероятность, что жена подаст на развод. А у вас любовница уже давно, и не первая, по всей видимости. Олеся годами мечтала избавиться от этих мук. Готовилась к уходу. И ушла. В ее шкафу висят осенние вещи, флисовые костюмы, куртка, которыми она тогда пользовалась. У сына ивент-календарь[2] за прошлый год. Он забросил его, потому что они перестали заниматься им с матерью. Ваша дочь захотела переделать вход в свою комнату, – Кира обернулась к матери мужчины: та быстро моргала, на лице читалась полная растерянность; видимо, нынешних представителей древнего донского рода не учили держать лицо, – после ухода матери, но вы имели в виду не смерть матери, это случилось в мае, а время перед сезоном дождей. В Адлере это ноябрь-декабрь. Что произошло дальше?

Кира выдержала паузу, глядя, как родственники справляются с непониманием происходящего.

– Вы были уверены, что она пожалеет об уходе и вернется? Не сомневались, что Олеся не сможет без вас и без детей? Но она устроилась на работу, сняла хорошее жилье, ушла насовсем. Потом пришла, чтобы официально развестись? – Кира предполагала по мелким деталям, которые разглядела в доме, практически угадывала. Но подтверждение своему рассказу видела на лице Александра. – Она встретила кого-то? Рассказала об этом вам? Что дальше? Вы не смогли этого вынести? Удивление? Страх? Паника? Изменщики часто искренне впадают в шок от того, что оказались на месте тех, кому сами изменяют.

– Вы еще скажите, что это я ее убил! – выкрикнул последний аргумент мужчина.

– Убил? Нет, не скажу. – Кира сложила губки бантиком и хмыкнула, выражая сожаление. – Маленькие ладошки, мелкие жесты, жизнь по правилам. Вы не способны на убийство. Вы всю жизнь живете по порядкам авторитарной матери, которая точно знает, как надо жить. Боитесь сделать шаг в сторону. Я и любовнице-то очень удивлена. Практически вызов порядку и закону в лице строгой матери.

Не оглядываясь на Иловайскую, Кира выставила в ее сторону ладонь.

– Да-да. Вы заняли своими блузками половину гардероба, а даже не живете с ними. В доме совсем нет фотографий Олеси, только в комнате сына. Вы вычистили все ее следы, едва женщины не стало. Настойчиво выставляете кучу глупых и неважных правил, как жить, поддерживая имидж родословной, которая никому не нужна. – Кира ткнула пальцем в Александра. – Ваш предел отклонения от правил – это любовница. Могу поручиться, что вы ее больше от матери скрывали, чем от жены. – На лбу мужчины резко очертились морщины, и уголки глаз дернулись вниз. Кира поняла, что и тут угадала. – Убить вы не способны, а вот ворчать, изводить упреками, ругать, внушать чувство вины и ненужности – как раз про вас. Вы годами объясняли Олесе, какая она некрасивая, толстая и неинтересная. Естественно, должна быть благодарна, что вы на ней женились, и беспрекословно терпеть все, иначе останется одна. Маменька ваша изо дня в день объясняла ей, в чем именно она плохая жена, недостойная супруга и никудышная мать. Даже детей здоровых родить не смогла. У сына задержка развития, у дочери анорексия. Какая она скверная претендентка на то, чтобы стать членом вашего рода. Чтобы носить фамилию Иловайских – это нужно еще заслужить, – передразнила Кира писклявым голосом. – Самих-то не выворачивает от снобизма?

Кира прошла по веранде и развернулась к обоим представителям семейства. Девушка говорила ровным и спокойным тоном. Виктория, дочь погибшей женщины, вынула из ушей наушники, прислушиваясь к разговору. Девочка побледнела, ее накрыло чувство вины. Кира везде попала.

– Вы ни разу не вставали на сторону жены. Только добавляли сомнений и мучений. А потом что-то случилось, и Олеся взбунтовалась.

– Она бросила детей! Хорошая мать не оставит своих детей! – возмутилась Галина Семеновна.

Кира повела рукой, оглядела дом, веранду, двор.

– Красивый дом, налаженный быт, родной отец, домработница – это не похоже на «бросила». Дочь взрослая, некоторые моменты воспитания ей не повредят, а с сыном она наверняка виделась. Вы просто не удосужились выяснить, что происходит с ребенком. А традиционно завалили правилами. – Кира пожала плечами, на мгновение остановив взгляд на бассейне.

Она еще могла добавить про уход от реальности у десятилетнего мальчика и про психологию анорексии у девочки-подростка, но тут лучше нужно обращаться к специалистам. С обстоятельствами жизни Олеси все было ясно, обсуждение семейных проблем к делу не имело никакого отношения.

– Итак, она ушла. Когда?

– В ноябре, – просто ответил Александр. – Примерно за полгода до того, как ее убили. Она оставила записку. Сказала, что от меня ей больше ничего не надо. На имущество не претендует. Дети решат сами.

– Записку вы не сохранили?

– Нет. Я тогда обалдел и… и… не знал, что делать.

– Побоялись сказать маме, – договорила за него Кира.

– Да, – тихо признался мужчина. – Надо было подумать, как это все объяснить. Олеся же не оставила мне возможности нормально все сделать… По-хорошему. Как-то рассказать людям, что это она… все…

– Ты сказал, что у нее заболела мать! – зашипела Галина Семеновна, получившая возможность призвать сына к ответу за ложь.

– Потом поскандалите, – махнула Кира на нее рукой. – К кому ушла Олеся?

– Я не думал, что к кому-то. Ну какой у Олеси может быть мужчина? Ну нет!

– А еще вы думали, что она вернется, – покачала головой Кира.

– Ну конечно. Она виделась с Андреем, я знал это. Ну, думал, она выжидает, хочет, чтобы я бросил Алину… это любовница.

– И она вернулась, – продолжила Кира. – Зачем?

– Я думал, она приползет просить прощения. Не сможет без меня, без нас жить, – Александр неуклюже указал на Андрея, и получилось на мать, хотя, скорее всего, имел в виду дочь. – А она вернулась за документами, вещами какими-то… и она вела себя странно. Я не понимал, что она говорит. Что вообще происходит. Она спрашивала, почему у нас не было еще детей? Говорила, что ради ребенка она бы согласилась со мной жить некоторое время… Какого ребенка?

Кира нервно постукивала ноготками по перилам, она о чем-то рассуждала.

– Она была беременна. Олеся была беременна и не знала, от кого, – тихо ахнула Кира. – Вот он, смысл этих хождений – ушла, потом вернулась.

– Нет! Она не могла быть беременной. У нас не может быть детей. У меня не может. Это невозможно. Стопроцентная гарантия…

– Вы сделали вазэктомию[3]? – Кира почти смеялась. – Смелый шаг! Целое решение! Вы тогда сказали Олесе об этом, или она давно знала?

– Да. Нет. Я не помню. – Александр вконец потерял нить разговора и уже не контролировал, что услышит его мать и как ему придется оправдываться.

– Какая вазэктомия? Это что такое? Это же ты сам, собственноручно… – до матери наконец стало доходить.

– Вряд ли сам. Без вмешательства специалиста тут не обошлось, – хихикнула Кира. Она бы с удовольствием посмотрела, как рушатся мечты Иловайской на длинный и богатый наследниками род и на то, как она набросится на собственного нерадивого потомка. Но пора было сворачиваться.

– Ты в своем уме? Что ты натворил? – вопила Галина Семеновна, и взрослый здоровый мужик сгибался под ударами.

– Алине нельзя иметь детей! Беременность может ее убить! – неловко прошептал он, и мать зашлась на вдохе, выпучила глаза, наверняка готовилась упасть в обморок.

– Кто тот мужчина, к которому ушла Олеся? Имя. Чем занимается? – прервал всеобщую истерию громогласный возглас Самбурова.

– Я не знаю. Я не думал о мужчине, – как-то неловко взвизгнул Александр.

– Вы понимаете, что, укрывая эти сведения, вы препятствовали следствию? Это преступление, – холодно сообщил подполковник.

– Я ничего не знаю. Я только потом понял, что она к мужику ушла. Мне сначала даже в голову подобное не приходило.

– Зачем объявили ее в розыск?

– Не знаю… Случайно получилось. Я разозлился. Она меня бросила с детьми. Мама не хотела с ними сидеть. Алина не хотела с детьми жить. Она хочет путешествовать, ходить в рестораны, желает праздной жизни, а не быть мачехой, тем более больным, сложным детям.

Кира не пропустила взгляд, которым его наградила дочь. С этой стороны он тоже огребет.

– Я думал, ей станет стыдно. Столько пристального внимания. Олеся боялась внимания. Она даже фотографироваться не любила, а тут ее фото везде показывали. Она бы не могла прятаться. Если бы выяснилось, что она ушла, стали бы осуждать, что она бросила детей. Я хотел вернуть все на свои места! Меня дергали со всех сторон. Но она не выходила на связь. И я понял, что это бесполезно и глупо. Забрал заявление. А потом ее убили.

– И вы не сказали полиции, что она ушла к другому мужчине, потому что боялись, что вас обвинят в ревности и убийстве.

– Меня и так проверяли. У меня железное алиби, – совершенно без сил признался Александр. – Какое это имело значение? Уже ничего не вернешь…

– Самодовольный надутый гусь! – фыркнула Кира, покинув дом. – Он горюет не от том, что Олеси больше нет. Он сожалеет, что она больше не будет его прислугой.

– Кира! Подождите!

Вергасова обернулась. К ним приближалась Вика, дочь Олеси. Она озиралась по сторонам и несколько раз обернулась. Девушка вышла откуда-то с задней части дома, не из главных ворот, как следователь и консультант. Видимо, не желала афишировать свой уход и разговор с гостями.

– Извините, я не запомнила вашего отчества. – Вика смотрела вниз, на носки своих тапочек, розовых и пушистых, совершенно не уместных на пыльной грунтовке. Она поднимала на специалиста по психопатологии взгляд, резкий, и опускала снова.

– Ничего страшного, – Кира постаралась быть дружелюбной. – Просто Кира.

– Я думаю, я его видела. Мне кажется…

Кира и Самбуров кивнули и выжидающе смотрели на девушку. Она тайком выбралась из дома в домашних тапочках, обогнула забор, успела их нагнать. Ей было что сказать.

– Мама приезжала к Андрюше. Часто. Они ходили в кафе или просто сидели в парке. Болтали. Он же ну… маленький… головой. Он ей открытки и всякие поделки мастерил и ждал, чтобы отдать. А она так радовалась, как будто он ей драгоценности дарил.

Кира улыбалась, ни взором, ни жестом стараясь не спугнуть порыв откровенности девушки. Лишь бы Самбурова не понесло соблюдать букву закона. Девчонка может быть несовершеннолетней, они не знают, сколько ей лет, и должны с ней разговаривать при отце.

– Они, мама с Андреем, от меня не скрывали, что видятся. Даже звали с ними гулять несколько раз. А я хотела… Только почему-то этого не делала. – Вика зябко потерла ладонями плечи. – Один раз я к ним пошла и увидела… ну мне показалось, что за ними следят. За мамой, наверное, не за Андрюшкой же. В парке около моей школы, за деревом, стоял человек, мужчина. Я сначала решила, что это был папа, и сейчас он выйдет и будет ругаться. Я остановилась, тоже за дерево спряталась, стояла и смотрела. Он стоял и не уходил, пока мама с Андрюшей не пошли к нашему дому, тогда он за ними пошел. А к маме подошел, только когда Андрюша домой зашел.

– Ты видела его лицо? Сможешь узнать? – спросил Самбуров.

– Нет. Я и фигуру-то издалека только видела. Ну, мужик какой-то, – девочка пожала плечами. – Но вдруг это он был, тот, кто ее убил?

– Возможно, – согласилась Кира. – А что тебе показалось странным? Любая мелочь, самая глупая, пусть даже кажется.

Вика кивнула:

– Он, когда подошел к маме, дал ей стакан с чем-то. Обычный. Бумажный, из кафе. Мама его взяла, но не пила. – Она смотрела на Киру, будто хотела донести какие-то свои ощущения, которые не выражались словами. – Она к губам его подносила, но стакан остался полным.

– Ты проверила стакан? – догадалась Кира.

– Да, – Вика покраснела и опустила глаза. – Я не знаю зачем. Я некоторое время шла за ними. Они странно шли, не близко к друг другу. Он даже ее за руку не взял. А потом мама поставила стакан на край урны. Не выкинула внутрь, а на край поставила. Ну, я… Я взяла этот стакан, когда они ушли.

Кира не торопила. Девочка смущалась, мучалась сомнениями, но рассказывала.

– Стакан был полный. То есть мама только делала вид, что пила. Наверное, обидеть не хотела его. В стакане чай был. А мама не любит чай, тем более травяной. Ее вообще от такого тошнит. Мама латте любит или капучино с сиропом и с зефирками или с присыпкой какой-нибудь. – Вика разулыбалась, вспомнив привычки мамы. – Она все в десерты превращает. А чай она не пьет. Этот мужчина ее совсем не знает.

Кира кивнула:

– Скорее всего.

А про себя подумала: или предпочитает, чтобы она пила чай, как это делает кто-то, ему важный, не обращая внимания, игнорируя, что Олеся другой человек.

– Мама, она… я не знаю, как сказать… она не дурочка, – продолжила Вика. – Она про безопасность всегда помнила. Мы часто в доме одни были, когда еще она с нами жила, и она всегда ворота закрывала, и камеры включала, и нас с Андрюшей учила с незнакомцами не разговаривать, в чужую машину не садиться, если грабитель пристанет, отдать деньги и украшения, не сопротивляться. Мы однажды возвращались из кино, там на улице фонари не горели, и она повела нас в обход, по светлому пути. – Вика кусала губы. Она много размышляла над этим вопросом. Думала, кто и почему убил мать. – Она бы не открыла дверь постороннему человеку. Ее же в съемной квартире убили? Андрей был у нее и сказал, что там цепочка на двери была. Ему нравятся такие штуки, он играет с досками, на которых замки, цепочки и петли шнуровать надо. Мама его приучила. Развивает… Развивала. Он цепочку дверную хорошо запомнил. Так вот, мама бы не открыла дверь постороннему человеку. Она знала того, кому открыла дверь. – Вика подняла на Киру глаза, полные слез, обвела взглядом пространство вокруг и достала телефон. – Может быть, это был вот этот мужчина. Еще… Они в интернете познакомились. Он комментарии под ее постами оставлял. Сразу было понятно, что он к ней клеится. И она ему взаимностью отвечала. Я сразу поняла, что они обязательно познакомятся в реальности. Еще скриншоты сняла… дура такая… хотела папе показать… А у него эта мерзкая Алина. Все из-за нее.

Кира уже приняла на свой телефон картинки по аирдроп[4].

Кира не спешила заканчивать разговор, вопросительно смотрела на дочь Олеси, давая той возможность собраться с мыслями.

– Еще он, наверное, в церкви часто бывал и маму туда водил. От него так пахло. Как в церкви, ладаном. От стаканчика с чаем пахло, он же долго его в руках держал, пока маму ждал, и от стаканчика стало им пахнуть ладаном. – Вика пренебрежительно наморщила нос. – Мама стала с собой косынку носить, на шею как шарф повязывала. А до этого никогда так не ходила. Она же все время в спортивных костюмах ходила. Какая косынка? А тут стала носить. Это из-за него.

Возникла пауза. Вика рассказала все, что хотела. Тишину нарушал обычный гомон внутренней городской улицы – машины, дети, прохожие.

– Вы найдете его? – Вика уперла взгляд в специалиста по психопатологии. И Кира поняла, что наконец Вика спросила то, за чем выбежала. – Изменить ничего нельзя, но он же убил. Он должен понести наказание.

– Он будет наказан, – пообещала Кира Вергасова, игнорируя суровый взгляд подполковника Самбурова. – Он пожалеет о том, что сделал. Умирают все, а живут, жалея о содеянном, единицы. Он обязательно пожалеет о том, что натворил. Я тебе обещаю.

Вика кивнула и пошла прочь, волоча розовые пушистые тапки по пыльному гравию.

Григорий помотал головой.

– Убийца не обязательно тот мужчина, к которому она ушла, – размышлял Самбуров.

– Не обязательно. Может, и случайный какой. Сантехником представился, она и пустила, – согласилась Кира. Если она так легко согласилась, значит, у нее была другая точка зрения.

– Не могла она якобы сантехника пустить, – пробормотал Григорий, уже догадавшийся, что Вергасова его подтолкнула к выводам. – Она, когда дверь открыла, в комнату пошла, не в ванную и не на кухню. И напали на нее в этой комнате, следов борьбы нет. Знала она того, кого пустила.

– Угу, – кивнула Кира, не посмотрев на следователя. – Она была с ним хорошо знакома. Только, скорее всего, она не ушла ни к какому мужчине. Не чувства там вспыхнули. Не похоже. С мужем она не о чувствах говорила, а о себе и возможном ребенке. Ей нужен был повод, чтобы уйти. Она металась, выясняла, от кого беременна. Но мужчина был. Точно. И это его видела дочь. Он убийца.

Самбуров кивнул. Кира листала дело.

– Муж жертвы красавец. Тема внешности постоянно мусолилась у них в доме. Внешности, манер, воспитания. Скорее всего, Олеся выбрала не очень привлекательного мужчину. Она сама не то чтобы некрасивая – красота вообще вещь относительная. Для одного красавец, для другого уродец. Иногда на современных признанных красавиц глянешь… из какого фрик-шоу сбежали?

– Красота в глазах смотрящего?

– Не только. В ощущении себя. Олеся не ощущала себя красавицей. Не красилась, одевалась в балахоны, в зеркало не смотрелась. Их просто нет в доме. Свекровь с мужем, конечно, конкретно девку под лавку загнали своими несоответствиями идеалу. Это тоже здесь сказалось. Так что утешения и спокойствия она искала с мужчиной невзрачным, безопасным внешне. Для него, кстати, внешность жертв явно имеет значение. Не просто так же он красит своих жертв. Это что-то значит для него.

– Жертвы не похожи друг на друга. – Самбуров покосился на фотографии в ее руках.

– Если оценивать цвет волос, цвет глаз и комплекцию, нет, не похожи. А если посмотреть под другим углом, – Кира наклонила голову вбок, – обе очень белокожи, большие глаза немного навыкате, как будто без ресниц. У одной очень короткие, у другой светлые ресницы. Губы тонкие и бледные.

– Обе бесцветные и невзрачные.

– Так и просится глазки подвести. Добавить краски.

– Вот он и добавил.

Кира только вздохнула.

– Что по портрету убийцы скажешь?

– Средних лет, до сорока. С детства проблемы с женским полом, скорее всего, был женат, но развелся. Жена от него ушла. Сложные отношения с матерью. С матерью… – Кира помолчала, хмыкнула. – Подумать надо. Невзрачен, мышечная недостаточность, невысокого роста. Или очень худ, или, наоборот, склонен к полноте.

– Ты думаешь, сексуального мотива нет? Потому что ни одна из жертв не изнасилована?

– Обе жертвы его знали. И видели неоднократно. Безбоязненно подпускали к себе близко. Либо дружили, либо отношения были в начале ухаживания. Но секс, если и был… Олеся, как мы помним, имела сексуальные отношения с кем-то кроме мужа и даже сделала аборт, – Кира постучала пальчиком по делу. – Патологоанатом пишет: аборт незадолго до убийства. …Но секс в его жизни явление редкое, может быть, какое-нибудь извращенное. Он вообще секса сторонится.

– Извращенное – это какое? – уточнил подполковник.

– Не очень сексуальное, на наш обывательский взгляд, – уточнила Кира медленно и задумчиво, но Самбуров вскинул брови и вопросительно помычал, требуя ответа.

– Ну он может получать удовлетворение при каких-то обстоятельствах, например, когда женщина моет пол или красит ногти, – Кира помахала одной из фотографий жертвы. – Ну или надев на палец презерватив и коснувшись ануса женщины. Что? Что ты смотришь на меня, как девственница на порнокартинку? Мне одна проститутка рассказывала. У нее был такой постоянник, японец. Он смотрел, как она раздевается, доставал презерватив… проделывал вот это и все… оплачивал услуги.

– Интересные у тебя знакомства, – хмыкнул Григорий.

– Японец. Японец – это интересно. Знаешь, с их ритуализмом… у них психика бывает такой чудной…

Кира встретилась взглядом с Григорием. С нежным, заинтересованным и восторженным взглядом. Казалось, он слушает ее голос и совершенно не слышит, что она говорит. Он так рассеянно на нее смотрел.

– Что опять не так? – она откинула волосы назад.

Он улыбнулся и помотал головой.

– Мне надо подумать. – Кира потерла переносицу. – Но что касается насилия – нет, сексуального насилия тут и быть не могло. Чтобы насиловать, вообще активно хотеть и трахать, должен быть… ну такой сексуальный драйв, энергия. Это острые чувства, эмоции. Желание доминировать, наказать, отомстить, что-то доказать. Это не наши случаи. У нас что-то спокойное, почти в бреду. Он убивает, разукрашивает в каком-то порыве, потом очухивается, наверняка сам себя пугается. Скорее всего, он и сексуальности в себе пугается. Девки его заводят чем-то странным, нестандартным, он пытается, ожидает, и у него, скорее всего, не получается. Потом он себя наказывает за свою неспособность или просто потребности…

– Робкий серийный убийца? – хмыкнул Самбуров.

– Ну не то чтобы робкий… Безликий. Нейтральный, – Кира задумчиво покивала, закусила губу. – Знаешь, нас еще студентами водили в колонию к настоящим серийным убийцам. Чтобы вживую на них поглядели. Один препод очень постарался. Считал, нам будет полезно. Кучу инстанций, запросов… – Кира засмеялась. – Не знаю, чего мы тогда ждали. Ну понятно, совсем юные были. Наверное, представлялось, что вот сейчас увидим чудищ внеземных о семи руках, с тремя рядами острых зубов. Не знаю… Но ожидали мы многого. Не дышали, когда ехали в колонию. Глаза горели, земля из-под ног уходила. А там…

Кира замолчала.

– И что там? – Самбурову всерьез стало интересно. Он только что осознал, что никогда не думал об общем портрете серийного убийцы. Кира рассказывала об исследованиях. Он сам задержал двоих. Но общего, что там общего?

– А там ничего. Серые безликие люди. Ничего выдающегося. Ничего особенного. Мутные глаза, и все.

– Колония в таких превратила? Перспектива мотать пожизненный срок вряд ли настраивает на позитив или какие-то ожидания от жизни. Вот лампочка и гаснет, потому что человек уходит, а оболочка остается.

– Не в этом дело, – мотнула головой девушка. – Отсутствие ярких черт во внешности и в характере – это следствие нереализованности. Они ничем не увлечены, не нашли места в жизни, не имеют интересов, плюс низкое моральное развитие. Это все отражается на внешности. Маньяки очень скучные люди. Посмотри пару десятков портретов, и могу поспорить, ты ни одного не запомнишь.

– Что убийства сильно отличаются, тебя не беспокоит? Ты думаешь, оба убийства совершил один и тот же человек? – спросил Самбуров.

– Уверена, – заверила Кира. – В случае с Олесей он еще не был уверен, что делает, какую форму примет его жертва. Очень, просто до полусмерти боялся себя или еще чего-то. С Натальей уже оформил ритуал, понимал, что делает. И то – как Зыкова рассказала? – его шатало, когда он вышел из дома Фельдман.

Кира сложила обе папки с делом и отдала Самбурову.

– В любом деле нужно усложнение. Со вторым убийством он придумал детали, которые что-то для него значат, добавил смысл. Он усложняет. – Кира покивала, раздумывая. – Он усложняет, а значит, срабатывает не триггер, не какой-то спусковой механизм, который толкает его на убийство. Значит, жертва ритуальная. Он убивает продуманно и для чего-то. То, что он был знаком с обеими женщинами, тоже говорит об этом. Будем думать! – решила Кира и пошла в свою машину.

Аню и Юну они застали на том же месте, как будто девушки замерли во времени. Впечатление оказалось обманчивым. Юнка радостно поделилась волшебной температурой воды. Аня хоть и молчала, пребывая в рабочей собранности, а мокрые прядки у лица выдавали, что время она потратила не только на расследование.

– Володя звонил, – Аня покосилась в сторону. – У нас свидетель объявился, который знает убийцу.

Глава 7

Григория разбудил дивный аромат кофе. Свежемолотого и свежесваренного. Кроме пакета с зернами в доме никакого другого кофе просто не было, значит, перемололи и сварили их.

Подполковник Самбуров не обнаружил в кровати рядом с собой Киру, подумал, что у ее бессонницы есть свои плюсы. Хороший кофе по утрам, например. Наверняка еще и завтрак. И, что не маловажно, уже все готовое. Они приехали под утро, и для него ночь слилась в одно моргание. Закрыл глаза – открыл глаза. Где Кира брала силы, чтобы не спать и еще что-то делать, он не представлял.

На кухне он действительно обнаружил яичницу, жареный бекон и свежеиспеченные круассаны из его любимой пекарни.

Кира сияла, словно звезда на новогодней елке, была уже одета и даже причесана. Изменения впечатляли, но иллюзий не вызывали. Это ненадолго. Скорее всего, она просто соскучилась по расследованию и немного – ему хотелось так думать – по нему, поэтому мила, улыбчива и сговорчива. Долго скрывать свою натуру она не сможет.

Он поцеловал ее и с довольным видом уселся за стол, рассуждая про себя, что, как ни странно, ее желание угодить и быть милой его скорее забавляет. Какой она будет, ему все равно: любит он ее любую. И колючую, словно еж, с острым, словно скальпель, языком, и несговорчивую, подобно ослице.

– Оставь посуду Юнке, – распорядился он, уложившись в пятнадцать минут на утренние процедуры. – От нее не убудет. Пошли.

Свидетелем оказалась совсем девчонка на вид, до предъявления паспорта – лет пятнадцать, не более. Реальных – двадцать шесть.

Ласточкина Мария Николаевна сидела с напряженной спиной и шеей, сверлила казенный паркет взором, лишь изредка поднимая взгляд на следователей, и четко чеканила слова:

– Лейбенко Антон его зовут. Живет на Горсоветской, номера дома не знаю, но могу показать. Работает в МЧС. Вот еще его аккаунт. И телефон. Сначала он мне писал в соцсети. Говорил комплименты, там всякие «жопа огонь» и «давай встретимся». Мы встречались недолго. Потом я отказалась с ним встречаться. Ему мой отказ не понравился. Он стал угрожать. Я даже из дома боялась выходить. Но он ничего не сделал. Когда это все случилось, я его видела там. Так получилось. В черной толстовке с капюшоном, но все равно узнала. А потом в телеграм-канале про события в Краснодаре увидела про Фельдман Наталью и все поняла. Я, когда его в то время там видела, не поняла, что это. Только потом сообразила: у него на руках и лице кровь была.

Дознание вел Володя. Невозмутимый и внимательный. Самбуров тоже слушал, сидя за своим столом. Аня, как всегда, стучала по клавишам, укрывшись за крышкой ноутбука. Кира неприкрыто разглядывала свидетеля. Черные крашеные волосы неровно острижены, будто сама ножницами обкорнала. Может, у молодежи сейчас так модно. На носу крупные веснушки, и светлокарие, будто вылинявшие, глаза. Девушка сутулилась, не могла найти места рукам, сидела скованно, будто в любой момент готовилась соскочить с места. На лице читались страх и сомнения. Еще неуверенность. Она будто искала поддержки у всех, кто был рядом. Неуверенность – это ее обычное состояние. Но придраться не к чему. Ласточкина Мария не лгала.

– Это серьезное обвинение, – мирно улыбнулся Володя. – Убийство.

– А я не обвиняю, – буркнула девушка. – В интернете написали, что убийца был в черной толстовке, в капюшоне, примерно в то время и скорее всего в крови. Вот он там и был в это время. У меня фотографии есть.

Некоторое время следователи изымали материал. Кира зашла за спину Ани, стала разглядывать фото.

На одной мужчина в черной одежде выходил из машины. На следующей шел по улице, затем заходил в дом. Аня уже открыла карту, отмечая геотег сделанного фото и место преступления. В целом по месту все сходилось. На руках и щеке действительно виднелись бордовые пятна, похожие на кровь.

– Как вы там оказались? – продолжил Володя.

– Я следила за ним, – запинаясь, призналась девушка. – У меня там подруга живет, и его я уже встречала. Я не думала, что он убивать кого-то будет. Он… Он к любовнице туда ходит. А сам женат.

– А вы зачем следили?

– Чтобы не угрожал. Я бы сама ему пригрозила, что у меня фотографии есть его с любовницей и я, если что, все жене расскажу.

– Как вы познакомились? В сети?

– Нет. Он в больницу к матери приезжал. Тоже по работе, сотрудники МЧС привезли кого-то. Я у нее была. Ну мы поболтали, и он комплиментов наговорил. Потом нашел меня в соцсети. Переписывались сначала.

– Переписка сохранилась?

– Не вся.

– Хорошо. Где прошло первое свидание?

– В квартире какого-то его друга. Он тоже пришел вот так, в черном. И он… Он агрессивный.

– Поясните. – Ни один мускул на лице Володи не дрогнул.

– Ну он… он занимается агрессивным сексом. Мне такое не понравилось. Он меня связывал и… ну… не бил, но шлепал больно. Зажимал шею и держал за волосы. И все так… жестко. – Девушка нервно теребила собственные пальцы. – Я ему сказала, что так больше не хочу. Он рассмеялся.

– Но отношения вы продолжили? – поинтересовался майор МВД. Легкая, спокойная, вселяющая уверенность улыбка ни на миг не сходила с его лица.

– Он ухаживал хорошо, внимательный такой, вроде как его я интересовала не только в плане секса. И я решила, что это он так сильно меня хотел в первый раз. Ну как бы страсть же вспыхнула, он мне так и сказал. Я думала, что потом такое пройдет и все будет нормально.

– Но не стало? – уточнил Володя.

– Нет, – помотала головой девушка.

– Маша, скажите, как вы вели себя в постели, когда Антон был груб? – Кира не стала вставать со своего места, чтобы не настораживать свидетельницу проявлением внимания к ней.

– То есть как я себя вела?

– Вы сопротивлялись? Пытались освободиться? Может быть, кричали или плакали. Вы как-то давали ему понять, что вам не нравится и вы так не хотите? Раз вы говорите, что вам не нравилось, значит, такое поведение не поощряли? – Кира закусила губу, подбирая слова, старалась говорить сочувствующе, чтобы девушка расслабилась. Она не хотела с ходу вызвать подозрение, намекать, куда она клонит. – Думаю, вы знаете, что некоторым девушкам нравится такое отношение и они это демонстрируют в процессе секса. Тяжело и страстно дышат, подаются телом ближе и плотнее к партнеру, шире и резче раздвигают ноги, говорят что-то провокационное.

– Нет, я же сказала, мне такое не нравилось, – резко замотала головой Мария. – Я так не делала.

– Но и не кричали, не вырывались?

– Нет, не кричала. Мы были в чужой квартире, я же сама туда пришла. – Мария вспыхнула. – Я ему нравилась. Я это знала. Мне вообще казалось, что это не по-настоящему. Как будто он ведет себя, как в интернете рассказывают, что ли. Он нормально себя вел до постели. Я не боялась его. Не испугалась. Я просто ждала, когда это кончится.

– Вы перетерпели, – подсказала Кира.

– Ну да. Я расслабилась и терпела. А после он был очень нежным. И тогда мне все нравилось.

– Я вас понимаю. Хорошо. Что было дальше?

– Дальше такое повторилось, и я сказала, что так не надо. Тогда он нахамил мне, обозвал… бревном, и мы расстались. Потом я хотела помириться, написала ему. Я читала статьи про такой секс и всякое такое. Стала объяснять ему, что женщины чувствуют во время секса. А он сказал, что я дура и все – закончили. Я обиделась. А потом и вовсе узнала, что он женат. Он сказал, что если я буду вякать, то он сделает так, что я сексом вообще никогда не смогу заниматься и ни один мужик на меня не посмотрит. Но он ничего не сделал и не писал мне больше. Долго.

– Когда это закончилось? – уточнил Володя.

– Восемь месяцев назад. Примерно.

– И через столько времени вы решили за ним последить?

– Нет, я не следила за ним тогда. Сначала он сам мне написал, снова. С другого аккаунта. Сказал, что соскучился и все будет, как я хочу. Мы переписывались довольно долго. Я предлагала встретиться, он не хотел. Не торопился. Сам свидания не назначал. Только писал мне всякое красивое и нежное, ну и я подумала, что он изменился. Да, понятно было: он стал другим. Так же бывает! Из-за любви человек меняется! Ну вот! Я про жену его спросила, и он сказал, что они развелись. И он действительно изменился. Какой-то таинственный стал и очень нежный, аккуратный, что ли. Слушал меня внимательно. Спрашивал все про мою жизнь. Даже про детство! Я ему жаловалась по поводу работы и на мать, он всегда говорил, что мама – самое главное в жизни и эту связь рвать ни в коем случае нельзя. Ну я мирилась с мамой. В общем, нормально общались.

– Вы встречались?

– Да.

– Действительно изменился?

– Да, только… я даже не знаю, как это описать. Он вообще странный стал.

Маша мялась, стеснялась, выцеживала из себя слова маленькими порциями. Володя ни на секунду не терял самообладания, слушал внимательно.

– Подробнее. Где встретились?

– Он назначил свидание в парке, в дендрарии. Поздно вечером. Я сразу подумала: раз вечером хочет встретиться, значит, точно развелся. Женатые же вечером с семьей сидят.

Маша нервничала, заламывала руки, покраснела, вспотела. Но смотрела вниз или прямо на следователя.

«Скорее всего смущается темы», – решила Кира. Она не видела признаков лжи. Она видела явные несостыковки в действиях и суждениях, но Ласточкина не лгала.

– Ну я пришла. Думала, он на машине меня заберет и куда-нибудь отвезет, – продолжала рассказывать свидетель. – А он подкрался ко мне неожиданно, сзади, я даже испугалась. Если бы не цветы, которые он мне подарил, я бы закричала. Он обнял меня, тоже сзади, и на ухо мне всякое зашептал.

– Маша, вы очень волнуетесь. Не волнуйтесь, все уже закончилось. Что в свидании было странным? – Володя протянул девушке стакан с водой.

– Ну, он меня к дереву прислонил, прям там, с цветами, всем телом, а сам сзади стоял и гладил. И все время слова шептал, что я его солнышко, и чудо, и богиня, и фея. Еще странное… – Маша замялась, но в глазах следователя читался настойчивый вопрос. – Про маму. В такие моменты уж кто про мать говорит? А он такой, говорит, что зря я на маму сержусь и обижаюсь, она всегда добра желает, даже если я не понимаю и чем-то надо пожертвовать. Ну что-то такое, я точно не помню. Ну и постоянно твердил, конечно, что я красивая и любимая. – Ласточкина залпом выпила весь стакан воды.

– Он овладел вами?

– Нет… – свидетельница вспыхнула и снова уставилась в пол. – Только руку в трусы засунул, погладил и ушел.

– Он был резок? Груб, агрессивен? – спокойно уточнила Кира, глядя в сторону.

Маша помотала головой:

– Нет. Наоборот. Даже как будто робок.

– В темноте. В парке, – медленно проговорила Кира. – Сзади. Вы его не видели?

– Ну я же знаю, как он выглядел. Мы же уже общались и любили друг друга. Но тогда нет, вот прям лица его не видела.

Следователи переглянулись. Кира перевела взгляд на девушку и спросила:

– Маша, вы в детстве пели или танцевали? В какой кружок ходили?

Девушка несколько раз быстро моргнула, удивляясь вопросу, потом ответила:

– В детстве я рисовала. Но в художественную школу меня мама не отдала. Не захотела водить. Далеко от дома было.

Кира кивнула. То, что взгляд девушки в момент воспоминаний взметнулся вверх и вправо, она успела отметить. Маша визуал по восприятию, значит, как Кира и подумала сразу, взгляд вниз – это стыд.

– Вы продолжили общаться? – Володя вернулся к опросу.

– Да. Он говорил, что снова хочет меня увидеть. Как это все было здорово и прекрасно. А я больше не хотела в парке или в кинотеатре. Я хотела, чтобы мы нормально встречались. А потом его бывшая жена фотографии выставила, как они вместе в отпуск ездили. Получалось, он мне соврал! Он не развелся. Поэтому все время какие-то странные места назначает для встреч. Я не хочу по углам прятаться. Я ему это сказала. Он стал говорить, что я развратная, и что я шлюха, и что… ну вон, сами почитайте.

Аня копировала к себе фотографии и переписку с мобильного свидетельницы.

– Что было дальше? Почему вы решили, что Антон Лейбенко убийца?

– Дальше я его увидела на Бабушкинской. Точнее, сначала его машину. У меня там одноклассница бывшая живет. Она уехала надолго и мне оставила ключи – на всякий случай и за цветами присматривать. Она живет почти напротив того дома, куда Антон приходил. Только у… подруги квартира, а Антон в частный дом ходил. Ну я стала там бывать, выяснила, когда он приезжает. Поняла, что к любовнице. Два раза в неделю.

– Вас это обидело? – Кира не спрашивала, она размышляла о чем-то своем.

Маша быстро закивала, поджала губы, уголки дернулись вниз.

Злость, обида.

– Конечно. Значит, со мной можно в парке, как с дворовой собачонкой. А к кому-то нормально приезжает. Я видела: он цветы привозил и еще что-то в пакете. Нормальное свидание.

Маша помолчала немного, размышляя, говорить дальше или нет.

– Я к дому ближе подходила. Там с веранды видно в окно. Они сексом занимались. – Маша прищурила взгляд. – Там девка вся такая искусственная. Волосы наращенные, губы вколотые, скулы сделанные, задница, наверное, тоже. Она в черной латексной одежде, и он ее ремнем… Ну, такое все… БДСМ.

Следователи кивнули.

– Хорошо, Маша, – Володя вел разговор дальше. – Что произошло в день убийства?

– Я сначала про убийство не знала. Он в тот день приехал, зашел к любовнице, как обычно, потом они орали, я не слышала что. Издалека видела, что ругаются. Дальше он ушел куда-то с сумкой, черной, спортивной, небольшой. А потом пришел обратно без сумки. Когда вернулся, явно нервничал. У него на лице бордовые пятна и на руках. Пробыл у… этой недолго. И уехал. А потом я увидела про убийство в интернете и поняла, что время совпадает. Я даже крик той тетки слышала и как собака гавкала. Там совсем не далеко.

Володя смотрел выжидающе. Ободряюще кивал. Маша продолжила:

– Он был знаком с убитой. Я нашла несколько аккаунтов женщин, под которыми он оставлял комментарии. Среди них есть страница той женщины врача, которую убили.

Аня кивнула, подтверждая, что все скриншоты изъяты.

– Я, где его комментарии видела, фото экрана делала. Не знаю зачем, – призналась Ласточкина. – Наверное, хотела доказать себе, что он только секса от меня хочет, что на мое место вон сколько претенденток… Доказать, что никакая это не любовь, может, тогда смогла бы отпустить это все и забыть.

– А как вы нашли эти страницы и комментарии? – Кира заглядывала Ане через плечо. Часть была от имени аккаунта Антона Лейбенко, часть со второго, с которого с Машей связались позже, НэоКэтсу. Кира ощутила, как по ее лицу поползла улыбка.

– Да, у алгоритма этой соцсети есть такой функционал, – вместо Маши пояснила Аня. – В вашу новостную и поисковую ленту попадают аккаунты и публикации, на которых отметились те, кто у вас в друзьях. Если долго и тщательно все отсматривать…

Маша закатила глаза.

– Долго сидела в сети. Когда он выходил в онлайн, в поиске активнее появлялись его лайки, я смотрела, кому он их ставит, что-то искала по геотегу, потом отсматривала уже мелькнувшие страницы. Долго, но можно найти. С Кристиной Кирсановой я даже познакомилась. Вот этот аккаунт. Она нормальная. Он ей с НэоКэтсу писал. Они встречались, как мы, в парке. В общем, он больной какой-то на сексуальной почве. То почти насилует, то пиписечку погладит и в штаны кончает… Псих.

Кира криво улыбнулась.

– Я и в день убийства за ним следила… Фото с любовницей хотела сделать. Сразу не смогла, селфи палки не было. Я же не могу в окно вся залезть. Хотя они заняты были, ничего бы не заметили. Его жене рассказать хотела. И на страницу МЧС закинуть, в комментарии под статью «Наша гордость». – Маша кусала губы. – Хорошо устроился. Все думают, он такой хороший, спасатель и герой, его по телевизору показывали, он в школу к детям ходит, про свою героическую профессию рассказывает, а сам вон… насильник… ну почти… и убийца, наверное.

– С аккаунта «НэоКэтсу» он давно не пишет?

– Полгода сюда вообще не заходит.

– Если напишет, сразу сообщите, – предупредил Володя, подписывая Марии Ласточкиной пропуск.

Кира отошла к окну, потеряв к девушке интерес.

– Мне грозит опасность? – спросила Маша почти у выхода. – Он будет меня преследовать?

– Нет, не будет, – заверила Кира.

– МЧС-ника вези, – приказал Самбуров Володе. – Ордер я подпишу. Ребят возьми. Телефон сразу изымайте, может быть, связь с аккаунтом найдем. С кем он там общался? Любовницу вызывай и жену. На работу к нему тоже поедем. С Ласточкиной следственный эксперимент проведем. С Зыковой Томилой тоже, может, дама с собачкой что-то припомнит в процессе.

– Это не он. – Кира помотала головой. – И в дендрарии с Ласточкиной был не он. Не Лейбенко. И убийца тоже не он.

– Слишком много совпадений. Придется проверить. Думаешь, она не сможет узнать его? Или она врет?

– Она не врет. Она заблуждается. Искренне придумывает воспоминания, – Кира улыбнулась. – Но совпадения действительно есть.

Самбуров вскинул левую бровь, ожидая продолжения рассказа девушки.

– Маша Ласточкина ведет себя как типичная жертва, почти как в учебниках описывают. К тому же она не слишком пользуется вниманием у мужчин. Лейбенко она выбрала на роль тирана. Где-то там еще есть спасатель. Возможно, мать. Нормальный такой треугольник Карпмана[5]. Девушке в терапию надо. Но нам не важно, это другая тема. Лейбенко не смог удовлетворить с ней свои потребности и потерял интерес. – Кира что-то искала в своем мобильнике, поэтому говорила рвано и непонятно. Самбуров терпеливо ждал, сверля ее взглядом.

– А она не потеряла интереса, наоборот, продолжила жить в придуманной реальности, где между ними есть какие-то отношения. У нее не было мужчины, а для нее это важно. Поэтому все, что с ней происходило, она соотносила с Лейбенко. – Специалист по психопатологии подняла голову, оторвавшись от мобильника. – Вряд ли ты не понял, что человек с аккаунта НэоКэтсу и он же из дендрария – это не Антон Лейбенко. Ласточкина не видела его. Скорее всего, она даже понимает, что это не он был в парке. Признаваться не хочет сама себе, что так подсела на жестокого, безразличного к себе человека и имела почти сексуальную связь с посторонним, вообще не знакомым мужиком. НэоКэтсу написал ей, что «хочет начать все сначала». Удобный ход. Почти у любой девушки или женщины есть тот, с кем теоретически можно начать сначала. Она дотянула желаемое до действительности. Увидела во внимании к себе то, что хотела. Он имени не написал, Ласточкина его в переписке стала называть «Антон» – и он согласился, не стал отрицать.

– Это понятно, что тот, из парка, не Лейбенко. Но она видела Лейбенко в день убийства рядом с местом убийства, – напомнил Самбуров. – В одежде, подходящей под описание.

Кира махнула рукой:

– Проверяйте. Я о другом. Вот этот НэоКэтсу очень интересный человек-пароход. Я хочу сказать, аккаунт. – Кира положила на стол перед Григорием свой мобильник.

Самбуров присвистнул:

– А это точно он? Двойники аккаунтов бывают?

– Нет, – сказала подошедшая Аня. – Это один аккаунт.

– Это тот же аккаунт, с которого писали, так сказать, «комплименты» Олесе Геннадьевой. Это скриншоты, снятые дочерью. – Кира закусила нижнюю губу и хмыкнула. – И Наталье Фельдман он писал.

– Обеим жертвам, – кивнула Аня.

– Мы можем вскрыть аккаунт? Взломать? Что можно нарыть из этого аккаунта? – нахмурился Самбуров.

Кира видела: он растерялся, – но не понимала, почему именно. Внимание подполковника перескакивало с Ани на нее, потом он повернулся к столу Володи, видимо, собираясь уточнить, почему он еще здесь, а не арестовывает Лейбенко, но тот уже ушел.

– По закону не можем. Недружественная, запрещенная у нас соцсеть, – сообщила Аня и с хитрым взглядом добавила: – Хакнуть-то всегда можно. Ломают же мошенники. Найдем спеца.

Самбуров задержал дыхание и вытаращил глаза, прикидывая, как отреагировать на предложение своей сотрудницы. Кира улыбнулась, наконец догадавшись, что Самбурова раздражает и повергает в сомнения кутерьма с соцсетями.

– Не нужен нам этот аккаунт, – отмахнулась Кира. – Он уже пустой и забытый. НэоКэтсу наш убийца. Скорее всего. Но он давно перешел в реал. Ему не нужны соцсети. Последний комментарий, который у нас есть, когда был? Полгода назад? Больше? Нечего там искать.

– Хорошо, – легко согласилась Аня. – Вот еще: он писал Кристине Кирсановой и некой – я не знаю, как это прочитать, – ФряНика.

– Отрабатывай, – распорядился Самбуров.

– Сначала Кирсанову, – добавила Кира. – Дай я ФрюНику посмотрю.

Глава 8

Казалось, от Антона Лейбенко исходило некое тяжелое спокойствие, которое давило на всех присутствующих. Во взгляде читалось легкое презрение, непонимание и бесконечное терпение. Он не совершал лишних движений, не произносил ненужных слов, не испытывал пустых эмоций, дышал ровно и размеренно. Он жестко контролировал себя.

Кира вполуха слушала стандартные следственные вопросы и четкие конкретные ответы на них.

– Время, когда вы ушли из дома вашей любовницы Людмилы Старцевой, полностью совпадает со временем убийства, – сообщил Григорий.

– Не могу сказать точно, когда отлучался и когда вернулся. Пробыл у нее три часа. Приезжаю каждую неделю, вторник и пятница, с двух до пяти.

– Время зафиксировано на фото. На этом же фото на ваших руках и лице видны пятна, похожие на кровь. – Самбуров выложил перед ним фото с телефона Ласточкиной.

– Это кровь кота. – На лице Лейбенко не дрогнул ни один мускул. – Людмила взяла у подруги кота. Та переехала в другую страну. Кот невоспитанный и агрессивный. Напал на меня, поцарапал. Могу продемонстрировать царапины на бедре и ягодице. Я неудачно его отшвырнул, он ударился, у него в голове что-то перемкнуло, кот орал, отказали ноги, я засунул его в сумку, чтобы добить, но не дома, на глазах у Люды. Там неподалеку есть заброшенный недостроенный дом. Я вышел из дома Людмилы, пошел в направлении Лугового переулка, на котором есть нежилой участок. – От интонаций мужчины мороз пробирал по коже.

У Ани, которая не могла пройти мимо кошки или собаки, кормила и гладила всю встречающуюся на пути животину и держала в собственном доме почти зверинец, тряслись губы. Кира склонила голову набок, внимательно рассматривая Лейбенко. Четко очерченные скулы, прямой нос, загорелое подкаченное тело с хорошей осанкой. Если бы не маленькие черные глаза, обливающие всех презрением, можно было бы назвать красавцем. Он таковым себя и чувствовал, а еще героем-спасателем.

– Почему вы испачкались в крови? – ледяным тоном поинтересовался подполковник.

– Неудачно шибанул кота башкой об дерево. Кровища брызнула, вот и перепачкался. Труп бросил в кустах, думаю, еще найти можно. Толстовку жена выстирала, но кровь же так просто не смыть? Могу принести на экспертизу.

Кира вздохнула и поинтересовалась:

– Насилие и грубость – это норма в ваших отношениях с женщинами?

– Исключительно в рамках ролевых постельных игр. Все добровольно, – ни чувства вины, ни стыда на лице героя МЧС не отразилось.

– Мария Ласточкина считает иначе. – Кира вперила в допрашиваемого взгляд, в котором читался лукавый интерес. Специалист по психопатологии сложила губки бантиком, опустила глазки долу и снова вскинула на него взор. Она флиртовала.

– Мария?.. Мария?.. Кто это?

– Девушка, с которой вы познакомились в больнице. Некоторое время назад она была вашей любовницей, – Кира хмыкнула на слове «любовница» и облизала губы.

Реакции не последовало.

– Некоторое время? Любовницей? Громко сказано. Имел пару попыток растормошить этот мешок. Она амеба. Мне не понравилось. Она считает, что я ее изнасиловал?

– Она считает, что вы ее насиловали. Она была против подобных развлечений, не нашла их привлекательными и неоднократно вам об этом говорила.

– Она обратилась к врачам? Написала заявление? Только сейчас началось расследование? Что-то вы запоздали, – он скривил губы, при этом не испугался, не удивился, даже не встревожился.

Кира бы предположила социопатию, но к их делу это отношения не имело. Она прикинула, какую часть тела можно оголить в той одежде, которая была на ней надета.

– Я не скрываю, что мне нравится жесткий секс, – продолжил Лейбенко. – Законодательно у нас это не запрещается и не преследуется.

– Если практикуется добровольно. – Кира расстегнула горизонтальную молнию на майке и вскинула руки вверх, поправляя длинные волосы, чтобы нижний край груди более явственно вылез из топа. Она не сводила взгляд с подозреваемого. Зрачки Антона расширились, но лицо осталось каменным, он уставился девушке прямо в глаза, дернул уголком губ и произнес:

– Интересные методы дознания у нас используют правоохранительные органы. Среди следователей часто такое практикуется?

– Я не следователь. Практикую все, что мне по кайфу, – отозвалась Кира, не сводя с него прищуренных глаз.

– Провоцируете?

– Да, – просто ответила Кира.

– Зачем?

– Хочу увидеть реакцию.

– Увидели?

– Да, – кивнула Кира. Она застегнула молнию и отошла.

Через несколько минут она с легким недоумением наблюдала, как представительный серьезный мужчина в форме МЧС раскладывал перед Самбуровым характеристики от сослуживцев, ходатайства с работы, подробный список заслуг, из ситуаций, где Лейбенко проявил себя героем, и людей, которых он лично спас. Искренние и подробные заверения в кристальной чистоте перед законом.

– Не совершал, не замечен, не способен, – пропела Кира, заметив потерянный непонимающий взгляд Ани.

У капитана МВД не укладывалось в голове, как человек, спасающий жизни людей, мог спокойно и невозмутимо убить кота, ударив башкой об дерево.

…Потом жена, заламывая руки, с трепетным, испуганным выражением лица заверяла, что он отличный муж и прекрасный отец. Кира бы могла поинтересоваться, отчего у нее на запястьях ссадины и зачем она надела водолазку с воротом по самые уши в краснодарские плюс тридцать пять. Но ответ она знала и так, остальное было неинтересно.

– Она ведь под присягой заявит, что он чист и светел в своей профессии и семье, – нахмурился Самбуров, подойдя к окну и встав рядом с Кирой.

Выпроваживать гостей он предоставил Ане.

– Это не он, – Кира помотала головой. – Да, он тиран, манипулятор и позер, даже, возможно, социопат немного. Жена подвергается домашнему насилию, на работе он в некоторых рамках нарушает правила и регламенты, но ничего непоправимого. Он адреналинщик, ходит по грани, бежит навстречу опасности, но не перегибает палку. При этом он действительно хороший отец, заботящийся о детях, и за жену кому-то другому он голову оторвет. На работе все так и есть, как они в бумажках написали. Лейбенко первый на всех заданиях, в огонь, в воду, в ДТП. Рисковый, азартный, настоящий герой и спасатель. Он в своей роли, любит себя в ней, гордится, получает настоящее удовольствие от этого.

– Это ты решила, после того как потрясла перед ним полуголыми сиськами? – невозмутимо и не глядя на нее уточнил Самбуров.

– Нет, это я решила, как только он сюда зашел. Он видит себя брутальным самцом. Он женщин спасает, и они ему отдаются. Совместно они тонут в агрессивной, животной страсти. Жену он к этому принуждает, она всю жизнь будет стискивать зубы и терпеть – ради детей, ради семьи, не знаю, что она там придумала. А любовнице нравится. Есть женщины, кайфующие от жесткого секса. Ну или позволяющие мужчинам заниматься таковым ради каких-то других плюшек. – Вергасова пожала плечами и вздохнула. – Почему ему Маша не подошла? Потому что замерла и терпела. Потому что жертва. Его не интересует жертва, его интересует взаимность, яркий ответ. Лейбенко сексуально активен. Даже сексуально агрессивен. У него вон, тестостерон из ушей льется. Он трахает, и ему это нравится. Но он контролирует свои желания. У него в глазах нет безумия, нет истерии и ужаса. От голых сисек в экстаз не приходит… У него стандартные, нормальные реакции на сексуальную провокацию. Зрачки расширяются, слюноотделение повышается, э-э… встает член. Все, как у физически здорового, сексуально активного мужика. – Кира стучала ноготками по подоконнику.

Самбурову показалось, что думает она о чем-то другом. Девушка продолжила:

– Тот, кто убил Олесю и Наталью, реагирует не на голые сиськи, не на обтянутую юбкой задницу. На что-то особенное, индивидуальное. В понимании обычного человека вообще может быть не сексуальное. И дело не в том, что женщины не изнасилованы. Чтобы насиловать, чтобы вот так трахать, как Лейбенко, нужно желание, сила, ощущение себя самцом, может, желание наказывать. У нашего убийцы все не так. Он робок, он осторожен, он боязлив. Его психику подавляли в детстве, сейчас уже он сам себя подавляет. У него вообще слабая половая конституция. У него агрессия не сексуального характера. Я не уверена, что ему нужен страх и ощущение власти. Вот этот момент мне очень не нравится. Я пока не могу сказать, что им движет, – скомканно пробормотала Кира.

Она ненавидела эту фразу «я пока не могу сказать». Эту оговорку, которая фактически означала, что невозможно сделать выводы по пока существующим прецедентам, а значит, для принятия решения потребуется еще время и еще трупы. Жертвы.

Кира поправилась:

– Надо подумать. Но, понимаешь, любым человеком движет желание силы. Быть самым лучшим, быть первым, чтобы все на тебя смотрели, тебя слушали. Нормальные люди, психически здоровые, морально развитые, идут к власти законными методами. Одна часть через профессию, через компетенции. Они стремятся стать лучшими в своей области и таким образом получить внимание и признание. Из этой категории почти не получается убийц и преступников, зато получаются хорошие врачи, бухгалтеры, спортсмены. Кто угодно. Это люди, получающие силу над другими людьми путем великолепно отточенных навыков и профессиональных достижений. Есть другая категория. Она воспринимает власть более конкретно, прямо – контроль над другими людьми, подчинение их приказам. Эти идут в армию, в полицию, в администрацию, во власть. В школу и в садики, кстати, тоже такие часто идут. Но, опять же, действуют законным путем, социально одобряемым. Да, у них чуть слабее развита эмпатия, они проще и поверхностнее относятся, если причиняют кому-то боль, они страдают и кайфуют от знаков внимания или их отсутствия. Им важно, кто кому и сколько раз «ку»[6]. Но они в рамках закона. Более того, часто очень высоко его чтят. Часто стоят на страже.

Самбуров усмехнулся:

– Не помню, чтобы в юношестве, когда выбирал профессию, рассматривал ее как возможность контролировать других.

– Вот именно, что не помнишь, – ничуть не смутилась Кира. – Да и редко когда люди настолько логичны и осознанны, что понимают, что и зачем делают. Преступники – они в большинстве своем из второй категории, но это те, у кого не получилось социально адаптироваться, не получилось законным, не вредящим никому путем получить вот эту власть подчинения. У них эмпатия отсутствует напрочь, они чувствуют себя сильными, пренебрегая законом и правилами. Они дегуманизированы. То есть для них есть только они, а все остальные – тюфяки с питательной жидкостью, над которыми нужно доминировать. Чтобы удовлетворить свою потребность в силе, они идут на преступление. Именно связав, украв, заполучив каким-то образом человека в свою власть, он запугивает, издевается, мучает. Вот это апофеоз психического удовлетворения. Убийца питается страхом жертвы, упивается властью над нею. В этом его сила. Для этого он совершает преступление.

– Ты хочешь сказать, что психически больные люди, желающие власти над людьми, идут работать в соответствующее органы? – уточнил Самбуров.

Кира оторопело уставилась на него, помолчала, потом ее взгляд сделался сочувствующим и насмешливым.

– Вот я где это сказала? А? Я сказала, что для нормальных людей есть два законных способа стать сильными. Да, они выбирают разные пути, но в целом идут одной дорогой, удовлетворяют свою потребность в силе законно и не вредя другим. Преступниками тоже движет желание силы и власти, но способы они выбирают иные. Психически больных берут в МВД?

– Нет конечно! В прошлом году одного жестко отсеяли. Рвался, но психологи не пропустили. – Самбуров все равно смотрел обиженно. – Хорошо!

– В общем, нормальный маньяк должен удовлетворять потребность в силе желанием власти и страха, при этом себя должен чувствовать в безопасности, – продолжила Кира. – А наш убийца ведом чем-то другим. И убийца точно не Лейбенко. Он на поведение «жертвы» вообще не западает.

– Совпадений много. С этого аккаунта писали обоим жертвам.

– Аккаунт не Антона. В его телефоне же не нашли подтверждения, что он хозяин страницы?

– Не нашли. Аккаунт НэоКэтсу, видимо, не его, – кивнул Григорий.

– Вот смотри. – Кира опять открыла скриншоты на своем телефоне. – В самом начале переписки НэоКэтсу и Маши. Он не говорит, что он Антон Лейбенко. Он говорит, что он ее старый знакомый, им было хорошо, он сожалеет, что все закончилось вот так. Разведка боем. Если девушка начнет выпытывать, кто он, где познакомились, он сольется, перестанет отвечать и все. Они же в сети. Никаких рисков. Он ничего конкретного не говорит. Маша так яростно желала, чтобы ей написал Лейбенко. Ждала. По сути, это ее единственные отношения с мужчиной. Она очень хотела и выдает желаемое за действительность. В аккаунте НэоКэтсу природа, девушки вон какие-то нарисованные, даже фото Лейбенко нет, хотя это ничего не доказывает.

– Фото можно было бы с его настоящего аккаунта сделать скрин и вставить?

– Именно. Легко. Но НэоКэтсу знать не знает про Лейбенко. Маша сама подвела реальность под фантазии. Хотела отношений с Антоном, или чтобы он пожалел, что ее обидел, или что-то кому-то доказать. Так хотела, чтобы он ей написал, что решила: НэоКэтсу – это он, – Кира пожала плечами. – НэоКэтсу просто не стал ее разубеждать. Она все сделала сама.

– Хорошо. Согласен. Связи между аккаунтом НэоКэтсу и Лейбенко нет. Но этот Кэтсу писал обеим жертвам.

– Вот это очень подозрительно. Согласна. И по манере поведения похоже. Робкий, без конкретной цели. Встречаться с Машей не хотел. Разговоры ведет о детстве, о родителях, об ее увлечениях. Когда они поругались, он ей написал, что она шлюха, развратная и так далее, а еще смотри…

Кира увеличила скрин на своем телефоне и продемонстрировала Григорию.

– «Ты не достойна своих корней»? – прочитал подполковник – Что за бред!

– Согласна, странноватая фраза при расставании с девушкой. И говорит она о том, что эти отношения для него значили… что-то свое. Что-то, что мы не понимаем.

– Почему он не убил Машу в дендрарии?

– Тогда еще не сорвался, планов убивать не было. Он не знал, что способен убивать и получать от этого кайф. Он еще не выработал ни манеру поведения, ни сценарий. Или на тот момент не было причины убивать женщин, он еще не знал, зачем ему это. – Кира закусила губу, мыслями опять возвращаясь к тому, что перед ними не характерный маньяк – им двигает что-то странное, не свойственное даже больной психике. – Думаю, сначала он действовал в сети. Под прикрытием аватарки. Может быть, с нескольких аккаунтов. Потом начал вылезать в реал. Маша была одной из тех, кто был в числе первых. Он встретился с ней так, чтобы она его не видела. Сразу несколько моментов сложились удачно. Его намеки легли на благодатную почву. Плюс Маша уже знала о сексуальных странностях Антона. Поэтому, когда он в людном месте под покровом ночи полез к ней под юбку, не удивилась и не убежала. В общем, реал для убийцы оказался круче по ощущениям. Он перешел в реал полностью.

– Маша врет?

– Ну… она не врет, но не про это.

– Как это?

– Она знает, что тот мужчина, что был с ней в парке, не Антон. Но она искренне считает, что Лейбенко монстр и заслуживает наказания. Он был жесток с ней, очень жесток. Еще она видела его секс с любовницей, вон, видео сняла. Хотела наказать его, рассказав все жене. А тут такая возможность подвернулась. Пусть и не он убийца, но вон, в полицию вызвали, переполошили всех. Возможно, она надеется, что он испугался. Ей это приятно. Она считает, что он заслуживает наказания. Она его наказывает. – Кира вздохнула и развела руками. – Может, и монстр, но он не наш монстр.

– Чертовы девки! – выругался Самбуров и пошел к Вольцеву.

Он не застал, как Кира тихо возникла рядом со столом Ани. На экране мобильника сладко зевала кошачья морда с умильным розовым языком.

– Как его зовут? – спросила специалист по психопатологии.

– Ларс, – прошептала Аня.

– Аэрдроп включи, – улыбнулась Кира.

Через несколько секунд умильную фотку котика сменило порновидео с Антоном Лейбенко в главной роли. Как ни старайся, а орущего нецензурные оскорбления мужика, агрессивно пихающего свои причиндалы в связанную веревками партнершу, сопоставить с образом спасателя и отличного семьянина не выходило. Лицо героя было видно отчетливо. Аня быстро убавила звук и закусила губу.

– Это видео не с его телефона, с мобильника Маши. К нам следы не ведут, мало ли кто мог его в окно заснять? Осторожнее надо быть с увлечениями, – пожала плечами Кира. – Сама на сайт МЧС выложишь? Могу помочь. Мне кажется, именно это – недостающая деталь на доске почета.

– Я сама, – глухо прошептала Аня. – В сеть и адресной рассылкой, чтобы наверняка.

Глава 9

– НэоКэтсу – это что-то китайское или японское, – рассуждала Аня, не отрываясь от компьютера. – Точно японское, причем это как бы два имени.

– И рисунок, который нарисован внизу живота женщин, похож на иероглифы, – кивнула специалист по психопатологии. Она уже с час сопоставляла два рисунка, пыталась найти общие черты, значение закорючек в интернете, но ничего не выходило.

Кира с Аней остались вдвоем в кабинете. Володя и Григорий уехали опрашивать коллег Натальи Фельдман.

– У японцев черт ногу сломит: двойные значения, иносказания, повествование через символы, – ворчала Аня. – Все значит не то, что значит. Другой менталитет.

– Специалиста надо, – кивнула Кира, соглашаясь.

– Будем искать, – философски примирила реальность и необходимость Аня. – Я, кстати, нашла и Кирсанову Кристину, и вторую, ФряНику, которая в жизни Зосимова Зинаида Ивановна, девяносто четвертого года рождения, живет в Краснодаре. Место работы не известно.

– Известно, – махнула рукой Кира. – Вебкамщица она. Танцует стриптиз по видеосвязи. Сразу по видео в аккаунте понятно. Я еще тренеру по танцам своему дам посмотреть, она наверняка скажет. Но я, скорее всего, права. Движения ограничены, чтобы из камеры не вылезать, медленные, гладит себя откровенно, и взгляд всегда на камеру, контакт держит. А эти робость, стыд, смущение и кукольность, по которым НэоКэтсу принял ее за жертву, – часть образа.

– Самбуров хотел ее вызвать, опросить, чем ее разговоры с НэоКэтсу в сети закончились. Судя по тому, что она продолжила выкладывать видео, девушка жива и здорова, – рассуждала Аня.

– Без меня. Нашему маньяку она, скорее всего, дала ссылку на приватную комнату и огласила расценки. После этого НэоКэтсу перестал ей писать. Если не перестал ей писать, а платит за стриптиз, значит, это не тот, кто убил Наталью и Олесю, – изложила Кира свои нехитрые рассуждения. – А вот с Кирсановой я бы поговорила.

– Лишь бы она трупом не оказалась, – Аня хмыкнула. – У нее нет публикаций с того времени, как Ласточкина сняла скрин. Она совсем молодая, две тысячи седьмого года, тоже местная и не работает.

– Вот она, судя по аккаунту, занятный свидетель. – Кира встала за спиной Ани, разглядывать фотографии, которые уже видела. – Фото специально сделаны смазанными или с помощью какого-то странного фильтра, много фотографий луны и заходящего солнца, голых веток. Ни на одном селфи нет четких черт лица. Она сознательно поступает наперекор обществу, делает социально осуждаемые вещи. Скорее всего, воспитывалась в неполной семье и с матерью в плохих отношениях. Возможно, подвергалась буллингу в школе и, скорее всего, защищаясь, часто ведет себя агрессивно.

– Это ты по фото узнала? – Аня никак не могла привыкнуть к способностям Киры. Смотрели они на одни и те же картинки, а выводы делали совершенно разные. Точнее, Аня не делала никаких выводов. Ее учили делать выводы из конкретных данных, из фактов, не из картинок с луной.

– Да, по подписям и хештэгам, – отозвалась Кира. – У нее ни одной фотки в интерьере. Ни дома, ни в школе. Поля и леса сплошные. И все под странным ракурсом. Нет комментариев друзей, она сразу заявляет, что одиночка, не такая, как все, открыто говорит, что странная.

– Наши жертвы – женщины тридцати пяти и тридцати шести лет, а Ласточкина и Кирсанова намного моложе, – сравнила Аня.

– Я тоже заметила. Возможно, поэтому они живы. – Кира присела на стол Самбурова и, глядя в одну точку, качала ногой. – И поэтому он забросил аккаунт НэоКэтсу: женщины повзрослее зацепили его чем-то другим, он нашел иной способ действовать и ушел из сети. Может, он на какой-то жизненный опыт реагирует? С Ласточкиной много о ее детстве говорил, и о матери говорил, и том, как она относится к ней.

– Возможно, просто втирался в доверие. Как к подростку? В этом возрасте родители еще очень большая и важная часть жизни.

– Возможно, – с задумчивым видом согласилась Кира. – Он знал жертв. Знал обеих. Имел возможность с ними общаться… Скорее всего, из-за этого общения и перебрался в реал. Ему нужны подробные задушевные разговоры, а в сообщениях много не напишешь, долго, мысль формулировать надо специфически, чтобы было однозначно и ясно-понятно, что хотел выразить. Опять же, реакции не видно, как человек воспринял слова…

– Эксперты определили, чьи волоски найдены на теле Фельдман, – добавила Аня. – Это медвежий мех. Они осыпались с кисти, когда убийца рисовал кровью. По всей видимости, кисть старая или самодельная, не очень хорошо сделанная. Медведь бурый, а такие кисти почти не используют. Мех белого медведя встречается в кистях, изготовленных мастерскими, крайне редко, но бывает. Бурый почти нет.

Кира округлила глаза, прикидывая, о чем говорят открывшиеся подробности.

– На ворсе есть микроскопические следы куриного яйца, воска и лакового скипидара.

– Он что-то красил этой кистью до того, как стал рисовать кровью жертвы, – озвучила очевидный вывод Кира. – А куриное яйцо причем? Куда он эту кисть совал?

– Не знаю, – призналась Аня и пересела за свой стол. – Но, видимо, она ему дорога: он не оставил ее на месте преступления, пользуется, хотя с нее ворс сыпется, и рисует ею все подряд.

– Да, кисть мягкая и предназначенная для рисования. Может быть, даже для какого-то специфического рисования, – кивнула Кира. – Все-таки он художник, не маляр.

– Я поищу тебе специалиста по Японии, – решила Аня.

– Уж очень эта роспись похожа на японскую каллиграфию, – согласилась Кира, снова принимаясь разглядывать фото жертв.

В кабинете надолго установилось молчание, нарушаемое только цоканьем клавиш ноутбука и редкими вздохами. Кира уже решила отправиться по своим делам, как открылась дверь.

– Ну и где ваша следственная группа? – На пороге стояла Лариса Панченко. В позе обольстительницы, максимально выставив бедро в сторону и с надутыми губами. Впрочем, выяснив, что Самбурова в комнате нет, расслабленно оперлась на дверь.

– Ты что-то хотела? – спокойно уточнила Аня. От Киры не укрылась неприязнь и раздражение, которое в Ане вызывала специалист по связям с общественностью.

– У вас третий труп, специалисты по маньякам, – хихикнула девушка.

На столе Ани тут же загудел мобильник. Кира и со своего места увидела фотографию начальника, подполковника Григория Самбурова.

– Знаем, – Аня улыбнулась Ларисе. – Еще что-то?

– Слишком спокойные вы для трех трупов, – хмыкнула Лариса. – У вас маньяк на свободе разгуливает, а вы чай пьете. – Этот выпад предназначался Кире, которая спокойно сидела в своем кресле и держала в руках чашку.

– А что? Из-за каждого трупа в обморок падать? Расследовать некогда будет. – Аня взяла мобильник, продемонстрировав специалисту по связям с общественностью, что разговор окончен.

– Поехали? – Аня внимательно посмотрела на Киру. – Третий труп.

– Дверной замок не взломан, следы борьбы отсутствуют… – словно в тумане слышала Кира комментарии криминалистов. – Он не снял обувь, есть следы на ковре и линолеуме… Маргарита Николаевна Годяцкая, тридцать шесть лет.

Кира стояла в уголке и ни до чего не дотрагивалась. Несколько минут она не сводила взгляда с картины в японском стиле, висящей на стене в раме: дерево с ветвями, разметавшимися на ветру, розовое солнце и женская фигурка в кимоно. Других признаков, говорящих об увлечении Маргариты культурой Японии, не наблюдалось. Картина казалась инородной и одинокой. Кира обвела взглядом обычную квартиру обычной женщины, которая жила одна. Чистое, аккуратное пространство, напрочь лишенное тестостерона. Даже спала жертва на диване, не на кровати. Комната казалась просторной из-за минимума мебели. Ничего лишнего или украшающего, никаких статуэток, торшеров, вазочек. Диван, два кресла, комод и довольно узкий по нынешним меркам шкаф, заполненный темной и серой одеждой. – Ни единого яркого пятна, – пробормотала Кира, слегка отодвигая плечики и ловя взглядом свое отражение в зеркале, встроенном в дверку. Единственное зеркало в квартире. Из косметики – банка с кремом, тушь и карандаш. Все убрано в комод, не на виду. Не слишком-то Маргарита Николаевна любила красоваться. Зато цветами и растениями были заставлены подоконник, комод и пол. Зеленые ветки свешивались с подставок, оплетали шторы, ползли по полу и стенам.

Кира открыла и закрыла ящики комода, поправив пытавшиеся залезть внутрь листья.

Тело хозяйки зеленого пространства замерло в кресле, привязанное двумя поясами от ее же платья и халата. Раздевал он ее после того, как усадил и привязал. Нижнее белье разрезал ножницами, клочки оставил на ней. В остальном все сходилось со вторым убийством: кровавый шарфик, рисунок кровью на лице и теле.

«Какую эстетику он ищет в мертвом теле?»

Кира в очередной раз задавала себе этот вопрос, смотрела на труп, стараясь не впадать в драматизм, вглядывалась так и эдак. Зачем-то же он разукрашивает лица и тела. Что хочет этим сказать? Кира не видела красоты и эстетики в мертвой женщине. Мертвое тело не походило ни на статую, ни на изваяние из какого-то романтичного материала, алебастра или мрамора. Оно походило на тело, которое покинула жизнь. И вместе с этой жизнью ушли все силы, которые держали осанку, голову, руки в естественном, живом и крепком положении, ушла энергия и деятельность. Туловище без жизни – ненужная бессмысленная биомасса, которая сразу начинает исчезать за ненадобностью. Она попыталась вспомнить, сколько проходит времени до полного распада тела, и сморщилась, усилием воли переключаясь на другие мысли.

Для чего он их красит? Она не понимала этого психа. Кира потратила большую часть своей жизни на то, чтобы понимать больную психику. И вот она опять не понимала очередного больного урода.

Эксперты работали вокруг с помощью кисточек, пинцетов, пленок, еще каких-то инструментов, названий и назначений которых специалист по психопатологии не знала. Фотограф делал последние снимки женщины, которая не часто фотографировалась живой.

– Маргарита Николаевна Годяцкая, тридцать шесть лет, не замужем, зарегистрирована в этой квартире, работает в логистической компании менеджером. Тело нашла соседка, – отчитывался участковый подполковнику Самбурову. – Она же и сообщила в полицию.

Кира взглянула на совсем молоденького лейтенанта с большими глазами на худом лице. Потрясенного и ответственного. Он, наверное, только работать начал, а тут сразу убийство.

– Соседка, Фокина Нина Ивановна, собиралась оставить у Годяцкой детей, близнецов десяти лет. Годяцкая обещала посидеть, но в назначенное время дверь не открыла и телефон не брала. Старший сын Фокиной, Максим, двадцать один год, курил на балконе и, заглянув через перила, увидел женщину, сидящую в кресле. Голову за спинкой. Они с матерью решили, что Маргарите Николаевне стало плохо. Максим перелез через балкон, постучал в балконную дверь – женщина не реагировала; он разбил стекло, обнаружил труп.

– Тогда Максим обнаружил тело, а Фокина сообщила в полицию, – автоматически поправил Самбуров, расписываясь в документах.

– А? Да, – подтвердил участковый.

– На кухню он не ходил, – поведал эксперт в белом халате, снимая перчатки. – Вообще следов мало. Убиралась она хорошо. Даже спиртом обрабатывала поверхности.

Самбуров покивал, осматривая кухню.

На столе стояли чашки, на дне заварочного чайника покоились сухие чаинки, на тарелке уже подсыхали бутерброды. Она не успела заварить чай.

Володя осматривал кухню, отодвигая зеленые ветки и листья. На кухне растений оказалось не меньше, чем в комнате.

– Он ничего не искал, – сказала Кира, тоже явившись на кухню. – В квартирах обеих первых жертв был беспорядок. А здесь нет. То, что он искал, он нашел у Натальи. Он даже комод не открывал и шкаф. Там листья мешают, они бы наверняка застряли внутри. Но он ничего не трога… – Кира замолчала на полуслове.

– Ты думаешь, что все эти женщины были связаны каким-то предметом? И это причина убийства? – уточнил Григорий. – Тогда, если он нашел его у Фельдман, зачем он убил…

– Маргариту Годяцкую, – подсказал Володя.

– Нет, не из-за предмета убивает, – рассеянно прошептала Кира.

Она, словно сомнамбула, вернулась в коридор и присела у ящика с обувью. Вытащила одни туфли, рассмотрела их и поставила обратно. Потом также внимательно осмотрела вторые туфли и третьи. Прошла в комнату с убитой женщиной, осмотрела пол, прошла к шкафу. Одну за другой Вергасова открыла обувные коробки, стоящие на нижней полке, потом отошла подальше от шкафа, заглядывая на верхнюю полку.

– Там есть коробки с обувью? – спросила она у Самбурова, заинтригованного ее поведением.

– Две. – С высоты его роста полка под потолком осматривалась лучше.

– Что в них? – требовательно спросила Кира.

Самбуров пожал плечами и, дождавшись кивка от криминалиста, описывавшего место преступления, полез на стул, принесенный Володей с кухни.

– Сапоги и ботинки, – сообщил он Кире, стоя на стуле.

– Какие? Какие ботинки? – выспрашивала Кира.

Самбуров снял обе коробки и вручил специалисту по психопатологии.

Она открыла крышки.

– На каблуках, – Кира подняла взгляд на Григория.

– И что?

– Очень странно. У нее вся обувь на каблуках. Вообще вся. Нет ни одной пары на плоской подошве. Кроссовки и те на скрытом каблуке. Причем на приличных, не меньше восьми сантиметров. Даже тапочки домашние на высокой танкетке, – рассуждала специалист по психопатологии. – Скажи, Самбуров, какие женщины носят каблуки?

– Ну… сексуальные, яркие, желающие привлекать внимание, – отозвался подполковник осторожно, понимая, что вопрос провокационный. С Кирой он очень часто чувствовал себя, как студент на экзамене.

– Еще маленького роста и желающие, чтобы ножки казались длиннее, – улыбнулся Володя. Он не удержался и взглянул на Аню. Не то наглядно демонстрируя, насколько маленькими бывают женщины, не то намекая на то, что при ее миниатюрности каблучок бы не помешал. В ответ получил убийственный взгляд.

– Все верно, – согласилась Кира с обоими. – Но, во-первых, Годяцкая вообще не похожа на женщину, желающую привлекать внимание: она не стремилась ярко одеваться, не красилась, не слишком ухаживала за собой; во-вторых, она не маленького роста – сто семьдесят пять сантиметров, не меньше; а в-третьих, у нее обувь только на каблуках. Нет ни одной пары обычной обуви.

– Ненормально как-то, – закончила Аня.

– Согласна, – кивнула Кира. – Странно.

– Вот так вчистую, чтобы вся обувь была на каблуках, я ни разу не встречала, – продолжила Аня. – Моя мама вообще считает, что в обуви без каблуков женщина не женщина, но даже у нее нормальные домашние тапочки, есть кроссовки для поездок на природу и сапожки на плоской подошве, еще туфельки на маленьком каблучке под сарафан и для прогулок пешком, – задумчиво перечисляла Аня, не сводя взгляда с коробки в руках у Киры.

– И что это значит? – потребовал ответа Самбуров.

– Это ранний импринт или протест, – медленно проговорила Кира.

Взгляд девушки стал отсутствующим, устремился внутрь себя – это означало, что она удивлена, обескуражена и очень активно размышляет.

– Почти все психические неврозы, расстройства, аномалии поведения и мыслей родом из детства. Даже если что-то случается во взрослом возрасте… нет, не так… – поправила сама себя Кира. – Когда что-то, потрясающее человеческую психику, случается во взрослом возрасте, то как этот человек отреагирует и поведет себя, какое на него окажет воздействие то или иное событие, все равно заложилось в детстве. – Кира осторожно поставила обувную коробку на пол.

Отдел Самбурова в полном составе переместился в его машину, охлаждаемую кондиционером. День хоть и перевалил за полдень, а солнце поджаривало все, до чего могло дотянуться.

– Ребенок либо импринтит, копирует и переносит на себя поведение родственников и близкого окружения, либо, если те не поддерживают его, не понимают, не участвуют в его жизни, входит с ними в противостояние, – рассуждала Кира. – В нашем случае вариантов может быть много. Согласно всему остальному поведению и образу жизни, Маргарита не желала привлекать мужское внимание, но ходила исключительно на каблуках, потому что с детства подражала маме, бабушке, может, какой-то «выдающейся, яркой» родственнице, может, подражала кому-то в протест матери. Но из детства вынесен некий психоневроз или расстройство, который вот так выражается.

– То есть в любом случае были какие-то проблемы с матерью, – сделала вывод Аня.

Кира посмотрела на нее, будто говорила совсем о другом и не поняла, как девушка сделала такой вывод. Аня даже поморщилась под ее пристальным взглядом.

– Да – признала Вергасова. – У Маргариты наверняка были какие-то проблемы с матерью, если ее растила мать.

Самбуров хмыкнул. Куда приложить эту новость в расследовании, он понятия не имел.

Глава 10

В раннем детстве Максим мечтал стать космонавтом, хотя его ровесники чаще мечтали стать бизнесменами или депутатами. Мальчик представлял, как высаживается из космического корабля на твердь, по которой не ступала нога человека, видел во сне открытые им новые планеты, во всех грезах выходил в открытый космос. Он чувствовал себя героем, покоряющим пространство Вселенной. Он думал о сияющих звездах. Он жаждал подвигов. Тетя, которая его воспитывала, видела его востоковедом. Из всех экзотических для 90-х годов стран она предпочла Японию.

Благодаря ее усилиям Максим говорил на японском языке, включая диалекты намбу и канто, разбирался в тонкостях буддизма и синтоизма, умел правильно приветствовать жителей любой японской провинции, не оскорбив их, и даже однажды побывал в Японии.

Уже старая к тому времени тетка пришла в восторг от мелких японских безделушек и открыток с гейшами, даже не догадываясь, что это обычный ширпотреб из Страны восходящего солнца. Она хвасталась перед подругами интеллигентной и редкой профессией Максима, совершенно не замечая его пустого и усталого взгляда.

Когда тетка настаивала на получении этого образования, она не учла, что за изучением экзотической страны стоят существенные финансовые вливания. В те годы еще не практиковались гранты на образование, оплачиваемые практики и стипендии. Все эти траты ложились на плечи родителей. Тетя Максима подобного позволить себе не могла.

Еще она точно не представляла, как будет житься в России, в станице Краснодарского края, мальчику с именем Масакиту, что бы оно для нее не значило. Со всеми этими вопросами Масакиту столкнулся самостоятельно, поэтому еще при получении паспорта официально взял себе имя Максим. Максим Витальевич Лирук.

У тетки была возможность гордиться престижным воспитанником перед подругами. У Максима не было возможности прилично зарабатывать. Максим не любил Японию, он любил покер.

А еще Максим сторонился женщин. Во-первых, по причине суеверия: «Кому везет в любви, не везет в игре». А удачу за карточным столом он ценил превыше всего. Во-вторых, потому что женщины – это большая финансовая трата. А в-третьих, и вовсе не помнил, почему старался с представителями противоположного пола не пересекаться.

Когда порог его университетского кабинета на кафедре востоковедения переступила яркая, уверенная в себе девушка, он растерялся и забыл прикрыть книгой только что начерченный на листе бумаги разбор вчерашней партии, где он проиграл с каре.

Лучезарно улыбаясь, красавица похвалила его достижения в японоведении, с надеждой поведала, как рассчитывает на его незаменимую помощь, и вообще была мила и очаровательна. Но от япониста не укрылся цепкий и внимательный взгляд, которым она оглядела кабинет, стол и его самого. Опытный цербер позавидовал бы этому взгляду темно-синих, почти фиолетовых глаз. «Консультант МВД, специалист по психопатологии Кира Вергасова» оповестило удостоверение в пухлой корочке. Желание поскорее избавиться от гостьи усилилось.

– Эта деталь, несомненно, играет какую-то роль для маньяка. Поэтому нам нужна консультация. Рисунок похож на иероглифы. На несколько иероглифов, наложенных друг на друга, – объяснила Кира и положила перед Максимом несколько листков с рисунками.

Мужчина поднял их ближе к глазам, присмотрелся.

– К сожалению, анализ не дал единственного возможного результата. Рисовали еще на живом теле, по теплой коже, поэтому, как растекалась кровь, мы сказать не можем. Невозможно определить – в местах, где несколько раз проведено кистью по одному и тому же месту, – это он дорисовывал по причине, что неверно кровь потекла, или это другая часть задуманного рисунка? В общем, нам эти рисунки ничего не говорят, а вот вы, скорее всего, сможете что-то в иероглифах прочитать.

– Вы говорите, это нарисовали кровью? И… и на женском теле? – рассеянно спросил Максим. Его почему-то замутило. И он испытал почти благодарность за то, что ему предоставили распечатанные версии только рисунков, а не фотографии самих жертв.

– Да, убийца рисовал кровью жертв, пока женщины были еще живы. Впоследствии они истекли кровью.

Максим старался справиться с тошнотой. Он не понимал, откуда у него такая реакция, но она мешала сосредоточиться на рисунках.

– Ну да, это похоже на хирагану – японскую слоговую азбуку, – согласился японовед под пристальным взглядом гостьи. – Но, если вы утверждаете, что этот рисунок смазан, изображение неточное, даже не знаю, что здесь можно предположить. – Японовед тяжело вздохнул и перевел взгляд на Киру. – Сейчас иероглифы – модная тема. Все этим занимаются. Сейчас вообще все всем занимаются. И всему учатся по роликам из сети. Куда не плюнь – сплошные специалисты. Десяток видосиков посмотрел и считает, что профессионал. Кто шибари плетет, кто иероглифы рисует, кто заколки японские делает или прически самураев. Выяснять, насколько знания глубоки, – это как в дерьме бриллиант откапывать.

– Чтобы в груде мусора найти античную вазу, надо иметь основательные знания в античной культуре, – поддержала Вергасова собеседника. – Мы обратились к вам, потому что вы это можете. Имеете реальные знания, а не иллюзию.

– Вот именно, имею. Ты годами, чаще десятилетиями занимаешься изучением некоего вопроса. Усердно и осознанно. Подходишь к вопросу со всеми своими знаниями, пытаешься разобрать, копаешь. А там нет никаких бриллиантов. И ваз нет. Там только дерьмо. Потому что тот, кто это все изобразил, – Максим помахал руками перед лицом, – он знать ничего не знал. Он что-то наворотил, сам не знает, что имел в виду, что-то придуманное им одним. Ни понятий основных не знает, ни базовых элементов, но вот на вид да, это что-то японское. Только атрибутика. Эти вот ваши иероглифы рисовал действительно знающий человек? Они имеют значение то, которое имеют, или выдуманное… э-э… автором. – Слово «убийца» Максим выговорить не смог. – Тем более вы говорите, что человек психически больной. Действительно же больной? Не станет же нормальный убийца рисовать кровью жертвы?

Кира не удержалась и хмыкнула. «Нормальный убийца».

Максим помотал головой и, взяв со стола остро заточенный карандаш, слегка развернул рисунок к Кире. Он ткнул в картинку заточенным грифелем и нарисовал иероглиф на первом попавшемся листочке:

– Если предположить, что вот это «тэ», а вот это «ко», – он ткнул карандашом в сторону Киры, – вкупе можно расшифровать как «цветок на дне пруда». А если вот эта линия идет не отсюда, а вот эту автор немного не довел, – Максим снова поводил карандашом по листку, который выдала специалист по психопатологии, – то получится уже «ребенок идет домой». О значении всего этого можно вообще рассуждать бесконечно.

Кира кивнула и нахмурилась.

– Чтобы понимать Японию и японцев, там надо родиться и жить, – заявил Максим. – Ну и приобщаться к их культуре тоже желательно там. То, что пишут в наших учебниках, – это мифы и домыслы, которыми мы окружаем их страну. Мы окружаем. Не они.

Вергасова кивнула.

– Так что даже не знаю, чем вам помочь. Практически любой человек, который поверхностно затронул тему, может нарисовать какую-нибудь японскую быркозябру и выдать ее за что угодно, особенно в кругу ничего не понимающих людей.

– Только для убийцы эта быркозябра что-то значила. Даже если он не знает японского, таким образом он оставил информацию на теле жертвы. Мне нужно знать, что это может быть – заклинание, молитва, личная подпись. – Слова специалиста по психотатологии улетали в пустоту. Напротив себя она видела скучающее выражение лица, полное отсутствие интереса к теме разговора, острое желание попрощаться.

Так не пойдет. Девушка склонила голову набок, выбирая другой подход. Она легонько улыбнулась и посмотрела на собеседника внимательно-внимательно, ласково, почти нежно. Фрейд говорил, что взгляд – это цивилизованная замена прикосновения. Под взглядом Киры Вергасовой специалист по Стране восходящего солнца насторожился, встревожился, быстро заморгал, в конце концов с жалостливым выражением лица сполз на кресле.

Кира представила его маленьким мальчиком, пухлым и милым ребенком, который уходил от всех сложностей в собственные мечты. Нарисовала вокруг него кучу воздушных пузырей, которые лопались один за другим, как его фантазии и ожидания от жизни. Он был раним, но хотел казаться героем. Он привык напускать на себя безразличие, защищаясь и отгораживаясь от людей, от претензий, от помощи. Как способ почувствовать себя крутым он избрал азартные игры.

Специалист по психопатологии не слишком разбиралась в картах. Во что играл японовед, по картинке, которую тот смахнул в стол, определить не могла. Но она разбиралась в эмоциях и чувствах. А почти все игры, и уж тем более карточные, сводятся к двум принципам – угадать чужие эмоции и не показать свои.

– Что, не везет в карты? Долги? – спокойно поинтересовалась она, пренебрегая тем, что оборвала предыдущую фразу на полуслове. Не дав Максиму опомниться, продолжила: – При том, вы неплохо играете. Вам даже везет. Действительно везет, и в руки часто попадают приличные расклады. Но, по непонятным для вас причинам, у вас не получается их использовать, и в самый последний момент победа ускользает от вас.

Прямой, спокойный, даже сочувствующий взгляд девушки подействовал на Максима расслабляюще, даже как-то смиряюще. Он вздохнул и тяжело оперся на стол, подавшись вперед. Глаз от нее оторвать не смог, будто она была удавом, а он маленьким пушистым кроликом.

– Японию не любите. Неудачно выбрали профессию? Или кто-то выбрал ее за вас? Студентов ненавидите, но сменить сферу деятельности так и не решились, поскольку игра в карты не профессия, а больше вы ничего не умеете. Да и не хотите.

Что эта молодая холеная девчонка могла знать о сожалениях, которые одолевают человека после того, как он осознал, что большую часть своей жизни потратил не на то, что хотел. Что всю жизнь понимал: он идет не туда, – но продолжал идти. И даже не осмелился чего-то захотеть для себя. Что на пятом десятке жизни у него ничего нет. Ни семьи, ни денег, ни достижений в нелюбимой профессии, и даже бросить все и пойти каким-нибудь разнорабочим он не может, потому что за счастливым и благоговейным взглядом тетки на его японские байки стоит квартира, которую она ему оставит.

– Личную и профессиональную жизнь я вам поправить не могу, – призналась Кира, до боли кусая нижнюю губу и затыкая внутреннего демиурга, который уже навострил коготки вцепиться в чужую жизнь. – А вот с игрой помогу. – Кира кивнула. – Вы проигрываете, потому что не умеете прятать эмоции. Какие бы карты вам ни выпадали, плохие или хорошие, ваши противники практически читают о ваших намерениях по вашему лицу. Видят вас насквозь. Поэтому вам не удается разыграть даже самый удачный расклад. – Кира спокойно смотрела на собеседника. – Вы совсем не умеете прятать мысли. Например, сейчас вы перестали размышлять о собственной несчастной жизни и прикидываете, можно ли привлечь вас за игру в полуподпольном казино, есть ли какие-то статьи, которые это запрещают, штрафы и прочее, потому что я явилась из полиции и наверняка попытаюсь пустить в ход все рычаги давления, которые только придумаю.

По взлетевшим на лоб бровям и дернувшимся уголкам губ на лице Максима Витальевича девушка поняла, что угадала.

– Отлично, – кивнула Кира, – свои способности я продемонстрировала. Перейдем к вашим. Я подскажу, как решить проблемы за карточным столом, а в обмен на мою услугу вы напряжетесь, сосредоточитесь и все-таки постараетесь помочь мне с рисунками на мертвых телах.

Японист несколько раз рассеянно моргнул: он явно рассуждал над ее предложением.

– А это можно поправить?

Специалист по психопатологии уверенно кивнула:

– Я не могу с ходу научить вас сдерживать эмоции, не демонстрировать их на лице и в микродвижениях, но можно добавить в мимику, в жесты и положение тела такое количество чувств, эмоций и ощущений, что ваши противники офигеют их расшифровывать.

– Не понял.

– Вы плохо сдерживаете эмоции по любому поводу, не только за карточным столом. Это особенность психики. Вы открытый, не злопамятный, я бы сказала, пофигистичный и сосредоточенный на себе человек. Это с детства, из воспитания, из ощущения себя самим собой. Это менять долго и трудно. А вот добавить вам самых разных чувств, которые отразятся на вашей манере поведения, можно. Не убрать, а усилить, усугубить чувства. Когда у вас игра?

– Сегодня, – не задумываясь, признался Максим.

– Отлично. Наденьте неудобную одежду: узкий пиджак, в котором тяжело дышать, а рукава царапают подмышки, брюки, впивающиеся в пах, рубашку, раздражающую кожу. Съешьте перед игрой васаби, чтобы текло из носа и вы постоянно шмыгали. Положите в один ботинок кнопки или массажную стельку с шипами, а в другую… – Кира закатила глаза, придумывая неприятные ощущения, – например, лизуна. Игрушка такая детская, комок силикона. Вам будет так неудобно, неловко, больно и противно, что эмоции и чувства попрут из вас через край. Ваши планы на игру, мысли о картах затеряются во всем многообразии чувств, и те, с кем вы будете играть, просто не смогут отделить одно от другого.

– Вы думаете? – засомневался Максим.

Он представил, как смешно будет выглядеть в несуразной и неудобной одежде. Цирк перед партнерами по игре?

– Я даю стопроцентную гарантию, – заверила Кира. – Каждая эмоция выражается целым набором мышечных сокращений на лице, плюс микрожесты и взгляд. Причем, вариантов этих наборов несколько, и надо разбирать их в общих рамках доминантного типа восприятия информации, каждого отдельного человека и его образа мышления. Условно и упрощенно – вспоминая, визуал будет смотреть вверх-вправо, а вот кинестетик вниз. Центрист, прежде чем решить что-то, посмотрит по сторонам, ища подтверждения от окружающих, а вот рефлектор – прямо перед собой и после на тех, кто рядом. Чтобы читать мысли и эмоции, необходимо иметь очень обширный и весьма разнообразный объем знаний. Как вы выразились, этому следует учиться долго, осознанно и усердно. Я учусь всю жизнь. – Кира задержала на специалисте по Японии долгий взгляд.

Тот кивнул. Он ей верил.

– За карточным столом сидят не ученые и не психологи. Играют авантюристы, фартовики, ими движет азарт, не жажда знаний. Они приобрели свои навыки на опыте. Интуитивно. Иногда такое встречается – говорят, природный талант, – но на деле чаще тяжелое детство, родители алкоголики или наркоманы, может, просто тираны, и дети были вынуждены определять по их лицам, когда надо спрятаться, а когда можно что-то получить. Вот и освоили некоторые способности чтения эмоций. Но это не глобальные знания, уж тем более не освоенные как профессия, поэтому такая интуиция быстро потеряется в той буре, которая разыграется в вашей мимике и поведении благодаря иголкам под пяткой и текущим соплям.

Максим смотрел на нее в упор, но не видел. Он представлял, как он будет реализовывать ее план. Кира улыбнулась. В его взгляде читалось принятое решение. Он уже прикидывал, есть ли у него подходящая одежда. Кира покопалась в сумочке и одну за другой выложила на стол несколько фотографий с мест убийств. Максим, взглянув на них, дернулся, возвращаясь в реальность.

– Вот видите, – довольно подтвердила Кира. – Вы можете мне помочь. Вам не просто неприятны кровавые картинки, вы еще нахмурились, дернули губами и увели взгляд вверх, вспоминая. У вас появилась какая-то мысль. Что-то на фото показалось знакомым? Если бы сейчас вас беспокоили боль в паху и раздражение в подмышках, даже я бы не смогла выделить эти эмоции. Мне понадобилось бы больше времени и информации. Стоп-кадр на видео или фото в моменте. – Кира не отрывала от него цепкого взгляда. – Итак, что вам вспомнилось? Что в рисунке на живом, то есть на мертвом теле, вам показалось более впечатляющим, чем распечатка с принтера.

– Этот рисунок. Он нанесен на живот? От от… низа живота?

– Да, рисунок исходит от паха жертвы. Эксперты не смогли сказать, с какой части он начинал рисовать: сверху, и около половых органов закончил, или, наоборот, рисовал по восходящей.

– Снизу, я думаю, как дерево, ветвями вверх, – задумчиво произнес Максим. – В японской культуре очень много ритуализма. Они из всего делают церемонию. Высасывают смыслы и символы из того, что, казалось бы, невозможно. Но даже не это важно.

Кира в первый раз за все время беседы заметила интерес в глазах японоведа. Он с трудом преодолевал отвращение и даже тошноту, старательно разглядывал снимки. – Купить кисточку и изучить пару иероглифов в интернете может любой. Но, по всей видимости, вы правы, и человеку, который убил и нарисовал вот это, культура Японии была интересна несколько глубже, чем любопытному обывателю.

Кира склонила голову набок, выражая свое полное внимание.

– В Японии культ матери отличается от европейского. У них есть слово Амаэ. Аналог на русском языке не подбирается, как это часто и бывает. Можно понимать как приятную зависимость от матери, желанную зависимость. Нахождение в раю. Вы, наверное, слышали о японской системе воспитания: у нас часто под этим подразумевается отсутствие каких-либо запретов и ограничений для ребенка. На самом деле запреты просто не нужны, потому что… в воспитании используют другой способ влиять на ребенка – эмоциональный. Сосредотачиваются на чувствах ребенка, на осмыслении возможных последствий. То есть только косвенное воздействие. Но есть э… как бы это выразиться… частный случай. В Японии встречается один малоизвестный культ. Он имеет мало последователей, редко упоминается, можно даже сказать, скрывается и считается ну чуть ли не позором. И я практически не встречал упоминаний о нем. Культ вершительницы. Я не помню подробностей, и, повторюсь, по этой теме мало информации. Когда между матерью и ребенком не эмоциональная чувствительность, а желание матери управлять ребенком. Когда женщина забирает власть над ребенком и в будущем над взрослым человеком, на тех правах, что она его породила. Подобное насилие противоестественно для японцев вообще. Они это не понимают. Поэтому вершительницы считаются психически нездоровыми, извращенками. Кстати, этому течению или культу свойственны телесные наказания. Женщины-вершительницы наказывают за непослушание своих сыновей, за невыполнение ее приказов и прочее. Так вот… – японовед поднял взгляд от рисунка. Он был переполнен мыслями, отражения их одно за другим мелькали на его лице. Он несколько раз быстро моргнул, вспоминая, с чего начал и к чему вел разговор. – Не знаю, в каком контексте, но там встречаются рисунки, нанесенные на тело женщин от низа живота до груди. – Он указал на фотографии, которые принесла Кира. – Только там используют татуировки.

– А что значат эти иероглифы? – Кира кивнула на фотографии.

Максим пожал плечами.

– Понятия не имею. С ходу не могу сказать. Мне нужно время – подумать и поискать информацию.

– Я оставлю вам распечатку. – Кира не спрашивала разрешения, не задавала вопроса: она установила цену за свою консультацию.

И японовед ее принял.

…На улице Вергасова глубоко вздохнула, раздумывая над добытой информацией. Мысли роем закопошились в голове. Она даже помотала головой, понимая, что надо где-то сесть и подумать. Ее взгляд уперся в вывеску «Канцелярский магазин. Игрушки» на другой стороне улицы. Она стремительно перешла дорогу, толкнула дверь, очутилась в прохладе крошечного магазина, забитого мелочевкой. Пошарив по витрине взглядом, она ткнула пальцем в нужную ей вещь и забрала свою покупку у продавщицы…

Максим Витальевич неподвижно сидел в своем кресле, пребывая в задумчивости, когда на пороге его кабинета возник первокурсник. Он большими шагами преодолел расстояние от двери до стола и положил на стол профессора фиолетовый шарик в целлофановой упаковке.

– Вот. Вам велели передать. Девушка, – парень хмыкнул и вышел.

Максим несколько раз сжал в руке мягкий силиконовый мячик и посмотрел на черно-белый рисунок, оставленный ему Кирой.

Жесть. Она серьезно? Серьезно ведь! А какие у него были еще варианты?

Глава 11

– Все три жертвы его хорошо знали, – рассуждала Кира. – Были знакомы и спокойно, без страха и подозрений, подпускали к себе. Не ожидали от него никакого злого умысла. Скорее всего, у них дома, – а они все убиты в своих домах, даже если это съемная квартира, – у них дома он уже бывал.

– Опрос соседей ничего не дал, – признал Самбуров. – Даже Фокина, с которой Маргарита общалась и по-соседски дружила, не видела, чтобы к ней приходил мужчина.

– Фокина на трех работах работает, – грустно заметила Вергасова. – Хорошо, она еще своих детей узнает.

– Сейчас в основном так и бывает. – Самбуров следил за дорогой хмурым и усталым взглядом. – Люди работают, работают много, в основном это занимает все время. Хорошо, если хватает сил на семью. А по сторонам смотреть некогда, с соседями дружить, в гости ходить.

От дома Самбурова, который Кира называла своим пока через раз, до Управления на машине было не более 20 минут. На сегодня они запланировали три опроса, и Кира решила, что поедет с ним, оставив свою машину дома. Или оставила Юнке? И куда эта коза собралась? Что опять придумала? Самбуров ощущал, что сам не успевает всего: вести расследование, присматривать за сестренкой, любить Киру, а еще давно не встречался с друзьями байкерами, никуда не ездил и часто пропускает тренировки в спортзале.

Какой-то странный современный миф, который никак не соответствовал действительности. Миф о многозадачности, об идеальном тайм-менеджменте, в который укладывается все: работа, семья, друзья, увлечение, саморазвитие, здоровый образ жизни. И все гармонично развито, все приносит удовольствие. Во всяком случае, среди его знакомых не было тех, кто умудрялся сочетать все человеческие ценности. Волей-неволей, а приходилось выбирать что-то одно. С его работой плохо сочеталась даже личная жизнь. Каляев развелся в прошлом году, теперь ругаются из-за сына. Следователи Зарецкий, Муслимов, Мельников разведены давно. Самбуров притормозил воспоминания о статистике разводов среди следователей, чтобы не портить себе настроение окончательно. На этом фоне идея со свадьбой казалась аферой, из которой удачно никто не выбирался. Стоило ли затевать? К тому же, его невеста, похоже, не слишком рвалась к брачным узам. Тоже не слишком верила в успешную совместную жизнь?

«Не в ту сторону смотришь! Не те примеры берешь!» – прозвенел в голове голос Вольцева. Вот! Есть во всем идеальный Вольцев. И в карьере, и в семье. Его жена долгое время работала с ним в отделе. Самбуров хмыкнул и посмотрел на Киру, которая продолжала рассуждать об убийствах и не подозревала, о чем думает Григорий. Может, Вольцев прав и, работая вместе, они не только станут эффективной парой в раскрытии убийств, но и найдут время на отношения? Совместная работа станет возможностью сохранить семью?

– Он выбирает тихих, скромных, нетребовательных женщин, которые в данный момент очень нуждаются хотя бы в иллюзии понимания и заботы. Может быть, даже жалости. Он сближается неторопливо, очень осторожно, скорее всего, настолько неспешно, что инициатива сближения в конце концов начинает исходить от женщин. Он сам не торопится выходить из фазы дружбы и поддержки, не стремится в постель, похоже, вообще не имеет планов на секс. – Кира покачала головой, глядя на медленно проплывающий в дорожной пробке город за окном авто. – Знаешь, что я не могу сказать наверняка?

Самбуров вскинул бровь и кинул на Киру быстрый взор, но девушка не сводила взгляда с улицы за окном.

– Он изначально собирается их убивать? Или какой-то механизм срабатывает, и он решает их убить.

Они помолчали. Самбуров подумал, потом уточнил:

– И что это меняет?

Теперь пришла очередь Киры думать.

– Если он изначально собирается их убивать, то у него есть цель, изначально он выбирает их по какому-то признаку. Тогда есть смысл искать некие общие причины, общий рисунок. Эти признаки должны быть внешними, пусть они видимы только ему, но при первом знакомстве даже со стороны эти признаки уже должны быть. То есть он сразу отбирает подходящие кандидатуры с какими-то нужными признаками. Максимум при первом разговоре, – медленно проговорила Кира, что означало ее глубокую погруженность в размышления. – А если нет, если изначально он не собирается их убивать, то между женщинами может и не быть ничего общего. Причина их убить возникает потом. На какой-то стадии общения. Более того, женщин, с которыми он условно «дружит», может быть гораздо больше, чем у нас жертв. Но на тех, кого он убил, сработал спусковой механизм, триггер. И он убил.

Кира посмотрела на Самбурова невидящим взглядом. Григорий знал этот взгляд. Он хоть и придавал Вергасовой несколько неживой вид, вид статуи, но все равно она казалась ему безумно красивой любая. Кира кивнула сама себе и продолжила:

– В первом случае надо определять, что за признаки его привлекают, тогда у женщин имеет смысл искать общие внешние черты, которые видны сразу или на стадии первого знакомства. А во втором случае таких признаков нет. Да, он вообще выбирает жертву как наиболее простой и безопасный вариант. Все женщины, которых он убил, психологически были жертвами. И Ласточкина тоже жертва по поведению. Он знакомится с жертвой, и уже потом, в процессе общения, его что-то выносит, что-то тюкает, и случается вот такая поведенческая реакция, как убийство. Тогда надо искать этот стимул. Что его триггернуло.

– Преступник всегда выбирает жертву, – согласился Самбуров. – Было такое исследование. Не помню где, не у нас, кажется. На курсах повышения квалификации показывали. Видеозапись улицы, на которой совершилось преступление. Кусок видео за несколько минут до преступления показали еще десяти уже пойманным преступникам, убийцам и насильникам. Им предложили выбрать, на кого бы они напали.

– И все до единого выбрали из толпы одного и того же человека, – с милой улыбкой произнесла Кира. – Совершенно верно. Хищник в толпе мгновенно определяет добычу. Самую легкую и безропотную. По невербальным сигналам, по мимике, жестам, взгляду, позе и движениям, преступник однозначно выбирает возможную жертву, на которую нападет. Именно человека, чувствующего себя как жертва и ведущего себя как жертва.

– То есть если не будешь вести себя как жертва, то не станешь жертвой убийцы или грабителя? – уточнил Самбуров.

– В основном да. Роль играют неблагополучные темные места, пол и возраст; женщины и дети вообще группа риска, они реже дают отпор. Еще возможна личная мотивация, например, потенциальная жертва с большой суммой денег идет из банка, и преступник ее выслеживает. В другом случае жертва могла годами бесить, выгуливая собаку на его любимой клумбе. Тогда да, нападать будут на конкретного человека. Но в толпе жертва всегда будет определена по манере поведения.

– То есть все-таки надо постараться не вести себя как жертва?

– Угу, – хмыкнула Кира. – Корректировкой собственного поведения можно существенно снизить риски нападения на себя.

– И как?

Кира пожала плечами:

– Работать над собой всегда не просто. Это сложнее. Это на грани ощущений. Чтобы кем-то себя чувствовать, надо этим кем-то быть. Ну, само собой, осанка, гармоничность движений…

– Тебе только осталось добавить, как благотворно на манеру поведения, осанку и движения влияют танцы и спорт, – хохотнул Самбуров.

– Танцы и спорт, – Кира с довольным видом закивала.

– Хорошо. Надо включить танцы в мероприятия по профилактике преступности, – засмеялся Григорий. – Я предложу Вольцеву.

Кира лукаво прищурилась.

Самбуров вновь стал серьезным:

– Ты считаешь, что с Ласточкиной в дендрарии встречался он? – уточнил Самбуров. – Кроме комментариев со страницы НэоКэтсу у нас ничего нет.

– Он. Не в комментариях дело, – пояснила Кира. – Не только в них, во всяком случае. По манере поведения очень похож. Но согласна: может быть, какой-то другой невротик. И не наш убийца.

– В общем, от аккаунта у нас никаких зацепок. Если только разговор с Кирсановой что-то даст. Почему он не убил Ласточкину?

– Что-то не подошло. Либо внешне в реальности оказалась не такая, как на картинке, либо по поведению что-то не сошлось. Может, к тому моменту еще не было необходимости в убийстве и понимания, зачем он вот это все рисует… Даже уже на Олесе… Он убил, перевязал горло, порезал одежду, но не рисовал на ней кровью. Может, еще не сформировалось желание. Может, желание разрисовать возникло, но он его испугался и не осуществил. Человеческая психика не машина, не какой-нибудь аппарат. Ну, скажем, швейная машинка, – специалист по психопатологии постучала ногтями по своей голой коленке. – Вдели красную нитку, повели рычажок на размер стежка, второй на форму строчки. Нажали на педальку – машинка шьет красным зигзагом длиной два миллиметра. Поменяли длину строчки, цвет нитки, и строчка стала другого цвета и выбранной длины. С человеком так не работает. Есть вводные данные, врожденные: темперамент, аудиал, визуал, тип мышления, центрист, рефлектор, конструктор – это плюс-минус может быть общее. Дальше более индивидуальные параметры: среда, в которой человек рос, люди, которые воздействовали, условия и прочие детали. Теперь смотрим: когда человек по-честному вспоминает что-то, а не врет и не придумывает, он должен смотреть вправо-вверх. А конкретно в его случае, в его детстве, там таблица умножения в классе висела, и учительница не разрешала туда подсматривать во время ответа. Он выработал привычку смотреть прямо, а движение глаз вверх, положенное по его мышлению и восприятию, компенсирует дерганьем уголка губ. А это уже похоже на сомнение и ложь в общем понимании. А еще он не визуал, и ему свойственно смотреть вниз, когда он думает. Вот и сложи все нюансы, определи в них, что да как. Правила не работают с человеческой психикой напрямую. Нас нельзя алгоритмизировать. Система «сделать это – получим то» не работает. Нужен комплексный подход. Все смотреть и индивидуально прикинуть – куда руки, куда ноги повернуты, а еще лучше знать, как человека воспитывали.

– Интересно, – протянул Григорий.

– Не то слово, – согласилась Кира. – Психика не работает как комбинация кнопок. А еще человек совершенно не логичен и вообще не слишком разумная зверушка. Говорит одно, делает другое. Текст и контекст совершенно различны. А еще есть инстинкты, и что-то там в детстве навоспитывали… внушили. Черт ногу сломит.

– Поэтому криминальные психологи участия в расследованиях и не принимают. Потому что их знания не имеют практической составляющей, не переводятся в конкретные улики, – отчеканил Самбуров.

Кира кивнула с сияющей улыбкой и ушла от скользкой темы, заговорив о другом.

Почему Вольцев решил, что его отделу необходим специалист по психопатологии и позвал Вергасову, Самбуров слышал несколько вариантов объяснений. Все они имели под собой основу и веские причины и одновременно нет. Без этого можно обойтись.

– А мы имеем дело с больной психикой. То есть кроме набора поведенческих реакций и причин на них надо определить, где эта психика дала сбой и почему рычажок, выставленный на прямую строчку, шьет с перебоями.

– Определим? – миролюбиво поинтересовался Самбуров.

– Определим, – уверенно пообещала Кира.

Они подъехали к УВД, уже несколько минут сидели в машине, разговаривая и морально готовясь совершить короткую перебежку из прохладного салона авто по раскаленному асфальту, до дверей здания, в котором работает кондиционер.

– Вон он! Вон! – донесся до них голос, едва они вышли из машины.

– Григорий Сергеевич, Григорий Сергеевич, – к ним кинулся молодой человек в очках и с крошечным микрофоном. – Специальный корреспондент «Краснодар сегодня». Ответьте на несколько вопросов.

– Блогер и ведущая «Регион 23», – рядом с ним, едва не сбив его с ног, возникла рослая девица в обтягивающих леггинсах и топе без лямок. – Как вы прокомментируете, что к единственной спасшейся жертве маньяка, Зуле Газулиной, не приставлена охрана? Это тайный план органов? Маньяк придет ее убивать, и вы его схватите? Вы ловите на живца?..

– Зуля какая? – оторопел Самбуров, непроизвольно дернувшись от микрофона. Он обернулся к Кире, скорее всего ища поддержки, но та предусмотрительно отступила назад и по большому радиусу обходила всю медийную компанию.

– Может быть, вы следите за дебатами в сети и ждете, что он объявится в чате?

– Сколько еще должно случиться убийств, чтобы МВД смогло поймать убийцу?

Самбуров пятился от наступавших на него журналистов и блогеров. Тех оказалось трое – это не считая оператора с видеокамерой, – и давили они под стать асфальтовому катку. Самбуров легко и качественно мог дать в морду любому оборзевшему мужику, забыв про собственные погоны и должность, но, что делать с нахрапистыми девицами, с ходу не придумал.

– Тайна следствия! Все тайна следствия! Кто вас вообще пустил на территорию УВД? – прошипел он.

– Прокомментируйте!

– Комментариев не будет. А чем меньше вы разводите шумихи в соцсетях, тем быстрее и успешнее пройдет операция! – рявкнул подполковник.

Он наконец увидел, что на помощь ему бегут три оперативника во главе со Школьниковым, и полностью пришел в себя. Аккуратно, но настойчиво раздвинул толпу и направился к зданию.

– Мы с Юнкой будем смотреть вечерние новости, – промурлыкала Кира, подняв взгляд на Самбурова от экрана телефона. – Ты фотогеничен. Уверена, камера тебя любит. Мне кажется, или ты мне очень благодарен за то, что я направила к тебе помощь?

– Тебе кажется! – Самбуров издал звук, похожий на шипение змеи.

– Я тебя спасла! – наигранно надулась Кира. – Это же я сказала Школьникову, что он здорово отгребет, если подполковника Самбурова краснодарские блоХеры разорвут на кусочки. Вот от каждого кусочка и отгребет.

– Ты запомнила, как зовут девку, которой требуется защита? – буркнул Григорий, заходя в кабинет.

– Эта та выжившая в доме Фельдман, – пожала плечами Кира. – Составительница эротических курсов. Она же сразу, как очухалась, заявила, что маньяк приходил за ней.

– Это та суперадекватная женщина, которая вместо звонка в полицию включила прямую трансляцию из кладовки в соцсеть? – Самбуров упер в девушек недобрый взгляд.

Аня и Кира дружно кивнули.

– У нее на эту трансляцию максимальные просмотры, – многозначительно округлила глаза майор Анна Герц.

– Мы же смотрели, там нет ничего ни кровавого, ни лиц.

– Ага. Темнота, она орет и скулит, – согласилась Аня. – Но люди, видимо, пытаются разглядеть что-то, доступное только им. Согласно ее теории, маньяк приходил за ней, но, не найдя ее, отыгрался на несчастной, ни в чем не повинной Наталье. Вот как-то так… Еще она рассказывает, как изменилась ее жизнь, что теперь она боится замкнутых пространств.

– К морю дышать ездит? – хихикнула Кира.

– Ездит. На курс змеиных танцев набирает людей, – подтвердила Аня, сдерживая смех. – Вот туда и поедут. Медитация, дыхание маткой, вегетарианская еда, аскезы[7]. Ну и танцы.

– Змеиные – это как? – оторопело спросил Самбуров. За время знакомства с Вергасовой он уже начал считать себя в танцах если не профи, то как минимум любителем. Отличал флоу от харда[8] и даже знал, как выглядят некоторые трюки.

– Ну это когда извиваются всем телом и руками под специфическую музыку, медитативную или трансовую, кому как зайдет. Я покажу тебе вечером, – пообещала Кира.

– А что сразу пугаешь-то? – нахмурился Самбуров.

– На видео покажу, – усмехнулась Кира.

– Про вот это вот дыхание и что там последнее?

– Аскеза, – фыркая, подсказала Аня – смех она уже не могла сдержать.

– Вот. Про это я не спрашиваю, – подполковник сморщил нос. – И не думайте мне рассказать. Оставьте мой мозг девственным от неприличных слов и счастливым.

Девушки засмеялись.

– Еще она очень переживает, что правоохранительные органы ее не охраняют и она подвергается риску, но с этим она готова смириться, а вот то, что ее девочки тоже подвергаются риску, она очень боится. В каждом посте об этом пишет.

– Я так понимаю, количество желающих подвергнуться опасности только растет? – хмыкнула Кира.

– Всех ее курсисток охранять, что ли? – буркнул недовольный Самбуров.

– Ну, еще она разработала специальный курс, для защиты. В него входит медитация, какой-то особенный способ дышать и умение сконцентрировать в себе энергию, которая будет охранять от нападения и агрессии. Научит избегать низких вибраций, которые привлекают людей, желающих зла. Ну и распространять от себя благо.

– Охренеть, как загнула! – выпучил глаза Самбуров.

Кира только всхлипнула:

– Что в комментах пишут?

– Разное, как обычно. Кто на нас ругается, что мы не охраняем добропорядочных граждан. Кто на нее, что она провоцирует маньяков и подставляет людей. Что бабки из всего извлекает, тоже пишут. Но число клиенток и покупательниц курсов растет.

– Те, кто пишут, что ее надо упечь в психушку как неадекватку, есть? – с надеждой спросил Григорий.

– Есть! – честно призналась Аня.

– А странные комментарии, как от аккаунта НэоКэтсу? Наш маньяк там есть?

– Это же все читать надо! – надулась майор Герц. – Сколько времени-то уйдет? Пока ничего такого я не видела.

– Ну читай иногда… – как-то рассеянно распорядился Самбуров.

– Нет там маньяка, – уверенно сказала Кира. – Даже если он этот бред читал, никак не отреагировал. Его там нет. Нового аккаунта он не зарегистрировал. Его нет в сети. Я уверена.

На нее уставились две пары сосредоточенных глаз.

– Он для себя совершает преступление. Ему не нужна огласка, он не собирается о чем-то заявлять. Он не играет с нами и не ведет диалога с обществом. Рисунок, шарфик, поза женщин – это ритуал, который он совершает, чтобы чего-то достичь. Чего-то для себя, не для нас.

– Интересно, – Самбуров вздохнул и обернулся к Ане. – Все равно отработай и приглядывай, что там с этой Газулиной. К матери Натальи сначала или к ФряНике? – Самбуров собрал со своего стола какие-то документы.

– К матери поеду, а к Нике сам иди, нечего там делать. Я ее тг-канал нашла. Она вебкамщица, как я сразу и сказала. Даже если он к ней подкатывал, она сразу предложила ему перейти в поле своих клиентов. А он не будет платить за секс. За виртуальный тоже.

– У нас маньяк с принципами?

– С ними, – уверенно ответила Кира. – Ну почти. На рынке сексуальных услуг он отовариваться точно не станет.

Глава 12

Частный сектор в районе улицы Бабушкиной Кире нравился всегда. С момента, как она поселилась в Краснодаре. Она даже поначалу хотела снять дом здесь, а не квартиру, но уговорила себя на более экономный вариант.

Почти центр города, при этом сплошной частный сектор с низкоэтажными домами, лишь кое-где встречались офисные здания, выстроенные вопреки всем правилам на небольших участках для индивидуального строительства. Роскошные особняки и тут же небольшие простенькие домики, мойки для машин и стоматологические клиники, все рядом, как свойственно старому Краснодару. Район утопал в зелени, цветах и фруктовых деревьях.

Дом Натальи Фельдман оказался маленьким, но очень уютным, что ощущалось уже снаружи. Аккуратный новый забор, ухоженный двор с качелью и беседкой, роскошная клумба с цветами. Маленькая веранда, на которой разместилось всего одно кресло с широким деревянным подлокотником-столиком. Дом, в котором жил один человек, но человек, любивший комфорт.

Женщина, открывшая им дверь, оказалась высокой, плотной. Капроновая косынка на волосах, плохо сидевшее черное платье с чужого плеча и рассеянный, блуждающий в пространстве взгляд говорили, что она не понимает, что она делает в этом доме, не понимает, как такое случилось вообще. Она точно не должна быть здесь. Не должна заниматься уборкой дома после убийства собственной дочери, разбором вещей, не должна отвечать на вопросы следователей, не хочет и не может решать всех остальных дел, которые на нее валятся. Она всю жизнь жила правильно. Была хорошей матерью, хорошей женой, хорошей учительницей и хорошей соседкой. Поэтому вот здесь, на пороге этого дома, где на перилах еще развевались ленточки полицейского ограждения, она точно оказаться не должна была.

– Да, я Вероника Александровна. Проходите, – пригласила она, взглянув на удостоверение Самбурова и похлопав безресничными глазами. Кира могла поручиться, что того, что там написано, она не видела. Просто ждала кого-то, кто придет и, может быть, объяснит все то, что происходило.

– Только на кухню пойдемте, пожалуйста, – женщина провела за собой в маленькую комнату со столом посредине. – У нее здесь все неудобно устроено. Но я не могу находиться в большой комнате.

Кира задержала взгляд на картинке в японском стиле: дерево с развевающимися ветвями, красное солнце, крошечная фигурка женщины на горе. И в доме Натальи больше не было признаков увлечения японской культурой. И сюда японская живопись попала как предвестник убийства.

– Почему неудобно? – Кира рассеянно поддержала разговор, не сводя глаз с картины.

Самбуров проследил за ее взглядом.

– Ну зачем стол по центру ставить? Можно к окну, и тогда места больше. Это кухня, а рабочих поверхностей совсем мало. Между плитой и раковиной полметра. Что на этой кухне готовить? Салат порезать? – ответила машинально женщина, даже не подумав, зачем Кире эти выводы. Впрочем, она ни о чем думать не могла. А Кира внимательно слушала, и казалось, будто ей действительно важно, что думает мать про кухню своей взрослой дочери.

– Не пойму я, отчего она за этот дом цеплялась? Все маленькое, прижатое, неудобное. Окна в забор упираются, – раздраженно говорила женщина.

За окном, прикрытым кружевной занавеской, висели уже синие сливы, виднелась спинка скамейки и столик.

– Дикость и глупость. Она выросла в большом просторном доме с видом на море. Ее отец сам его построил. Под Туапсе. В поселке Агой. На горе. Оттуда вид такой, можно часами сидеть и смотреть, как телевизор. А она жила в этом домике, словно в скворечнике. Наверху две комнатки, и все. Кухня, вон, с кладовку. Разве на такой кухне для семьи готовят? Уют создают? Вот поэтому и не было у нее ничего. Ни семьи, ни… – она осеклась, но на гостей не посмотрела. – Как будто назло мне все делала.

– Вы были против ее переезда в Краснодар?

– Конечно. Где родилась, там и сгодилась. Нечего по стране бегать, с места на место скакать. Наталья хотела работать врачом. Врачом можно где угодно работать. В Туапсе и санаториев полно, и больниц, и всегда людей не хватает. А она уехала и бросила меня. Когда она институт окончила, я смогла настоять на своем, она в родном доме осталась. А потом замуж собралась. Тут уж я бессильна оказалась. Когда в голове сплошной любовный туман, разве к разуму призовешь? Хоть я и говорила ей, что ничего путного с ее муженьком не выйдет.

– А вы растили ее одна?

– Нет, я была замужем и прожила в браке до… до гробовой доски, как и положено. Мой муж умер от инфаркта шесть лет назад. Наталья выросла в порядочной полной семье. В наше время не разводились и не рассуждали о каких-то непонятных собственных интересах, развитии, карьерном росте. Вышла замуж? Женился? Все. Живи интересами семьи. Расти детей. – Вероника Александровна тяжело вздохнула. – Наташу любили и растили как положено.

– Наталья была единственной вашей дочерью? – Кира смотрела, как женщина путается в чашках и тарелках. Ставит на стол пустую вазочку, потом рядом кладет конфеты в пакете, хотя собиралась пересыпать.

– Да. Единственной. Так господь распорядился. Хотя мы с мужем хотели много детей. Только у меня осложнения случились по женской линии. И я больше не смогла родить. – Женщина подняла на Киру печальный взгляд. – Так что Наташе досталась вся любовь, что должна была достаться трем или четырем детям. Я всю жизнь ей посвятила. Только ею и дышала. Чтобы платьишки всегда новые, стираные и выглаженные. На обед первое, второе и третье. Она и рисовать ходила, и на танцы, и в шахматы играла. Я все правильно делала. Все, что положено. Разве я заслужила того, чтобы она меня бросила и с каким-то чужим мужиком уехала? Что, в Агое замуж выйти нельзя было? И жить одной большой семьей? Я бы и за детками присмотрела, и, может, отец бы так рано не умер. Тоже переживал. Она когда уехала, ему же совсем делать стало нечего. Человека когда в этой жизни ничего не держит, он быстро из нее уходит. Огромный дом опустел. А мы так хотели ватагу ребятишек. Наталья не шибко-то о родителях думала.

Самбуров молчал, не произнес ни слова, слушал, не выказывая нетерпения. Только Кира видела: у него есть вопросы, и он торопится их задать.

– Сильно злилась я, когда она в Краснодар уехала. Мне казалось, я потеряла ее тогда. Всю свою жизнь потеряла. Ничего у меня не осталось, только пустой дом. Потом еще сильнее злилась, когда она с мужем разошлась. То есть нам всю жизнь с отцом испортила этой своей любовью. Ради него дом родной бросила, а жить нормально с мужиком не стала. Злилась, все ей высказывала. Я не шибко-то сдержанная. А теперь злиться больше не на кого. И высказывать больше некому.

– От Краснодара до Туапсе недалеко. «Ласточка»[9] ездит и автобусы. У вас была возможность видеться часто, наверное, Наталья, звала вас к себе?

– Звала. А я дом на кого должна оставить? У меня там и огород, и сад. Она даже предлагала продать дом… Продать родовое гнездо? А что я тут делать буду? На ее двух сотках укроп растить? Знаете, наверное, ребенок у нее инвалид? Разве не лучше было его на берегу моря и на свежем воздухе растить? С родной бабушкой и в хорошем просторном доме. Но она его в какой-то местный захудалый интернат отдала.

– Но у нее здесь работа, друзья, большой город, карьерный рост, – предположила Кира, раздрай матери был понятен. И ее несбывшиеся надежды, и претензии, и горе, в котором она пребывала сейчас, потеряв совсем все.

– Вижу я, до чего ее друзья довели, – зло хмыкнула женщина. – Тот, кто убил, тоже небось другом считался. Поверьте мне, девушка, – Вероника Александровна обиженно поджала губы и пристально посмотрела на специалиста по психопатологии, – перечить матери очень плохо. Вам, молодым, только кажется, что вы все сами можете. Самые лучшие и самые верные знания получаются со временем, с жизненным опытом. И никак иначе. Ни в каких книжках про жизнь всей правды не прочитаешь. А мать плохого не скажет, мать зла не желает. Она и старше, и умнее, и жизнь прожила. Мать лучше знает. Родителей никто не слушает. Только до добра это не доводит. Я говорила, что жить она со своим малохольным муженьком не сможет, его уже тогда только работа интересовала, а что такое семья, он и знать не знал. И я права оказалась. Говорила: ничего хорошего в Краснодаре тебя не ждет. На своей земле жить надо. И вот… – женщина тискала свои руки, зябко терла ладонями плечи, хотя в комнате было жарко и душно.

Вероника Александровна, по всей видимости, принадлежала к той группе лиц, которым под кондиционером всегда холодно, под вентилятором дует, и она мучительно терпела зной, стоявший во всех комнатах, утешая себя мыслью, что как-то же раньше жили без кондиционеров.

– У Натальи был мужчина? У нас есть основания полагать, что она знала убийцу. Она сама пустила его в дом, – продолжала Кира. – Она рассказывала вам о нем?

– У Натальи не может быть мужчины! – фыркнула мать. – Чтобы появился мужчина, сначала надо стать женщиной. А из Натки только безотказная служанка получилась. Она с мужем всегда соглашалась, слова поперек не говорила, будто у нее собственного мнения нет. Да ладно, чего уж мнения. Будто у нее нет понимания, как правильно, а как нет. Она никогда никого не поправляла. Ее муж чашку из сервиза, что мы подарили на свадьбу, в первую неделю женитьбы разбил. А она осколки собрала, и как будто ничего не случилось.

Кира покивала:

– Наверное, потому что чашку не вернешь?

– Не вернешь. Но надо же указать человеку на его недостатки, чтобы работал над собой, стал осторожнее и аккуратнее, больше не бил посуду, – искренне возмущалась мать. – Он в командировки уезжал на неделю. А она здесь оставалась. И ничего ему не говорила. Где он мотался? С кем? Разве нормальная женщина дозволит, чтобы мужик где-то гулял? Иногда, говорю: «Позвони ему. Вот сейчас, вечером. Что делает? Может, не один?» А она ни за что не проверит.

– Муж Наталье изменял? – уточнила Кира. – Они по этой причине расстались?

– По какой причине они расстались, я не знаю, какую-то околесицу несла, что характерами не сошлись, что они люди с разными интересами. А изменять? Уж, конечно, изменял. Чего не изменять, если тебя никто не проверяет и не караулит? Она же никогда не спорила. Ничего не спрашивала. Даже когда ребенка больного родила, и то промолчала. Надо же было разобраться, почему ребенок инвалид. Наверное, в семье у мужа не все ладно было. Надо было проверять и разбираться. В нашей семье все здоровые были. И Наталья здоровая была. А ребенок больной. А она снова смолчала, ничего не спросила, принялась каких-то врачей искать, физиотерапевтов и всяких разных специалистов. И всем платила. Все поперек мне делала. Все не как мать советовала. Нормальный человек бы что сделал? Сгреб больного ребенка в охапку и к родителям под крылышко уполз. Мы бы вместе за ребенком ухаживали, смотрели бы. И отцу было бы чем заняться. В большом доме на побережье-то ему все лучше было, чем тут. А она одна колотилась. С медсестрами да няньками. Муженек ее сразу в командировку ушмыгнул. А ей еще работать надо. А какая у нее работа? А то я не знаю, какая у нее работа. Сутками у нее работа. Пожрать да пос… в туалет сходить некогда. А больным ее все пофигу. Они к ней днем и ночью звонили и даже приходили. Наталья всегда отвечала, даже в три ночи, даже в выходной. Говорила: «Мама, ты не понимаешь, как это страшно, когда у тебя что-то болит. Им нужна помощь». А мне, ее матери, помощь не нужна? Я одна пашу в этом огороде. А она, даже если приезжала, чай заварит и колбасу магазинную достанет, а мне помощи никакой. Ни прополоть, ни полить. А могла бы помочь, не переломилась бы. Ваньку тогда уже в дом инвалидов сбагрила. И сколько денег туда отнесла? Типа там ему и уход, и медицина, и реабилитация. А какая реабилитация? Разве это бревно чужим людям нужно? Они только деньги из Натальи вымогали. Надо было самой за своим инвалидом смотреть. Сидела бы у меня в доме, государство бы ей еще приплачивало за то, что она за своим больным ребенком смотрит. Нет. Разве она мать послушает? А потом ее драгоценный муж Игорек и вовсе свалил. Уехал, да и след его простыл. Даже делить ничего не стал, дом вот этот оставил. Тут хоть и смотреть не на что, а она из-за этого дома в Краснодаре осталась. А может, разделили бы все пополам, выгнал бы он ее из дома, она бы к матери воротилась.

Из женщины слова обиды все лились и лились. Опрос свидетеля превратился в исповедь. Состояние матери, потерявшей дочь, понять было можно, но Самбурову придется извлекать нужные ему сведения из этого потока слов.

Вергасовой же не понадобилось ни цеплять, ни выводить из себя. Мать и так высказала все претензии, которые накопились за долгую жизнь. Карма сошлась на специалисте по психопатологии, и она ее отрабатывала за всех: за дочь и зятя, за коллег и соседей, за судьбу вообще.

А вот настоящая жизнь Натальи мать, к сожалению, не интересовала. Ни чем она увлекалась, ни за что переживала, ни что любила, ни о чем мечтала. Имело значение только то, что дочь делала не по правилам. Но какие-то обрывочные сведения все-таки должны быть. Наталья регулярно разговаривала с матерью и так или иначе упоминала друзей, работу, какие-то новости. Кира дернула губами, как часто делала в минуты раздумий. Вряд ли Веронику Александровну устроит ситуация, когда окажется, что дочь от нее смогла что-то скрыть. Станет доказывать, что знает про дочь все? Скорее всего. Обычно люди, считающие свое мнение важным, и мысли не допускают, что от них могут что-то скрывать.

– То есть дочь вам не говорила, что у нее появился мужчина? Держала в тайне? – спросила Кира спокойным тоном. По тому, как дернулись морщинки на лбу женщины и расширились глаза, поняла, что попала в точку. Кира дожала: – У Натальи было много секретов от вас? Она скрытный человек?

– Говорила. Конечно, говорила. Какие у нее могут быть секреты от меня? У нее вода в заднице не держится, извините, так говорят в наших краях. Она еще не подумает, а я знаю, что она скажет. – Вероника Александровна презрительно поджала губы. – Только там еще говорить нечего. Да и быть ничего не могло. Ну кого она могла встретить? Я знать про него еще ничего не знаю, а сразу могу сказать, что ничего хорошего из этого не выйдет. Кому нужна немолодая разведенка с больным ребенком?

– А что она про него рассказала? – Самбуров впервые вмешался в разговор.

– А что она про него скажет? Чтобы я сама к ней на «Ласточке» притащилась, да в середине недели, потому что я-то все равно дома сижу, а она в выходные не приедет, потому как на свидание пойдет. Я сказала, что она время тратит, нормальный мужик чужого да больного ребенка растить не станет. А она сказала, что он про нее все знает, даже что у нее в детстве собака была без одного уха, и его ничего не пугает. Дескать, сразу бы не написал, если бы боялся. – Женщина пренебрежительно морщила нос и дергала уголком губ.

– Собака с одним ухом? – улыбнулась Кира.

– Ой! Если бы только одна! Натка вечно тащила в дом всяких бедолаг и больных уродцев. То кошку хромую выхаживали, то птицу какую-то откармливали. А безухих и безногих дворняг она вообще со всех окружных сел подбирала. Где только брала! – засмеялась Вероника Александровна.

– Значит, Наталья ему рассказала про свое детство? Что лечила животных? – Кира мило улыбалась, показывая, что они просто беседуют о ее погибшей дочери. – Возможно, он тоже любил животных?

– Не знаю, что она ему сразу сказала и кого он любил. – Женщина горько засмеялась. – Только она меня обвинила, что это я болтушка и сплетница, все соседям рассказываю. А что я рассказать могу? У нас поселок маленький, и так все все знают. Да и где наш Агой, а где Краснодар?

Кира закусила ноготь на большом пальце и покивала:

– В какой школе училась Наталья?

– В нашей, в агойской среднеобразовательной. Все одиннадцать классов. Потом к колледж поступила, тоже в Агое. Туда после девятого можно было идти, а она после одиннадцатого пошла. Два года потеряла. Только год проучилась – и тю-тю, поминай как звали, в Краснодар уехала учиться в институт. На врача и так сто лет учатся, а она три года потеряла. Но она время не считала. Думала, что особенная. Шибко умная. Ага! Весь мир вылечит. Лекарство от рака придумает.

– Она же кардиохирургом работала? – оторопело поинтересовался Самбуров.

Он уже откровенно поглядывал на дверь. Эта свидетельница вывела подполковника из душевного равновесия. Он не вмешивался в их с Кирой разговор.

– Да, кардиохирургом, – согласилась мать. – Это я как пример привожу. Так говорят.

– Сколько длились отношения с тем мужчиной? Она сказала, как его зовут? – настаивала Кира.

– Вадимом его зовут вроде, или Володей, Владом, как-то так, – женщина подумала. – Месяца три назад она мне про него сказала. Первый раз в выходные не приехала. Только никакие это не отношения. Она сама так говорила, что в ее возрасте уже только дружат. Говорила, что они встречаются и друг другу на бывших жалуются.

Вероника Александровна погрустнела. Кира понимала: человек выговорился, сейчас настанет короткий период облегчения, а затем апатия. Разговаривать дальше бессмысленно.

– Некогда ей было в любовь-то играть. У Ваньки какие-то улучшения произошли. Она сыном занималась. Врачи сказали: есть шанс, что он на ноги встанет. Тут еще ее бывший, Игорь, объявился. А какие отношения, если бывший муж под ногами вертится. То его по полгода в Краснодаре не бывало, а то поселился здесь. Сейчас небось наследство делить начнет.

– А кроме дома есть что делить? – уточнил Самбуров. Мужа они не подозревали из-за способа убийства, но можно проверить.

– Сбережения у нее есть, – тихо и настороженно сообщила женщина, косясь в сторону подполковника. Видимо, рассудила, что в полиции все равно узнают, если потребуется.

– Вот, визитку ему передайте, пусть поговорить зайдет. – Самбуров вручил женщине картонный прямоугольник.

– А мне что делать? Что мне делать? – вдруг зарыдала Вероника Александровна.

– Внуком заниматься. – Кира осторожно и тихонько похлопала ее по руке. – Наталья врачей находила, прикладывала усилия, все делала, чтобы его подняли на ноги. Она надеялась на лучшее. Была уверена, что Ваня сможет ходить. Она хотела бы, чтобы вы продолжили о нем заботиться. Самое лучшее, что вы можете сделать, – это позаботиться о внуке.

Женщина смотрела на Киру туманным пространным взором, будто что-то считывала в ее глазах. Кира в знак поддержки ей кивнула.

До машины они с Самбуровым почти бежали, так хотелось оказаться в прохладе.

– Тяжелое было детство у жертвы. – Григорий вздохнул. – Как ее мать только не уделала упреками и претензиями.

– В нашем обществе, Самбуров, матерей принято уважать и почитать. Советы их воспринимать как руководство к действию. Мать плохого не пожелает, – хмыкнула Кира, потирая плечи и руки, по которым разбегались мурашки от прохлады, накатившей на влажную разгоряченную кожу. – Самое смешное и печальное, что действительно не пожелает. Только вот как желает? Я буду любить тебя и бороться за твое счастье, пока ты несчастен. Главное, чтобы ты всегда был несчастен. Чтобы ни в коем случае не стал счастливым, иначе матери нечего будет делать. За счастливого ребенка бороться не надо.

Самбуров с подозрением покосился на Киру. Его самого вырастил отец с совершенно иными установками. Набор ситуаций, которыми Кира окрашивала психологические патологии, всегда был шире его личного опыта.

– Если женщина живет ради ребенка, живет ребенком и не имеет собственной жизни, ей не нужен счастливый ребенок. – Кира рассуждала безразлично. Она не говорила ничего нового. – Об этом давно трезвонят из каждого утюга. Что делать со счастливым человеком? Ничего – отойти, смотреть и радоваться. Никакой трагедии, никаких подвигов, никакой занятости. Чтобы кем-то быть в своей жизни, нужно много работать над собой, иметь какие-то достижения, с собственной психикой и неврозами совладать. Это сложно. А продемонстрировать, что ты хорошая мать, легко. Заметь, продемонстрировать, реально любить – это другое. Вот Наденьке бантики и фрукты, красивые платьица и море игрушек, вот я какая хорошая. Все доченьке в первую очередь. Себя всего лишу, ей дам самое лучшее. Вот моему сыночку все самое-самое, тортики, игрушки, одежки. – Кира вздохнула. – Что про такую мать соседи скажут?

– Хорошая мать, – произнес Самбуров.

– Ага! Жертвенная, живущая своими детьми. Обратной стороны никто не увидит, да и не захочет смотреть. Что от переизбытка тортиков давно ожирение. Что за морем игрушек любимое чадо плохо читает… Что от излишка заботы не в состоянии постирать собственные штаны, что от требования всегда слушаться маму даже не знает, что решения можно принимать самому. Очень много вариантов. – Кира махнула рукой. – Родители и дети – такая же сакральная связка, как мужчина и женщина. Над здоровыми отношениями надо работать и выстраивать их с двух сторон. От природы и рождения ничего не дается. Родители просто люди. А у матери, Натальи и еще кого-то треугольник Карпмана, классическое распределение ролей «тиран», «жертва», «спасатель». Скорее всего, спасатель – Игорь, супруг Натальи.

– Наталья жертва? – уточнил Григорий.

– Конечно… – Кира внезапно замолчала, о чем-то задумавшись.

– Что? – Самбуров легонько толкнул локтем замершую на сиденье Киру. – Ты замолчала на полуслове.

– У меня есть мысль, и я ее думаю, – засмеялась Кира.

– Думай вслух, – надулся Григорий. – Я тоже поучаствую.

– Сначала проверить надо кое-что, – рассеянно заметила Кира.

– Хорошо, – великодушно согласился Самбуров. – Я подожду. Однако ты не станешь отрицать, что некоторый стержень в Наталье был. Она все-таки нашла в себе силы уехать из дома, отучиться, выйти замуж. При этом мать постоянно вселяла в нее чувство вины.

– Очень верно подметил. Это интересный момент. Я думаю, Игорь очень сильный и безэмоциональный, точнее, рациональный спаситель. Его не слишком сочувствующее, возможно, холодное поведение отрезвляло Наталью, приводило в чувство и заставляло выходить из роли жертвы. – Кира разулыбалась.

Самбуров понимал, у нее в голове складывается какая-то картинка. Но пока Кира не желала делиться своими мыслями.

– Но точнее можно сказать, только встретившись с ним. С мужем надо обязательно поговорить. Если Игорь не объявится через пару дней, найдем? – спросила она.

– Конечно. Обязательно. Жаль, мать не вспомнила точного имени нового ухажера Натальи. – Самбуров остановил машину рядом со студией танцев, в которую ходила Кира. – Вадим или Владимир?

– Вадим, Владимир, Влад – все, что можно сократить до Вовы. Владислав, Всеволод и вообще все подобные интерпретации, – перечислила Кира.

– Посмотрим по ее коллегам, знакомым, – согласился Самбуров. – Ты тоже считаешь, что убийца пребывал с жертвами в некоторых отношениях. Дружил, может, был любовником.

– Да. Но в случае с Натальей Фельдман это друг детства… – Кира посмотрела на Григория выразительно – явно ждала, что он продолжит тему разговора сам.

Но Самбуров первым делом подумал, что она удивительно терпелива для ее обычного поведения всезнайки. Наверняка это ненадолго. Терпение не ее сильная черта.

– Мать сказала… – Самбуров хмыкнул. – Наталья обвинила ее в распространении сплетен и лишней разговорчивости. Он знал про собаку без уха.

– Да, они были знакомы в детстве и подростковом возрасте. Скорее всего, жили вместе в Агое, – договорила Кира. Она нетерпеливо положила руку на ручку двери: спешила в свою танцевальную секту.

– Ну и какой у нас диапазон? – Самбуров уже прикидывал, сколько архивов придется поднять.

– Школа, соседи и колледж, – быстро перечислила Кира.

– С кем училась, – Самбуров кивнул. – Еще кружки, если она куда-то ходила.

– Еще классы на пару лет старше. Ты дружил с девочками из младших классов?

– Дружил, – признался Григорий. – Даже после школы с кем-то на выпускной ходил.

– Все, я побежала, – Кира чмокнула Григория в щеку, в подбородок, еще раз в щеку и вышла под палящее солнце. Самое жаркое солнце в три часа дня. Невыносимое. Она остановилась на солнечном пятачке асфальта, на который не хватило тени от ближайших деревьев. Почувствовала, как прогревается кожа, и стремительно прошла в здание. По разгоряченной коже в момент побежали мурашки. На контрасте с улицей казалось, она попала в холодильник.

– Привет. Тебе льда, что ли, завезли? – спросила она у Татьяны. – Или у тебя портал на Северный полюс?

– Я круглые сутки гоняю кондишники на максимуме. Иначе мы не сможем здесь танцевать.

Кира переоделась и вытащила из сумки кофту.

– Я, пожалуй, разогреюсь в кофточке.

Татьяна хихикнула:

– Это ненадолго.

…Кира вышла из студии, когда по улицам города разбегались пятна огней. Прогретый городской воздух и не думал остывать. Теперь он сменил источник прогрева. Днем палило сверху, от солнца. Теперь поджаривал асфальт, отдавая набранное за день тепло.

Самбурова она застала дома. Они с Юнкой воевали с плитой и мясом.

– Все-таки ты рукожопка, – ворчал Григорий. – Порезать мясо и сложить в сковородку не бог весь какая задача. Женщины интуитивно должны уметь готовить. Да, высокая кухня – дело мужское, но потушить мясо…

– Ты Домостроя начитался, что ли? Не до фига от женщины хочешь? – Ворчала в ответ Юнка.

Кира тихонько проскользнула на кухню, словно тень присела на диванчик в уголке, залюбовалась братом и сестрой. Как бы они ни спорили, а были удивительно похожи друг на друга.

– И работай наравне с мужчиной, и выгляди хорошо, и еще хозяйство веди, готовь и убирай. Как ты сказал? О! Интуитивно!

– Это пока ты детей не родила, – самодовольно буркнул Григорий. – А потом еще добавятся обязанности матери. Что тебя удивляет? Это еще скромный список. Это только по факту рождения женщиной.

Прищурясь, Юнка уничтожающе посмотрела на брата. Тот даже не обернулся в ее сторону:

– Не трать впечатляющие взгляды. Оставь для мальчиков. Я толстокожий следак.

– Как на тебя только Кира позарилась, – кинула Юнка, обычно последний аргумент в споре.

– Вздумаешь разубеждать – откручу уши, – ровным тоном пообещал Григорий и выключил плиту. – Это мясо пожарил я. А вот резала странными неровными кусками его ты.

– Они разные для разнообразия.

– Они разные до безобразия.

Оба повернулись к Кире, сидевшей с загадочным взором.

– Мне свалить? – хихикая, спросила Юнка.

Кира помотала головой.

– Что? – насупилась девчонка на укоряющий взор брата. – Вы так на друг друга смотрите! Мало, какие у вас эротические фантазии. Вон, кухонный стол свободен.

Юнка положила перед Кирой нож и вилку.

– Если вкусно, то это я, умница, постаралась. Если нет, то Самбуров намухлевал… Кофе будешь? У меня мороженое есть.

– Буду. Со сливками, – кивнула Кира. – Все равно не сплю.

Глава 13

Вчера вечером Самбуров ни слова не сказал, как съездил к Зинаиде Зосимовой, выступающей под ником ФряНика, а Кира и не спрашивала, уверенная в том, что угадала: нить никуда не тянулась. Краем уха она уловила, как он сообщил Ане, что там «пусто», и довольно улыбнулась.

Она сдержалась, не отпустила комментария о бесполезности уймы работы, которую они проделывали. Кира почти научилась не тыкать палкой в улей. Чем очень гордилась. Следственная группа была связана регламентами, жила в рамках правил и методов, которыми работали в МВД. Ее сдерживали исключительно рамки закона, и то только те, которыми нельзя пренебрегать, иначе выйдет боком. Кира Вергасова, даже работая со следственной группой, отвечала сама за себя.

Они ждали супруга Натальи Фельдман. Бывшая теща передала ему приглашение следователей, и он не стал тянуть с визитом. Вызвался прибыть сам.

Каждый раз, когда взгляд Самбурова наталкивался на Киру, его мысли увиливали от работы и возвращались к вопросу о свадьбе. Серьезный шаг, на который он решился. Событие, которое кардинально изменит его жизнь, не давало ему покоя. Самбуров собирался жениться и, чего греха таить, боялся перемен. Кира не относилась к удобным женщинам. Задвинуть ее на задворки своей жизни не получится.

Он смотрел на красавицу в белом платье, легкую и смешливую, болтавшую ногами в своем кресле, и думал, что за этой хрупкой и привлекательной внешностью трудно предположить мощный интеллект, волю и силу. Еще самодостаточность. Такой, как она сейчас, Кира стала без него. Под своим собственным влиянием. В противостоянии с неведомыми ему силами. При взаимодействии с людьми, о которых он никогда не узнает. Она такая, какой хочет быть сама. Без примеси от него. Умная и независимая. С такой надлежит считаться, ее мнение придется учитывать.

Один его приятель после неудачного первого брака собрался жениться второй раз. Решил пойти «правильным» путем. Познакомился со школьницей. Караулил ее с девятого класса, чтобы с мальчиками ровесниками не гуляла, по ночным клубам не бегала, всех подружек проверял. Водил в правильные места, учил нужным вещам – естественно, в своем понимании. Сам не трогал и никого не подпускал. Женился, едва той 18 стукнуло. Гордо рассказывал, что свою женщину надо с пеленок воспитать, самому вырастить, такой, как тебе надо. Друзья смеялись, кто-то соглашался, некоторые даже завидовали, что сами до такого не додумались и не вырастили себе семейное счастье. В общем, через пять лет брака все сравнялось. Жена стала сварливая, думала только о детях, а ему снова легкую бабочку подавай. Друзья шепчут: «Третья жена от дьявола. Остановись». Но куда уж там.

Самбуров был в числе тех, кто считал, что встречаться надо с ровней. Ровней по умственному развитию, по жизненному опыту, по интересам и планам в жизни. Но вот сейчас он ловил себя на мысли, что хотел бы иметь отношение к такому человеку, как Кира. Знать, что на нее влияло. Иметь представление, как складывалась ее жизнь. У нее было прошлое без него. Он не мог этого изменить. Он мог сделать только будущее с собой. Он гадал, как жизнь с ним повлияет на нее. Он точно знал, как его меняет она.

Возникший на пороге мужчина прервал раздумья следователя. Взъерошенные волосы, изящные очки, сквозь них растерянный взгляд, который остановился на Самбурове. Одет в светлый льняной пиджак с закатанными рукавами, надетый на футболку; хорошие, дорогие ботинки из тонкой кожи. Длинными нервными пальцами он мял выписанный пропуск.

– Инженер, скорее всего, архитектор, – предположила Кира полушепотом.

– Игорь Фельдман, – представился он. – Я бывший муж Натальи Фельдман. Не знал, что она погибла… Убили. Я был в командировке, в Волгограде, не видел краснодарских новостей. Узнал, только когда мне из интерната позвонили. Ее мать ребенка забрать хотела.

– Вы против? – спросила Кира.

Вопрос был не по регламенту. Игорь чуть расслабился.

– Против. Ваня недавно на ноги встал. Им хорошие физиологи занимаются. У парня есть шанс нормально ходить. А она старая… я хотел сказать, она пожилая женщина, ей будет трудно ухаживать за ним.

– Согласна. Если у мальчика есть шанс нормально ходить, то нужно его использовать, – ободряюще улыбнулась Кира. – Наталья бы хотела этого.

– Сколько длилась ваша командировка в Волгоград? – спросил Самбуров.

– Сейчас уже больше трех месяцев. Две недели назад я приезжал в Краснодар, потом снова уехал.

– Ваше отсутствие и присутствие в Волгограде есть кому подтвердить? – Григорий спокойно задавал вопросы, положенные в таком случае. Игорь так же спокойно отвечал, не видя в этом ничего оскорбляющего или необычного.

– Да, конечно. Мы всей бригадой в одной гостинице живем, и документы из гостиницы тоже есть. Я либо в офисе бываю, либо на стройке… Много работы. Я все необходимые документы предоставлю. И телефоны свидетелей могу назвать… – Беспокоило его не то, что его могут обвинить в убийстве. Он переживал, что опросы и свидетельства займут огромное количество времени, которое принадлежало его работе. Он был рассеян, растерян, огорчен и абсолютно честен.

– Вы архитектор? – спросила Кира, проверяя свое предположение.

– Да, и сейчас у меня сложный объект…

– Вы часто общались с Натальей? – продолжил подполковник, а Кира внимательно рассматривала бывшего мужа Натальи Фельдман.

Часто он общался с кульманом и ватманом, или сейчас компьютерная программа «Архикад»? В чем нынче чертят архитекторы? На Игоре буквально стояла печать «он живет своей работой». Скорее всего, он не сможет вспомнить точно, когда ел. Пронесись мимо него мамонт, он не заметит. Если только не придется для него поддерживающую балку рассчитывать.

– По необходимости, – пожал плечами Игорь. Он по-честному задумался, как часто они общались с бывшей женой и как часто было бы правильно это делать.

– И часто случалась эта необходимость?

– Нет, – помотал головой Игорь, – не каждый месяц. Она иногда звонила, что-то спрашивала. В основном говорила про Ивана, советовалась. А у меня напоминалка стояла, к нему я езжу два раза в месяц. В интернат. Там с Натальей мы редко пересекались. А деньги списываются автоплатежом.

Он не смущался и не стеснялся этих подробностей. Да, он вспоминал о собственном ребенке, только когда напоминал телефон, и переводил деньги, когда положено. Он все делал как положено.

Отсутствие эмоциональной вовлеченности. С этим качеством легче всего родиться. Воспитать в себе очень сложно. Иногда Кира завидовала таким людям. Их жизнь была спокойна и понятна при условии, что они выбрали верную занятость, нужную профессию. Кира скорее всего угадает, если предположит, что Игорь вырос в семье, где все были заняты своей работой, своими интересами и любовь воспринималась не как тисканье и сюсюканье, а как участие в занятости ребенка, покупка карандашей, оплата репетиторов, расспросы об увлечении. Родители не привязывали Игоря к себе всеми возможными способами. Не взращивали в нем зависимость от себя. Позволили рано стать независимым. Их поведение наложилось на конструктивно-критическое мышление и дало дивный результат.

Удивительно, что Наталья с матерью вообще смогли затащить его на роль спасателя. Но очевидно, что, будучи в браке, он выбивал жену из привычной для нее роли жертвы. Игорь просто не понимал, зачем вестись на чужие истерики, почему на это надо реагировать и отвлекаться от своих дел. Он не видел трагедии в недовольстве тещи. Не понимал, из-за чего там мучиться и страдать. Дети стали взрослыми, у каждого своя жизнь. Не от чего тут меняться в лице.

– Когда вы общались с бывшей женой в последний раз? – продолжал опрос подполковник.

– Сейчас посмотрю. – Мужчина принялся рыться в телефоне, потом объявил: – Ровно три недели назад по вотсапу и чуть раньше по телефону.

– О чем?

Игорь похлопал глазами, вспоминая.

– У Вани наступило улучшение, она хотела, чтобы я начал приезжать к нему как можно чаще, чтобы гулять. Чтобы у него был повод вставать с кресла в удовольствие, для прогулок со мной, а не только на занятиях с физиотерапевтами. Это психолог предложил. Я согласился. Потом скинул ей даты, когда смогу приехать в этом месяце. Запланировал посещение при каждом визите в Краснодар. Вот, посмотрите. – Он протянул развернутый экран к подполковнику, тот кивнул.

– Вы ссорились с бывшей женой?

– Зачем? – удивление было таким искренним, что подполковник опешил, а Кира едва сдержала смех.

– Например, из-за денег. Она могла жаловаться на нехватку средств на содержание сына, – предположил следователь. – Как я понимаю, лечение сына обходилось в весьма ощутимые суммы.

Игорь пожал плечами, помотал головой и, нахмурившись, объяснил:

– У нас не было разговоров о нехватке денег. Наталья не подавала на алименты. У нас не было этих проблем. Ребенок совместный. То, что на него понадобится больше средств, чем на здорового, было понятно сразу. Я переводил Наталье деньги, исходя из собственных расчетов, не из суммы, положенной на алименты государством. У меня есть возможности. Полностью оплачиваю интернат, постоянных врачей и дополнительно двадцать процентов от суммы. Я не спрашивал у Натальи отчета, но знаю: она откладывала на непредвиденные расходы, которые могли возникнуть. Мы сразу договорились, что она будет держать меня в курсе дел и скажет, если что-то понадобится.

Голос звучал спокойно, но лоб прорезали морщинки – и горизонтальные, и вертикальные, взгляд холоден и направлен в сторону, в целом же лицо расслаблено. Это означало огорчение, даже печаль. Либо то, что ему нужно объяснять очевидные вещи, но скорее сожаление, что ни за какие деньги нельзя купить здоровье сыну.

– Наталья очень много вкладывала в Ивана сил и времени. Это дороже денег… – закончил Игорь мысль. – Я не могу так, как она. Могу лишь деньгами обеспечить сыну все его потребности. Пока могу.

До Киры вдруг дошло. Он огорчен тем, что не сможет помогать Ивану всю жизнь. Во что бы то ни стало сына надо поставить на ноги и научить жить самостоятельно. Игоря огорчает зависимость сына от него и от врачей.

Развивать эту тему специалист по психопатологии не стала. Она не имела отношения к делу.

– Вы знали, что Наталья начала с кем-то встречаться? – спросила Кира. – Она вам рассказала?

– Она что-то такое говорила. – На лице Игоря мелькнуло смущение, он явно пересиливал себя. – Не понимаю, зачем она мне это сказала.

– Вам стало неприятно, что у вашей бывшей жены появился мужчина? – уточнила Кира и увидела, что Игорь смутился еще больше. У него покраснели уши. Ему стыдно?

– Нет, не в том дело. Разумеется, у нее может быть, то есть должна была быть личная жизнь. И мужчина. И семья, если она захотела бы. Она имела на это право. Но эта часть ее жизни совершенно меня не касается. Я хочу сказать, ей не надо было ставить меня в известность.

– Она как-то по-особенному ставила в известность? – Он так смущался и краснел, что даже у бессовестной Киры Вергасовой появились сомнения и чувство вины за то, что она лезет, куда не следует. Уже залезла в чужую спальню, сейчас присядет на кровать. Но отступление не входило в ее планы. – Что вас так смутило? Что-то в ее тоне? Какие-то подробности?

Он тяжело вздохнул и тихо произнес:

– Она как будто разрешения спрашивала. Как будто, если бы я был против, она бы отвергла мужчину и не стала бы встречаться и любить… Это неправильно. У нее своя жизнь, и она должна сама решать, что она будет делать и чего не будет делать. Это как…

– Перекладывание на вас ответственности за свои поступки. Перенос вины в случае неудачи.

Игорь посмотрел на Киру удивленно. Затем кивнул.

– Да. Она перекладывала на меня ответственность, – тихо и твердо сказал он. – А каждый человек должен сам отвечать за свои поступки и за все их последствия. Мы уже разошлись с ней. Не смогли выстроить нормальных отношений. Эту ответственность я с ней делил. Но брать меня третьим в ее отношения с другим мужчиной не надо.

Кира закивала.

– Игорь, а почему вы разошлись с Натальей? Кто стал инициатором развода?

– Я. – Мужчина снял очки и, достав из кармана платок привычным жестом, который повторял так часто, что уже не замечал его, протер стекла.

Кира подумала, что у людей, которые носят очки, это действие заменяет выкуривание сигареты. А еще заполняет паузу во время раздумий и в период замешательства.

– Я не хотел, чтобы она мучилась. Я не хотел, чтобы она страдала, – произнес он.

– Поэтому вы оставили ее одну с больным ребенком? – уточнила специалист по психопатологии, но, на мгновение задумавшись, сгладила: – Наверное, все знакомые так решили?

– Решили. Но это не имело значения. Когда мы расходились, Иван уже жил в интернате. – Игорь взъерошил волосы. Жест, означающий, что человек размышляет и сомневается.

Кира замерла, понимая, что он раздумывает, насколько подробно стоит рассказывать следователям историю своего брака.

Мужчина решил продолжить рассказ:

– Да, Ваня болел. С рождения, инвалид. Тогда врачи не давали никаких шансов, что он будет нормально ходить. Это очень грустно и печально. Мы не сразу пришли к пониманию, что его надо лечить, не сразу нашли интернат. И что ему будет нужна наша помощь всю жизнь, тоже тогда не понимали. Но дело было не в этом. Наталья все время страдала. Все время мучилась. Как будто специально себя истязала. – Он помял пальцы и поправил очки. – Сейчас объясню. Если у нее болела голова, она не ложилась отдыхать, не пила лекарство и не вызывала врача – она принималась убираться и готовить в три раза больше, чем делала это обычно, больше, чем это кому-то нужно. Она обязательно вставала со мной в три утра, чтобы проводить меня на работу – я тогда по такому графику работал… хотя я не завтракал и просто умывался и одевался под ее взглядом. Она все время носила Ваню на руках. Он был спокойным ребенком. Он спал везде: в коляске, в кроватке, на нашей кровати, на руках бабушки. Но она его качала и носила. Она как будто все время жертвовала собой. Жертвовала там, где было не нужно. Там, где никто этого не просил, а наоборот, даже не хотел этого. Но она не просто жертвовала собой, она от этого очень мучилась. И все время просила на это одобрение. У меня спрашивала. Если я не давал разрешения, говорил, что ей не надо столько времени тратить на уборку и не следует меня провожать, что не надо готовить мне обеды из трех блюд, она огорчалась еще больше. Я все время чувствовал, что делаю ее несчастной. Я просто не нашел способа сделать по-другому. Я пробовал действовать хитростью: не говорил, что мне надо уходить рано утром; она не ставила будильник, я убегал тихо, быстро, а вечером находил ее с покрасневшими от слез глазами. Она волновалась, что не разбудила меня, что я ушел чем-то недовольный и вообще обманываю ее. Все становилось еще хуже. Я даже спрашивал ее, что мне сделать, чтобы она была счастлива. Она тихим голосом мученика произносила: «Я счастлива». Это было невыносимо.

Мужчина вздохнул и внимательно посмотрел на Киру, ища ответа, понимает ли она его. Кира кивнула и подтвердила:

– Она внушала вам чувство вины, вы не могли с этим жить. Она совершала подвиг, который был не нужен, и требовала за него оплаты.

– Сначала я еще пытался исправить сложившуюся ситуацию. Искал способы, как это сделать. Пробовал так и эдак. Но моя работа забирает очень много времени. И я не успевал. Наверное, я ничего не понимаю в отношениях и семья не для меня. Когда Ваню определили в интернат, мы расстались. – Игорь сказал все, что хотел. Он закрылся.

– Она что-нибудь говорила про того мужчину? – спросил Самбуров. – Какие-то подробности, детали.

– Не знаю. Я не слушал. Сразу прервал ее. Она традиционно обиделась… Вы думаете? – Игорь остановился на полуслове, догадавшись вдруг, что новый знакомый его бывшей жены мог оказаться убийцей.

– Нам в любом случае нужно с ним поговорить, – косвенно подтвердил его догадку подполковник.

– Они были знакомы. В юности или в детстве, – медленно проговорил Игорь. Он усиленно вспоминал. Глубокая морщинка прочертилась на его лбу, губы сжались в узкую полоску. Он вспоминал то, что с самого начала загнал в дальний угол своей памяти как ненужную информацию. – Наталья сказала, что его чувства проверены временем. Если он сохранил теплое отношение к ней в течение двадцати лет, то она готова дать ему шанс быть с нею.

– То есть о пылких чувствах со своей стороны не говорила? – уточнила Кира.

– Нет. Именно «дать ему шанс» и еще… не знаю. Он что-то подарил ей. Какое-то украшение. Браслет, кажется. Она специально это мне сказала, потому что я никогда ей не дарил украшения. Она никогда не говорила, что хочет получать от меня подарки… наверное, я сам должен был догадаться, но я не дарил. И вот она мне сразу сказала, что на четвертом десятке получила первое украшение в подарок от мужчины. – Игорь помотал головой. – Все.

– Хорошо. Если еще что-то вспомните, даже несущественные мелочи, позвоните. – Самбуров подписал пропуск.

– Что-то наша жертва больше становится похожа на тирана? – хмыкнул Самбуров, когда дверь за архитектором Фельдманом закрылась.

Кира состроила задумчивую физиономию. Прищурилась.

– Да нет, нормальный синдром жертвы. Она страдала, по-другому не умела. Выросла такой, считала свое поведение нормальным. Иногда даже наслаждалась тем, что вызывала чувство вины. Воспринимала это как способ привлечь внимание. А вот спасателя своего не нашла, – рассеянно продолжила Кира. – Во всяком случае, в Игоре. Он психически здоровый мужчина. Без потребности спасать, самоутверждаться, ставить в зависимость. К тому же не очень эмоциональный. Видел брак как партнерство. Их видения с Натальей не совпали.

Кира налила себе чай. Даже в эту невыносимую жару она пила чай. Теплым, но пила.

– Знаешь, что мне интересно? – Кира кинула на Самбурова быстрый взгляд, чтобы убедиться, что он ее слушает. – Ее ухажер, вот этот, который старый знакомый. Он встал на позицию спасателя? У них с матерью сохранился жесткий устойчивый тандем жертва-агрессор. Время от времени кто-то наверняка занимал место третьего в треугольнике – подруги, соседи, может, коллеги на ее работе. Возможно, он отработал позицию спасателя, убив ее, то есть спас от жизни таким образом. Возможно, он стоит на позиции «спасателя» со всеми тремя жертвами…

После короткого молчания Кира спросила:

– Какие украшения нашли в доме Натальи?

– Никакие. У нее действительно не было украшений. Даже уши не проколоты, – пожал плечами Самбуров.

– Где-то есть украшение. Надо найти, – медленно проговорила Кира.

– Может, он с собой унес?

Они посмотрели друг на друга.

В кабинет ворвалась Аня.

– У меня есть отчет от патологоанатома. – Она потрясла папкой. – Мне очень одна деталь нравится. У Годяцкой уши проткнуты после смерти. Ей уши проткнул убийца.

– Сережки вставил? – хором спросили Кира и Григорий.

– Да, на них есть отпечатки пальцев Маргариты, его отпечатков нет. – продолжила Аня.

Самбуров нахмурился:

– Она дотрагивалась до них и раньше. Он не принес их в день убийства. Он подарил ей их, но она не носила, потому что уши у нее не проколоты.

– И он надел их на нее сам, когда убил, – тихо закончила Кира.

– Надо найти украшения, принадлежавшие другим жертвам, – заявила Кира. – Они точно есть… А я пошла, – тихо добавила она. – Дела.

Кира спокойно терпела жару. Даже получала от этого какое-то мазохистское удовольствие. Мучилась и любила одновременно. Ее тренер по танцам считала, что это из-за непомерной любви к Краснодару. Кира любила город и принимала все, что тот дарил, без поправок: море зелени и цветов, неторопливость жизни, свободолюбие жителей, теплую погоду, а также засилие насекомых, лезущих в квартиры, жесткую воду, которой невозможно пользоваться без фильтрации, непробиваемый пофигизм местных жителей и дурманящую летом жару.

Ее машина стояла под яблоней, в теньке, поэтому Кира не включила кондиционер, а открыла окна. До нее донесся раскатистый грудной смех. Ей не требовалось смотреть в зеркало заднего вида, чтобы определить, кому он принадлежит. Как специалист по психопатологии, она могла рассудить, что девочка, выросшая в парадигме, когда успешность женщины оценивается исключительно количеством мужского внимания, автоматически, не отдавая себе отчета вела себя соблазняюще, кокетничая, выплескивая излишнюю дозу флирта к месту и не к месту. Не умела иначе. Как профессионал от психологии, Вергасова многое могла бы рассказать о неверно расставленных приоритетах, сложностях проработки принятых в детстве ролей, о необходимости терапии. Но в голове Киры Вергасовой кроме правильных психологических паттернов жили свои демоны, поэтому она лишь прищурила глаза и криво улыбнулась.

Навигатор показал ярко-бордовую дорогу до дома и короткую зеленую до студии танцев. Выбор очевиден, но она не взяла с утра с собой сумку со спортивной одеждой и ботинками на каблуках.

Кира быстро прикинула, что шорты можно будет раздобыть у Тани в шкафчике с запасной одеждой, майка пойдет и та, которая на ней. А в багажнике у нее валялось не менее двух пар туфель… не самых любимых… но… ее машина хранила кучу ее вещей и еще больше секретов… машина…

– У Натальи Фельдман есть машина? – без предисловий спросила она у Самбурова, когда тот ответил на звонок. – Ее обыскивали?

– Машина есть, – чуть запнувшись, вспомнил Самбуров. – Нет, вроде не обыскивали. Убийца к машине не подходил.

– Браслет в машине. Или что он там ей подарил?.. Украшение, которое ей подарил убийца, в машине, – объясняла Кира громко, будто от этого зависела степень понимания Григория. – На работе ей нельзя носить украшения: неудобно, она врач, оперирует. Наталья сняла его в машине и забыла. Или еще по какой-то причине оставила. Женщины вообще люди, когда имеют машину в личном пользовании, воспринимают ее как личную территорию. Продолжение собственного пространства. Женщины особенно, они любят обустраивать свое приватное пространство, салфетки, дубликат парфюма, немного косметики, таблетки.

На том конце беспроводной линии молчали. Кира продолжила:

– У тебя в машине есть кроссовки или футболка на всякий случай? Если вдруг пойдешь в спортзал? Полотенце вытереть руки? У женщин больше личных мелочей хранится в авто.

– Я верю, я согласен. Проверим, – пообещал Самбуров. – Я о другом задумался. Ты не оставляешь своих вещей в моей машине, потому что не нарушаешь моего личного пространства?

Кира помолчала. Вот он, повод для конфликта. Вот так все и начинается. Она сдержала вздох, чтобы он не услышал, и тихо засмеялась.

– У меня нет такого количества личных вещей, чтобы оставлять их дома, в сумочке, в своей машине и еще в твоей машине. К тому же мои личные вещи беспардонно таскает Юнка. На ней половина моих вещей. Раздень, если сможешь, и сложи в свою машину.

Самбуров засмеялся в ответ. Она лукавила. Он знал.

После танцев настроение Киры, как всегда, улучшилось. В мобильнике она обнаружила сообщение от Самбурова:

«В машине Фельдман нашли браслет».

Кира довольно улыбнулась.

Глава 14

– Я нашла! – Аня сияла почти по-детски. – Всю ночь искала, перекопала кучу украшений. Со мной муж разведется, если буду работать по ночам, – девушка захихикала. – Зато теперь разбираюсь в модных тенденциях, касающихся украшений. В жизни бы не подумала, что сейчас столько побрякушек делают. Вроде все ручная работа, а присмотришься: почти одно и то же. У меня от колечек в глазах рябит. Но я нашла! Кстати, у таких, как наши, побрякушек аналогов нет. Так что реально эксклюзив. Личная разработка мастера.

Перед ней на столе в пакетиках, в которых хранят улики, лежали два украшения. Серьги, вынутые из ушей третьей жертвы, и браслет, который вчера нашли в машине Натальи Фельдман.

Кира высыпала их на ладонь и принялась рассматривать. Серьги в форме грозди из шариков, скрепленных тонкой проволокой. Часть шариков из камней – наверное, натуральных, – другие из смолы или еще чего-то подобного. Внутрь их каким-то мистическим образом засунули цветы, листики, крапинки и блестки.

– Конкретно эти украшения делают в славянской общине «Богоматерь Живоносного Источника». Это тут, у нас, в Краснодарском крае, Адлерском районе. Община торгует ими на ярмарках, через интернет. Причем цена на украшения внушительная, если учесть, что это самоделка из меди и латуни, – сообщила Аня и закатила глаза. – Хорошо. Скажу, как модно. Ручная эксклюзивная работа. Но ведь латунь! И камни поделочные.

– Возможно, в этот ценник входит не столько стоимость самого украшения, сколько пожертвование в общину. Завуалированное. Впрочем, главное, что есть покупатели, – хмыкнула Кира.

Камни в ее руках поймали луч солнца из окна. Они переливались, сияли, разбрасывая брызги света. Со стороны казалось, что девушка пытается рассмотреть в браслете что-то, невидимое глазу. Она молчала, взвешивала на ладони сразу оба украшения.

– Еще есть одна тетка, – Аня сверилась с записной книжкой в телефоне. – Марта Торосян. Я созвонилась с женщиной: у нее два магазина с сувенирами и прочими дарами Краснодарского края – один на набережной Сочи, другой в Адлере. Она оптом закупает эти украшения в общине и продает у себя в магазине.

– На набережных проходной двор, – криво улыбнулся Самбуров. – Она ни одного покупателя не вспомнит.

– Точно, – подтвердила Аня. – Я отправила ей фото, она обещала подумать, но… – девушка пожала плечами. – Такой проходняк за сезон.

Кира обернулась к Самбурову:

– Я туда поеду. С тобой.

– Можете с Аней съездить, – буркнул Григорий. – Мне этот серпантин уже оскомину набил. Почему маньякам не сидится в Краснодаре? Таскается по всему побережью!

Кира отвлеклась от украшений и уперла в Григория взгляд. Подполковник явно пребывал в плохом настроении. А с утра все было в порядке. Значит, совсем недавно что-то произошло. Что? Григорий попытался уйти от ее вопросительного взора, отвернуться, но ее левая бровь упрямо дернулась, и Самбуров сморщился. Специалист по психопатологии будет давить дорожным катком, пока не получит ответа на интересующий ее вопрос. Отчего подполковник Самбуров раздражителен и зол?

– Вы видели комментарии под постом Газулиной? Их почитать, так полиция должна возле ее дома дежурить! – проворчал Самбуров. – В сети вообще идиоты собрались? Людям нечего делать? Там такую чушь пишут, я даже не могу это объяснить. И про какие-то экспертизы, которые надо сделать и вычислить убийцу, и якобы полиция покрывает убийцу, и что убийца в погонах, и что мы только отчеты пишем красивые… – подполковник распалялся все больше, видя две пары внимательных глаз Киры и Ани, поддерживающих его мнение.

– А ты что хихикаешь? Там и по тебе проехались, – сообщил он Кире. – Ну условно по тебе. Они тебя просто не знают. Нормальный криминальный психолог уже бы вычислил убийцу на раз.

– Меня подкупили или я профнепригодна? – уточнила Вергасова.

– И то, и то, – буркнул Самбуров.

– Хорошо, – смеясь, согласилась Кира. – Обязательно учту мнение всех диванных психологов, которые насмотрелись сериалов.

– Тебе все равно, потому что конкретно твое имя там не фигурирует. Тебя Вольцев хорошо прячет, – обиделся Самбуров на ее равнодушие.

– Мне все равно, потому что синдром растормаживания не перерастает в маниакальный психоз, только в аутоагрессию. Агрессию, направленную на себя. Еще в депрессию. Недовольство собой и самоедство до добра не доводят. Все те, кто швыряются какахами в сети, способны на это только под прикрытием аватарки. Желание комментировать, высказать свое мнение о публикации или видео, которое тебя никак не касается, уже говорит о нехватке внимания, о неудовлетворенности своей жизнью, о желании быть заметным. Тут и так о терапии подумать надо, – быстро и речитативом пропела Кира Вергасова. – А если есть желание поплеваться гадостями, то в психике уже идут более сложные процессы. Значит, где-то рядом есть источник, который щемит вашу психику, но источник, который вы не можете послать, от которого не можете избавиться. Комментарии и отзывы – они о тех, кто их оставляет, а не о тех, на кого их оставляют. Синдром растормаживания – это следствие, а причина – она в жизни у человека с этим синдромом. – Кира вздохнула и широко улыбнулась. – Ну что ж я, профессиональный психолог, буду с больными людьми воевать? В сети они могут меня даже побить. Мне от этого ни жарко ни холодно, – спокойно пояснила Кира, но в уголке ее губ пряталась улыбка. – Интернет – это большая помойка, и не в каждом мешке мусора стоит копаться.

Самбуров вздохнул и переключился на дела, считая разговор законченным. Но Кира видела: дуется.

– Аня, оформляй командировку, поезжайте вместе. – Григорий нахмурился. – Если хотите, можете на «Ласточке» сгонять. Не обязательно на машине.

– Нет! – возмутилась Кира. – Мы на машине.

– По барам не шляться, на пляже не валяться, – Самбуров выразительно и строго смерил их взглядом.

– Товарищ подполковник! – обиженно пролепетали девушки хором, негодующе уставившись на него.

– Мне кажется, ты переоцениваешь наши способности, – шмыгнула носом Кира. – Двести пятьдесят км серпантина, община и бар-пляж вряд ли уложатся в один день.

– Уверен, вам Вольцев выпишет два командировочных дня и даст по целому дню на дорогу. Это меня заставляют таскаться по сочинскому серпантину ночами.

Кира улизнула из Управления МВД. При всем желании она не могла позволить себе забыть о статьях в журналы. Ее работа в МВД всегда будет занимать шаткую позицию: сегодня она ценный специалист, а завтра официально безработная. Не стоит отказываться от заработка в журналах, особенно если учесть, что он существенно больше ее зарплаты в МВД. Она стучала пальцами по клавиатуре ноутбука, строчка за строчкой на экране появлялся текст, но оставаться сосредоточенной на этом тексте Кире удавалось с трудом. Ее мысли метались между убийцей и украшениями, между Самбуровым и его в последнее время часто меняющимся настроением.

Неужели его так сильно огорчили высказывания из сети? С другой стороны, он не имел такого опыта и просто не представлял количество грязи, которая способна вылить отдельно взятая человеческая особь под прикрытием инородной картинки.

Кира подумала, что нужно посмотреть самой на комментарии под публикациями коуча по женственности, но так и не смогла себя заставить.

Чтобы не реагировать на какие-то глупости и хамство, эти глупости и хамство не должны задевать. Ее не задевали. Она пыталась навязать себе значимость чьих-то суждений хотя бы тем, что хейт оказался важным для Григория и задевающим его. Но у нее не получалось. Ее совершенно не задевало. Было неинтересно.

Она решила не насиловать себя. А с тревогой и раздражением Самбурова справиться по-другому. Провести вечер в каком-нибудь романтичном месте показалось хорошей идеей. Тем более завтра она уедет не меньше чем на три дня. Юнка нахваливала ресторан на крыше. Как он там назывался? Кира отправила сообщение девчонке. Через мгновение получила ответ. Сначала она хотела отправить сообщение и Григорию, приглашая его на свидание. Но потом решила преподнести сюрприз.

Такси тащилось по пробкам города дольше, чем она рассчитывала. Но рабочий день еще не закончился, и они с Самбуровым не должны разминуться. Она выскочила из авто, когда то еще толком не остановилось, и стремительно прошла к КПП. Дома Кира успела переодеться в яркое цветастое платье с открытыми плечами, которое нравилось Григорию, и надеть босоножки на высоком каблуке; сейчас она поймала себя на мысли, что с нетерпением ждет, когда увидит восхищение в его глазах. Она никогда не спрашивала: «Как я выгляжу?» Она всегда читала ответ в его влюбленном взгляде.

– Кира Даниловна, а подполковника… ваши все разошлись, – она не сразу поняла, что обращаются к ней. Остановилась на знакомый голос Школьникова. Поздороваться.

Лицо молодого человека с раскрасневшимися горевшими щеками было смущенным. Недавно он заварил себе чай и уставился в кружку, лишь бы не смотреть на специалиста по психопатологии. Со Школьниковым творилось что-то странное.

Кира подошла ближе.

– Вам ключи выдать? – пролепетал парень едва слышно. – Вы, наверное, что-то забыли?

Чтобы читать эмоции капитана, не надо было обладать какими-то особенными знаниями. Все его мысли, словно бегущая строка, ползли по лбу.

Кира улыбалась одним уголком губ и молча смотрела на него. Он, казалось, сжимался под ее взглядом и быстро моргал, мял руки, чуть не опрокинул чашку.

– Самбуров ушел с Ларисой? – спросила специалист по психопатологии, перестав терзать парня исследовательским взглядом.

– Я об этом не думал, – обиженно пролепетал Школьников. – Вы читаете мысли, но, если я не думал, как вы узнали?

Кира улыбнулась:

– А я и не прочитала, просто догадалась.

– Она долго у входа крутилась, специально его дожидалась. Он не хотел ее везти, – виноватым тоном отчитался Школьников.

Кира кивнула и вышла из здания. Постояла несколько секунд на прожаренном солнцем крыльце. Кира пожалела, что приехала на такси. Вообще пожалела, что приехала без предупреждения. Из здания выходили сотрудники внутренних органов, расходились и разъезжались по домам. Трижды у Киры поинтересовались, не подвезти ли ее куда-нибудь. Она вышла со двора Управления, чтобы не будоражить фантазию людей.

Недолгая прогулка по гравию в соседний двор убедила, что на каблуках она далеко не уйдет, снова придется вызывать такси. На нее накатила какая-то лень и оцепенение. Она присела на скамейку, размышляя, куда ехать – к Тане в студию или домой.

Она старалась не злиться, изо всех сил старалась. Она же сама создала эту дурацкую ситуацию. Сама забронировала столик, не предупредив, сама приехала на такси, хотя не любит их. Приносить жертву во имя другого человека, даже самую маленькую и не очень существенную, это всегда гарантированный дискомфорт для себя, и совершенно никаких гарантий, что это нужно тому, кому ты приносишь эту жертву.

Она в очередной раз поняла, что ни одна жертва в ущерб своим интересам не стоит того.

А ревность и вовсе не имела смысла. Она либо не обоснована и потому бесполезна, либо имеет под собой основания и тогда уже запоздала.

Кира знала надежный способ избавиться от всех лишних мыслей. Освободить свой разум от претензий, обид, сомнений. Еще одна поездка в такси – и она окажется в студии танцев.

…Вернувшись домой через два часа уверенной, чувственной, разгоряченной, ощущающей себя Клеопатрой на пути к своему Антонию, она увидела в глазах Самбурова желание. Все остальное исчезло за пределами их мира…

Потом, ночью, снова лежа без сна, Кира подумала об извечном противостоянии мужчины и женщины. Она не верила в «вечную любовь», во «вместе навсегда», она допускала мысль о том, что он или она имеют право разлюбить, что жизнь и наше отношение к людям меняется во времени. Она не требовала выдать ей гарантию на любовь пожизненно. Такое никому не под силу. Таких клятв просто нет. Но она остро осознала, что для того, чтобы сохранить любовь Григория, оставить его своим мужчиной, она пренебрежет любыми правилами и принципами, воспользуется всеми доступными ей способами, бессовестно и цинично сыграет на любых чувствах и желаниях. Она не может от него отказаться.

Он не сказал, что подвозил Ларису. Она не сказала, что была в Управлении.

Глава 15

Кира заехала за Аней, когда утро только забрезжило. Ехать по пустому городу, проехать половину пути без пробок казалось хорошей идей. Отодрать от подушки голову в четыре утра намного сложнее.

Самбуров и ухом не повел, когда она выскользнула из-под одеяла. Из-под двух. И зимой, и летом Кира спала под тяжелым пышным одеялом, предпочитая включать кондиционер. С тех пор, как они стали жить вместе, на кровати появилось два одеяла.

– Я не буду делить с тобой одеяло, – заявляла Кира. – И спать без него тоже не буду. Силы не равны. Ты будешь перетягивать все одеяло на себя.

Вопреки ожиданиям, Самбуров оказался очень заботливым, он беспокоился о Кире даже во сне – старательно укрывал ее одеялами. Сразу двумя. Еще и удерживал под ними, чтобы она не могла выбраться.

– Спящий красавец, – прошептала Кира, склонившись к нему, уже одетая и умытая. Она легонько потерлась носом о его ухо и поцеловала в щеку.

Вольцев дал им три дня. Они собирались уложиться быстрее. Обе хотели вернуться к своим мужчинам поскорее.

Аня явно встала раньше, потратила гораздо больше времени на приведение себя в порядок и выглядела приличнее. Она причесалась и даже слегка подкрасилась, успела заварить чай в термос и налить кофе в бумажные стаканчики. Мокрые волосы Киры подсыхали на сквозняке из окна, кофе она собиралась купить где-нибудь по пути, когда все торговые точки откроются. Впрочем, сонно зевали обе.

– Ты мой ангел! – прошептала Кира, с удовольствием вдыхая аромат свежесваренного кофе. – Я бы, могла сказать, что не сварила кофе, потому что не хотела шуметь и будить Самбурова, но на самом деле не успела. Почти проспала.

– Кофе приготовил муж, пока я вещи собирала, – хихикнула Аня. – Он его все время готовит и пьет. У него кофемолка профессиональная и все остальные причиндалы. И чай заваривал тоже он. Чай какой-то хороший.

– В браке много плюсов? Тебе нравится быть замужем? – Кира задала вопрос ровным тоном, но во взгляде явственно сквозило любопытство и внимание.

И если бы Аня владела навыками читать мысли и эмоции по лицам, она бы распознала беспокойство, сомнения и страх.

Вместо этого она покивала, понимая, о чем спрашивает подруга, недолго помолчала, размышляя или подбирая слова.

– В браке есть плюсы. – Молодая жена, недавно бывшая Тереховой, а ставшая Герц, лукаво улыбнулась. – И минусы. Примерно в паритете.

– Как всегда, – вздохнула Кира. – Как посмотреть и как относиться. Каждому по потребностям.

– Примерно так.

Девушки помолчали. По салону автомобиля распространялся приятный терпкий запах кофе. Лента светлого, выгоревшего на южном солнце асфальта убегала под колеса. Они быстро выбрались из города, и розовое солнце выкатывалось для них из-за верхушек деревьев, из-за краев полей уже на трассе.

– Я думаю, со временем достоинств у жизни в браке станет больше. – Аня поставила кофе в подстаканник и достала ноутбук.

Девушка обняла его двумя руками и замерла, раздумывая над мыслью. Кира посматривала на нее краем глаза.

– Смотри, – встрепенулась Аня. – Мы вступаем в брак и съезжаемся, каждый из своей семьи. В каждой семье были свои правила и роли, предписанные мужчинам и женщинам. И они не обязательно совпадут в новой, твоей собственной семье. – Аня встретилась глазами с удивленным взглядом Киры и поерзала в кресле. – Сейчас объясню. Я после свадьбы просыпалась ночью в кровати и удивлялась: что за мужик со мной лежит? Непривычно, странно. Да, любимый, но он на меня одеяло свое спихивает, а подушку к себе перетаскивает. Спит беспокойно, я просыпаюсь. Я даже злилась. Мне в его квартире места под мои вещи не хватает. У него шкаф, – Аня закатила глаза – Ты не представляешь! Пенал, а не шкаф. Зато шведская спортивная стенка на полкомнаты. В ванной шампунь поставить негде. И ни одного зеркала. Над раковиной только. Мне все неудобно, все непривычно. Это же я к нему переехала, он как-то должен предложить изменения для моего комфорта. В общем, я злилась. Потом подумала. Он, наверное, тоже смущен и не в восторге от того, что я столько одежды и вещей привезла, фырчу на его шкаф и неудобную ванную, на спортивную стенку плечики с одеждой повесила. Он до свадьбы жил один. Он все умеет. Сам гладит и готовит. Чаще покупает готовую еду или заказывает, но готовить умеет. Он – теперь мы – услугами клининга пользуемся. А я переехала к Олегу из дома родителей. У моих большой дом в черте города, и я никогда не жила одна. У нас заведено – и вроде всех это устраивает, – что хозяйством и бытом занимается женщина. Мама никогда не работала и всегда заботилась о нас. Оказалось, у меня нет навыков уборки, готовки, стирки на постоянной основе. Еще нет никакого женского творчества – мама, например, панно плетет и цветы искусственные делает. Я с момента учебы в институте работаю. А все остальное мне просто было не нужно делать. Я подумала, что наша с Олегом жизнь теперь отличается и от его, и от моей, надо какой-то свой сценарий жизни разработать. – Аня замолчала.

– Получилось?

Аня пожала плечами:

– Мы в процессе. Мы поговорили на эту тему. Ну я схитрила, конечно, и сначала сама подумала и поняла, что мне нужно и как будет удобно. – Девушка засмеялась. – Все придумала и уже потом попросила рассказать, как он видит быт в браке. Он на самом деле никак не видит и, что мне мало места, тоже не понял. В общем, разговаривать надо. Самой все объяснять. – Аня просияла. – Но мы пришли к соглашению. Своей спортивной стенкой он не пользуется давно, в спортзал ходит… Кстати, поздравь меня, я теперь тоже туда хожу. Шведскую стенку разобрали, шкаф заказали во всю стену, убрали его стол, поставили стойку, на которой можно ставить два ноутбука, кровать отгородили резной панелью. Ванную будем всю переделывать. В общем, жить можно. Но нужно сразу приходить к какой-то удобной обоим форме общения и жизни. Пока у нас еще эйфория от любви и каждый готов совершать подвиги и меняться для другого, надо настроить удобную совместную жизнь.

– Ты несказанно мудра, – совершенно искренне похвалила Аню Кира. – Потрясающе разумное решение. Я за тебя очень рада.

Сама Кира подумала, что она, психологически грамотная и разбирающаяся в психике людей, не подумала, что с Самбуровым следует поговорить о том, как он представляет их брак. При одной мысли, что они будут обсуждать их брак, внутри будто что-то гулко стукнуло. Потом. Она поговорит потом.

– Не так уж мудра, – хихикнула Аня. – В книжке одной по психологии брака прочитала. И с едой, с готовкой мы пока в тупике. Я не могу постоянно есть еду из магазина, забываю заезжать, прихожу поздно, не хочу ждать доставку. Олег готовит только по выходным, а я бы как раз в выходные сходила в ресторан. В общем, пока нас спасает моя мама. – Девушка смущенно закусила губу и опустила глаза. Она наконец положила ноутбук на колени и открыла крышку. – Мама привозит еду два раза в неделю. Думаю, она пытается компенсировать свое воспитательское упущение. Это же она воспитала бытовую неумеху.

– Или по привычке заботится о родных и любимых, давая им возможность заниматься своим делом. Со временем все исправится, как-то наладится, – поддержала девушку Кира. – Тем более если вы ищете какой-то общий, подходящий обоим вариант.

– Ищем, – кивнула Аня. – Говорят, главное – научиться разговаривать и слышать друг друга. Вроде справляемся. Поэтому, я считаю, если оба вкладываются в совместный комфорт, стараются понимать друг друга, привести жизнь к какой-то удобной для обоих форме, жизнь будет становиться лучше.

– Пожалуй, – согласилась Кира.

Аня подумала, рассудила здраво и нашла верное решение, легко выстраивала отношения между собой и мужем. А она? Хороший же она психолог, если понятия не имеет, как строить отношения в браке. Что происходит и почему каждый человек ведет себя так, а не иначе, Кира всегда понимает. А вот как наладить жизнь с живым, психически здоровым человеком, не знает. В маньяках и убийцах она разбирается. Вот тут ей все понятно. Специалист по психопатологии вздохнула и покосилась на Аню. Та пыталась подключить интернет через мобильник.

– Вчера я уже смотрела… – отозвалась Аня, поглощенная работой. Ее пальцы легко летали над клавиатурой. – Весьма скрытное заведение эта славянская община. Я почти ничего не нашла. Они или старательно чистят сеть, или живут такой неприметной закрытой жизнью, что никого не интересуют. О них никто ничего не рассказывает. Там рядом есть остатки монастыря – я так понимаю, территория, которую занимает община, раньше была территорией этого монастыря. Монастырь был мужской, довольно древний, один из самых старых в Краснодарском крае. Сейчас идут разговоры о его восстановлении, но пока это руины. Судя по фото, там есть что-то наподобие самопроизвольно возникшего алтаря – крест, икона, люди свечки ставят и записки за камень кладут. Туда ездят экскурсии. На руины посмотреть и к кресту – помолиться. А про то, что рядом находится община и это тоже бывшая территория монастыря, ни слова, – вещала Аня спокойным размеренным тоном, как говорила всегда, когда уже выдавала найденную информацию, но еще продолжала работать.

Ее глаза бегали по экрану.

– Даже не сайт… лендинговая страница… имейл. Все. Странно. Они что-то скрывают?

Кира скривила удивленно-задумчивую физиономию и дернула плечами.

– Если я не ошибаюсь, все околоцерковные организации созданы с какой-то целью? Обычно они активно вещают о своей деятельности, зазывают посетителей, гостей, поощряют пожертвования. На странице упоминаются благодетели?

– Нет. У них даже реквизитов нет, – отозвалась Аня.

Девушки переглянулись.

– У них есть несколько статей об их мастерах. Тоже весьма скромные и общие. Резьба по дереву, игрушки, украшения, картины, они продают эти изделия. Еще питомник винограда и декоративных растений. Они все это продают. Но отзывов даже об этих изделиях нет. Вообще. – Аня быстро щелкала по клавишам, открывая одну ссылку за другой.

– Чистят специально, – пришла к выводу Кира. – Про все, что покупают, обязательно должны быть отзывы. Люди просто не выдержат держать все в себе.

– Могут и чистить, – задумчиво призналась майор МВД. Она закрыла крышку ноутбука и чинно сложила сверху руки. – Но на самом деле это не так просто. Объемная работа. Постоянная переписка с владельцами ресурсов, техническими службами или с авторами отзывов. Надо еще рычаги давления иметь, чтобы они послушались. Во многих случаях придется доказывать, что это нарушение закона. А какое нарушение в отзывах? Еще можно взломать, но это же спеца надо. Допустим, какую-то личную информацию о семье и детях почистить на форумах можно. Такое нередко случается. Богатые и влиятельные люди сейчас все чаще стараются оберегать свою жизнь и сохранять ее подробности в тайне. Но как ты уберешь отзывы? Гугл карты, Трипэдвайзор[10], Айрекоменд[11]? То, что попало в сеть, ничем не вытравишь. Но об этой общине нет ничего. Все продают через посредника? Никто не знает, где купил игрушки и саженцы? Никто не ходит и не фотографирует? В наше время так бывает?

Аня немного помолчала и добавила:

– На продажу игрушек можно жить группой людей? Целой общиной? Думаю, они еще чем-то занимаются и не афишируют, даже скрывают эту деятельность.

Кира согласилась. Вот это они и выяснят.

Когда они свернули из Адлера в сторону Красной Поляны, куда их повел навигатор, полдень уже остался далеко позади. Жутко хотелось есть. Люля-кебаб, который они перехватили как завтрак, остановившись в Лазаревском, даже не напоминал о себе. Но они твердо решили потерпеть: сначала дело, потом еда. К тому же Кира не любила есть наспех. Аня ее поддержала.

Дорога в сторону Красной Поляны шла между гор, завораживая видом на хрустальные вершины, накрытые снегом, которые даже в разгар лета не растаяли, бархатные зеленые склоны и дымку, которая расползалась по дороге. Хотелось открыть окно и глубже вдыхать густой воздух, остановиться и вволю насладиться журчанием горной реки.

Они послушались навигатора и съехали вправо, дорога сразу изменилась, и ровное четко очерченное полотно превратилось в раздолбанный асфальт с ямами, засыпанными песком и щебнем. Они свернули еще и еще раз. Навигатор перестал вести по линии и пошел по зеленому фону. Он этой дороги не знал, но старый монастырь и община были где-то там. Чем дальше они удалялись вглубь гор, тем дорога больше походила на некое направление, обозначенное отсутствием деревьев, даже не на тропинку. В гравии, укрепленном травой, еще проглядывался путь, но уже чувствовалось, что пользуются им редко.

Кира кусала нижнюю губу, активно выворачивала руль и вспоминала все нецензурные слова, которые знала. Пока ее «Мини Купер» справлялся с бездорожьем, но он не специализированный джип. Как автовладелец она не тряслась над машиной. Не рыдала в голос, шаркнув диском по бордюру, не падала от сердечного приступа, оцарапав краску веткой. Это авто, и оно в первую очередь для ее комфорта. Но Кира нежно любила свой Мини Джон Купер Воркс, тщательно заботилась о нем и скрести его пузом о камни не хотела.

Они плелись у самого подножия горы, вершина которой вылезала из густой темной зелени, словно голый палец из дырки носка. Они объезжали деревья и огромные валуны. Они не встретили ни одной машины, ни одного человека ни навстречу, ни по пути. Все въезды в лес наглухо перегораживали поваленные деревья. Никуда не свернуть, никуда не съехать.

– Лишь бы возвращаться не пришлось, – буркнула хмурая Аня, которая, подавшись вперед, не сводила взгляда с дороги. – К старому монастырю экскурсии возят с другой стороны. Наверное, к его развалинам надо было ехать.

Кира и сама подумала, что надо было ехать к монастырю и оттуда идти пешком в поисках общины, но тут за деревьями замелькал забор. Высокий и основательный.

– Ну, колючей проволоки наверху нет, – хихикнула Аня. – Уже радостно.

Они встретили несколько табличек «Частная территория» и описаний, как покинуть сии владения. Девушки на авто проявили настойчивость, скоро уткнулись в закрытые ворота и были встречены дедком в камуфляжной форме и с берданкой.

Он самым тщательным образом осмотрел документы обеих посетительниц, сосредоточенно и деловито пробубнил что-то по рации, получил ответ и нахмурился.

– Машину маленько подвиньте, у нас дальше некуда ехать. Тропки там, дорог нет. И как есть оставьте. Не помешает никому. У нас гостей не бывает. – Охранник махнул рукой в сторону, объясняя, куда поставить машину. – За вами кто-нибудь из матушек сейчас придет. Я телефоны-то изымать у вас не буду, хоть у нас и положено, но вы, пожалуйста, не фотографируйте ничего.

Кира и Аня озирались по сторонам.

За забором лес становился более редким, ухоженным, похожим на старый парк. Девушки смогли разглядеть часовню, несколько скамеек и дорожки, выложенные деревянными кружками. По горе ползли виноградники.

Аня и Кира не поняли сразу, что за арки виднелись сквозь деревья. Четыре яруса из песчаника. Теплый бежевый цвет солнечными пятнами проступал через темную бархатную зелень.

– Это дом! – ахнула Аня. – Здание в горе.

Строение выглядело сказочно, словно иллюстрация из книжки. Девушки прижались к кованым прутьям забора, стараясь рассмотреть строение подробнее. На отвесной горе расположились окна, арки, галереи. Четыре этажа. Вьющаяся зелень, лианы и полотна листьев гармонично и естественно поднимались по горе вверх, они скрадывали переход от парка к горе и границы фантастического здания.

Кажется, по галерее кто-то шел.

– Там что, живут? – удивилась Аня. – Это и есть община?

– Конечно! Тут больше негде жить. Территория маленькая, места на постройку нет, – раздался голос рядом с ними.

Девушки обернулись. Разглядывая территорию общины, они не заметили, как из низкой калитки, которой заканчивались высокие ворота, вышла женщина.

Молодой звонкий голос не вязался с обликом, который они увидели.

Темное, сильно загорелое и обветренное лицо усеивала мелкая, плотная сетка резких морщин. Тонкие сухие губы сжаты в полоску. Плотно повязанная косынка закрывала волосы, шею и грудь. Простое серое платье и белый фартук, похожий на половину платья, окутывали женщину до самых ног. Весь образ был строг и закрыт. Только глаза, ясные, черные, хитро прищуренные, внимательно изучали гостей и соответствовали молодому и бодрому голосу, которым женщина разговаривала:

– Я сестра Марья. А живут нас здесь, в горе, тридцать шесть человек.

Девушки снова предъявили удостоверения. Сестра кивнула.

Наконец они попали на территорию. Пошли по выложенной деревянными плитками дорожке.

– Здесь заповедник, строить нельзя. Ну и на земле места мало. Обживать можно только гору. В ней еще в пятнадцатом веке был монастырь. Правда, мужской. Недолго был. Сыро, темно, монахам жилось непросто. Если приходить и проводить службы, то да, а вот жилые помещения для жизни фактически непригодны. Люди болеют, страдают без солнечного света. Монахи покинули эти места. Несколько раз эту территорию захватывали самовольно. Здесь было убежище, больница и даже тюрьма. Многое со временем разрушилось, осыпалось. Сохранилась только наша часть, хотя монастырь по горе тянулся на ту сторону холма. Вы были там? Смотрели?

– Нет, – хором признались Кира и Аня. – Только видели фото.

– Там, собственно, нечего смотреть, – отозвалась Марья. – Самовозведенный алтарь, он не от монастыря, уже новый, и несколько камней. Скорее всего, это даже не фундамент монастыря, а просто камни, которые скатились. Все здание было в горе, храм тоже. Потом территорию признали заповедником. Строить и вовсе ничего нельзя. Узкую полоску у подножия горы занимаем мы. Мы смогли прижиться в этом убежище.

– Как? Почему вы смогли? А до этого ни у кого не получилось? – не удержалась Кира.

На нее смотрели смеющиеся глаза.

– Потому что мы не жадничаем, – тихо произнесла сестра. – Если углубляться внутрь горы, рыть, строить, расширять пространство, то окажешься в подземелье, в пещере. Сыро, темно, затхлый воздух. Солнце не может прогреть камень глубоко. Здесь еще камень такой по строению, плохо прогревается. Для всего: для обогрева, воды, канализации и вентиляции – надо долбить горную породу. Это дорого и сложно. А на поверхности спасает теплый климат. Мы используем только внешние комнаты. Те, в которых можно сделать большие окна, те, в которые проникает живой солнечный свет. В глубь не ходим, ничего не роем. Да и нет у нас таких возможностей. Сюда нельзя привезти экскаватор или бур. Только вручную. Но мы закрыли даже то, что было. Засыпали и отгородились. Ну и нельзя исключать то, что современные материалы имеют обширные возможности. Мы отдали на откуп горе ее горные внутренности. – Монахиня светло и радостно улыбнулась. – Ведем себя скромно, не шумим, будто опасаемся разбудить чудовище, живущее в горе. Как птички, вьем гнезда на склоне.

Высокие деревья и кусты, парк, по которому они прошли, действительно закончился быстро. Они оказались у ступенек небольшой террасы. Смотрели на здание снизу. Некоторые окна прикрывали стекла в современных пластиковых рамах, некоторые арки были незастекленными, просто балконы.

– Хотите посмотреть изнутри? – предложила сестра.

Девушки синхронно кивнули. Кто добровольно от такого откажется?

Сестра прошла по террасе, настолько увитой вьюном, что стены под ним не виднелись. В гнездо из листьев они вошли через обычную дверь производства Гардиан, встроенную в каменный косяк, и осознали, что зашли в гору. Дверь в пещеру.

Впрочем, пещера оказалась уютной и жилой. Гладкие, отточенные каменные стены сходились круглым сводом на потолке. Вазы и горшки с живыми цветами, картины украшали стены. Сизалевые[12] коврики устилали пол. Коридор расходился в разные стороны, направо и налево.

– Как я сказала, в глубине горы помещений нет. Только небольшая кладовая при кухне. Вправо коридор и несколько комнат, все с окнами, и те выходят на одну сторону. Слева то же самое, – объяснила Марья, поведя руками в одну и в другую сторону.

Кира отошла от первого впечатления, которое произвело на нее здание общины, и теперь повнимательнее присматривалась к их проводнице. Она производила впечатление открытости и спокойствия. Широкие жесты, прямой взгляд, ровный голос. Она не трогала лицо, не дергала руками и головой, улыбалась и сдержанно взирала на гостей.

Они сделали несколько шагов по коридору, оставив справа закрытую дверь, и оказались на короткой галерее с распахнутыми окнами. На полу паркет, который образовывал бортик по стене.

– Отделываем потихоньку, обустраиваем, – пояснила сестра. – Мастера у нас есть, сами все делаем.

– У вас здесь живут мужчины? У вас не женская община? – уточнила Аня.

– Живут, – кивнула сестра. – У нас община, не монастырь. Мы не отказываем в приюте никому, если у нас есть возможности. Ограничены местом. Сейчас пустует только одна комната. При всем желании приютить больше никого не можем.

Они прошли дальше, миновали две двери, вошли в небольшое помещение.

– А это моя обитель, – представила Марья. – Вся община устроена по этому принципу. Жилые комнаты в ряд, дальше по коридору. В конце – часовня, в другую сторону столовая и кухня. Три этажа, ну на четвертом еще четыре комнатушки. Хозяйственная пристройка с улицы. Сарай, так сказать. Вот и весь наш дом.

Кира оглядела небольшую комнату со стенами, оклеенными веселенькими обоями в цветочек. По всей видимости, офис общины. Стол, три кресла, скамейка у стены, открытый стеллаж с книгами и огромный шкаф с документами, металлический, с замком на каждом ящике. Где-то должна быть внушительная связка ключей. Низкий проем, завешенный шторой, вел в соседнее помещение, в спальню женщины. Кира не сомневалась, что там лишь кровать и скромный санузел.

Девушка понимала, что обустройство и принцип работы монастыря не в архитектурных особенностях, а в структуре организации. Кто-то управляет внутренними делами, кто-то ведет счета, закупает и распределяет необходимое. Они живут закрыто, но совсем не общаться с внешним миром не могут. Они торгуют изделиями собственного производства, выезжают на ярмарки. Их как-то находят. Они же принимают жителей. Так ли уж всех нуждающихся? И самый главный вопрос, в чем нуждающихся? Кира понимала, что эти вопросы останутся без ответов. И едва она проявит любопытство в этой сфере, сестра Марья захлопнется, словно ракушка, охраняя жемчужину. Открытость исчезнет, и глава общины, – а сестра Марья глава, в этом Кира не сомневалась, – вспомнит про личную неприкосновенность, отсутствие у них предписания и всего остального. Миловидная смиренная сестра наверняка юридически подкована и при необходимости не даст ущемить ее в правах. Следовало зайти с другой стороны.

– На некоторых окнах есть решетки, – заметила наблюдательная Вергасова, тоже с милой и открытой улыбкой.

– Да, на верхних этажах. Некоторые наши постояльцы нуждаются в дополнительной защите. В основном, от самих себя, – улыбка не сошла с лица сестры Марьи. Лицо не дрогнуло, она не выдала себя ни наморщенным лбом, ни дернувшимися веками, ни движением плеч. Она была абсолютно искренна. – Конечно, мы не держим никого силой. И если у кого-то есть родственники, то они могут навещать наших постояльцев, просто пообещав не трезвонить о нас на каждом углу. Не часто, конечно. Но часто такого желания и нет. К нам приходят те, кто жаждет уединения.

Марья посмотрела на Киру, ожидая следующего вопроса.

– У вас стоит часовня. Там идут службы? – поинтересовалась специалист по психопатологии, преследуя цель потянуть время и придумать более дельный вопрос, успеть обдумать, куда повести разговор.

– У нас нет статуса церкви. Службы не идут. Несколько раз мы получали предложения, и даже очень настойчивые, провести у нас службу. Но мы не позволили, – пояснила Марья. – Не хотим, чтобы проверяли нашу часовню на правильность и соответствие церковным канонам. У нас молятся все страждущие. Молятся так, как сами считают правильным. Разговаривают с богом так, как желают. Не нужно в это вмешиваться. Путь к богу каждый ищет сам. И проходит своими ногами.

Кира кивнула, не имея против подобного подхода к делу ни малейшего возражения. Под спокойным и слегка лукавым взглядом этой женщины Кира каким-то странным образом терялась. Как будто темные девичьи глаза следили за ней, тормошили, отвлекали, не давали подумать. Кире некуда было спрятаться от них, чтобы сосредоточиться на деле.

– Так что нет, статуса церкви у нашей часовни нет, – повторила Марья.

– А статус больницы есть? – уточнила Кира.

– Нет. У нас и пациентов нет. У нас гости и жители общины.

На лице сестры снова ничего не отразилось, лишь улыбка сделалась шире и еще терпимее. Зато Вергасова с трудом удержалась, чтобы не вскинуть брови. Жители и гости? А кто за решетками? Но она промолчала.

– Вы зачем-то приехали? И как-то нас нашли?

Настала очередь Марьи задавать вопросы.

Аня достала пакетики с украшениями.

– Вот, взгляните. Эти украшения изготавливались у вас в монастыре. Думаю, вы их узнаете. Это ручная работа. Штучная и неповторимая, как я понимаю. – Аня не спрашивала, демонстрируя пакетики с браслетом и серьгами, она обозначала, что ей известно. – В Краснодарском крае совершено несколько убийств. Убийца знакомился со своими жертвами-женщинами задолго до того, как убивал. Он дарил им эти украшения. Мы думаем, что украшения для него что-то значат. Он не случайно дарит их своим жертвам. Не случайно приобрел их у вас. У нас есть основания полагать, что убийства произойдут еще. Возможно, у него уже есть украшения для следующей жертвы, а может быть, он попытается их приобрести. Почему он выбрал именно эти украшения? Что в них особенного? Кто их изготавливает? Можно ли как-то узнать о покупателях?

– Да, это наши украшения. Их изготавливает наша мастерица, Дарья, – тихо призналась сестра.

Рассказ Ани сестру огорчил. Она нахмурилась и быстро заморгала.

– Дарья не покидает общины. Покупателей не знает. Не знаю, чем мы можем вам помочь.

– Вы ведете продажу своих изделий через интернет? Какими транспортными компаниями пользуетесь при отправке посылки? Я хотела бы увидеть весь список.

– Мы не ведем продажу через интернет. На эти украшения у нас есть оптовая покупательница. Насколько мне известно, у нее два магазинчика с украшениями и сувенирами на набережных Адлера и Сочи. Возможно, есть сайт, – пояснила Марья, пожимая плечами. – Иногда, не часто, мы торгуем на ярмарках. В основном местных. Этим занимается сестра Ольга. С ней можно поговорить. Может быть, она что-то вспомнит. Но на ярмарках оплата идет наличными или переводом на карту. Я приглашу ее.

Сестра Марья говорила сосредоточенно, она искренне пыталась помочь, рассказывала все, что знает, ничего не скрывая. Кира не сомневалась: женщина не лжет. В темных, по-девичьи юных глазах взрослой женщины читался ужас от случившегося. Аня не стала демонстрировать женщине фотографии жертв. Какой смысл пугать? Кира оперлась на подоконник против света, для Марьи она стала тенью, темным силуэтом. Впрочем, сестра не обращала на нее внимания. Она сжимала и разжимала руку в кармане обширного фартука, похожего на платье. Она переминалась с ноги на ногу. Ее что-то стало беспокоить. Лишние, повторяющиеся и порывистые движения. Признаки тревоги и беспокойства впервые появились у женщины с момента, как они встретились. Можно было списать на переживания и убийство. Нормального человека не может не тронуть целая вереница насильственных смертей. Но Кира поглядывала на большие, закрытые на ключ металлические сейфы у стены, и желала знать наверняка. Что так взволновало главу общины?..

Крепкая и деятельная Ольга полностью подтвердила слова сестры Марьи. Женщина пожала плечами и помотала головой.

– Для каждой ярмарки у нас разный ассортимент. Украшения Даши не всегда беру. Их почти все Марта, хозяйка магазинов, забирает. А я торгую чем есть. Медом и виноградом немного, пасека и виноградники у нас свои, изделия с вышивкой есть и кожаные поделки. Вера с нами жила – та игрушки шила. Их хорошо покупали. Потом она к дочери на Север уехала. Сейчас, вот, мода на натуральность и бежевость пошла. «Бежевые мамы» покупают у нас деревянные игрушки. Их Николай хорошо делает. Простые, быстро изготавливаются, деревяшек полно, их много продаем. Я успела много чего попродавать. Но в основном на ярмарки народных мастеров народ-то просто поглазеть приходит. Кто в руках только наши поделки не вертит. Разве всех запомнишь? Вот эти украшения. Ну сколько их Дарья делает? Может, лет восемь, а может, больше. Ну кто их только не смотрел. И рада бы помочь и вспомнить, да только разве такое упомнишь. Толпа же мимо моего киоска прошла.

Кира и Аня качали головами.

– А с Дарьей, той, что эти украшения делает, можно поговорить? – спросила Кира, только сейчас поняв, что первоисточник-то мастерица. А Марья ее не позвала.

Нарочно от главного уводит? Показывает полную открытость и желание помогать, но избирательно уходит от темы и скрывает возможную свидетельницу.

От Киры не укрылось, как напряглись и украдкой переглянулись сестры.

– Сейчас уточним, – наконец медленно произнесла Марья.

Она мялась, хоть и старалась сохранить спокойствие. Все признаки, что она что-то скрывает и недоговаривает, отразились на лице. Уголок губ дернулся, шея покраснела, взгляд упал вниз, правая рука чуть приподнялась и развернулась. Кира могла бы поклясться, что зрачки женщины расширены. Но при ее цвете глаз, этого с ходу не разглядеть.

– Дело в том, что сестра Дарья эмоционально ранима. И новые люди тревожат ее, вызывают подозрения. Здесь, у нас, она живет замкнуто, не выходит, видит постоянно одних и тех же людей. Поэтому все спокойно. Она делает вот эти украшения, молится, отдыхает, разговаривает в основном со Светланой – это сестра, которая ей еду приносит, если Дарья не выходит в столовую. Но иногда у нее все-таки случаются приступы… Надо выяснить, как она себя чувствует и готова ли вас принять.

Ольга кивнула и вышла, а Кира спросила:

– То есть часть постояльцев является персоналом, ухаживающим за другими постояльцами? Светлана – она медсестра? Она живет здесь или приходит сюда… на работу?

– Вы не понимаете. У нас община. Мы все равны в той мере, в которой вообще могут быть равны люди. – На лицо Марьи снова вернулась ее доброжелательная улыбка.

Только Кира ясно видела, насколько быстрее она стала моргать и как повысилась тональность голоса. Это явная тревога.

– Все равны, но есть ровнее, – неслышно прошептала девушка одними губами, зная, что против света главе общины не рассмотреть ее лица.

– У нас каждый делает то, что может. Во благо всех остальных. Дарья, творит украшения, Светлана заботится о ней, тогда, когда она в этом нуждается, еще работает на кухне и ухаживает за садом. Мы все работаем и все заботимся друг о друге.

Кира не сомневалась, Марья не лгала, но она что-то скрывала. Очевидно, ей не нравилось происходящее. Она не хотела, чтобы следователь и Кира разговаривали с Дарьей. Естественно, желала уберечь свою сестру. Но было еще что-то. Что-то в ее поведении настораживало.

Кира развернулась полубоком и посмотрела в окно, которое облепил вьюн. Доносился стрекот цикад и пение птиц. Отсюда, из комнаты, мир казался маленьким, не вызывающим интереса. А каменный монастырь, упрятанный в большой, несокрушимой, монументальной горе, представлялся надежным убежищем. Потаенным и безмятежным.

– И какой недуг у сестры Дарьи? – спросила Кира.

– Что? Почему недуг?

– Потому что нет такого диагноза «повышенная эмоциональность», – спокойно пояснила Кира. – А если тревожность, панические атаки и прочие функциональные расстройства приводят к психотическим инцидентам, к приступам, как вы выразились, – это психическое расстройство. Какой у Дарьи диагноз?

Сестра Марья смутилась, но достойно выдержала тяжелый взор специалиста по психопатологии.

– Мы не склонны доверять психологическим диагнозам, поставленным официальной медициной, – медленно проговорила она. – Поймите меня правильно. Дело не в том, что мы отрицаем официальную медицину. Когда речь идет о спасении жизни, о необходимости радикального вмешательства, тут да, возможности врачей обширны и вызывают только восхищение. Отрезать конечность, чтобы спасти жизнь, или сделать операцию на сердце или на каком-то другом органе, ввести антибиотики, чтобы уничтожить заразу на корню. В подобных случаях никто не справляется лучше врачей и больниц. Но когда речь заходит о терапии. О предотвращении, об упреждении болезни, о налаживании процессов в организме, здесь таблеткой или операцией не поможешь. Здесь нужна долгая, трудоемкая работа. А психика и вовсе настолько тонкая материя… Мы двигаемся маленькими шажками…

Марья осторожно и аккуратно подбирала слова. Ей было действительно важно, чтобы гости поняли ее правильно. Она старалась донести то, что для нее имело большое значение. Ее лицо казалось безмятежным, внимательным и проникновенным. Но Кира не упустила детали: напряженную челюсть, ладонь, сжатую в кулак, сильно вытянутую шею, румянец.

Девушка присмотрелась внимательнее, ища в голосе и внешности сестры определенные знаки. Где-то рядом была та точка напряжения, которая тревожила главу общины.

– Когда мы имеем дело с психикой, все гораздо сложнее, часто сразу не понятно, что лечить, невозможно понять причину проблемы, почему это стало проблемой для конкретного человека, ведь многие люди спокойно переносят такое. Вот весь этот комок, – сестра вынула руки из карманов и сложила пальцы в подобие шарика. – Этот комок и не распутать уже. Годами все наматывалось и переплеталось, завязывалось в узелки. Истока уже не найти.

– Совершенно с вами согласна, – улыбнулась Кира. – В психике человека нельзя разобраться, имея на руках чек-лист. Слишком много вариантов на каждый симптом. Кроме того, множество дополнительных условий. При одном и том же проявлении у одного человека это будет одна причина, у другого другая. В анамнезе не просто начало заболевания, в анамнезе вся жизнь. Воспитание, среда, люди, которые встречались и имели влияние.

Марья несколько расслабилась и почти радостно согласилась:

– Вот! Социум, как правило, имеет свои законы и правила, что-то осуждает, что-то запрещает. Личность человека постоянно раздирается на сотню частей, не успевает реагировать, понять толком не может, что происходит. Телевизор с его дурными новостями и пустыми сериалами, интернет с бесконечными мусорными роликами, соседи с музыкой и гулянками, прохожие, которые могут толкнуть или сделать какое-то замечание, даже родственники и дети с их потребительским отношением – все это терзает слабую, и так неустойчивую психику. В социуме человек живет в постоянной тревоге, в беспокойстве, страхе, в непрерывной готовности защищаться. Нет-нет, – Марья замахала руками. – Вы не подумайте, мы не считаем людей плохими, злыми или агрессивными. Нет. И не считаем, что от них нужно прятаться. Но это как с клубками. Если много клубков положить в одну корзинку и трясти, им всем будет плохо. Один распустится и перестанет быть целым, другого уколют спицы из третьего клубка, у четвертого спица вытащит петлю, и та намотается на другой клубок, они соединятся против воли и так далее. Всем вместе им плохо. Все вместе они так и будут с торчащими петлями, с колючими спицами и крючками, с неопрятно выпущенными концами. А если клубок положить отдельно, он так и останется – клубком. Ну торчат спицы, ну и что. Ну петелька там где-то внутри. Но никто же за нее не дергает. Не больно. Можно положить еще несколько клубков рядом. Главное – не трясти и не толкать.

– То есть вы считаете, если удалить человека от общества, от триггеров и раздражителей, все его неврозы и психозы затихнут, перестанут проявляться?

Марья просияла, кивнула, радуясь, что ее понимают.

– Не буди лихо, пока спит тихо, – проговорила специалист по психопатологии. – Тихая спокойная жизнь затворницы.

Марья встрепенулась, ожидая нападок, но девушка пожала плечами:

– Тоже, в целом, жизнь.

– Особенно если в этой жизни есть поддержка и любимое дело, – уточнила Марья.

– Возможно, – Кира не видела смысла спорить, – надо над этим подумать.

Сама она считала, что психоз – это не то, что будет мирно дремать в организме. Не аппендицит, который может и не воспалиться. Психозы больше похожи на рак. Удивительное жизнелюбие. Жизнеутверждающий процесс, который постоянно захватывает новые территории. Растет, усиливается. Вам просто не повезло быть на другой стороне. Психоз не может молчать и таиться. Психоз обязательно станет искать выход. Будет зудеть, беспокоить и найдет лазейку.

Она снова посмотрела на Марью, криво улыбнулась и прищурилась:

– Так какой диагноз у Дарьи? Какое у нее расстройство, что требует изоляции?

– У нее нет диагноза. Еще раз уточняю, – Марья очень старалась говорить спокойно, но Кира уже ясно видела раздражение, тревогу, а главное, страх.

Почему страх?

– Я еще раз повторяю. У нас не больница и здесь живут не больные. Здесь живут люди, которые не хотят жить в обществе. Которые хотят спокойствия и неспешной жизни на природе, – она кивнула за окно.

Наличие природы сомнений не вызывало.

– Мы никого не лечим, мы предоставляем человеку условия жизни, где он не будет подвергаться нападкам и вмешательству в свою жизнь, а просто может заниматься тем, что он любит.

– Хорошо, – вдруг легко согласилась Кира, на что даже Аня удивленно вскинула брови.

Вернулась Ольга и кивнула.

– Да, можно пройти к Дарье.

– Постарайтесь говорить с ней только о деле. Об украшениях, – попросила Марья, приглашая пройти к Дарье. – Не нужно ее беспокоить. Ей хорошо. Она в тиши и любви.

Кира мило улыбнулась, соглашаясь и с трудом сдерживаясь, чтобы не посмотреть на огромный шкаф с ящиками, закрытыми на ключ. Наверняка вся документация по жильцам общины хранилась там. Ключи. Где-то есть ключи от этой махины.

Они вернулись назад, к выходу, поднялись по каменной лестнице на четвертый этаж. Ольга с ними не пошла. Комната Дарьи оказалась последней по коридору, расположенной не сбоку к внешней стороне, как все остальные, а прямо. То есть она непосредственно примыкала к горе, не к коридору.

Девушки огляделись. Каменные стены с полукруглыми углами, обработанные до гладкости и расписанные цветами. По всей видимости, рисовала хозяйка жилища. Простая кровать, заправленная покрывалом, вешалка с несколькими плечиками, уголок с иконами и огромный стол перед окном. Две столешницы, закрепленные углом, и множество шкафчиков. Взгляд сразу улавливал сияющий клад из камушков, бусинок, стекляшек, проволочек и прочих примечательных мелких вещиц, которые хотелось разглядывать. Стол с сокровищами так и притягивал взгляд. Еще на столе расположились несколько удивительных аппаратов для шлифовки камней, пайки проволоки и прочих интересных устройств. В небольшой емкости что-то нагревалось, в разных формочках застывало.

Кира отвела взгляд и сосредоточилась на обитательнице. Та спокойно сидела в простеньком кресле на колесиках без подлокотников. Она развернулась к ним и чуть отъехала от стола.

Полноватая женщина низенького роста, укутанная в простое широкое серое платье. Пучок седых волос и рассеянный взгляд из-под очков. Он стал таким, едва она обернулась к гостям. Но специалист по психопатологии успела заметить, что на камушки она смотрела живым и заинтересованным взором.

– Дарья, вот девушки хотят поговорить с тобой о твоих украшениях, – произнесла Марья.

Аня протянула улики.

– Эти украшения сделали вы?

Дарья достала из пакетика браслет и, покрутив в руках, кивнула:

– Мои. Да, это я сделала, – улыбнулась женщина.

– Я смотрела на сайте, где продают украшения: написано «ручная работа». Но в целом есть одинаковые, не совсем, но сильно похожие. Вы изготавливаете их партиями? Сериями? – спрашивала Аня.

– Нет. Не могу сказать. По-разному. – Дарья пожала плечами. – Энергия творчества непредсказуема. – На гостей она на смотрела. – Я нахожу цветок, листик, они подсказывают, что это будет. Одинаковых шариков нет вообще. Из каждого семечка вырастает разный цветок, единственный в своем роде росток.

Мастерица любовалась своими творениями. Глаза сияли болезненным, сумасшедшим блеском.

– Они похожи креплениями, из проволоки. Есть несколько вариантов. – Аня зашла с другой стороны, соображая, как спросить то, что хочет знать, и не намекнуть на ответ. – Вы сначала делали один тип крепления, потом перешли на другой? Или в нескольких украшениях подряд можете сделать разные?

– В нескольких украшениях подряд использую разные крепления. – Дарья подняла взгляд на следователя. – Они все разные. Я помню каждое украшение. Даже лепестки и листики помню, как раскрывались, капризничали или хотели стать украшением. Каждый камушек помню. Все разные. Даже между двумя этими сережками есть отличие. Взгляните сами. – Мастерица вернула девушкам украшения.

Аня подняла две сережки на уровень лица. Перед ней висели две грозди из камней и крупного прозрачного шарика в центре. В самых больших шариках застыло два водоворота из синих песчинок, желтых цветочков и листиков.

– Действительно, разные, – тихо проговорила Аня. – Если присмотреться. Разные цветы, разные синие вкрапления. Где-то больше, где-то меньше.

– Природа не повторяется, – улыбнулась Дарья.

Кира пользовалась моментом и подробнее рассматривала комнату и рабочий стол мастерицы.

На стене висел ковер. Кира уже не помнила, когда последний раз видела ковер, висящий на стене. Пережиток Советского Союза. Хотя на стене, за которой сплошной массив камня, он, наверное, уместен. На полу лежало современное сизалевое покрытие, и старый ковер казался странным на его фоне. В комнате Марьи и в большинстве других комнат тоже нет стен, которые примыкают к горе. Между жилым пространством и холодной каменной глыбой есть коридор. И хоть его стены каменные, теплая воздушная подушка сглаживает холод. Комнаты, расположенные в конце коридора, не отгораживались коридором, сразу примыкали к горе. Должно быть, зимой здесь не так приятно. От камня все равно сыро и холодно. И осыпается он, по всей видимости. На полу виднелись следы из розового песка.

Кира забыла про ковер, когда заметила поднос на краю стола. Пластиковый, со встроенной подставкой для электрического чайника, местом под чашку и отделением для пакетиков с чаем и сахаром. Подобные часто ставят в гостиничных номерах. Аккуратно и функционально.

Чашка стояла на столе, ближе к месту, где сидела мастерица, а на подносе стоял маленький пластиковый стакан – возможно, мерный, со своего места Кира не видела, какой именно. Это уже не так важно. Она не сомневалась: в этом стаканчике сестре Дарье принесли таблетки. Что же у нее за заболевание?

– Можете не сомневаться, я помню все свои украшения, – медленно продолжала говорить Дарья. – И эти помню. Вот на этом цветке лепестки никак не хотели расправляться, поэтому цветок чуть более закрыт, чем в парной сережке. На браслете застежку переделывала трижды. Тяжелый получился, обычная не держалась.

Аня кивнула.

– Отлично. И кому достались эти серьги? Кто их купил? – продолжила девушка и замерла, ожидая ответ.

– Кто-то купил. Не знаю, кому достались, – не меняя тона, призналась Дарья.

Аня и Кира похлопали глазами, осознавая сказанное. Хмыкнули, оценив сказанное.

– Я помню каждое украшение. Как делала, как создавала зерно, вкладывала в него смысл, дух и замысел, но я не знаю, в чьих руках оно оказывается потом. Я щедро разбрасываю семена. Куда они попадут, какова их судьба и что из них вырастет, сказать не могу.

Тупик. Аня сникла.

Кира снова посмотрела в окно. Вид из пещеры сквозь дебри вьюна и дикого винограда, обвивающего окно, ее притягивал. Как будто, чтобы выйти наружу, нужно было сначала преодолеть трудности, не запутаться в лабиринте пещеры. Как будто клубок нитей втягивал в себя, обматывал и не желал выпускать.

Специалист по психопатологии чувствовала себя застрявшей в паутине. Вокруг простор, свобода, а она увязла, не может пошевелиться. Странное ощущение обмана и недосказанности.

Она не могла сказать, откуда взялась эта уверенность. Все, кто встретился им в этой горной обители, были искренни и честны. Сожалели о жертвах убийцы, сопереживали родственникам, желали помочь. Но Кира была твердо уверена, что они что-то скрывают, оберегают, защищают какую-то тайну. Может быть, это и не касалось их расследования, но ее уже зацепил крючок любопытства.

– Почему вы решили изготавливать украшения? – спросила Кира у Дарьи. – Как эта мысль вас посетила? Вы сами не носите ни браслетов, ни сережек, даже уши не проколоты.

– В молодости я любила клипсы, – улыбнулась Дарья. – Крупные и яркие. Сейчас сказали бы: безвкусица. Клипсы нынче не в моде, крепление сложно достать, поэтому я их не делаю…

Кира молчала и ждала, что Дарья скажет дальше. Женщина мотнула головой в сторону, смиряясь с необходимостью продолжить рассказ. Кира едва заметно улыбнулась. Вдруг лицо мастерицы приобрело страдальческое выражение. Очень странное для рассказа о любимом деле. Кира замерла и напряглась, стараясь разглядеть все изменения, происходящие с женщиной. Наружу вылезал психоз, возможно, Кира обойдется без официального диагноза и определит, что с нею творится.

– Я должна засеять землю новой жизнью. Живой, свежей, сильной и настойчивой.

Женщина мелко трясла головой, шея напряглась, белок глаза сильно вывернулся вбок, взгляд, видящий одному ему представляемую картинку, был направлен в одну точку. Дарья выставила вперед ладони и провозгласила:

– Технологии! Новые и новые, продвинутые и современные. Искусственный интеллект, техника, машины, созданные по образу и подобию человека. Социальные сети, где все и всем позволено. Цивилизация, – последнее слово она произнесла сквозь зубы, с неприязнью, почти с ненавистью. – Это возникает не на пустом месте. Это не изменения жизни к лучшему. Это не дополнение к нашей жизни, это замена самой жизни. Цивилизация уничтожает самые важные силы. Рвет связи, которые рвать никак нельзя. Силы сакральные, природные, священные. По собственной воле, но движимый глупостью, человек отгораживается, отделяется от природы, из которой должен черпать знания и силы… Перестал бояться и потерял силу… Преодолевая страх, получаешь силу… Если не прятаться от грозы, не бояться ударов молнии, не трепетать перед дыханием бога, то чем вы замените силу, даруемую стихиями? Директором? Владельцем корпорации?.. Человек разорвал связи. Его не питает морской ветер, не наполняет силой и энергией горный воздух, не дарит спокойствие вековой лес и не воодушевляет пение птиц… Человейники, соцсети, метро и офисы, мертвый бетон, бездушные механизмы только высасывают соки, разрывают связи, лишают сил, делают слабым и мертвым… Корни ничего не питает, корни сохнут. Дерево жизни умрет. Все умрет… Людям неоткуда брать силу. Они умрут…

Дарья бредила, находилась в собственной реальности. Бессвязная речь, пустой взгляд сменяет тревожный и пылающий безумием, обильное слюноотделение.

Женщина взглянула на специалиста от психопатологии снизу вверх, из-под бровей, на лицо упала прядь волос, глаза полыхнули сумасшедшим огнем.

– Но есть одна связь, которую никто не может разорвать… Не смогли заменить. Не научились, – она воздела палец, напоминая какого-то безумного героя фильма. – Одну силу убрать невозможно – силу, связывающую мать и ребенка… Цепь… Канат… Женщина по-прежнему привязана к ребенку кровью и болью. Это все та же заветная, сакральная, неприкосновенная связь, что и при рождении мира. Не тронь!.. Ни за что не тронь!.. Ребенок принадлежит матери. Он питает ее. Приносит дары. Она спасет всех. Навсегда!.. Слово свято. Ни бог, ни царь и не герой! Корень мира… Жизнь.

Дарья, хлопая глазами, посмотрела куда-то под ноги и принялась раскачиваться из стороны в сторону, на ее губах играла озорная улыбка.

Три ее гости взирали на впавшую в безумие женщину с разными выражениями лица. Кира с любопытством. Аня хмурясь. Марья тревожась.

Дарья обняла себя за плечи и тихо, со скулящими интонациями провозгласила:

– Плохо живут… Болеют… Горюют… А как иначе? Не рви то, что не тобой создано… Не слушай дьявола. А разорвал – готовься умыться слезами. Реки окрасятся в алый цвет, и не найдешь нигде покоя. На коленях поползешь… кровь на руках, вода на ступнях… питай корень, сажай семена… Жди. Надейся. Я одолею тьму. Я посажу семена света. Я верну сыновей в лоно матерей. Они дадут силы.

Дарья забормотала что-то полушепотом, непонятное. Испытываемый ею приступ безумия набирал обороты. Но этого мало. Вергасова отделила от пачки одну карточку и закусила нижнюю губу, ее даже совесть мучала за то, что она приготовилась сотворить. Но Дарья снова пришла в себя.

– Видимо, таблеток не жалеют, – пробубнила специалист по психопатологии.

– Чтобы силой питаться, надо подарок принести. Семечко взрастить. В древо превратить. Корешок напоить. Я напитаю сыночка… Сил дам… Больше никто не может. Все умрет… Все погибнет…

Дарья уставилась на Киру, но специалист по психопатологии видела, женщина пребывает не здесь.

– Чтобы сил набраться, корень надо напитать. Нет листика без корешка, нет травинки без начала, нет дерева без семечка. Корень напитается, даст тебе силу, и все пройдет. Все вырастет заново. Силы войдут в вены.

Женщина медленно раскачивалась взад-вперед. Подняла на Киру глаза. Приступ бреда отступал, получив возможность вылиться.

– Пора, – решила Кира, прищурив глаза и прикинув расстояние до сестры Марьи. Сейчас Дарья полностью вернется в реальность, и ничего не получится.

Девушка быстро шагнула к мастерице и продемонстрировала ей две фотографии. Аня за спиной тихо ахнула, догадавшись, что на этих карточках изображено.

– Ваши украшения убийца надевает на своих жертв. На зверски убитых им женщин. И для него они тоже что-то значат. Вполне возможно, что тоже восстанавливает утерянные сакральные связи. У вас есть догадки, кто это может быть? Как к нему попадают украшения? Почему он использует ваши украшения?

Дарья замотала головой. Быстро-быстро, казалось, голова сейчас и вовсе оторвется. Женщина закричала. Звонко и пронзительно, словно раненый зверь. Зарыдала. К ним подскочила сестра Марья. Дарья вопила, мотала головой, размахивала руками.

– Кровью питать. Корень… Дерево жизни… Цена высока. Не я плачу, ты заплати. Ты порвал, ты и плати! Убери! – словно разъяренная змея, зашипела Дарья. – Цена высока… Все должны заплатить… Чтобы жизнь сохранить, расти! Ниточек нужен пучок, лепесточков цветок… пуповину питать…

Волосы растрепались и драными сальными прядями спадали на лицо, на губах пузырились слюни.

– Что вы наделали! Зачем вам это? – закричала Марья на Киру, зло сверкая глазами. Она пыталась обнять Дарью, но та махала руками, отталкивая ее. Вскочила, принялась метаться по комнате.

Со стола полетели инструменты и камни, звякнула разбитая чашка. На шум в комнату влетела Ольга и еще одна женщина. Они пытались угомонить Дарью, бьющуюся в истерике.

Аня вжалась в угол комнаты. Она хотела спросить у Вергасовой о смысле представления. Даже ей, не психологу, было понятно, что, разглядев окровавленные тела на фото, Дарья утратит душевное равновесие. Но Киры уже не было в комнате.

Майор Анна Герц еще некоторое время наблюдала за суматохой. Впрочем, сестры общины быстро и уверенно с ней справились. Дарью спеленали в смирительную рубашку, уложили в кровать, сделали укол. У Анны глаза на лоб поползли от удивления. Надо же, какие четкие и отточенные действия. Сестры проделывали подобное не впервой.

– Где ваша подруга? – Марья задыхалась от возмущения.

Аня пожала плечами и пошла следом за выбежавшими прочь из комнаты Марьей и Ольгой. Третья сестра осталась с Дарьей.

Киру они нашли в кабинете главы общины. Она беззастенчиво рылась в документах, открыв нараспашку один из ящиков, которые должен был защитить замок.

– Что вы тут делаете? – возмущенно выпалила Марья.

Кира пожала плечами.

– Ищу подтверждение своим предположениям.

– Я буду жаловаться! – Марья явно растерялась. Ее взгляд метался от Киры к документам. Девушка и не думала прекращать свои поиски, перелистывала папки.

– На здоровье, – откликнулась Вергасова. – Вот, нашла. Бердникова или Семахина? У вас две Дарьи.

– Что? – Марья наконец подскочила к своим ящикам и попыталась отнять у Киры документы. – У вас нет ни ордера на обыск, ни вообще каких-либо предписаний. Я разговаривала с вами из любезности. Я буду жаловаться вашему начальству. В полицию… в следственные органы.

– Она у нас не работает. Нам ее подкинули, – сообщила Аня, глядя на происходящее смеющимся взглядом. Теперь она хорошо понимала подполковника Самбурова. Не зря он называет ее бомбой замедленного действия. Действия Вергасовой невозможно предсказать.

Кира отдала сестре одну из папок.

– Семахина выписалась два года назад. Значит, Бердникова. Прекрасно. – Кира отошла на пару шагов, повернулась в пол-оборота к окну, из которого лил свет, и принялась разглядывать бумаги. – О! Точно! Так и думала, – хмыкнула Вергасова. – Манихейский бред. Религиозная интерпретация фантастического бреда. Борьба добра и зла, ответственность одного человека за жизнь всего мира и прочее. В российской психиатрии данное расстройство считается стадией онероидного состояния. Очень интересная разновидность нарушения сознания. Дарья, по всей видимости, уверенно движется в свою собственную реальность. Впрочем, вы же не ставите диагнозы. Вы лечите спокойствием, любовью и природой. А нейролептиками что заменяете? Воду? Кофе? Сахар?

Кира принялась обмахиваться папкой.

– Молочко из-под бешеной коровки, – пробормотала она.

Сестра Марья замерла на месте. Она быстро моргала, губы дрожали, из глаз вот-вот должны были хлынуть слезы.

– Где вы взяли ключи? – пробормотала она чуть слышно.

– Там, где вы их прятали. Какие мелочи вас интересуют! – воскликнула Вергасова. – На крючке под шторой. Вы сами дорожку к ним протоптали.

Все уставились на пол, куда указала Кира. На полу действительно виднелись потертости. Если присмотреться, дорожка вела в левый угол.

– Зачем так настойчиво ходить в пустой угол? Иконы в правом, окно прямо, а там? – Кира развела руками. – А там, за занавеской, ключи.

Марья тяжело дышала. Ее щеки пылали. На лбу выступили капли пота. Сестру трясло, она не знала, что сделать. Кира постучала ногтями по открытому железному ящику.

– У вас тут, матушка, подпольная психушка. Нижние ящики я не открывала, но могу поклясться, что там лекарства. – Кира легонько пнула нижние шкафы. – И весьма серьезные лекарства. Одна только Бердникова на зелдоксе[13], лемипрамиле[14], велоксине[15] и седуксене[16]. Ничего себе наборчик! Нейролептики, анксиолитики[17] и антидепрессант. Кто вам это все поставляет и на каких правах? Думаю, если в вашей шарашке устроить обыск, вскроется много интересного. Наркотики?

– Вы все не так поняли! – ужас и паника звенели в голосе Марьи.

Смущенная и перепуганная Ольга стояла у входа.

– А что тут непонятного? – Кира пожала плечами. – Люди, готовые оплатить ваши услуги, сдают вам своих психически ненормальных родственников. Кто-то из жалости, поскольку не желает им жуткой жизни в условиях государственных клиник. Другие из эгоистичных соображений: не хотят иметь психически больную родню, удар по репутации, сплетни, растрата сил на уход, ограничения на некоторые профессии. А у вас и забота, и присмотр, и даже иллюзия работоспособности и полноценной жизни. Я так понимаю, на виноградниках трудятся тоже ваши подопечные?

– Все не так. Вы сделали выводы на пустом месте, и выводы ошибочные, – Марья старалась говорить холодным тоном, но голос ее дрожал. Страх и паника переполняли женщину. Вергасова попала в точку. – Вы ошибаетесь.

– Со мной случается, – не стала спорить Кира; в ее взгляде появились жесткость и презрение. – Я успела посмотреть не много папок, да и разбираться не стала, живут сейчас эти люди в вашей общине или уже нет. Но диагноз Дарьи гарантирует ей место в психиатрической клинике. Один из возможных симптомов ее заболевания – это нанесение себе и посторонним физических увечий. В зависимости от общей картины, конкретно ее сюжетных галлюцинаций и фантазийной картины бреда. Кем она себя мнит? Где-то зафиксирована полная история ее фантазий? Наверняка же проводилась терапия!

– Если бы лежала в государственной клинике, как вы выразились, в жутких условиях, все так и было бы. Она лежала бы в больнице и была бы больной. А у нас она жительница общины, которая делает украшения на благо общины. Здесь она прекрасно себя чувствует. Немного запутанное сознание, рассеянность, больше ничего. Она принимает только седуксен, скорее от бессонницы. И у нее есть, как вы выразились, иллюзия нормальной жизни. – Марья очень старалась говорить спокойно. У нее почти получалось. Если бы Кира не видела расширенных зрачков, подрагивающих уголков губ и крепко сцепленных рук, в которые сестра передавала все напряжение тела, она бы поверила, что та спокойна. – Что касается виноградников… Люди с удовольствием работают. Немного и посильно. Это полезно для тела и для психики. Мы ухаживаем за лозами, обрабатываем, собираем урожай. Здесь редкие терруарные[18] условия. Мы даже не изготавливаем вино. Занимаемся только растениями. Каждый работает, сколько может и по желанию. У нас не плантации с рабами.

Кира тихо присвистнула.

– Угу. Кто сдал сюда Дарью? Кто платит за ее пребывание? Она говорит про сына. Говорит про того, кого питает силой. Кто это? Любой бред имеет под собой основу.

– У вас в руках ее карта, – напомнила Марья.

– Здесь написано Асташенкова Елена Анатольевна.

– Все верно. Это дочь Дарьи. Она ее разместила у нас, она за нее платит. Иногда, навещает, – поведала глава общины, уже спокойнее. – Редко. Поверьте, из каких бы добрых и благих намерений к нам не привозили, благодеяния заканчиваются на оплате пребывания родственников здесь. Сюда не спешат приезжать. Наших обитателей не часто посещают. Здоровые редко желают видеть больных.

Марья положила папку, которую отдала ей Кира. Та продолжала задумчиво обмахиваться документами Дарьи.

– Вы, как я понимаю, специалист в области психиатрии, значит понимаете, как бурно полыхает ее воображение. Знаете все симптомы. В своих фантазиях Дарья борется со злом, выполняет строгие ритуалы, чтобы добро победило. Восторженные состояния сменяются депрессией, она часто не в реальном времени, вообще в вымышленном мире, которого не существует. Но здесь это не имеет значения.

Кира кивнула.

– У нее нет сына. Она его придумала. У нее дочь.

Марья разложила перед Кирой журнал, который взяла с простой открытой полки стеллажа.

– Это журнал посещений. Здесь все записано. Взгляните, – Марья предложила посмотреть журнал обеим девушкам.

– Не часто навещает Дарью дочь, – признала Аня.

– Не часто, – согласилась сестра. – Наверное, не хочет слышать про сына. Но посещает только она. Больше никто.

Покидали общину девушки без сопровождения, хотя и чувствовали взгляды в затылок. Узкую полоску леса они преодолели без помех. Охранник шутливо отдал честь.

– Убийца мог купить украшения в магазине на набережной, – предположила Аня.

– Мог. А мог украсть у той, что купила в магазине на набережной, – поддакнула Кира. – Украшения не комплект. Еще где-то есть кольцо, может быть, ожерелье или подвеска, а может пойти по кругу – и снова серьги, браслет, кольцо.

Аня нахмурилась и молчала. Насупленная Кира вела машину к побережью. Вергасову редко мучала совесть за устроенные представления, а вот неудачу она переживала тяжело.

– Община ведет противозаконную деятельность, – без энтузиазма напомнила Аня.

– Ну да, ведет. – Кира махнула рукой. – И эта противозаконная деятельность весьма полезна. Даже если кто-то наживается на двойной оплате. Бесплатный труд на виноградниках и оплата от родственников. Так ли уж велики эти суммы?

– Согласна. Вряд ли это можно назвать крупным бизнесом, – проговорила майор Герц.

– Больше пользы от этой противозаконной деятельности, чем вреда. Ну разнесем тут все. А смысл? В государственной психушке появится два десятка новых пациентов? Кому-то из политиков или бизнесменов придется отвечать на неудобные вопросы, а их службе IT-безопасности чистить интернет от сплетен.

Кира вздохнула и улыбнулась. Хорошее настроение к ней быстро возвращалось.

А когда они уютно устроились в ресторанчике на веранде, дело и вовсе перестало казаться таким тупиковым.

– Можем вернуться домой, – предложила Кира, подумав, что Аня наверняка хочет поскорее оказаться рядом с мужем. – Ты спишь сейчас, я через два часа. Доедем к рассвету.

– Если честно, я валюсь с ног. Предпочла бы выпить вина и оказаться в кровати, а не спать скукоженной в машине, – хмыкнув, призналась Аня.

– Я бы тоже выбрала нормальную кровать в хорошей гостинице, – согласилась Кира. – И вина. Можем пройтись по какому-нибудь парку или набережной, послушать цикад или шум волн для полного релакса…

– Все-таки мужской организм выносливее женского, – рассуждала Аня, когда они на Нижнеимеретинской набережной пили красное сухое «Лефкадия Мальбек», глядя на бескрайнее ночное море.

Краснодарский край готовился к осени. И если яркое небо и жаркое солнце еще даже намекать не начали, что впереди смена сезона, на подходе холода и сырость, то море спешило. Вода всегда спешит. Все чаще и чаще выкатываясь на берег высокими волнами, штормило, кидалось камнями, ясно давая понять, что праздником лета заправляет оно.

– Муж приезжает из командировки. Он провел целый день в машине, еще заходил к контрагентам, решал какие-то вопросы, разговаривал, работал, но он в состоянии идти куда-то ужинать, гулять со мной, улыбаться. Я могу только вырубиться. Хорошо, если до кровати доползу! – возмущалась Аня, перекатывая вино по стенкам бокала.

– Он донесет до кровати, если решишь свернуться калачиком на дверном коврике, – пошутила Кира. – Не просто же так ты замуж выходила.

– А можно задать неприличный вопрос? – робко спросила Аня. – Самбуров мой начальник. Не совсем корректно… Но…

– Да, мы поженимся, – опередила ее Кира. – Я, во всяком случае, собираюсь. Если только он не передумает, – Вергасова невесело улыбнулась.

Аня засмеялась:

– Пожалуй, верно говорят. Отчасти… Ты ведьма.

– Неужели в Управлении так интересуются, поженимся мы или нет, – Кира хмыкнула. – Ну у некоторых есть интерес, понимаю. Но всем остальным-то?..

– Ставки делают, – призналась Аня. – Мы с Володей не участвуем, если что.

– И сколько дают за то, что поженимся? – Кира оторопело посмотрела на Аню, та закатила глаза.

– Один к пяти пока.

– Можно сорвать банк, – хохотнула Кира.

И от Ани не укрылось раздражение и грусть в голосе. Работая с Кирой, она тоже начинала немного разбираться в эмоциях других людей. Особенно если те их не очень скрывали.

Гостиницу они сняли недалеко от набережной, она оказалась неплохой, даже с бурлящим и играющим всеми цветами бассейном, из которого к вечеру повытаскивали детей. Девушки поглядели на него с тоской, и обе, выбрав сон, отправились по номерам.

Глава 16

Утром за завтраком Кира положила перед Аней свой телефон. Девушка тут же отвлеклась от милого воркования по мобильнику и попрощалась, видимо, с молодым мужем.

– Смотри. Это аккаунт Олеси Геннадьевой, нашей первой жертвы, а это Татьяны Кадниковой, ее подписчицы. От нее много комментариев под постами Олеси, – Кира говорила четко и подробно, чтобы Аня сразу уловила суть разговора.

Аня внимательно смотрела на фото. На одном красовались кексы с желтой присыпкой, на другом – чашка и пирожное. Она перелистала туда-сюда, глядя то на одно фото, то на другое.

– Они из одного кафе. Скатерть одинаковая и цветы в вазочке. Возможно, даже с одного столика. Вряд ли все скатерти лежат надписью по углам. А тут на обоих фото «бон аппети» написано почти на сгибе. Но время у фото разное, – поделилась Аня подробностями, которые заметила.

– Выложены в соцсеть в разное время, – с довольным видом кивнула Кира. – Но сделаны, скорее всего, в одно время. За окнами и там, и там светло. Татьяна просто выложила фото и пожелание приятного аппетита, а Олеся писала свое мнение по поводу выпечки – текст длинный, она его написала и пост выложила уже вечером.

– Ну сколько человек могли побывать за этим столиком условно при свете дня? – осторожно произнесла Аня, уже подозревая, что Кира нашла еще что-то.

Само по себе просмотреть соцсети активных подписчиц аккаунта про кулинарию с тысячами подписчиц казалось неподъемной задачей. Видимо, Вергасова не спала всю ночь.

– Посмотри на салфетку, – Кира ткнула ноготком в экран. – Это не символика кафе. Этот рисунок сделала Олеся. Обычной черной гелевой ручкой.

Скопление шариков разного размера, пара больших, и плотно примыкающие к ним маленькие шарики.

– Я уже видела этот рисунок на других фотографиях, – вспомнила Аня, открывая соцсеть Олеси Геннадьевой уже на своем телефоне. – У нее на фартуке такой же рисунок и на тетрадке…

– А еще ее сын так облака рисует. Я в ее доме видела, – просияла Кира.

– Сколько аккаунтов, связанных с Олесей Геннадьевой, ты просмотрела? У нее семьдесят тысяч подписчиков?

Кира пожала плечами.

– Не знаю, может, сто. Я выбирала только местные, тех, кто мог знать ее лично. А Таня даже комментирует в аккаунте рисунки сына Олеси. «Какой чудесный паровозик» или что-то там такое. То есть человек знал семью. Муж и свекровь сказали, что у нее не было подруг. Подруг, которых они знали, по всей видимости, не было. Но Олеся с Татьяной явно встречались. Ты дату их встречи посмотри.

– Семь месяцев назад, это за два с половиной месяца до убийства, – прикинула Аня. – Угу. И примерно в то время, когда Олеся сделала аборт. Надо поговорить с этой Татьяной. Сейчас найдем ее.

Аня открыла крышку ноутбука, с которым никогда не расставалась. Кира принялась за завтрак. За панорамным окном отеля раскинул голубые бурлящие воды теплый бассейн. На одном углу резвились дети, на другом – девушка в ярком купальнике изящно изгибалась, делая фото. Кира закусила губу. Если бы она была с Самбуровым, она бы уже плескалась в воде. Но Аня настраивала ее на рабочий лад. Они в командировке по делу. Никаких поблажек.

…Татьяна Кадникова визиту сотрудников правоохранительных органов не обрадовалась. На Киру и вовсе покосилась с подозрением и страхом, будто та сейчас из сумочки смирительную рубашку достанет.

Специалист по психопатологии ясно видела, что женщина сомневается, колеблется, ее мысли метались, меняя выражение лица. Что знакома с Олесей Геннадьевой, она признавать не хотела.

– Поверхностное интернетное знакомство. Она пекла булочки, я записывала рецепты, иногда делилась результатом, как получилось. Мне нравится готовить. Я на штук двадцать похожих аккаунтов подписана. Даже то, что мы живем в одном городе, узнала не сразу. Только когда разглядела знакомые кафе и магазины.

– Угу, – кивнула Кира. – И потом вы стали подругами?

– Какими подругами? С чего вы взяли? – неуверенно возразила женщина.

Кира не спешила давить. Ждала. Кадникова сомневающаяся, неуверенная, всего опасающаяся, с повышенной тревожностью. Она все сама расскажет. Надо дать немного времени, она сама себя накрутит и расскажет.

Татьяна нервно тыкала пальцем в экран мобильника, включая дисплей, смотрела на нем время, после этого поглядывала внутрь своей квартиры.

– Хорошо. Только не здесь. Муж спит. У него ночная работа, – полушепотом проговорила она. – Не знаю, чем могу помочь, но можем поговорить не здесь?

– Можем, – согласились Кира и Аня. Официального повода на чем-то настаивать у них все равно не было.

Девушки едва успели сесть за столик в кафе на первом этаже дома, как пришла Татьяна. Она спешила. Чтобы не тратить время на очередные отпирательства, Кира сразу показала фото из соцсети. Татьяна закатила глаза.

– Вы встречались. Как минимум хорошо знакомы. С посторонними людьми кофе вместе не пьют. И вы подписали: «В кафе с подругой», – уточнила Аня.

– А что я должна была написать? Это соцсеть! В кафе с кем-то? Подруги. Громко сказано… – возмущалась Татьяна. Впрочем, не слишком эмоционально. – Да, мы виделись несколько раз. В основном переписывались в сети, и всегда по поводу рецептов. У меня почти нет подруг. Когда я выяснила, что мы из одного города – Адлер не очень большой город, – я решила, что будет неплохо иногда пить кофе где-нибудь с типа «подругой». Ну так, по-девичьи о чем-нибудь разговаривать. Женская энергия и всякое такое. А Олеся хорошо пекла, всегда было, что обсудить. Она легкая, открытая. Могу показать переписку. В ней ничего такого нет.

Татьяна открыла личные сообщения, перемотала на чат с Олесей и показала следователю. Аня принялась фотографировать переписку.

– Почему вы не пришли в полицию, когда ее убили? Это было в новостях. Вы об этом знали, – сказала Кира.

Кадникова не лгала. Была чем-то немного напугана, скорее всего, вообще их присутствием, переживала, все также беспокойно поглядывала на часы. Это, пожалуй, из-за того, что муж дома, а она ушла, не предупредив. Им она не лгала.

Все, что беспокоило Татьяну, находилось вне этого стола. В ее мыслях, в ее квартире, возле мужа. Там и было сосредоточено ее внимание. Тревожный сомневающийся тип людей.

– А зачем? Что я им могла сказать? Я не знаю, кто убийца. Я не так уж и крепко дружила с Олесей. Что рассказывать? – Кадникова пожала плечами.

– Вы знали, что она ушла из дома? Вы встречались с ней в кафе как раз в это время. Она должна была что-то сказать.

– Знала. У нее такая свекрыся и муженек тоже не сахар. Ей туда и ходить не надо было, а уж уйти давно бы следовало. Она еще двоих детей ему родила! Они же ее гнобили как только могли. Свекровь со своим вегетарианством и древним родом. А муж? Знаете, у него любовница была. Мужики-то не слишком ждут и терпят, когда женщина в себя придет, похудеет, из депрессии выйдет. Сразу ищут себе утешение. Он ловко так прикидывался жертвой. Будто он Олеську терпит из-за детей и потому что ее выгнать некуда. Олеся знала про любовницу… Я так думаю. Я как-то предположила, что ее муж гуляет. А она спокойно так плечами пожала: «Не в этом дело». Другая бы завопила, возмутилась.

Кадникова посмотрела по очереди на Киру и на Аню, потом покосилась в сторону официантки, стоящей у соседнего столика.

– Муж зря ее шпынял, что она несамостоятельная и неработающая. Он, как раз не понимал, какая Олеся. Для нее дети – это все. Она бы даже с мужем продолжала жить, если бы с детьми все нормально было. Муж Олесю вообще не знал. – Женщина огляделась по сторонам. Потом тяжело вздохнула. – Давайте заказ сделаем.

– Давайте, – сразу согласилась Кира и взяла меню.

Аня помахала девушке в симпатичном клетчатом фартуке и, когда та подошла, без зазрения совести трижды ткнула в меню. Она обладала способностью ведьм есть и не толстеть.

– У меня РПП[19], – призналась Татьяна. – Не могу справиться. Чуть что, тянет на сладкое, не могу остановиться. Вот сейчас очередной углеводный запой. – Она покосилась на девушек и снова вздохнула. – Вам, худеньким, не понять.

Аня, которой точно было не понять, хлопнула глазами. Кира с горечью сказала:

– Понять. Еще как понять.

– Тоже поправляетесь?

Вергасова кивнула. Татьяна с грустным видом помотала головой:

– Муж хочет, чтобы я похудела. После родов вес набрала. Ну, может, не после родов, а просто так уже. А я не могу. Не могу без пирожных, и все! Ну надо бы, конечно, и для здоровья сладкого поменьше есть. Но я не могу. При нем не ем десерты, тайком только.

Когда официантка ушла со списком заказа, они вернулись к разговору. Татьяну уже не нужно было выводить на беседу, выуживать из нее информацию. Ни Кира, ни Аня даже не записывали ничего. Татьяна поняла, что ей ничего не грозит и даже свидетелем быть не нужно. Кадникова быстро включила формат сплетен и выкладывала все, что знает.

– На самом деле это Олеська терпела свекровь и мужа из-за детей. Она хоть и не местная и мать у нее под Воронежем живет, а брат еще где-то, она сама бы спокойно обеспечивала себя и детей. Вы же видели ее блог? Она и обучение проводила, и книги рецептов продавала, с ней девочки прям онлайн торты пекли, ее кондитером в дорогой ресторан звали. У Олеси есть деньги. Может, такой дом, как ее муженек отгрохал, и не купила бы, но без вот этих двух издевателей спокойно бы прожила. Муж и не знал, сколько она зарабатывает. Он ее пироги всерьез не воспринимал. Думал, она домохозяйка и мать. Все по той жизни мерял, когда она за него замуж вышла и дома в декрете сидела. Давил тем, что дети больные. У ее же детей у обоих сложности. Вот она и терпела. Чтобы они в полной семье росли. Она, когда муж с ней начинал разговаривать, вся цепенела, словно он ее словами бил. В лице менялась. Даже по телефону когда разговаривали. Вот так она на него реагировала. Как кролик на удава. Вообще не могла противостоять. Только соглашалась. Не знаю, как смогла от него уйти.

– А почему все-таки ушла от мужа? – уточнила Кира.

– Она не от мужа ушла. И даже не к мужику, хотя у нее кто-то был уже тогда. Она… как бы это сказать… Она к себе ушла. – Татьяна поджала губы. Лоб женщины прорезала резкая морщина.

Кира насторожилась, пригляделась. Татьяна продолжала:

– Олеся, наконец, смогла позволить себе выбрать саму себя и заниматься своими делами. Из-за детей смогла. Дочь взрослая стала, совсем ее не слушалась. Ни во что не ставила. В своих проблемах обвиняла. А сын… у нее нормальный сын… он не такой уж и дурачок. Только с виду. Вот он ей сказал, что хочет, чтобы мама счастливая была, и все понимает. И если надо, то будет тайком с ней видеться. И Олеся поняла: он вырос, надо налаживать свою жизнь. А тут еще мужик подвернулся. Все сложилось. Но знаете… – Татьяна пожевала нижнюю губу. Зрачки дернулись сначала в одну сторону, потом в другую. Она посмотрела на собеседниц грустно, почти жалостливо. Зависть. Татьяну грызла зависть к Олесе. – Ей как-то прям повезло. За что ни бралась, все получалось. Когда с сыном поговорила и подумала, что надо от мужа уходить, сразу мужик объявился. Какой-никакой, а поддержка. Во всяком случае, мыслей, что одна останешься, нет. Захотела квартиру снять – и сразу нашла, причем недорого. Это здесь-то? В курортном городе! И все у нее ладилось… Как будто сам бог на ее стороне…

Принесли чашки и пирожные. Татьяна сначала съела половину куска торта, потом только продолжила:

– Люди обычно годами жалуются на свою жизнь, как все плохо и как они этого не заслужили. По сто раз пытаются все изменить и говорят, что надо бежать из этой жизни. Еще книжки всякие правильные читают по психологии и про поиск себя. Но бегут немногие. А получается вообще у единиц. Когда смотришь на все это со стороны и читаешь про такое, кажется, что те, у кого получилось, они были сильные, уверенные в себе и со стрежнем внутри. А Олеся – она мягкая, как булочка. Совсем не сильная, наивная, даже глупая и совсем безвольная. Всегда сомневалась, не могла выбрать, какого цвета присыпку на торт сделать, голосование объявляла, множество вариантов проигрывала и боялась. Всегда боялась. Аж тряслась. Но вот взяла и сбежала из своей жизни. И новую себе построила. И все получилось.

– Вы не ожидали, что так будет? Наверное, завидовали? – осторожно спросила Кира.

– Да, завидовала. А вы бы не завидовали разве? – хмыкнула Кадникова и снова поковыряла пирожное. – Тут живешь по наитию, на автомате. Выслушиваешь придирки и выражение недовольства. И рада бы что-то поменять. А куда деваться? Куда с ребенком идти? Бесправнее женщины с ребенком только женщина с двумя «ребенками», – Татьяна невесело хохотнула. – Все стерпишь. Сделаешь вид, что ничего не знаешь, потому что деваться все равно некуда. А Олеся смогла. И как будто все легко у нее вышло. Она вообще к жизни так относилась. Легко. По ней свекровь и муж ездили танковыми гусеницами, а она внимания не обращала. «Все люди разные», – говорила она. Ее дочка ни во что не ставила, не уважала совсем, а она ее все равно любила и не обижалась. По-честному не обижалась. Вот с сыном они очень близки были. Она про него могла часами рассказывать. – Татьяна встрепенулась. – Я, наверное, совсем не то говорю? Это к делу не относится?

– Вы очень хорошо рассказываете, – Кира легонько ободряюще похлопала Татьяну по руке. – Это как раз самое важное. Каким человеком Олеся была и каким казалась со стороны.

Татьяна кивнула и принялась за второе пирожное. Кира продолжила:

– Этот мужчина, который у нее появился. Вы были знакомы?

– Нет. Только от нее о нем слышала. И один раз мельком видела его, они гуляли в Сочинском дендрарии, а я с сыном там была и с его классом. Они шли рядом, и она в руках цветы держала. Ромашки какие-то. Будто он их на клумбе нарвал. Я еще подумала: что за мужик такой, который, ухаживая, букетики у бабушки покупает. А она шла и улыбалась. Была очень довольна.

– Как он выглядел?

– Никак… Ну, так себе. Не принц. Нескладный какой-то, робкий, сутулый. Лица я не видела. Сбоку немного, но не рассмотрела. В футболке и в джинсах. А! В очках. В обычных, не в темных. Ну как вам сказать? На такого особо никто не позарится.

– В разговоре с вами она называла его имя?

– Дмитрий. Вы думаете, это он ее убил?

– Мы не знаем, пока хотим просто поговорить, – спокойно призналась Аня. – А еще что она про него рассказывала?

– Да ничего особенного. Я же говорю, она не к нему ушла. Он как будто не играл существенной роли в ее жизни. У меня не сложилось впечатления, что она собиралась с ним жить или иметь какие-то отношения. Олеся говорила, что сначала надо свою жизнь нормально отладить. Она пекарню собиралась открывать где-то недалеко от Красной Поляны. И я знаю, она сказала, что этот Дмитрий тоже там живет, в ту сторону. Она, когда ездила присматривать помещение, к нему по пути заезжала. Еще она ему какой-то рецепт у своей врачихи брала. Не знаю, что у него болело, но у нее подруга матери живет здесь в Адлере, и она ей рецепт выписала.

– Вы знали, что Олеся беременна?

– Знала. Она аборт сделала. Вот у той врачихи и сделала. Сначала хотела к мужу вернуться, думала, что ребенок их примирит, изменит их отношения. А потом передумала, сказала, что ничего больше с ним не хочет, и сделала аборт. Сказала, что сосредоточится на своем деле, на пекарне и на разводе.

– Вы видели на Олесе подобное украшение? – Аня показала пакетик с сережками и браслетом.

– Да. У нее колечко было. Она его носила одно время. Только ей неудобно с кольцами ходить. Она же печет, тесто месит и прочее. Наверное, поэтому перестала носить.

– Откуда оно у нее, Олеся говорила?

– Нет. Я не спрашивала. Сама, наверное, купила на какой-то ярмарке. Это же самоделка. Ее муж такого не подарит. Он ей если что-то покупает, то всегда самое дорогое. У нее вся одежда дорогая была и обувь. Пусть одежда и не модная, не яркая: спортивные костюмы и кроссовки, юбки свободными балахонами, – но одежда дорогая. А такое кольцо? Может, этот Дмитрий подарил?

За разговором и Аня, и Татьяна умяли все пирожные. Анька еще и Киры съела, не испытывая ни малейших угрызений совести.

Кира хмыкнула, завистливо вздохнула. Ей вспомнился какой-то опрос в школе, на выпускном. Когда у наряженных, словно куколки, девочек и мальчиков, в восторженном предвкушении ожидающих новую жизнь, на камеру интересовались: «Что бы вы предпочли: быть очень умным или очень богатым?»

Сейчас Кира уже не помнила, что тогда сказала на камеру, но точно знала, что из всего неисполнимого она желает жрать и не толстеть. И ум, и богатство можно наработать.

Но с этим ничего нельзя было поделать. Когда Татьяна ушла, Вергасова отодвинула чашку с остатками черного кофе. Совершенно невкусного черного кофе – и посмотрела на Аню.

– Придется снова ехать к Олесе домой. Я видела медицинский рецепт, выписанный на имя ее мужа.

Аня округлила глаза.

– Когда мы с Самбуровым были у нее дома, я видела в комнате сына папку. Глянула мельком: там в основном рецепты пирогов и тортов. Она писала от руки, наклеивала на лист с фото. У нее здоровая папка с этими рецептами. Там был рецепт на лекарство. Он выписан на мужа. Я не стала разбирать написанное. Почерк жуткий. А надо было забрать рецепт.

– Ты думаешь, что рецепт выписали Дмитрию?

– Да. На имя мужа, но для Дмитрия. В аптеке паспорт не спрашивают. Есть рецепт – дадут лекарство. Любое. Я думаю, там какое-то психотропное.

Девушки отправились к машине. От металлического кузова исходил жар, как от раскаленной плиты. Июльское адлеровское солнце работало, словно качественная жаровня. Кира завела миник удаленно, чтобы к их приходу салон уже продуло прохладным воздухом, но на нормализацию температуры требовалось больше времени, чем то, за которое можно пройти два десятка шагов.

– Получается, Олеся знала, что за лекарство и для чего. Она его по знакомству у своего врача выписала. Она-то уж точно ей рассказала. Значит, она понимала, что встречается с психически больным человеком? – задумчиво рассудила Аня.

Кира кивнула.

– Она знала, но не боялась. Или не приняла всерьез.

– На рецепте же есть имя врача?

– Да, сейчас заберем папку.

Они позвонили Самбурову, и тот связался с мужем Олеси Геннадьевой, обеспечивая им доступ к дому первой жертвы. Подполковник слушал их обеих одновременно, по громкой связи в машине. Кира отчетливо представляла его хмурое лицо. Но ход их действий он одобрил.

– Вот, – подытожила Аня. – Хорошо, что вчера не уехали.

– Работайте, – сухо сказал Григорий.

Глава 17

Они сидели около дома, в котором Кира уже была. Сквозь забор голубизной и брызгами сверкал бассейн. Выходить из машины с кондиционированным воздухом не хотелось.

– У маньяков не может случаться обострение к концу лета? Тогда расследование придется на осень. Очень приятное время года, чтобы опрашивать свидетелей, – хихикнула Аня.

Кира засмеялась. Аня продолжила:

– Ты видела фотографии с места убийства Олеси?

Кира кивнула. Ей тоже вылезать не хотелось.

– Следователь, который вел это дело здесь, в Адлере, предположил ограбление. Вещи в квартире были перевернуты. Преступник явно что-то искал. В квартире было мало ее вещей, к тому времени она уже почти съехала с той квартиры. Поэтому и решили, что она опрометчиво пустила в квартиру незнакомца. Кто-то свой уже знал бы, что там искать нечего.

– Да, на фото выпотрошенная сумка, а в квартире и вещей-то нет. Но что-то он искал. – Кира, улыбаясь, смотрела на Аню. Она уже поняла ход ее мыслей.

– Он искал рецепт, – хором произнесли они.

– И не нашел, – подытожила майор МВД. – Даже если они купили ему это лекарство, когда выписали рецепт, тот почему-то остался у Олеси. Может, случайно. И ему снова нужен был рецепт.

– Поэтому вторая жертва врач?

Кира кивнула и предположила:

– Возможно, одна из причин. Наталья как врач могла выписать ему новый рецепт. Но тоже… Удивительное бесстрашие. Фельдман принесла ему рецепт на психотропное средство, и ее не испугало, что он имеет такие сложности с психикой?

– Люди часто не понимают и думать не хотят об этом. Ну успокоительные, ну депрессия. Сейчас у всех депрессия и все пьют афобазол какой-нибудь.

Кира засмеялась.

– Пошли посмотрим, что за афобазол ему выписали.

Девушки пошли к дому.

– Видимо, рецепт у Натальи он все-таки нашел, у Маргариты он уже ничего не искал. Только лекарство, и, похоже, оно ему не помогло, ничего он не смог вылечить. Продолжил убивать, – нахмурилась Аня.

– Продолжил убивать он, потому что у него есть цель. Его убийства что-то означают, – вздохнула Кира. – Психи очень редко бывают невменяемые. Решение убивать они принимают осознанно, это их выбор. А таблетками он купировал неприятные ощущения, может, до убийства, может, после. Скорее всего, ощущения, вообще не связанные с убийством.

Кира еще раз вздохнула:

– Пошли. Попробуем предположить, чем он болеет.

Рецепт, выписанный Рябцевой Марией Андреевной, они заполучили без проблем. В доме хозяйничали домработница и гувернантка. Бабушка, по всей видимости, пребывала на йоге, против чего Кира ничуть не возражала. Встречаться с представительницей рода Иловайских не хотелось. Впечатления они друг о друге сохранили не самые приятные.

Их спокойно и без расспросов проводили в бывшую комнату Олеси, Кира забрала папку.

Пока Аня искала врача, выписавшего рецепт, Кира рассуждала вслух.

– Рецепт на нормотимик[20] и нейролептик. Труксал. Антипсихотик с седативным действием, – проговорила Кира задумчиво.

– И что это значит? – рассеянно спросила Аня, занятая просмотром базы на ноутбуке.

– В общем, вариантов много, и ни одного хорошего, – Кира скептически хмыкнула. – Это первая линия лекарств, которая прописывается при эпизодах психотической мании. Но я не могу достоверно сказать, кто ему советовал эти лекарства и от чего. Возможно, он не состоит на учете, хотя должен. По симптомам этот перепады настроения, повышенное настроение сменяется депрессией, биполярка, агрессия, аутоагрессия…

– Это к себе?

– Да, это склонность причинять себе вред. Еще необыкновенная уверенность в себе и переизбыток энергии, стремление к деятельности.

– Отличный список, – похвалила Аня. – Я нашла врача и больницу.

Нужная им Мария Андреевна ушла на заслуженный отдых более трех лет назад, к тому же являлась гинекологом. В поликлинике, где она работала, осознав, что с фальшивым рецептом пришла полиция, скрывать ее место жительства не стали.

День шел к закату, когда они подъехали к небольшому ухоженному деревянному домику с синими ставнями и засаженным розами палисадником.

Мария Андреевна копалась в саду. Дородная, но бойкая женщина за шестьдесят встретила представителей правоохранительных органов спокойно, любезно и даже радостно. Сразу повела в беседку пить чай.

Электрический самовар натужно пыхтел, из пузатого керамического чайника пахло чабрецом и душицей.

– Хочу купить настоящий самовар. Буду щепки жечь, дым нюхать, и вон, красотой любоваться, – поделилась женщина планами, кивнув в сторону горизонта.

С ее веранды открывался красивый вид на лес, на город вдали, на узкую полоску моря. Хотелось усесться в кресло и смотреть. Пить чай и никуда не торопиться.

Мария Андреевна поставила перед девушками чашки и добродушно улыбнулась. В ее взгляде сквозило спокойствие, схожее с пониманием, что все бренно, бессмысленно и повторяемо. Оттого спокойствие походило на безразличие.

– Вы хорошо знали Олесю Геннадьеву?

Кира и Аня не стали обвинять женщину в создании фальшивого рецепта, их интересовала другая информация.

Мария Андреевна усмехнулась.

– Я была первой, кого она увидела. Я ее принимала. Катерина, мать Олеси, у меня рожала. В Воронеже.

– Значит, вы были близким для нее человеком?

– Нет, не значит. Я просто работала в роддоме. Потом переехала в Сочи, на родину мужа. Здесь работала. Олеся ко мне дочку пришла рожать, потом сына. Она на мать похожа. Стали иногда видеться. Она здесь одна, с мужем близких отношений не сложилось. С матерью они не ладили, да и часто к ней не выберешься. Катерина сюда тоже не больно-то приезжала. Ну а я? Я гинеколог. Женский врач.

– А аборт ей тоже вы делали? – поинтересовалась Кира.

– Нет, не я. Я уже три года на пенсии. Но я сводила ее к Софье Ивановне, – пожала плечами гинеколог. – Так у нас не запрещено вроде? Не сороковые годы.

– А от кого ребенок, знаете?

Мария Андреевна тяжело вздохнула. Нет, она не собиралась ни лгать, ни скрывать что-то, Кира это видела. Женщина смотрела спокойным взглядом, иногда щурилась, часто вскидывала взор вверх. Вспоминала. Так вспоминают визуалы по типу восприятия. Еще она употребляла слова «посмотри» и «взгляни». Точно визуал.

Мария Андреевна не лгала, она не видела смысла обсуждать эту тему.

– Не от мужа. Точно не от мужа, – женщина отхлебнула чая. – От мужа Олеся десять лет не могла забеременеть. И дело было не в ней. Она хотела еще одного ребенка. Муж тоже говорил, что хочет ребенка. Даже обвинял ее, что это она не может родить. Больше всего свекровь ребенка хотела. Тоже Олесю обвиняла…

– Ее муж вазэктомию сделал, – тихо сообщила Кира. – Любовнице нельзя рожать.

– Что он козел, я и так знала, – хмыкнула бывший гинеколог. – А вот Олеся была уверена, что ребенок решит все ее проблемы. Наладит отношения в семье. Только так не бывает. То, что мы в своей жизни имеем, оно от нас. И решать это надо, меняя себя.

Кира наклонила голову в сторону, внимательно слушая. Мария Андреевна расценила это как желание получить объяснения.

– Если у вас плохие отношения с мужем, ребенок не скрепит их, наоборот, все полетит к чертям собачьим еще быстрее. Если вы не можете найти мужчину и не чувствуете себя счастливой и реализованной, ребенок не заменит вам счастья с мужчиной. Вы перенесете свои обиды с мужчин, которые вас не хотят, на ребенка, и станете несчастными вдвоем. Если свекровь вас ни во что не ставит, так хоть тройню в нимбах роди, все равно в ее глазах вы человеком не станете. Сначала меняйтесь сами, меняйте отношение к мужикам, к свекрови, к мужу. Потом только что-то изменится в жизни. Если к вам липнут сплошные мудозвоны, бессмысленно предъявлять претензии им. Они уже мудозвоны. Себя меняйте, свою жизнь, работу, места, где бываете, не соглашайтесь на что попало, тогда мудозвоны липнуть станут меньше.

Простая житейская логика, с которой спорить было сложно. Следовать тяжелее.

Бывший гинеколог добавила:

– Олеся про вазэктомию мужа не знала. Она сама здоровая была. Мы все, какие надо, анализы делали. Они двоих с мужем родили, она и на третьего рассчитывала. Но когда узнала, что беременна, сомневалась, от кого. Про любовника ее вы, наверное, слышали. Не знаю уж, что за любовник, но она решила, что ребенок от мужа. Собиралась вернуться домой, но потом пришла и резко решила сделать аборт. Я не задавала много вопросов. Но, я так понимаю, от любовника ребенка не захотела.

– Вы знаете, от кого у нее был ребенок? Того мужчину знаете?

– Видела один раз. Он на скамейке с ней сидел. Меня ждали, когда я печать в рецепт ставила. Я в поликлинику ходила.

Кира и Аня напряглись.

– Вы его запомнили? Описать сможете?

– Да вы что, девоньки мои! – всплеснула руками Мария Андреевна – Я его без очков видела, метров за сто, а то и больше. А у меня очки-то минус три. Ну, муж-щеночек такой, серенький, невзрачный. В футболке да джинсах, в очках и короткостриженый. Полгорода похожих на него. А лица-то я не видела. Для меня его лицо пятно размытое. Больной какой-то на вид. Зачем он Олеське понадобился? Еще лекарство для него надо было.

– Вы лекарство выписали. Сами в поликлинику ходили. Вы знаете, что за лекарство? Поинтересовались?

– Не знаю. Олеся сказала, успокоительное. Я гинеколог. Не очень разбираюсь. У женщин если проблемы в голове, то там к другому специалисту надо, не ко мне. Я к девчонкам зашла по старой дружбе, они мне все печати и поставили.

– А еще что про этого мужчину можете сказать? – расспрашивала Кира.

– А что про него сказать? Олеся его имя только и знала. Дмитрием кликала. Я рецепт ему на имя мужа Олеськи выписала. Если что, пусть его по психдиспансерам помотают. Этому козлу не помешает, – хохотнула Мария Андреевна. – Олеся с Дмитрием познакомилась через интернет. Мне сказала, что ни замуж, ни жить с ним не собирается. Сначала хотела устроить свою жизнь. Вроде как, самостоятельно пожить. Понять про себя все. С детьми отношения наладить. С Андрюшкой-то она в хороших отношениях была и виделась с ним часто. Смышленый пацан. Зря его учителя в слабоумии упрекают. Он даже кружок себе придумал какой-то, бабке сказал и отцу, что два раза в неделю занимается, а сам к матери приходил. А вот с дочкой они плохо жили. Та, осуждала ее, стыдилась, непонятно что хотела.

– А еще что про Дмитрия можете рассказать? Любые детали, даже самые несущественные, что вам странным показалось? Может, Олеся как-то изменилась с его появлением?

– Не знаю. Не очень-то мы близки с ней были. Рецепт ему требовался. Видимо, очень. Волновался он. Пока Олеся со мной ходила, печати ставили да разговаривали маленько с девочками, он ей раза четыре звонил и без конца сообщения присылал. Я точно слышала, что про рецепт спрашивает. Важен ему этот рецепт был. А что за лекарство хотел? Вы же сказали… – Мария Андреевна нахмурилась и посмотрела на Киру. – Вы специалист по психопатологии? Серьезное лекарство? Вы знаете, от чего оно?

– Знаем. Выписывают для разного, но это… – Кира размышляла, сказать или нет. Самбуров в таких случаях руководствовался правилами, порядком и интересами следствия. Она больше думала, как отреагирует человек.

Вергасова не стала хранить тайну.

– Это первая линия при психотической мании. – Она ждала, как отреагирует Мария Андреевна. Та приняла новость спокойно.

– Не всех психов по больницам закрывают, – философски заметила она.

– Как вы думаете, Олеся знала о психических проблемах своего возлюбленного? – продолжила Кира.

Бывшая врач пожала плечами.

– Может, и знала. Не верила, скорее всего, что он такой уж опасный. А может, жалела его. – Мария Андреевна опустила взгляд в чашку с чаем, стоящую на столе. Она кивала, левый уголок губ дернулся вниз, она вымученно улыбнулась. Бывшая врач сожалела, печалилась. Кира нахмурилась, понимая, что женщина сложила в уме очевидное и сделала правильные выводы. – Это он Олесю убил?

– Один из основных подозреваемых, – проговорила Кира, не глядя на Аню, чтобы не видеть упрека в ее глазах. – Он психопат. Чтобы составить его психологический портрет, важны любые детали.

Мария Андреевна тяжело вздохнула и кивнула:

– Не знаю, зачем он Олесе был нужен. Но, видимо, чем-то зацепил. Не скажу, что в ее глазах прям любовь светилась. Скорее, она вся искрилась и сияла от приобретенной свободы. Сильно на нее давили свекровь и муж. Она освободилась, от радости пьянела. И все у нее получалось. А этот Дима? Не знаю даже… Глуховат он, похоже.

– Почему вы так решили?

– Когда Олеся из больницы вышла, я за ней в окно смотрела со второго этажа. Она его три раза окликнула, прежде чем он повернулся. Так ждал ее, караулил и не слышал, что ли? Вот я и решила, что глуховат. Тогда тоже так подумала.

Бывшая врач еще что-то прикинула и добавила:

– Он ее детством интересовался. Много про мать расспрашивал. У Олеси с Катериной тяжелые отношения. Они месяцами друг другу не звонят, а как поговорят, так только злятся и орут. Так и в детстве было, и потом, когда выросла. Катерина с мужем развелась, говорила, он детей не хотел. А она вроде как вопреки ему родила, ну и когда тот действительно ушел, Олеська виноватой у нее сделалась.

Мария Андреевна махнула рукой. Немного подумала, вспоминая, что хотела сказать.

– Так вот, этот Дима считал, что Олеся с матерью должна помириться. Олеся даже попыталась. – Бывшая врач засмеялась. – Не знаю, о чем Олеся с Катей разговаривали, но мне Катька даже позвонила и спросила, все ли у Олеськи с головой в порядке. Олеся, наверное, прощения у матери попросила, та и обалдела. Это влияние Дмитрия, не иначе. Сама бы Олеся на такое не пошла. – Мария Андреевна тяжело вздохнула. – Не знаю, что еще про него сказать. Я в интернете читала, может, глупость какая. Наверняка глупость, но если вы психолог, то сами разберетесь.

Кира ободряюще улыбнулась.

– Говорят, о человеке многое может рассказать его фотография. Картинка, которую он на телефон ставит. Важно, что у него стоит – свой портрет или, например, машина. Моя внучка даже заставила меня поменять цветочки на обычную фотографию. Не знаю, насколько это правда. У этого Димы была фотография котика. Только не просто котика, а такая черная, как будто в тенях. Смотришь – там котик, а если ракурс поменять, то как будто какой-то мужчина в шляпе таинственный.

Кира быстро пролистала ленту фотографий в своем телефоне.

«Никогда не найдешь то, что надо», – мысленно ругалась она.

Она фотографировала все, что нужно для дела: статьи по психологии, книги, которые собиралась читать, видео танцев, которые планировала танцевать, и много еще чего. Все это она сортировала по альбомам и спискам. Только ей нужен уже отдельный список, чтобы разобраться в этом списке.

– Вот такой? – она показала черно-белую картинку Марии Андреевне.

– Да, такой. Я не то чтобы приглядывалась, но он ей писал постоянно, и эта картинка выплывала у нее на телефоне.

Аня и Кира потопали к машине.

– Картинка из интернета, – проговорила Аня, предвидя, что сейчас скажет Кира. – Такая у кого хочешь может стоять на аватаре. Ты же всерьез не считаешь, что аватар что-то значит?

– Аватар наверняка что-то значит, в некоторых случаях, до определенной степени, но диагноз психологического заболевания я бы по нему ставить не рискнула.

– Это совпадение.

– Сколько одинаковых клипартов[21] стоят на аватаре у твоих контактов? А в соцсети?

Аня кивнула.

– Отдадим айтишникам. Пусть еще раз внимательно посмотрят.

Аватар, опознанный Марией Андреевной, совпал с картинкой из профиля соцсети НэоКэтсу.

– Он наврал Олесе про имя, – добавила Кира. – Он не Дима. Мария Андреевна решила, что он глухой. Он не отзывался, когда его Олеся звала. Он не глухой – он к имени не привык, потому что его зовут Владом или Вовой. С Натальей он был знаком в детстве, поэтому не мог про имя соврать. А Олесе мог.

Аня кивнула:

– Я тоже так подумала. Володя поедет в Туапсе, в школу и в техникум Натальи. Посмотрим, что привезет.

Больше в Адлере им было делать нечего. Они отправились домой.

Глава 18

Стены унылого серого здания не предполагают подозрений в том, что внутри могут кипеть нешуточные страсти. Прямоугольная коробка, застекленная пластиковыми окнами, вмещала в себя офис логистической компании, а любая компания – это в первую очередь коллектив, люди.

В жизни Маргариты Годяцкой не нашлось особых интересов. Большую часть ее жизни занимала работа, и Кира рассчитывала найти в ней что-то важное для дела, поэтому увязалась с Самбуровым, когда тот отправился опрашивать свидетелей.

Согласно их информации, логистическая компания занимала все здание целиком, еще имела склад и гараж во дворе. Старушка на «вертушке» не возбудилась, увидев посетителей, никак не прореагировала на предъявленное Самбуровым удостоверение, только убавила громкость телевизора. Сегодня был тот редкий случай, когда Григорий облачился в форму.

Кира еще с утра коснулась ладонью наглаженной светло-голубой ткани на груди подполковника, мимоходом целуя, и подумала, что его красит все. Байкерская косуха, строгий классический костюм, форма следователя.

– Руководство на втором, – бросила им вслед охранница, немного подумав.

Впрочем, таблички не дали бы заблудиться мало-мальски способному читать. «Бухгалтерия», «Логистика», «Для юр. организаций», «Для частных лиц», «Администрация».

При их появлении на пороге огромной, расчерченной перегородками комнаты на некоторое время воцарилась тишина. Потом улей – индивидуальные клетушки придавали еще большее сходство с ним – загудел снова.

О жуткой смерти их сослуживицы от рук психически больного маньяка объявляли в новостях, и причина появления следователя не вызывала никаких сомнений. Кира отстала от Самбурова на шаг, предоставив ему собрать все любопытные взгляды. Сама же, оставшись незаметной, осматривала всех присутствующих внимательно и сосредоточенно. Бывшие коллеги Годяцкой даже не пытались скрыть любопытства. Девицы откровенно улыбались симпатичному и мужественному следователю, некоторые даже пытались кокетничать. Кира чувствовала себя школьной учительницей, произносящей сакральное «к доске пойдет…». И взглядом удава Каа выискивающей жертву. И она не ошиблась: кое-кто чувствовал себя бандерлогом и беззвучно молился «только не я».

Блондинка в светло-сиреневой узкой юбке и тесной блузке сосредоточенно уставилась в экран своего компьютера и ни разу не подняла взгляда на Самбурова.

Кира бы с удовольствием предположила, что та занята работой, вот только взгляд ее совсем не двигался, а невидяще смотрел в одну точку, плечи напряженно замерли, а на шее проступил тяж. Вергасова заинтересованно отметила: лет 28, показная сексуальность в виде сильно обтягивающих вещей, туфли на каблуке, которые она скинула под столом, и нога стояла на ковролине полной стопой, значит, туфли ей непривычны и неудобны – те, для кого туфли на каблуке обыденность, даже голую ножку часто ставят на носок. На столе две ручки и карандаш, все с обкусанными концами. Кто-то много нервничает. «Хорошо, разберемся», – решила специалист по психопатологии и проскользнула за подполковником в кабинет начальницы.

Елена Дмитриевна, женщина лет пятидесяти, в деловом костюме не по фигуре, с накладным пучком волос и в очках на цепочке, которые спокойно покоились на монументальной груди, встретила их строго и почтительно.

В удостоверение Самбурова она посмотрела внимательно, но очков не надела. То есть сделала вид, а на самом деле ничего не проверила.

– Не знаю, что вам про нее рассказать, – призналась она. – У нас народу полно. Графики скользящие. За всеми не уследишь. Работала Годяцкая без нареканий. От обязательных ночных дежурств не отлынивала. У нас это главный камень преткновения. Ночью и в выходные работать мало кто желает. У всех семьи, муж, дети, а водители сплошь мужчины, сами понимаете. Не каждому мужу такое понравится. Но у нее не было никого, она одна жила. Может, поэтому не возражала и поводов увильнуть не искала.

– Долго Маргарита у вас работала?

– Десять лет. Строго говоря, с момента открытия фирмы, одна из первых сотрудников. У нее даже прибавка была к зарплате за выслугу. Новый директор такое придумал. Кто три года проработал – плюс десять процентов прибавка, кто пять – пятнадцать, а у нее аж двадцать пять. Зарплата получалась, как у некоторых руководителей. Таких сотрудников мало. Наш директор любит подобную преданность, в пример Маргариту часто ставил, – Елена Дмитриевна криво улыбнулась.

– Почему Маргариту за столько лет не повысили? – Самбуров поглядывал на Киру, но та упорно молчала и, казалось, была вовсе безразлична к опросу. – Опытный сотрудник, наверняка со всеми тонкостями знакома.

– Она сама не хотела. Ей предлагали, и не раз. – Начальница пожала плечами. – Она только отделы несколько раз меняла. Но тоже не по собственной инициативе, а попросили, она и не отказала. Декретницу заменяла и осталась, потом сразу несколько человек из распределительного отдела уволились, дыра образовалась – она перешла. Маргарита всегда лояльно относилась к интересам компании.

– Никогда никому не отказывала? – улыбнулась Кира.

– Д-да, – согласилась Елена Дмитриевна, не понимая, куда клонит гостья. – Она все понимала. Разные бывают ситуации. В логистике тоже своя специфика.

Кира, продолжая мило улыбаться, кивнула.

– С кем Маргарита дружила на работе? – продолжил беседу Самбуров.

– Ни с кем особо не дружила, – задумчиво произнесла женщина и пожала плечами. – Просто вежливая была и спокойная. Немного и по работе со всеми общалась. Конфликтов никаких с ее участием не случалось. Она даже в бухгалтерию никогда не ходила выяснять, правильно ей все смены и надбавки посчитали или нет. У нас подобное бывает постоянно. Как корешки зарплатные получаем, сразу начинаются выяснения, что и как насчитали. А Маргарита всегда внимательно смотрела корешки, считала и ничего не говорила. А вообще у нас коллектив хороший, мы все дружим понемногу. Обед, корпоративное обучение бывает, праздники празднуем.

– А часто у вас корпоративы случаются? – Кира перевела заинтересованный взгляд на женщину.

– Э-э… – руководительница похлопала глазами навыкате. – Новый год и день рождения фирмы в ресторане, Восьмое марта и Двадцать третье февраля – здесь, у нас большая столовая на первом этаже есть.

– А день рождения сотрудников?

– Это в отделе. Тортиком проставляемся. Если день рождения у диспетчера, то водители иногда поздравляют. Ничего особенного. Вот раньше, при другом директоре, сплошные мероприятия были. Он нас измучил всяким-разным для поддержания корпоративного духа.

– А какие мероприятия проводили? – снова мило улыбнулась Кира.

Елена Дмитриевна принялась перечислять:

– По понедельникам фрукты выставляли в тарелках в столовой, чтобы запас витаминов сотрудникам пополнить, – это значит до обеда все один-два раза сходят вниз, отвлекаясь от работы. Потом каждый день рождения отмечали для всей организации. А это и для сотрудника накладно, пироги-торты на всю организацию покупать. А потом, это же дополнительное чаепитие да поздравление в обед. Чуть не каждый день получались мероприятия, народу-то полно. А значит, в обед не отлучиться по своим делам, да и есть тортики все время… – женщина тяжело вздохнула.

Последствия поедания тортиков никаких сомнений не вызывали.

– Еще корпоративных обучений было много: и по личной эффективности, и по мотивации, и по какому-то индексу общего счастья. Я и не думала, что столько всего бывает. А ведь эти занятия и лекции после работы проводят, а у людей же семьи. Кто захочет после работы еще час лекцию про эффективность слушать? Еще книжный клуб был. Книжки читали по очереди, и каждую неделю кто-то должен был ее пересказывать, и потом обсуждали. А у кого время есть книжку за неделю прочитать? – Елена Дмитриевна махнула рукой, явно осуждая те правила, что они с трудом пережили.

– Молодой, наверное, директор был, не женатый? – предположила Кира.

– Да, и начальников таких же понабрал. Вот они и жили на работе. Всякого саморазвития поначитаются в интернете и этими нововведениями пытаются коллектив сплотить. А коллективу то надо?

– А вы, думаете, не надо? – спросила Кира заинтересованно.

– Я думаю, что на работе надо работать. А для разговоров есть перерывы и обед. А дальше уж у людей либо складываются отношения, либо нет. Тут как повезет. Никакими коучами и тимбилдингами их не сложить. Нечего на людей нагромождать того, за что им не платят. И так каждому на своем месте приходится шевелиться. Потому что работы море, отчетов гора, простой фуры и газели денег стоит. Бухгалтера и так на обучения ездят. Диспетчеров чему учить? Сиди, телефон бери и форму заполняй. А всю эту поддержку дома надо ощущать. В семье. На работе какая поддержка? Зачем? Чтобы работу за тебя кто-то сделал?

– А чувство вины у вас за что? – ничуть не изменившись в лице, спросила Кира. Вопрос не вязался с дружелюбным и спокойным тоном.

– Не поняла, – опешила Елена Дмитриевна.

– Вас мучает чувство вины. Вы часто моргаете, значит, чувствуете себя уязвимой, поджимаете внешние уголки глаз едва заметно – это страдание, мука. Вы напряжены. Не могу понять, за что, но вы рассказываете таким тоном, словно оправдываетесь за что-то. За что? – Кира спокойно и миролюбиво смотрела на руководителя отдела планирования перемещений. Но от этого взгляда, внимательного и пронзительного, было не просто отвести глаза. – Вот, еще и заволновались. Сердце забилось чаще и прерывистей.

Елена Дмитриевна с удивлением обнаружила теплые пальцы специалиста по психопатологии на своем запястье.

– Ничего я не… чувство вины… Я-то здесь при чем? – женщина обиженно посмотрела на Киру. – Это вообще не касается Маргариты.

– И тем не менее, что вас разволновало? – настаивала Вергасова.

Самбуров открыл было рот, но Кира легонько дернула подбородком, и он смиренно замолчал.

– На работе надо работать, – повторила женщина свой постулат. – Я строго выполняла свои должностные инструкции. Всегда.

– Вы кого-то уволили?

– Я соблюдала правила. Все согласно регламентам. Три нарекания… Колесова завела роман на работе. Уйдет относить путевки в гараж – и нет ее час, а то и полтора: со своим Толиком болтает, по углам лижутся, словно школьники. А ее путевки Анна должна выписывать? И на звонки по двум телефонам отвечать?

– Конечно, не должна, – согласилась Кира. – И правильно, что уволили, тем более если все по правилам сделали. А что не так получилось?

Женщина закусила одну губу, потом другую, посмотрела на Киру несчастными глазами, затем тяжело вздохнула:

– За ней Толик уволился. А он лучший водитель. Все всегда успевает вовремя, на него никаких нареканий. Груз упакован правильно, доставлен без повреждения, проехать успевает, когда пробок нет и очередь на получение груза не стоит.

– Вы хотели как лучше.

– Конечно, хотела! По правилам. Но почему так всегда получается?

– А еще когда так получилось?

Женщина невнятно всхлипнула, и на ее глазах выступили слезы.

Самбуров хмыкнул и наморщил нос. В разговоре они переходили в ненавистную им категорию сплетен, которая, скорее всего, и к делу-то не относится. Необычная, страшная смерть коллеги так или иначе вогнала всех в стресс. Вот их сейчас и раздирают самые разные чувства. Самбуров видел подобное много раз. Люди считают себя посторонними друг другу, но вдруг, осознав смерть, по сути, чужого человека, почувствовав, что смерть может пройти совсем рядом, пугаются, начинают переосмысливать поступки и жизнь. Он подумал, что присутствие Киры Вергасовой иногда снимает с него неприятные обязанности задавать неудобные вопросы.

– Я за водичкой схожу, – буркнул подполковник.

Его уход женщины не заметили.

– Да, у меня всегда так получается. Какой-то рок меня преследует в жизни. Я же действительно хочу, как лучше, – жаловалась Елена. – И в предыдущем отделе у меня женщина увольнялась, прям в заявлении написала, что я сухарь и бессердечная. Якобы ее мама от сахарного диабета умерла, потому что она за ней ухаживать не успевала. А еще одна женщина на меня жаловалась директору, что я ее в выходные не отпускаю отдыхать, а у нее трое детей. Но она же работать шла, знала, что график два через два, и троих детей рожала – тоже понимала, что тяжело будет. Что ж, я ее напарницу постоянно должна ставить на выходные работать? Она тоже жаловаться начнет. Поэтому все согласно графику, как положено. Я же никогда специально не вредничала… У нас со склада три штабеля рам вынесли. Я сама все видео записи отсмотрела и вора нашла. Две ночи, между прочим, смотрела. Вне рабочего времени. А что, должна была на весь склад разделить недостачу? Мужик с проклятиями уходил. Меня одну проклинал. У него жена больная и ребенок маленький. А когда воровал, о чем думал?

Кира легонько похлопала женщину по руке. Выражение сочувствия ей давалось плохо. Она не раз сталкивалась с тем, что справедливость – палка о двух концах. Весьма интересная вещь, которая, торжествуя в одну сторону, всегда ущемляет другую. То есть как таковая не существует.

Елене Дмитриевне же доставалось по банальной причине: она стояла на стороне правил. Искренне блюла интересы корпорации, на которую работала. Так как правила придуманы в интересах управляющих, соблюдение их ставит человека на сторону руководства, в противостояние сотрудников и начальников. Лучшим менеджером среднего звена для сотрудников всегда будет начальник, занимающийся попустительством, которого Елена Дмитриевна ни за что не допускала.

– Почему в мое положение никто не входит? Почему никто не думает, что мне должно быть тоже непросто и нелегко?

Кира вяло улыбнулась, теряя интерес к разговору.

Люди делятся на две категории. Те, кто живут по принципу «разрешено все, что не запрещено». И те, кто оперирует принципом «запрещено все, что не разрешено». Вторые, к которым относилась и Елена, как правило, требовательны к соблюдению законов и норм, оперируют понятием «принято» и очень строго следят за нравственностью – запретить, не пущать, не давать.

– На что жаловалась Маргарита? – спросила Вергасова. – В чем она вас обвинила?

У Елены задрожали губы. Кира присмотрелась внимательнее. Чувство вины и горькие сильные сожаления. Должно быть, не на пустом месте.

– Нет, она не жаловалась. Никогда. Но в тот день… Когда ее убили… В тот день она должна была работать. Это я… Она никогда никому не отказывала, и девочки, другие сотрудницы, часто этим пользовались. Иванова так без конца ее просила в субботу выйти на работу. И в этот раз тоже попросила. Маргарита согласилась. Они пришли ко мне, чтобы я график поменяла, – женщина вздохнула, всхлипнула. Грудь высоко поднималась от тяжелого дыхания, на лбу выступил пот, но она не заплакала. – А я не стала менять график. Не разрешила Маргарите вместо Ивановой выйти. Не знаю почему… Просто не разрешила. Она и так часто за всех выходила работать. Я как подумаю, что если бы я тогда разрешила ей выйти на работу за Иванову, ее бы дома не было. И этот… этот… маньяк ее не убил бы! Ну почему я не разрешила? Ведь никогда не вмешивалась! Если девочки находили замену сами, я не возражала.

Елена снова громко всхлипнула.

– Они подошли в конце рабочего дня, вы уже собрались уходить домой, наверное, выключили компьютер, – скучающе предположила Кира и по вскинутому на нее страдальческому выражению лица поняла, что угадала. – Вам было лень. Вы могли отказать. Имели право. Вот и отказали.

Кира поднялась со стула. Эти угрызения совести не имели никакой ценности для расследования. Она собиралась поговорить еще с той девушкой в сиреневой узкой юбке и без туфель.

– На мне, наверное, венец какой-то, – добавила Елена Дмитриевна, не заметив, что интерес собеседницы угас. – Вы же вот углядели чувство вины. Мне и гадалка наша все время говорит: «На тебе, Елена, отработка кармы всего женского рода по материнской линии».

Кира замерла. Елена продолжала:

– Я во все эти гадания и отработки прошлых грехов, конечно, не верю. И вообще считаю, что картам верят люди слабовольные, которые хотят с себя ответственность на высшие силы переложить. Но даже и не знаю, может, и правда это… Что же у меня все так криво выходит?

– А гадалка эта в вашем отделе работает? – участливо поинтересовалась Кира.

– Да, Антонина зовут. К ней уже весь отдел сходил. Да уж вся фирма, наверное. Даже мужики бегают. Все довольны. Она всем правду говорит. А я не ходила. Наверное, одна не ходила, а она сама ко мне пришла. Говорит, что я с людьми контакта найти не могу, потому что себе не доверяю. Потому что по списку работаю, без души, и живу так же, и меня от силы, которую род дает, отключили.

– Антонина? А где сидит? – уточнила Кира – Вы успокаивайтесь, нехорошо, чтобы подчиненные вас в таком состоянии видели.

У самого входа Кира помотала головой, раздражаясь на себя. Вот зачем ей это все? Взрослая женщина, пусть сама разбирается со своими эмоциями. Да хоть к силе рода подключается – какое ей, Вергасовой, дело? Никакого. Но она все равно вмешалась.

– Вы не виноваты в смерти Маргариты, – Кира обернулась к несчастной начальнице отдела. – Она знала убийцу, поэтому пустила в квартиру. Если бы он не убил ее тогда, убил бы через день или два. Не имело значения, как она работала. Он бы все равно ее убил. Не вините себя.

Кира отвернулась раньше, чем во взгляде Елены Дмитриевны вспыхнула искра надежды и радости.

Глава 19

Самбуров не торопясь, изучая таблички на дверях, спустился вниз, купил две бутылки воды в буфете, отпил из одной, посмотрел в окно на забитый фурами двор гаража и так же, не торопясь, вернулся наверх. Нужно задать еще несколько вопросов соседке по офису, и можно отсюда сваливать.

При его появлении от прозрачной пластиковой перегородки, единственной в комнате, доходящей до самого потолка, отхлынула половина всего отдела. Самбуров нахмурился, уже предвидя массу разных сюрпризов. Каких, гадать не имело смысла. Специалист по психопатологии обладала большой фантазией.

Не так уж и важно, какими разумными доводами руководствуются психологи, настаивая на логичности интуиции, за время общения с Вергасовой он научился безошибочно угадывать надвигающиеся неприятности.

Табличка на стеклянной двери вещала: «Старший оператор Антонина Тарасовна Муслимова». Из-за дверей доносился негромкий разговор. Хотелось, как и всей толпе, тихо подслушать, о чем там говорят, но стоять, словно мелкий хулиган, у двери при служебном положении Григория было неловко. Впрочем, когда народ у двери слегка расступился, пропуская подполковника, а весьма строгая и взрослая на вид тетенька приложила палец к губам с самым лукавым видом, Самбуров передумал и занял позицию рядом с ней.

– Вы совершенно не умеете гадать, – возмущалась ярко накрашенная дама в свободном бордовом платье и в изящных очках с золотой оправой. Ее светлые серые глаза, подведенные жирной стрелкой, то и дело сужались до щелочки, из которой, словно паучьи лапки, торчали ресницы. Она раскраснелась, разволновалась, не находила места рукам. Кира Вергасова вряд ли говорила ей приятные вещи. – В картах все иначе.

– Я не гадаю. Я насквозь вижу, – веселилась специалист по психопатологии. – Мы заключили с вами пари: я отвечаю на ваши вопросы и, если говорю правду, вы ответите на мои.

– Я могу задавать? – гадалка хотела подколоть собеседницу, но ее голос прозвучал неуверенно.

– Спрашивайте.

– Мой внук Максимушка поступит в университет?

– Нет, уже не поступил, – проворковала Кира, пристально глядя в лицо Антонине, и выложила карту перед женщиной на стол. – Скорее всего, родители этого еще не знают, но вы не только гадали, вы уже знаете от самого Максимушки, что экзамен он провалил. И сейчас стремительно придумываете, что делать, чтобы его не призвали в армию. Ваш внук лентяй и дармоед, учиться не желает, но идти отдавать почетный долг Родине трусит еще больше.

– Она реально мысли читает? – прошипел женский голос у Самбурова за спиной. – Не может же она про ее внука знать?

– Он не лентяй. Он влюбился. В недостойную… в неподходящую девочку. Мальчик страдает. У него сложный период, ему нужны время и поддержка.

– Вы найдете способ донести страдания мальчика до своего сына. Не сомневаюсь. Вашего любимого мальчика, которого вы избаловали, запихнут в вуз попроще, и в армию он не пойдет. Спрашивайте дальше.

– Я жду мою дочь в гости. Она приедет?

Кира, не сводя с гадалки взгляда, выложила еще одну карту на стол и, не глядя на карты, помотала головой.

– Нет.

Антонина посмотрела на карту и победно улыбнулась:

– А карты говорят, что решается финансовый вопрос! – поджала губы подопытная гадалка.

– Ваши карты вам не врут. Это финансовый вопрос. Вы свою квартиру на сына переписали? – уточила Кира и, определив по выражению лица женщины ее ответ, сказала сама себе: – Переписали.

– Я с ним всю жизнь живу! – возмутилась Антонина. – Он обо мне заботиться будет, когда я стану совсем немощная. Я Максимушку с младенчества нянчу, а Ириночку только грудью не кормила, а так все я, не мать. А дочка сначала замуж вышла и в Новосибирск уехала. А потом в Казань умотала. С родственниками моего бывшего мужа дружит.

– Все правильно, – согласилась Кира Вергасова. – Вы правы. Заботиться надо о тех, кто рядом. Но дочь не приедет.

Антонина закусила губу. Ее ноздри раздувались. Позади Самбурова раздался смешок. Две девушки что-то зашептали друг другу на ухо.

– Когда я уйду на пенсию?

– Хоть сейчас, – отозвалась Кира, перемешивая колоду. – Это решение зависит только от вас, если вы готовы признать, что члены вашей семьи, на которую вы потратили всю свою жизнь, давно стали взрослыми, в вашей опеке не нуждаются и живут собственной жизнью. Если вы придумаете, что будете делать на заслуженном отдыхе, то можете смело идти на пенсию. Если вы боитесь это признать и не готовы учиться заниматься собой, то лучше остаться работать. Все-таки с людьми. Здесь вы нужны.

– Вы даже карту не выложили. Они не хотят с вами говорить, – прищурилась Антонина. Ее ноздри возмущенно расширялись.

– Такое и с людьми случается, – невесело хмыкнула Кира. – Но вам говорить придется. Я на ваши вопросы ответила, теперь моя очередь спрашивать.

Гадалка в должности старшего оператора вздохнула и всплеснула руками, признавая правоту Киры.

– Вы часто гадали Маргарите Годяцкой? У нее было много вопросов?

Антонина не упустила возможности подколоть:

– Вы же не верите в гадание и, как вы выразились, всякую эзотерику. Вы верите в психологию. Вы сейчас мне это виртуозно продемонстрировали.

– Да, я не верю в карты и в эзотерику. Еще не верю в бога и в дьявола, но убеждена, что инстинкты и реакции никогда не лгут. Человеком руководит не разум, а роли и пороки. На все свои вопросы мы, как правило, знаем ответы. Они могут нас не устраивать, возможно, нам нужно подтверждение этих ответов, но прочитать их на лице возможно всегда. С точки зрения психологического воздействия, психологически грамотная гадалка с колодой карт – не самый плохой вариант. Тут уж каждому свое.

– Зачем вам мои ответы, если вы не верите в то, что карты говорят? – Антонина нервно перемешивала несколько карт, которые Кира достала из колоды.

– А мне не нужны ваши ответы. Я хочу знать те вопросы, которые задавала Маргарита, – Кира улыбнулась и многозначительно посмотрела на женщину.

– Хорошо, – после недолгого молчания согласилась гадалка в должности старшего оператора. Она выразительно посмотрела на Самбурова за стеклом двери. – Мне ведь все равно придется отвечать?

– Угу! – подтвердила Кира и добавила: – Мне не надо уточнять, что я увижу, правду ли вы говорите?

– Не надо, – Антонина забрала у Киры карты. – Я и так в этом не сомневаюсь.

Антонина, Вергасова и Самбуров проследовали в переговорную под разочарованными взглядами офисной публики. Толпа жаждала продолжения спектакля. Но вторая часть уже являлась тайной следствия.

– Маргарита часто гадала?

– Да, много раз.

– О мужчине спрашивала?

– Спрашивала. Артемом зовут. В общем, все как обычно. Каковы его намерения? Как долго продлятся их отношения? По картам выходило… – женщина встретилась взглядом с Кирой и осеклась. – Спрашивала, будет ли у нее совместная жизнь с ним. Она звала его отдыхать, потом спрашивала, поедет ли он с ней. Но он отказал. Я так и сказала.

– Она любила этого мужчину?

Антонина наклонила голову вбок.

– Ей тридцать шесть было. Ни разу замужем не была. Ни котенка, ни ребенка. На нее мужики не шибко зарились. Нормальные-то точно. Думаю, она на любого согласна была. Маргарита считала, что на ней проклятие. За то, что она сестру бросила и мать. Сестру Валерией зовут, она про нее много спрашивала.

Антонина снова посмотрела на Киру. Вергасова не спешила задавать вопросы, слушала рассказ гадалки. Та сама рассказывала, как они и договорились. На Самбурова Антонина старалась не смотреть.

– Ну что спрашивала? – вздохнула женщина. – Простила ли сестра ее. Простила ли ее перед смертью мать. Вообще там странная история, – встрепенулась Антонина. – Они с сестрой сначала как-то странно общались. Письма друг другу писали. Но не вот эти вот в вотсапе или по имейлу. А настоящие письма, от руки, и через почту их пересылали. Маргарита бросила мать и сестру, долго к ним не ездила, потом матери письмо написала, в котором просила прощения. Мать умерла три года назад… В общем, спустя время сестра объявилась сама. Маргарита в гости ходила. Я ей сразу после этого гадала. Она спрашивала, сможет ли она заслужить прощение сестры.

Антонина вертела в руках колоду карт. Время от времени доставала одну, смотрела на нее невидящим взглядом и снова убирала в колоду.

– Знаете, – гадалка немного помолчала, собираясь с мыслями. – Мне кажется, Маргариту не совесть мучала, не сожалела она ни о чем и считала, что правильно все сделала тогда, в молодости. Она именно прощение хотела заслужить. То есть сестра считала, что Маргарита перед ней виновата. Маргарита хотела, чтобы сестра перестала так считать.

– Почему вы так думаете?

– Маргарита думала, что на ней проклятие, подобие венца безбрачия. Считала, что она наказана за то, что бросила сестру и мать, ну как бы предала свою семью, поэтому всевышний ей больше семьи не дает. Но она не сожалела о содеянном, не сокрушалась: «Ах, зачем я?» Она просто пыталась заслужить прощение сестры. Ну не знаю, как еще объяснить, – всплеснула руками Антонина Тарасовна. – Как под галочку. Сестра должна перестать думать, что Маргарита виновата. Все. Валерия ею манипулировала. То прогоняла, то обратно звала. Маргарита не переживала. Когда человек горюет, боится, тревожится, все равно видно. А Ритке без разницы было. Лера ей говорила, что ее сожитель считает, что она, Рита, предательница. И не надо с ней общаться. Не приходи больше. И Рита не ходила. Но ничего не доказывала, ничего не объясняла, письмо писала, в котором прощения просила, и все. У меня спрашивала, когда сестра ее снова позовет. Я думаю, они и письма эти писали, делая психологический ход. Когда пишут то, что не могут сказать. Вы, наверное, понимаете?.. – гадалка вопросительно посмотрела на Киру.

– Да, понимаю, – Кира задумчиво кивнула. – Может, и так. Очень похоже.

– У нас по картам выходило, что у сестры злой умысел. Я даже магическое влияние видела… да-да, я помню, что вы картам не верите. Но я когда Марго это сказала, она просто кивнула, будто и не важно. Она спрашивала, что сделать, чтобы сестра ее простила. И говорила: «Чтобы Лера больше не думала, что я перед ней виновата».

– Именно такими словами? – уточнила Кира, глядя задумчивым, блуждающим взглядом по сторонам.

– Да! О чем я и говорю! «Путь больше так не думает». У нее как болезнь какая-то, навязчивая идея. Все одно твердила, как сомнамбула.

– Навязчивая идея, – вздохнула Кира.

– Еще сестре надо было подписать какие-то документы. Маргарита спрашивала, подписывать или нет.

– Какие документы?

– Не знаю. На жилье какое-то. Может, на квартиру. У Маргариты больше-то ничего нет. Вообще много у нее вокруг сестры вертелось, конечно. Она даже когда на этого своего мужчину смотрела, все равно как-то через сестру.

– Это как? – уточнила Кира.

– Она спрашивала, не испугала ли Артема история ее детства. Не осуждает ли он ее. Она ему что-то про мать с сестрой рассказала, и тот исчез. Некоторое время не появлялся. Тоже еще тот футболист. То пропадал, то снова появлялся. То весь такой нежный и заботливый, цветы ей дарил, сережки, то вообще носа не казал и на сообщения не отвечал. Еще она спрашивала, считает ли Артем ее красивой и важно ли ему, чтобы женщина была красивой. Ритка не считала себя красавицей и думала, что из-за этого с ней Артем не спит. Не хочет, потому что не привлекательная. Она стеснялась об этом говорить, но что-то у них там с сексом странное было. Переживала она.

– Странно, мне показалось, что Маргарита симпатичная, – Кира пожала плечами. Специально, удивленно и задумчиво, чтобы заставить Антонину высказать свое мнение о Годяцкой.

– Красивая не красивая. Если бы это важно было. Вы ж вон сами психолог, наверняка понимаете, что красота – она не на лице у женщины, а в голове. Ритка считала себя некрасивой. Ничего с этим не поделать. И жила, как некрасавица, и вела себя, как некрасавица. Поэтому мужики и считали ее такой. Вот и подкатывали к ней всякие, с умыслом…

– С каким умыслом к ней подкатывали? – попросила уточнить Кира.

– С каким, с каким? – надулась Антонина. – С корыстным. Митька наш, например. Раздолбай и бабник. Женатый. Он с Риткой примерно год назад крутил. Недолго, правда, с полгода. Она ему пирожки пекла, готовила разные блюда, слушала с восторженными глазами, даже рубашки гладила. А все ж очевидно было. Жена у него третьего родила, до мужа ли ей? Вот он на Ритку и подсел. Тихая, много не спрашивает, скандалов устраивать не будет, развода требовать не станет. Потом жена, видать, оклемалась, разборки учинила, и Митька в семью вернулся. Такое уже было. Ритка не первая и не последняя. – Антонина закусила губу, опустила взгляд, подбородок нервно двигался. Она решала, сказать или нет. Подняв взгляд, встретилась с вопросительным и суровым взором специалиста по психопатологии. Выбор стал очевиден. – И не только Митька. Думаете, я не понимаю, что ли? Вы же этого Артема подозреваете? Он Маргариту убил? Тоже ведь сразу присмотрел в ней безотказную да смиренную. Не знаю уж, что он за псих, только Ритку неспроста же выбрал? Одинокая, слабая, сдачи не даст, – Антонина осеклась.

– Вас-то за что вина мучает? – спросила Кира.

Гадалка тяжело вздохнула, покосилась на подполковника Самбурова, сморщилась, помолчала, переживая произошедшее.

– Я должна была увидеть в картах, что он ее убить хочет, – губы женщины задрожали, грудь впала и замерла. Она судорожно втянула ртом воздух. – Я все время об этом думаю. Ну как уж я не посмотрела? Не разглядела смерти Ритки. Как в картах не прочитала, что у него умысел такой…

Антонина Тарасовна посмотрела на Киру жалостливым взглядом и потрясла руками. Кира с трудом удержала вздох.

– Не важно, верите вы картам или нет, – рассудила гадалка. – Я знаю, что могла увидеть. Карты-то про смерть не скажут, если прямой вопрос задать. Но можно по-другому спросить. От кого беды ждать? Кто зла желает? А я не разглядела. Вместо этого волновалась, что сказать ей конкретного ничего не могу. Этот Артем мутный какой-то был. Карты с ответами путались. Если бы я сразу поняла, могла бы предупредить.

Кира постаралась состряпать понимающее выражение лица.

– А что Митька? С которым Годяцкая до этого встречалась? – спросил Самбуров. Он поднялся, собираясь уходить.

– А что Митька? С другой крутит. С Дианой из нашего отдела. Дурочка молоденькая, думает, что у нее любовь неземная и ради нее Митька жену и троих детей бросит. Только там самого бы не бросили, как кобелька беспородного. Дом жены его, родители ее покупали, машина жены, тоже ее родители дарили, фура, на которой он у нас работает, тоже на свекра оформлена. Кому он без всего этого нужен? Жена его крепко за нужное место держит. И это не конец, – Антонина засмеялась. – Эти мужские причиндалы жену не шибко интересуют. Знала бы Дианка, сколько девок у нас на Митьку гадали. А… – женщина махнула рукой.

– А Диана – это светловолосая барышня в лиловой юбке, возле двери сидит? – поинтересовалась Кира.

Антонина подумала и ответила:

– Да, вроде на ней сегодня что-то сиреневое. И возле двери сидит.

Кира благодарно улыбнулась и направилась за Григорием. Им придется подняться в отдел, где работала Годяцкая, еще раз. С Дианой она хотела поговорить. У самой двери Кира вдруг обернулась. Она снова злилась на себя за вмешательство в чужую жизнь.

– Вы не могли видеть смерть Маргариты. Не могли увидеть злой умысел против нее, – произнесла она, не глядя на Антонину.

Гадалка смотрела на нее заинтересованно. Кира продолжила:

– Если я правильно понимаю систему гадания, то вопросы задаются с именами, датами и весьма конкретно.

Антонина кивнула.

– Того мужчину, на которого гадала Маргарита, не Артемом зовут. Он обманул ее. Имя вымышленное. Возможно, поэтому, карты вас не понимали.

Благодарного взгляда Антонины Тарасовны Кира видеть не захотела, успела отвернуться. Но любопытного и удивленного взгляда Самбурова избежать не смогла.

– Что? – зашипела она на него. – Зачем человеку мучиться? В возрасте уже, вредно нервничать, боже упаси, инсульт, инфаркт. Этот урод и так трех женщин убил. Еще из-за него совершенно посторонний человек страдать будет? С картами отношение испортит. А у нее занятие любимое.

– У-у! – неопределенно промычал Григорий. Но в его глазах плясали веселые чертики.

Диане Кира с ходу указала на ее страх и чувство вины.

– Что вы такого сделали Маргарите, что даже после ее смерти боитесь и переживаете?

– Ничего я ей не сделала. С чего вы взяли, что я боюсь?

– Когда товарищ подполковник переступил порог офиса, вас буквально парализовало от страха, – хмыкнула Кира. – Вы только под стол не залезли, прячась. Занервничали знатно. Что между вами и Маргаритой случилось?

– Что, по-вашему, меня в ней вообще интересовать должно? – Она неосознанно повела руками по телу, приглашая полюбоваться на себя и сравнить с Маргаритой. – Годяцкая дурнушка-замухрышка, которая Диме и даром не нужна была, ну если только поесть к ней съездить да рубашки постирать. У них интрижка была. У нас любовь. Все серьезно.

– Значит, все-таки ревность к Диме, – самодовольно улыбнулась Кира. – Каблуки, которые вам совершенно не удобны, вы пытаетесь носить тоже, чтобы доказать Дмитрию, что не хуже Маргариты? Маргарита ведь постоянно на каблуках ходила?

Возмущенный взгляд красотки впечатления на специалиста по психопатологии не произвел, она продолжила:

– Хорошо. Выбирайте: можем поговорить без свидетелей или, если хотите, продолжим препираться здесь. – Кира ткнула пальцем за спину, не сомневаясь, что коллеги Дианы уже навострили уши.

– Без свидетелей, – прошептала девушка.

Еще один поход по лестнице, и они снова оказались в переговорной.

– Выкладывайте, Диана, – устало предложила Кира. – Поверьте, лучше здесь и нам, чем в Управлении МВД обширной группе следователей, с вызовом, повесткой, с составлением протокола, со снятием отпечатков пальцев и взятием биоматериала.

Диана окаменела. Страх достиг своего апогея. Она уже жаждала рассказать все о своей жизни, включая момент рождения, только пока не понимала, как начать.

– Мне, наверное, адвокат нужен? – неуверенно и жалостливо спросила Диана, глядя на Григория, часто моргая.

Запугивала и нагоняла панику Вергасова отменно. Самбурову даже стало жалко девицу.

– Если вы имеете непосредственное отношение к убийству, были в квартире Годяцкой до или после, знаете убийцу, подстроили их встречу или что-то подобное, да, можем подождать вашего адвоката или вызвать вам общественного защитника. В противном случае вам не понадобится помощь, а нам не потребуется терять время, – сухо и довольно жестко сказал Самбуров. Затем он вздохнул и мягко, бархатным голосом, вызывающим доверие, проговорил: – Поверьте, Диана. Даже если вы совершили какие-то противоправные действия в отношении Маргариты, сейчас это уже не имеет значения. Она мертва, заявления на вас писать не станет. Меня и вовсе интересует исключительно ее убийство и, соответственно, убийца. А это ведь не вы?

– Нет-нет, не я, – испуганно призналась девушка, завороженно глядя Григорию в глаза.

Кира оглядела ее всю и со скучающим видом отвернулась. Она напугана, встревожена, трепещет, словно полевка перед коршуном. Никаких признаков лжи, только страх и паника.

– Так что вы сделали Маргарите? – вкрадчиво спросил подполковник.

– Я ее отравила, – призналась Диана и зарыдала.

До того, как девица смогла снова заговорить, Самбурову пришлось напоить ее водой, утешить и поклясться, что к убийству это не имеет отношения, учитывая, что отравление произошло три месяца назад. Кира хихикала издалека и в разговор не вмешивалась.

– Я позавидовала. Очень сильно, – все еще всхлипывая, призналась Диана. – Мы с подругой были в Сочи. Ездили в Красную Поляну. И там, в кафе, я увидела Маргариту с каким-то мужиком. Они сидели и пили кофе. Спокойно так пили кофе. Он на нее смотрел, улыбался, внимательно слушал и по руке гладил.

Девушка утерла нос и продолжила:

– Понимаете, я езжу отдыхать с подругой, потому что мой мужчина женат и проводит время с семьей. Я вечера провожу одна, праздники и выходные. Я не могу ему позвонить просто так, сначала надо отправить нейтральное сообщение, без намеков. Только потом он либо позвонит, а скорее всего нет, если дома, а не в рейсе. В общем, вроде встречаешься с кем-то, а на самом деле одна живешь. Понимаете, у меня за неделю до этого, до поездки в Сочи, кровотечение открылось. И я подруге звонила, чтобы она меня в больницу отвезла. А ведь о женщине мужчина должен заботиться. Особенно в такие моменты. Мне больно было и страшно. Только я одна была в больнице. А мужчина, который к тому, что случилось, имеет отношение, был у себя дома, с женой и детьми. До меня ему никакого дела нет. Вот так, в кафе, мы никогда не сидим. Вдруг нас кто-то увидит. Я на Ритку смотрела и думала: вот она не красавица какая, и мужикам не очень-то нравится, но вот с Димой моим встречалась, и, получается, для него ничем от меня не отличается. А теперь сидит с нормальным мужиком в кафе. Как нормальный человек, ни от кого не скрываясь и не шифруясь, будто он тайный агент какой.

Диана закрыла глаза, тяжело вздохнула и снова продолжила:

«Она уже успокоилась, сейчас начнет сочинять и найдет плюсы в своем положении любовницы», – подумала Кира.

– В общем, я разозлилась ужасно. Мне еще ждать и ждать, пока он разведется, и непонятно, когда это все будет. А Ритка разошлась с Димой и другого нашла. Живет спокойно. Дима, конечно, лучше, чем этот ее, который с ней в кафе сидел. И меня любит. На самом деле обо мне заботится и ценит. У нас все хорошо, просто подождать надо. Но я, когда в Краснодар вернулась, с «Ласточки» сама на такси добиралась, потому что Дима дочку куда-то возил. Он вечером приехал, у него на переднем сиденье коробка стояла со всякими цветами и растениями. Прям огромная, битком набитая. Он ее при мне назад переставил и не стесняясь сказал, что это для Маргариты. – Девушка обняла себя за плечи. – Меня аж затрясло всю. Это же цветы. Ну да, ему подарил кто-то, он не купил их. Они не букет, а комнатные цветы в горшках, но вот почему он о Маргарите вообще думает? Ему кто-то цветы комнатные сбагрил, а он о ней подумал. Зачем?

Девица смотрела на Самбурова и всерьез ждала ответа. Видимо, как от представителя мужского пола, в данный момент выступающего ответчиком.

– Наверное, потому что у Маргариты много цветов и растений дома, она их любит и разводит, – предположил Самбуров.

– Зачем он думает, что она любит? Он обо мне думать должен. Что я люблю и что я хочу, – возмутилась Диана. – В общем, накатило на меня тогда это все. Я бабе Нюре все рассказала. Это соседка наша. Ну она типа ведьма, к ней все ходят. Она мне флакончик дала с какой-то жидкостью. Сказала, что если сопернице это подлить, то она станет сохнуть и не знаю… заболеет, не до мужиков ей станет.

Кира едва не засмеялась. Пора было сворачивать обиженную тираду любовницы. Им еще Митьку опрашивать. Таким темпами она на танцы не успеет. А ей сегодня очень хотелось потренироваться, с этими поездками она совсем забыла, где вход в студию.

– Вы хотели бы подлить этот э… эликсир жене, но к ней у вас нет доступа. И вы бултыхнули его Маргарите, – Кира не спрашивала, она продолжила рассказ в сокращенном варианте. – С Маргаритой что-то случилось?

– Да не особо. Пятна у нее какие-то по лицу поползли, но она только один день с красной мордой походила, и все закончилось. Маргарита даже работу не пропустила. Еще я цветы сама ей отдала. Чтобы Митька к ней не ходил. Нечего перед чужим мужиком маячить.

Кира удержала удивленно поползшие вверх брови. Кто бы говорил о принадлежности мужиков?

– А потом объявили, что она погибла, и вы заволновались, решив, что из-за того зелья? – уточнила Кира, поднимаясь со стула.

– Ну да, нам сказали не «убили», а «умерла», я и подумала, что отрава ведьмы просто сработала не сразу. Только потом узнала про маньяка. А когда вы пришли…

– Вы мужчину опознать сможете, которого с Маргаритой видели? – поинтересовался Самбуров.

– Он в кепке был и в очках. Не знаю. Нет, скорее всего, – пробубнила Диана. – Я его лица не видела.

Подполковник вздохнул.

– Спасибо, Диана, вы нам очень помогли. Если что-то вспомните, вот номер моего телефона, – речитативом проговорил он, кивнул и отправился к двери.

– Дорогая Диана, – ласково начала Кира, – к сожалению, законодательством Российской Федерации не предусмотрено наказание за магическое вмешательство в личную жизнь стороннего человека. Но когда вы в следующий раз отправитесь за снадобьем к бабе Нюре, например, для жены Дмитрия, имейте в виду: не каждому злому магическому умыслу суждено сбыться. А вот откат в карму всегда обязательное условие. – Кира смотрела на девушку самым серьезным и сочувствующим взором, на который только была способна. – Это вам баба Нюра сказать забыла. Вы у специалиста проконсультируйтесь, у Антонины, например.

Кира устало хмыкнула. Что-то ее сегодня тянуло на наведение справедливости.

– Карма понятие мистическое, в него можно не верить. А вот женская психика вещь крайне хрупкая, и секс с женатым мужчиной влияет на нее самым пагубным образом. Да, у вас только секс. Не любовь. Если вы взглянете на ваши отношения по-честному, вы поймете, что больше у вас ничего с Дмитрием нет. Причем секс, только когда это надо ему. Вы уже все видите, только признавать не хотите. Какие вопросы вас мучают? Давайте, я вам сэкономлю время и деньги на гадалок и психологов. Отвечу на все сразу. Нет, Дмитрий не бросит жену. Нет, он вас не любит, ему до вас нет никакого дела. Его дела всегда важнее ваших, точнее, ваших для него просто не существует. Нет, он не привыкнет, и вы не найдете таких подходов и намеков, чтобы он начал дарить вам подарки. Он вообще не собирается вам ничего дарить. Да, как только вы проявите недовольство, он сменит вас на другую… Я на все вопросы ответила или что-то пропустила? А! Скорее всего, вы живете одна – это было одной из самых важных причин, почему он обратил на вас свое внимание. Чтобы иметь бесплатное место для сексуальных свиданий.

– С чего вы взяли, что меня мучают такие вопросы? – Диана поджала задрожавшие губы и вздернула подбородок.

Кира закатила глаза и пошла прочь.

– Смелая девка, – заявила Вергасова, когда догнала Самбурова. – Но глупая. Действительно бы траванула Маргариту – неизвестно же, что бабка в пузырек налила, – всю жизнь бы за глупость расплачивалась.

– Надо участкового отправить по месту жительства этой безответственной гражданки, пусть выяснит, чем баба Нюра промышляет, – строгим голосом отозвался Самбуров.

…Дмитрия, водителя фуры и по совместительству бывшего любовника Маргариты, они наши внизу в гараже. Он беззаботно курил, уткнувшись в телефон. На экране мелькали ролики с авариями.

Самбуров продемонстрировал корочку, Дмитрий заволновался. Когда речь зашла о Маргарите, заметно успокоился. Во взгляде снова появилась уверенность, граничащая с наглостью.

– Почти год прошел, как я с ней последний раз того… Ну в гости заходил иногда. Но последний раз давно, у нее хахаль появился. Я не мешал. Мне нечего рассказать, так-то…

– А почему ваш выбор пал на Маргариту? Чем она вам понравилась? – поинтересовалась Кира.

– Тем, что не откажет! За ней хоть и очередь не стояла, а фигурка у нее ладная была. Знаете, такая, не тронутая. Пятьсот мужиков ее не лапало. А что морда бледная, так ну бледная. И что? Наверное, если накрасить, даже ничего будет. Мне с ней в театр не ходить. – Дмитрий рассказывал спокойно, безразлично. Кира отметила, что взгляд его блуждает вверху. Вправо и влево. Иногда на лбу прорезались морщины. Он вспоминал и одновременно думал, осмыслял, чем, действительно, его привлекла Маргарита. Но он не врал.

– Еще тихоня она. Жене названивать не станет. Когда решу, все с ней закончится. У меня жена хоть и на развод не решится – она сама не подарок, с тремя детьми на нее любителя еще поискать нужно, – а скандал учинит будь здоров. Небо с овчинку покажется. Она орать горазда. Даже может с кулаками пойти, она не струхнет и крепкая баба-то. У нас уж такое было. Мутил я с одной девахой с предыдущей работы. Ну понятно, наобещал всякого, она всерьез восприняла, решила меня к разводу подтолкнуть. Жене моей в «ВКонтакте» написала и даже фотографии какие-то прислала. Моя два месяца буянила. Еле угомонилась. Я с синяком ходил. А Ритка? Квартира у Ритки своя, жила одна, не надо придумывать, куда привести. Что я, на гостиницу, что ли, тратиться буду? У нас, так-то, общага есть для водил. Но там часто по двое в комнату селят. Надо с соседом договариваться. А у Ритки всегда еда приготовлена, душ принять можно, тихо и спокойно. Мне до дома почти два часа ехать, в станицу Ильинская. Там тесть и теща, они рядом живут, постоянно у нас торчат. Как моя третьего родила, так ее мамаша и вовсе у нас ночует. Дома ребенок новорожденный орет, еще двое мелких куролесят, хоть беги. А тут помоешься, переоденешься, поешь и сексом позанимаешься. Нормально все. А мужику что нужно? Уход и забота.

– Как Маргарита отреагировала, когда вы расстались? – без особого интереса спросила Кира. Она пребывала в своих раздумьях, уже все для себя выяснила.

– Спокойно. «Ну пока» сказала, и все. Меня даже задело. Вроде как выглядело, что она и сама собиралась меня бросить, только я немного опередил. Или ей безразлично было, со мной она или нет. – Дмитрий нахмурился и помотал головой. – Я что ей, какой-то мужик бросовый, что ли? У меня и дом хороший, и детей троих ращу, и водитель я профессиональный, права всекатегорийные у меня. Как будто она не хотела меня от жены увести и жить со мной не собиралась. Будто сразу знала, что мы недолго повстречаемся, и ее все устраивало. Словно это она со мной для секса повстречалась и забыла. Женщины же не такие должны быть. А так хорошо расстались, дружески. Я даже заезжал к ней потом еще пару раз, какую-то полку прибить и подставку для цветов привозил.

– А жена как отреагировал на Маргариту? Или не узнала, что на ее драгоценность покушались? – усмехнулась Кира.

– Ну… – замялся Дмитрий. – Знаете, как говорят, «хороший левак укрепляет брак». Я когда очередную бабу завожу, жена хоть и орет, если узнает, конечно, но развод нам не грозит. А она подбирается вся, малеха ухаживать за собой начинает. Больше внимания мне уделяет. Худеет и в халате не ходит.

– Угу, – кивнула Кира. – Это оставим. У Маргариты появился мужчина. Недавно. Вы об этом знали?

– Знал, – помявшись, признался Дмитрий. – Диана, моя нынешняя, видела, как Ритка с ним где-то гуляла. Она мне и сказала. Дескать, свято место пусто не бывает. Только там заморыш какой-то.

– Вы его видели? – заинтересовалась Кира.

– Нет, не видел. Я Марго подколол, что она приличнее, что ли, найти не могла. А она мне сказала, что он художник, тонко чувствует, мне не понять, и всякое такое…

– А еще что-то про него сказала?

– Нет. Мне какой резон про левого мужика расспрашивать?

…На выходе Кира выпила половину бутылки воды и стремительно укрылась в салоне машины с кондиционированным воздухом. От асфальта расползались белесые привидения жары. Воздух дребезжал от высокой температуры. Ангар гаража давал тень, но прохладнее от этого не становилось.

– Надо будет на заметку взять, – хихикнула Кира. – Если опрос в компании, сразу следует гадалку какую-нибудь искать, парапсихолога или астролога. Вот кто про всех сотрудников знает все тайное и сокровенное, подробнее службы безопасности.

Самбуров состроил недовольную физиономию. Современные реалии давили со всех сторон. Аккаунт в соцсетях и офисная гадалка могут легко и просто поведать гораздо больше информации, чем сухие данные перемещений, статистики и показания.

– Метаданные о человеческой психике, – улыбнулась Кира, будто прочитав его мысли. – До сих пор нет однозначного ответа на вопрос, что такое человек. Он сам – это что? Тело с инстинктами? А инстинкты точно в теле? Мозг? Вещество, заключенное в небольшую коробочку. Что он может оттуда видеть? И как? Чувства? Правила, которые человек сам себе придумал? Или роли, навязанные обществом? Для анализа всего этого психические метаданные очень удобны. Сразу и об интересах, и о том, что человеку важно, и о надеждах на будущее.

На телефоне Самбурова отобразился звонок Володи.

– Я на громкую связь поставлю, – предупредил подполковник.

– Примерно в то время, когда сказала Ласточкина, Кристина Кирсанова действительно пропадала. Мать и отец в розыск не подавали, – спокойным, бархатным и вселяющим уверенность голосом заговорил Володя.

Кира подумала, что его можно попросить прочитать какую-нибудь книжку и потом слушать голос вместо успокоительного.

– Та еще оторва Кристина оказалась. У матери руки затряслись, едва я заговорил о милом чаде. Сразу спросила, что она натворила, – бархатно засмеялся следователь. – С ее отцом она разведена, живет с сожителем. С Кристиной подобные загулы уже случались, поэтому она тревожилась только, чем это закончится. Мать говорит, что она… – Володя тихо хихикнул. – Сейчас дословно выражусь: «слаба на передок», на любого самого заморенного мужика как на бога смотрит. В любом принца видит. Только пальцем ее помани. Так чуть ли не с детства было. Мать ее и лупила, и к батарее привязывала, а первый аборт они ей в четырнадцать лет делали. В шестнадцать она первого ребенка родила, даже не знает, от кого. В прошлом году летом девка с каким-то мужиком – его имя и адрес у меня есть – жила в палатке в адыгских горах пять месяцев. Домой пришла с пузом. Мужик женатый, с четырьмя детьми, от всего отрекся. Знать ничего не хочет. Кристина совершеннолетняя. Ну, собственно, на этом все. Аборт делать поздно, она родила второго ребенка и снова бросила матери. Сбежала, еще где-то куролесила. Нашли они ее в больнице, куда дочь загремела с сепсисом после попытки самостоятельного аборта. В общем, мать ее к отцу доставила чуть ли не в наручниках. Тот на Алтае фермерством занимается – кони, мед. На сорок километров в округе голая степь. Девке бежать некуда, и мужиков почти нет, там она к спокойной жизни привыкает, без интернета и телефона. Попытки сбежать Кристина предпринимала, но вроде на месте пока. Телефон отца есть, можем позвонить. Ну или поеду в командировку.

– Сколько Кристина уже не в Краснодаре? – уточнил Григорий.

– Семь месяцев, – отозвался Володя.

Кира помотала головой.

– Даже если тогда наш маньяк на нее выходил и они встречались, пусть она его даже видела, времени уже столько прошло, что она ничего не вспомнит. После своих приключений и подавно, – заключил Самбуров.

– Чтобы мы ее обратно в Краснодар привезли и от деспота-отца избавили, она нам этого маньяка поймать пообещает, – добавила Кира.

– Молодец, Володя. За тобой еще Туапсе и школы, – напомнил Самбуров.

– Сегодня уеду, подписал уже все, – весело отчитался Володя.

– Хорошо. Отбой.

– Что скажешь? – прозвучал традиционный вопрос от Самбурова.

– Скажу, что они все: Олеся, Наталья, Ласточкина, Кристина и Маргарита – типичные жертвы. Классические. Психопат в ремиссии проходить мимо будет и не сможет сдержаться, – задумчиво произнесла Кира.

– С жестами и походкой лоха? – уточнил Самбуров. – Которых сразу в толпе видно?

– Угу, – подтвердила специалист по психопатологии и замолчала, задумавшись.

Авто тащилось в потоке, который вот-вот должен был остановиться и превратиться в нормальный дорожный затор, из которого уже никто никуда не поедет.

– Они не способны дать отпор, они смотрят на мир большими обиженными и несчастными глазами… – бубнила Кира скорее для себя, чем для Григория.

Она уже трижды смахивала заставку с телефона, открывала записную книжку и откладывала мобильник на сиденье, забывая, что хотела записать.

– Но у них разные причины быть жертвами. Роли, в которых находятся женщины, разные. И возраст, конечно. Хотя как раз возраст и роли тоже могут быть связаны. Жертвенность должна созреть, понабрать психозов. На это надо время. В детстве у нас только закладываются психические проблемы, чтобы настояться, наложиться на жизненные ситуации, обзавестись анамнезом, должно пройти время, – рассуждала Кира, погруженная сама в себя. И Самбуров был вынужден признать, что часто он совершенно не понимал, о чем она говорит. Он слушал. Ждал разъяснений. – Ласточкина и Кирсанова слишком молодые. Они хоть и находятся в противостоянии с матерью, но они еще не сепарировались от них. Кроме того, психозы этих девушек совершенно откровенно связаны с мужским полом. Не исключено, что наш убийца начинал с ними общение, но не сложилось. Они его не зацепили, психоз не получил толчка, не активировал какие-то сценарии.

Кира снова помолчала. Они подъехали к управлению.

– Думаю, этих девочек не стоит учитывать в общей картине. А вот три наши жертвы… Что у нас есть? Они все имели комплексы по поводу своей внешности, и все усугубляли этот момент. Даже с некоторым вызовом, да некрасивая, ничего с этим делать не буду, приложу усилия, чтобы быть еще некрасивее. Ни одна из женщин не красилась, не делала укладку, не носила яркую одежду. У Годяцкой, правда, какая-то история с обувью на каблуках, но тут что-то психическое. Пока не знаю что.

– Многие женщины не заморачиваются на том, как они выглядят, – нахмурился Самбуров. Кира уже второй раз говорила о теме внешности, но он так и не понял, что общего у этих троих. – В принципе живут без этой оценки. Я уж молчу, что все женщины имеют разное представление о красоте. Разные там бодибилдерши, спортсменки, те, кто копирует модные черты лица – губы, скулы как у Джоли, впалые щеки.

– Да, так и есть, и представление разное, и есть люди, которые спокойно живут без оценки собственной и чужой внешности, и вообще без ценности красоты. – В голосе Киры послышались нотки раздражения. Самбуров невовремя прервал ее мысли. – Но я говорю не об этом. Если женщина не оценивает себя в рамках красивая-некрасивая, это одно. Если это ей не доставляет каких-то неудобств и не мешает жить – вообще прекрасно. Здоровая психика. Красота не главное в жизни. Вокруг нее слишком много сосредоточено, не уверена, что оно того стоит. Но наши жертвы ощущали себя некрасивыми, им это доставляло психический дискомфорт, мешало, постоянно кололо, будто булавкой. На мой взгляд, они все симпатичные. Причеши, накрась – глаз не отвести будет. Но важно, как чувствовали они сами себя. А они жили в состоянии, что им недостает красоты. Олесе на ее некрасивость постоянно указывали муж и свекровь. И она не сопротивлялась, будто специально уродовала себя еще сильнее: жестко собранный хвост из волос при очень большом лбе и торчащих ушах, никакой косметики, одевалась только в балахоны. У нее в комнате перекись водорода стоит во флакончике, я сначала подумала, что ребенку царапины обрабатывает, но аптечки не было. Она обесцвечивала брови! У нее волосы не светлые. Постепенно. Постоянно. Она их обесцветила.

Самбуров задумался, прикидывая полезность информации. Возразить было нечего. Кира, скорее всего, права.

– У Маргариты тоже какие-то сложные отношения с внешностью. Она носила обувь на каблуках, только обувь на каблуках, и при этом волосы закалывала в гульку, не пользовалась косметикой, одежду носила блеклую и мешковатую. У нее даже поношенной одежды много, хотя она имела средства обновлять гардероб, – перечислила Вергасова.

– Если подходить с этой позиции, Наталья Фельдман тоже бледная, со сколотыми в пучок волосами, одевалась просто и одинаково.

Кира кивнула.

– Я поеду… – она осеклась и переделала фразу в вопрос: – Я могу поехать с тобой к сестре Годяцкой?

– Конечно, – согласился Григорий. В его глазах плясали самодовольные чертята. Уступчивость и субординация давались Вергасовой с трудом. Чаще она про них забывала. Но иногда получалось. – Тебе же нужно составить модус операнди[22].

– Терпеть не могу этот ваш книжный модус операнди, – заявила Вергасова, уже через мгновение мстя за выдавленную из себя сдержанность. – Это в книжках гладко пишут. Почерк, манера действий. Бла-бла-бла. Это работает только для статистики, для изучения преступника наукой и для последующего написания отчета. Мы имеем дело с психически больным человеком. У него от преступления к преступлению смысл может быть один и тот же, а манера действовать разная. Не помню где, кажется, в Португалии, был убийца: он одну жертву удушил, второй свернул шею, третьей перерезал горло, четвертую током убил в область шеи. Ничего общего в почерке, вообще долго убийства не объединяли. А потом при допросе выяснилось, что он убивал посредством перекрытия или перерезания яремной вены. Что-то там с религией было связано. «Аллах ближе яремной вены»[23]. Вот он жертв и наказывал за безбожие. – Кира пожала плечами и развела руки, демонстрируя, что догадаться по его действиям о смысле оказалось проблематично. – Для него все логично и последовательно. Но на наш, психически здоровый взгляд… – Кира хихикнула, – условно здоровый, в действиях ничего общего. Это мы считаем, что он должен одним и тем же способом убивать, а он видит как-то иначе. Другая логика. – Кира разгладила складки сарафана на коленках. – Кроме внешности должно быть еще что-то.

– Тебе надо подумать? – улыбнулся Самбуров.

– Мне надо подумать.

Глава 20

Коренной жительнице Краснодара, рожденной и выросшей под палящим солнцем Кубани, было как-то неловко признаваться, что жуткая жара, накрывшая город к началу календарной осени, сводила ее с ума. Если и не все южане любят зной, то с каждым годом все больше и больше к нему привыкают, особенно находясь в объятиях кондиционированного воздуха. В этих свежих и прохладных объятиях майор МВД Анна Герц и предпочла остаться. Она торжественно пообещала привести в порядок всю документацию отдела, лишь бы не сопровождать подполковника Самбурова к свидетелю.

Понизив на сплит-системе температуру еще на два градуса, Аня малодушно подумала о явных плюсах работы у них в отделе Киры Вергасовой. Душу свидетелей, подозреваемых и всех, кто попадался на пути, она читала, словно раскрытую книгу, напечатанную крупным шрифтом, ее нестандартное мышление и креативный взгляд на ситуацию повергали в восторг, недоумение и ужас одновременно, она вселяла убойную уверенность в то, что «неуловимые убийцы» всего лишь люди, еще и больные, которых можно вычислить, и, самое главное, она с рвением и неиссякаемым любопытством сопровождала подполковника Самбурова на оперативно-разыскные мероприятия.

– Можем повесткой вызвать, – честно предложила Анна перед их уходом. – Ну… Там можно натянуть.

– Сестра Годяцкой инвалид. Натянет она! Мы быстрее доедем, – заметил Самбуров, рассматривая что-то в толстой папке, и, положив фолиант Ане на стол, добавил: – Вот, с этим тоже разберись.

Самбуров терпеливо провел машину через все пробки города. Кира пользовалась случаем, что не она за рулем, и разглядывала город в окно. Она жила в Краснодаре четвертый год и обжилась всего в паре районов. Когда-нибудь карта города подгрузится в ее мозг, и она станет свободно, как Григорий, передвигаться без навигатора. А пока и в качестве пассажира любовалась территориальным разнообразием.

Частный сектор в Карасунском округе, плотно заросший деревьями и кустами, походил на лабиринт. Узенькие улочки, уходящие в сторону, возникали внезапно, вопреки законам геометрии о параллельности улиц и перпендикулярности перекрестков. Даже всезнающему Самбурову пришлось подглядеть в карту, пока они нашли дом, в котором жила сестра Маргариты Годяцкой, Валерия Дробот.

Не старый, но какой-то неприбранный дом, по стенам которого явно читались три попытки поменять обшивку, огораживал забор, вынесенный к самой дороге. Поэтому на обочине узкой односторонней дороги места пристроить машину не нашлось. У ворот стоял «ларгус», настолько впритирку к забору, что водитель наверняка вылезал через пассажирскую дверь. Поставить авто у соседних домов тоже оказалось не так просто. Те, кто предусмотрел площадку перед своим домом, естественно, прикрыли ее цепочками, ящиками или заборчиком, чтобы не парковались чужие. Особенности частного сектора. В Краснодаре такое сплошь и рядом. Поэтому от места, где Самбуров оставил машину, пришлось прилично пройтись по солнцепеку.

В открытую калитку они вошли без приглашения. Крошечный, заваленный барахлом двор, остатки велосипедов, перекошенная скамейка, стол с прибитой к нему гвоздями клеенкой, на земле раздавленные, гниющие абрикосы и сливы. Но густые кроны старых фруктовых деревьев приятно укрывали тенью.

Дверь открыл мужчина в тренировочных штанах и с голым пузом. Из дома пахнуло прохладой так, что хотелось отпихнуть хозяина, перегородившего дверь, и прорваться внутрь.

– Я Михаил. Лера сейчас сойдет. Вы быстро приехали, только оденусь… – мужчина пригласил гостей в дом, не слишком приглядываясь к корочке подполковника, и оставил их одних, скрывшись в соседней комнате.

Кира без стеснения разглядывала комнату. Дом матери. Она узнала его интерьер по фотографии из квартиры Маргариты. В доме жертвы она видела на фото маленькую девочку, сидевшую на полу с игрушками. Тот же напольный торшер и та же стенка предстали перед Вергасовой сейчас. За тридцать лет здесь многое обветшало, но почти ничего не изменилось. Диван имел другую расцветку, но ту же форму – обили заново. Паркетный пол изрядно исцарапан.

Опираясь на ходунки, медленно и со скрежетом их передвигая, появилась хозяйка дома. Сходство с Маргаритой бросалось в глаза. Бледные глаза как будто без ресниц, едва заметные дуги бровей. Светлые веснушки на бледной коже. Сестра была полнее и будто ватная против сухопарой и угловатой Риты. Но глаза светились улыбкой уверенной в себе женщины, осознающей свою привлекательность. Она улыбнулась подполковнику и, отодвинув ходунки, тяжело плюхнулась на диван. Впрочем, сразу выпрямилась и повела плечиком.

Вергасова заинтересованно наблюдала за ней.

– Хожу немного. По дому да в огород. Но по улице переход не осилю. – Валерия расправила на коленях складки длинного широкого платья. – Вы присаживайтесь, будьте самостоятельными, возможности-то за гостями ухаживать у меня нет, так что все сами. Сейчас Миша чай заварит.

– Когда вы последний раз виделись с сестрой? – Самбуров сразу начал с вопросов.

– За три недели до ее смерти. Она в больницу ко мне приходила. Я на очередном обследовании лежала, – сказала женщина, что-то прикинув в уме.

– О чем вы говорили?

Лера закатила глаза:

– О ее планах на жизнь. Она собралась в горы, с палками. Трекинг. В Красной Поляне. Показывала мне картинки водопадов. – Женщина хмыкнула и бросила взгляд на ходунки. – А у меня, вон, и картинки, и горы, и водопады.

Кира криво улыбнулась. Всю стену напротив входа завешивали фотографии Валерии в самых разных местах. Если верить подписям – Алтай, Карелия, Петропавловск-Камчатский, озеро Байкал. Для человека, который не ходил, у нее была весьма активная жизнь, наполненная путешествиями и вниманием противоположного пола. На фото Лера была запечатлена в объятиях разных мужчин. Они обнимали ее, целовали, держали на руках над бурной горной рекой.

Удивительный парадокс. Валерия привыкла винить во всем свою инвалидность, часто ссылалась на нее, автоматом, не задумываясь, прятаться за ней, когда это нужно, манипулировала. Ей и в голову не приходило сопоставить свои слова с картинкой, которую видят люди. Она просто не видела своей непоследовательности.

– Она одна собиралась в горы? – продолжил Самбуров.

– С мужиком своим она собиралась в горы. Был у нее какой-то мужчина. – Сестра презрительно поджала губы.

– Вы с ним знакомы?

– Нет. Зачем я ему? Ритка не знакомила меня со своими друзьями и уж тем более с мужиками. Зачем показывать инвалида? Здесь гордиться нечем, тем более в нашем случае. – Лера поджала губы, дернула ноздрями и вздохнула. Очевидно, выражая сожаление, досаду, даже скорбь. Но ее жесты противоречили мимике. Она сложила руки на животе, чуть отклонилась назад, вздернула подбородок. Говорить о себе в уничижительном тоне – заученная реакция, не настоящая.

– Почему именно в вашем случае? – уточнил Самбуров.

– Потому что она передо мной виновата. Бросила нас. Кто ж захочет в таком признаваться? – Лера отреагировала резко, явно готовая к подобному вопросу. И уже спокойнее пояснила: – Я заболела в детстве. Родилась с дефектом в тазобедренных суставах, и в семь лет он прогрессировал. Отец тогда уже ушел. Мать нас одна тянула. Денег на все не хватало. Ритка сразу пошла работать, потому что без денег жить не могла. И сразу нос воротить от нас с матерью стала. На продукты даст, а остальное на свои нужды. А какие у нее нужды? У молодой и здоровой?

– А сколько у вас разница в возрасте? – уточнила Кира.

– Пять лет. Я тогда совсем маленькой была. Тяжело привыкала к коляске, не понимала еще, что ходить никогда не буду. Она не хотела со мной гулять и в магазин меня не брала, говорила, что это долго и неудобно.

– То есть Маргарита пошла на работу подростком? Еще когда в школе училась? – интонации специалиста по психопатологии не выдавали ни осуждения, ни удивления. Впрочем, Валерия ничего подобного и не заметила бы. В ее голове сложилась настолько уверенная и правдоподобная картинка, как ей должны и не додали, что никакие укоры и взывания к совести не могли этого изменить.

– Ой! Чему она там училась? С девчонками в резинки скакать? А когда Ритка стала совершеннолетней, она и вовсе нас кинула, стала жить отдельно. К матери еще приходила, а со мной вообще не занималась. У меня не было сил в коляске ездить. Руки слабые. А меня надо было возить на лечения и на физиотерапию. Она ни в какую. Она матери денег давала, ну так, не шибко много. И все. Мне в санаторий надо было, она не захотела сопровождать, сказала, что работой рисковать не станет. Потом я курсы выбрала, хорошие, хотела онлайн отучиться, чтобы работать из дома. А она денег не дала. Говорила, что нет у нее столько. Какие-то дешевые нашла. А это же совсем не то.

– А как ваша мать реагировала на то, что Маргарита от вас съехала? И на то, что не хочет вам помогать? – Кира не сводила взгляда с женщины. Лера не лгала. Она искренне считала себя правой.

– А как она может реагировать? Любая мать хочет, чтобы ее дети жили дружно, сплоченно, друг другу помогали, друг за друга держались. Она все время Ритке объясняла, что она старшая, обо мне должна заботиться. Кто, если не она? А Ритка ни в какую. Говорит, я и так вам денег даю. Мать к тому времени уже не работала, у нас пенсия моя по инвалидности и ее зарплата по уходу за мной, больше денег не было. Только мне сколько всего надо? И врачей, и лекарства, и уход. А Ритке на что тратить? На туфли ее дорогущие? Да на косметику французскую. Можно и обойтись. Это не так уж и важно. И ей все равно не поможет, – Лера прищурила глаза и растянула губы в струнку.

Кира покачала головой. Она не видела, но зрачок, скорее всего, совсем сузился. Презрение и злорадство. Вот это уже честная реакция.

– В квартире Риты мы не видели косметики, наоборот, мне показалось, что она не красилась и почти не ухаживала за собой, – мягко проговорила Кира.

– Это сейчас, – отмахнулась женщина, – видимо, смирилась, что как морду не размалюй, а мужики не потянутся. А тогда она красилась и духами дорогими пользовалась. Мать ей все время говорила: «Постыдись, Ритка, сестра в коляске, а ты расфуфыренная ходишь. Деньги откладывать надо, вдруг на какую-то операцию понадобится или лишний раз в санаторий нам съездить». Мать уставала очень, ей бы помощница не помешала, но это же платить надо. И мне в доме сиднем сидеть не шибко здорово было, – вещала Лера возмущенным тоном, еще раз переживая прошлые обиды.

Кира удержалась, на стену почета из фотографий не взглянула.

– Я за границей, между прочим, ни разу не была, – пожаловалась Лера. – Но разве разговорами что сделаешь? Со временем Ритка перестала морду разукрашивать и духи покупать. Говорю же, поняла, что мужики не на это клюют. Только вот на каблуках все равно ходила. Всегда. И туфли у нее самые дорогие. Это она назло мне. – Валерия потрясла головой и закусила нижнюю губу.

– Назло вам? – улыбнулась Кира.

– Ну я ж не могу ходить. А уж каблуки и вовсе… И мечтать нет смысла. Вот она и ходит, раздражает меня и указывает мне, что она такая мадама на каблучках, а я мешок в инвалидной коляске, – пояснила Лера.

– А ваша мама носила обувь на каблуках? – задумчиво уточнила Вергасова.

– Любила, чего уж. Да только с инвалидной коляской на каблуках не побегаешь. Но надевала, надевала. Говорила, что в обуви на каблуках вся женская суть. Вот про обувь на каблуках всегда говорила Ритке: «Носи, пока можешь, пока старая не стала и пальцы не скрючились». Даже подарила ей свои любимые туфли.

– Маргарита что-нибудь рассказывала про того мужчину, с которым собиралась в горы? – продолжил опрос Самбуров, когда Кира замолчала, размышляя. – Как его зовут? Где познакомились?

Лера пожала плечами.

– Зовут Артемом. Познакомились они через интернет. Не знаю, может на каком-нибудь сайте знакомств. Чтобы на Ритку кто-то позарился, надо фотку хорошо подретушировать. Вот она, наверное, постаралась. Она про него много не говорила. Вообще так, скромно: «Терпеливый и покладистый мужчина. Спокойный и внимательный». А сама явно хотела, чтобы я завидовала. У нас так всегда было. Я хоть и не шибко ходячая, а парней у меня полно было. И одноклассники ко мне ходили, и потом я в санаториях знакомилась много, и когда от фонда для инвалидов по стране немного ездила, тоже ко мне всегда внимание мужчины проявляли. А Ритка никому не нравилась. Она бука букой была. Ну и запросы у нее высокие, конечно. Этот невоспитанный, ест неаккуратно, этот животных не любит, ей кот дороже был, чем мужик рядом. Этот пьет. Подумаешь, пара банок пива! Кто сейчас не пьет? А потом, на нее, если не выпить, не позаришься, – Лера хохотнула с завистью. Конкуренция между сестрами цвела пышным цветом даже после смерти одной из них. – Разборчивая-разборчивая, а сама с женатым крутила. Ну этот, с работы. Водитель фуры.

В комнате появился Михаил, к счастью, одетый. Он засунул в карман телефон, в котором смотрел видео, судя по горизонтальному положению экрана, и сел рядом с Лерой.

– Да, с водителем сразу понятно все было. Денег он Ритке давать не станет. Только пользовался ее услугами как кухарки да проститутки, – с ходу встрял Михаил в разговор. – Я даже пытался его как-то пристыдить. Ну как бы вступился за свояченицу. Типа, чего ты ей мозги крутишь, ты женат и дети у тебя. А он поржал и послал. Сказал: «Не твое дело. Я никого силком не держу». Я и не угрожал еще, а он сам сразу сказал, что ему пофиг, расскажу я его жене или нет.

Кира усилием воли удержала на месте глаза, поползшие на лоб, и уточнила:

– У Маргариты были какие-то сложные взаимоотношения с Дмитрием? – Кира на мгновение задумалась и максимально корректно продолжила: – Мы опрашивали ее коллег, и мне показалось, что она не строила планов на длительные отношения с Дмитрием. Маргарита переживала? Жаловалась? Почему вы решили защитить ее?

– Ну, она дом собралась покупать… Я хотел проверить… – Михаил растерялся, быстро заморгал и нахмурился. Видимо, до этого ему не приходило в голову, что он вмешивается в чужую личную жизнь.

Мужчина быстро пришел в себя и поправился:

– Так она мне не чужая. Что мне, смотреть, как она страдает? – он провел рукой по лбу, замялся, дальше голос пошел вверх. Кира расплылась в улыбке. Михаил врал. Причина в другом. – Я в гараж пришел, перетер с ребятами. Там нормальные все мужики, тоже водители. Все сразу рассказали. Ритка, она тогда из квартиры в дом переехать надумала. Она сама нам рассказала. Я подумал, сначала, может, мужик ей этот помогает. Может, у них серьезно и он разведется, на Ритке женится, чем черт не шутит? Я решил его возможности выяснить. Ну… О Ритке беспокоился. Но понял: Дмитрий и разводится не станет, и на баб тратиться не будет, там все жена пасет. Значит, сама она квартиру на дом менять собралась. Сама насобирала.

Лера закатила глаза и пояснила:

– Миша хочет сказать, что Ритка все-таки моя старшая сестра, родная, и могла бы помогать материально. Она нормально зарабатывала, на квартиру как-то насобирала, потом вот на обмен, раз не водитель этот ей помогал. Деньги у нее были. Я в этом домишке живу с тех пор, как с матерью жила, так и осталась. Она, между прочим, здесь в приватизации участвовала. Мать тогда так решила. Не выкинула ее, хотя Ритка уже в съемной квартире жила, отдельно. В общем, сестрица могла бы помочь финансово, на ремонт, работы во дворе, на всякое такое. А она хотела одна в дом переехать и вон, с каким-то малоизвестным мужиком отдыхать ехать.

– По всей видимости, у Маргариты были планы на долгие отношения с Артемом, – Кира не переставала улыбаться, давая понять, что абсолютно на их стороне. – Возможно, вместе с ним она планировала переезд в новый дом?

– Нет, разговоры о доме появились раньше, – помотала головой Лера и с пренебрежением отмахнулась. – Да что там, этот хахаль? Малохольный какой-то! Разве с таким жизнь строят? Художник какой-то, не от мира сего. Украшения ей подарил, сережки, которые для него имеют какой-то сакральный смысл. – Лера передразнила, видимо, сестру, высоким и высокомерным тоном. – Какой смысл? У нее уши не проколоты! Он что, не знает, куда серьги надевают? Орхидею какую-то принес. Ой, так приятно, я о ней мечтала! – Писклявый голос снова изобразил голос сестры. – Глупость такая. Дорогущий цветок в горшке. Больше деньги как будто потратить не на что. Еще картинку японскую и альбом с фотографиями. Я этот альбом видела в интернете. Он очень дорого стоит. Деньги на ветер. Разве мужик картинки дарить должен? У нее кран тек – она слесаря вызывала. Карниз прибить – она «мужа на час» заказывала. За все деньги платила. Мужика с руками надо выбирать, – Лера и Михаил посмотрели друг на друга, удовлетворенные собственным выбором.

– Возможно, со временем ситуация изменилась бы, люди меняются, начиная жить вместе, – участливо проговорила Вергасова. – Они стали бы семьей. Вы стали бы родственниками. Он стал бы вам помогать.

– Да какая там помощь? Не похож он ни на богатея, ни на нормального мужика, – фыркнул Михаил.

– Вы его видели?

– Я как-то проследил за ним. – Мужчина пожал плечами, самому себе внушая, что ничего плохого он не сделал. – Он как-то Ритку около больницы Лерки ждал. Она лежала как раз. Ну я увидел, пошел за ними. Он до дома Ритку проводил. Ну так… – Михаил сморщил нос и снова фыркнул. – Не поцеловал ее, не приобнял, ни за жо… не погладил даже, бабы-то ласку любят. Он ей руку поцеловал. Вот жесть! Ну я за ним пошел. Не знаю зачем. А он с девкой какой-то встретился, разговаривал, потом на скамейке с ней сидел. Я даже фотку сделал. Сначала, хотел Ритке показать, дать ей понять, что этот мужик ей мозги парит. Только резону в этом никакого. Пусть радуется. У каждой бабы должен быть хоть плохонький, а мужик. Даже у такой несуразной и заморенной, как Ритка.

– А те фотографии у вас остались? – включился в разговор Самбуров.

– Ну вроде… Сейчас посмотрю.

– У меня есть, ты мне их пересылал, – Лера взялась за мобильник.

Фотографий оказалось две. Как Михаил собирался показывать их Рите, осталось для Самбурова загадкой. Какие выводы относительно неверности своего мужчины она должна была по ним сделать, тоже.

На переднем плане стояла женщина в черном не то халатике, не то балахоне, под которым не слишком скрывался яркий, кружевной, весьма откровенный наряд. Незнакомка практически полностью загораживала своего собеседника. Виднелись часть туловища, треть лица. Может быть, если ты знаешь лично человека на фото, то в этом силуэте его и угадаешь. Но с составлением портрета эта фотография никак не помогла.

На втором фото халат был распахнут шире. Девушка сидела на скамейке, раскинув в разные стороны длинные ноги в чулках. Ее лицо можно было рассмотреть, повернутого к ней полубоком мужчину – нет.

– Интересная на ней одежка, – хмыкнула Кира, поднося фото поближе к глазам.

– Комбинация какая-то, – пожал плечами Самбуров. – Спецам отдадим, может быть, что-то улучшат.

Михаил точно и достоверно не вспомнил адреса, где он сделал это фото. Фестивальный микрорайон. Но там кружить и кружить, чтобы найти эти дома.

Кира задумчиво кивала, слушая Самбурова, планировавшего разыскные мероприятия, и постукивая ноготками по стеклу телефона.

– Эта комбинация на платье похожа, – решила она.

– В Краснодаре жарко, конечно, – признал Самбуров, оторопело поглядев на фото еще раз. – Желание что-нибудь еще с себя снять и у меня возникает регулярно. Девушки в городе часто выглядят, будто поторопились и выбежали из дома, надев на себя не всю одежду. Но, по-моему, она в кружевной комбинации и сверху халатик накинула. Значит, живет неподалеку. Может, мусор выкинуть вышла? Будем искать.

Глава 21

Платок можно было выжимать, еще когда он протер им лоб в третий раз. Он чувствовал, как на спине капли пота превращаются в ручейки. Наверняка на рубашке мокрые пятна. Чтобы не видеть их, Самбуров малодушно отворачивался от стекол машин, от витрин и попадавшихся на пути зеркал. Они ходили по району из одного двора в другой, сопоставляя вид и фотографии, солнце стояло в зените. О приличном внешнем виде речь уже не шла, не упасть бы в обморок от перегрева. Самбуров представил три тела – свое, Володи и Школьникова – в беспамятстве, распростертых на асфальте. Живописно. Впрочем, Володи среди них не будет. Он выглядел так, будто жара его обходила. Как у него вообще получалось при любых обстоятельствах выглядеть, словно он только вышел из дома, – вопрос, на который Самбуров так и не нашел ответа. На его младшем коллеге не отражались ни жара, ни усталость. Он даже пиджак не снял, и тот по-прежнему прекрасно сидел на его фигуре, не образовав ни единой складочки, а идеально выведенные стрелки на брюках грозили порезать, если к ним прикоснуться. С лица не сходила доброжелательная улыбка, а откуда брались одна за другой бутылки воды, оставалось тайной.

В форму среди них был одет только Школьников. Судя по однородности цвета его полицейской рубашки с коротким рукавом, она промокла насквозь.

IT-специалисты приблизительно установили адрес, отсмотрев географию района по карте. В качестве номера дома предлагалось несколько вариантов – 36, 38, 63, 39, 93, 83 и 86, но улица Семиренко точно. Осталось обойти адреса и найти двор, скамейку и барышню. Легко выглядело только в планах. Объездом и обходом дворов они и занимались с утра.

Сам Самбуров вполне мог схалтурить и отправить Володю одного возглавлять эту операцию. Школьников вызвался добровольно. Подключили бы участкового. И знай себе ходили бы по дворам. Григорий представлял условия розыскного мероприятия и не вынес приступа угрызений совести. Самбурова научили проявлять солидарность с подчиненными. Он проявлял. Теперь у него болели ноги, голова кружилась от жары, еще слегка подташнивало. Похоже, тепловой удар он все же словил. Зато чувство вины не пробуждалось. Хотелось выплеснуть на голову воды из бутылки. Это желание перекрывало все.

Впрочем, отделаться эксплуатацией участкового не получилось бы. Его просто не было на этом участке. Но кадровый отдел МВД работает.

Они зашли в местный опорный пункт полиции, но по фотографии место, в котором сделано фото, никто не узнал.

– Примерно вот здесь. Дворы однотипные, со светло-серыми домами. Пункты Яндекса и Озона есть в каждом дворе. На месте смотреть надо, – поделился мнением зам начальника, ткнув куда-то в карту.

На исходе третьего часа ходьбы они определили двор.

– Точно этот! – Школьников ткнул в фото, потом пальцем в детскую площадку. – Вон, ракета красно-желтая, пункты Озона и Яндекса на нужных местах.

– А фотографировали оттуда, – указал Володя за беседку, скрывающуюся в не слишком высоких и густых кустах.

Они сразу в нее и переместились. Не столько оценить ракурс, сколько оказаться хотя бы в символической тени.

– Ни одной бабки у подъезда, – хмыкнул Самбуров, оглядывая двор. – Тоже, что ли, в интернете сидят?

– Рано, вечером, может, и выйдут. Кто ж добровольно на сковородку сядет? – радостно прокомментировал ситуацию Школьников. Вид у него был заморенный, он походил на красный болгарский перец, запеченный в духовке, но лишить парня присутствия духа было не так просто.

И он был прав. Время подкатывало к двум. Самое пекло.

– Может, и не выйдут, – задумчиво поделился мнением Володя. – Времена посиделок на лавочке прошли. Сейчас соседей никто знать не знает. Район молодой, здесь пенсионеров мало.

– Можно у пацанья спросить, – предложил Школьников. – Они наверняка полуголую девицу не пропустят, особенно если она наподобие такого, – парень кивнул на фотографию, – часто одевается.

Самбуров не сомневался, что сексуальный интерес у мальчиков подростков просыпается гораздо раньше, чем думают родители, благополучно похоронившие в памяти свою юность. Так что пацаны лет 12–14 наверняка не пропустили бы красотку с их фотографии. Выложат про нее такие подробности, которых она и сама про себя не знает. Но опрашивать несовершеннолетних без присутствия родителей и с демонстрацией полуголой девицы – идея с сомнительными последствиями.

– Идти по квартирам? – печально уточнил Школьников.

– Первый этаж пока, – кивнул Самбуров.

Группа мужчин и женщин в ярких оранжевых жилетах изменила их планы.

После недолгого представления и предъявления корочек сотрудники «Горзеленхоза» узнали женщину на фото.

– Видел. Живет здесь где-то, – подтвердил мужчина по имени Николай. – Много раз я ее видел. Но где точно живет, не скажу. Не то во втором подъезде, не то в третьем. Она в каком-то ночном клубе работает. На такси приезжает под утро уже. Да, вот в таком виде. На ней халатик короткий, и там… грудь полуголая… чулки в сетку видно, и платье какое-нибудь блестящее бывает на ней надето.

– Вот мужики, а! Сказки про душу и сердце рассказывают, а сами только на ноги и сиськи смотрят. Голую задницу никогда мимо себя не пропустят. Все про нее знают, – возмущенно подивилась пухленькая женщина с сожалением. Не то потому, что так несправедливо устроен мир и мужчины волей-неволей цепляют взглядом яркое и сексуальное, не то потому, что не смогла помочь полиции сама.

– Ну почему только голую? – потребовал справедливости Школьников. – Вы одетая, а я сразу заметил, что вы красивая и глаза у вас необыкновенные.

Школьников залился краской, видимо, не ожидал, что выпалит мысли вслух.

– Спасибо, – девушка тоже растерялась, неожиданно услышав комплимент от молодого человека в полицейской форме. Ее щеки порозовели.

Григорий устало вздохнул и удивленно заметил, что за оранжевым жилетом пряталась не взрослая женщина, как ему показалось сначала, а пухленькая и розовощекая девушка. Все-таки мы мыслим паттернами[24], не приглядываясь, человеку в любой форме прибавляем возраста.

Но его темные волосы настолько прогрелись на солнце, что рассуждать на тему, как на восприятие человека влияет униформа, он был не в состоянии.

Он прикинул, сколько квартир им придется обойти, а возможно, не миновать дежурства у подъезда под утро. Попробовал придумать, как упростить и ускорить процесс поиска. В голову ничего дельного не приходило.

В общем, количество работы, которую предстояло проделать, определялось как «дофига».

Школьников и девушка, которую звали Машей, мило кокетничали и обменивались телефонами. Под действием эндорфинов парень сразу преобразился. Подполковник не имел ничего против налаживания личной жизни капитана во время рабочего процесса, лишь бы поскорее переместиться куда-то в тенек. Володя уточнял, какие именно подъезды имел в виду работник «Горзеленхоза», а заодно предоставлял время на нерегламентированное поведение коллеге.

– Она или вон в том живет, или в третьем, – Николай указал на подъезды соседнего дома. – Но вы зайдите к Анне Николаевне из первого подъезда, она живет на первом этаже в нашем доме. Она из любого места в своей квартире двор как на ладони видит. Дома-то углом расположены, – посоветовал парень. – Во всяком случае, все ли цветы я полил и куда мусор смел, точно видит, – заявил он. – Если она за мной в пять утра следит, то и эту вашу артистку тоже наверняка узнает.

Самбуров искренне поблагодарил свидетеля. Даже сокращение зоны поиска до одного подъезда казалось отличной новостью.

Разрекламированная Анна Николаевна открыла дверь молниеносно. Будто ждала за дверью.

– А что молодого человека на улице оставили? – укорила она Самбурова с порога. – Жарко же! А у меня кондиционер!

Самбуров и Володя зашли без Школьникова, отправив того в ближайший магазин. Во-первых, остудиться под кондиционером, во-вторых, купить на всех воды.

– Зовите-зовите, – не сдавалась будущий информатор на все отговорки, что их младшему товарищу и в магазине не плохо. – Лимонада налью. Булочками угощу.

Женщина явно нацелилась на длительный основательный разговор, и спорить с хозяйкой не имело смысла. Володя отправил Школьникову сообщение.

– Я уже с час смотрю, вы что-то ищите. Еще туда прошли, видела, – женщина указала примерное направление, куда в первый раз проходили представители закона. – Думала, не догадаетесь ко мне зайти, но самой-то мне выходить тяжело. Ноги не ходят совсем.

Женщина была полной, но сложностей с передвижением не наблюдалось. Она стремительно прошла на кухню, ловко достала стаканы и большой запотевший кувшин, в котором плавали лимонные дольки и зеленые листики. Переставила блюдо с аппетитными булочками, усеянными орехами и маком, на стол. Волшебный аромат разлился по кухне.

Следовало отказаться. Но аромат и непоколебимый взор хозяйки исключали такую возможность.

– Ну как? – улыбалась Анна Николаевна, ожидая, когда Володя дожует.

– Божественно, – честно признался майор МВД.

Самбуров подтвердил.

– Внуки мне тоже так говорят. И каждую пятницу требуют булочек. А вот дочка на диете. Нос воротит. Скоро ветром сносить балбеску будет. Но зато модно.

Самбуров показал фотографию. Анна Николаевна похлопала по карманам свободного цветастого платья ладонями и достала очки. Появился Школьников. Судя по довольной жующей физиономии, кроме воды он еще что-то купил и уже схомячил. Впрочем, булочки Анны Николаевны не шли ни в какое сравнение с вафлями из магазина. Теперь они все ждали, когда Школьников попробует выпечку и подтвердит, насколько она восхитительна. Только после этого женщина рассмотрела фотографию.

– Ну Марина это. Из второго подъезда, – сразу опознала она девушку. – У Натальи квартиру снимает. Года два уже живет. Проститутка она, – поведала почтенная соседка самым спокойным и будничным тоном. Таким тоном врачи ставят диагнозы, бухгалтеры озвучивают итоговую сумму в счете.

Все трое опешили, осознавая сказанное.

– Вы ее знаете? – замерший на время Школьников наконец проглотил вторую булочку.

– На пенсию, молодой человек, выйдете, бессонницей обзаведетесь и тоже будете всех знать, – с добродушной улыбкой сказала хозяйка. – Нет, мы не знакомы. Она со мной не здоровается и на булочки не заходит. Тогда, когда я выползаю погулять, а это вечером, приблизительно с половины шестого до восьми, в это время с работы возвращаются нормальные люди, таких как она еще не бывает ни дома, ни во дворе. Она приезжает под утро. Вон, сами видите. Разве ж приличная женщина в таком виде станет по улице шлындрать? Где она в таком виде работает? Известно где.

– А вы часто ее видите?

– Каждый день почти. С понедельника по пятницу она в три утра приезжает, с пятницы по воскресенье – в пять, – отчиталась Анна Николаевна и деловито заправила прядь седых волос за ухо. – Иногда с подругой приезжают. Тоже из этих, но одетая бывает. Видимо, переодевается. А Марина халатик накинет, и готово. Только работниц этой-то индустрии завсегда видно.

Мужчины кивнули. Расспрашивать хозяйку волшебных булочек о ее опыте и познаниях в «этой» индустрии не стали. К делу это не имело отношения.

– Мужиков домой она не водит. Видать, принимают там где-то. Если бы бордель здесь учинила, Наталья бы ее вмиг выгнала. Наталья, она жена подполковника. Она всем своим жиличкам сразу говорит, что можно, что нельзя. И соседей расспрашивает, как они себя ведут да что делают. У меня тоже спрашивала. Но на Марину никто не жалуется. Здесь молодежи полно живет. В домовом чате постоянный разбор полетов идет. У кого дети невоспитанные орут и в мячик играют, кто гостей до ночи развлекает, у третьих собаки тявкают.

– Этаж, квартира? – уточнил Володя.

Школьников под рассказы хозяйки квартиры уже слопал четыре булочки, и его следовало уводить, пока он, как Винни-Пух, не застрял в дверном проеме.

– Этаж седьмой, квартира налево вторая. Сто сорок восьмая. Телефон Натальи дать? – Женщина стремительно принесла пухлую тетрадку и принялась искать в ней от руки записанный номер телефона. – Я в этом плане опытная. Сколько раз телефон дочка мне дарила, что-то там разъяснила про память, а лучше все в тетрадочке иметь… Вот, пишите… – Женщина развернула тетрадку к следователям. – А Марину вы сейчас дома не застанете. Она ушла и придет под утро. Такси уже приезжало.

– Ее одно и то же такси возит? – уточнил Самбуров.

– Точно. Одно и то же. Но как водителя зовут, я не знаю, – с сожалением покачала головой Анна Николаевна.

Самбуров прикинул: есть ли здесь где-то камеры? Опять в местный отдел идти, изымать, просматривать видео. Проще, наверное, до утра девицу подождать.

– Номер машины могу сказать. Надо? – уточнил местный наблюдатель.

Аня старалась быть оперативной, но на запрос в ГИБДД все равно потребовалось время. Еще им повезло: водитель и владелец машины оказались одним лицом и телефон нашелся тоже.

Светлов Иван подъехал по первому требованию. Розовощекий, улыбчивый, с шапкой светлых кудрей, похожий на героя русских народных сказок. С любопытством рассмотрел удостоверение Вадима, явно ожидал, что они покажут корочки все втроем, и, едва вникнув в суть ситуации, объявил:

– Каждый день вожу, Марина зовут. От подъезда в ночной клуб «Ханни-Банни» и обратно. Ну кем она там работает? Ясно кем!

…Школьников, кажется, расстроился, что его не взяли в ночной клуб опрашивать Марину, но набрался смелости и объявил, что в отдел Самбурова можно взять еще одного человека, потому что Кира Даниловна не числится сотрудником МВД официально. В качестве компенсации за лишение его эмоций в ночном клубе Самбуров пообещал подумать над его кандидатурой.

Официально один из самых известных и крутых ночных клубов Краснодара «Ханни-Банни» начинал работать лишь с 10 вечера. Но девушки собирались раньше – репетировать, облачаться в костюмы, наносить макияж. Что еще делают стриптизерши и артистки шоу-балета перед выступлениями? Подтверждение, что Марина уже на работе, было и от Анны Николаевны, и от таксиста Ивана. В клуб Володя и Самбуров попали без препятствий. Администратор на входе, пришивающая блестки к чему-то золотому, разложенному на стойке, скучающе сообщила, что у них шесть Марин, и это при условии, что это ее настоящее имя. Но по фото девушку узнала.

– Ну идите в гримерку, – предложила она. – Через зал, по коридору, предпоследняя дверь слева. Если там нет или Марина не та, спросите у кого-нибудь. Только сразу фото показывайте.

По темным стенам вяло блуждали огни. Страбоскоп под потолком сиял, но не крутился. Музыка то врубалась на полную громкость, то пропадала. Кроме следователей от амплитудных децибел никто не вздрагивал. На них вообще не обращали никакого внимания. Все были заняты своими делами. Бармен начищал стаканы и разговаривал по телефону. На сценах с пилонами и без шли репетиции. Для них и включали то одну музыку, то другую.

Самбуров сначала отметил, что девочки неимоверно хороши и спортивны, а сложность хореографии сразу бросается в глаза. Все-таки клуб премиальный, на его сценах работают настоящие танцовщицы, не те, кто просто ходит и крутит попой. Затем поймал себя на мысли, что, живя с Кирой Вергасовой, он все-таки начал вникать в особенности танцев. Он даже знал название элемента, в который заходила девушка в коротком синем платье. Он издалека видел, какого производителя на ней ботильоны, и с удивлением обнаружил, что знает, чем они отличаются от стрипов «Плезир»[25]. Интересы его женщины занимали большое место в его жизни. «Так и должно быть», – удовлетворенно подумал он.

Внутренняя отделка клуба разительно отличалась от гостевых залов. Обычный темный коридор с лампочками, прикрытыми простыми круглыми плафонами. На освещении явно сэкономили. Почти впотьмах они дошли до нужной им двери.

Самбуров достал тренькнувший в кармане телефон.

«Я нашла девушку с фото, – сообщала ему Кира. – Приедешь, или я сама поговорю?»

Володя деликатно постучался в дверь.

– Заходите! – донеся до них знакомый голос и знакомый смех.

Самбуров зажмурился. Он представил, что сейчас увидит в комнате. Он еще не осознал, но воображение вмиг нарисовало Киру в кружевном боди, в ботфортах на платформе и шпильке, почему-то с перьями на голове. Психоанализ своих сексуальных предпочтений он проведет позже, а сейчас его волновало психическое здоровье Володи.

Сам он привыкший. Студию танцев, в которой занимались Кира и Юнка с целью приобрести грацию, пластику и раскованность, посещал весьма приличный контингент – чинные матери семейств, женщины серьезных профессий. Со многими Самбуров успел познакомиться. Кристина имела троих детей, Зоя работала руководителем IT-отдела в банке, Мила владела собственным бизнесом весьма приличных размеров. Это ничуть не мешало им перевоплощаться в грациозных и сексуальных кошек. А на съемках и фотосессиях примерять такие откровенные и яркие образы, что сознание путалось и не соглашалось соотнести картинку со смыслом. Самбурову нравились и смысл, и картинка. Он понимал, зачем это, знал о глубинном психологическом смысле танцев и получал удовольствие от эстетики. Он уже все видел и не удивлялся. Но для Володи Кира под прикрытием точно станет шоком. Самбуров переступил порог, не сводя взгляда с майора. Владимир расплылся в улыбке и радостно поздоровался:

– Кира Даниловна, приветствую!

Григорий медленно перевел взгляд на девушек в комнате. Выдохнул.

В простом белом платье, которое он уже видел на ней с утра, хоть и с разрезами по бокам, Кира натягивала комбинезон и застегивала крючки на ярко накрашенной девице с загорелой кожей и черным хвостом из волос.

На полголовы выше специалиста по психопатологии и несколько крупнее в объемах, девица пыталась обустроиться в одежке, принадлежащей Кире. Она уперлась руками в гримерный стол, выдохнула, втянула живот и даже поджала попу. Когда Кира закончила застегивать похожий на змеиную кожу, инкрустированную стразами и золотом, комбинезон, девушка замерла. Медленно выдохнула, приходя в обычные объемы. Не обращая внимания на вошедших мужчин, сжала руками грудь, несколько раз глубоко вздохнула и прошептала:

– Дышу!

– Конечно, дышишь. Оно тянется во все стороны! Это высококлассная ткань! И станцуешь нормально, – пообещала Вергасова. – Расслабься, не бойся.

– Офигеть! Я прям змея! – девушка подняла руки над головой и, глядя на себя в зеркало, принялась извиваться всем телом. Стройная фигурка переливалась светом и блеском.

– Красиво, – признал Самбуров.

– Привет, Володя, – Кира помахала им рукой.

– Ой, мальчики! Привет! – Хозяйка гримерной наконец отвлеклась от своего вида и обратила внимание на гостей.

Широко улыбаясь, Володя достал удостоверение.

– Полиция? – Марина, а это была девушка с фото, нахмурилась и обернулась к Кире. – Звезда моя, ты их знаешь? Ты тоже, что ли, оттуда?

– Не, я из Майклаба, и у Аленки Данелии танцевала, – Кира поправила блестки на Марине, расслабила бретельки. – Я ж говорила.

– Ладно, – Марина любовалась собой в зеркале. Подозрительное выражение с ее лица исчезло. – Круто Данелия шьет, да? У меня три платья от нее. Но к ней такая очередь, за два месяца записываться надо!

– У меня еще один комбез есть и платье красное. Все очень крутое, – подтвердила Кира. – Сидят идеально. И бок открыт, и под коленами голо и вообще незаметно, где еще кожа, а где уже ткань прилегает. Носи с удовольствием. У меня в нем уже танец есть, фотоссесия была, а тебе на сцену можно несколько раз надеть.

– Спасибо! – Марина кинулась обнимать Киру.

Девушки закончили свои дела, и Марина покосилась на мужчин:

– Они тоже кого-то ищут?

– Да, мы одного человека ищем. – Кира показала фотографию со своего телефона.

Марина округлила глаза, тяжело задышала:

– Кто это фотографировал? Где это? За мной что, полиция следит? Он наркодилер, да? – вопросы посыпались, как бусины с лески. – Это из-за него? Я не знаю, кто это.

– Это не полицейские фотографировали. Случайное фото с камер наблюдения. Он свидетель по делу. На фото ты с ним разговариваешь. Ты его знаешь?

Марина наморщила нос и заскулила:

– Нет! Я вообще такого не помню! Это же около моего дома?

– Вы на фотографии, рядом сидит мужчина, это было не так давно, – настаивал Самбуров.

– Я не помню. Я тогда набралась, – она кивнула на фото. – Видно же, что пьяная, глаза вон в кучу. Я не помню. Хоть убейте, я такого не помню. Ни мужика не помню, ни когда это было.

Она сдвинула фото в сторону.

– По скамейке растеклась вся, потому что на ногах не держусь, – хныкала Марина. – Если бы я хоть что-то помнила, я бы все-все вам рассказала. – Она еще посвайпала фото. – Есть еще фото?

Кира помотала головой.

– Может, он наш постоянник какой? Ходит сюда в клуб, потом проследил за мной? У Милки так было. Мужик сначала с ней приват заказывал, а потом за ней до дома проследил, говорил, просто познакомиться хочет, а сам с нее туфли снял и убежал. Может, это тоже извращенец какой?

– Скорее всего, и извращенец тоже, – вздохнула Кира. – Если что-то вспомнишь, звони.

– Красивые сережки, – похвалила Марина фотографию, на которую переключила телефон Киры.

– Ты такие видела? – насторожилась Вергасова.

– Да нет вроде. Но знакомыми кажутся.

– Вспомнишь – звони…

– Стриптиз мне не нравится, – задумчиво буркнула Кира, когда они втроем покинули клуб.

– Строго говоря, он рассчитан на мужчин, – удивленно напомнил Самбуров.

– Может, вам мужской посмотреть? – радостно посоветовал Володя.

Кира посмотрела на них нежно, трепетно, как на душевнобольных. Вергасова вздохнула и пояснила:

– Убийца не должен быть постоянником ночного клуба, не должен ходить на стриптиз. Втихую, дома, смотрит порно, это понятно. Но стриптиз. В открытую он не пойдет к девушкам.

– Возможно, сексуальный аспект все-таки присутствует? – предположил Самбуров.

– Не в таком понятном и явном виде, – мотнула головой Кира.

– Кира Даниловна, а как вы нашли эту девушку? – не утерпел, чтобы не спросить, Володя.

– Рассмотрела платье на фото. На вид почти комбинация, но, если приглядеться, очень много деталей. Сложный покрой, осколки стекла и стразы. Такое не купить, а в Краснодаре подобное только Алена Данелия создать может. Данелия Дизайн, один из самых крутых дизайнеров сценической одежды. У меня тоже есть одежда для танцев от нее. Очень похоже. Сама Алена еще экзот преподает, я к ней ходила на мастер-класс. Отправила фото, позвонила. Она сразу свое творение узнала, сказала, что шила для девчонок в «Ханни Банни», парный номер был, а на фото Марина.

– Нормально, – просиял Володя. – А мы целый день, как савраски, в поту и по жаре бегаем.

– Работать надо лучше, – буркнул Самбуров.

– А мы работаем! – подтвердил Володя. – Я сегодня еще в Туапсе уеду.

Глава 22

Максим Витальевич уже с час кружил по своей квартире, не находя себе места и покоя. На кухонном столе стояла открытая бутылка саке, миска с ягодами и лежала пачка денег.

Саке дорогой, подарочный и бессмысленный, преподнесенный кем-то из студентов. Его наличие всплыло в голове только совместно с редким и удивительным для него желанием выпить. Ягоды – единственное из еды, что нашлось в холодильнике. Об их судьбе и способе появления он понятия не имел.

Самым занимательным, восхитительным и удивительным была пачка денег. Он выиграл ее вчера. Тонкая, с разорванным бумажным ремешком и не такая уж существенная, если перевести в цифры новенькие хрустящие купюры. 55 тысяч. Но, главное, он не проиграл. Он не просто не проиграл! Он уверенно не проиграл.

Эта мысль волновала, будоражила, не давала покоя. Максим упорно гнал от себя мечты о грядущих перспективах, подозревая, что нервный импульс от них придется скидывать беготней по потолку. Не меньше.

Явившись на игру дерганым, странным, если не сказать несуразным, он вызвал массу насмешек. Ему неприкрыто смеялись в лицо. В первый день. Дальше насмешки сменились настороженностью и непониманием. А его уверенность выросла, как сугроб в февральскую метель. За выходные он отыграл почти все долги и даже остался в выигрыше.

Сейчас подмышки все еще резало после пребывания в своем старом, чуть ли не институтских времен пиджаке. На шее зияла красная пылающая рана от красного перца, которым он присыпал воротник рубашки. Вот тут он погорячился, потому что щепотка, которую он насыпал, разошлась по всему вороту, проникла во вспотевшую кожу и разодрала тело почти до крови. Ему повезло, что не случился приступ аллергии и удушья. В следующий раз надо мазнуть меньше. От ощущения липкости и скользкости в ботинке Максима мутило до сих пор. Носки и стельки придется выкинуть. Отшкрябать и отстирать этого лизуна он точно не сможет.

Фиолетовая размазня на руках напомнила ему о девушке с синими глазами. О цепком, уверенном взгляде и фотографиях, оставленных на столе в его рабочем кабинете.

Он не останется в долгу.

Когда Максим зашел в вуз, охранник даже не взглянул на него. Среди преподавателей встречались трудоголики, работавшие сутками напролет, и ранние пташки, приходящие в четыре утра. Максим недолго поразмышлял: уехать домой, забрав фотографии, или остаться здесь? – и в конце концов, заперев дверь на ключ, принялся за дело.

Ему потребовалось десять часов, и он не припоминал, чтобы хоть раз в жизни занимался изучением японской культуры с таким рвением. Когда он набирал номер телефона Киры Вергасовой, ему и в голову не пришло посмотреть, сколько времени. Она ответила.

– Я выиграл. Вы оказались правы.

Кира сдержалась, чтобы не расхохотаться. Совершенно закономерные психологические явления часто воспринимались людьми как чудо.

– Я рада, – улыбнулась она.

– И я нашел значение ваших символов, – продолжил он и замолчал. Он не собирался томить Киру. Он придумывал, как описать то, что он обнаружил. Максим заметил, что на улице темно, глянув на часы, увидел, что половина первого ночи.

– Ой, простите, я не посмотрел на время.

– Максим, я очень внимательно вас слушаю. – Кира пренебрегла извинениями, сожалениями, выяснениями, кому что удобно, прочими подходами и приседаниями, означающими вежливость. Она вылезла из-под одеяла и ушла на кухню. Не глядя, нашарила на полу голой ногой шерстяные носки Юнки и плотно прикрыла дверь. В тусклом свете крошечной лампочки, встроенной в шкаф, Кира уселась на подоконник.

– Вы помните, что я тогда сказал про культ матери и культ вершительницы? – начал японовед.

– Да.

– Это не совсем культ, это кхинам, приближенно ссылка, убежище, даже тюрьма. По сути, это секта, считающая, что они хранят живую энергию всего мира. Главенствующую роль в секте занимают женщины, вторичную – их сыновья. Реже сыновья усыновленные, но там совершается специальный обряд на крови, который устанавливает связь с женщиной-матерью, – рассказывал Максим.

Кира слышала, как шуршат листы. Японовед сверялся со своими записями.

– Мать выступала своеобразной богиней, которая питала сыновей силой и энергией. А сын в благодарность и во имя вообще приносил кровавые жертвы. Жертвами, естественно, служат другие женщины, иногда дочери этих матерей, в некоторых случаях сторонние женщины, несущие наказание за самые разные свои грехи… Так… – Максим Витальевич полистал свои записи. – Грехи у жертв могут быть самые разные. Весьма распространенным считалось неуважение к матери, бесплодие, непослушание, отрыв от матери, но в целом приносили в жертву за что угодно: за побег из деревни, за обжорство, за грубость. Так… Процесс питания энергией… Мать прикладывала сына к груди, чем увековечивала сакральный процесс кормления ребенка и держала связь между собой и ребенком. Есть сведения, что у женщин вершительниц постоянно шел… э… процесс лактации. То есть они кормили грудью по-настоящему. Этому есть два объяснения. По одной версии, они постоянно рожали детей и поэтому было молоко. Причем от кого рожали, значения не имело, возможно, часто от своих же сыновей. И вторая версия, что процесс лактации не прекращался, потому что они имели настолько сильную волю, что железы продолжали вырабатывать молоко. Это был их выбор и постоянная связь с сыновьями. В общем, думаю, и то, и другое мифы, окружавшие эту секту. Так… Дальше… Символом этой секты было перевернутое дерево, центральное значение имеют обширные корни. А крона находится внизу, часто не изображается, а считается, что крона – это последствие грехов, которые совершает женщина, и находится в тени. Тень интерпретируется как совокупность неприемлемых сторон, которые должны быть отброшены женщиной во тьму, – сексуальность, эгоизм и… выпячивание, желание выставить напоказ женскую привлекательность.

Максим тяжело вздохнул:

– Так. По поводу ваших рисунков. Женщинам-вершительницам, то есть главам этой секты, наносили татуировки. Крона, которая в тени и порочна, приходилась на лоно, а обширные корни наносили, то есть набивали татуировку, на живот. Набивали по возрастающей, постепенно. Как бы дерево расширяло и расширяло свои корни. В этих корнях хранится смысл преступлений тех женщин, которых принесли в жертву женщине-матери. Женщин-жертв убивали, приносили в жертву сыновья вершительниц. – Максим на некоторое время замолчал, прислушиваясь, слушает ли его собеседница.

– Угу, – обозначила Кира свое присутствие.

– Собственно, все. Сейчас культ и его последователи – под запретом, активной деятельности и почитателей вообще не обнаруживается давно. Тут понятно: кто в наше время разрешит беспричинно убивать людей? Жертвоприношение запрещено… А! Вот еще что! – Снова зашуршали листы бумаги. – У этой секты было очень много самого разного символизма, который говорит о том, что четкой концепции не было или она менялась несколько раз. Сохранилось большое количество разных атрибутов культа. Грубо говоря, поделок, которые использовались для разных обрядов: рисунки, статуэтки, специфические бонсаи, украшения. Я вам скину, если не возражаете, фотографии всего, что я нашел. Одна из версий, что таким образом вершительницы обозначали творческую женскую энергию и активно ее распространяли.

– Да, пожалуйста, – обрадовалась Кира.

– Ну и попробовал все-таки найти смысл в этих рисунках на животе, которые у мертвых женщин. Я разбил на отдельные иероглифы и перевел, – продолжил своей рассказ японовед. – На всех картинках на женщинах разный набор слов и смыслов. Я пришлю вам весь список, потому что ничего внятного из этого составить нельзя. Отдельные слова. Тот, кто наносил эти иероглифы, не знает японского языка.

Кира замерла, глядя в одну точку. Казалось, если она замрет на продолжительное время, мысль перестанет ускользать от нее, сама придет на ум.

– Еще я нашел несколько образов тех женщин-матерей. Они очень интересно изображались, в совершенно несвойственной Японии манере. Большие, широко открытые глаза, надломленные угловатые линии. Специфические позы. – Максим глубоко вздохнул. – Буквально несколько фотографий и рисунки, тоже сейчас отправлю.

Кира кивнула, хотя японовед этого не видел. Они молчали. Максим понимал, что девушка думает. Не прерывал связь и не мешал.

– Перед тем, как принести в жертву, женщин красили? Делали, так сказать, красивыми? – поинтересовалась Кира.

– Думаю, да. Конкретно, у меня нет подтверждения, нет изображений жертв. Но к ритуалам всегда готовят. Причем у японцев большое значение придается не только внешней атрибутике – условно накрасить, нанести рисунок, положить на ложе из цветов. Важная часть – это психическая и моральная подготовка. Они вели с потенциальными жертвами специфические беседы, которые настраивали на нужный лад, подвергали каким-то испытаниям, которые пугали, приводили в состояние стресса, может быть, повергали в транс. Их заставляли пройти по лабиринту, где они должны познать какие-то понятия – страх, бренность бытия, собственную порочность, – и уже подготовленные, в должном состоянии стать жертвами.

– Лабиринт смерти, – тихо проговорила Кира. – Присылайте картинки. Жду, – попрощалась она.

Мобильник Киры тренькал, количество сообщений росло. Наконец она оторвала взгляд от окна, за которым царила темень, и посмотрела фото.

Те действительно оказались занятными. Женщины с большими непропорциональными глазами, занимающими большую часть лица. Зелеными, чаще охряно-желтыми. Красные пятна, которые теперь, после убийств, ассоциировались с кровью, насыщенными тенями пролегали вокруг глаз и на лбу. Яркие кровавые губы бантиком. Руки согнуты в локтях в противоестественную сторону, как будто у женщин сильная дисплазия суставов, синдром гипермобильности. Из-под платьев виднелись босые ступни, развернутые наподобие того, как балерины тянут носочек клювиком, во внешнюю сторону.

Кира натянула носочек на ноге, одетой в шерстяной носок, попробовала изогнуть. До картинки ей было далеко. На жертвах тоже ничего подобного она не припоминала. Она зевнула и радостно подумала, что возможно, уснет и, если повезет, проспит до утра. Сейчас она только быстренько проглядит картинки, а завтра рассмотрит основательно… Рисунки-рисунки, фотографии игрушек, каких-то поделок, мешочки или кошельки, шкатулки, деревянная посуда. Кира смахнула очередную фотографию и замерла. Сон как рукой сняло. Скопление прозрачных шариков, в каждом из которых сидел цветок, листок или маленькая фигурка животного. Шарики лежали на подставке, из них исходили корявые, неприятно-изогнутые веточки, которые соединялись в одной точке. Очень странная конструкция. Она увеличила картинку. Внутри шариков из смолы или пластика – малюсенькое оригами, фигурки животных, людей и цветочки. Пучок шариков. Скопление пузырьков. Она видела такое. Разглядывала до рези в глазах. Они даже снились ей во сне. Нет, не точная копия, но они очень напоминали шарики из украшений, которые убийца дарил жертвам.

Кира ненавидела символизм. Вот эти все «Художник на картине изобразил гранат как символ своей порочной интимной связи с натурщицей», «Писатель описал дерево, с которого вспорхнули птицы, как символ сакральных изменений в своем мировоззрении», «Кисейная занавеска, изображенная позади женщины на картине, олицетворяет ее ветреность и непостоянство». Да ладно! Почему гранат – это символ порочной связи в данном случае, если обычно он олицетворяет плодородие? А кисейная занавеска – это точно символ ветрености? Возможно, занавеска персонифицирует желание увидеть дальние страны? Авторы произведений точно задумали столько смыслов? Или орава людей высосала их из пальца, повышая собственную значимость и демонстрируя интеллект, вдруг кто-то не заметил? Кира была уверена, что подобным образом, выискивая символы и метафорические значения, можно разобрать на молекулы любую статуэтку и картинку. Придумать какие угодно смыслы.

Она прищурилась, глядя на скопление шариков.

Семена, из которых произрастают корни. Специалист по психопатологии сморщилась. На животах убитых не головы змей, а шарики-семена.

– Ты опять не спишь? – на кухне появилась заспанная Юнка, она беспардонно заглянула в телефон Киры. – Еще и работаешь? Вот поэтому и не спишь. С вашей работой валерьянку должны, как молоко, за вредность наливать.

– Нам мышьяк предлагают, но я пока надеюсь на саморегуляцию организма, – пошутила Вергасова.

Юнка засмеялась и потерла глаза. Девчонка налила себе воды и пристроилась к Кире на подоконник.

Глава 23

Кира собралась, еще раз прикинула очередность действий и амплитуду движения, резко выдохнула и схватилась за пилон. Несколько шагов вокруг, она набрала инерцию, выброс, облет, распашка, рука в упор…

– А-а-а… – с недовольным вздохом Вергасова сползла на пол. – Я стала тяжелая.

– Ты стала меньше заниматься, – спокойно заметила Таня, что-то изучая в своей тетрадке. – Это нормальные процессы: много занимаешься – есть результат, мало – результата мало.

– Я ловлю убийцу, – оправдывалась Кира, – пишу статьи, собираюсь замуж.

– Как ты сама говоришь? – Таня подняла на нее насмешливый взгляд. – Где внимание, там и результат.

– Думаю, тогда убийца должен прийти ко мне сам, – хмыкнула Кира, вставая и снова примеряясь, как выполнить трюк. – Большая часть моего внимания сосредоточена на нем.

– Думаю, тебе надо уже назначить дату свадьбы, пока твой Самбуров не передумал, и уменьшить количество головных болей в жизни, – пожала плечами Таня.

– Надо, – согласилась Кира и снова взяла разбег.

Ее телефон, снимающий видео и поставленный на спортивные кубики, завибрировал.

– Да, – проговорила девушка в мобильник.

– Потом не забудь снова разогреться, – шепотом посоветовала Таня, выходя из зала. – Пока разговариваешь, мышцы остынут.

– Я кулон нашла, – голос звучал глухо и напуганно.

– Марина? – уточнила Кира, не сразу узнав звонившую.

– Да, Марина из «Ханни Банни». Извини, – быстро пролепетала девушка. – У тебя в телефоне была фотография сережек… Которые с кровью. Ты еще сказала, что это из другого дела. Не имеет отношения…

Марина волновалась, торопилась, ее язык заплетался, похоже, она что-то употребила. Кира пыталась понять, о чем она говорит.

– Я нашла такой кулон у себя. Несколько шариков с цветочками на серебряной цепочке. Я не знаю, откуда он. Я не помню, где его взяла, но он у меня дома. Серьги были в крови! Что это за украшения? – что-то мешало ей говорить – или страх, или алкоголь.

– Где нашла? Расскажи подробнее, – попросила Кира самым спокойным тоном, чтобы не пугать Марину еще больше, хотя у самой сердце замерло, а голова лихорадочно соображала.

– В халате черном нашла. В халате, который был на мне в тот день, который вы показывали на фотографии. Где я на скамейке сижу с вашим мужиком. У меня три таких халата. Одинаковых. Может, и не он, а такой же. Получается, этот мужик был у меня дома? Я что, была совсем в беспамятстве? Я не приглашаю никого домой! Как он у меня оказался? – в голосе Марины звенели панические нотки. Кира понимала, что ее так разволновало.

– Нет, он не был у тебя дома, – успокоила она девушку. – Если у тебя есть какой-то принцип и ты его строго придерживаешься, то даже в полубессознательном состоянии, скорее всего, поступишь так, как привыкла. Вряд ли ты позвала незнакомого мужчину к себе домой. Скорее он подарил тебе это украшение на улице, ты положила его в карман и забыла.

– Хорошо, – согласилась Марина. Она замолчала, потом чуть более спокойно спросила. – Что это за мужик? Зачем вы его ищете?

– Он свидетель по делу об убийстве, – произнесла Вергасова и сразу продолжила, как бы между делом: – Ты еще что-то вспомнила про тот день?

– Да, я посмотрела свой мобильник, сообщения, которые отправляла в тот день, и звонки… – Марина говорила медленно, окончания слов проглатывала, сомневалась, стоит ли об этом говорить.

– И что нашла? – радостно и беззаботно, чтобы не навевать сомнений, пытала Кира.

– Я в тот день разговаривала с матерью. Мы не очень ладим. Вообще не ладим. Редко созваниваемся, почти не видимся. – Марина поколебалась. – Ее не устраивает дочь проститутка и все такое. Она требует, чтобы я бросила клуб и занялась чем-нибудь достойным, приличным, и тому подобное. Ага, в магазине на кассе сидеть за 30 тысяч. Мы всегда ругаемся. Она меня бесит. Я ору. Она орет. В общем, в тот день, когда она мне звонит, у меня все идет кувырком. Я злюсь и не могу больше ни о чем говорить и думать. Всем вокруг жалуюсь на мать, рассказываю, как она все запрещала мне в детстве, как провожала меня за руку в школу, чтобы я с мальчиками не встречалась, как одевала меня словно чучело, чтобы на меня никто не смотрел. В общем, я сбежала. Она не может достать меня сейчас, только звонит. – Марина выдохнула. – Тяжелый случай. Я даже к психологу ходила. Но без толку. – Девушка передразнила писклявым голосом. – «Давайте еще раз проговорим… Вам надо простить свою мать».

– Ты кому-нибудь рассказываешь про мать? Подругам? – спросила Кира. Если бы Марина видела ее лицо, скорее всего, догадалась бы, что она хитрит и задает вопросы не с целью дать Марине возможность выговориться. – Хочется этим поделиться?

– Да-а! – проскулила Марина. – Это самая большая проблема. Когда мы созваниваемся с матерью, я потом долго мусолю этот разговор в голове, перебираю варианты, как нужно было ответить. Я даже готовила речь заранее, чтобы объяснить ей все. Что она внушает мне чувство вины. Что это ничего не изменит, только портит нам отношения. Но я не могу ей этого сказать, мы сразу начинаем злиться и орать друг на друга. Я потом это все еще сто раз переживаю и всем рассказываю. Подругам, девочкам из клуба, Толику, бармену нашему, – всем! Боже! Я даже продавщицам в магазине об этом рассказываю! Однажды час изливала душу какой-то тетке, гулявшей с собакой. Я просто не могу остановиться. – Марина хныкала. – Господи, я пристаю к людям с разговорами о своей матери!

– Нормальная реакция, – успокоила девушку Кира. – Люди потерпят, кому совсем тяжело и не хочется терпеть – уйдут. А тебе становится легче. Ты выговариваешь свои эмоции. Тебе же становится легче? Ненадолго, но становится?

– Да, – грустно согласилась Марина.

– Вот и хорошо. Напиши матери письмо, – посоветовала Кира. – Обо всем, что хочешь сказать. Лучше на бумаге и от руки. И сама, попробуй записывать свой поток мыслей. Не думай, что пишешь, о чем, имеет это смысл или нет, дописываешь ты окончания или предложение. Пиши не так, будто это кто-то будет читать, а просто в пустоту, никому. Пиши, что льется. Листы сразу выкидывай. Не перечитывай.

Марина притихла, внимая совету.

– Это такой психологический метод. Помогает. Проверено, – закончила излагать свои советы Кира.

– Я попробую. Спасибо.

Кира смотрела на свое отражение в зеркале. Она вытянула ноги и откинула голову назад. Хромированный шест холодил кожу на спине. Настроение заниматься и осваивать трюк растаяло.

– Где внимание – там результат, – проговорила она и пошла переодеваться.

Глава 24

В Управлении Самбуров и Аня разбирали добычу Володи.

– Сорок три человека! – не веря глазам, шептала Аня. – Что? Имен других нет? Зачем мальчиков называют одинаково?

– Красивое мужественное имя, – лучезарно улыбался Володя. – Кроме того, здесь Владиславы, Вадимы, даже Владлен один есть.

Кира тоже склонилась над папкой документов, которые Володя привез из Туапсе, собрав по всем местам обучения Натальи Фельдман всех условных Владимиров. Здесь были личные дела, справки, анкеты из школ, колледжа, музыкальной школы и художественной.

– Сейчас отсеем хотя бы часть, – она читала фамилию за фамилией, потом обратилась к майору: – Что по моим вопросам?

– Все, как вы просили, Кира Даниловна, – отчитался он. – Каждому преподавателю я задавал ваши вопросы. Многие довольно хорошо помнят ребят.

– А есть одним списком все фамилии? – спросила Вергасова.

– Да, вот, – Аня протянула ей листок с распечатанным на нем списком всех 43 фамилий, с указанием года рождения и места обучения, где молодые люди пересекались с Фельдман.

– Кого учителя помнят как лидера, предводителя во всех шалостях, играх и развлечениях? – спросила Кира.

– Золоторев, Семянцев, Князев, Рудаков… – перечислил Володя, сверившись со своим телефоном.

Кира вычеркнула эти фамилии из списка.

– Кто был местным ловеласом, бабником уже в юном возрасте, за кем бегали девочки? – продолжила Кира.

Володя назвал еще несколько фамилий, и Кира их вычеркнула.

– Отличники и медалисты?

Появилось еще несколько зачеркнутых фамилий.

– Кто-то в театральном кружке играл? Пел, читал стихи. На сцену выходил? – задала следующий вопрос Вергасова, и они вычеркнули еще пару фамилий. Какие-то уже пересекались с отсеянными.

– Кто рос в неполных семьях? С одной матерью? – Кира сверялась со своим телефоном, Володя – со своим.

Эти фамилии Кира обвела кружочком.

– Так… Много пропускал занятия? Болел.

Вокруг некоторых фамилий появился второй кружок.

– Самые способные в труде и рисовании? Кто резал по дереву и расписывал табуретки? – спросила Вергасова. И, оглядев получившийся список, сообщила: – Вот. Четыре человека. Карпов, Ерошенко, Васильев и Алейников.

Володя с довольным видом кивнул. Аня улыбалась. Четверо – это не четыре десятка, так все быстрее пойдет.

Самбуров помотал головой:

– Суть оперативной работы – отработать каждую ниточку, проверить каждый вариант.

– Это очень долго и трудоемко, – возразила специалист по психопатологии. – И очень-очень много пустой работы. Он еще пять человек прибьет, пока вы сорок три человека проверите. Он уже новую жертву подбирает.

Кира пересказала разговор с Мариной.

– Ее надо предупредить, если с ней кто-то будет знакомиться, похожий по описанию… – предположила Аня. – Можно даже слежку установить…

– Не будет. С Мариной он знакомиться не будет, – прервала майора Кира. – Она не жертва. Да, тогда она была пьяная, нервная, сердитая, скорее всего, жаловалась на мать. Его зацепило. Он сидел рядом с ней и слушал. Кулон ей подарил. Но она не ведет себя как жертва. Она яркая, уверенная в себе. По парку с ним гулять не будет. Он даже не подойдет к ней больше.

– Хорошо. Согласен, Марина не имеет с его жертвами ничего общего. Как ты просеяла список? Что это за вопросы? – Самбуров сложил руки на груди. – С чего ты взяла, что убийца был отличником?

– Убийца как раз не был отличником, их я вычеркнула. А это практическая часть, вытекающая из модуса операнди и психологического портрета убийцы, – уперлась Кира. Она завела руки за спину и чуть наклонила голову вперед.

«Уперлась, как баран, – подумал Самбуров. – А значит, уверена и не отступит».

– Ты жаловался, что психология не применима к реальному поиску, это не улики и не факты. Вот, я перевела психологический портрет убийцы в конкретные данные, которые можно использовать в поиске.

Самбуров склонил голову набок, внимательно ее слушая.

Кира продолжила:

– Наш убийца был тихим заморышем в школе, точно не лидером и не авторитетом, у него были проблемы с девочками, точнее, в его поле зрения девочек просто не было, поэтому бабников и любвеобильных мальчиков мы убрали. Его растила одна мать. Его невроз явно упирается в мать. У всех его жертв были сложные отношения с матерью. И он вникал в ту тему. Расспрашивал своих будущих жертв об их отношениях с матерями. Ласточкина говорила, что он интересовался ее отношениями с матерью. Гинеколог Рябцева обмолвилась, что Олеся стала матери звонить и пытаться наладить отношения.

– У матери Натальи Фельдман тоже такое звучало, – согласился Самбуров.

Кира кивнула.

– Грешницы из Японии завязаны на связи между сыном и матерью. Иероглифы, которые он изображает, – поверхностный набор, скопированный из интернета. Но иероглифы, обозначающие «мать», «дитя», «путь», «связь», есть на всех трех жертвах. И он их написал неспроста. Кстати, среди иероглифов на Маргарите есть «туфли», или «каблуки», и «сестра». А на Наталье «больной ребенок», «предательство» и «дорога». Мать к Наталье имела претензию, что она от нее уехала, – рассуждала Кира. Как всегда, в такие моменты она мерила шагами комнату, иногда внезапно замирала на месте. – То есть он действительно в рисунке на животе использовал то, что считал пороками у жертв. Отца-тирана точно нет. Все эпизоды построены на женской атрибутике: он наносит макияж, повязывает шарфик, рисует иероглифы, дарит украшения, он мягок, почти нежен, нетороплив. Следов мужской тирании я не вижу. Нет резких черт, даже срыва, импульсивности нет. Он знакомится, готовится, приходит к жертве, гуляет с ней, кофе пьет в кафе, не торопясь проделывает все свои ритуалы. Готовит жертву к жертвоприношению. Думаю, в разговорах он тоже следует какому-то сценарию. Проводит жертву по придуманному им лабиринту каких-то ее чувств, – Кира два раза согнула галочки из указательного и среднего пальца, обозначая кавычки.

– Навигатор хренов, – буркнул Самбуров. – По лабиринту он их водит.

– Да, – кинула Кира. – Нашего убийцу вырастила мать-одиночка. Эгоцентричная, контролирующая, навязчивая. Отсюда он не осознает собственное «Я», эмоционально неустойчив. Она долго формировала в нем беззащитность и зависимость от себя. Она оказывала давление, внушала вину. Вся его эмоциональность была сконцентрирована на ней. Его чувства должны были совпадать с ее, иначе их игнорировали. Она должна самозабвенно героически о нем заботиться, он наверняка часто болел. Болезнь ребенка – идеальное проявление любви в токсичных отношениях. Ребенок чувствует заботу, ласку, избыток внимания. Мать преодолевает трудности: не спит ночами, готовит специальные блюда, не отходит от постели, делает какие-то процедуры, обтирает, массирует и так далее. В подобных отношениях болеть ребенок должен много. Отсюда пропуски учебы. Учился он, скорее всего, средне. Нервная ситуация, сосредоточенность на матери не давали сконцентрироваться на учебе. А вот руками работает великолепно. Механическая работа хорошо занимает руки, отвлекает. – Кира подумала, что еще пропустила, помолчала, потом подвела итог: – Вот, осталось четыре человека.

– Хорошо, – согласился Самбуров. – Отрабатываем все равно всех, но начните с этих четырех.

– Принято, – отрапортовал Володя. – Я еще картинки интересные нашел. Скорее всего, к нашему убийце это не относится, но я сфотографировал.

Володя передал Ане фотографии, чтобы та продемонстрировала их на экране побольше. Все столпились у девушки за спиной.

– Это девочка рисовала, Арина Полуэктова. Она ходила в ту же школу, что и Наталья Фельдман, но позже. Ее семья приехала из Краснодара, прожили в Туапсе год, уехали снова.

Володя сфотографировал картины, развешенные по стенам, – горы, пейзажи, девушки в кимоно.

– Я, пока ехал обратно, посмотрел: это японская техника живописи суми-э, особенность состоит в передачи сущности предмета без эскиза, четких форм и исправлений, – отчитался Володя. – Но есть дополнения, вот эти тонкие штрихи. Это что-то индивидуальное, не из классической техники суми-э.

На рисунке девочки действительно присутствовала деталь, которой не было на рисунках, демонстрирующих технику в интернете. По контуру гор и листьев подобие пуха или сеточки, прорисованной тонкими, едва заметными штрихами.

– И что? – уточнил Самбуров. Он в рисунках не находил ничего интересного. – Ну японская живопись, и что?

– Странное совпадение. Вам не кажется?

– В квартире Годяцкой висела картинка в таком стиле, – напомнила Аня. – Тоже с прорисовкой.

– И у Фельдман в доме тоже, – согласилась Кира. – И тоже с прорисовкой.

В кабинете установилось молчание.

– И что? – Самбуров находил совпадение несущественным. – Жертвам рисунки подарил маньяк, хорошо. Но спустя пару десятилетий после того, как он учился в школе, так же рисует девочка, которая учится в этой же школе. И что? Где-то видела. Понравилось. Рисует так же.

– Володя хочет сказать, что в реальной жизни не так много людей, увлеченных японской живописью, – вступилась за парня Кира. – Вот вы, Григорий Сергеевич, много знаете людей, которые как-то увлекаются Японией или их культурой? Каллиграфия, бонсай, сумо? А тут еще с индивидуальными подробностями.

– Вокруг меня люди все больше танцами на шесте увлекаются и психологией, – буркнул Самбуров и отдал распоряжение Ане: – Найди девчонку. Заедем поговорить.

– Уже, – отчиталась Аня. – Полуэктова Арина Андреевна, зарегистрирована в Краснодаре по адресу Стасова, 121–72.

– Я поговорю, – вызвалась Кира.

– Ей пятнадцать лет, полицейским с ней разговаривать можно только в присутствии родителей или преподавателя, – предупредила Аня.

– Так я и не так, я специалист по психологии, а не полицейский, – напомнила Кира.

Глава 25

Самбуров смотрел, как «Мини Купер» Киры Вергасовой выезжает за шлагбаум. Отсюда до Стасова не меньше часа по пробкам, и столько же обратно. Домой она приедет поздно. Вечерами они вместе с Юнкой торчат в студии танцев до десяти, позавчера она писала статью в журнал и пришла в спальню под утро. До этого ездила в Адлер. Или у него паранойя, или Кира его избегает. Он склонялся ко второму.

– Если вам что-то кажется, то, скорее всего, вам не кажется, – пробубнил он себе под нос.

Григорий отошел от окна. Взял с подлокотника кресла Киры стакан с остатками воды и выпил. Его бабка говорила: «Из стакана девки выпить – все мысли ее вызнать».

Тут к гадалке ходить не надо, и так все было понятно. В работе Кира была старательной и увлеченной, дома в присутствии Юнки милой и заботливой, в постели страстной и нежной, и только когда появлялась возможность остаться наедине, побыть вдвоем, за разговорами, за обоюдным уютным молчанием, просто рядом друг с другом, она исчезала, увиливала, находила повод сбежать.

Она боялась разговоров. Она не хотела поднимать тему свадьбы. Она опасалась, что, оставшись с ним наедине, оказавшись в удобном подходящем моменте, он предложит назначить дату свадьбы.

Самбуров вздохнул и попытался углубиться в дело.

…До нужной улицы Кира добиралась час двадцать. Потом еще кружила по частному сектору в поисках дома, который, судя по номеру квартиры, должен был оказаться высотным. Нашла. Поднялась на пятый этаж, позвонила.

Ей открыла пухленькая круглощекая девочка в несуразных обтягивающих джинсовых бриджах и короткой футболке. Кира сложила грудь третьего размера с хвостиками, перевязанными бантами, и пришла к выводу: да, лет пятнадцать.

– Арина?

– Ну да.

– Я специалист по психологии, Кира Вергасова. Изучаю тему «Психология творчества», мне очень понравились твои картины, я хочу поговорить о них. Я видела их в школе. Мне твоя учительница дала адрес.

– Тамара Васильевна? Заходите.

– Да, Тамара Васильевна, – согласилась Кира. Как она и ожидала, девочка сама додумала, что гостья имела в виду. По всей видимости, для нынешней школы девочка тоже рисует.

Матери дома не оказалось. Арина хозяйничала одна. Кира подумала, что, она, конечно, применила хитрость, чтобы не вызывать опасения у девочки, – упомянула заслуживающих доверия, хорошо знакомых ребенку людей и вещей: школу, учительницу, похвалила ее картины. Но девочке, пожалуй, следует объяснить, что надо быть осторожнее и не пускать посторонних людей в дом.

Вергасова осматривала квартиру. Абсолютно женское царство. Они жили с матерью вдвоем.

Арина провела гостью в свою комнату. Обычная комната девчонки: шкаф, кровать, письменный стол с полками над ним. Удивление вызывали куклы на подоконнике, не выставочные и прилизанные, а потасканные, с криво остриженными волосами, разукрашенные фломастером. Этими куклами играли. На полу валялись кубики и разобранная пирамидка, на стене висел плакат со Смешариками. Под окном стояла большая пластиковая коробка с лего. Интересный набор для 15-летней девочки.

– Тебе нравится Япония? Почему ты выбрала живопись суми-э? – рассеянно спросила Кира, продолжая рассматривать комнату.

– Я раскрашивать люблю. Кисточкой и красками, сразу, а сначала карандашом рисовать не люблю. Это долго и неинтересно. А японские картинки можно рисовать сразу, – живо отозвалась Арина. Она явно радовалась приходу Киры и возможности поговорить о любимом занятии.

Девочка смотрела на специалиста по психопатологии ясным открытым взглядом.

– Я до этого раскраски раскрашивала, только они на плохой бумаге, их красками нельзя. Мокнут. А я люблю красками и чтобы краска как живая ползла. Так… – Арина растопырила обе пятерни, показывая, как ползет краска.

– Тебе нравится рисовать на бумаге для акварели, – догадалась Кира.

Бумага для акварели имеет специфическую структуру, и краска на нее ложится особенным образом.

– Да, бабусечка мне волшебную бумагу делает, – подтвердила девочка. – Мокрит ее сначала и потом сушит. Еще мне рисунки из интернета распечатывали, их через окошко можно перевести и тогда сразу красить. Но это тоже долго. Я не люблю ждать.

Арина размахивала руками, подробно жестами дублируя все, о чем говорила. Кира отметила некоторую неловкость, неточность в движениях. Рассуждения, простые и примитивные, тоже не по возрасту. Арина страдала задержкой развития, предположила Кира. Возможно, еще чем-то.

– Ты не училась в художественной школе? – уточнила Кира.

– Нет. Я не хочу в художественную школу. Я хожу в школу к Тамаре Васильевне и Денису. Больше никуда не хожу. Я не хочу учиться рисовать, я хочу сразу красить, – объясняла девочка. – Мне больше ничего не нравится. Мама сказала, что это все бесполезно. Бабусечка мне бумагу волшебную дала и кисточки.

– Тебя учила рисовать бабушка?

– Она мне не бабушка. Но да, бабушка. Бабусечка, – лепетала девочка.

Кира приглядывалась к собеседнице, и у нее возникало странное чувство, что Арина рассказывает о своей жизни, совершенно не нуждаясь в вопросах собеседницы.

– Петь я не могу, у меня голоса нет, танцевать тоже не могу, я толстая, меня в классе за это дразнят. Мальчишки особенно. Но я не обращаю внимания. Наушники в уши вставлю, слушаю аудиокнигу и ни на кого не обращаю внимания. Меня так бабусечка научила. У меня целая аудиобиблиотека. Хотите, покажу?

Кира кивнула. Девочка схватила планшет, потыкала пальцем в экран, неловко, не сразу попадая в иконки, и придвинула к Кире.

– Вот так включаешь и слушаешь. И как будто бабусечка тебе сказку рассказывает, – продолжала Арина. – А если вот сюда засунуть провод, то звук будет в наушники идти. И все. Больше никого не слышно.

Кира разглядела, что в списке недавно прослушанных книг детские сказки и повести.

– А чему тебя научил папа? – спросила Кира без особых надежд на то, что девочка ответит на ее вопрос. Отсутствие мужчин в жизни матери и дочери было очевидным.

– Папа? У меня нет папы. Я же девочка. Папы бывают у мальчиков, – просто и беззаботно объяснила Арина.

– Вы живете вдвоем с мамой? – продолжала спрашивать Кира.

– Нет. Еще бабусечка. Но она уехала. – Арина нахмурилась. – Мама не разрешает про нее говорить.

– Маму надо слушаться, – согласилась Кира.

Из коридора послышались щелчки открываемой двери, и через секунду женский голос позвал:

– Ариночка, доча!

Девочка сорвалась с места и, как маленький мамонтенок, топая и задевая углы, понеслась встречать мать.

– Здравствуйте, – вежливо поздоровалась Кира, сожалея, что не успела уйти.

– Кто вы такая? Как сюда попали? – женщина смотрела на Киру зло, возмущенно, вытаращив глаза и тяжело дыша. – Как вы посмели зайти в квартиру? Кто вас пустил?

– Тетя из школы, ей нравятся мои рисунки, – пропищала Арина.

– Вы действительно из школы? – с сомнением переспросила женщина. – Никогда вас там не встречала. Арина ходит только к нескольким педагогам, в основном она на домашнем обучении. Вы по какому предмету?

– Я не по предмету, я психолог, – осторожно представилась Кира. – Я по поводу рисунков. Хотела узнать, где и как Арина научилась рисовать в такой технике.

– Бабушка ее научила, в целях развития моторики и вообще движения. Давно. Еще маленькой. Она много занималась с Ариной, пока могла. Больше не может, – ответила мать, раздражение и настороженность из ее тона не пропали. – Арина не занимается в школе рисованием. Почему вас интересуют ее рисунки?

– Потому что я на самом деле не из школы. Я консультант в полиции. Рисунки в такой же технике фигурируют в делах об убийстве. И это придуманная техника, не классическая японская живопись, а оригинальная, индивидуальная, – объяснила Кира и показала удостоверение. – Поэтому я хотела бы знать, где девочка этому научилась? Где видела подобные рисунки, или, может быть, кто-то ей подсказал?

Женщина побледнела, ее лицо превратилось в каменную маску, она нервно и зло засмеялась.

– Центральное Управление МВД? – искривленными губами прошептала женщина. – Кира Даниловна Вергасова? – В голосе звучала неожиданная ненависть, во взгляде поднималась волна ужаса и ярости, будто она видела Киру не первый раз и имела причину ее люто ненавидеть. – Вы допрашиваете несовершеннолетнюю девочку в связи с убийством? Вы думаете, она тайком встречается с убийцей и он учит ее рисовать? Еще что вы придумаете? Может быть, что она убийца? Или я? – мать Арины перешла на крик. – Вы еще фотографии трупа ей покажите. Мало я с ней хлебаю. Давайте ее еще до смерти перепугаем.

Ее лицо покраснело, лоб покрылся испариной, а шея напряглась. Трясущимися руками она прижимала к себе Арину, которая пыталась высвободиться.

– Я хотела поговорить… – Кира старалась говорить мягко и любезно. – Вдруг вы смогли бы нам помочь.

Мать не слышала ее.

– Помочь? Помочь?! Вы серьезно? Полиция пришла за помощью к матери-одиночке и больному ребенку? Больше полиции некому помочь? Совсем беспомощная? Без нас убийцу не найдет? А почему полиция не помогала нам? Когда я в общаге беременная жила, с одной стороны наркоманы, с другой алкаши? Не помогала? Нет, не помогала. Когда я на трех работах горбатилась, тоже что-то никто помогать не прибежал. Когда ее ни в один садик не брали, во всех школах посылали, а только в интернат предлагали сдать, что-то тоже никто не прибежал помогать. Когда от меня мужики шарахались, потому что на руках больной ребенок и со мной даже трахаться невозможно, потому что мне ее деть было некуда.

Она кричала, брызгала слюной и судорожно прижимала ребенка к себе. Арина громко скулила, вырываясь из материнских объятий.

Кире не удавалось и слова вставить. Надежда на разговор потонула в истерике. Вергасова соглашалась, кивала и двигалась к двери, но женщина с ребенком перегородили коридор, и проскользнуть, не отодвинув и не дотронувшись до них, не получалось.

– Арина несовершеннолетняя, вы не имели права допрашивать ее без родителей!

– Я всего лишь специалист по психологии в полиции, и я не допрашивала. И вообще, мы играли и ждали вас, – сообщила Кира в никуда. Оправдания – самый тупиковый и бесполезный способ прорваться сквозь истерику, но в целом Кире в этой квартире уже ничего было не нужно. Только уйти.

– Я напишу на вас заявление. И пожалуюсь вашему начальству, – пообещала мать Арины.

– Ваше право. – Кира наконец поймала взгляд женщины, установила зрительный контакт. Несколько мгновений они пристально смотрели друг на друга.

Женщина провела рукой по лбу, до этого прижала ладони к щекам. Постоянно трогает лицо. Она лжет? Истерика походила на настоящую. Но в ее поведении явно что-то было странным.

– Убирайтесь! – прошипела женщина одними губами.

– Уже ушла, – спокойно отозвалась Кира и направилась к двери.

Уже сидя в своей машине и возвращаясь домой, она подумала, что не только маленьких детей стоит учить не впускать никого в дом. Взрослым девицам тоже не следует ходить по чужим квартирам.

На ее рассказ Самбуров засмеялся и прижал к себе.

– Твой метод работы «выбеси – получи откровенность» дал сбой.

– Не дал. Метод надежный. Просто она сразу тревожная и агрессивная пришла, – рассуждала Кира, оценивая свою неудачу. – Хуже то, что я не поняла, где она лжет и зачем.

– Тебя не побили и даже не спустили с лестницы. Можно считать, разговор удался. – Григорий почти откровенно смеялся. Кира возмущенно выпучила на него глаза. – Может быть, тебе форму следует носить? Будешь выглядеть представительнее.

Она по-детски показала ему язык и спросила:

– Аня нашла что-нибудь?

– Проверяем. Один из твоих кандидатов, Карпов, отпадает. Работает на бензозаправке в Ростове-на-Дону, год никуда не выезжает. Про Ерошенко пока ничего, по месту регистрации в Туапсе он не живет, привлекался за мелкое хулиганство по административке. Ищем. Алейников лежит в психушке, у нас в Краснодаре. В хорошей, в платной. Но они не дают по нему никаких сведений, требуют официальный запрос. А по регламентам на него нет основания… Ладно, придумаю что-нибудь. Есть еще двое из сорока трех, кто стоит на учете в психдиспансере, Ушаков и Нагорный. Оба даже некоторое время лежали в больнице, здесь, в Краснодаре. По месту регистрации не живут. Местоположение неизвестно. Нагорный предположительно где-то в Крыму на заработках. Вот их активно разыскиваем. По остальным тоже работаем.

– Угу, – пробубнила Кира с отсутствующим взглядом. – Алейникова надо проверить. У него есть родственники? Кто за него платит, если психушка платная? Когда его положили?

– Мы всех проверим, – пообещал Самбуров.

– Всех – долго, – пробубнила Кира.

Она замерла с вилкой, не донесенной до рта, снова погрузившись в размышления.

Глава 26

Темная низкая туча завесила небо с утра, обещая дождь. Рыхлая, мрачная, тяжелая. Иногда через нее прорезались солнечные лучи и снова исчезали в грозовой перине. Там, в вышине, скрытая от человеческих глаз, шла борьба между светом и тьмой, злом и добром. Впрочем, дождь сейчас оказался бы явным благом, даже если бы явился результатом победы тьмы. Но его пока не случилось. Духота усилилась до невозможности. Борьба продолжалась.

Самбуров собирался пообедать, но Вольцев опередил его, позвав к себе. Аня все время сидела за ноутбуком, кажется, уже приросла к креслу. Володя не выпускал из рук телефона. Даже на его всегда цветущем и радостном лице залегли тени от усталости и тяжелых мыслей. Отдел Григория грозил умереть от переработки и истощения, если повезет, то обойдутся голодным обмороком. Никто из ребят не ходил на обед.

Отогнав от себя мысль, где именно гуляет их специалист по психопатологии, Самбуров заказал пиццу на всех.

Облокотившись на капот своей машины, он ждал доставщика.

– А не рано ли отмечаете победу? – промурлыкал голос Ларисы за спиной, когда он забирал коробки и две бутылки соленой минералки из рук пацана с желтым рюкзаком-коробом за спиной. – Убийца еще на свободе.

– А мы не празднуем, – буркнул Самбуров, которому плохо давался жанр взаимных подколок. – У нас поминки.

– А присоединиться можно?

– На поминки не приглашают, – отозвался Самбуров и, пока Лариса решала, что означает этот ответ, попытался пройти мимо.

– На вас, товарищ подполковник, лица нет. Управление в раздрае, не знает, что и думать. Не то Вольцев работой загрузил так, что ваш отдел как бетонной плитой придавленный ходит, не то на личном фронте грозовые тучи у легендарного подполковника Самбурова.

– А управлению не помешает заняться своими делами и своей личной жизнью, – спокойно, без лишних эмоций посоветовал Григорий, не глядя на девушку.

– Так у людей личная жизнь дома, а ваша, вон, по Управлению ходит, – Лариса кивнула в сторону.

Самбуров не собирался смотреть в том направлении, но на лице Ларисы отобразилось что-то странное – удивление, радость и настороженность. Она открыла и закрыла рот, оборвав себя на полуслове.

От ворот к ним шла Кира Вергасова, легкая, грациозная, с развевающимся волосами медового цвета, в голубом сарафане, подолом которого играл ветер.

На шаг позади нее семенил Школьников. На его лице отражались самые разные чувства – недоумение, замешательство, смущение, возмущение, даже страх. Сменяя друг друга, они олицетворяли невысказанные мысли, которые роились в его голове, но так и не решились сорваться с языка. По всей видимости, невысказанные мысли предназначались специалисту по психопатологии, но та не очень ими интересовалась, и они остались теребить Школьникова изнутри. Вергасова хмурилась, закусила губу, смотрела в себя, поглощенная мыслями, не сразу заметила Григория во дворе Управления.

– Школьникова еще к тебе в отдел не перевели, а он уже в шоке от работы с вашим специалистом по психопатологии, – хихикнула Лариса и ехидно добавила: – Смотрите, товарищ подполковник, она всему вашему отделу психику угробит. Не знаю, куда Школьников с ней ходил, но то, что испытал потрясение, видно по его лицу. За работу с Вергасовой надо молока давать, как на вредном производстве.

– Нам Вольцев за вредность валерьянки наливает. Мы заменили ею чай, поэтому ничего не боимся. Школьников привыкнет, – отшутился Самбуров, хотя ему и самому было интересно, чем его уделала Кира.

Сама Лариса столкнуться с Вергасовой лично не пожелала, поэтому, когда Кира подошла к Самбурову, той уже и след простыл.

Школьников действительно находился в шоке, не отреагировал даже на коробки с пиццей.

– Что-то ощутимое прилетело парню, – сделал вывод подполковник.

– Алейникова нет в психушке, – поведала Кира. – И, по всей видимости, нет давно. Но частная психиатрическая клиника Биданокова не поставила в известность родственников, сославшись на то, что у Алейникова их нет.

Кира сияла, радуясь добытой информации. Самбуров уточнил:

– Ты незаконно проникла в психиатрическую клинику?

– Она сдала туда меня, – жалобно проскулил Школьников.

– Вот! – Кира ткнула в парня пальцем. – Законно. Почти. Я пыталась пристроить туда э… брата. Не помню, кем назвала.

– Она забрала тебя обратно, – посочувствовал Школьникову Григорий. – Поверь, это высший пик заботы с ее стороны.

– Она меня не предупредила! – повизгивал капитан. – Меня санитары как окружили! Там такие амбалы! Я думал, все!

Кира отмахнулась.

– Ерунда! Зато сыграл натурально – страх и удивление! А сдать в психушку у нас против воли больного нельзя.

– Я не больной! Я капитан полиции!

– Ты очень правдоподобно убеждал в этом врачей, – хихикала Вергасова и пошла в Управление.

Мужчины поплелись за ней.

– У меня есть счет, с которого списывались деньги за пребывание Алейникова в частной клинике. Успела сфотографировать. Как ты понимаешь, когда они поняли, зачем я пришла, мне не очень обрадовались, – продолжила говорить Кира, потрясая телефоном. – А больше про него нет ничего. На нейролептиках, все. Диагноз – депрессия. И с этим диагнозом он в психушке лежит?

– Пошли, Школьников, – позвал капитана Самбуров, когда в Управлении парень от них отстал, задержавшись на КПП. – В качестве компенсации за моральный ущерб напоим тебя кофе, накормим пиццей.

Тот с подозрением покосился на коридор, в котором исчезла девушка в голубом сарафане.

– Я налью тебе кофе в ее чашку, почувствуешь, как доминируешь над Кирой Даниловной. Стресс сразу пройдет, – засмеялся Самбуров.

– Нет уж. Я со своей лучше приду, – решил Школьников.

Счет принадлежал самому Вадиму Алейникову и образовался в следствие продажи дома в поселке Агой, который перешел ему по наследству от деда.

– То есть мужик продал дом и самоустранился в приличную психиатрическую клинику? – уточнил Самбуров. – А потом сам ушел из клиники?

– Если нет заключения психиатрической комиссии и постановления суда, в психушку человека не упечешь. Только добровольно, – рассуждала Аня. – Здесь из странного только то, что он не приостановил выплаты в клинику этого Биданокова, и те не уследили, как он ушел. Поэтому и с полицией отказались разговаривать.

– Шарашкина контора, – заявила Вергасова. – У Алейникова диагноз – депрессия. Отписка, а не диагноз. Под этим что угодно можно подразумевать.

– Ни проданный дом в Агое, ни пребывание в клинике не говорят о том, что он наш убийца, – напомнил Самбуров. – Мы вскрыли только некоторую недобропорядочность больницы. Более того, я бы сказал, что Алейников от чего-то прятался в клинике. А потом эта необходимость отпала, и он ушел.

– Или все-таки не смог спрятаться и его нашли, – предположила Аня, очень серьезно. – И выкрали из клиники.

– И убили. Поэтому он выплаты не остановил, – закончил за нее подполковник. Но смеха не последовало. Девушки и Школьников смотрели на него уважительно и восхищенно, будто он только что раскрыл преступление.

Самбуров с трудом сдержал жалобный вздох и распорядился:

– Хорошо. Алейникова не списываем со счетов, ищем. Сколько там осталось?

– С этими – двенадцать, – осторожно ответила Аня. – Остальных отработали.

Самбуров кивнул.

Кира Вергасова пребывала в задумчивости. Бесцельно ходила по кабинету, трижды наливала чай, и трижды он остывал, позабытый. Она не уезжала выпить кофе, не шла на танцы или растяжку, она мерила шагами кабинет, подолгу смотрела в окно. Подполковник по опыту знал: ничего хорошего это не предвещало. В ее голове зарождается идея, которая, скорее всего, ему не понравится.

Самбуров угадал. Идея ему не нравилась.

– Наш убийца работал или долго пребывал в монастыре или церкви, – изрекла под вечер Вергасова. – Я хочу попробовать найти место, где он работал. В двух эпизодах, так или иначе проскальзывает локация Красная Поляна. Когда он встречался с Олесей, он там жил. С Маргаритой они собирались туда поехать. Дочь Олеси сказала, что мать стала ходить в косынке и от мужчины, который с ней был, пахло ладаном, – убеждала Кира.

Самое противное в этом убеждении было то, что она уже все решила. Он не сможет Вергасову остановить, запретить, помешать. Не силком же ее держать?

– Чтобы пахнуть ладаном, надо провести в церкви немало времени, – продолжала Кира. – И кисточка.

– Что кисточка?

– На волоске из кисти, которой он рисовал по жертве, нашли яичный желток и частицы скипидара, – напомнила специалист по психопатологии. – Оба ингредиента входят в состав яичной темперы. Раньше такой краской рисовали иконы.

– Он мог рисовать что угодно, а эту темперу можно изготовить в домашних условиях, – отмахнулся Самбуров. – Так себе улики. Все косвенные, очень размытые.

– А все вместе – нормальные улики, – настаивала Кира. – Я не отвлекаю тебя. Я могу съездить одна. Мне даже командировку выписывать не обязательно. Он провел в этой условной церкви много времени, значит, у него была какая-то цель. Скорее всего, это место, где идет реставрация. И во внешнем виде, не знаю, в резьбе или в росписи, обнаружатся какие-то его следы. Возможно, что-то из символики японских матерей-вершительниц. Возможно, он специально устроил что-то наподобие осквернения, святотатства. Уверена, если увижу – пойму.

Они оба помолчали, потом Кира продолжила. Она не уговаривала, она рассуждала:

– Очевидно, что он берет за основу японскую секту, наносит рисунок на живот и убивает, видимо, приносит в жертву. У него наверняка своя интерпретация. Тут, конечно, не угадаешь досконально, что он имеет в виду. Но украшения он считает семенами, дарит женщинам, как бы засеивает. Жертва может олицетворять идола и жертву, он же и корни рисует, и убивает. Приносит ей в жертву саму себя. То, что он знакомится с ними, дарит подарки, украшения, картины, ведет задушевные беседы, тоже, очевидно, подвергает их испытаниям. Водит их по лабиринту их пороков и страхов. В результате даже что-то происходит: Олеся с матерью разговаривала, Маргарита, видимо, с сестрой. Она же спрашивала у гадалки, как Артем относится к ее истории с Лерой, – Кира выразительно посмотрела на Самбурова. – То, что он их раскрашивает, тоже может быть и символом порока, который надо искоренить, потому что все его жертвы переживали и огорчались тому, что некрасивы; а может быть, приведение их в состояние красавиц, – и уже такими, «достойными», он приносит их в жертву. Возможно, женщины только жертвы, а идол, сама вершительница, где-то есть. Необязательно она живая женщина. Может быть, она статуя или рисунок. Если он много времени провел в церкви, он художник, он что-то там наверняка нарисовал. Может, основного идола, которому приносит жертву. Смотреть надо.

Самбуров помотал головой.

– Гулять по всем церквям и монастырям Краснодарского края в поисках неизвестно чего?

Самбуров подумал, что надо сажать Вергасову на полный график работы. Хочет участвовать в расследовании? Пусть подчиняется режиму и регламентам. Стоит об этом поговорить с Вольцевым. Тот предложит это как благо. Вот, мы берем вас на полный график. Заслужили. Доверяем. Ценим. Григорий окажется ни при чем.

Дома к Кире присоединилась Юнка.

– Я с тобой поеду! – радостно сообщила она.

– Ну только тебя там не хватало! – зашипел Самбуров. – А то мне мало жертв тут.

– На нас он не позарится! – уверенно сказала сестра.

Григорий ясно услышал интонации Киры Вергасовой в ее голосе. Устало подумал, что психологию надо запретить, как оружие массового поражения.

Почему Юнка еще здесь? Когда она уедет учиться? Скорее всего, она ему рассказала, когда именно, и он даже помычал и покивал в ответ, но вот хоть убей не помнит.

– Маньяк выбирает только жертв по манере поведения, по ощущению, – пояснила сестренка. – А мы с Кирой точно не похожи на жертв. Он не обратит на нас внимания, мы не его контингент.

– Я больше за маньяка переживаю, – надулся Самбуров. – Случайно наткнетесь и в процессе преследования укокошите. А ему еще до суда надо дожить.

В конечном счете Григорию пришлось смириться.

Если он не даст разрешения, они все равно уедут. Будут делать все то же самое, что и собирались, – шарахаться по Красной Поляне и Адлеру в поисках неизвестно чего. У него сейчас нет ни сил, ни ресурса, чтобы организовывать за ними слежку. Если он добровольно даст разрешение на поездку, они хотя бы будут ему отчитываться. Он смирился. Девчонки уехали.

Глава 27

– Мы с тобой похожи на почтенных прихожанок? – мурлыкала Юнка, повязывая перед зеркалом косынку. – Мне совершенно не идет! Да?

– Надень как шарф, хоть воздух внутрь проникать будет, – пожала плечами Кира.

Сама она набросила на голову платок, не глядя в зеркало и очень свободно, но голова все равно тут же вспотела, и волосы намокли под тканью. Даже представлять не хотелось, на какого облезлого и взмыленного зверька она станет похожа, когда снимет косынку.

Подход к каждому монастырю, к каждому храму специально подводили так, чтобы люди долго изнурительно тащились в гору. К богу следует непременно ползти и осознавать свою ничтожность и тщету.

Они преодолели общие ворота и долго шли по пыльной дороге, пока впереди не показались маковки храма, тонувшие в зелени деревьев. Шестой по счету, за два дня.

Еще в первый день Кира предложила Юнке не мучиться, не таскаться с ней по жаре, а насладиться комфортом хорошей гостиницы, бассейном, шезлонгами, охлажденными коктейлями или отправиться на пляж, но та посмотрела на нее таким возмущенным взглядом, что продолжать тему не имело смысла.

– Вечером сходим обе, – отрезала она.

Юнка принялась помогать Кире в поиске самым добросовестным образом. Перекопав интернет и путеводители, они отобрали девять церквей и монастырей, одну часовню с непонятным статусом и художественный религиозный центр.

Юнка изучала отзывы, сайты и страницы в соцсетях. Рисунки на стенах, статуи из керамики, камня и дерева, мозаичные полотна, витражи, деревянные резные кружева. В трех монастырях и двух церквях они пока не нашли ничего интересного.

Поиск затруднялся тем, что они искали непонятно что.

Индивидуальные ассоциации по японским мотивам. Может быть, отголоски живописи суми-э. Портреты матерей-вершительниц. Макияж, похожий на тот, который убийца сделал жертвам. Штрихи, которые укажут на убийцу.

Они подходили к очередному из намеченных объектов. Мужской монастырь. Ухоженные дорожки, пышные клумбы, композиции на религиозные темы, чинные и благоговейные прихожане перед главным храмом. Все внимание Киры и Юны сразу оттянул на себя журчащий ледяной ручеек, протекающий по желобку под каменной аркой. Многие пили, набирая воду в общественные чашки, выстроенные рядком на бортике, но большинство пользовалось своими бутылками.

Они поднялись в храм по двум десяткам ступенек. Кира в очередной раз восхитилась, как в церквях, во всех церковных ритуалах, в служении богу все хитро и ловко устроено. Подходя к дому господа, верующий осеняет себя крестом, задрав голову вверх, подняв лик к кресту на куполе храма, парящему в небесах. Чтобы ощутить еще большее благоговение и предвкушение божественного чуда. Кланяется, демонстрируя собственную незначительность. Еще в церковь не зашли, а все роли разобраны. Священнослужители испокон веков являются великолепными психологами.

Они прошли притвор с церковной лавкой. На стенах висели правила поведения в церкви, расписание каких-то занятий, схема эвакуации при пожаре.

Кира медленно прошла по кругу. Она вглядывалась в святые лики и пыталась найти в них следы недавней реставрации. Те смотрели на нее укоризненно.

– Нет, храм не новый, – прошептала Юна. – И краской не пахнет. И потертое все такое. Давай, по территории прогуляемся.

Они вышли и пошли по вымощенной плиткой тропинке среди кустов роз и раскидистых деревьев.

Они устали, умирали от жары и понятия не имели, что высматривают. Идея обойти все храмы и монастыри, которые могли относиться к уклончивому и обтекаемому понятию «в районе Красной Поляны», Кире уже не казалась такой уж хорошей. Что они ищут? Признаки недавнего ремонта? Какую-то новую постройку, в строительстве и отделке которой мог участвовать их Влад-Владимир-Вадим? В целом, в монастырях часто что-то строят или переделывают. Ну хорошо, найдут они новодел. Что дальше? Попытаться познакомиться с мастером, ссылаясь на произведенное впечатление?

Кажется, Кира лишилась способности здраво мыслить, перегрелась. На сегодня последнее место, которое они посетят, а потом вернутся в гостиницу. Она отдохнет, охладится в бассейне и что-нибудь придумает.

– Мне местные тетки сказали, что тут часовня есть, недалеко. Новая, на территории монастыря, но в лесу. Пошли смотреть. – Подбежала Юнка, взмыленная, запыхавшаяся, но не унывающая.

Она без сомнений и колебаний заговаривала со всеми прихожанами, щипала детей за щечки, хвалила расцветки платков и платьев, желала хорошего дня и господнего благословения, как истовая верующая.

Обычно, Кире тоже не сложно давался холодный контакт с посторонними людьми, но не то жара, не то постоянная сосредоточенность на убийце тормозила ее и отгораживала стеной от людей.

Юнка воспринимала их поездку самым серьезным образом. Она охраняла Киру и заботилась о ней с тщательностью, с ответственностью и деловитостью, которая доселе в девчонке не встречались.

Как-то обостренно-активно о ней заботилась. Обеспечивала удобства и комфорт. Опережала желание поесть и выпить кофе, подсовывала какие-то витамины, брала с собой косынку для церкви и покупала воду на каждом шагу. Вечером, когда Кира рухнула на кровать, не в силах даже шевелиться, заставила надеть купальник и буквально силой спихнула в бассейн.

– Вода расслабляет и снимает усталость, – строго сказала она. – Надо о себе заботиться.

Она принесла из бара два бокала с ледяным шампанским. Кира переродилась и долго лежала в теплой воде, лицезрея бездонное темное небо над головой. В том, что она смогла встать с утра и снова отправиться на поиски, была только Юнкина заслуга.

Сестренка Самбурова присела на ближайшую скамейку, предварительно осторожно проверив, можно ли вообще прикасаться к раскаленной поверхности, не прижарится ли зад к лакированным рейкам. Себе она прилепила пластырь на пятку. Кире достала крем от загара и протянула со словами:

– На, нос намажь, а то обгоришь, будешь, как негритянка с плантации.

– Какая ты заботливая. За тебя можно замуж выходить, – хихикнула Вергасова.

– Это пробный период. На всю жизнь он не распространяется, – засмеялась Юна. – Просто сейчас ты занята, и кто-то должен о тебе позаботиться. – Девчонка стащила с головы косынку, несколько раз обмахнулась ею и повязала снова.

Они пошли по дорожке дальше, разговаривая.

…Замерли они обе. Мгновенно. Со всех сторон на них смотрели нежные женские лики, порожденные самим дьяволом. Тихим, незаметным, серым и ничем не примечательным, но способным безжалостно убивать.

Занятые разговорами, Кира и Юна не заметили, как вошли в хоровод японских матерей вершительниц, лицемерно выглядывавших из-за лиц и образов славянских красавиц. Чужеродные девицы, нарисованные на заборе, окружавшем площадь с часовней, словно плясали на древнем капище.

В славянских одеждах, с волосами, покрытыми платками, занятые благочестивой работой – у колодца с ведрами, у люльки с детьми, у печи с поварешкой. Но никаких сомнений: художник рисовал с японских матерей. Позы и положение: женщины стояли на цыпочках, на полусогнутых в коленях ногах, с подбородками, высокомерно вскинутыми вверх. Они отдавали распоряжения, они повелевали, они требовали подчинения. Кому указывает женщина, баюкающая дитя? Никому. Она полна нежности и заботы. Если не срисована с прототипа, который требовал подчинения.

– А никого не смущает, что нормальные ноги так не выгибаются? – Юнка оказалась менее впечатлительной и быстрее пришла в себя. Она ткнула пальцем в ногу женщины у колодца, которая в щиколотке изгибалась во внешнюю сторону.

Удивление, недоумение и насмешка юной спутницы стряхнули с Киры наваждение.

– Он принес эти образы в роспись монастыря. Вряд ли он верующий, – беззаботно продолжила Юна. – Это все-таки чужая религия, японская секта. Не сказать, что я жутко религиозна, но даже меня коробит. А батюшки, сдается мне, вообще не оценят.

– Нет, не оценят, – согласилась Кира. – Поэтому наверняка не знают, что тут нарисовано. Пожалуй, соглашусь: с богом у него индивидуальные отношения, как у всех психбольных.

– Если ты говоришь с богом – это молитва, если бог с тобой – это уже шизофрения, – хмыкнула Юнка.

В часовне они нашли еще подтверждение присутствия здесь их убийцы. Рисунки тех же матерей. Кроме того, в помещении под сводчатым потолком все еще витал легкий, уже выветривающийся и сильно смешанный с ладаном запах краски. Часовню разрисовали недавно.

– Наш клиент? – деловито спросила Юна.

– Наверняка, – кивнула специалист по психопатологии.

– Ну, пошли батюшку искать, – приняла решение сестренка следователя. – Опрашивать будем.

Кира тихо усмехнулась, Юнка быстро вжилась в роль.

Непосредственно на жилую территорию монастыря проход не разрешался. К кельям, к кухне и столовой, к хозяйственным постройкам только в сопровождении обитателей монастыря. Об этом Кире и Юне поведали сразу, едва они попытались пройти по аллее мимо храма. Настоятеля в данный момент на месте не оказалось, но молодой послушник с озорными глазами и веснушками привел им серьезного батюшку, иерархическое положение которого в монастыре осталось для девушек неизвестным.

Юна вежливо поздоровалась и попросила благословения, чем привела Киру в замешательство. У девчонки явно был план.

Она осторожно заговорила про роспись. Батюшка охотно поведал про работника, который у них долго работал, сделал для монастыря много хороших дел: и расписал, и вырезал, и починил, и отполировал. Хороший человек, рукастый и трудолюбивый.

Юна поинтересовалась, работает ли он сейчас и знают ли в монастыре, где его можно найти. Леонид смешался. Оказалось, что ничего-то он про их бывшего мастера толком не знает. Вадимом звали. Меньше года прожил у них, где теперь – неизвестно.

Леонид не соврал ни словами, ни мыслями. Отточив выдержку и стойкость на часто психически нестабильных прихожанах, отец Леонид проявлял неимоверное спокойствие и терпение.

– Отец Леонид, если мужчина, испугавшись ответственности и тяжести жизни, бросает женщину с тремя малолетними детьми – это воля божья? – давила Юна.

– Это слабость человеческая. Это страхи и недоверие божьему промыслу, – мягко и снисходительно пояснял служитель церкви. – Не дело все поступки свои причислять на имя господа.

– Несчастной матери надо непременно помочь? Как вы думаете? – провоцировала Юнка.

Кира прикидывала сказку, которую сочинит девушка. Улыбалась.

– Конечно. Попавшим в беду, в трудное положение следует помогать по мере возможностей и сил, – продолжил Леонид со светлым взором и открытым доброжелательным лицом.

Кира подумала, что он еще совсем молодой человек с лучистыми глазами и чистой совестью, а они, пользуясь его терпимостью и деликатностью, с которой ему надлежит общаться с прихожанами, зажали его между забором и скамейкой, пытаются вызнать информацию о серийном убийце.

– Тогда помогите вот этой молодой женщине с тремя детьми, которую Вадим покинул, ничего не объяснив, найти своего супруга.

От предложения обалдел не только священник. Брошенная мать с тремя детьми тоже открыла рот от удивления и под внимательным и нежным взором Юны закрыла, не осознав полностью, что она мать.

– Я его сестра, кстати, – представилась Юна и, не давая батюшке времени опомниться, поведала о своих грядущих планах: – Мы не собираемся призывать его к ответу, ругаться, наставлять на путь истинный и даже алименты нам не нужны. Нам нужна его подпись на одном документе. Он, когда уходил… Из семьи… он дарственную на часть материнской квартиры оставил неправильную. По закону неправильно оформленную. Нам сейчас надо квартиру на деток переоформить, а в регистрационной палате требуют документ, оформленный надлежащим образом.

Кира неслышно проскулила. Она неистово молилась о том, чтобы до принятия сана батюшка не работал риэлтором или юристом.

Отец Леонид хлопал глазами, переводя взгляд с Юны на Киру, не понимая толком, что им от него надо.

– Он покинул монастырь, – наконец произнес он. – Я не знаю, куда он отправился. Мы думали, домой. Он рассказывал, что у него была епитимья сделать что-то богоугодное, полезное для храма. Вот он у нас и работал. А потом ушел.

Девушки переглянулись.

«Угу. Ведьмами японскими разрисовать монастырь. Очень богоугодно», – но Кира промолчала.

– Мы ж не полиция. Мы документов не спрашиваем. – Батюшка не врал. Кира в этом не сомневалась. – Он пришел сам, попросился пожить, сказал, что рисует, с лаком умеет работать, с деревом и вообще работы не боится. Ну мы ему кров и пищу дали. Он трудился. Без нареканий.

– А в комнате, в которой он жил, можно осмотреться? Может, он вещи какие забыл? – уточнила Кира.

– Ничего он не забыл. У него и не было ничего. Там уже другой человек живет. И нельзя в кельи мужского монастыря женщинам ходить.

Кира закусила губу. Юнка прищурилась, придумывая, как обойти запрет. Кира едва заметно мотнула головой.

– А с кем он работал? – снова спросила Кира. – У вас же не один работник такой. Наверное, еще есть? Дел-то в монастыре невпроворот, – предположила Вергасова сочувствующим тоном.

На лице батюшки мелькнула тень сомнения, на лбу прорезалась складка, уголки губ дернулись вниз. Он колебался, испытывал опасения, не подставит ли другого человека под неприятный разговор. Кира прищурилась, ждала, какие силы победят в церковном служителе. Отец Леонид решил, что две девушки не принесут много беспокойства. Опять же, трое детей…

– Есть, – согласился батюшка. – Михаил работает. Он почти два года здесь живет. Планирует с нами остаться. Они с Вадимом жили вместе. Может, он вам поможет.

– Пойдемте к Михаилу, – распорядилась Кира.

Отец Леонид не нашел в себе сил сопротивляться напору двух девиц.

Глава 28

Михаил оказался молодым мужчиной, бритым почти налысо. В спортивных штанах и белой рубахе с рукавами, закатанными по локоть. Издалека завидев отца Леонида с сопровождающими, он аккуратно затушил сигарету об урну, стоящую рядом со скамейкой, и прищурил внимательные, темные глаза.

Планы на вступление в послушники не помешали мужику ощупать взглядом обеих девушек.

– Вот, Михаил. Сестры, родственницы Вадима, хотят о нем расспросить, – проговорил батюшка, явно ощущая неловкость. – Вы поговорите, а я отлучусь.

Леонид выдохнул, избавив себя от гостей монастыря, переложив их интерес на работника.

– И зачем вам Вадим понадобился? Ясно не по любви. За ним девки в очередь-то не выстраивались, – хмыкнул Михаил.

Юнка оттараторила придуманную историю, которая уже прокатила однажды.

Михаил тихо заржал.

– Чтобы нормальный мужик такую кралю бросил? – он кинул многозначительный взгляд на Киру. Потом вскинул брови и еще раз внимательно, выразительно оглядел брошенную жену, затем, не торопясь, сестру.

Кира прочитала в насмешливом взоре удивление, опасения и беспокойство. Михаил цокнул языком и недобро прищурился.

– Брешите, красавицы! Не похожи вы на брошенных таким, как Вадим.

Кира вскинула одну бровь и пристально уставилась на мужика. Михаил помотал головой и усмехнулся. Не меняя позы, определил:

– На вас тряпки дорогие, у одной цацки в ушах с брюликами, а у другой браслетик нехилый, ручки-ножки нарисованные, реснички приклеенные. У меня бывшая ресницы делала, я знаю, сколько бабские заморочки стоят. И это каждый месяц. Загар ровный, не в поле работала – на пляже лежала. Бабы с тремя детьми, которые еле концы с концами сводят, такого себе позволить не могут.

– Я не сказала, что еле концы с концами свожу, – спокойно заметила Кира, выдерживая наглый оценивающий взгляд. – Мне документы дооформить надо.

Михаил помотал головой.

– А главное, у вас у обеих взгляд обеспеченных, уверенных в себе женщин. Вы ничего не боитесь и отродясь ни в чем не нуждались. Вам все так, за сияющий взгляд дают.

Кира кивнула, принимая аргумент.

– Нет у вас общих документов с Вадимом. Он отродясь в руках столько денег не держал, сколько твои босоножки стоят. Такая, как ты, к нему на сто метров не подойдет, не то что троих от него рожать.

– Были другие времена… – Юнка открыла рот, спешно придумывая новую историю.

Кира остановила ее и достала удостоверение.

– Сразу бы сказала, что корочка есть, – фыркнула Юнка. – А то херню придумываю.

– А увидев корочку, они и вовсе молчать будут да улыбаться, как образа, – хмыкнула Кира, и Михаил довольно улыбнулся. Он вальяжно опустился на скамейку, всем видом показывая, что разговаривать не о чем.

Кира прищурилась и продолжила:

– Вадим свидетель в деле об убийстве. Нам нужно с ним поговорить. Только поговорить, – Кира села рядом на скамейку и закинула ногу на ногу.

– Но вы же не следователи, и у вас нет повестки. И вы даже не из Сочи. Я могу с вами не разговаривать, – лениво сказал Михаил, доставая сигарету.

– Не следователи. Можешь, – согласилась Кира. – Но повестка обязывает явиться в отделение. Тебе очень хочется идти туда в жару? Отец Леонид сказал, что ты готовишься стать послушником, живешь здесь почти два года. У них наверняка есть ксерокопии твоих документов. Если нам придется уйти сейчас, потом тащиться в местное Управление, звонить своим, делать запрос, выписывать тебе повестку, ждать тебя в управлении, и все ради пятиминутного разговора, я точно раскопаю на тебя все, что только было, могло быть и даже немножечко притяну за уши, чтобы у ментов был повод задержать тебя подольше.

Михаил смотрел на девушку не моргая, оценивал, насколько она серьезно говорит. Кира в своей угрозе не сомневалась. Она осуществит все, что пообещала, и подтолкнула Михаила:

– У того, кто может вот так оценить человека, наверняка было непростое прошлое. Человек, отличающий бриллианты, понимающий, что браслетик не подделка, знающий, что за обувь на мне, и при этом работающий разнорабочим в монастыре за кров и еду, точно имеет повод не ходить в полицию и не попадать под ее пристальный взор.

Михаил засмеялся и кивнул.

– Только я про него реально ничего не знаю. Он не шибко разговорчивый был. А я не спешил расспрашивать.

– Почему он пришел в монастырь?

– Наверное, действительно что-то богоугодное хотел сделать. Потому что он здесь не за кров жил и не за еду. И точно не собирался жить долго. Как будто сделал, что хотел, и ушел, – подумав, поведал мужчина.

Кира следила за ним цепким, внимательным взглядом. Михаил отнесся к их договору серьезно. По-честному думал над ее вопросами, искренне отвечал. Мужчина смотрел перед собой, вспоминал, складывал губы уточкой – приходил к какому-то выводу и озвучивал его Кире.

– Почему ты так решил?

– У него хата была вне монастыря. И деньги были. Не безумные, но точно были. Он до монастыря работал где-то нормально. То есть он такой мужик, без жизненных сложностей. Ну если только с головой проблемы. – Михаил замолчал. Перед тем, как ответить, снова немного подумал. – И такая одежка у него приличная. Он, когда из монастыря уходил, переодевался. Потом через несколько часов приходил обратно в другой одежде. У него где-то там был дом. У меня что есть, все при мне. А у него по-другому. – Михаил поправил воротник своей рубашки и сложил руки на груди.

Нет, он не закрывался от Киры. Он смотрел на нее прямо и открыто, с некоторой горечью. Он осознал, что его жизнь сложилась менее удачно, чем жизнь приятеля, которого он считал равным, таким же, как сам.

– Значит, за пределами монастыря он где-то жил и работал, ну или имел источник дохода? – вслух выразила свои мысли Кира.

– Баба у него была, – продолжил Михаил, не сводя с девушки взгляда. Та кивнула. Михаил хмыкнул. – Не такая, как ты. Обычная, без претензий. Нормальная. Симпатичная и скромная, даже робкая. Она один раз приходила сюда. Они разговаривали.

Юнка покопалась в сумке Киры и достала фотографию Олеси Геннадьевой.

– Эта?

Михаил пожал плечами.

– Похожа. Я не близко видел. Они поговорили, он ее по плечу погладил, не целовал и не обнимал. Но это может из-за того, что тут монастырь. Я часто вижу: люди, пары заходят в монастырь и даже за руку не держатся, типа в святое место попали. Смешно. Эта женщина не родственница была точно. Может, Вадим с ней жил, к ней ходил.

– А работал в церкви бесплатно? – Кира сложила губы трубочкой, размышляя.

– И хорошо работал. Старательно. Он всякие краски церковно-правильные разводил. И техники использовал, которые чуть ли не Рублев использовал. Эти все живописи церковные жутко замороченные вещи. Не простые технологии, яйцом разводить да квасом, да так, чтобы все не протухло. Это не банку с краской открыл да рисуй. А Вадим эту тему стал изучать, не ленился и делал все правильно. Даже я, бывало, где не видно, побыстрее да попроще сделаю. А он все по правилам. Даже кисточки сам делал, с какими-то нужными правильными мазками. – Михаил качал головой. – Рисовал-то он хорошо. Но в церкви до этого не работал. Правил и канонов не знал. Но изучать стал, как рисовать надо. Что можно, а что нельзя. Не было у отцов к нему претензий.

– Зачем ему это? Если он до этого любовью к церкви не страдал. Зачем пришел сюда? – прошептала Кира.

– Тоже в прозрение не верите? В душеспасительные и бескорыстные порывы? – хохотнул Михаил. – И я не верю. Думаю, что у него в этом монастыре интерес какой-то был. Непросто так он сюда приперся. Не шибко набожный-то он был. – Михаил изменился в лице, черты приобрели жесткие колючие очертания, при этом взгляд стал отстраненным. В его сознании проносилась его собственная жизнь. – Знаете, у каждого свой путь. И редко у кого он бывает чистенький и гладкий. Даже, без намерений делать что-то плохое, так случается, что тебя заносит на разное. И вроде человек не злой, и преднамеренно гадостей никому не делал, а вот тут закрутило, туда понесло, и уже сам не знаешь, как оказался там, где оказался. И если человек останавливается, замирает и начинает думать над тем, что с ним происходит, то в голову разные мысли приходят. Вот он и чувствует эти мысли как божественный толчок. Ну а кто еще мог вот так по лбу стукнуть и тебя разбудить? Вот говорят: «Бог наставил человека на путь истинный». Это наставление не такое, что как трамвай на рельсы встал и потом уже все время по нужному направлению идешь. – Мужчина явно описывал свой путь к богу. – С богом, оно по-другому. Сродни несмышленому котенку, который сам со своими лапами совладать не может. Его в одну сторону под зад толкают, потом еще носом тычут. А он все одно: то туда ползет, то сюда, то в грязь какую вляпается. Вроде чует, куда надо, но лапы подворачиваются, коленки трясутся, перед глазами пелена. Вот у тех, кого уже под задницу толкнули и мордой в свою жизнь тыкали, у них всегда одинаковый взгляд. Исподлобья, осторожный, но любопытный. Глаза большие, губы дрожат, руки трясутся, они к каждой иконе подходят и вроде как ждут ответа на вопросы. Каждую службу стоят и стараются услышать подсказку, знак увидеть. Вот у Вадима такого взгляда не было. Он не ответы здесь искал и не грехи замаливал. У него была цель. Он по сторонам на все косился, ходил везде, присматривался.

Михаил помолчал, дернул глазами в одну сторону, потом в другую. Кира не дышала, стараясь не спугнуть его откровенные излияния. Крепко сжала запястье Юнки, чтобы та ничего не ляпнула. Михаил собирался в чем-то признаться.

– Я даже следил за ним вначале. Думал, может он чего упереть в церкви надумал. Ну чего рыскает-то по всему монастырю? Может, икону какую или чашу хочет украсть? Сейчас есть те, кто готов заплатить за православные реликвии и всякое такое. Иконы старые всегда в цене. А тут, в монастыре, две древние. Ну я приглядывал. Но он к иконам не подходил. Потом думал, может, он деньги хочет взять. У монастыря сейф есть, налички в нем иногда прилично бывает. Расходов немало: сюда и строительный материал привозят, и разные отделочные материалы, и продукты. Сусальное золото есть. В общем, я башку сломал, зачем Вадим сюда ходит.

– И к какому выводу пришли?

Михаил пожал плечами.

– Ни к какому не пришел. Подумал, возможно, он клад ищет.

– Клад? – Юнка с Кирой ахнули. Такого они не ожидали.

– В общем, два варианта я придумал. – Девушки не засмеялись, даже слишком серьезно переглянулись, и Михаил решил поделиться своими измышлениями. – Или клад он ищет, или какого-то своего родственника, который в монастыре служил.

Внимательность и сосредоточенность гостей подкупали. На Михаила они смотрели самыми серьезными и заинтересованными взглядами, давая ему почувствовать себя весьма значительной персоной, обладающей важными знаниями. Мужчина расслабился, по-честному высказывал все, что надумал про своего приятеля.

– В этом монастыре есть документы, расходные книги и разные бумаги-архивы из еще двух монастырей. Один, страстотерпцев, не знаю почему закрылся, другой завалило камнями – горы здесь, опасно. А вот кое-какие документы, иконы, потир, дискос, предметы разные сюда привезли. Еще книги. Тут хорошая большая библиотека. Вот Вадим все к этой библиотеке жался. А я еще от своей бабки слышал, что в монастыре, который в горах завалило, сокровищ полно было. Старцы много всякого добра нашли на том месте, где монастырь вырубали, богатство всегда хранилось в монастыре. После разрушения, конечно, ничего не обнаружили. Многие искали. Не находили, над другими, кто искал, смеялись. Я подумал, что Володька решил, что он самый умный и найдет.

Кира посмотрела на Михаила, потом на Юнку.

В клад она не верила. Не в то, что его не существует. А в то, что Владимиру он нужен. Его терзали другие страсти. И совсем другие интересы. Какие?

– Когда он из монастыря ушел? – спросила Кира. – Он спокойно ушел? Предупредил отца Леонида? Настоятеля? Прощался?

– Не-а. Он под утро ушел. Я только накануне видел, как он пришел.

– Когда это было?

– Не знаю. Конец апреля, начало мая.

– Он был взволнован, рассержен? Что-то необычное было? Почему ушел?

– Не доложил мне. Ушел, и все, – фыркнул Михаил. Потом подумал и добавил: – В бахилах он был. Я к заутрене ходил. Вадим редко ходил на службы. После службы я к часовне пошел, там народу мало, сижу курю. Он вернулся откуда-то. Вон там прошел, – Михаил махнул рукой в сторону. – В заборе есть дырка, если знать, где доску отодвинуть. Вот он там пролез и прошел. Дурной какой-то был. Как сомнамбула, не видел ничего вокруг. Меня не заметил. А на ногах у него бахилы надеты синие. Откуда это он пришел в бахилах? По улице же шел, никто не остановил? Ну да ладно, я решил: потом спрошу. А он уже ушел.

– Ушел, бахилы с собой забрал? Или в комнате оставил? – уточнила Кира.

– В смысле забрал? – Михаил наградил ее удивленным взглядом.

– Он ушел, бахилы в комнате в мусорке оставил или с собой взял, он же вещи забрал? – терпеливо поясняла Кира, не обращая внимания на насмешливый взгляд Михаила.

– А я почем знаю? Я комнату не убираю. Настасья у нас уборку делает. Если и были в корзинке, то она их выкинула.

– Да уж. Искать бахилы спустя почти полгода в мусорке бессмысленно.

– Вы супруга Вадима? – к ним подошел почти подросток, худой высокий пацан, но тоже в сером подряснике, как и отец Леонид.

– Я… Время от времени, – не сразу сообразила Кира.

– Вас отец Леонид зовет.

Предположительно послушник проводил девушек в небольшое помещение, канцелярию или приемную. Из нее вела еще одна дверь, которая была закрыта. По всей видимости, там кабинет настоятеля. Обычные столы, шкаф для документов, стеллажи и цветы в горшках. В церквях и монастырях весьма уважали цветы в горшках, в вазах, на клумбах. Кира уже бывала внутри монастыря, и обычное офисное устройство ее не удивило.

Батюшка ответственно подошел к их вопросу, пересмотрел документы, которые могли остаться после проживания мастера в монастыре, и нашел его подпись на акте приема стройматериалов.

– К сожалению, это все, что я смог найти. Мне очень жаль, но я даже не знаю, чем еще помочь, – говорил Леонид, совершенно искренне сожалея.

Кира благодарно улыбнулась и застыла перед стеной, на которой висели несколько картин и старых фотографий в рамках.

– Я знаю, где это, – прошептала Кира. – Это старый мужской монастырь в горе.

Четыре ряда галерей, гораздо длиннее, чем сейчас, возвышались друг над другом, вырубленные в горе. У подножия раскинулся лес. В одном из окон стояла фигура в длинном балахоне. Мужская фигура, если приглядеться.

– Да, это бывший монастырь Кавказских страстотерпцев. Его сейчас не существует. Большую часть здания засыпало камнями, кажется, остались руины от храма. Остальное стало частной территорией. Не знаю, что там сейчас.

– Я знаю, что там сейчас, – пробубнила Кира. Мысли разбегались, вились в голове, не находя ни места, ни применения, раздражали. Обрывки, догадки, предположения – все кружилось и пыталось срастись между собой.

– У нас документация хранится из этого монастыря и книги, – голос батюшки звучал эхом. – Еще из монастыря страстотерпца Луки Кавказского. Его скоро восстанавливать начнут, потом мы передадим им архив, – продолжал говорить Леонид. – В документах оказались несколько больших фотографий. Видимо, кто-то из монахов занимался фотографией. Мы решили их повесить.

– Действительно, очень живописно. Атмосферно. Вот эта совершенно восхитительна. – Девушка указала на фото. Черно-белое изображение монаха, идущего по склону. Босой, в развивающейся рясе, с ботинками, подвешенными к палке на плече, и одухотворенным лицом. Вдалеке, на горе, монументальным свидетелем былых дней возвышался храм.

Отец Леонид кивнул.

– А документы монастыря – это какие-то секретные материалы? – улыбнулась Кира. Она еще не поняла, что она будет делать дальше, не пришла к какому-то выводу, но интуиция подсказывала, что уходить из монастыря рано.

– Нет. Какие секретные материалы? Положения о монастыре, монашествовании и прочие уставы, аккредитации, духовные руководства, правила да рекомендации. Книги расходов, учет всего, продуктов, одежды, стройматериалов. – Отец Леонид пожал плечами. – Переписки. Если при монастыре есть семинария, еще добавляются документы. Книги, опять же. В монастырях большое количество административной работы, как и везде.

– У вас хорошая библиотека. А можно посмотреть? Очень любопытно, – поинтересовалась Вергасова.

– Можно. Отчего не посмотреть-то? Пойдемте.

Они вышли на улицу. В густой тени деревьев прошли по дорожке за храм, вдоль длинного двухэтажного здания с одинаковыми окнами. Здесь, вблизи настоятельского и братского корпуса, деревья росли гуще и выше. Под добротным синим пологом расположились три ряда столов со скамейками. За одним сидел монах с ноутбуком. Они зашли в здание и, пройдя по короткому коридору, оказались в комнате, заставленной шкафами с книгами.

На старинную библиотеку, которые обычно описывают в книгах, комната совсем не походила. Обычные ряды стеллажей, закрытые шкафы у стен. Пара столов.

– Сами изготавливаете? – Кира осторожно потрогала красивые резные дверцы.

– Да, мы, по возможности, мастерим все своими руками. Вадим, кстати, тут тоже работал. Он хорошо резал по дереву, умело обращался с лаком. У него золотые руки и покладистый характер. Уверен, когда он найдет свою дорогу, он вернется к вам уже с богом, вы воспитаете детей.

Кира, которая все время забывала, что ее час как выдали замуж и организовали ей троих чад, рассеянно кивнула.

Она украдкой отправила Юнке сообщение на мобильник, чтобы она отвлекла отца Леонида. И теперь девушка приобрела весьма растерянный вид.

Кира с радостным видом ходила между стеллажей, щедро раздавая комплименты отцу Леониду, собравшему такую обширную библиотеку, мастерам, изготовившим красивые, добротные шкафы и всем, кого только можно было похвалить. В голове крутилась только одна мысль: «Как с ходу разглядеть то, что мне нужно? Как найти архив засыпанного в горе монастыря?»

– Если вы хотите что-то почитать, то вот здесь можно выбрать, – посоветовал Леонид. – Житие и деяния святых… У нас есть раритетные издания.

– А книги из того старого красивого монастыря в горе здесь есть? – она ткнула в первую попавшуюся полку.

– Нет, они, кажется, вот там. Если любопытно, посмотрите, – не сопротивлялся монах.

– Отец Леонид, а прихожане задают неудобные вопросы? – подключилась к разговору Юнка.

– Конечно, только это не совсем неудобные вопросы, это вопросы от незнания. От несобранности. Сейчас, так много разной информации, она сыплется на нас даже против нашего желания. Успокоить свой ум и сердце непросто…

Первое, что Кире бросилось в глаза, – это отсутствие пыли на стопке папок, которые лежали на нижней полке. На соседнем стеллаже и на книжках, расположенных выше, пыль была. Значит, эти папки недавно кто-то смотрел и, скорее всего, не один раз.

Обитатели монастыря не слишком интересовались чужими архивами. А вот Вадим интересовался именно бывшим монастырем Кавказских страстотерпцев, в этом она не сомневалась.

Что он в этих папках искал? Внимательно читать и разбирать времени у нее не было. Она щелкала на мобильник каждый документ. Какие-то акты, объяснительные, все подряд.

Проще было забрать папку с собой, и в гостинице, уже не спеша, изучить. Она впервые пожалела, что живет в южном регионе. В легкое летнее платье такую здоровенную папку за пояс незаметно не засунуть. Что он искал здесь? И осталась ли его находка здесь? У Вадима было предостаточно времени, в отличие от нее. Он наверняка мог утащить нужные ему документы.

Когда в машине Кира стащила с себя платок и вынула из-за пазухи тонкую, сшитую нитками брошюру и сложенную в несколько раз картонку, Юна засмеялась.

– Ты сперла документы. Кажется, улики надо изымать. И есть специальные правила, – напомнила девушка.

– Вот-вот, твой брат тоже все время так говорит, – хмыкнула Кира.

Она принялась листать брошюру. Документ был очень старым, листы едва ли не распадались в руках, местами изображение не просматривалось, цвет истерся и растаял.

– Зачем тебе это старье. Что ты там ищешь? – Юнка вела машину к их отелю, но любопытство заставляло ее поглядывать на находку Киры.

– Я ищу то, что искал он, – медленно, по слогам проговорила Кира, продолжая рассматривать листы.

– Ты думаешь, что он что-то в этой э… книжке искал?

– Он искал во всей папке, я остальное сфотографировала, а эту брошюру нельзя сфотографировать. Листы слишком тонкие, полупрозрачные, ничего не видно, и она сшита прям по изображению, ее не развернуть, корешок широкий, большую часть картинки съедает. Еще здесь листы прошиты вручную, – сдавленно и глухо проговорила Кира. Она наклонилась к бардачку машины и стала что-то искать, шаря внутри. – Но есть дополнительные дырки от иглы, то есть эту брошюру уже расшивали, и нитки чистые, белые. На всех остальных сшитых книжках из монастырской папки нити были другие и толще… У меня точно были ножницы… В отеле придется рассматривать.

– А это что? – Юнка кивнула на еще один древний, почти развалившийся фолиант.

– Не знаю. Карта какая-то. – Кира развернула большой, полутораметровый, в несколько раз сложенный лист. – Ее тоже бесполезно фотографировать, вот я и забрала. Я верну, – рассеянно пообещала она Юнке. – Поймаем этого… я все верну в монастырь.

Кира поняла, что в машине ничего толком не разглядит, тяжело вздохнула, сложила документы в стопочку и принялась размышлять:

– То, что он нашел в монастыре, связано с убийствами. Все приходится примерно на одно время и в одно место. Он встречался с Олесей довольно долго, и ничего в ее поведении его не привело к убийству. Также как и с Натальей, и Маргаритой. Потому что триггера нет. И не может быть. Есть ритуал. Он готовит их к убийству и убивает в подходящее время. Тогда, когда для него наступает это подходящее время. Но до начала серии убийств он что-то искал в монастыре, это «что-то» имеет отношение к разрушенному монастырю или… – Кира замерла, медленно, как-то сожалением покивала. – Или к существующей ныне общине. Он нашел, то, что искал, и только тогда убил Олесю. Принес первую жертву. Из монастыря он ушел в день убийства. Как раз после убийства пришел в бахилах, рассеянный, напуганный, не осознающий, что сделал. Как будто сам от себя не ожидал… Что же он нашел?

Кира с нетерпением посмотрела на листы у себя на коленях.

– Он нашел. И мы найдем, – уверенно сказала Юна. – Лишь бы он скопировал, что хотел, а не унес.

Глава 29

Самбуров позвонил вечером. Кира, укрытая распечатками фотографий из монастыря, как одеялом, долго шарила по шезлонгу рукой, ища телефон.

Она отошла подальше от бара и бассейна, где раздавался смех, плеск воды и звуки музыки. Голос подполковника сурово произнес:

– Вы не скучаете.

– Отгородиться от отдыхающих не так просто, как тебе кажется, – голос Киры не выражал ничего, все ее мысли сосредоточились на документах, которые она изучала. – К тому же Юнка не на работе.

– Сколько вы еще будете там торчать? – подполковник не верил в успех затеянных мероприятий.

– Мы нашли монастырь и его нашли, – призналась Кира. – Он работал в монастыре художником, разнорабочим, там его картины повсюду. Его зовут Ва- дим. Скорее всего, батюшкам он назвал свое настоящее имя.

– Вадим? Хорошо. Алейников и Васильев оба Вадимы и еще… трое, – Самбуров на что-то отвлекся, скорее всего, на список с фамилиями.

– Он что-то искал в старом разрушенном мужском монастыре. И нашел. Незадолго до того, как совершил первое убийство. В день убийства Геннадьевой он вернулся в монастырь рассеянным, в бахилах, забрал вещи и ушел. То, что он нашел в монастыре, подтолкнуло его убивать.

– И что это? – уточнил Самбуров. – Что можно такого найти в разрушенном монастыре, чтобы начать убивать?

Кира рассказала об их утренних приключениях, о фотографиях, которые сделала в библиотеке монастыря.

– Там сейчас община. Думаю, он искал проход в нее. Я тут нашла… – Кира помолчала, собирая распечатанные листы. – Во времена существования там монастыря, монахи вели раскопки розового песчаника. Его используют в отделке богатых домов. Натуральный дороже и выше ценится. Позже добычу песчаника прекратили, слишком сложно, дорого и на смену пришли новые технологии. Научились обрабатывать бежевый и желтый камень, придавая ему такой же благородный оттенок. Но в горе остались ходы. Я нашла карту. Ничего не понятно, она сильно затертая, но это точно карта. Я думаю, что в горе есть тайный проход с другой стороны горы в бывший монастырь. Что-то наподобие лабиринта. Его делали не как проход, а на базе уже существовавших раскопок от розового песчаника, поэтому это не прямой лаз. Но все равно есть ход насквозь, – поделилась своими изысканиями Кира.

– Ерунда какая-то, зачем ему ходить с одной стороны горы на другую таким диким и мудреным способом, если есть нормальная дорога? – открывшиеся детали Самбурову совсем не нравились.

– Он не на другую сторону ходит, – Кира говорила медленно, она только сейчас до конца осознавала, что происходит. – Ему нужно в общину. И он, по всей видимости, туда попал, раз получил доступ к украшениям. Он не покупает их в магазине на набережной, – подытожила Кира. – Он берет их у мастерицы Дарьи. Возможно, ворует. Допустим, он увидел эти украшения, которые изготавливает Дарья, они похожи на творчество вершительниц, подошли ему как семена его корней. Но проникать в общину столь сложным способом только для того, чтобы украсть побрякушки, как-то дико даже для психа. Он ходит туда еще за чем-то. Кто-то из сестер что-то знает и скрывает. Завтра это узнаю и я, – заверила Кира.

– Нужен список всех жителей обители и отдельно имена тех, кто не выходит. Кто не может выходить по каким-то причинам, – решил Григорий. Версия с проходом в горе казалась какой-то мистической. – Если он туда приходит, то к кому-то, кого прячут или держат взаперти.

– Дарью, например, там держит дочь. Они ограничивают ее общение с внешним миром. Строго ограничивают, это прописано в ее карте. Думаю, там такая Дарья не одна.

– Хорошо, – согласился Самбуров. – Завтра я поеду в Туапсе. Среди оставшейся пятерки есть интересный кандидат. Ардашев Вадим. Он лежал в психушке. Потом вышел. Сейчас нигде не зарегистрирован. Не работает. Но последнее его место пребывание это Туапсе. Там живет его мать. Потом в Сочи. Думаю, общину придется трясти как следует. Потребуется помощь местных.

– Что по Васильеву и Алейникову? – уточнила Кира.

– Последнее место работы Васильева в ресторане Дагомыса. В прошлом году. Больше ничего пока. С Алейниковым вообще странно. Полтора года, как он ушел из клиники, и по нему нигде ничего нет. Может, действительно от кого-то прятался и они его достали.

Как Кира пожала плечами и помотала головой, Самбуров не видел. Он верил в систему и рассчитывал на знания государства о человеке существенно больше, чем она.

Они помолчали. Каждый складывал новые, открывшиеся сведения с уже известными.

– Вергасова, на тебя жалобу написали, – вдруг вспомнил Григорий. – Говорят, хамишь, обманываешь несовершеннолетних, прикрываешь незаконную деятельность удостоверением и работой в органах. – В голосе Самбурова звенел смех.

– Это кто написал? – оторопела Кира.

Она хоть и не чувствовала себя абсолютно законопослушной и безупречной, но все же удивилась жалобе. С ее методами работы и способностью выводить из себя людей, из охотников пожаловаться на Киру Вергасову, должна стоять очередь. Но вот именно сейчас, с ходу, не нашлась с кандидатурой.

– Елена Асташенкова.

– А это кто? Что-то фамилия знакомая.

– Это мать Арины Полуэктовой, – напомнил Самбуров и, смеясь, добавил: – Помнишь, тебя вытолкали из квартиры? Она все-таки дошла до Вольцева.

– Нет, это кто-то… – Кира лихорадочно вспоминала, где она уже слышала это имя. – Почему у матери и дочери фамилии разные? – невпопад спросила девушка.

– Так часто бывает, – Самбуров удивился вопросу. – У дочери фамилия отца или деда, если нет отца. У матери может быть фамилия ее отца или любого из мужей. Столько, сколько их может быть.

– Елена Асташенкова, дочь мастерицы. Дочь Дарьи, – вспомнила Кира. – Ее имя стоит в деле Дарьи Бердниковой как контактное лицо. Аня делала фото документов, когда мы там были. Это бабушка, которая не бабушка! Она научила Арину рисовать! Это Дарья. А Елена… Твою мать… Она и пожаловалась поэтому, – Кира произносила вслух лишь обрывки фраз. Основные размышления оставались неслышимыми, шли в ее голове и слова не успевали за мыслями.

Самбуров перестал улавливать смысл, он понимал только, что сейчас на том конце беспроводной линии, как в кубике Рубика, встают на свои места квадратики, так в голове Киры встают на свои места имена и события.

– Твою мать! – выругалась Вергасова.

– Что? Выкладывай давай! – завопил Самбуров, понимая, что сейчас Кира вне его зоны доступа и, если ей приспичит кинуться что-то проверять, он не сможет ни остановить ее, ни оказаться быстро рядом.

– Надо проверить, – сообщила Кира. – Ты же сам все время говоришь, что у меня одни домыслы.

– Выкладывай, Вергасова! – зашипел в телефон Самбуров. – Немедленно выкладывай, что придумала. Я не шучу! У тебя вообще не должно быть никаких домыслов. Ты должна сидеть за столом в Управлении и на листочке составлять психологический портрет. Вольцев придумал тебе должность, идет у тебя на поводу во всех твоих выходках, ты в постоянном поиске приключений на свою задницу, а я расхлебываю заваренную тобой кашу! Я пристегну тебя к батарее, если ты сейчас же не скажешь, что удумала.

– Да ничего я не удумала. И все тебе рассказываю, – затараторила взволнованным тоном Кира, прикинув, что интонации послушной и наивной дурочки успокоят Самбурова быстрее, чем отчужденная холодность. – Сам посуди. Все нити в эту общину ведут. Лена привезла мать в общину, чтобы не держать в психушке, и строго-настрого запретила к ней кого-то пускать. Вадим, убийца, ищет проход в эту общину окольным, сложным, нереальным путем через гору. Арина, девочка с задержкой развития – Лена ее, по всей видимости, от Вадима родила и явно что-то скрывает. Надо с ней поговорить. Что она скрывает?

– Хорошо, – натянуто и сухо согласился Самбуров. – Завтра я к ней заеду.

О том, что заехать к Елене Асташенковой у Самбурова не получится, догадывалась только Кира. Она не сомневалась, что Елена уже приехала в Адлер и либо уже была в общине, либо отправится туда завтра с утра. Специалист по психологии прикинула по времени расписание на «Ласточку», возможность отпроситься с работы, договориться с кем-то оставить дочь… Нет, пожалуй, отправится все-таки завтра.

Ане Кира позвонила раньше, чем Самбуров успел распорядиться не давать Вергасовой никакой информации.

Через десять минут Кира даже еще не успела поменять купальник на летний брючный костюм, как майор Герц прислала сообщение.

Асташенкова зарегистрировалась сегодня в гостевом доме «Армада». Ее пару часов как внесли в базу по отелям. Кира ввела адрес гостевого дома в навигатор и завела машину. Юнка осталась плескаться в бассейне, занятая собой, коктейлем с хохлатой трубочкой и новым молодым человеком.

Глава 30

В гостевой дом «Армада» Кира попала без препятствий. Просто зашла в ворота за жильцами, знающими код. Небольшой гостевой дом – ни территории, ни бассейна, ни ресепшена. Вся площадь сэкономлена под комнаты. Около двадцати, прикинула Кира. Найти Елену в здании представлялось задачкой непростой. При регистрации в МВД гостиницы сдавали информацию только о дате пребывания, не о комнате. Возможность позвонить хозяйке заведения и представиться сотрудником полиции Кира оставила на крайний случай.

Специалист по психопатологии прошлась по коридору первого этажа. За дверями номеров орали дети и телевизоры. На подоконнике рядом с цветочным горшком сидела безразличная полусонная кошка.

Что Елена Асташенкова находится в гостинице, Вергасова не сомневалась. Скорее всего, взволнована, расстроена, огорчена и сильно нервничает. Какое бы отношение она ни имела к убийце, а три жертвы вряд ли оставили ее равнодушной. Ей не до развлечений и не до осмотра достопримечательностей.

Судя по шуму, количеству людей и запаху, в конце коридора располагалась кухня. Маленькие гостиницы часто предлагают эти услуги. Люди, отдыхающие экономно, предпочитают готовить сами. Кира направилась туда.

Большая компания, состыковав два стола, шумно отдыхала, активно употребляя пиво из жестяной бочки. Кира не смотрела на компанию взглядом, чтобы не вызвать у нее интереса.

Елена стояла возле микроволновки, видимо, испытывая те же чувства, и нетерпеливо дожидалась, когда агрегат пропищит; в руках она держала большую кружку и бумажный пакет. Женщина медленно подняла на Киру взгляд. Узнала.

– Вряд ли вы пришли извиниться, – проговорила она, скривив губы в неприятной улыбке.

– Вы напрасно написали жалобу, – согласилась Кира. – Хотели показать, что возмущены, раздосадованы наездом полиции и ничего не скрываете, но получилось наоборот. Обратили на себя внимание.

Микроволновка пропикала. Лена не торопясь достала из нее еще один бумажный пакет. Выпечка и чай составляли весь ее ужин. Убийства подействовали на нее даже сильнее, чем Кира предполагала. Даже на нормальный ужин женщина не нашла сил.

– Как вы догадались, что он мой муж? Мы не были зарегистрированы, – устало спросила Елена, когда они пришли в ее комнату. Она выложила два пирожка и сочник из пакетов. – Хотите?

Кира отказалась. О том, что ее собственный ход мыслей отличается от предположений Елены, говорить не стала. Они пришли в одну и ту же точку. Что еще имело значение?

– Вы платите за пребывание Дарьи Бердниковой в общине, вы ее контактное лицо. Вадим приложил немало усилий, чтобы попасть в эту общину. И путь, который он выбрал, весьма экзотичен, – поделилась Кира частью правды. – Если у него получилось…

– У него получилось, – неприятно хохотнула Елена. – У него получилось. Иначе бы у вас не было трех трупов. Меня очень интересует, как у него получилось? Как он нашел ее? Как попадает к ней? Община гарантировала мне, что ни одна живая душа не попадет к Дарье. Она отгорожена горой и забором. Там охрана. Она не выходит из комнаты. Как?

Женщина зло и раздраженно откусывала от пирожка и тут же проглатывала, шумно прихлебывала чай. На ее лбу выступили капли пота. Взгляд метался, не находя себе места. По лицу ползли бурые пятна. Дыхание стало прерывистым. Губы тряслись.

– Надо было отдать ее в психушку. И его надо было сдать в полицию. Или обоих сдать, и пусть полиция разбирается, кому из них быть в психушке. Не понимаю, почему я тогда не сделала этого?

Елена доела, налила в чашку воды из бутылки и выпила залпом, громко булькая.

– Как в общине допустили свидания? Мы договаривались, никто не должен к ней ходить. Они обещали! Они не понимают, что наделали! – Елену трясло в ознобе. Она говорила все громче и громче. Плечи ходили ходуном, она хватала предметы со стола и перекладывала их, расправила подол платья, потом собрала ткань в кулак. Грудь женщины вздымалась, шея напряглась.

– По всей видимости, они не знают. Он приходит тайком, – поведала Кира.

– Как тайком? Вы видели эту общину? Десять комнат! Решетки на окнах, – Елена почти кричала. Она прошлась по комнате, развернулась к Кире, качнулась с пятки на носок. На нижней губе алела кровь от ее собственных зубов.

Кира наблюдала за женщиной. Истерика не находила выхода. Сотрясала несчастное тело женщины, напряжение натянуло как на старом шаманском бубне на ее лице кожу, которая приобретала жуткий бордовый оттенок.

Кира замахнулась и со всех сил шлепнула Елену по щеке. Та схватилась за лицо и замерла. Из ее глаз брызнули слезы.

– Что вы сделали? – прерывисто прохрипела она.

– Помогла вам заплакать, – проговорила специалист по психопатологии и потянулась за бутылкой и перевернутым вверх дном стаканом. Налила себе воды.

Елена рыдала. Громко и самозабвенно. Слезы так обильно текли из ее глаз, что капли собрались в лужу на полу. Кира ждала. Казалось, женщина не успокоится, всхлипам и судорожным вздохам никогда не наступит конец. Но вой стих, дыхание сделалось ровнее, поток воды иссяк.

Елена молча сходила в ванную, умылась и вернулась, вытирая лицо полотенцем.

– Это она убийца. Она водит его руками, – проговорила Елена, присев на кровать и посмотрев на Вергасову спокойным усталым взглядом. – У меня не получилось.

– Расскажете? – спросила Кира.

Елена кивнула.

– Мы с ним познакомились в садике Арины. Он там что-то делал по отделке или чинил, не знаю. Я пришла, а они сидят рядом и кубики складывают. Арина не любит кубики, пирамидки, все такое. У нее моторика рук тогда совсем никакая была. Я удивилась. Аринка больно-то людей к себе не подпускает. Сами видели, она особе… – Елена тяжело вздохнула и помотала головой, отрицая собственные слова. – Больная. Она больная. – Елена провела обеими руками по лицу. – Я тогда подумала, что человек он хороший, раз с ребенком нашел общий язык. Ну мы погуляли все втроем, потом он меня пригласил в кафе. А меня уже сто лет никто никуда не приглашал. Днем ходили, пока Арина в садике была. Ну общались. Гуляли. В Агой ездили, он оттуда родом. Там дача у них. Запущенная, но добротная, очень большая и от моря недалеко. Арине там понравилось. Я сначала ничего не замечала, – Елена посмотрела на Киру, ища у нее понимания, и Вергасова покивала, соглашаясь. – Он на звонки не отвечал, когда мама звонила. Никогда. Я думала, не хочет от наших разговоров отвлекаться. Показывает, что я для него важная. Я подумала… Не знаю, что я подумала. Ничего не подумала. У людей по-разному бывает. Он нормальный скромный мужик. Слушал меня, понимал, помогал. Дома все полочки сразу мне прибил, унитаз починил и кровать. С Аринкой играл, ей он нравился. Тихий, спокойный, ну тормозной немного и не слишком симпатичный, так не всем же Брэдами Питтами быть. К дочери он хорошо относился, ко мне тоже, под юбку не лез. Что у него мать есть, я знала. Но меня он с ней не знакомил. Тогда он вроде как с ней не жил. Да, не спрашивала я! Наверное, спугнуть боялась. Он предложил съехаться, но не жениться, а венчаться. Сказал: «Пусть Бог ответственность возьмет, раз так решил».

Лена поднялась с краешка кровати, на которой сидела, и переместилась на подоконник. Она отодвинула штору, и ту сквозняком вынесло на балкон. Теперь казалось, что за окном беснуется привидение. В крошечном номере особенно разгуляться было негде. Кровать да шкаф, все впритык. Вергасова неподвижной статуей примостилась на столике с чайником и стаканами.

– На венчании никого не было, – продолжила говорить Елена, – Аринка да моя подруга с мужем, они короны держали. Вадим предложил переехать к матери. Четырехкомнатная квартира, она одна. И ей помощь нужна, и нам не придется в моей комнате ютиться. Я тогда в бараке жила. Туалет на улице. Никаких удобств. Переехали. Поначалу все нормально было. – Елена горько усмехнулась. – Да, я понимала, что не очень Дарье Петровне нравлюсь, но она меня не изводила ни придирками, ни замечаниями. Просто молчала. Губы подожмет и молчит. Я старалась не обращать внимания. Мне так нравилось быть замужем. У меня все по-настоящему было. Семья. Огромная квартира от отца ей досталась, я всю ее прибрала, вылизала, обои переклеила, готовила по три блюда и десерт. У Аринки своя комната. Вадим довольный ходил. Ну… Секса у нас особо не было. Раз в три месяца, иногда и реже. Так я не переживала. Ну слабая половая конституция у мужчины. Так бывает. Он не пил, работал, не обижал меня. Дарья Петровна с Ариной занималась, рисовать учила, объясняла ей самые разные вещи: как ветер дует, как цветы растут, почему ночь наступает. Так просто и понятно объясняла, я диву давалась. Оказывается, Арина этого не понимала, но могла понять. Я даже и не думала, что так можно. Аринка на глазах нормальным ребенком становилась. Мы в обычную школу пошли. А что Дарья Петровна со мной не разговаривает, так она вообще все больше молчала. А еще очень много читала. Не только книги, какие-то старые документы, брошюры, не знаю я, что она читала. От меня она их прятала. А вот Вадиму показывала. Вечером, он к ней в комнату уйдет и сидят там вдвоем, что-то бубнят, разговаривают. Меня не звали. Выходил он какой-то скукоженный, ссутулившийся, будто ростом меньше становился. Глаза стеклянные, руки трясутся, ничего не слышит. Потом проходило. Примерно в это время вся эта Япония появилась. Дерево с корнями, матери-вершительницы, рисунки, Вадим кисточки стал сам делать. Я ничего страшного не видела. Не понимала еще. Дарья Аринку рисовать научила по-японски. Потом Дарье приспичило в Агой переехать, не знаю зачем. Я не стала спорить. У меня не бог весть какая работа крутая. Я риелтором тогда работала. Не очень удачливый я риелтор, ничего не скажу. Мы переехали, квартиру сдали, на эти деньги ремонт на даче сделали. Нормальный дом стал. Я учительницей в школу пошла работать. Аринка опять же под присмотром.

Елена провела ладонями по лицу и волосам, закусила губу, помотала головой и продолжила:

– Я не знаю, тогда это началось или раньше. Я видеть не хотела, вот и не замечала. Но однажды пришла из школы, видимо, пораньше, на кухне кровь на столе. Вадим сказал, что коровья. Что он на рынке купил коровью ногу, фермеры из станицы привозили. Он купил и разделал на куски. В морозильник сложил. Я действительно мясо в холодильнике нашла, на пластиковых подложках, небольшими кусками порезанное. Только не нога это была. А обычное мясо из магазина. Откуда с него кровь? А там много было, на столе. Бордовая, густая. – Лена сглотнула. – В тот день свекровь мыться ходила, и я потом ее ночнушку в стирку отправляла, она в кровавых пятнах была и на стенках ванной остались розовые брызги.

– Вы думаете, она смыла с себя кровь? – уточнила Кира.

– Она смыла с себя кровь, – кивнула Лена и горько усмехнулась. – Только я ничего не сказала никому. Я ночнушку Дарьи отстирала добела. А через неделю корову нашли, чью-то с соседней улицы. Просто убитую, с дыркой в шее. Я водку с валерианкой, по полстакана, смешала, и к утру трясти меня перестало.

Елена внимательно посмотрела на Киру, ожидая, как она отреагирует, но специалист по психопатологиям лишь пожала плечами, уже понимая, что дальше события наберут обороты.

– Нельзя один раз увидеть, ужаснуться и развидеть. Вот как бы я ни хотела откатить назад, а не могла. – Елена скривила губы и грустно, с сожалением вздохнула. – Дальше уже понеслось. Мы как-то у моря гуляли, вернулись, а Дарья Петровна лежала на полу, задыхалась, дрожала и скулила. Вадим кинулся к ней и стал ластиться, словно котенок. Взрослый мужик. Поверьте, не дай бог такое увидеть. Он даже мяукал. Она нас одних в магазин сходить не пускала. Сразу ей плохо становилось, с ней припадок случался. Вадим кидался просить прощения, увещевать, доказывать свою любовь. Она его прогоняла, становилась холодной и высокомерной. Тогда припадок случался у Вадима. Он рыдал, хрипел, ползал по полу, бился в конвульсиях. Наконец Дарья Петровна снисходила до него, я так понимаю, прощала и прикладывала к груди. – Елена устало засмеялась.

Кира округлила глаза.

– Нет, вам не послышалось, а я не оговорилась. Он сосал материнскую грудь.

– У нее было молоко? – не удержалась Кира, вспомнив подробности культа вершительниц.

Лена вытаращила на нее удивленные глаза. Специалист по психопатологии прочитала в них про себя все подробности. Видимо, погружаясь в больную психику, сложно остаться нормальной.

– Вы разговаривали на эту тему? – поинтересовалась специалист по психопатологии.

– Угу. Он говорил, что мне померещилось, я выдумываю и совершенно напрасно ревную к маме. – Елена крепко сжала одной рукой другую, но дрожь остановить не смогла. – Я так боялась, что это все увидит Арина. Она хоть и не все понимает, но тут байками не отделаешься. Она же не совсем дурочка. Я только и была занята тем, что подольше ее в школе оставляла, дома все время ее в комнате держала. Бежать надо было. А куда? В барак? Мне пришлось бы в пять раз больше работать, чтобы нам с ней концы с концами свести. Отнять у дочери нормальную жизнь? Дарья Петровна с ней продолжала заниматься и рисовать, они даже гуляли вместе. «Бабусечка-бабусечка», – непрерывно лепетала Аринка. Что могла ей предложить я?

Елена вздохнула.

– Я, наверное, слишком подробно рассказываю? Мои чувства к делу не относятся.

– Я никуда не тороплюсь, – заверила Кира.

– Потом что-то странное пошло. Мне соседки пару раз доносили, что Вадим с Татьяной гуляет. Я значения не придавала, не до того мне было. Да и не верила я. Он же не по бабам, вообще. Татьяна, это местная алкоголичка. И муж у нее алкаш, аж до белой горячки допивался. То и дело у него крышу срывало. Два раза по пьяни повеситься пытался. Так что, когда он с обрыва на камни сиганул, никто не удивился. И даже когда неподалеку от того обрыва нашли Татьяну, заколотую в шею, никто и не усомнился, что ее муженек убил и сам со страху на камни бросился. Веревка у нее на шее была. Решили, что он ее привязывал, душил, может, повесить пытался. В общем, смерть двух алкашей никого не удивила. У обоих в крови приличная доза алкоголя. Дело быстро закрыли. Только на шее у нее не просто веревка была, а пояс от моего платья.

Елена закрыла руками лицо и покачала головой.

– Не знаю, почему я ничего не сказала в полиции. Наверное, тогда еще не могла поверить. Меня вызывали поговорить, потому что сплетни в поселке ходили, что мой муж с Танькой путался. Выясняли, не рассказала ли я ее мужу от ревности. Они сразу на ее мужа думали, больше ни на кого. Я как улики увидела, веревку эту, которая пояс, так чуть в обморок не упала. Мне это платье на заказ шили, женщина с моей прежней работы. Она пояс специально так вырезала, только из черной части ткани, чтобы рисунок не полнил талию. Там цветочек попал, на самый краешек. Вот я этот цветочек и увидела, кровью залитый. Обомлела. Из полиции вернулась, а мой ненаглядный сиську мамкину сосет. У нее грудь вся в крови. Довольные оба. Глаза осоловевшие, рты открытые. Как будто под наркотой. Стол на кухне кровью залит и пол. Не знаю, что и куда он наливал. Но крови много было. Если бы не Аринка, я бы на себя руки наложила. Только кому она кроме меня нужна будет? Этим больным? Она им вообще никто. Мы же официально-то не расписаны были. Ее кровный отец и вовсе неизвестно где. Он про нее и не помнит уж. Так что свекровь помылась, а я ее кровавые тряпки постирала. Кухню и полы перекисью водорода помыла. И стали мы жить, как прежде. – Елена горько и презрительно улыбнулась.

Кира явственно видела ненависть, брезгливость, отвращение, адресованные себе. Сожаление и полную апатию. Она представляла, что женщина испытывала. Если два сумасшедших катались на эмоциональных волнах от своих кровавых преступлений, получали удовольствие, кайфовали, горевали, готовились к следующему инциденту, то Елена стала невольной соучастницей, даже подельницей. В трезвом уме и здравой памяти она прикрывала убийц.

– На этом убийства не кончились? – спросила Кира.

– Нет. Но я уже думала, как избавиться от всего этого. Как сбежать, – продолжила свою исповедь Елена, снова уставившись в окно. – Еще я боялась, что, если я заберу Арину и уйду, он найдет меня и убьет. Я же свидетельница. Или что-то Аринке сделает. В полицию я идти боялась. Я же тогда, когда он Таню убил, промолчала, знала, а ничего не сказала. Я кровь отмыла. Я соучастница. И я не уходила. Но все время в голове вертелось: что придумать? Потом у Вадима случился приступ. Ночью я проснулась от стонов, хрипов. Он катался по полу, рыдал, скулил, порезал себе вены, натыкал иголок в ноги. Говорил мне, что не может так больше, что хочет нормальную жизнь. Что не может находиться с матерью, что она заставляет его убивать, требует жертву. Он не может сопротивляться. Если он не принесет ей крови, она погибнет. Тогда и он умрет. Она унесет его жизнь с собой. Еще что-то про этих матерей-вершительниц – это из японских книжек. Я потом прочитала. У Дарьи книжку нашла. А он говорил, что она с тьмой борется, а он должен ей помогать. И вообще много разного наговорил. Только он вменяемый был, нормальные глаза, и все понимал. Мы с ним решили уехать в Краснодар, а Дарью в Агое оставить. Когда он не видел мать, он был нормальным человеком, он мог с собой справиться. Мы договорились, что я его защищу от нее. Все разговоры возьму на себя и проявлю твердость, не допущу, чтобы она с ним встретилась. Если она станет манипулировать тем, что у нее инфаркт или иная болезнь, ну значит, так тому и быть. Главное, я не дам ей увидеть Вадима. Тогда он не потеряет голову, может противостоять ей.

Елена замолчала. Надолго. Она смотрела в окно, за ним плясала занавеска-привидение, в глазах женщины, казалось, плыли призраки прошлого. Кире нужно было продолжение исповеди, хотя картину психоза и связки мать-сын она уже оставила.

– Он убил снова? – подсказала она.

– Да. На следующий день я собрала вещи, уволилась из школы, забрала документы Арины. Уезжать готовилась. Вернулась домой, а вся кухня залита кровью, посередине в луже лежит Аринка в обмороке, прямо в крови. Вадим сосет сиську матери, безумный и довольный. Я стояла и думала: я в аду. В кровавом аду. Он же снова кого-то убил, и я вижу кровь. Я практически сама в убийстве участвую. Я поняла, что хорошо это не кончится. Это вообще не кончится. Я так и буду за ними кровищу подтирать. Я же тоже преступница. Дальше только хуже будет. О чем я думаю? Я же не убийца! У меня же дочь. А если следующий раз на ее горле какой-нибудь поясок от моего платья затянут? Что я буду делать? Вытру ее кровь и в петлю полезу? Меня, как обухом по голове огрели. Что же я творю? Аринку я отмыла, привела в чувство, сказала, что ей кошмар приснился. Она поверила. Я ее к соседке отправила. Убирать на кухне я ничего не стала, дождалась, когда они очухаются, и сказала, что вызываю полицию. Что покрывать их не буду. Пусть как хотят, так и решают. Меня посадят, так и ладно. Моя свекровь не на шутку перепугалась, особенно когда лужи крови увидела. – Елена зло улыбнулась.

Кира внимательно наблюдала за женщиной, ту и саму изрядно мотало из одного настроения в другое. Она жила с сумасшедшими убийцами, отмывала кровь, боялась за ребенка, страшилась быть уличенной в пособничестве, ненавидела себя за этот страх, умирала от ужаса и несколько лет глушила в себе чувство вины перед всеми – жертвами, дочерью, несостоявшимся мужем. Такое не проходит бесследно.

– Когда Дарья сама увидела кровь, лужи крови, она очень испугалась. Как будто до этого она не понимала, какую кровь ей на грудь льет Вадим. Сама же требовала жертву, но не представляла, как это выглядит вживую. Она истерила, орала, ругалась, требовала, чтобы я все немедленно отмыла, Вадиму приказывала меня убить. А Вадим уговаривал ее, рыдал, на коленках ползал. В общем, тот еще концерт. Свекровь сама кинулась убирать кровь, ее вырвало. Она потеряла сознание, я подождала, когда очнется, и стала набирать номер телефона полиции. Ей пришлось согласиться на мои условия. Она на меня доверенность подписала, на краснодарскую квартиру, мы к нотариусу сходили, а потом я ее в общину увезла. Куда я ее увезла, Вадиму не сказала. В общине лишних вопросов не задавали, главное, чтобы пребывание было оплачено. Фактически, Дарья даже добровольно туда приехала. А уж когда ее лекарствами обкололи, она и вовсе не сопротивлялась. Два года, даже больше, она сидела на уколах, почти ничего не соображала. Только сына ждала. Я обещала, что он будет приходить, но обманула. Все остальное выполнила честно. Я плачу за нее, приезжаю навещать. Арину привозила один раз. У нее не самая плохая жизнь. Я не сдала ее ни в полицию, ни в психушку. Я продала квартиру и купила две, одну сдаю и оплачиваю ее пребывание. В другой с Аринкой живем. Зря только разрешила ее из медикаментозного транса вывести. Купилась на ее спокойствие и на уговоры сестер. Да и совесть меня мучала, если честно, я же в ее квартире живу. Вроде как, из-за квартиры я ее умалишенной не дала признать. А она за решеткой. Она нормальная, если с сыном не видится. И когда смотришь на нее, кажется, что нормального человека в тюрьме держишь. Сестры мне обещали, что она под присмотром и ни один мужчина к ней на километр не подойдет. Никаких гостей. А обернулось вон как. Вы не поверите мне, я понимаю. Я и сама в это не очень верю. Но она на Вадима даже через расстояние влияние имеет. Он будто зов ее слышит. Слышит и все, мозг выключается, он к ней любыми путями придет. Хоть по небу прилетит. Любую жертву принесет, только бы к груди… приложиться. Сестры ее в сознание привели, вот она очухалась и своего сыночку и позвала.

Кира, действительно, в мистику не верила. Триггером для Вадима послужило что-то другое. Она спросила:

– А Вадим? Как он в психиатрическую клинику попал?

– Вадим в клинику лег сам. Я поначалу еще надеялась, что без Дарьи у нас нормальная жизнь будет. Да, я готова была жить с убийцей. – Елена обняла себя за плечи и грустно улыбнулась. Потом вздернула подбородок и холодным тоном отчеканила: – Я собиралась забыть лужи крови на полу и запах перекиси водорода, который вступает в контакт с биологической жидкостью. Знаете, он пузырится розовенькой пеной, когда оттираешь кровь. Я собиралась забыть про кровавый пояс и два трупа. Про все забыть, лишь бы иметь семью. Лишь бы у нас с Ариной был папа и муж. Но, видимо, цена, которую я заплатила, недостаточна для оплаты семьи. Только за квартиру. – Женщина ссутулилась и потерла плечи, хотя в комнате было жарко. – Вадиму становилось хуже. Он не находил себе места, у него случались панические атаки, перепады настроения, приступы агрессии к себе, ко мне, к Арине. Ему была нужна мать. И я смирилась… Он сам нашел клинику, небольшой, комфортный стационар, мы продали дом в Агое, чтобы услуги врачей клиники оплачивать. Дорого продали. Там место хорошее и дом большой был. Нам в банке фонд сделали. Я этих денег не коснулась. Я, конечно, понимала, что клиника по собственной инициативе его не выпустит, обколет транквилизаторами… Хороший пациент, сумма за пребывание списывается без сложностей и дополнительной суеты. Поначалу еще думала, там его вылечат. Я заберу его, и мы будем жить нормально… А потом, знаете, привыкла. Да, мучала совесть, иногда. Да, я не знакомилась с мужчинами, похоронила мысль о семье и любви, считала, что такая у меня расплата, за эту квартиру, возможность не надрываться на трех работах и растить Арину. Я нужна дочери. Я мать! Это мой крест. Не всем быть женщинами и любимыми. Я мать! В общем, мне было спокойно. Это самое главное. Они сидели по своим хорошим психушкам, а мы с Ариной жили спокойной жизнью.

Кира пожала плечами. Сейчас, это уже не имело значения.

– Вы что-то сделали, – произнесла специалист по психопатологии, сложив очевидные вещи, исключив мистику. – Вы навестили Вадима?

– Вы догадливая, – хмыкнула Лена. – Да, хотя врачи не рекомендовали. Его на прогулку выводили каждый день. Там территория небольшая. И я решила с ним на скамеечке посидеть.

– Он вас узнал? Вы разговаривали? – Кира прикидывала, что стало триггером.

– Нет. Он ни слова мне не сказал. Пустым взглядом посмотрел и все. Но я на него посмотрела, мне спокойнее стало. Он чистый, ухоженный, упитанный. За ним хорошо следят, нормально кормят и ухаживают. Доктор сказал, что он спокойный, общается с другими пациентами. Играет в какие-то настольные игры. Все нормально. И даже лекарств ему дают не много. Он хорошо себя чувствует. Притворялся, наверное, вот и сбежал, когда захотел.

– Вы рассказали ему про мать? – пытала Кира.

– Нет! Я дурная, но не чокнутая! – засмеялась Лена. – Я только на руку ему браслет, что она сделала, намотала. Из бусинок. Но врачи, скорее всего, его сняли. Больным, нельзя иметь при себе веревки и прочие опасные для жизни вещи.

Кира засмеялась. Елена сама принесла семена Вадиму. Шарики Дарьи, действительно, рассыпались как семена и проросли абсолютным злом. Вот он, триггер, после которого Вадим отправился искать путь к матери. Никакой мистики. Объяснять Елене она ничего не стала.

– Вадим Алейников? Вашего мужа зовут Вадим Алейников? – уточнила Кира, хотя давно догадалась, о ком говорит женщина.

Та кивнула, подтверждая.

– Я заеду за вами завтра утром, – пообещала Вергасова. – Вы же собрались к Дарье в общину?

Женщина кивнула.

– Если вы поможете выяснить, как и когда Дарью навещает сын, полиция его задержит, я попрошу, чтобы вам дали возможность подписать дарственную на квартиру, пока Дарье не поставят официальный статус невменяемой психически больной. Проконсультируйтесь с юристом… – пообещала Кира, размышляя уже о своем.

Елена смотрела на Киру удивленно, не веря тому, что она пообещала.

– Что? – Кира пожала плечами. – Ни Вадиму, ни Дарье квартира уже не понадобится. Я постараюсь выбить для вас все, что смогу.

– По закону я соучастница…

– Я не закон, – буркнула Кира, уходя.

Шесть пропущенных от Юнки звонков и два от Самбурова. Уйма сообщений. Как они умудряются ее терять на пустом месте?

– Ну, твоей Елене уже ничего не грозит. Срок давности вышел за те убийства. Больше шести лет прошло. В нынешних убийствах она просто свидетель, – сказал Самбуров после ее рассказа. – Группу захвата из местных ребят возьмем… – рассуждал подполковник. – Вольцева сейчас дерну, подпишу все. К утру буду в Адлере. Кира, не езди в общину, что тебе там делать? Засаду поставим, поймаем и так. Имя есть, портрет есть, ориентировку составим.

– Я же днем. Там полно народу, – упиралась Кира. – Дарья знает, где сын. Елене скажет. А полиция понаедет, и она ничего не скажет. Она впадет в бред, и вы ничего не добьетесь.

Самбуров сопел, молчал тяжело, даже через расстояние, Кира чувствовала, что он встревожен.

Юнку, Кира нашла сидящей у себя под дверью.

– Я испугалась, – проскулила девчонка. – Давай ты не будешь уезжать, не предупредив меня.

– Боюсь, тогда мне придется заниматься только тем, что я буду рассылать всем уведомления о том, куда собралась и где нахожусь. – Кира вскинула одну бровь, выразительно посмотрела на девушку и проследовала в ванную. Она валилась с ног от усталости. Изучать карту из монастыря она сегодня больше не будет. В общем, она больше не нужна.

– Ладно, – надулась Юна. – Ты взрослая и самостоятельная. Но я останусь у тебя на ночь.

Девушка свернулась калачиком на краешке кровати.

– Хорошо, – согласилась Кира, доставая из шкафа второе одеяло. – Кровать большая. Спи.

Калачик из хрупкой и не слишком высокой девушки к середине ночи превратился в звезду с раскиданными по сторонам ногами и руками. Кира смеялась, глядя, как взрослая девушка, которая лопала алкогольные коктейли и соблазнительно улыбалась всем симпатичным парням, попавшимся в поле зрения, совершенно по-детски сопит.

Сама она два или три раза ненадолго засыпала и просыпалась со странным чувством тревоги. Ей виделись лужи крови на деревянном паркете, шипящие розовые пузыри и крупные красные капли, стекающие с конца тканевого пояса на каменный пол.

Солнце еще не высушило влажное приморское утро, и сырость облепляла тело и волосы, когда Кира села в машину и направилась к гостинице Елены.

Она уже знала: что-то случилось. Вергасова не стала ждать времени, на которое они договорились, сразу прошла к ее номеру. Она толкнула дверь, и та открылась. Кира замерла на пороге. Ни беспорядка, ни разбитой посуды, никаких следов борьбы. Даже сумка Елены стояла закрытая и на том же месте, где и вчера, будто женщина не доставала из нее зубную щетку, ночнушку или расческу. Босоножки Елены стояли у двери. Он увел ее босиком или в одноразовых тапочках. Кира присела и подняла с пола прозрачный шарик с заключенным внутри розовым цветком. Еще десяток подобных бусин рассыпались по полу…

– Нам до общины еще часа три. Группу захвата я уже вызвал, ориентировку составляем. Не езди туда, – спокойным, ледяным тоном проговорил подполковник.

– Я подожду вас на входе. У охранника, – соврала Кира.

«Елена пока жива, – прошептала она, нажав кнопку отбоя связи. – Он не успел ее убить. Ему нужно время и усложнение… Усложнение его ритуала. Он будет готовиться. Она должна успеть».

Глава 31

Второй раз попасть в общину «Богоматерь Живоносного источника» оказалось сложнее. Мужичок с берданкой был все так же терпим и любезно позвал главу общины, а вот сестра Марья, завидев Киру, не обрадовалась ей. Но она отперла калитку и вышла к гостье. Большего Кире было и не надо.

– У наших подопечных тихая и спокойная жизнь именно по той причине, что их никто не тревожит извне, – строго произнесла она. – А вы в прошлый раз устроили совершенно напрасный переполох.

Ее осуждающий и призывающий к порядку взгляд не произвел на специалиста по психопатологии никакого впечатления. Так смотрят учителя, врачи районных поликлиник и бабульки на лавочках, создавая впечатление, что знают больше остальных и готовы применять свои знания на деле. Только смотрят. Действий не предполагается вообще.

Кира отмахнулась, обойдя сестру, уверенно зашла на территорию и прошла к горе. Как она и предполагала, Марья с охранником лишь повозмущались, кидаться наперерез и останавливать ее никто не стал.

– В прошлый раз мне следовало перетрясти вашу общину с ног на голову, особенно Дарью, – фыркнула Кира. – Возможно, было бы на два трупа меньше.

– Вы пытаетесь обвинить нас… Внушить нам, что мы в чем-то виноваты? – пролепетала сестра, семеня за Вергасовой.

– Попыталась бы, если бы это имело хоть какой-то смысл, – отрезала Кира. – Кстати, сюда в самое ближайшее время нагрянет полиция с обыском. Народу понабежит, собак понагонят, мигалки… ну, если только сирену не включат. У вас есть больные с фонофобией или мисофонией? Они не выносят звуков. – Мысли девушки метались с одного на другое, она никак не могла остановить безумный круговорот мыслей. Она обернулась к Марье и рассеянно поинтересовалась: – С идиотией? У вас больные идиотией есть? При этом заболевании часто присутствует агрессия на звук, как симптом. Так что готовьте смирительные рубашки, вероятно, психотические инциденты, или, как вы называете, «приступы», случатся у многих ваших подопечных. Не припомню у полиции такого качества, как щепетильность.

– Почему полиция? Зачем здесь полиция? – пробормотала Марья.

Перед Кирой открылся вид на каменные арки общины, на стены, увитые плющом. Она остановилась. Если Вадим приходит с той стороны горы, насквозь, через каменный лабиринт, выход из него может быть где угодно. Он протискивается в небольшую щель, прикрытую буйной зеленью или валуном, пробирается по территории к комнате Дарьи. Кира не видела на стене ничего странного или подозрительного – камень, вьюн, деревянные укрепления и только. Найти лазейку в этой монументальной горе, казалось, невозможно.

Кира стремительно преодолела остатки тропинки, ступени на увитую плющом веранду и спокойно поднялась по лестнице. Марья от нее не отставала, хотя пробежка за молодой, физически активной девушкой давалась ей непросто. Она покраснела и вспотела.

– Почему вы говорите, что к нам едет полиция? Зачем?

– Затем, что сегодня с утра убийца выкрал Елену Асташенкову и где-то удерживает ее силой. Возможно, уже убил, – просто поведала Кира, озираясь вокруг. На что она рассчитывала? Увидеть тайный проход?

Глава общины побледнела, вся краска сошла с ее лица, руки затряслись. Кира хмыкнула на такую реакцию.

– Елена платит за то, чтобы вы охраняли Дарью и не допускали к ней гостей мужского пола. Кстати, она не дочь. – Кира некоторое время пристально смотрела на Марью. – А-а! Никакого удивления. Вы знали! Что ж, в прошлый раз я облажалась. А вы не соблюли условий! – продолжала добивать Кира, игнорируя вопросы женщины. – Сын у нее действительно есть. Эта часть бреда соответствует правде, впрочем, как и некоторые другие. Ее сын Вадим каким-то образом посещает ее. Не знаю, как он проникает сюда, кто его пускает, но он видится с матерью.

– Это невозможно! – Марья мелко и быстро помотала головой. – Здесь ничего не происходит без моего ведома.

Кира снова остановилась и, обернувшись, удостоила главу общины презрительным смиряющим взглядом.

– Возможно. Вы слишком полагались на свою показную внешнюю праведность и благопристойность. Поверьте, люди легко сметают все высокие идеалы, когда им это нужно. Плохо охраняете.

– У нас не тюрьма и не больница для душевнобольных, – с придыханием прошептала Марья.

– А вот сейчас, вы по-настоящему заволновались. Яростно и четко чеканить фразу – это явный признак лжи. – Кира улыбнулась милейшей из своих улыбок. – У вас есть другие объяснения, откуда на вас сыплются пожертвования? Нет? Так я и думала. А у меня есть. Вы держите родственников, которых нельзя сдать в психушку или жалко сдать в богадельню. Родственников тех, кто готов заплатить, а вот ухаживать за ними не хочет или не может.

– Вы говорите возмутительные вещи! Я сейчас действительно вызову полицию! Мы не сторожа! Мы лекари.

– Долго. Долго, Марья, подбираете слова, – выдохнула Кира и прищурясь, уставилась на сестру. – Вы возмущены, ну не так, чтобы очень. Рассержены, но не слишком. Скорее обдумываете, что делать дальше. Не переживайте, я не осуждаю, – отмахнулась Вергасова. – Даже нахожу вашу… вашу… организацию и деятельность весьма полезной. – Кира картинно взмахнула рукой. – Вы дивно, живописно и качественно все организовали. Для родственников вообще супервариант. Содержать психически больного сложно и энергозатратно. Следи, не оставляй одного, как-то объясняй его поведение окружающим. Большая обуза. А тут и воздух, и уход, и вон… труд посильный. Так все здорово и красиво устроено, что никакие угрызения совести не грозят. Сама бы жила и радовалась. Кстати, у вас здесь много мужчин, которые покидают общину свободно и на любое время? Как Ольга, например, ездят в город, – уточнила Кира.

– Не-е. Нет, – неуверенно проблеяла Марья, осмысляя сказанное Кирой. – Из мужчин у нас никто не выходит.

– Точно?

– Абсолютно. Я всех знаю, – кивнула сестра.

Они почти дошли до комнаты Дарьи. На этом этаже царила мертвая тишина. Глухие каменные стены создавали полумрак, и даже пение птиц сюда не доносилось. Кира взялась за ручку двери и повернулась к сестре:

– Скажите, Марья, вы знаете, почему Елена не допускала встречу матери и сына? Почему она не разрешала пускать Вадима к Дарье?

В полутьме коридора было не так хорошо видно, как хотелось бы, но специалист по психопатологии рассмотрела все, что надо. – Нет. Вы не знаете. Вы закрываетесь рукой, опускаете голову. Это стыд. Вам стыдно, что вы не пустили сына к матери, потому что вы не знаете причины, почему им нельзя видеться.

Кира уже открыла рот добавить, что они косвенно виноваты в убийствах, но осеклась. Только женщины, упавшей в обморок, ей тут не хватало.

В ближайшее время здесь появится Самбуров, вероятно, с группой захвата. Так что впечатлений всей общине до скончания века хватит. Это не на ярмарку съездить.

Кира переступила порог кельи Дарьи, мастера по украшениям, и закрыла дверь на замок перед самым носом Марьи.

Женщина сидела к ней лицом, будто ждала. Ладони она зажала между коленей и представляла собой напряженный, вибрирующий комок плоти. Сжатую, дрожащую пружину. Черты лица исказились, взгляд замер. Казалось, вокруг нее даже воздух сделался гуще.

Что заставляет ее так беспокоиться и нервничать? До судорог. Кира замерла на пороге. Происходило что-то странное. Она оглядела комнату, все как и в прошлый раз. Шкаф, кровать, большой стол, ковер на стене, стул и кресло на крутящей ножке, в котором сидела хозяйка комнаты.

Взгляд женщины дернулся, оббежал комнату, остановился на гостье. Кира не видела эмоций, проявляющихся, когда человека узнают. Дарья ее не узнала и не вспомнила.

– Как вы себя чувствуете? – спросила Вергасова, чтобы начать разговор.

– Гулять хочу. Но надо цветы подготовить. – Женщина покосилась на свой рабочий стол. – Но мы можем погулять. Надо позвать Свету, и мы можем погулять. Вы позовете Свету?

– Я бы не хотела уходить отсюда, – Кира развернула стул от стола и поставила в центре комнаты. – Расскажите мне о своем сыне. О Вадиме. Он часто к вам приходит?

Дарья оцепенела, глаза забегали словно безумные. Будто живого человека заперли в статую и оставили только глаза.

– Он не может приходить. Нельзя. Ей не нравится. Она хочет всех погубить. Сама безбожница и всех губит. Я борюсь с тьмой… Она не понимает, – нечленораздельно забубнила Дарья. – Меня сторожат… Не питают… Бросай семена шире. Я взращу…

Мысли в ее больной голове метались. Кира видела почти все – страх, злость, жалость, сожаления, удивление. И ничего не отражалось на лице. Кира никак не могла выстроить базовую линию, по которой определять изменения. Дарья, то замирала, становилась абсолютно оцепеневшей, пугающе неподвижной для живого человека, то суетилась и гримасничала. Слишком подвижная мимика смешивала все в одну кучу. Кира не успевала читать. Впрочем, с психически больными людьми это почти бессмысленно. Но специалист по психологии не желала отказываться от своего оружия уметь читать по лицам.

– Вадим приходил к вам сегодня? – спрашивала Кира.

Дарья отчаянно и резко мотала головой.

– Он приходит к вам. Каждый раз, когда приносит жертву. Приходит приложиться к груди, – настаивала специалист по психопатологии. – Как он приходит?

Дарья мотала головой.

Кира должна была найти подход к женщине. Узнать, как Вадим попадает к ней. Елена должна еще быть жива, ее можно спасти.

Дарья драматично приложила руки к груди. Взгляд женщины дернулся куда-то Кире за спину, девушка обернулась. Комната была пуста, только они вдвоем с Дарьей. Та явно собиралась впасть в истеричный бред и оставить Киру без ответов. Времени совсем мало. Вот-вот сестры общины заявятся. Марья найдет сестру с ключом и приведет сюда.

– Нельзя! Нельзя обрывать листочки и веточки. Нельзя губить цветочки. Все древо иссушить нельзя… Все умрут… Люди перестанут рождаться. Земля перестанет родить… Мать! Мать превыше всего… Капелька по капельке, – Дарья снова посмотрела за спину Кире, ту начинало это раздражать. Усилием воли она не повернулась и не посмотрела, что позади нее.

– Как Вадим попадает сюда? Вы выходите к нему в сад?

– Я не хожу на прогулку одна. Меня всегда охраняют, – голос Дарьи поменялся, стал ниже. А взгляд приобрел осмысленное выражение.

«Она пришла в себя?» – подумала Кира.

– Как-то же он сюда попадает. Он пишет вам, предупреждает, что придет?

– Нет… Не пишет. Он никогда не пишет. Он вообще всегда очень плохо писал. А вот рисовал прекрасно. – Дарья походила на обычного здорового человека. Больше не дрожала, взгляд ее не блуждал по комнате, голос стал спокойным.

– Вы тоже большая мастерица. Он весь в вас. Японской живописи научили вы?

– Всему научила. Породила и научила жить. В ребенка вкладываешь бесконечно, греешь, жертвуешь собой, отдаешь, отдаешь, зная, что никогда ничего не получишь взамен. Он прикладывается к твоей груди и высасывает из тебя силу. Все молоко! Мальчик! Сын! Девочке суждено стать матерью, стать одной из веток. Питать древо жизни. Мальчику нет. Он навсегда останется тем, кто забирает силы и уносит в мир. На дереве держится весь мир. Род человеческий. Такова судьба.

Кира видела перед собой несчастную женщину, которая упивалась своим несчастьем. Женщину, совершившую подвиг в своих глазах и требующую оплаты своих трудов. Мысли Дарьи все равно путались, она то впадала в подобие транса, уходила в себя, то возвращалась в реальность, взгляд становился осмысленным.

– Быть матерью очень сложно. Непомерный труд. Но ты понимаешь, что не зря мучаешься. Мордуешься-мордуешься, но в итоге получится человечек. Сколько листиков на дереве? Столько человек. Каждый листик питается от веточки? А веточка питается из ствола. Если ствол перестанет питать веточки, разве вырастут листики? – Дарья разговаривала сама с собой, на Киру не смотрела. – На земле вырастет трава. Если не растить листочек. Вырастет сорняк! Сорняк не человек. Я ухаживала. Я растила.

– Вадим же любит вас. Всегда был рядом с вами. Каким был Вадим? Он много болел? Нуждался в вашей защите? – спросила Кира, чтобы сменить тему и, возможно, опять вернуть Дарью в реальность.

– Он был странным ребенком. Он наливал лимонад в стакан не столько, сколько в тот помещалось, а все, что есть в бутылке, через край стакана. Он забивался в уголок и часами мог играть с одним кубиком. Он не любил других детей. А они не любили его. Он задыхался, если я отходила далеко от него. Он не понимал, как устроен этот мир. Я учила его.

У Киры мелькнула догадка. «У Вадима, возможно, признаки аутизма. Тридцать пять лет назад этот диагноз, наверное, не часто ставили. Еще не было статистики и способов диагностики. Или…»

– Вы лечили его сами! Вы не дали поставить ему диагноз!

– Перечеркнуть ему всю жизнь? И себе? – Дарья посмотрела на Киру насмешливо и с неприязнью. – Я выходила его. Я объясняла ему простые вещи, как растет трава, почему колышутся деревья, почему одна щека в тени и прохладная, а вторая на солнышке и теплая. Я была всем его миром. Он держался за меня как за ту самую тряпочку. Знаете, малышам дают тряпочку. Когда новорожденного купают, в первые дни он очень боится. Все незнакомое, непонятное. Аж трясется, как боится. Надо дать ему тряпочку, марлечку или носовой платок в ручки. Он вцепится и будет за нее держаться. А сам трястись перестанет. Успокоится. Вот так сын за меня держался. Я была для него всем миром. Если вы, когда-нибудь испытаете чувство, что для кого-то вы весь мир, вы не сможете от этого отказаться.

Женщина посмотрела на Киру взглядом превосходства, знания всех секретов, исключительности и господства. Кира оторопела.

– Он не оплатил ваши мучения? Не оплатил ваш подвиг? – спросила она. – Он предал? Женился и родил ребенка?

– Сначала родился ребенок, а потом он женился. Поэтому он и женился. Девочка. Ее надо было растить, а сил ни у кого не было. Я могла вырастить, но мне тоже нужны были силы.

– Девочка? Дочь, которая родилась у Вадима, – это Арина?

– Я не помню. Такая же, как мой сын. Я видела в ней его отражение. Она ничего не понимала. Я раздавала ей силу, учила, снова объясняла про солнце и ветер. Но она девочка! Это все бессмысленно. Без сына я не могла. Еще эта невестка малахольная под ногами крутилась, подслушивала, подглядывала, теребила его постоянно. Забирала все силы, что я давала.

– Вы не поладили с Еленой? – подсказала Кира, часть истории, которую она знала.

– Я не поладила с ним. Он рвал нашу связь. Он рвал то, что его держало на этой земле. То, что я выстраивала годами. Я выплеснула себя всю, чтобы удержать эту связь. Я придавила себя к земле такой горой камней, чтобы удержать его. Что он решил, что меня не стало. Осталась моя могила. Он держался за нее, и это его спасло. Он опомнился. Он все осознал. Но за все ошибки приходится платить. Мало просто не разорвать связь, ее надо поддерживать, ее надо выхаживать. Я одна как ствол дерева. Я держу всех матерей, а те держат своих детей. Все на мне одной. Люди не боятся грозы, не страшатся жара солнца, могут спрятаться от камнепада, но разорвать то, что держится на крови и боли, нельзя. Я стала слаба. Так много детей пытается порвать нить. Цивилизация! – презрительно выплюнула она. – Если дереву не хватает сил держать ветки, порождать семена, приходится обрубать сухие или гнилые ветки, тех, что обломились. Где листики завяли. Они уже не зацветут. Я говорю ему – руби! Руби сам, пока нас не иссушили под корень.

Кира кивнула. Она почти засмеялась. Наверное, психиатры с трудом сдерживают смех, когда к ним приводят очередного Иисуса, приносящего себя в жертву ради человечества, или еще какого спасителя и борца за добро против зла. Она где-то читала, что в период после выхода Дозоров, Лукьяненко, психушки наводняли иные, стоящие на стражи тьмы и света. А у нее древо рода. Дарья нашла объяснение своей безумной привязанности к сыну. Объяснила, почему болезненное желание опекать, ограничивать, контролировать, благо, героическое и самоотверженное. Самая разная информация, которую она встречала в своей жизни, удачно и правильно, словно кирпичик к кирпичику, ложилась в этот ряд. И культ Вершительниц, и дерево в японском стиле, украшения – семена, которые она разбрасывала по свету. Все казалось подтверждением верности избранного пути.

Специалист по психопатологии смотрела на Дарью, которая принялась раскачиваться из стороны в сторону. Психоз снова набирал силу. Но Кира была уверена, Дарья осознавала происходящее. Знала и понимала, что ее сын убивает женщин в угоду выдуманному ей культу.

– Когда к вам приходит Вадим? – спросила Кира. – Сегодня придет?

– Как ветку гнилую обрубит, так придет, – прошептала Дарья.

Кира подошла к женщине вплотную, прижала ее плечи к спинке кресла, а кресло к столу, чтобы заблокировать колесики. Дарья не могла пошевелиться. Но дернулась едва заметно. Кира удовлетворенно заметила в ее глазах страх. Ну надо же, чудовища испытывают человеческие чувства.

Впрочем, Вергасова не обольщалась. Это всего лишь один из симптомов болезни. Резкие перепады настроения и скачки самых разных эмоций.

– Вадим похитил Елену. Если он убьет ее, вы останетесь без помощи. Может, ваш сын и питает дерево рода, кровью и болью, но конкретно за ваше пребывание здесь платит Елена. Бесплатно вас тут держать не станут. И с нормальными людьми не оставят. Вы опасны для общества. Вам светит государственная психушка, состояние овоща, обколотого галоперидолом и феназепамом, и уж точно, семян своих, вы оттуда не поразбрасываете, – жестко проговорила Вергасова, глядя прямо в глаза Дарье.

Она допускала, что бросает слова в никуда. «Психи удобно устроились, – подумала Кира. – Прикрылся болезнью, и твори, что хочешь. Впрочем, в психушке церемониться не станут».

Она отпустила Дарью, выпрямилась и отошла от женщины. С ее стола она взяла крошечного паучка из проволоки. Тонкого, изящно исполненного, еще не заключенного в шар из воска. Повертела в руках.

Дарья быстро моргала, хмурилась, жевала губы. Кира презрительно хмыкнула, видя, что до женщины стало доходить. Даже безумное сознание иногда отлично соображает, чем может закончиться его безумие.

– Где Елена? Когда придет ваш сын? – спросила Кира.

– Нет… Не знаю. Почему Елена? – пробормотала Дарья. – Зачем Елена… Так много веток. Листьев.

Дарья снова и снова кидала взгляд на противоположную стену, хотя Кира давно не сидела на стуле, на пути у этого взгляда. Что она там высматривает? Вергасова напряглась. Таким взглядом просят о поддержке, задают вопрос, ищут одобрения. Дверь в комнату находилась на левой стене, если она ждала, что придут сестры, то смотрела не туда, куда следовало бы смотреть. Те, кстати, похоже, приближались. Из коридора доносились голоса. Кира не хотела оказаться в центре разборок, криков и воплей. Явление Самбурова сейчас было бы как нельзя кстати. Время перевалило за полдень, он вот-вот должен заявиться.

– Меня надо спасать! – четко и ясно произнесла Дарья.

– А-а! – хмыкнула Кира.

Ковер, висевший на стене, которую Вергасова разглядывала, шелохнулся. Нижний край едва заметно приподнялся. Окно в комнате было раскрыто, но ни малейшего дуновения ветерка не ощущалось. Кира замерла. Какая-то смутная догадка мелькнула в ее голове. Догадка, которая не сразу обрела форму и смысл. Она завороженно сделала шаг вперед. Из ее рук неожиданно выпал паучок, про которого она забыла. Девушка поймала его на лету, слегка смяв и отломив проволочную ногу.

– Нельзя убивать животных! Нельзя отрывать птицам крылья! Нельзя топить котят в гудроне! – завизжала Дарья и кинулась на Киру. Та отскочила. Женщина качнулась и плюхнулась на пол. Дверь распахнулась. Сестры наконец ворвались к ним.

– Как вам не стыдно, бить беспомощную женщину! – заорала Ольга, кинувшись поднимать Дарью. Та уже билась в истерике, трясясь всем телом и отталкивая сестру.

«Вадим еще и живодер», – рассеянно подумала специалист по психопатологии. Про энурез Дарья говорила. Кира никак не могла вспомнить третий признак триады Макдональда[26]. Все ее мысли сосредоточились на ковре, висящем на стене. Он казался живым хищником, который готовился напасть.

В келью вбежали сестра Марья и еще какая-то женщина. Они схватили дергающуюся Дарью, перетащили в кровать.

Кира не обращала внимания на кутерьму у себя за спиной. Она не сводила взгляда с ковра. Теперь она разглядела на полу на коврике из сизаля следы из розового песка. Они были мокрые, хотя частично уже подсохли. Девушка присела и присмотрелась внимательнее. Как же она сразу не заметила. Этот песок принесли на подошве. На подошве кроссовок с параллельными линиями, а на Дарье были туфли с почти гладкой, в мелкую крапинку подошвой и чистые. Да и размер следов больше. Следы шли не от двери, не оттуда, где стояла она, а от стенки. Не из воздуха же возник посетитель! И вода. Тот, кто натоптал, ходил где-то, где было сыро. А где может быть сыро в такую изнывающую жару? В пещере! Кира уже держалась за бахрому висящего на стене ковра.

Картинки мелькали перед глазами с невероятной скоростью. Она ведь, как и Самбуров, до конца не поверила, просто не могла представить, что ход, с другой стороны горы, насквозь возможен. Невероятно. Вадим действительно искал план лабиринта. Нашел и унес, потому Кира обнаружила только план раскопок песчаника и рисунок ворот, входа в лабиринт. Кира на секунду замерла, разглядывая картинку на старом ковре. Она предположила, что Вадим может приходить на территорию монастыря, минуя охранника и ворота. Но то, что он приходил непосредственно к матери в комнату. Немыслимо!

Она вытащила из кармана телефон и не глядя набрала номер.

Его бархатное и усталое «Да» она услышал одновременно с легким шуршанием ковра, который отодвинула со стены.

– Тут проход в гору. Из общины есть тайные лазы внутрь горы. Похоже, действительно сюда можно прийти с той стороны горы. Он приходит к ней в общину! Не могу поверить! – Перед Кирой темнела дыра в недра горы. Каменный коридор в пещеру. Повеяло прохладой и запахом мокрого камня, плесени, стоячей воды. Она смотрела словно завороженная и не знала, что еще сказать Григорию.

– Я думаю, Елена может быть там, в горном лабиринте. Он украл ее и убил… Собирается убить в пещере. Как продолжение развития психоза. Усложнение действий. Путь к древу, залитый кровью и усеянный костями. – Она не готова была сейчас рассуждать об этом. Мысли Вергасовой путались. – У меня нет фонаря. От мобильника свет тонет… во тьме… – пролепетала она.

– Не смей туда ходить! – заорал Самбуров в телефон. – Мы уже на подъезде. Спустись к охраннику и жди.

Кира могла поручиться, что он не понял ничего, из того, что она сказала. Про древо жизни надо объяснять.

– Не пойду, – прошептала она, не веря сама себе. Ее невероятно манила эта темнота. Казалось, она уже вытекла из пещеры и впиталась в ее тело. Кира неловко шаркнула ногой, переступила на месте, сдерживаясь, и оставаясь в комнате.

Позади нее ворочались тела, кто-то сдавленно вскрикивал и всхлипывал, что-то глухо упало или стукнулось об стенку. Сестры никак не могли справиться с Дарьей? Кира не оборачивалась. Не могла.

– Хорошо, – согласилась Кира. – Я жду тебя. Вы далеко?

Ответ Самбурова она уже не услышала. Что-то тяжелое ударило ее по затылку, и густой тяжелый мрак из пещеры, казалось, полился в голову. Тьма накрыла ее. Дарья не справилась с тьмой. Она все затопила.

Глава 32

Проснулась Кира оттого, что замерзала. Вот оно, краснодарское лето. С открытым окном спать невыносимо жарко. Ночь не приносит долгожданной прохлады и стены за день прогреваются так сильно, что всю ночь только отдают тепло. А под кондиционером к утру становится холодно. Даже нос замерз. Где ее одеяло? Она дернула рукой и поняла, что связана. Сознание вернулось. Обрывками всплывали воспоминания о последних событиях. Вокруг царила непроглядная тьма, холодная и каменная.

Черт! Она все-таки оказалась в пещере. Она попыталась сесть. На лицо посыпались крошки, травинки, еще что-то. Наверное, паучки. Хорошо, что в темноте она этого не видела. Места вокруг нее хватало. Она сидела, и даже нащупала спиной неровную каменную стену.

Болел затылок, боль разливалась по всей голове и гудела, давила сверху. Еще больно вывернулся локоть, а связанные за спиной руки нарушали равновесие. Подмерзла задница, прижатая к камню, и плечо.

«Не сиди на камне, простынешь, детей не будет», – услышала она голос своей тетки из детства. Видимо, на это проклятие обречены все девочки всех времен.

Она сдула с лица мусор, стараясь не сосредотачиваться на чувстве, что по лбу кто-то ползет, и подумала, что не боится. Страха не было. Он пропал. Страх замкнутого пространства, земляной и каменной ловушки. Она так и не поняла, какой урок, наконец, извлекла и усвоила. Жизнь же непременно преподносит урок, если хочет что-то объяснить. И повторяет урок до полного усвоения материала. Вот она либо усвоила, либо привыкла. Ее скорее переполняло раздражение, чем страх. Во всяком случае, мысль о том, как она будет объясняться с Самбуровым, почему оказалась в этой пещере, сейчас ее волновала больше. Может, она успеет выбраться отсюда до его приезда? Вряд ли, ее оттащили далеко. Для того чтобы ее не нашли, оттащить надо подальше.

Не нашли? Ерунда! Самбуров гору перекопает, а ее вытащит.

Пожалуй, стоило ему помочь.

Она подергала руками. Связана плотно, похоже веревкой, не тонким пластиковым хомутом, но все равно не вывернуться.

– Ладно, попробуем по-другому, – решила Вергасова.

Убийца не рассчитывал, что жертва окажется гибкой и физически развитой. Еще немного непропорциональной, но это уже нюансы.

– А нечего было связываться с танцовщицами, – буркнула она и добавила: – Главное – хорошо раскрытый грудной отдел.

Она не думала о том, какую судьбу приготовил ей убийца. Просто собирался оставить здесь или пополнить ею коллекцию жертв древу рода. Она даже не была уверена, что огрел ее по голове и затащил сюда Вадим. Возможно, Дарья сама. Кира не видела напавшего на нее человека.

А сейчас ей и вовсе было не до этого.

Она максимально отвела руки назад и вниз, насколько смогла развернула плечи, уперлась в землю ладонями, почувствовала острые мелкие камушки. Ничего страшного, руки можно будет отряхнуть и намазать чем-нибудь царапины, потом. Кира приподняла таз вверх и подалась им назад.

– Вот задницу раскормила, – ворчала на себя Вергасова, егозя по каменному полу. Она до боли и натяжения кожи о веревку развела запястья, помогая себе, но зад через кольцо рук пролезал плохо. Они с девчонками из студии уже проделывали подобное однажды на спор. У трех из шести получилось. У нее тоже. И сейчас получится. – Здорово будет, если выпутаться мне помешает собственная задница.

Хоть и с неимоверным трудом, содрав руки до ссадин, стараясь увеличить петлю и об камни на полу, но она пролезла. Осторожно, чтобы не вывернуть плечи, Кира перевела руки под коленями, под ступнями и вперед. Пошевелила плечами. Все-таки потянула, но не смертельно. Запястья саднило, содрала она их сильно. Пошевелила пальцами, прогоняя онемение, поднесла руки к лицу, потерлась о них и веревку щекой. Точно, веревка. А значит, ее можно развязать. Кира принялась ощупывать переплетение, насколько доставала пальцами, губами, щекой. Нашла узел, потянула в одну сторону зубами, потом пошатала, потеребила, потянула в другую, узел слабел.

Сколько у нее ушло на это времени, в темноте оценить было сложно. Но Кира Вергасова освободилась. Она ощупала землю рядом, каменную стену, сырую и местами скользкую. Пахло плесенью и мокрым камнем. Девушка смогла встать в полный рост.

«Интересно, почему он меня не убил? Собирался дождаться, когда я умру здесь сама? Для этого связанных рук и ног маловато. Надо было приковать, что ли, – рассуждала Вергасова. – Может, собирается вернуться и осуществить свой ритуал с шарфом и рисунками?» Теперь она точно знала, что ее догадка верна. У него нет желания убивать, он осуществляет ритуал. Убивает жертву перед приходом к матери. Питает древо жизни, чтобы оно благосклонно позволило приложиться к груди. Кира вздохнула. Ход, по которому она шла, был узким и низеньким. Она почти скребла головой потолок и едва проходила в ширину. Довольно душно, никак не получалось вздохнуть полной грудью.

Она выставила руку вперед, другой, коснулась потолка над головой, доказывая своему сознанию, что даже в узком коридоре ей есть куда двигаться. Она не в каменном мешке, она может шевелиться. Даже идти.

Вот какого черта она постоянно оказывается в замкнутом пространстве? В могиле, в пещере, в норе? Где-то на роду, что ли, ей написано?

«Ну, и что нужно делать, чтобы подобное перестало с ней случаться?»

«Надо перестать лезть куда не надо!» – услышала она, как наяву, недовольный голос Самбурова.

«Надо! – вела с ним мысленный диалог Кира и не спорила. – Но не было технической возможности».

Кира ступала крошечными шажками, держа одну руку на левой стене, другую – впереди себя. Если убийца ее принес сюда, значит, отсюда можно выбраться. Вопрос времени. Никакого смысла впадать в панику. Она выберется. Ее ищут. Значит, найдут. Пару раз она шаркнула головой о потолок. Пришлось сильно наклониться, чтобы пролезть. Сейчас у нее болели плечи, коленка, локоть. Он тащил ее этим же коридором, и она задевала стены, ставила синяки и царапины. Поэтому и чувствует себя, словно побитая.

Внезапно левая рука потеряла опору. Кира замерла. Стена ушла влево. С другой стороны стена ушла вправо. Она вышла в другой коридор. На стенах что-то слабо, изредка мерцало. Не свет. Кира припомнила, что светиться может кальцит, флюорисцирующий минерал, но, кажется, он очень редкий. Еще есть какие-то светляки и грибы, кажется, мох тоже светится.

– С ума сойти, Вергасова, сколько мусора у тебя в голове! – прошептала она. В какую сторону идти?

И в абсолютной кромешной темноте она свернула наугад – направо. Проход стал шире. Шла она крошечными шажками, больше всего Кира боялась обрыва. Дорожки, туннели, коридоры, еще куда ни шло. Но оказаться над обрывом, в темноте, совсем не хотелось. Лабиринт наполняли какие-то шорохи. Кира старалась не прислушиваться. Журчала вода.

Вергасова видела в кино, как доблестные герои прыгали в поток со словами «если вода течет, значит и мы с ней выплывем наружу». В жизни, она не хотела на это рассчитывать. Мало ли куда течет вода и по каким препятствиям. По закону жанра хорошие герои всегда остаются в живых. В жизни подобного исхода гарантировать никто не мог. Хороший ли она герой?

Откуда-то проникал свет. Она стала различать свою руку и даже стены. До нее донесся шум возни и мычание, кто-то пытался кричать с забитым ртом. Кира замерла. Потом двинулась вперед. Ее шаги стали еще тише и медленнее. Хорошо, что она в кроссовках, а не в босоножках. Она, почти не дыша, прошла несколько шагов. Свет лился из-за угла. Вадим. Больше здесь быть некому. Вряд ли внутрь горы возят экскурсии. А мычит связанная Елена. Убийца с ней, иначе не было бы света. У нее нет ни оружия, ни электрошокера, ничего тяжелого, даже камня. Она присела и пошарила рукой по полу, всмотрелась. Камень она нашла, тяжеленький, но будет ли у нее возможность шибануть Вадима по башке? Может, тихо последовать за ним и выйти. А если он сбежит? Да и хрен с ним. Пусть Самбуров его ловит. Имя есть, портрет наверняка тоже. Но у него фонарь, он пойдет гораздо быстрее, беззвучно за ним не побегаешь. Свет стал еще ярче, он дребезжал и метался. Человек, который держал источник света, что-то делал, шевелился. Кира дошла до границы, откуда шел свет. Замерла и выглянула. Фигура, одетая в черное, с фонариком на голове возилась над связанным телом. То ворочалось и мычало. Елена. Пока еще живая. Еще одно тело лежало, прислоненное к стене полусидя. Это не шевелилось, голова неестественно откинута, ноги странно согнуты. Скорее всего, мертвое. Она узнала серое платье сестер общины.

– Я не могу тебя отпустить. Я буду приходить к тебе сюда, – шипел мужчина. Ему мычали в ответ. – Если я найду способ… Она погибла. Все погибло. Сейчас умрет весь мир. Только здесь сохранится жизнь.

Мужчина всхлипнул, потом прикрыл лицо руками.

Удивительно, чудовище плакало.

– Она умерла! Она умерла! Ты не такая, ты не можешь быть смыслом. Я приведу сюда Арину, она сможет.

Услышав имя дочери и судьбу, которая ей грозила, Елена завопила изо всех сил, даже умудрилась ударить Вадима связанными ногами.

Другой возможности может не оказаться. Кира шагнула вперед и опустила камень на голову с фонариком. Мужчина глухо крякнул. Луч взметнулся по стене и замер на потолке. Вадим лежал на полу.

Жаль, что она бросила веревки, которыми он связывал ее.

Кира кинулась к Елене, возиться с руками за спиной не стала, развязала ноги, потом перевалила мужское тело на живот, связала Вадиму руки. Затем развязала Елене руки и освободившейся веревкой, еще, основательно, связала мужчину.

Лена потрогала пульс сестры, оказавшейся Марьей, пожала плечами.

– Не знаю, жива вроде.

На лице у сестры виднелись кровоподтеки, наползал синяк. Видимо, ее ударили по голове. Ручьем кровь ниоткуда не текла, так что перевязывать было нечего. Еще что они могли рассмотреть в полутьме?

Они смотрели друг на друга, тащить на себе даже маленькую и хрупкую женщину невозможно. Еще непонятно, сколько им идти и как они отсюда выберутся.

Кира и Елена обыскали Вадима. Ничего полезного, кроме ножа, в его рюкзаке они не нашли. А вот прикрепленная к поясу петля с висящей на ней пластиковой бобиной оказалась интересной. Кира повертела в руках диковинку. Она знала про такие, но никогда не видела воочию. Между двух пластиковых дисков было намотано огромное количество тонкой магнитной ленты.

– Это кассета от катушечного магнитофона. Совсем старая, – определила Лена. – Где он только ее взял?

– Он дорогу ею помечает, – поняла Кира. – Лента вытягивается, но сразу не рвется и ее много. Нить Ариадны. Они привязали конец ленты к ноге сестры Марьи. Когда выберутся, смогут вернуться за ней или прислать кого-нибудь.

Вадим начал сопеть и кряхтеть, приходил в себя. Когда он наконец очнулся, у него уже были связаны ноги, так что между ними оставалась веревка на маленький шаг, а через грудь и шею проходило подобие шлейки.

– Поднимайся! Пора на выход! – скомандовала Кира.

Он не метал на них злобные взгляды и не дергался, только щурился от направленного на него света. Повязку на голову с фонарем они у него, конечно, отобрали. Его взгляд замер, не глядя на женщин. Он потряс головой.

– Она умерла. Все умрет.

– Не дождешься, у меня еще свадьба, – буркнула Кира.

Потом она кое-что вспомнила, присела рядом с ним на корточки.

– Твоя мать мертва, дерево рода мертво и больше не принесет ни одного семени. А ты проведешь долгие годы в тюрьме. Без нее. – Кира медленно подбирала слова. – Каждый свой уродский день из тех, что у тебя остались, ты будешь жалеть, что убил женщин. Олесю, Наталью и Маргариту. Ты будешь просыпаться по утрам и жалеть о том, что сделал. Навсегда без своей сумасшедшей матери.

Кира внимательно вгляделась в лицо убийцы и убедилась:

– Хорошо. Ты будешь жалеть, – удовлетворенно заметила она.

Он смотрел на нее удивленно и жалостливо.

– Ты шарахнула меня по башке! – возмущенно прошептал он. – Ты шарахнула меня по башке!

– А ты думал, я завизжу и упаду в обморок от одной мысли, что ты маньяк-убийца? – презрительно поинтересовалась Вергасова. – Милый, ты у меня не первый маньяк! Я скоро вас не только исподтишка дубасить смогу, но и просто отстреливать, рука не дрогнет. Поднимайся! Я твердо намерена отсюда выйти, – заявила Кира. – Давай! Побудешь моим навигатором. Не все же над невинными жертвами издеваться.

– Ты не выйдешь. Я сотню раз ходил по этому лабиринту, изучал ходы и коридоры. Долгие месяцы. Изучал и повторял маршруты. Лабиринт огромен. Я ходил по ленте с картой, специально запоминал. Но все равно пришлось наставить меток. Не помню всех поворотов. А ты хочешь выйти просто так?

– Я пойду по ускоренной программе. Сам выведешь, – пугающе дружелюбно улыбнулась Кира.

– Не поведу. Я готов сдохнуть в этом лабиринте, мне все равно жизнь больше не нужна. Мне тут хорошо.

– А мне нет, – отозвалась Кира. – Я боюсь закрытых пространств. И меня Самбуров убьет, если со мной что-то случится. – Она хихикнула над собственной шуткой.

В полутьме Кира не заметила подозрительного взгляда, который кинула на нее Елена.

Девушка подняла Вадима рывком за шлейку. Тот послушно встал.

– Мы идем к выходу, – распорядилась она и пристально посмотрела ему в глаза. – И помни, как хладнокровно я шарахнула тебя по башке, с тем же спокойствием ткну в тебя нож.

– Ты хочешь к выходу? – мерзко улыбнулся Вадим. – Или в карьер, который раскопали монахи, добывая камень? Или к колодцу? Здесь есть такой, не знаю куда ведет. Ублиет. Слышали? – ухмыльнулся Вадим.

– Слышали! – заверила Кира. – Ты, главное, топай и помни про нож у тебя за спиной.

– Ты не разберешься в метках.

– Мне и не надо. – Взгляд Киры стал жестче. – Главное, чтобы ты мог отсюда выйти. Надеюсь, ты хорошо выучил план.

Она толкнула его вперед.

– Направо-налево? – спросила она Вадима на первом перекрестке и крепко сжала его запястье.

Веревку на его руки они намотали почти до локтя, а вот запястья оставили свободными. Они были нужны Кире, чтобы прощупывать пульс.

– Налево, – зло прошипел Вадим.

Кира на мгновение задумалась, осветила его лицо фонариком.

– Пошли, налево, – скомандовала она Елене и через пару шагов добавила: – Точно, налево. – Кира засмеялась. – Думал, я по принципу «наоборот» пойду? Ты меня недооцениваешь.

На следующей развилке Вадим молчал. Кира осветила стены со словами:

– Ищи свою метку.

Мужчина обвел пространство глазами, но не произнес ни звука.

Кира провела его на пару шагов в одну сторону, потом в другую.

– Туда, – решила она.

Удивление во взгляде Вадима разглядела даже Лена.

– Похоже, мы, действительно, выйдем, – выдохнула она.

– Выйдем! – уверенно буркнула специалист по психопатологии.

Она снова положила пальцы на запястье Вадима и подтолкнула его коленом под зад.

– Пошли.

Под его угрюмым обозленным взором они сворачивали и проходили прямо, разворачивались и шли обратно, если Кире вдруг что-то не нравилось, и она умудрялась разглядеть какие-то микродвижения на его лице или почувствовать изменения в пульсе.

– Для психически больного с притупленным восприятием ты очень ярко реагируешь, – радовалась Вергасова.

Путь оказался длинным. Он явно не тащил ее здесь, когда огрел в келье матери. Значит, ведет на ту сторону горы. Скорее всего, рассчитывает сбежать. Они двигались медленно. Даже присели передохнуть, когда Кира заметила в каменной стене железную скобу, на которую можно было намотать веревку. У нее ломило запястья, так крепко она сжимала концы веревки. От напряжения болела голова. Фонарик тускнел. Батарейка садилась. Что она будет делать, когда свет погаснет, она пока не придумала.

Они миновали еще несколько развилок, когда свет почти совсем потух. По стенам ползли зловещие тени. Лампочка мигнула и погасла. Кира ойкнула… Ударилась о стенку. Вскрикнула Елена. Вадим сильно толкнул их обеих на камень. Кира ударилась головой, почувствовала, как веревка выскальзывает из ладоней, обжигая и садня. Она вслепую махнула ножом, даже задела его. Убийца охнул. Но она свалилась на коленки, потеряв равновесие. Донесся звук шаркающих шагов. Прошло немного времени, и все стихло. Казалось, он шагнул в сторону и растаял во мраке. Их снова окружила непроглядная тьма.

– Ты как? – спросила Елена.

– Нормально. Ударилась, но жить буду. – Кира осторожно поднялась с колен. Аккуратно потерла о платье саднящие ладони, о коленях постаралась не думать. Что-то щекочущее ползло по ноге. Кира наклонилась и потерла голень. Пощупала и засмеялась.

– Он на привязи, – произнесла она. – У него на поясе кассета от магнитофона, он забыл про нее. Она разматывается.

– Даже если вспомнит, кусок лабиринта мы еще пройдем.

И они пошли. Медленно и долго, но они шли дальше и остаток пути становился короче. Путеводная нить все-таки оборвалась. Вадим вспомнил про катушку, оторвал хвост, или лента просто порвалась, задев об острый камень.

– Сколько еще поворотов, где мы можем свернуть не туда? – спросила Елена.

– Долго уже бродим, выход не должен быть далеко, – ответила Кира, вложив в голос побольше уверенности.

Первый перекресток оказался узким, плечи задевали стены, но зато стало светлее. Кира и Елена замерли в нерешительности. Предстояло сделать выбор. До них донеслись голоса.

– Люди, – вскрикнули они хором.

– Кажется, прямо, – Кира шагнула вперед, еще и еще.

Становилось светлее и светлее. Она уперлась в большой камень, ее ослепило, она оттолкнулась от прохладной поверхности рукой, вслепую шагнула влево.

Чьи-то руки сгребли ее в охапку. Еще ничего не видя, ослепленная солнцем с непривычки, она почувствовала запах парфюма Самбурова, прижалась к Григорию.

– Твою мать! – донеся знакомый, горячо любимый голос.

Из глаз Киры полились слезы.

Как сквозь туман она услышала шуршание рации и спокойное:

– Она вышла. Сворачивайтесь.

– Я нашел этот чертов вход! – ответил Володя. – За ковром, зараза! Прям в комнате!

– Не-а, не сворачивайтесь, – пролепетала Кира, размазывая грязь, слезы и кровь с ободранных рук по его голубой полицейской рубашке. – Там Марья внутри. Может, даже живая.

Сквозь яркий свет, перед Кирой наконец проступила узкая тропа, огибающая гору, здоровый камень, который скрывал проход в лабиринт, куча людей в бронежилетах, которым было тесно на склоне горы, скорчившийся на земле убийца и бесконечное небо.

Кира уткнулась носом в грудь Григория.

– Давай поженимся девятнадцатого октября, – предложила она.

– Подходит, – он прижал ее голову к себе.

Глава 33

С горы оказалось не так просто спуститься. Но скалолазы из МЧС уже успели установить мостки и веревочные лестницы для спуска. Когда группа захвата поднималась вверх, сотрудникам пришлось ползти по канату. Искать сестру Марью осталась Елена с группой ребят в форме МЧС.

– Мой котик! – Юнка обняла Киру одной рукой, едва та залезла в машину. Вторая ее рука была пристегнута наручниками к рулю. – Это я нашла им вход! Я нашла вход в пещеру. По той карте, что ты оставила в отеле. Я нашла! А он не взял меня с собой, к рулю пристегнул!

– Не переживай, – утешила девушку Кира. – Они и сами не успели в лабиринте погулять. Я раньше вышла.

Они смотрели, как местная полиция грузит Вадима Алейникова, серийного убийцу, в специализированную машину для дальнейшей транспортировки в Краснодар. Взгляд убийцы ничего не выражал. Мимоходом скользил по присутствующим, один раз ненадолго задержался на Кире. Ни ненависти, ни злобы. Жизнь ушла. Его дерево жизни было мертво. Щелкнули наручники, перестегнутые к поручню, хлопнула дверь.

– Дарья мертва. Инфаркт. Увидела, как Вадим перерезал горло Ольге, и, видимо, не вынесла… Тебя и Марью он утащил в лабиринт. Елену привел до этого, с этой стороны, – сопоставлял факты Самбуров, тщательно объезжая ямы по пути в общину.

Володя с группой ждал там.

– Он сидел в шкафу. Когда я пришла к Дарье, он уже был в комнате. Вылез, когда сестры стали мать связывать.

– В общине Володя и местные ребята замучались вход искать, – признался Самбуров. – Там полгоры вьюном покрыто, все поднимали, каждую комнату обыскали. Наша карта, которую у тебя в номере забрали, не ведет куда-то конкретно на стороне монастыря. Там вход обозначен рисунком. Непонятно, что имели в виду.

– Там вход из комнаты матери, – пробормотала Кира, только сейчас поняв, что не сказала об этом Самбурову, когда звонила. Она нашла лаз, и это казалось таким очевидным, таким понятным, она была ошарашена находкой и не сообщила никаких подробностей.

– Зато с этой стороны я нашла им координаты. На твоей карте, из монастыря, там цифры есть полустертые, я сразу поняла, что это широта и долгота, – верещала Юнка, то и дело кидающаяся обнимать Киру. Ее лицо было залито слезами, она периодически шмыгала носом. – С ума сойти, как я перепугалась. Чуть удар не хватил. Все, как ты говоришь, сначала дело, остро и быстро соображаешь, а потом накатывает паника, и я только плакала, ничего не понимала.

Кира не помнила, когда она такое говорила.

– Не переживай, я не могу погибнуть от рук какого-то недоразвитого маньяка, пока твой брат на мне не женится, – засмеялась Кира. В зеркале заднего вида она ловила тревожный взгляд Григория, в котором постепенно рассеивался страх.

– МЧС-ники местного проводника-охотника привели, он поломанные ветки нашел, следы, колышки, вбитые на горе. Нормально помог нам, – вставил Самбуров.

– Там цифры почти полустертые. Я вручную подобрала, – продолжала Юнка. – У меня двадцать семь пар цифр получилось. Я все координаты перебрала, на навигаторе отмечала. Все непонятно выходило, и только одна пара прям на горе получалась. Сейчас все-таки совсем другие возможности. Навигатор – это вещь!

– Навигатор, – хмыкнула Кира.

– Приветствую, Кира Даниловна, – обрадовался ей Володя. – А мы уже гору разбирать принялись, вас искали.

Специалист по психопатологии засмеялась.

Вьюн на склоне горы выглядел потрепанным, обитатели общины изрядно напуганными, повсюду развивались оградительные полицейские ленты, молча выплясывали проблесковые маячки на машинах.

По рации сообщили, что сестру Марью нашли и везут в больницу.

Хрупкая и маленькая Аня, в нагрудной кобуре поверх спортивного костюма, поставила большой деревянный ларь на перила веранды.

– Там… – заявила она.

Кира посмотрела на крышку, расписанную в японской технике с индивидуальными деталями. Закатное солнце, пушистые облака и большое раскидистое дерево, с ветками, будто сдуваемыми ветром в сторону. Его корни, обширные, кроваво-бордовые, с алыми прожилками, разошлись по всем боковым стенкам. Кира откинула крышку, смутно понимая, что увидит.

В деревянной подставке с десятью отверстиями стояли 6 пузырьков с темно-красной жидкостью, закупоренные сургучными пробками.

– Вот это сокровище! – ахнул Володя.

– Их шесть! Ребята! Их шесть! – Аня ткнула в пузырьки пальцем. – Чья это кровь? У нас только три жертвы. Значит, есть еще?

– Две – это из Туапсе, шестилетней давности, – хмурясь предположила Кира. – Тогда, он только начал. Елена, скорее всего, сможет помочь установить личность второй. А шестая, то есть первая, надеюсь, она принадлежит корове.

– Нифигово он так усложнил, – ухмыльнулся Самбуров. – От коровы до кровавых рисунков на теле трупов.

Они помолчали

– Все, пакуемся, – распорядился Самбуров.

Notes

1

Берпи – упражнение в современном фитнесе, которое сочетает планку, отжимания и приседания.

2

Ивент-календарь – это календарь любого типа с выделением необходимых дат. Он используется для организации и планирования событий, мероприятий, встреч и задач.

3

Вазэктомия – хирургическая операция, целью которой является стерилизация мужчины. Проведение процедуры исключает возможность зачатия при полном сохранении сексуальной активности.

4

AirDrop – технология беспроводной передачи данных между устройствами Apple.

5

Треугольник Карпмана – психологическая модель взаимодействия людей, в которой есть три роли: Жертва, Спасатель и Агрессор.

6

«Ку» – слово на вымышленном языке из фильма «Кин-дза-дза», означающее почтительное приветствие.

7

Аскеза – добровольное ограничение себя в чем-то ради достижения определенной цели.

8

Флоу, хард – стили в танцах с пилоном.

9

Электричка Краснодар – Сочи – Красная Поляна.

10

Трипэдвайзор (Tripadvisor) – американский сайт о путешествиях. Дает своим пользователям возможность спланировать поездку в любую страну мира.

11

Айрекоменд (IRecommend.ru) – сервис для размещения отзывов о товарах, услугах, компаниях и обо всем, что можно оценить и описать.

12

Сизаль – натуральное грубое волокно, получаемое из листьев растения Agava sisolana из рода агавы.

13

«Зелдокс» – антипсихотическое средство (нейролептик), которое применяется для профилактики и лечения шизофрении и других психических расстройств.

14

«Лимипранил» – антипсихотическое средство (нейролептик), которое используется для лечения шизофрении.

15

«Велаксин» – антидепрессант, который применяют для лечения и профилактики депрессии, а также для терапии некоторых тревожных расстройств у взрослых.

16

«Седуксен» – транквилизатор, оказывает седативное (противотревожное), снотворное и противосудорожное действие. Воздействует на центральную нервную систему человека и снижает активность головного мозга.

17

Анксиолитики – медицинские препараты и другие средства, которые уменьшают тревожность. Используются для лечения тревожных расстройств и связанных с ними психологических и физических симптомов.

18

Терруар (фр. terroir от terre – земля) – совокупность почвенно-климатических факторов и особенных характеристик местности, определяющая сортовые характеристики сельскохозяйственной продукции, чаще всего – вина, кофе, чая, оливкового масла, сыра.

19

Расстройство пищевого поведения.

20

Нормотимики – группа психотропных препаратов, основным свойством которых является способность стабилизировать настроение у людей с расстройствами настроения.

21

Клипарт (от англ. clip art, от англ. to clip – вырезать) – графические изображения, иллюстрации и орнаменты, как правило, распространяемые в виде подборок. Они предназначены для того, чтобы, не обладая навыками художника, иллюстрировать и украшать статьи, документы, объявления, стенгазеты, презентации и прочие печатные и изобразительные материалы.

22

Modus operandi (сокр. M. O.) – латинская фраза, которая обычно переводится как «образ действия» и обозначает привычный для человека способ выполнения определенной задачи. Особенно часто используется в криминалистике для указания на типичный способ совершения преступлений данным преступником или преступной группой, служит основой для составления психологического профиля преступника.

23

Коран. Сура 50, Каф, аят 1.

24

Паттерны в психологии простыми словами – это повторяющиеся действия и мысли. Когда в разных ситуациях человек ведет себя по одной схеме, это срабатывает поведенческая модель. Простыми словами, паттерн – это глубоко закрепившаяся привычка. На одинаковые события мы обычно реагируем одним и тем же образом.

25

«Плезир» (Pleaser) – один из самых популярных производителей сценической обуви в США.

26

«Триада Макдональда» – набор из трех поведенческих характеристик – зоосадизм, пиромания и энурез, который сформулировал Джон Макдональд в 1963 году в статье «Угроза убийства». Он связал этот набор с предрасположенностью к совершению особо жестоких преступлений. В своей работе Макдональд исследовал 100 пациентов, которые угрожали убийством, и обнаружил, что в детстве многие из них с садистскими наклонностями регулярно мучили животных, устраивали поджоги и мочились в постель после пяти лет. Более поздние исследования не обнаружили прямой статистической связи между этой триадой и жестокими преступлениями, однако многие серийные убийцы имели признаки соответствующего поведения.

Content

Юлия Ивлиева
Приглашение на смерть

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Notes