Дарья Литвинова

Крик ночной птицы

Детективы Дарьи Литвиновой. Реальные истории от следователя СК

© Литвинова Д. С., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Саша Минин никогда не хотел быть участковым, но в полиции был дефицит кадров именно на эту должность. Он заикнулся было, что хотел работать в дежурной части и что работа непосредственно с населением – это совершенно не его тема и желание; «Попозже», – ответили ему и приняли на работу участковым уполномоченным. Саша умел быстро реагировать, принимать решения и анализировать информацию, но абсолютно не ориентировался в тонкостях профессии участкового; наставником ему дали вечно находящегося на больничном майора Кротова, так что вся тяжесть работы обрушилась на новичка с первого дня. Он еще не успел выучить границы своего участка, как жалобы и заявления достигли критического уровня. Минину не с кого было брать пример, как фильтровать заявления, поэтому он рассматривал все подряд и за месяц устал больше, чем за пять лет в учебке. Вот и сейчас, стоя в дежурной части и мечтая только о том, чтобы выспаться, он пытался отмазаться от заявления на выезд: проживающая в подъезде бабка разводит антисанитарию, не реагирует на замечания, из-за двери раздается невыносимая вонь, бегут тараканы, но достучаться до нее и вызвать на разговор невозможно.

– Ну антисанитария разве полицией рассматривается? – Надежда отвертеться угасала с каждой минутой. – Выйдет же она когда-то, вот соседи и пообщаются…

– Это уже шестая жалоба, – с досадой сказал Миронько. – Надо ехать, смотреть. Потом уже на нас начнут жаловаться, что не реагируем.

– Она же не открывает…

– Жаль, Хорина нет, – с ностальгией сказал Петриков. – Он бы уже дверь выломал.

Сотрудники согласно закивали. Участковый Хорин был местной легендой; он не боялся вообще ничего на свете, ненавидел нарушителей Уголовного кодекса и при этом был первым, кто преступал нормы Уголовно-процессуального. Разрешение на обыски, правила допроса, задержание в порядке ст. 91 УПК РФ – да плевать он на все хотел. Хорин мог засунуть подозреваемого в подвал своего дома и продержать там, пока тот не начнет давать показания; заходил в дома без постановлений через окна; изымал все, что хотел, без протокола. С рук ему сходило далеко не все, участковый не вылезал из дисциплинарных взысканий, частенько давал объяснения в прокуратуре и Следственном комитете, но проработал до пенсии, на которую его с облегчением выпроводили день в день.

– Может, повторить его подвиг? – спросил капитан ППС, сдававший документы на регистрацию. – Выбьем ей дверь да посмотрим, что там. Бабка если живая, то уж точно больная.

– Но писать-то она умеет. Потом от жалоб устанем.

– Короче, Сашок, – принял решение Миронько. – Езжай и посмотри. И возьми кого-то, что ли.

После случая в Нижнем Новгороде, когда женщина несколько дней не хоронила труп дочери и жила с ее гробом в квартире, сотрудники не горели желанием в одиночку ездить на такие вызовы; Минин был совсем молодым участковым и еще стеснялся обращаться за помощью к кому бы то ни было, поэтому дежурный, сочувствующий новичкам, принял решение за него и немного приукрасил суть заявления. Через десять минут возле дежурной части уже стоял хмурый «второй номер» из уголовного розыска Ян Краев.

– Мы вдвоем, без эксперта? – уточнил он у участкового. – Тогда поехали скорее. Все планы к черту… За следователем мы будем заезжать или он сам?

– Зачем за следователем?

Краев глянул на лейтенанта с недоумением.

– Там же криминал, мне дежурка сказала?

– Да пока неясно… – Врать Минин не умел. – Там вообще… не первая уже жалоба.

– Не первая жалоба, что криминал?

– Да нет… просто жалоба. Что в квартире непонятно что творится.

– А кто сказал, что там труп? – уточнил Краев.

Минин вздохнул и честно сказал:

– Никто. Просто воняет.

– Так а чего вы меня выдернули?

Работы в розыске всегда не то чтобы хватало – наваливалось через край; ехать узнавать, что случилось в квартире полоумной бабки, «потому что запах», было абсурдом.

– Я сам съезжу, – обреченно сказал Минин. – Извини, что отвлекли.

Краев внимательно посмотрел на лейтенанта. Он и сам был когда-то стажером, а Минина, судя по всему, из-за нехватки кадров сунули работать на участок вообще без прохождения какой-либо практики. Время терять было очень жаль, но и долговязый участковый, с несчастным видом поправлявший под мышкой папочку с бумагами, вряд ли справился бы без помощи.

– Передашь своему начальству, с вас «палка», – буркнул Краев и пошел к машине. – Поехали, посмотрим, что за вонь.

Несмотря на свой отчасти благородный поступок, в машине оперуполномоченный отвел душу сначала на Миронько, а потом нажаловался своему непосредственному начальству: «Пусть посылают ППС, им все равно нехер делать!» – было самым мягким. Минин чувствовал себя очень неловко.

На месте возле «нехорошей двери» топтались двое бабушек-соседок и старший по дому, полный низенький мужчина, который отрекомендовался:

– Мезяковский. Главный.

От двери несло помойкой.

– Стучали? – спросил Краев.

Мезяковский кивнул.

– Не открывает.

– Но она дома, дома, – зачастила бабушка помоложе. – Она вот только зашла, мусор схватила и потащила домой!

– Давно она мусор таскает?

– Да года три уже, – поморщился «главный». – Мы как-то пытались ей помочь, почистить на добровольных началах, но она же не дает. Упала на свой мусор и верещит, не насильно же ее вытаскивать.

– А куда жалобы писали?

– Да везде. В Роспотребнадзор, в санэпидемстанцию… Они говорят, без согласия собственника зайти нельзя, а она не открывает. Сегодня снова вызвали, сейчас подъедут, а вот мы не знали, как открыть…

Минин был в растерянности. Он не сталкивался с такими случаями и не знал, что делать; без согласия жильца он не мог зайти в квартиру, а уж тем более не был полномочен заставить нарушительницу разгребать хлам. Краев тем временем с размаху ударил ногой по двери, так, что она затрещала:

– Полиция! На счет три ломаю дверь! – Бабушки-соседки испуганно охнули, «главный» сделал шаг назад. – Раз! Два!

Замок щелкнул.

– Хорошо, что не железная, – буркнул Краев и потянул на себя створку. Запах гниения, сырости, плесени, тухлятины ударил в носы; все поневоле закашлялись. – Ох, женщина… что ж вы так засрались…

На пороге двери стояла хозяйка квартиры: невысокая, изможденная, в плотном засаленном халате с пропалинами; она сложила руки на груди и независимо смотрела на визитеров. На полу валялись открытые консервные банки, завязанные и рваные мусорные пакеты, откуда торчали пищевые отходы; возле тумбочки, на которой громоздились вперемешку пустые бутылки, использованные памперсы, коробки из-под пирожных, лежала груда обглоданных костей. На стенах плесень и грибок. Минин увидел белые личинки в одном из пакетов, и его передернуло.

– Здравствуйте, – сказал Краев, – жалоба вот на вас. Вы зачем квартиру загадили?

– Где – загадила? – спокойно удивилась женщина, поправляя халат. – У меня нормально все.

– А окошко на время беседы можно открыть?

– Нет. Окна законопачены, я болею.

– Вы зачем с мусорки хлам тягаете?

– Где вы хлам увидели? – недовольно спросила хозяйка квартиры. – Это мне нужно все.

Личинка выползла из пакета с отходами, соскользнула, шлепнулась вниз. Минин выдохнул. Позади хозяйки громоздились такие же горы пакетов, оставляя узкий проход.

– Ну понятно, – сказал Краев. – Одна живете?

– А какая вам разница?

– Тут надо санэпидстанцию, чтоб административку составили, – обернулся оперуполномоченный к Минину, – за нарушение санитарных требований. Вы тут новую эпидемию растите, женщина! Сейчас начнем вас штрафовать.

– За что меня штрафовать?!

– За бардак! Что вы тут развели? А ну-ка, дайте заглянуть. – Краев шагнул в квартиру, переступая через мусор, прошел по коридорчику, глянул комнаты. – Там этого дерьма терриконы, – брезгливо сказал он, возвращаясь. – Короче, пока открыто, ждите службы, пусть протоколы составляют. Женщина, не прекратите хлам таскать, вас выселят!

– Да за что ж меня выселять?!

– За вонь, за тараканов.

– Да у всех тараканы! Что ж, только у меня тараканы?! У меня чисто дома! А вы обувь даже не сняли! Вот кого штрафовать надо!

– И психушку набрать хорошо бы, – резюмировал Краев. – Идем. Это не наша компетенция.

Когда, вернувшись, Минин зашел в свой кабинет, его коллега отбирал объяснение у женщины средних лет; суть была в том, что неустановленные лица предложили ей оформить беспроцентный заем на год по акции, чтобы привлечь внимание к их банку, и пообещали перечислить пятьдесят тысяч на карту в течение дня, а наличными дали пять тысяч прямо на месте. Разумеется, женщина согласилась.

– А выяснилось, что я взяла два кредита, – дрожащими губами говорила она. – Там не было написано, про эти кредиты. А теперь у меня долг больше трехсот тысяч и они квартиру хотят отобрать…

– Квартиру не отберут, – «успокоил» Голиков. – Не имеют права.

– У меня дача есть еще, они о даче знают…

– Вот дачу отберут.

– Да как же так?! – с рыданием воскликнула женщина. – Я же не брала никаких кредитов! А у меня теперь и денег нет, и долги!

– Ну внимательнее же надо быть…

Отобрав заявление и пообещав разобраться, Голиков проводил посетительницу, закрыл за ней дверь:

– Господи, когда они умнее станут! Перед этой двое были, по телефону их на бабки развели, сняли у одного сто пятьдесят, у другого триста тысяч с карты, просто вот за три минуты кто-то на полмиллиона богаче! Пора работу менять.

– Ты заявления принял?

– Конечно, принял. Олегович будет в восторге.

– Как бы опять суицидники не пошли…

– Да сплюнь, – ужаснулся Голиков. – Я всем обещаю незамедлительное раскрытие, чуть ли ни всем РОВД сейчас искать кинемся.

Полгода назад в отдел полиции соседнего района обратилась пожилая женщина, которую таким же мошенническим путем «развели» по телефону на крупную сумму денег. Она была очень скромной, неуверенной и не скандальной, и принимавший заявление сотрудник прямо сказал, что шансы поймать преступников нулевые, попрощайтесь с деньгами и идите с миром. Женщина вернулась домой, написала подробную записку и повесилась. На сотрудника едва не завели уголовное дело, поскольку кто-то из родственников покойной оказался журналистом и поднял на уши всю прессу, а по резонансным происшествиям нужны показательные меры реагирования. Дело не возбудили, но из полиции поперли.

– Правильно… лучше перестраховаться. Ты материал относить? – Минин дописал рапорт, расписался. – Не захватишь?

– Что там?

– Ложный вызов. Бабка захламила квартиру мусором, вонь на весь дом.

– Ничего себе «ложный», – фыркнул Голиков. – У меня жила одна такая в подъезде, лет десять назад. Ходить невозможно было, мусор из окон лез.

– И как справились? – полюбопытствовал Минин. – Штрафовали?

– Да нет. Грохнули ее возле мусорки, когда она хлам набирала. А квартиру государство забрало и почистило за свой счет.

Голиков ушел, оставив участкового с широко открытыми от изумления глазами.

Надя Мохова проверила содержимое своего планшета: бланки протоколов, объяснений, чистые листы, запасные ручки; она пришла в полицию недавно и все время боялась что-то забыть.

Сегодня предстоял рейд по неблагополучным семьям, она – первый раз от отдела по делам несовершеннолетних, вместе со специалистом по социальной работе. Надя очень переживала. На практике она пару раз выезжала с сотрудниками, но самой разговаривать с членами состоящих на учете семей ей не приходилось. Вот сегодня шесть адресов, с каждым нужно будет пообщаться, каждую семью проверить. Девушка понимала, что будет не одна, но ей казалось, что основную нагрузку все же несет именно она, как представитель власти.

– Не боись, – хмыкнул ее коллега Сушин, увидев, как она четвертый раз проверяет планшет. – Главное, чтобы не побили.

– В каком смысле?!

– Ну в каком. Детки разные бывают. Меня и за ногу кусали, и шваброй давали по спине. Они же отмороженные.

У Моховой опустились руки.

– Успокойся! – уже в голос заржал Сушин. – Если что, становись за баб из администрации, там об половину швабра поломается. Я глупый был, не знал, что так можно.

– Почему они дерутся? Вы провоцировали их?

– Конечно, провоцировали. Прямо с порога: заходишь, видишь, что родители в хлам, у детей есть нечего, все в синяках; говоришь: «Вы выводы не сделали, детей забираем в приют». Чем не провокация?

– Так а дети зачем дерутся-то? – не могла понять Надя.

– Потому что, Надежда, детям в самой поганой семье лучше, чем в приюте. Запомни и не обижайся, когда они тебя на хер посылать начнут, если ты их изымать вздумаешь.

В тревожном настроении Мохова вышла из отдела, села в машину, на которой планировалось проводить рейд; заехали в администрацию, забрали сотрудника отдела по опеке и попечительству, высокую суровую женщину в очках.

– Участковый не едет с нами? – не здороваясь, спросила она. Мохова неуверенно покачала головой. – Я представление напишу на отдел. Совсем обленились.

Надя понятия не имела, что нужно отвечать, поэтому сидела тихонько. На маршруте к ним присоединился паренек из городского управления по делам молодежи; судя по его виду, он тоже был новеньким и сидел помалкивая. Адреса для посещения назвала водителю сотрудница опеки.

Первый адрес – пятиэтажка, квартира на третьем. Никто не открывает. Рапорт о выходе на адрес; сотрудница опеки по фамилии Кийко пишет свою справку. Второй адрес – малосемейка, половина дома принадлежит гражданке Гуровой, состоящей на учете. Мать открыла дверь – с утра в хорошем подпитии, на руках маленький чумазый ребенок.

– А?

– Гурова, опять пьяная?

– Ну есть такое. А что?

Агрессии нет, гражданка Гурова улыбается, дети все как один грязные, но довольные. В доме захламлено, но в холодильнике есть еда, а на столе – фрукты.

– Ну когда ты за голову возьмешься, Гурова? – спрашивает Кийко. – Когда пить перестанешь?

– Перестану, – кивает Гурова.

– Сколько раз обещаешь!

– Это последний.

Дети без синяков, без царапин, без соплей, выглядят сытыми, двое, потеряв интерес к комиссии, полезли за стол и начали мирно рисовать карандашами. Формально претензий нет.

– Кончай пить, Гурова, я тебя прошу! – Кийко дает подписывать матери объяснение, та размашисто ставит подпись, не глядя. – С учета пора сниматься!

– Пора, – соглашается Гурова. Комиссия уходит с противоречивыми чувствами.

Следующий дом – семья в группе риска, в социально опасном положении. Надя Мохова зашла в открытую дверь первая, поздоровалась; в комнате, куда вел проход, сидели подросток и маленькая девочка, вся заплаканная.

– А мама ваша где? – спросила Мохова. – Вы одни дома?

– Бабка спит. – Подросток указал подбородком на ворох тряпья и одеял на диване. – Мама еще вчера ушла.

– Как тебя зовут?

– Герлецкий. Женя.

– А тебя? – обратилась Надя к девочке. Та помотала головой.

– Тася. Она не говорит.

– Почему не говорит?

– Потому что мама – алкоголик, – резко сказала сотрудница опеки. – Вы что же, описание семьи не читаете? Евгений, у вас есть еда?

Подросток безучастно пожал плечами.

– Я дома не ем.

– Холодильник покажи мне.

В неработающем холодильнике не оказалось ничего, кроме полупустой банки горошка и двух плавленых сырков; парень из управления по делам молодежи открыл морозилку и обнаружил две баклажки пива.

– Мать пьет?

Герлецкий посмотрел на него равнодушно и промолчал. Сотрудница опеки подошла к девочке, та шарахнулась от нее, спряталась за стул.

– Таисия, дай-ка посмотрю тебя? Дай поздороваюсь?

– Женя, а ты почему в школу не ходишь? – спросил парень из управления. – Вот, учителя пишут, много пропусков…

– Пойду, – безразлично сказал Женя. – Потом.

– Так скоро уже каникулы!

– Значит, не пойду.

Добиться чего-то было сложно, как и растолкать пьяную бабку; сотрудница опеки оставила предписание, Мохова отобрала объяснение насчет последнего административного протокола, составленного на парня, и они покинули дом. Следом за ними вышел и Женя, скользнул в другую сторону и быстро, почти бегом припустил по проулку. Через несколько домов жили еще двое пареньков, к семьям которых также проявляла внимание опека: шестнадцатилетний Жора Филин и четырнадцатилетний Марк Марков; они приятельствовали, надо было предупредить. Филина Герлецкий поймал прямо у калитки:

– Щас ПДН подъедет, только что от меня.

– Валим, мои пьяные в хлам. – Жора, пригнувшись, побежал за угол дома, приятель – следом; они повернули в сторону тупика, где в самом конце улицы жил Марков со своей матерью-инвалидом. Марк был самым, если можно так выразиться, благополучным из троицы: он не пил, не пробовал наркотики, всегда ночевал дома и неплохо учился во вспомогательной коррекционной школе; на него был составлен всего административный протокол. Но из-за постоянных приступов эпилепсии у матери, отсутствия родственников, которые могли бы о нем заботиться, а также дохода ниже прожиточного уровня его семья также входила в группу СОП. Когда-то Филин заступился за Марка в драке, после чего тот прибился к двум друзьям, соглашался выполнять мелкие поручения и давал ночевать у себя, если у тех дома были скандалы или пьяные дебоши.

Марк наливал во дворе воду собаке. У него был унылый вид. Матери опять стало плохо, она упала и ударилась головой об угол стола, после чего уже второй день лежала и не вставала. Деньги закончились еще на прошлой неделе.

– Эмка! – позвал Филин через низенький забор. – Бросай ведро, комиссия едет.

Марков посмотрел на него угрюмо.

– Да пусть уже едет. Хуже не будет. Мать лежит, жрать нечего.

– Жрать найдем! А сдадут тебя в соцприют, вот начнется у тебя там жизнь, сортиры по ночам мыть, мыло хавать! Этого хочешь?

– Нет.

– Тогда валим.

Трое подростков крадучись выскользнули через веранду и ушли огородами. В это время Мохова безуспешно пыталась вразумить родителей Филина.

– На вашего ребенка составлено три протокола только за этот месяц! Вы понимаете меня? Где сейчас Георгий, вы знаете?

– На хер он нужен! – плюнул папаша, сидящий за столом. – Когда он уже в армию?

– Да он быстрее сядет, чем в армию пойдет!

– Ну и хорошо, с шеи слезет.

– Ну че ты говоришь такое, – упрекнула мать Жоры, старающаяся делать вид, что трезвая. – Сын твой все-таки. Он в комнате у себя!

– Да его нет дома, женщина! Вы хоть знаете, где он может быть?

– В комнате!

Разговора не получилось, действий – тоже; очередное предписание, очередной рапорт, и комиссия поехала дальше, по адресу Маркова. Там сотрудник опеки некоторое время безуспешно стучала в дверь, потом развернулась:

– Здесь никого. Оставлю записку, чтобы явились завтра…

– А-а, – донесся из-за створки слабый голос. – Что там… кто там…

– Здравствуйте! – встрепенулась Мохова. – Это полиция, отдел…

– Зайдите. Зайдите, зайдите…

Комиссия аккуратно зашла. В длинном коридорчике на раздвижном кресле возле батареи лежала полная женщина в грязном халате, с полотенцем на лбу. Она махнула рукой:

– Вы Марка проверять? Он ушел… вызовите мне врача…

– Какого врача?

– Врача… – Женщина закашлялась. – Пятый день живот рвет… помру. Марк телефон забрал. Я просила, чтобы врача вызвал… удрал он.

– Куда? – спросила Кийко. – Когда он был?

– Да только что… придурки его пришли… – Она снова надрывно закашлялась. – Филька с Женькой… сказали, что вы едете, он удрал. Врача…

В это время трое подростков думали, где взять денег.

– Таксиста грабанем, – решил в итоге Филин. – Только надо, чтоб на рейсе давно был.

– В смысле?

Марк тревожно посмотрел на Филина, на Герлецкого:

– Как – грабанем?

– Как! Поедем, остановимся в заброшках; я сзади накину удавку, буду держать. Вы пока его прошерстите.

– Тупая идея, – сказал Герлецкий. – А если у него только безналичка?

– Тогда просто покатает нас. Хотя бы сколько-то да будет.

– Я не хочу никого грабить.

Марков мотал головой. Он даже отступил на шаг, чтобы показать, насколько ему не нравится эта идея. Герлецкий смотрел на него равнодушно; он догадывался, что Филин все равно уломает пацана.

– Не хочешь грабить – можешь душить. Мы прошмонаем.

– Я вообще не хочу в это встревать! Ребята! Можно что-то другое найти, я еду могу у продавщицы попросить…

– Давай мозги не делай, – грубо сказал Филин. – С нами, нет? Если нет, вали домой, там как раз мусора приехали.

– С вами, но…

– Без «но».

Таксиста они нашли скоро; Филин сделал вид, что интересуется работой, оставив подростков на остановке метрах в ста. Они разговорились с владельцем подержанного «Опеля»; меньше чем через десять минут Филин дал сигнал своим подельникам.

– Нас в Бурково, там покажу куда.

Герлецкий посмотрел на приятеля с сомнением, но промолчал, Марков стоял с несчастным лицом.

– Давай, бро, ты вперед, – сказал Филин Герлецкому. – Меня укачивает. Садись. – Он с усилием пихнул Маркова в салон. Тот сел; Филин обошел машину, сел позади водителя. Марк двинулся к окну и стал смотреть в него, до белых костяшек сцепив пальцы рук. Он очень жалел, что не остался дома. Было тяжело, противно, душила ненависть к вечно болеющей бесполезной матери, но дома не было так тягуче, изнуряюще страшно.

Филин тоже смотрел в окно, но мысли у него были совсем другими. Он прикидывал, что, если отобрать у водилы не только лаве, но и машину, можно добраться до Белой Калитвы, а там у него недавно откинулся дружок, занимается техникой; недавно звонил, вроде на лад дело пошло. Пока спохватятся искать машину, ее уже разберут…

Герлецкий смотрел прямо перед собой и ни о чем не думал. Ему все осточертело уже давно. И если выбирать между приютом и преступлением, он выберет преступление.

Лана готовила рис с говядиной, когда муж позвонил и сказал, что задержится, отвозит клиентов в Бурково. Очень далеко; женщина привыкла, но все равно огорчилась. Опять ждать его за полночь. Они познакомились четыре года назад, когда Олег еще работал на заводе; вскоре от завода осталось здание, от работы – обида за сокращение, долги и «Опель Кадет» на память. Олег стал таксовать сразу же, сначала просто катался в поисках клиентов, потом пошел в фирму. После его официального оформления Лана сразу перестала переживать: ведь такси вызывают по телефону, телефон можно отследить, а значит, совершать преступления в отношении таксистов невыгодно, потому что легко попасться. И руководство фирмы контролирует безопасность своих водителей, отслеживая подозрительные заказы. Это сказал ей Олег, и о том, что это чушь собачья, Лана не имела понятия. Она очень верила своему мужу.

– Бурково, – сказал таксист. – Дальше куда?

– А вот тут поверни…

Филин знал эту местность, потому что до десяти лет прожил в поселке со своей бабкой. Сразу за указателем было здание заброшенной свинофермы, а перед ней – небольшие домики, тоже пустующие. Таксист повернул, поехал медленнее: дорога была разбита.

– И притормози. Я до ветру выйду.

Филин сделал вид, что потянулся к двери, и когда таксист поставил авто на «ручник», прыгнул вперед и захлестнул у него на шее самодельную удавку из капронового шнура. Мужчина схватился руками за шнур, попытался протиснуть пальцы между ним и горлом; Филин надавил. Герлецкий кинулся шуровать в бардачках: купюры, кошелек – все шло в карман, какой-то браслет, мелочь он тоже вытряхнул на руку. Таксисту удалось левой рукой открыть дверцу, он рванулся, и Филин не удержал удавку; мужчина упал на землю, стал натужно кашлять, поднимаясь. Филин выскочил из машины, рявкнув Маркову:

– Сюда!

Марков вылез из машины, руки у него тряслись; он сунул одну в карман и сжал ножик, который всегда носил с собой – с тех пор, как на него напали старшеклассники и отбили почку. Герлецкий тоже выскочил, обежал машину и вскрикнул: мужчине удалось подняться и он взмахом кулака попал ему по скуле. Филин прыгнул на спину таксиста сзади, снова попытался душить, но тот вывернулся, сбросил подростка с себя и перехватил его, заломав руку.

– Марк!!! – заорал Филин. Марк словно стряхнул с себя оцепенение и побежал на помощь приятелю.

В два часа ночи Лана решила набрать мужу; телефон не отвечал, хотя гудки шли. Она походила по комнате, поправила одеяло дочери. Маленькая Милана спала, раскинув ручки. Олегу было уже сорок, когда родилась дочка, и он носил своих «маленьких девочек» на руках в буквальном смысле; Лана была очень счастлива с ним. Так счастлива, что невозможно представить.

Ситуация изменилась: теперь таксист сидел на Филине и душил его, а Герлецкий колотил кулаками по голове мужчины, пытаясь одновременно оттащить его от приятеля.

– Помоги! – крикнул он.

Нож в руке Маркова как будто сам выпрыгнул вперед, к налитой вене на шее таксиста.

Телефон мужа не отвечал и в три. Лана заснула.

– Блин, блин, блин! – безостановочно повторял Марков. – Что делать теперь! Блин!

Его трясло, зубы стучали; в кулаке паренек по-прежнему сжимал нож, только теперь окровавленный. Филин озадаченно смотрел на тело таксиста, а Герлецкий молча курил, сплевывая сквозь зубы.

– Блин, да что теперь будет!

– Заткнись! – вполголоса рявкнул Филин. – Нож вытри об траву и выкинь. Только далеко выкинь… вон, сбегай, где деревья.

– Закопать, может? – Марков дрожащими руками вытирал нож травой, трясся.

– Закопай. Жека, – Филин повернулся к Герлецкому, – давай его оттащим куда-нибудь. Сука, че возбухать полез…

Он пнул труп.

– Здесь бросим, – сказал Герлецкий и сильно затянулся, выдохнул дым. – До утра кто полезет?

– А патруль если?

– Да какой патруль… Конец мира.

Вернулся Марков, вытирая рот: его стошнило. Кричала ночная птица, протяжно, тоненько. Остывал двигатель старенького «Опеля», а рядом – тело его хозяина. Трое еще недавно подростков, а теперь убийц молчали, думая каждый о своем.

– Валить надо, – прервал тишину Филин. – Давайте в машину.

В половине шестого Лану разбудил плач дочери; она вскинулась, поняла, что уснула сидя, рядом с кроваткой, – ныли плечи и поясница. Взяв Милану на руки, снимая на весу мокрый подгузник, женщина посмотрела на телефон: лежит, световых сигналов о пропущенных вызовах нет. Ерунда какая-то. Она надела сухое на Милану, поставила на ножки и взяла мобильный: так и есть, никто не звонил. Немедленно набранный номер Олега уже не отвечал.

«Опель» припарковали на обочине недалеко от заправки, когда уже светало. Филин решил сначала разведать, как дела у дружка, прежде чем заваливаться к нему с подозрительной тачкой; он предусмотрительно скрутил номера, сунув их в багажник, проверил все документы, выбросил в мусорку лишнее. Свой план он рассказал Герлецкому, когда Марк отошел по нужде.

– Сойдет, – сказал тот. – А мелкого куда? Видишь, он стремается как.

– Вижу. Да припугнем тюрьмой, молчать будет. Или скажем, что туда же его отправим. Куда таксера.

Лана с дочкой на руках пришла к РОВД в восемь утра. До девяти пришлось подождать, пока выполнялся развод, менялись сотрудники; все это время она каждые пять минут набирала номер мужа в какой-то безумной надежде. Женщина успела позвонить в службу такси, где Олег был оформлен, но там результат дали неутешительный: водитель перестал выходить на связь, в настоящее время GPS-сигнал отключен, машины не видно. Наконец стоящий у входа сотрудник с автоматом спросил, что случилось.

– У меня муж пропал, – сказала Лана. Дочка на руках тревожно залопотала что-то. – Мне нужно заявление на розыск подать.

– Паспорт.

Изучив паспорт, автоматчик объяснил, куда пройти; кабинет Лана нашла быстро, дверь была открыта. За столом сидел мужчина без формы и что-то печатал.

Ветищев, увидев испуганную женщину с ребенком, чертыхнулся. С утра не успел разгрести то, что планировал, а уже ходоки; но не ждать же ей в коридоре до обеда, когда девчонке на руках года два от силы. Оперативник поздоровался и жестом предложил присесть.

– Что случилось?

– У меня муж пропал, – сказала Лана. – Вчера с работы не вернулся.

– Бывает. Кем работает?

– Таксистом. Ночью позвонил, сказал, везет в Бурково заказ. И больше на связь не выходил.

– А в фирму такси не звонили, может, он с ними связывался?

– Звонила. Тоже тишина. У него пропал сигнал.

– Понятно. – Ветищев достал протокол-заявление. – Сейчас приметы мне продиктуете…

– У меня и фотография есть.

– Давайте и фотографию…

Оперативник записал все, что говорила Лана, прикидывая, насколько затянутся поиски и к чему они приведут. Пропавшие с автомобилями всегда были тревожной категорией.

– Хорошо, – сказал Ветищев, закончив писать. – Ориентировки я разошлю прямо сейчас. Искать начнут сразу, не волнуйтесь.

– Ориентировки?

– Да, на автомобиль отдельно, на супруга вашего отдельно. Сейчас идите домой, а как только что станет известно, вам позвонят.

– Да как же я пойду домой?

– Ну не здесь же вы будете сидеть, – сказал Ветищев. – Работать нам не поможете, а мешать будете.

– А когда вы его найдете?

– Как только станет что-то известно, – повторил капитан, – вам сразу позвонят.

Лана поднялась и медленно, боком вышла из кабинета. Ветищев передал в дежурную часть материал, разослал ориентировки по отделам; когда он писал рапорт, в кабинет зашел дежурный Горин с недовольным лицом.

– Только заступил, кража. Только с кражи – опять ехать.

– А что там?

– Из Бурково звонили, у них убой. Мужик какой-то с ножевыми, тракторист нашел у свинофермы.

– Что за мужик? – насторожился Ветищев при слове «Бурково». – Не моя потеряшка? Мне только что заяву принесли…

– Да давай сверим.

При сверке убитый «мужик с ножевыми» оказался пропавшим Олегом Беляковым. Горин вместе с СОГ отправился на выезд, а еще через пару часов с Борисовским РОВД связались из Белой Калитвы: возле заправки при въезде в город (совершенно случайно, как признался сотрудник ДПС) обнаружен автомобиль, схожий по приметам; номерные знаки отсутствуют. Собственно, и внимание на него обратили из-за этого.

– У нас убой по этому делу. Вы поспрашивайте у местных, кто машину бросил, – попросил Миронько без особой надежды на успех; «поспрашивать у местных» сотрудники белокалитвинской РДПС не успели. Возле машины, на которую пришла свежая ориентировка, нарисовались четыре фигуры; парень постарше начал осматривать авто, а трое других, один из которых постоянно озирался, стояли поодаль. Патрульного автомобиля не было видно, чем воспользовался старший экипажа Власов: он возник перед парнями неожиданно, выйдя из-за заправки.

– Пацаны, а чья машинка, не знаете?

Парней как дернуло током.

– Да откуда? – сказал тот, что постарше. – Просто смотрим.

– Хорошо, – рядом с Власовым выросли еще двое сотрудников. – Документы приготовьте…

Филин давно присмотрел пути отхода и после слова «документы» стартанул раньше, чем сотрудники успели что-то сообразить. Петляя, он проскочил через дорогу и помчался к маленькому проулку, огороженному низеньким забором.

– Стой, стреляю! – крикнул Власов, но Филин уже перемахнул через заборчик и скрылся в петляющем переулке. Власов еще немного пробежал следом, но безуспешно: подросток мог свернуть за любым домом. Злясь на себя, патрульный вернулся на место; двое парней уже лежали на земле, обхватив руками головы, а третий, на вид самый младший, бился в истерике. Впоследствии Марков и стал самым слабым звеном, потому что «колоться» он начал сразу, даже без принуждения: слишком сильный стресс испытала его и без того нездоровая психика. Через несколько часов за подростками приехали сотрудники Борисовского РОВД.

– У нас ЧП. Заложники на Труда, двенадцать, – не по форме доложил дежурный. – Две несовершеннолетние девочки. Угроза жизни.

– Какие еще заложники? – не понял заместитель начальника РОВД Рогов. Он только что закончил доклад по убийству, совершенному несовершеннолетними, и не сразу переключился. – Где?

– Труда, двенадцать, третий этаж, – повторил Миронько. – Мужчина с ножом стоит на балконе, держит девочку, угрожает ее убить. Вторая девочка, по словам соседей, в комнате.

– Твою мать! Что требует?

– Пока ничего.

– СОБР вызвал?

– Так точно. И два наших наряда поехали, Кожин уже на месте, ведет переговоры.

– Из Кожина переговорщик… – Тут Рогов лукавил, как бы заранее снимая с себя ответственность: ведь не он послал туда майора. На самом деле если кто из его отдела и мог достучаться до подобных преступников, то это Кожин и, пожалуй, оперуполномоченный Горин. – Ладно, держи меня в курсе.

На Труда, 12, собралась огромная толпа; любопытствующих полиция немного оттеснила, и непосредственно под балконом стояли два экипажа ППС, майор Кожин и подполковник СОБРа Ханин. Полуголый мужчина на третьем этаже, потрясая здоровенным тесаком, орал собравшимся, чтобы они разошлись. Маленькая девочка, которую он прижимал к себе, беззвучно плакала, даже не пытаясь сопротивляться. Мужчина явно был не в себе, и его состояние становилось все опаснее. Счет уже шел на минуты.

…Было очередное пятнадцатое число месяца. Срок очередного платежа по алиментам на двоих детей. И очередные беззвучные, чтобы не испугать дочек, рыдания в ночной кухне, по стенам которой изредка скользит свет фар проезжающих мимо автомобилей.

Куда они едут в час ночи, интересно?..

Женя вытерла полотенцем слезы и поднялась из-за стола. Спать осталось меньше четырех часов, а силы нужно экономить – и так сколько потрачено на попытки держать лицо на почте, когда Анна Михайловна, сочувственно глядя на нее, покачала головой: денежного перевода нет.

Долги за электричество. Задолженность перед родительским комитетом на подарки учителям к Восьмому марта. У Алиски порвались единственные сапоги, Маринка три года ходила с портфелем, который ей достался от соседского Никитки: с затертыми изображениями роботов, плохо застегивающейся «молнией» и постоянно рвущимися лямками; в восьмом классе взбунтовалась, перестала носить учебники вообще, пока Женя не купила в кредит приличную сумку. Неделю назад Алиска отказалась идти в школу, потому что единственная из класса не сдала на посещение музея и какие-то там юбилейные значки. Мелочи. Но какая сумма вырастает из этих мелочей для нее, работницы пивоваренного завода, стоящей на конвейере и получающей ровно столько, сколько позволяет ходить не босиком и не голышом, мыть голову шампунем и худо-бедно жить в своем разваливающемся домике… Отец детей ушел восемь лет назад к красавице по имени Ира и вычеркнул из своей жизни не только жену: денег от него семья не видела уже долгое время. «Ладно! – Женя хлопнула себя по коленям и неловко поднялась. – Как-нибудь… перебедуем… спать. А завтра наберусь сил и позвоню ему…» Она до сих пор помнила свой визит в службу судебных приставов.

– У него задолженность больше трехсот тысяч, – говорила Женя, глядя на пристава непонимающими глазами. – Неужели нет способа как-то заставить его хоть немного заплатить?

– Евгения Петровна, вам же объяснили: он официально оформил справку об инвалидности второй группы, работает по мере своих сил, мы не можем удерживать больше, чем удерживаем сейчас.

– Да как же инвалид, когда он день через день на своей машине грузы перевозит?!

– А вам откуда это известно? – прищурился пристав. Женя пожала плечами. – Официально он инвалид.

– Да какой он инвалид?!

– Евгения Петровна! – Голос пристава стал жестче. – Я вам все объяснил. Гражданин Зворыкин не способен в настоящий момент выплачивать алименты в большей сумме, чем мы удерживаем. Тем более, я так понимаю, практически ежемесячно он передает через своего брата сумму денежных средств в размере… – Он сверился с записями. – В размере от двухсот рублей до трехсот.

Женя от неожиданности уронила носовой платок.

– Извините, – глухо пробормотала она, наклоняясь за платком и выпрямляясь, – двести рублей на двоих детей в месяц, да еще и не каждый – это… алименты?

– А что, – подала голос сидевшая в дальнем углу приставша, до этого разговаривавшая по телефону, – тоже деньги. Некоторым вообще не платят.

Женя обернулась. Эффектно уложенные крашеные волосы с мелированием, светло-розовые ногти с блестящими стразами. Она знала, сколько стоит такой маникюр: чуть больше, чем бывший муж передает на своих дочерей за год. «Тоже деньги…»

– А может быть… к уголовной ответственности его привлечь? Припугнуть… – безнадежно сказала она, вставая со стула.

Пристав пожал плечами.

– Ваше право, пишите заявление. Только состава преступления мы не докажем, а он и по двести рублей платить перестанет…

…Из здания Женя вышла настолько разбитой морально, что едва доковыляла до ближайшей скамейки в парке, опустилась на нее и разрыдалась. Впервые за столько лет она плакала на людях: оттого, что все ее усилия разбиваются о каменную стену непонимания, что она не может и не сможет ничего дать дочерям и что сама она бесполезный и никчемный человек. Отчего-то снова вспомнились стразы на ногтях приставши. «Тоже деньги…»

Именно в этот день она познакомилась с Жорой Пасюковым. Он недавно вышел из тюрьмы, о чем сразу честно рассказал; также он сказал, что ему негде жить, а еще – дал Евгении денег. И выслушал ее сбивчивый рассказ о том, что она устала перебиваться от зарплаты до зарплаты и унижаться, прося мужа помочь. «Ты больше не будешь у него просить, – уверенно сказал Пасюков. – Я тебе помогу».

С тех пор он поселился в квартире Евгении; поначалу жить стало действительно легче: в холодильнике появилось мясо, Алисе купили две пары обуви, а Маринке – костюм и сумочку; Женя перестала считать копейки. И когда Пасюков спустя полгода начал пить, Женя закрыла на это глаза. Закрыла глаза, когда он первый раз поднял на нее руку. Когда разбил зеркало и бегал с осколком по квартире в поисках ее спрятавшегося любовника.

…А сегодня ей позвонили из полиции и сказали срочно приехать домой. С вечера Пасюков был трезвым и собирался на работу. Что там стряслось…

Алисе было страшно, как никогда в жизни. После неожиданного сильного удара она отлетела к дивану, больно ударилась спиной и некоторое время лежала так, хватая воздух ртом, восстанавливая дыхание; в это время в сознании отпечатывались картинки: отчим хватает худенькую невысокую Маринку, она визжит, он дает ей хлесткую пощечину; выбегает на балкон, приставляет к горлу сестренки нож; кричит что-то; его голова трясется; рядом с его ногой – пустая бутылка. Все случилось неожиданно. Они вернулись из школы; им было весело, потому что впереди намечались выходные у бабушки; сестры не ожидали, что отчим будет дома, поэтому не смогли вовремя перестать смеяться. Отчим был пьян, грязно обматерил их, а когда они испуганно затихли, вдруг вылетел из кухни с ножом и с силой, кулаком в висок ударил Алису. Она, наверное, ненадолго теряла сознание. Голова болела невыносимо. Девочка попробовала тихонько встать; сквозь шум в ушах возвращались звуки.

– Я сказал: уходите все к черту! – надрывно орал отчим с балкона. – Уходите!

– Убери нож, – спокойным голосом отвечал снизу Кожин. Он знал, что СОБР уже проник в дом через окна второго этажа. – Отпусти детей, и расходимся.

– Разошлись быстро!

Поведение непредсказуемо; причина такого поведения – майор склонялся к белой горячке, специалист рядом говорил о возможном обострении психического заболевания. Так или иначе, нож был у горла девочки, любое неосторожное движение – на руках труп. Конечно, после этого с Пасюковым церемониться уже никто не будет, но приносить в жертву ребенка – не выход.

– Пасюков! – тем же спокойным голосом продолжил Кожин. – Убери нож, давай поговорим.

Алиса не знала ничего о готовящемся к штурму СОБРе, не знала, кто разговаривает с ее отчимом снаружи, да из-за оглушения и не слышала голоса Кожина; ее возраст, теоретическая неориентированность в действиях в подобных ситуациях, испуг, боль от удара – все смешалось в один клубок, который мешал мыслить здраво. Все затмил страх за свою жизнь и жизнь сестры; она медленно, тихо встала, сделала шаг, второй… Отчим продолжал орать, не замечая ее действий. Третий шаг, она наклонилась, взяла бутылку в руку… еще шаг к ненавистному отчиму, вот он, его затылок… Алиса размахнулась…

Ханин первый заметил девочку сзади и мгновенно дал сигнал к штурму. Но в момент, когда бойцы снесли дверь, Алиса ударила отчима по затылку; тот присел, развернулся и выбросил вперед руку с ножом. В следующую секунду он уже лежал скрюченный на полу, на нем сидел СОБРовец, рыдающая Марина схвачена другим бойцом, а Алиса с непонимающим выражением лица и широко открытыми глазами упала сначала на колени, потом завалилась на бок. Ее подхватили, но было бесполезно что-то делать: захотел бы Пасюков, он бы не ударил более точно, чем случайный выпад, – нож вошел в левое подреберье.

Все были огорчены. Операции СОБРа не должны заканчиваться так печально. Помедли Алиса – и отчим бы благополучно уехал лет на пятнадцать в тюрьму; расскажи ей мама или прочитай она где-то, что в таких случаях заложникам обязательно придут на помощь, – все могло бы кончиться по-другому. Все решил страх за сестру и трагическая случайность с ударом ножа. Связанного Пасюкова утащили в машину; он не понял, что произошло, и продолжал орать, чтобы все уходили.

– М-да, – мрачно сказал Ханин, оглядывая место происшествия. – Херово.

– Матери дозвонились, едет, – сообщил поднявшийся в квартиру сотрудник ППС Киров. – Правда, еще до… ситуации дозвонились.

– Медик есть внизу?

– Две скорых.

– Пусть одна останется, перехватит ее. Нам только второго трупа не хватало.

Пасюков оказался и алкоголиком, и психически больным одновременно – страшная смесь. На первом же допросе он заявил, что ничего не помнит; когда ему показали фотографии Алисы, отрицал свое участие в происшедшем, потом разрыдался. Женя не рыдала, она была удивительно спокойна, что, по опыту следователя, было опасным признаком: в таком состоянии чаще всего и помирают от сердечных приступов, уж лучше бы орала.

– Вы не забудьте, – не удержался он, когда Евгения подписала протокол. – У вас младшая дочь сейчас нуждается в психологической помощи.

Женя кивнула.

– У вас есть куда повести ее? Есть психолог?

Женя развернулась и вышла из кабинета. Следователь развел руками. Психологическое сопровождение потерпевших в нашей стране нуждается в огромных доработках, и не его в этом вина.

– Надежда, – в кабинет зашел начальник ОДН Харов, – Филин, Марков, Герлецкий – знакомые фамилии?

– Мои поднадзорные, – кивнула Мохова. За последнее время она многих запомнила наизусть.

– На учет ты ставила их?

– Нет.

Харов пожевал губами.

– Плохо.

Обычно он не матерился, поэтому Надя недоуменно вскинула брови; начальник побарабанил пальцами по стенке.

– А почему не ставила?

– Оснований не было.

– Административки были на них?

Сушин уже понял: что-то не так; он потихоньку подобрал те материалы, которые могли бы вызвать вопросы, разойдись начальство на проверку, спрятал в тумбочку; прибрал на столе, сел ровно.

– Да, были протоколы. – В силу своей неопытности Мохова докладывала бодро, подробно, не замечая, что Харов уже наливается гневным румянцем. – На каждого отдельная папка у меня, со всеми решениями судов. Там штрафы в основном небольшие.

– Так какого ты хера в КНД не направляла решение о постановке на учет?! – взорвался наконец начальник. – У тебя и протоколы были, и семьи у них проходят как СОП, а ты все жопы им подтираешь! Пиши объяснение, почему они не на учете!

– Товарищ подполковник, – решил вмешаться Сушин, – разрешите спросить… случилось что?

– Случилось, мать его! Эти три урода зарезали таксиста! И давай теперь, отписывайся, почему по ним даже работу не проводили, когда у нас протоколов хоть жопой жри!

– А когда задушили? Может, мы задним числом…

Харов бросил на него испепеляющий взгляд.

– Нет. Мохова, пиши объяснение. Материалы по этим троим мне в кабинет через десять минут.

– Я что не так сделала? – дрожащим голосом спросила Надя, когда начальник вышел из кабинета. – Что мне в объяснении писать? Что теперь будет?

Сушин развел руками.

– Да как обычно. Выслушаешь от прокурора, что работать не умеешь. Может, взыскание влепят, если нужно будет перед руководством отчитаться.

– За что взыскание, я же работала?

– Что ты работала? Ты на учет преступников не поставила. А поставила бы, они бы ничего не совершили.

– Да как же так!

– Пойди в розыск, спроси, что там за дела.

Краеву с Гориным было совершенно не до пэдээнщицы, даже несмотря на «корпоративную этику». Филина искали без всяких результатов, Герлецкий пошел в отказ, а Марков плакал без остановки, и были опасения, что его заберут в больницу еще до избрания меры пресечения. Когда Надя Мохова попросила рассказать, в чем подозреваются подростки, Краев окрысился на нее, что ей должно быть виднее.

– Напали на таксиста, задушили его, деньги забрали, – немного сгладил грубость коллеги Горин. – Ты следователю характеристики напиши, он просил.

– Отрицательные?

– Нет, ёпта! – фыркнул Краев. – Положительные!

– Там будут отрицательные, – растерялась Мохова. Краев посмотрел на сотрудницу диким взглядом.

– Ты сколько работаешь?

– Второй месяц…

– Твою мать, понабрали детей по объявлению! Что эта, что участковый новый… работнички… Пиши отрицательные характеристики на троих и отдай следователю, нет, лучше мне лично отдай, а то еще обвиняемым отнесешь!

– А когда надо?

– Вчера надо!

Видя, что девушка совсем перестала понимать, что от нее хотят, Горин снова вмешался:

– Сейчас напиши, пожалуйста. Их под стражу нужно отправлять, там без характеристики никак. Пиши как можно хуже.

– Но тогда спросят, почему я их на учет не поставила…

– Они на учете не стояли?! – Краев присвистнул. – То есть моя соседка, которая на мопеде курицу сбила в пятнадцать лет, у вас на учете, а эти отморозки – нет?

– Не было необходимости…

– А после чего она возникает?!

– Надя тебя зовут, да? – спросил Горин. – Надя, иди и напиши на них характеристики, пожалуйста… Ты чего на нее взъелся? – спросил он напарника, когда девушка вышла. – Видишь же, что только начала работать.

– И что? Я когда только начинал работать, на меня все хвосты свесили и никто не смотрел, что новенький. А этим: вонь в квартире – съезди и помоги, три отморозка человека убили – а ПДН ни сном ни духом, не удивлюсь, если за нее сейчас придется характеристики писать! Полный дурдом.

– Ты знаешь, кстати, что Маркову будут избирать домашний арест?

– В смысле? – изумился Краев. – Он же в горло Белякову нож всунул.

– Ну, ему всего четырнадцать, мать болеет, без него не сможет, и он ревет все время. Боятся, что в тюрьме он руки на себя наложит.

– Туда ему и дорога.

– Ну ответственность-то никто не хочет брать. Да ему бежать некуда, – махнул рукой Горин. – Малолетка, ни денег, ни родственников.

– Да на хер ему родственники? Побежит куда и утопится. А нам потом ищи.

– Это само собой.

После того как Надя Мохова отдала характеристики, она снова поехала в составе комиссии в рейд; она не обижалась на коллег, точнее, проглотила обиду и старалась сосредоточиться на поднадзорных. Очередная квартира: в маленькой комнате душно, пахнет несвежим бельем, прелостью, лекарствами; воздух как будто сгустился возле стоящей в углу кровати. Окна закрыты, возможные щели прижаты плотными шторами.

– Проходите, проходите…

Маленькая суетливая женщина провела комиссию в комнату, пригласила присесть на диванчик, спохватилась:

– Да вы все не поместитесь… Борька, дай стул! Борька!

– На. – В проеме двери показался сутулый парень, с большим носом, запущенной кожей на лице. Он шваркнул стулом об паркет.

– Здравствуй, Боря, – сказала Кийко, которая снова была в составе выездной комиссии. – Как дела?

Парень посмотрел на нее с презрением и промолчал.

– У нас уже лучше, – заторопилась мать, – школу пропускать перестал, оценки подтянул… правда, Борь? – Тот дернул плечом. – Курит вот только, ну сейчас все курят…

– Ты перестал по притонам ходить?

– Он перестал, перестал! Ох, – от кровати, из-под одеял, послышалось ворчание, потом тихий, мяукающий плач, – я сейчас, сейчас…

Женщина просеменила к кровати, откинула одеяла, плач стал немного громче. Борис смотрел себе под ноги, губы его кривились.

– Борис, почему ты не ходишь на занятия с психологом?

Снова подергивание плечом без ответа.

– Если ты пропустишь еще одно занятие, я буду ходатайствовать о принудительном посещении. Со всеми последствиями.

Сотрудница лукавила: никто не мог без официального изъятия ребенка из семьи заставить его делать что-либо принудительно; но Таржины об этом не знали, поэтому мать поспешно сказала:

– Он больше не пропустит. Вы уж не судите строго. Он вот, за сестрой помогает ухаживать, может, и пропустил чего.

Сестра Бориса, одиннадцатилетняя Виталина, родилась с гидроцефалией и букетом сопутствующих диагнозов. Последние шесть лет она только лежала на кровати, еще могла самостоятельно глотать, но уже не могла сидеть или поворачиваться. Она постоянно лежала на кровати в углу, у батареи, и только глазами, кажется, определяла свое присутствие в этом мире. Надя Мохова посмотрела на ребенка и невольно вздрогнула: большая голова, худенькое тельце с безвольными скрюченными конечностями; девочка посмотрела прямо на нее, потом глаза закатились.

– Вот столько времени требует, – продолжала мать, поворачивая Виталину, чтобы проверить, сухая ли она. – А у меня еще бабулька… мама моя… в станице живет, тоже съезди, а за пенсией… а в магазин… Бориска помогает, вот, сам справляется… я пеленку поменяю сейчас, вы подождите…

Комнату наполнил запах нечистот; женщины стали поспешно собираться.

– Я предупредила, – еще раз повторила сотрудница администрации на выходе. – На особом контроле. На следующей неделе заеду еще раз.

– Заезжайте.

На улице представители комиссии задышали во все легкие, словно прогоняя из себя страшный запах убогости и болезни, пропитавший квартиру. Надя Мохова все еще вспоминала глаза девочки-инвалида.

– Обратите внимание на этого парня, – сказала Кийко. – Пристальное.

Мохова кивнула. Она уже не знала, как пристальнее относиться к своим поднадзорным – разве что в тюрьму их всех посадить, чтобы были под контролем. За последнее время она осунулась, похудела: сильно уставала на работе, да еще и пережитый стресс после выговора по делу о трех малолетних убийцах давал о себе знать – она стала тяжелее засыпать. Все хором говорили не принимать работу так близко к сердцу, но Наде становилось только хуже.

– Сегодня Борисовский районный суд вынес решение о заключении под стражу одного из обвиняемых по уголовному делу об убийстве таксиста; второго обвиняемого выпустили из зала суда под домашний арест. Третий фигурант уголовного дела объявлен в розыск. Напоминаю…

«Как – выпустили?»

Лана думала совсем недолго. Ей было очень страшно, но еще сильнее была ненависть. К убийцам и к тем, кто выпустил их на свободу, и к тем, кто писал такие законы.

В гараже мужа были пластиковые канистры с бензином. Ей было тяжело нести Милану, но она не хотела отпускать от себя тельце дочери. Милана улыбалась, что-то щебетала, хватаясь за волосы и за щеки мамы. Лане было плохо от того, что она собиралась сделать, но для себя она не видела другого выхода. Через полчаса они уже стояли возле ворот РОВД.

– Я хочу сделать заявление! – крикнула Лана. Естественно, никакой реакции. – Я хочу сделать заявление! – Она увидела двух выходящих из здания людей в форме. – Эй! Смотрите сюда! Смотрите сюда!

Головы повернулись. Лана поставила ребенка рядом с собой:

– Тихо, и не шевелись! – Руки словно сами откручивали пробку, сами поднимали канистру с воняющей жидкостью; она ливанула раз, другой, потом, пробормотав: «Прости», плеснула бензином на испуганно таращащую глаза Милану. – Это бензин! – закричала женщина. – Я подожгу себя и ребенка, если вы не выполните мои условия!

Еще пару раз на себя, один раз на дочь – и вот она подхватила Милану на руки, прижала к себе и достала из кармана зажигалку. Время остановилось.

Замкомандира взвода ППС Жижков и начальник следственного отдела Ляпин, которые как раз выходили из РОВД, на секунду оцепенели; потом мозги заработали в разных направлениях: Жижков соображал, как выбить зажигалку без риска для ребенка, Ляпин вспоминал, где находится огнетушитель и кого зовут в таких случаях первым, спецслужбы или пожарных.

– Спокойно! – крикнул Жижков. – Оставайтесь на месте! Мы вас выслушаем!

Подъехал уазик с дежурной группой, стал разворачиваться на парковку; Ляпин замахал им, чтобы остановились. Женщина что-то начала говорить.

– Не слышно!

– Я хочу добиться справедливости! Моего мужа убили, а его убийцы на свободе! Сегодня выпустили еще одного! Я на все готова, чтобы была справедливость!

– Чего она хочет?! – не понимал Жижков. Из окон РОВД начали высовываться головы любопытствующих; граждане, проходящие мимо, останавливались в отдалении. Собиралась толпа. Ляпин нырнул в здание и быстро сообщил о происходящем дежурному, тот – начальнику; из РОВД выбежал наряд ППС, стали «цепочкой» в десятке метров от Беляковой. Толпа продолжала собираться, и не из одних граждан: появились сотрудники следствия, розыска, пара участковых.

– Что у нее там, зажигалка?

– Воняет как! – Когда налетал ветер, бензиновые пары обдували лица собравшихся. – Как ребенка оттуда вытащить?

– Шмальнуть бы в нее. Зачем она ребенка потащила?

Белякова говорила еще что-то; напряжение в толпе росло, уже раздавались угрожающие выкрики со стороны гражданских лиц; подъехавший к РОВД Кожин увидел женщину с канистрой и понял, что спокойно поработать не удастся.

– Что происходит? Что случилось? Что собрались? – громко задавая вопросы, Кожин протискивался сквозь толпу. Он не растерялся, въехал в ситуацию с самого начала, но своей реакцией как бы снимал напряжение: люди на момент переключились с женщины, вцепившейся в ребенка, и сама женщина обратила внимание на него. А ситуация была аховой. Если в канистре действительно бензин, то травмы в любом случае будут. Понятно, что навалятся толпой, потушат, уж ребенка-то точно, но много ли надо тому ребенку ожогов; а если эта ненормальная его выронит? И это будет не попытка самоубийства психопатки, а «сотрудники РОВД не предотвратили трагедию». Что она не пошла обливаться под прокуратуру!

– Что делать? – вполголоса спросил Жижков, когда Кожин оказался на линии сотрудников, образующих живое ограждение. – Она вся в бензине.

– Давно стоит?

– Минут двадцать.

Женщина периодически быстро оборачивалась назад; руку с зажигалкой она держала по-прежнему возле своего живота, у одетых в колготки ножек ребенка. Но варианты обезвредить ее сзади оставались.

– Говорили с ней?

– Да. Ничего не понятно. Это жена того таксиста, которого убили.

– Зовут как?

– А я откуда знаю?

– Мать твою… Ну вы издеваетесь.

Никогда не угадать, что сделает в следующий миг человек, доведенный до крайности; а женщина явно относилась к этой категории. То, что она стоит двадцать минут, – либо скоро в ней закончится то, что сподвигло ее на опасный шаг, и она вернется в прежнее свое состояние, либо она вот-вот зажжет огонь. Кожин в очередной раз отметил с досадой, что в штат необходимо набирать квалифицированных психологов: не оперативникам, не участковым и не замкомандира взвода патрульно-постовой службы, насколько бы они ни были хороши, работать с суицидниками.

– У вас ребенок не замерзнет? Ветер.

Кожин намеренно не смотрел женщине в глаза, говорил спокойно, достаточно громко, рассматривал девочку; та не хныкала, испуганно молчала. Дико напрягала невозможность обратиться по имени.

– Давайте поговорим.

– Я все сказала.

Голос у женщины был хриплый, низкий.

– Ее зовут Лана Белякова, – материализовался справа Горин. – Я комитетским звонил.

Сказав это, оперуполномоченный тут же исчез; Кожин сосредоточился.

– Лана. Вы понимаете, что облили бензином ребенка?

– Да, – без эмоций сказала женщина.

– Уберите зажигалку. Ваш ребенок не должен страдать.

– Я знаю, что на меня вам наплевать, – тем же тоном продолжила женщина. – На мои требования. Может быть, хоть так вы меня услышите.

– Что вы хотите?

– Я все сказала.

Совершенно идиотская ситуация: не говорить же, что его не было в момент речи! Краем глаза Кожин увидел, что подъехало телевидение. Замечательно.

– Лана, послушайте меня. Убийцы вашего мужа понесут наказание. Для этого не нужно калечить дочку.

– Одного убийцу вы не поймали, второго выпустили. Если это не остановить, вы оправдаете третьего. Теперь о моем погибшем муже узнают люди и не дадут вам этого сделать.

В принципе, для привлечения внимания к делу она сделала все. С двух сторон толпу уже снимали. Резонанс обеспечен.

– Лана, посмотрите вправо.

Женщина дернула головой, как испуганное животное, увидела камеру, прижала ребенка крепче.

– Видите? – спокойно продолжал Кожин. – Вас снимает телевидение. Скажите свои требования на камеру. Труп уже ничего не скажет и бороться не сможет. Скажите свои требования и бросьте зажигалку как можно дальше от себя.

Впоследствии он еще выслушает от своего начальства, что необходимо было не допустить съемку, разогнать журналистов; но это будет потом. Сейчас он внимательно смотрел, как репортер, тоже не лишенный сострадания человек, просит жестами отдать ребенка; как Белякова отрицательно качает головой и сначала неуверенно, потом все более сильным голосом начинает говорить на камеру; как оперуполномоченный Горин, обежавший здание и теперь прячущийся за углом позади женщины, выжидает удобный момент.

– Одному убийце удалось скрыться. – Голос Беляковой звучал все громче. – И вместо того чтобы приложить все усилия, чтобы поймать его, наши правоохранительные органы выпустили второго убийцу! Я боюсь, что оправдают и третьего. В моих руках сейчас наша дочь. И я не хочу, чтобы она выросла, зная, что убийцы ее отца остались безнаказанными.

– Никакой логики, – пробормотал Жижков.

– Я прошу обратить внимание на меня! – Белякова сжимала дочь сильнее, но та так и не издала ни звука. – Я прошу справедливости! Я хочу, чтобы убийцы понесли наказание, пусть даже такой ценой!

– Но ваш ребенок…

– Пусть на их совести будет кровь не только моего мужа!

Горин начал тихонько выходить из-за угла. Жижков замер, потом подтолкнул Кожина; тот боялся только одного: чтобы репортер или оператор не привлекли к крадущемуся оперативнику внимания Беляковой. Но те вели себя профессионально и даже глазом не повели.

– И чтобы весь мир увидел, – почти крикнула Белякова, – до чего доводят людей…

Н-на! – Горин, тихонько, с сосредоточенным видом все это время, почти не дыша, подкрадывался к женщине, прыгнул, схватил ее правую руку и резко выкрутил; она закричала и выронила зажигалку, Горин дал по ней носком ботинка, и та отлетела к ногам Жижкова; капитан торопливо наступил на пластик, посмотрел на Кожина:

– Поднимать или отпечатки?

– В пакет, – махнул рукой майор, подбегая к женщине; ребенка уже забрала какая-то женщина в гражданском, наверное, с телевидения; Горин заламывал руку Беляковой и держал ее за шею, сгибая к земле. Она не сопротивлялась, только начала плакать. Несло бензином.

– Веди ее к нам, – сказал Кожин. – Лана, вам есть с кем оставить ребенка?

– Бабушка…

– Хорошо.

Подбежал Сушин из ОДН, сказал, что девочку отдали подъехавшей скорой…

– …И что теперь будет?

Глаза у Ланы были сухими и покрасневшими. Ей нужно было покурить, но еще не принесли другую одежду, а рисковать никто не хотел.

– Предъявят тебе покушение на убийство, – пожал плечами Краев. Он приехал с вызова и сразу оказался в гуще событий: Белякову завели в его кабинет. – Какого ты хера ребенка бензином обливала?

Лана дернула плечом.

– Ну вот, теперь поедешь к следователю, там будешь рассказывать. Прав тебя на ребенка лишат, саму посадят. Оно стоило того?

В РОВД не смолкали телефоны. По двум телеканалам в срочных выпусках дали репортаж с места происшествия, даже без монтажа, и теперь руководство требовало объяснений. Естественно, уже досталось всем, кто был на месте и не предотвратил видеосъемку, и это было только первой волной.

– Тут вещи принесли. – В двери показалось лицо Голикова. – Пускать можно? Бабушка вроде.

– Вещи забери, пусть ждет стоит.

– Мама, – тихо сказала Лана. – Дайте увидеть ее.

– Успеешь.

– Тут это… спрашивает, что с девочкой? Иди поговори, я посижу. – Оперативник сменил его, сев за стол напротив. Краев вышел в коридор, плотно закрыл за собой дверь. Немолодая женщина с бледным лицом стояла возле стены, держа в руках большой пакет.

– Что с Ланой, что с Милочкой?

– Милочка – это внучка ваша?

– Да, да…

– Лана облила себя и ее бензином, стояла с зажигалкой. Удалось обезвредить.

– Да что вы говорите такое…

– Выпуск новостей вечерний посмотрите. Девочку отвезли в больницу, в дежурной части спросите куда, они оставили координаты. Это с одеждой?

– Господи, да как же так…

Женщина закрыла рот рукой. Краев взял пакет.

– Идите, идите, – сказал он. – Мало ли, что там в больнице понадобится. Внучке вы сейчас важнее.

Несмотря на все смягчающие обстоятельства, Лане Беляковой вынесли приговор по п. «в» ч. 2. ст. 105 УК РФ – «Покушение на убийство малолетнего». Ее отправили отбывать наказание на восемь лет, и это даже для представителя обвинения было довольно сурово; прокурор ждал слов «условно». Милану отдали под опеку бабушке.

– Так она не в аффекте была? – спросил Горин, услышавший спустя несколько месяцев результат задержания.

– Экспертиза показала, что нет. Но лично мне казалось, – сказал Кожин, – что она была в безумии.

Минина вызвали в дежурную часть, когда он уже собирался идти домой; рабочий день в полиции ненормированный, но сегодня был редкий случай, когда участковый закончил с бумагами, планерку не проводили, а вызванный на вечер человек позвонил и попросил перенести визит. Участковый сдался не сразу.

– Без выезда никак? Или завтра с утра зайти?

– Нет. Соседи уже трижды звонили.

– Ну как обычно, позвонят, потом спать лягут…

– Надо съездить, – повторил дежурный. – Там ситуация… в квартире вонь, никто не выходит, а неделю назад были громкие крики. Как при драке. Ну тогда никто не стал выяснять, вроде быстро закончилось. А сейчас родственник тревогу забил, что никто не открывает.

– А я там что сделаю? – глупо переспросил Минин. – Уже не дерутся.

Дежурный посмотрел на него насмешливо.

– Там уже передрались, – хмыкнул он. – Теперь трупом воняет. За опером зайди, там Краев сегодня на сутках.

Участковый прошел через двор к корпусу уголовного розыска и следствия, нашел кабинет Краева, заглянул; тот печатал что-то, сверяясь с лежащими рядом бумагами.

– Там выезд, – не заходя в кабинет, сказал Минин. – Дверь закрыта, обстановка странная, соседи беспокоятся.

– Опять ты, – не высказал радости Краев. – Опять воняет?

Минин кивнул.

– Они там совсем разума лишились? Опять мне бабкин мусор разгребать?

– Нет, в квартире сильно кричали, а потом перестали. Неделю назад, – уточнил Минин. Оперативник посмотрел на него как на ненормального.

– И какого хера мы сейчас понадобились? Будут еще раз кричать, тогда поедем.

– Там как получилось… Приехал родственник, а ему дверь не открывают и запах; он у соседей спросил, не знают ли чего. Те сказали, что уже неделю тишина. А до этого кричали.

– Так а чего они неделю назад не позвонили?!

Минин пожал плечами.

– Шандец, – подытожил Краев. – Ладно, едем. Третий раз придешь по такому поводу – сразу проси другого опера.

Машина дежурки привезла их к высоткам в дальнем квартале города, где только пару месяцев назад торжественно открывали новый жилой комплекс.

– А дом-то из дорогих, – отметил Краев, направляясь к подъезду. – Если не будет ключей, дверь мы так просто не сломаем, МЧС надо будет звать.

Минин тревожно посмотрел на оперативника:

– А мы имеем право?

Краев пожал плечами.

– Я еще ни разу не ломал. Так все выходили. Но надо же начинать.

Они поднялись на восьмой этаж; запах было слышно еще с пятого. На лестничной клетке толпились соседи. Дверь была массивной, металлической, со сложными замками; Минин огляделся.

– Скажите, запасные ключи есть у кого?

– Жена сейчас привезет, – шагнул к нему дядька с дрожащими губами. – Это дочки моей квартира. У меня дубликат был.

– Давно дочку не видели?

– Да вот, с субботы… Потом звонил – трубку не берет, решил поехать, а тут запах…

– А лет сколько дочке?

– Шестнадцать… я, понимаете, женился второй раз, она против была… Я ей тогда квартиру купил, чтобы сама жила, чтобы не ссориться, вроде помирились…

– А с кем она проживала, знаете? – спросил Минин. Дядька помотал головой.

– Мне говорила, что одна живет, я же проверять не полезу… взрослая уже… Мила, Мила, давай ключи, вот и жена… – К нему быстро подошла испуганная женщина, протягивая связку. – Вы сами откроете?

Краев посмотрел на участкового, который не проявлял желания приближаться к двери, взял ключи; два поворота верхнего замка. Минин вспомнил, что он тоже на выезде, и теперь заглядывал через плечо. Краев медленно открыл дверь наполовину. Посередине коридора, на массивном металлическом светильнике-треугольнике, висел мужчина; почерневший язык уже не помещался во рту и вывалился за пределы губ, лицо вздулось и потемнело, под трупом на полу – неровное темное пятно, рядом опрокинутый стул с витой спинкой. Минин охнул, но не растерялся и развернулся к собравшимся снаружи:

– Двое, вы и вы, заходим, будете понятыми, остальным не двигаться! Место происшествия не топтать!

– Звони в дежурку, – негромко сказал Краев, аккуратно проходя по стеночке мимо висельника. – Пусть вызывают комитетского. – Он заглянул в первую дверь налево – ванная комната, чистая, только полотенце сброшено на пол; быстро осмотрел прилегающие туалет, кухню: на кухне беспорядок, перевернута пепельница с окурками, пепел рассыпан по подоконнику, на столе бутылка водки, вторая – в раковине, разбита. Комната рядом: на кровати смятое белье, скомканное одеяло; рядом с кроватью – труп девушки, лицом вниз, одна рука неестественно торчит. Краев присмотрелся: из-за гниения не разобрать, но вроде ссадины на опухшей шее. В комнате следы борьбы, перевернуты стулья, разбито стекло в шкафчике. – Игорь, ты звонишь?

– Да, – отозвался Минин из коридора.

– Скажи, два трупа, предварительно убой и суицид. Эксперта пусть захватят.

На секунду в проеме двери показалось испуганное лицо участкового, но тут же исчезло, и его голос довольно уверенно передал фразы Краева. Понятые, держась за рты, маячили где-то поодаль. Краев подошел к балконной двери, раскрыл ее; свежий воздух ворвался в квартиру.

– Где там дядя? Я опрошу его быстро, а ты иди по соседям. – Оперативник подозвал Минина к себе, сделал голос тише: – Ты опрашивай полноценно, но в записях акцент делай на том, что после криков никто из квартиры не выходил. Чтобы не нарисовались у нас другие подозреваемые.

– А если…

– Что – если? Классическая картина: убил девчонку, повесился от страха. Или от угрызений совести. Но знаешь, бывают такие, фантазеры, начнут рассказывать, что из квартиры банда выходила в час ночи…

– А если выходила?! – не мог понять Минин.

Оперативник вздохнул:

– Ладно, ты опрашивай дядьку, я пойду по соседям.

Картина, исходя из совокупности опросов, была печальной: девчонка после переезда пошла в разнос, злоупотребляла спиртными напитками, последнее время жила с одним и тем же мужиком старше себя; покойник страдал приступами ревности, неоднократно поколачивал свою подружку, но она в полицию не обращалась, зато через некоторое время хвасталась новыми драгоценностями, телефоном или сумочкой; в прошлое воскресенье пара вернулась домой за полночь, явно под хмельком, как успела заметить консьержка. Они начали ругаться еще на первом этаже, покойник кричал что-то про «твоего Артурчика». Потом, по словам соседей, половину ночи из квартиры слышались крики, но по привычке никто не обратил внимания; больше живыми парочку никто не видел. «Замечательно», – подытожил про себя Краев. Примерно то же самое сказал ему выехавший на место происшествия новенький следователь Купчин:

– Самое быстрое раскрытие года!

– Вроде того. Мы больше не нужны, наверное? – Оперативник огляделся в поисках Минина. – Материал сейчас участковый тебе отдаст, где-то он ходит. Или остаться?

– Да нет необходимости. Езжайте.

– Приглядывай только за папашей, – сказал Краев. – Он в квартиру не заходил, с сердцем плохо стало.

– А раньше ему не было плохо, когда он девчонку без контроля сюда заселил? Бросают без надзора, нам потом катайся. Шестнадцать лет, а уже убита из ревности, куда мир катится!

Краев пожал плечами:

– В общем, я предупредил. Мы поехали.

Только Минин успел выйти из патрульной машины, как к нему подошел Жижков, заместитель командира ППС, одетый по «гражданке»; он поздоровался и сказал:

– Ты же обслуживаешь Жмайлова, три?

– Я, – кивнул Минин. Он не помнил наизусть всю свою территорию, но Жмайлова, 3, располагался через два дома от РОВД, и странно было бы его не знать. – А что случилось?

– Там позвонили сейчас, разборки какие-то. Давай пройдемся, глянем?

– Пешком?

– А зачем машину гонять?

– Так я без формы, как я туда официально пойду?

– А ты что, без формы не сотрудник?

Минин сомневался, но все же пошел следом за Жижковым, который, насвистывая что-то себе под нос, уверенно направлялся к дому номер три. Толпу они заметили издалека: разнополые граждане что-то возмущенно кричали, доказывали друг другу, разводили руками. «Надо было по форме идти», – тоскливо подумал Минин. Они подошли ближе.

– Уча… – начал представляться лейтенант, но Жижков дернул его за рукав.

– Здравствуйте, граждане! – довольно развязным тоном сказал он. – Что за митинг?

– А ты хто такой? – раздалось из толпы. – На хер иди.

– А ты «по форме» хотел, – хмыкнул комвзвода. – Так че, по какому поводу собрались? Я тут хату купил недавно…

На него тут же накинулись со всех сторон; Минин перестал что-то понимать довольно быстро, но Жижков был закаленным и информацию фильтровать умел даже из воздуха. Через пару минут он уже знал: в квартире пятнадцать, что во втором подъезде, поселился наглый мужичонка, мусор выбрасывает на лестничную площадку, по ночам врубает музыку до четырех утра, водит пьяных и голых баб шлюшной наружности, и управы на него нет.

– Еще машина его весь двор перегородила! – крикнула какая-то женщина из толпы. – С коляской не проехать! Вон, белая, страхолюдная!

Минин посмотрел, куда показывали; возле подъезда стоял светлый «Джилли».

– А что он, дома?

– Сейчас нет! Скоро придет, и опять начнется! А у меня дети маленькие!

– В подъезде вонь стоит!

– Вот мразь какая, – сказал Жижков. – Мне такой сосед на хер не нужен. Давайте так! Напишем сейчас пару объяснений, а я грамотно заявление накатаю да сегодня же в полицию отнесу! Пусть припугнут его!

Поднялась суета, впрочем, довольно организованная. Кто-то написал объяснение сам, у кого-то их отобрал Минин. Жижков еще раз погрозил кулаком в сторону «Джилли», клятвенно пообещал разобраться и, не прощаясь, пошел прочь; Минин поспешил за ним, и вскоре оба оказались на парковой аллейке, ведущей к полиции.

– Видишь, – шагая по выложенной камнями дорожке, наставлял участкового Жижков. – Ты и объяснения отобрал, и на место вышел, и в конфликт ни с кем не вступил. Сейчас черканешь рапорт, что такого-то в квартире по месту прописки не оказалось, следовательно, факты не подтвердились, и живи спокойно.

– Надо было хотя бы подождать его, предупреждение сделать…

– Да на черта тебе это? Видел, какая толпа? Они бы, если поняли, что мы из полиции, с живых бы не слезли. А клиент борзый, с ним если говорить, то с глазу на глаз.

– Но они опять пожалуются!

– И пусть жалуются. Может, к тому времени он от них устанет да прекратит хулиганить. И шлюшных баб водить. Может, тебя на другой участок переведут. Главное, на сегодня отработали.

Минин чувствовал себя Иудой от полиции. К нему обратились за помощью, а он всех надул и сбежал. Но Жижкова это совершенно не беспокоило, он перевел разговор на тему своей невыплаченной ипотеки, и потихоньку участковый переключился с тяготящих его мыслей.

Начало июля незаметно сменилось сентябрем, менялись и лица граждан, обращавшихся за помощью в РОВД, но события иногда повторялись, как и участвующие в них сотрудники. Как, например, Краев, который зашел в дежурку по своим делам, а получил приглашение на выезд в составе оперативной группы на знакомую улицу.

– Какой-какой адрес?

– Да куча заявлений оттуда была, устали объяснять, что это не к полиции. Там бабка квартиру захламила.

– Точно! – вспомнил Краев. – Я еще ездил туда с малахольным нашим, участковым-новичком. И что сейчас?

– Вроде как не выходит уже больше двух недель, и воняет еще сильнее.

– Да ну на хер. Это ж туда лезть и среди мусора ее искать. Пусть уже догнивает до конца, потом все вместе экскаватором выгребут.

Миронько укоризненно посмотрел на оперативника.

– Ну ты это… Человек, может, умер.

– Да ты не видел эту квартиру. Помереть – то лучший выход.

…В знакомом дворе Краев встретился с Мининым, который прибежал с другого происшествия – разбитых цветочных колпаков в палисаднике. Он кивком приветствовал участкового.

– А я еще раз сюда приезжал, – сказал Минин. – Где-то с месяц назад. Она мне дверь открыла, обещала убраться.

– Убралась, – пожал плечами Краев. – Надеюсь, там изнутри дверь закрыта.

От Следственного комитета дежурил самый старший из сотрудников Виктор Мокин; он откровенно не любил выезжать на подобные происшествия, поскольку давно уже занимался преступлениями экономической направленности и копание в грязи осталось в далекой следственной молодости. Сейчас он стоял неподалеку от подъезда и разговаривал с главным по дому.

– Слушай, – обратился он к Краеву, – ну смерть естественная, мне тут делать нечего.

– Мы еще дверь не вскрыли.

Краев изначально недолюбливал всех следователей комитета, а Мокина в особенности.

– Ну вскроем, и что поменяется?

– А вдруг она там с топором в башке лежит?

Мокин поморщился:

– Кому она нужна?

– Черным риелторам! – влез Минин, вспомнивший рассказ Голикова о схожем происшествии. – Убили, чтобы квартиру отжать!

На участкового с изумлением посмотрели и следователь, и оперативник. Если Краев и говорил о топоре в голове, то только чтобы позлить комитетского и не дать ему уехать раньше времени, спихнув весь материал на участкового как «скоропостижку». Неожиданная, да еще и искренняя поддержка его версии, влекущая за собой потенциальный геморрой с раскрытием преступления, ему была совершенно не нужна.

– Какие риелторы? Ты газет начитался?

– А что! – продолжал Минин. – Было уже такое! Убили бабку, а квартира потом государству перешла! Она тут так всем надоела, что все возможно! Она и мне жаловалась в прошлый раз, что ее затравили.

Мокин посмотрел на участкового с ужасом.

– Ты рапорт писал об этом?

– Нет, была устная беседа. Для профилактики.

– Вот и забудь тогда. Если только у нее реально топор из башки не торчит. Если торчит, пойдешь свидетелем.

– Или подозреваемым, – буркнул Краев. – Идем, вон слесаря притащили.

Бодренький пожилой слесарь предупредил, что вскроет дверь, но на месте не останется и объяснения давать не будет: много вызовов, так что никаких показаний и повесток. «Условия он ставит», – возмутился было Мокин, но оперативник попридержал его: пусть вскрывает да едет, другой пользы от него все равно не будет. Дверь была вскрыта на раз-два. Запах стал невыносимым.

– Слушай, – отходя на два шага назад, сказал следователь. – Мы тут трупным ядом траванемся. Оставь дверь, пусть проветрится хоть немного.

– Да она не проветрится, там окна закрыты.

– Твою же мать, ну выбей окно! Ай, – махнул рукой Мокин и вышел на улицу. Минин заглянул внутрь квартиры: тяжелый запах гниения вперемешку с ароматами мусора, дышать было абсолютно нечем. Бабки он не увидел.

– Что там? – спросил из-за спины Краев. – Есть труп?

– Не вижу. Сейчас, попробую в спальню пройти. – Минин закашлялся.

– Ты воздух не вдыхай! Да и выйди вообще, сейчас санэпид подъедет, в масках зайдут, посмотрят!

Минин покачал головой, хотел ответить, что нужно найти покойную, но закашлялся еще сильнее. В ту же секунду кто-то схватил его за плечи и потащил назад, поставил у стенки в подъезде; здесь воздух был более живительный.

– Я же говорю: не вдыхай, – сказал Краев. – Там даже без трупа запахи жуткие.

– Надо же посмотреть, там она или нет.

– Ты плавать умеешь? Дыхание задерживал? Ну вот и тут то же самое.

Минин кивнул, посчитал до пяти и снова зашел в квартиру; на этот раз ему удалось, протискиваясь сквозь хлам, осмотреться. В спальне было пусто, как и в туалете, и в ванной. Смерть нашла Гулякову на кухне: она сидела на стульчике за загаженным, заставленным банками, коробками и пакетами столом, уронив голову на грязную тряпку. Труп уже успел вздуться из-за духоты в квартире. Минин с сожалением посмотрел на покойницу, подумав, что в психиатрической лечебнице, возможно, она была бы еще жива.

– Минин!

Участковый поспешно развернулся и, переступая через груды мусора, вышел в коридор. На пороге двери стоял Краев.

– Ну?

– В кухне. На столе.

– Что – на столе?!

– Покойная.

– На столе лежит?! – не понял Краев. Участковый помотал головой.

– Нет. Голова на столе.

Оперативник отодвинул Минина и в два шага оказался в кухне; послышался короткий матерок, и он вернулся обратно.

– Минин, – сказал он, – «голова на столе» – когда тело где-то отдельно. А это называется «сел за стол и помер». В рапорте не перепутай.

Следователь таки настоял на «скоропостижке» и смерти ввиду почтенного возраста, хотя Минин пытался возражать:

– А если ее довели, поэтому сердце не выдержало? Она же говорила мне, что соседи ее обижают.

– Тебе охота этим заниматься? – подходя к своей машине, спросил Мокин. – Тогда добро пожаловать. Собирай материал, прямо хороший, чтоб сразу дело возбудить. Правда, не знаю, по какой статье, ну сам придумаешь. Только смотри, чтоб тебя потом эти соседи не начали обижать.

– В каком смысле?

– В таком. Бабка устроила срач на весь дом, что ей нужно было, цветы по пятницам дарить? Конечно, на нее все были злые! А потом будут на тебя, если ты идиотские вопросы начнешь задавать.

– А вероятнее всего, она от своего же мусоросборника и траванулась, – поддержал Краев. Минин вздохнул:

– Надо было тогда ее в больницу отправить. Жила бы еще сейчас…

– Да на хер она нужна? – сплюнул Мокин, сел в машину и откозырял оперативнику. – Давай, надеюсь, не увидимся.

– И я надеюсь!

– Уровень преступности среди несовершеннолетних не снижается, – монотонно говорил начальник РОВД Пеганов на совещании. – В нашем отделе ПДН отличается по этому поводу особенно. Товарищ Харов, я прошу обратить внимание на то, что в конце месяца мы будем выступать в прокуратуре с отчетом. И если там опять будут те же печальные цифры…

Он не договорил, но это было и необязательно. Харов вышел с совещания с намерением разнести своих сотрудников на молекулы. За ним уже висел выговор, который майор рассчитывал снять к Дню полиции, – такие подарки иногда делало областное ГУВД; если сейчас в прокуратуре будут недовольны результатами, как бы второй не прилетел. Сотрудники уже были в курсе повестки дня и сидели в кабинетах, не отрываясь от работы.

Больше всего, конечно, досталось Моховой. Надежду после длительной устной взбучки стали гонять по всем неблагополучным семьям почти что кругами. Она не успевала собрать документы на одного поднадзорного, как приходилось работать по еще пятерым; на очередном профилактическом рейде даже сотрудница опеки Кийко заметила, что с девушкой неладно.

– Большая нагрузка? – спросила она, когда комиссия подходила к очередному дому – разваленному, с покатой крышей, стекла закрыты фанерой. Здесь проживала многодетная мать Оля Викушина с очередным своим кавалером; судя по звукам, в доме отмечали или день рождения, или просто очередной четверг. – Вы очень бледная.

Надя только вяло кивнула.

– Еще и то убийство. – Кийко покачала головой. – Мне тоже пришлось писать объяснения. Вы выезжаете проверять мальчика, который под домашним арестом?

– Маркова? Выезжаю раз в неделю.

– Атмосфера там, конечно… Мать в больницу хорошо бы, по большому счету. Буду поднимать этот вопрос в следующем квартале – возможно ли определить мальчика в социальный приют. – Сотрудница опеки вздохнула. – Ладно, идемте…

Марк очень плохо спал по ночам. Когда мать в коридоре начинала задыхаться и хрипеть, ему казалось, что это хрипит таксист, в которого он раз за разом втыкал так «удачно» прыгнувший в руку нож. Стоило машине затормозить неподалеку от их дома, Марк вскидывался, смотрел, не родственники ли убитого приехали за ним вершить возмездие. Стук ветвей по крыше казался ему стуком в дверь; стоило заснуть, как он снова переносился туда, где смотрел в глаза таксиста, из которых уходила жизнь. Это не были муки совести, это был страх, наложенный на неокрепшую и нестабильную психику и многократно помноженный алкоголем, который подросток начал пить сразу после возвращения домой. Алкоголя в его доме всегда было вдосталь: бутыли с «леваком»: бражкой, калгановкой, перцовкой, медовухой, фруктовым самогоном – остались в погребе от покойного деда, большого любителя выпить. Сначала Марк доливал в пустые бутылки воду, чтобы мать не заметила, а потом, когда та слегла, перестал. Он начинал пить после того, как домой приезжала проверка, а много ли нужно было его организму? Меньше чем через три недели такого марафона он, открыв ночью глаза, увидел в углу комнаты большую темную фигуру. Фигура не двигалась. У Марка пересохло во рту.

– Эй, – сказал он. Фигура шевельнулась. – Эй…

Фигура начала медленно надвигаться, одновременно оставаясь на месте; Марк врос в кровать, горло сдавил спазм. Он понимал, что это галлюцинация, но животный страх разрывал изнутри. Ему хотелось кричать, но даже глоток воздуха давался с трудом. Фигура остановилась, снова стала шевелиться в углу, на месте. Марку показалось, что он видит, как блестят глаза. Подросток стал беззвучно плакать.

Галлюцинации стали повторяться; если ему удалось забыться сном, то тревожным, от которого не становилось легче. Марк пил бы больше алкоголя, чтобы вырубаться без чувств, но от определенного количества его начинало тошнить. Как-то в ленте новостей на телефоне мелькнуло слово «суицид».

– Викушина! Опять пьянка. Сегодня какой повод?

– Праздник.

Стол в кухне, она же прихожая крохотного убогого домишки, был завален снедью от души – уж чего-чего, а голодными дети не были, по крайней мере, сегодня. Хозяйка дома в ярком халате с «огурцами» была пьяна, но что творится, соображала: с комиссией она поздоровалась вежливо, даже назвала Кийко по имени-отчеству. Еще две пары, сидящие за столом, что-то почтительно пробормотали, но уже мало понимали происходящее. Всем было весело.

– В очередной раз праздник?

– Оля, а это кто ваще? – осведомился мужчина, сидящий рядом с Викушиной во главе стола. – Что ваще надо?

– Сиди, – махнула рукой та. – Это из опеки. Не присоединитесь? – Викушина пьяно хмыкнула, обвела рукой застолье. – Угощайтесь! Не наливаем, при исполнении! Понимаем!

– Дети твои где?

– А кто где. Под столом один сидит. В комнате они вроде… Эй! – заорала она. – Надька! Выйди!

– Какой повод-то, Викушина? – терпеливо повторила Кийко. Из комнаты показалась нечесаная голова, тут же исчезла. Из-под стола действительно выполз ребенок, внимательно стал смотреть на новых людей большими глазами. На лбу у малыша была ссадина. – Что с маленьким, почему царапина?

– Де? – с пьяной заботой сказала женщина и полезла под стол. – Де царапина? Сюда иди, ты… де там царапина?

– Ольга, я сколько раз предупреждала? Сейчас изыму детей. Где остальные?

– Надька! Сюда выйди, всех вытащи! – Викушина выдохнула, стукнула небольшим кулачком по столу. – Помолвка у меня сегодня!

Мохова увидела наконец свою тезку: высокая худая девочка, насупившаяся, с длинной челкой и неожиданно полной грудью; она вышла первой, следом – еще две, ростом поменьше. Все дети грязные, в нестираной одежде с пятнами, одна девочка босиком, с длинными нестрижеными ногтями на ногах. Общее впечатление было угнетающим. Кийко посмотрела на девочек с профессиональным сожалением.

– Холодильник у тебя смотреть не станем, видно, что выложилась.

– Смотрите, не скрываем!

– Завтра приду, Викушина. Специально.

– А завтра не по плану!

– Внепланово. И если у тебя будет такой же бардак…

– Чесслово, – откозыряла женщина. – Все приберем.

– Почему дети так плохо одеты? Почему грязные? – внесла свою лепту и Мохова, чтобы не стоять молча. На самом деле придраться сильно было не к чему: кроме царапины на лбу младшего, который активно лез ко всем подряд и уже при комиссии трижды стукнулся тем же лбом, а также кроме убогого внешнего вида девочек. Пьяные родители? Но спокойные, не дебоширят. Еды полно. Дети дома, свет горит, никто даже матом ни разу не ругнулся.

– Помоются! – лихо ответила Викушина. – Завтра всех оденем, всех отмоем!

– Как у тебя дела? – спросила Кийко старшую девочку. Та дернула плечиком.

– Хорошо.

– В школу ходишь?

– Сегодня суббота. У меня нет уроков.

Еще несколько формальностей, клятвенные обещания все исправить, – и комиссия покинула дом. За закрывшейся дверью раздался громкий хохот.

– Давайте к Маркову, что ли, заедем, – покосившись на дверь, предложила сотрудница опеки. – Все равно рядом. А с этими я на трезвую поговорю…

У Марка дрожали руки. Хотелось выпить, но сначала нужно было дождаться проверки. Потом можно залезть в подвал, достать бутылку, начать хлебать прямо там, чтобы, когда поднимешься наверх, не бояться. Он врубил телевизор на всю громкость, чтобы не слышать стонов матери. Ей становилось все хуже. Во время последнего приступа женщина упала в туалете и, по классике, сильно ударилась затылком. Очевидно, удар пришелся на старые гематомы; Марк еле дотащил мать до ее диванчика, вызвал скорую, но от госпитализации женщина в очередной раз отказалась.

– Я уеду, а он шляться, – сипела она. – И посадят… Я тут подлечусь… вы только лекарств каких надо купите, ему выходить нельзя…

Сложно сказать, чем бы помешала почти не ходящая мать, вздумай Марк шляться, но он и сам не вышел бы никуда. Он и во двор почти не выглядывал. За каждым поворотом мерещились фигуры, готовые его схватить; мозг выдавал совсем уже нереальные картины, начались панические атаки, и дважды Марк рыдал, но справлял малую нужду в штаны, потому что боялся встать с кресла и дойти до туалета. Его срочно нужно было показывать специалисту, но никому не было до этого дела; полицейские, контролирующие соблюдение условий домашнего ареста, просто ставили галочки и уезжали. Правда, заглянувшая сегодня внепланово специалист отдела опеки заметила изменения в его поведении и что-то пометила у себя в блокноте.

– Рассмотрим ситуацию на этой неделе, – бросила она, уходя после тяжелого разговора с матерью. – Попробуем вам обоим помочь.

Вот и ежевечерняя проверка; вот и заснула, а точнее, забылась тяжелым сном мать. Марк спустился в подвал, схватил бутылку с прозрачной жидкостью, открутил крышку; первые четыре глотка, горячее тепло и немного кружащаяся голова. Бутылку он взял с собой, поднялся; пощелкал каналами телевизора; поднял глаза: что-то стояло за окном и смотрело на него. Марк моргнул, еще раз; не отрываясь от окна, сделал большой глоток. Что-то темное сместилось в сторону, протянуло руку к стеклу. «Вуф!» – сказали сзади. Марк заорал и скатился с дивана вниз, забился между креслом и стенкой. Тени окружали.

– Сеня, выехать надо, на Панельный, один.

– А что там?

– Да женщина кричит: «Помогите, спасите!» Кто-то умер. Ничего не понятно, но дважды звонила. Сказал, поможем.

– Хорошо, давай поможем, – меланхолично согласился Горин. Он только что заступил на дежурство и еще не успел морально устать от потока заявок и катаний по всему району, а потому был спокоен. На дежурном УАЗе он доехал до Панельной, тупиковой улицы; калитка нужного адреса была закрыта на ключ, но из дома доносились такие душераздирающие вопли, что Горин не стал стучать и, вскарабкавшись на невысокий заборчик, перелез внутрь. Ключ, как и следовало ожидать, торчал из замка, так что оперативник пустил и остальных.

В дом заходили острожно, с первых же шагов зажав носы: запах был пренеприятным, как в летнем общественном туалете без уборщиков; крик прервался, теперь раздавалось бульканье вперемешку со стонами. Горин прошел коридор, большую комнату, повернул налево и увидел женщину, стоящую на коленях, раскачивающуюся из стороны в сторону; это она издавала такие странные звуки. А на газоотводной трубе, на плотном бельевом шнуре, висела причина звуков. Марк не выдержал очередной страшной ночи и решил уйти хотя бы так.

Когда Герлецкий от своего адвоката узнал, что за убийство таксиста перед судом придется отвечать ему одному, он пришел в глубокую задумчивость.

Начальник ПДН Харов тоже был не в лучшем в настроении.

– Мохова, – рявкнул он, залетая в кабинет подчиненных, – ты когда последний раз была у Маркова?

– Вчера, – недоуменно сказала Надежда. – Внеплановый выезд. Объяснение его есть. Что такое?

– То, что он повесился! Сразу после твоего визита, очевидно!

Надежда вскинула глаза на начальника, охнула, потом вскочила из-за стола и выбежала из кабинета.

– Чего это она?

– Хватит на нее всех собак вешать потому что! – не стал молчать Сушин. – Нашли крайнюю.

– Так если после ее визита малолетки то убивают, то вешаются!

– Ну она же не психолог! С каждым придурком возиться – не хватит не только рабочего времени, но и личного! Включая сон.

– Проверять надо чаще!

– Да куда чаще, жить с ними, что ли?!

Харов в данном случае понимал, что в действиях Надежды нарушений нет; но пар выпустить нужно было, и поэтому он с удовольствием поцапался с Сушиным, заодно придравшись и к его работе.

Когда Мохова, умывшись, с красными пятнами на щеках, вернулась, у нее в руке был лист формата А4.

– Рапорт, – сказала она. – Я больше работать не буду.

– Здравствуйте. Это с чего бы?

– Я не вывожу эту линию. Лучше я уволюсь.

– Да ее никто не вывозит, – успокаивающе сказал Сушин. – Просто у тебя среди поднадзорных больше всего идиотов. Так тоже бывает. В следующем году у меня косяки пойдут.

– Я лучше не буду работать.

– Давай сюда. – Харов забрал рапорт, потрепал Надежду по плечу. – Работай, не бери в голову. Будь внимательнее, ставь ты уже на учет всех подряд и по всем пиши, что нужны консультации психолога. Учись обставляться, чтоб не прижали. Ясно?

– Ясно, – кивнула Надежда.

Забота Харова была вызвана не сочувствием: на линии и так не хватало людей. Уволится Мохова – ситуация и вовсе станет аховой. Вот наберется контингент, тогда и можно будет спустить на нее все косяки отдела и показательно уволить…

У Полины была радость: мать наконец отпустила ее с ночевкой к подруге Вике, жившей на окраине города, почти у леса, в большом частном доме. Предстоял интересный вечер, тем интереснее, что Полине впервые разрешили переночевать вне своей квартиры. Она была поздним ребенком уже пожилой матери, и отпроситься куда-то даже погулять было тяжело; хорошо, что последнее время мама стала понимать, что ей нужно больше свободы. Да и Вику она хорошо знала, с детства…

Добираться за город на общественном транспорте было долго, и Полину рано утром забрали возле дома. Ей не очень понравилось, что все, за исключением водителя машины, были немного навеселе, да и сидели с бутылками пива. Полина поздоровалась и примостилась на заднее сиденье, к подругам.

– Спасибо, что заехали.

– Да чего там! – сказал с переднего сиденья парень Вики, Никита. – Что, куда сейчас?

– А поехали на море!

– Куда? – не поняла Полина.

– На море, – повторила Вика, задорно тряхнув копной рыжих волос. – В Архипку. Лето проводим.

– Юрка, если ты за рулем, едем, – сказал Никита и помахал в воздухе недопитым «Туборгом». – Если поведешь туда-обратно, бензин и развлечения с меня.

– Ага… – буркнул его приятель. – Все будут веселиться, а Юрка машину вести. Не хочу.

– Так давайте не на один вечер поедем! Денька на три! – вмешалась Лиза, с восторгом принявшая идею подруги. – Сегодня там, переночуем на пляже или в домиках, они сейчас копейки; суббота, в воскресенье домой! Все успеют расслабиться!

– Ну…

– Так, без «ну»! – прикрикнула Виктория. – Едем без разговоров!

– На три дня без вещей? В одном и том же ходить?

– Да там купим, если что! Никиточка нам купит, правда, Никиточка?

– Если Юрка будет шоферить, – весело повторил Никита и влил в себя остатки пива, после чего повернулся к сидящим сзади. – Полька-бабочка, а ты чего молчишь? На море хочешь?

– Я не поеду. Меня мать до утра отпустила.

– Так а ты ей до утра и не говори ничего! А утром позвонишь: так и так, я на морях, ждите к декабрю!

– Нет, – сказала Полина. – Я так не могу.

– Полька, дура, сезон заканчивается! Еще три недели – и вообще никакого моря до следующего лета! Едем!

– Поль, – принялась уговаривать и Лиза, – это же то же самое, что ночевка, только на море. Утром позвонишь, скажешь, что решили ненадолго развеяться, ну покричит мать да и перестанет.

– Ладно, – неохотно согласилась девушка. Хоть на душе было неспокойно из-за того, что придется врать, она дала себя уговорить и даже выпила пива вместе со всеми.

Как и предсказывала Лиза, мать разозлилась, немного поорала, но остыла и попросила оставаться на связи, не заплывать туда, где нет опоры для ног, и держаться вместе с девочками. «Остальное дома», – угрожающе добавила Валентина; она хоть и злилась на дочь, но понимала, как хочется той не быть белой вороной и как тяжело отказаться от поездки на море, о котором девчонка мечтает третий год, но не может поехать из-за отсутствия денег.

Она не была бы так спокойна, если бы Полина упомянула некоторые детали: например, что спать ей пришлось на пляже, потому что в домике две пары устроили практически оргию; что парни закупились крепким спиртным, а ее подруги не отстают по количеству выпитого; что на нее никто не обращает внимания, только Лиза иногда просит принести полотенца или сгонять в магазин. Поля пожалела, что поехала с ребятами; единственное, что нравилось девушке, – это бродить вдоль моря, рассматривать скалы, ракушки на берегу, изменчивую морскую гладь и облака над ней. Полина исправно отзванивалась матери и даже на третий день не сообщила, что постоянно одна; она начала привыкать, и ей хотелось встретить кого-то, кто разделил бы с ней впечатления о море и, может быть, прибавил бы новых…

Убежав от сотрудника ДПС, Филин на первом же перекрестке прыгнул в маршрутку и доехал до выезда из город; там он поймал попутку и уехал из Белой Калитвы раньше, чем за его приятелями примчался спецавтомобиль из Борисовского РОВД. Через пять часов парень был уже в небольшом городке у моря. Там Филин подстригся под ноль, купил себе дешевые очки и в первом же секонд-хенде, в котором были кабинки для переодевания, обновил свои вещи, развесив по местам старые; магазин он выбирал с толпой побольше и с консультантами позамученнее, так что продавщицы и внимания на его финт не обратили; а вешать сигналки-антикражи на такие вещи никто еще не придумал. Старыми оставались кроссовки, но кто обращает внимание на обувь? Обновив внешность, он чувствовал себя в относительной безопасности. Денег, украденных у убитого таксиста, хватило и на съем недорогой комнатушки недалеко от центрального пляжа, и на то, чтобы на некоторое время расслабиться и забыть о бабках; впервые за свою жизнь Филин почувствовал удовлетворение от нее. За пару недель он сильно загорел, накупался в море, напился ледяного пива от пуза и совершенно расслабился.

Как-то вечером он прогуливался по пляжу, рассматривая девчонок; хотелось замутить с кем-то, но на дискотеки Филин все же опасался соваться: там нет-нет да появлялись сотрудники полиции и проверяли всех подряд; снять киску на пляже представлялось ему самым простым. Не зря же они все лежат тут едва прикрытые… Он заметил девчонку с копной рыжих волос, сидящую на полотенце и сосредоточенно подсчитывающую деньги, и подошел к ней.

– Привет. Тебе занять?

Полина подняла голову:

– Что, простите?

– Денег дать, говорю?

Парень, стоящий рядом с ней, улыбался. Он был обычным: загорелый, вот и только, а так – простой, не красавец, незапоминающееся лицо. Но улыбка была вроде бы доброй.

– Не надо, – улыбнулась в ответ и Полина. – У меня есть. Считаю, сколько можно потратить, чтобы хватило на автобус.

– Тебе, может, такси вызвать?

– Дороговато такси обойдется, – фыркнула девушка. – Отсюда до Борисовска немало будет!

По лицу парня пробежала тень, но тут же исчезла.

– Да если надо, потянем. А чего ты здесь одна? Тебя мама так далеко отпустила?

– А я уже взрослая, сама отпустилась!

– А-а. Тебе лет-то сколько? – Парень снова улыбнулся, уголком губ. – Пятнадцать хоть есть?

– Скоро восемнадцать, – неизвестно зачем соврала Полина. – Вот, тут приехала отпраздновать.

– А зовут тебя как?

– Аполлинария.

Парень не удивился, не стал шутить, чем сразу вызвал расположение у Полины.

– Я Георгий, – сказал он. – Пива хочешь?

Спустя час они вместе сидели у подножия огромной скалы, которую Полина заметила в первый день приезда. Парень допивал пиво, Полина смотрела на догорающий закат. Было спокойно и тихо, только шум накатывающих на берег волн и редкие крики чаек сопровождали вечер.

– А мне завтра нужно возвращаться, – вдруг сказала девушка. – Даже обидно.

– А че обидно?

– Всего три дня здесь, да и первый толком не запомнила. Мало впечатлений домой повезу.

– Давай добавим, – ухмыльнулся парень, отставил свою бутылку; он наклонился к девушке и начал целовать ее. Сначала Полине даже нравилось, потом он стал трогать ее грудь, а вторая рука переместилась к поясу джинсов.

– Что ты делаешь? Перестань. – Девушка попыталась оттолкнуть своего нового знакомого, но не вышло: он повалил ее на спину, прижал к камням. – Отпусти!

– Да нормально, успокойся…

– Отпусти меня! – Полина почувствовала, что он стаскивает с нее джинсы, начала вырываться сильнее. – Пусти сейчас же!

Парень навалился на нее всем телом, руками схватил за горло, немного сжал:

– Тихо ты, тихо… – Одной рукой он стащил штаны и с себя. – Не ори, тихо…

– Помогите! – во весь голос закричала Полина. – Люди! Люди!

– Да заткнись! – с досадой прошипел парень, стиснул ее горло сильнее. – Че орешь!

Полина продолжала вырываться, хоть кричать уже не могла: вырывался сип и дышать становилось все труднее. Рукой она нащупала камень, сжала его и сильно ударила насильника по уху; тот схватил ее руку, прижал.

– Ах, тварь!

От оглушительной оплеухи у Полины зазвенело в ушах, от второй – стало тяжело в голове. Парень отпустил ее горло, перевернул девушку на живот; она снова попыталась позвать на помощь, но ничего не вышло. Только хрипы. Между ног стало горячо и больно; Полина продолжала вырываться, пытаться поднять голову, закричать, но парень снова схватил ее шею. Пальцы сжимались все сильнее; голову насильник вдавливал в камни, почти ломая нос; рот наполнился кислой слюной. Полина сопротивлялась из последних сил, и наконец ее руки, которыми она пыталась разжать смертельные тиски, беспомощно соскользнули. В эту же секунду, выдохнув, скатился с нее и Филин.

Тело девушки недвижно лежало у подножия отвесной скалы, дающей в жару живительную тень. Затихла борьба, и возвратились звуки природы: стрекотание цикад, мерный шум небольших волн, далекий гул засыпающего города.

Филин сел на камнях, сплюнул, потер лицо руками. Эта телка была совсем некстати, да еще со своей девственностью… он брезгливо поморщился. Да что уж теперь жалеть. Из города все равно надо было валить, а жаль, приморский уют почти затянул его. «Это знак, – подумал парень, поднимаясь. – Останься я еще ненадолго, потеряй бдительность, и меня бы сцапали. Я бы примелькался. Все происходит вовремя». Он натянул и застегнул штаны, отряхнул колени и технично, ловкими движениями проверил карманы покойницы, покопался в ее сумочке. Техника на хер не нужна, а денег не густо, но пойдет. Пустую сумочку Филин, размахнувшись, бросил в море и быстрым шагом пошел в сторону от горы, по направлению к дороге. На труп он не оглядывался.

Рядом с мертвой Полиной вибрировал телефон с разбитым дисплеем. Ей звонила мама.

– Лиза? Лизонька, а Полинка не рядом с тобой? Нет?

Валентина звонила уже третьей подружке дочери, с которыми она якобы уехала на море в ту злополучную пятницу, и ее нервы сдали.

– Лиза, говори немедленно, где Полина! А то я сейчас позвоню твоим родителям!

– Зачем родителям? – после паузы ответили на другом конце. – Не надо. Тетя Валя, Полинка осталась в Архипке.

– Как… осталась?

– Мы еще вчера собирались возвращаться, у нас планы поменялись… Она вроде… огорчилась так, потом пошла на море и не вернулась. Мы искали ее, звонили – трубку не берет.

– И что же? – холодея от злости и страха, переспросила Валентина. – Вы так и уехали?

– Ну а что нам было делать! У Никиты работа в понедельник, да и деньги у нас кончились, только на бензин… мы же не могли там без денег остаться…

– Да как ты могла уехать без моей дочери?!

– А так! – отрубила Лиза. – Она от вас сбежала, дайте ей отдохнуть спокойно! Наплавается да вернется, успеете ей еще мозги промыть!

И девочка бросила трубку. Валентина думала недолго; она сразу же набрала цифры, которые знала наизусть, и, услышав в трубке равнодушное: «Слушаю», выпалила:

– Полинка пропала.

Повисла пауза, после чего голос несколько удивленно переспросил:

– Что? Кто это?

– Это я, Валентина. Полина пропала.

– Какая Валентина, какая Поли… а, Валька, ты, что ли? – Наконец-то бывший муж ее узнал. – Чего тебе надо?

Валя чуть не взвыла.

– Полинка уехала на море, сказала, на три дня с подружками, все вернулись, а она – нет!

– А сколько лет ей сейчас?

– Пятнадцать через два дня! – Валя не обратила внимания на то, что бывший супруг и дату рождения единственного ребенка не помнит: он так давно ушел из их жизни, что это было естественно. – Мне в полицию идти сейчас, да? У Поли мобильный выключен, был включен, а теперь выключен!

– Вот это как раз не удивляюсь, ты любого звонками достанешь… Так, может, она день рождения хочет на море отпраздновать?

– Какое «на море», Семен! – Валентина уже плакала. – Девочки вернулись, сказали, что им все понравилось, а Полинка в последний день пошла гулять сама и пропала! А у них деньги закончились, они и уехали!

– Так… – По тону было слышно, что Семен наконец стал воспринимать ситуацию серьезно. – Ты живешь на старой квартире?

– Да…

– Я скоро буду.

Полина сама по себе была не особо нужна Семену: ну, бегает что-то и бегает, желательно, чтобы вдали от него. Детей он не любил, а со своей бывшей женой после выматывающих десяти лет совместной жизни не то что общаться не хотел – воздухом одним дышать. Но тут включился и заработал то ли инстинкт, то ли чувство, которое подсознательно возникает у каждого нормального мужика при виде того, как обижают детей. Полина была глупой маленькой девчонкой, и, скорее всего, не имеет значения даже кровное родство: она пропала, одна, в курортном городе. А он уж насмотрелся в силу своей работы на то, что остается после таких «пропаж» от детей.

Бывшая жена распахнула дверь, как будто простояла за ней все это время, а впрочем, скорее всего, так и было. Она была бледно-зеленая, заплаканная, руки мелко тряслись. Сначала явно требовалось нейтрализовать состояние истерики, поэтому Семен потащил женщину в кухню, где заставил сначала умыться холодной водой, а потом выпить два стакана ее же.

– Давай коротко: когда Полина уехала, с кем, куда. – Он выслушал сбивчивый рассказ жены, кивнул. – Телефоны подружек есть? Бери фотографию, где лицо ее видно, едем в полицию.

Ветищев просматривал сводку об обнаруженных неустановленных трупах одним глазом, а на фотографию, предоставленную заявителями, смотрел другим. За последние сутки не было, за предыдущие – тоже.

– Аполлинария Коржевина, – сказал мужчина, который предоставил фотографию. – Пятнадцать лет.

– Четырнадцать, – поправила сидящая рядом женщина, назвавшаяся Валентиной. – Полных – четырнадцать. Послезавтра пятнадцать.

– Как пропала?

– Уехала на море с друзьями. Они вернулись, ее там оставили.

Ветищев оторвался от сводки:

– Так она добровольно осталась?

– Она трубку не берет, – сказала Валентина. – Друзья искали ее по городу, не нашли. Она очень домашняя, это первый раз, когда так уехала… – Голос сорвался.

– Понятно.

Три дня назад, Архипо-Осиповка, сразу два неопознанных трупа: мужчина и девушка; мужчина, предположительно, утонул; девушка изнасилована и убита. Ветищев посмотрел на фото, на сводку. Потом на родителей. Отец рассматривал кабинет, мать покачивалась на стуле, глядя в одну точку. По описанию погибшая девушка могла оказаться их дочкой, а могла и не оказаться. Нужно было многое уточнить, прежде чем отправлять их на опознание в другой город, поэтому Ветищев принялся заполнять протокол-заявление; по окончании он попросил родителей подождать в коридоре, а сам начал звонить знакомым из приморского поселка.

– Полька, ну ответь же! – Валентина который раз безрезультатно набирала номер дочери. – Вернется, я ее под замок посажу… она же вернется, да?

Ей было необходимо услышать подтверждение.

– Вернется, – сказал Семен. – Ты прекрати телефонировать. Включит мобильник – сама перезвонит. Надолго вообще все это, интересно? На работе завал…

– Ради дочери потерпит твоя работа!

Семен поморщился и отошел от бывшей жены, стал изучать плакаты на стенах. Из-за ее претензий он и сбежал когда-то: «Ради меня потерпит твоя мама», «Ради ребенка потерпит твое хобби», «Ради семьи потерпят твои друзья»… Все, что было ему дорого, должно было уйти на второй план. В конце концов он сам ушел, чтобы не потерять уже себя.

– Зайдите, пожалуйста, подпись нужна… – В коридор выглянул Ветищев. – Только ваша, Семен, спасибо… – Когда он зашел, оперуполномоченный плотно закрыл дверь. – Вашу дочь нашли, мертвой. Мои соболезнования. Нужно будет поехать на опознание в Архипо-Осиповку.

– Твою мать! – Семен почесал голову, обернулся, как будто сзади стоял кто-то, кто мог поддержать его или сказать, что это шутка. – Твою мать… А это точно Полина?

– По описанию да.

– Твою мать. Доигрались, доездились. Так и знал.

Семен несколько секунд молча смотрел на оперативника, после чего шумно выдохнул, взъерошил волосы пятерней.

– Какой-то дурной сон. Как постановка театральная. Это вы не шутите сейчас? Умерла точно моя дочь?

Такая реакция была нормальной. Естественно, такими вещами шутить было бы абсурдно даже вне стен полиции; но мозг не может сразу воспринять страшную информацию и пытается вопросами словно разделить ее на части, принимать дозированно. Ветищев терпеть не мог эту часть своей работы. А еще ему очень не нравилось, что сейчас придется говорить родителям, потерявшим дочь, и о том, что та убита – и при каких обстоятельствах убита…

Мать уехала к бабушке в Ровное, а Боря, как обычно, остался с сестрой. Поначалу он ненавидел такие «дежурства» и мать, бросавшую его на инвалида, но потом стал ощущать вкус относительной свободы: мать, кроме как в станицу, никуда из дома не уходила, – а ненависть перенеслась на сестру. Мать в чем виновата? Что не оставила в роддоме, потащила этого овоща домой. Но она женщина, у нее инстинкты. Борис смутно понимал, что это значит, но видел по телевизору, как женщина поднимала грузовик, чтобы вытащить ребенка. А вот сестра – девочка с небольшим худеньким тельцем, непомерно огромной головой и тоскливыми, полными страдания глазами, – сестра, которая не могла ходить, нормально есть, опорожнялась под себя, забирала все деньги, которые водились в их маленькой семье, – сестра была врагом.

С кровати тихонько запищало; если не подойти, то звуки станут громче, настойчивее, хотя и так режут слух. Он бы надел наушники, но тогда рано или поздно в стенку начнут барабанить соседи. Легче посмотреть, что с ней, или дать бутылочку, или сменить ей обгаженные пеленки…

Борис подошел к кровати. Существо с непомерно раздутой головой смотрело на него жалобно, пускало слюну, издавая просящие звуки. Из-за этого существа у него не хватает денег на одежду, а те вещи, что есть, воняют фекалиями и лекарствами. Из-за этого существа в доме нечем дышать. А оно дышит. Который год дышит. Борис схватил подушку и с силой прижал ее к лицу сестры.

– Саша, у нас там девочка маленькая умерла, – сообщил возвращавшемуся с обеда Минину дежурный Миронько. – Надо бы поехать.

– А разве не розыск едет?

– Да можно и розыск туда же… Но там ребенок-инвалид, вроде не криминал, по заболеванию…

– Розыск отправляй, – подал голос второй дежурный. – Если дети, то лучше пусть опера ездят, чем нам потом отписываться. И ПДН. Я не думаю, что там участковый прям нужен, разве что до кучи.

– Тоже верно… тогда иди, Сашок, а я Пушина с Моховой отправлю.

Оперуполномоченный Пушин был не в восторге от выезда, потому что в этот день не дежурил, но по личному указанию начальства подменил Краева; тот отправился работать по разбою и пропал надолго. Надя Мохова, услышав адрес, встрепенулась:

– А кто там умер? Таржин Борис?

– Какой Борис? – косо посмотрел на нее Миронько. – Девочка.

– А…

От комитета поехал Кологоров, на своей машине; добрался он раньше, но вышел только тогда, когда подъехал патрульный уазик.

– Здорово, – сказал он Пушину. – Адрес сказали тебе?

– Я знаю, – влезла Надя. – Я там была, на рейде…

– На рейде. – Мужчины переглянулись и непонятно хмыкнули. – Ну, веди…

В квартире на третьем этаже было все так же душно, темно, по-прежнему неприятно пахло, только теперь к запахам примешивалось неприятное, мертвое. Пушин скривился:

– Там точно только один покойник?

Мохова посмотрела на него с неодобрением, но промолчала. Они прошли в комнату: возле кровати на полу сидела мать девочки; она держала мертвую дочь за руку, глядя перед собой.

– Когда обнаружили, как? – взял быка за рога Пушин. Находиться в этой квартире долго он не собирался, а этикет и элементарное чувство такта ему не были знакомы. – Вы обнаружили?

– Я, – бесцветным голосом ответила женщина. – Зашла в комнату, а она… не дышит.

– Ваша дочь болела?

Таржина посмотрела на него с горькой насмешкой и промолчала.

– Ладно. – Пушин понял неуместность вопроса. – Можно медицинскую карту глянуть?

На кухне, где было посвежее, они со следователем просмотрели медицинскую карту ребенка: диагноз на диагнозе. Кологоров набрал знакомого судмедэксперта, справился, возможна ли в таких случаях скоропостижная смерть.

– А сколько ей было? Одиннадцать? – переспросил эксперт. – Да это она еще долго жила. Могло остановиться дыхание, такое бывает. Присылай на исследование, но вряд ли что другое скажу.

– Хорошо.

– Извините…

В составе следственно-оперативной группы от криминалистов выехал Забурин, самый старший эксперт в РОВД. Свое дело он знал больше чем хорошо и прилагал максимум усилий в раскрытии преступлений; понимая, что внимание следователя на месте происшествия в силу многих причин может быть рассеяно, он старался после выполнения своих основных задач пройтись по месту свежим взглядом. Кроме того, у него был колоссальный опыт и вследствие этого примеры почти на все случаи преступлений. Сейчас он явно чего-то хотел от следователя.

– Да? – спросил Кологоров, поворачиваясь. – Мне подойти?

– Изымите подушку.

– Что?

– Подушку. Подушку с кровати девочки. Я упакую ее, стандартно, заберу с собой; вы не забудьте указать изъятие в протоколе. Надо проверить. – Забурин посмотрел на Пушина, на следователя. – Потом мне дадите направление на экспертизу.

– Подушку… – еще раз повторил Кологоров. – Вы думаете, что девочку душили, что ли? Непохоже вроде бы.

– Это ребенок, исключать ничего нельзя. Лучше вернем подушку.

– Это да. Спасибо, – сказал следователь. Пушин был немного другого мнения:

– Я слышал, эксперт сказал, это от болезни? Зачем огород городить?

– Слушай, смерть малолетнего ребенка. Надо сделать как можно больше.

– Что мне тогда, подозреваемого искать? Дополнительную хромосому или как там?

– Просто опроси соседей.

Пушин хмыкнул и отправился обходить квартиры. Надя Мохова хотела спросить у женщины, где находится ее старший сын, но та прижалась лицом к покойной дочери и плакала; Надя не стала ее тревожить и молча вышла.

Борис подошел к своему дому, когда тело сестры уже погрузили в машину «Харона».

– Горе у вас, – сказала ему соседка, полная баба Марина, – иди к матери скорее.

Борис фыркнул про себя, поднимаясь на третий этаж. «Горе. Праздник у нас, баб Марин, праздник!»

Мать сидела за столом с платком у рта, глядя в одну точку. На щеках были красные пятна.

– Виталина умерла, – не поворачиваясь в сторону сына, сказала она. – Отмучилась.

– И мы отмучились, мам.

Мать дернула головой, посмотрела на него со страхом, но через страх проглядывала надежда. Это был скорее страх поверить в слова сына и страх обрадоваться им, чем страх от их жестокости.

– Я окна открою, – утвердительно сказал Борис, прошел в комнату и впервые за много лет, отдернув шторы, потянув с силой за створки, разрывая заклеенные полоски, распахнул оба окна настежь. В комнату ворвался чистый воздух, и парень вдохнул его полной грудью. Взгляд его упал на кровать: несвежая простыня в потеках, скомканные одеяла. – Мам, ты белье-то выбрось… – Глаз царапнула какая-то неточность. – Слушай, а подушка где?

– Что, сынок?

Борис быстро прошел на кухню:

– Подушка где с кровати?

– А ее в полицию забрали, – всхлипнув, сказала мать. – Упаковали и забрали. А зачем тебе? Кому она нужна сейчас…

Боря немного подумал. Он был уверен, что отпечатков пальцев, если их предварительно не обляпать краской, на подушке не остается.

– Незачем, – пожал плечами он. – Давай уберем тут все.

Кологоров мрачно смотрел на заключения: одно от судмедэксперта, второе – от эксперта-криминалиста. Он получил их в разное время, поэтому несколько дней были упущены; соединив эти экспертизы воедино, всяко выходила насильственная смерть, а не смерть от естественных причин. Значит, Таржину Виталину, ребенка-инвалида, убил не набор ее недугов с гидроцефалией в первых рядах; она была задушена. При устном разговоре эксперт допустил остановку дыхательных путей вследствие болезни, а на бумаге написал механическую асфиксию: нашел он и микрочастицы ткани в ротовой полости, и чуть ли не пух от подушки в легких, и переломы хрящиков в носу. На подушке, соответственно, была обнаружена слюна и выделения из носа, а по краям, где убийца держал ее, – потожировые следы; правда, эксперт сразу оговорился, что они не очень-то пригодны к идентификации.

– Вадим, – Кологоров набрал начальника розыска, – у нас по Таржиной нюансы выяснились. Мне экспертизу привезли, это убой.

Кожин у себя в кабинете длинно присвистнул.

– Задушили ее, эксперт говорит. Подушкой, которую с места происшествия изъяли. Так что своих поднимай, пусть отрабатывать едут, я дело возбуждаю сегодня.

Кожин поднялся, прошел в соседний кабинет, где Краев с Пушиным спорили по поводу новых поправок в Уголовно-процессуальный кодекс; он хмыкнул:

– Приятно слышать! Профессионалы, на работе не баб обсуждают… Кто на Таржину выезжал?

– Я, – сказал Пушин. – Так там отказной. Девчонка-инвалид.

– И на что это влияет? Ее инвалидность?

– Ну, она сама задохнулась. Медик сам сказал.

– Сказал, да. А потом написал, что ее задушили.

Пушин напрягся было, но тут же снова расслабился.

– Тогда это мамаша. И я ее понимаю.

– Раз понимаешь, вперед. Дело возбудили, преступника нет, через час начнутся вопросы.

Пушин поехал на адрес один, эксцессов он не боялся. За эту самоуверенность его очень недолюбливало начальство. Поднявшись в квартиру, он громко постучал; открыли почти сразу.

– Уголовный розыск, уже встречались. – Оттеснив женщину, Пушин сразу зашел внутрь, огляделся; похоже, больше никого. Квартира очень поменялась с последнего раза, как он был здесь: исчезли шторы, все посвежело, посветлело, появились живые цветы на подоконниках; и сама мамаша Таржина как будто помолодела, ее не портил даже траурный платок на голове, а только добавлял какую-то изюминку в довольно невзрачную внешность. – Мы общались уже с вами, теперь уточнить надо. Вы же дома были двенадцатого числа? Когда дочь ваша погибла?

– Дома, – сказала Таржина. – Да вы проходите в кухню.

Пушин прошел за женщиной, остановился в проеме двери.

– Весь день были дома?

– Нет, я вернулась после обеда… ездила в станицу, там у меня мама старенькая… Тоже уход нужен, навещаю два раза в неделю, вот…

Пушин чертыхнулся. Объяснение в прошлый раз он отобрал откровенно поверхностное, и при вновь открывшихся обстоятельствах за это по головке могли не погладить.

– Во сколько в станицу уехали?

– Накануне. Одиннадцатого вечером. Если бы не поехала, не задохнулась бы девочка моя… – Таржина прикрыла глаза, сгорбилась, сложив руки на груди. – Но так и лучше, мучилась она сильно. И я мучилась.

– А это было нормально для вас, оставлять инвалида… простите… оставлять ее дома одну?

– Почему одну? Старшенький мой, Боря, смотрел за ней. Всегда смотрел, и подтирал, и кормил… Противно ему было, конечно, но все же сестра… Он с ней был.

– Боря – сын ваш? Сколько лет ему?

– Шестнадцать… Да что случилось-то? – Таржина выпрямилась. – Что за расспросы? Похоронили девочку мою, Царствие небесное, а вы все ходите! Если вы к Борьке по поводу школы, он сейчас вернется, сами спросите!

– Вашу дочь убили, – сказал Пушин. – Задушили подушкой. Поэтому мне и нужен Борис, ведь в квартире, кроме вас двоих, никто не бывал?

Женщина выпучила глаза и попятилась; она оперлась спиной на подоконник, прикрыла рот рукой.

– Во сколько ваш сын будет, вы говорите? Я его дождусь.

…Борис поднимался по лестнице с пакетом продуктов, как на втором этаже приоткрылась дверь, и из нее высунулась голова соседки:

– Что к вам менты зачастили? Уморили девку, да?

– Чего? – недоуменно переспросил Борис.

– Да вон, из розыска к вам… опять!

Парень напрягся.

– Спасибо, бабуся, – хмыкнул он, аккуратно ставя пакет на пол лестничной площадки. – Пойду гляну, что там за менты.

Он бесшумно проскочил к своей двери, прислушался: тишина. То ли молчат, то ли попутала старая. Борис открыл своим ключом, крикнул, не заходя:

– Мам! Ты дома?

– Боренька!

В дверном проеме показалась мать. Она была растеряна, но точно знала, что сделает в следующий момент.

– Сынок, – сказала она, делая незаметный жест рукой: «беги». – Тут говорят, что ты убил Виту подушкой.

Бориса как ветром сдуло от двери.

Самоуверенность Пушина обернулась против него. Посоветуйся он с кем-то, не раз проводившим подобные задержания, он не допустил бы сложившейся ситуации. Возьми он с собой второго опера, или участкового, или хотя бы добровольного помощника и поставь его внизу, шансы Бориса уйти были бы невелики. Но Пушин привык делать все самостоятельно и потом хвастаться этим; его подвела дурная привычка и неопытность. Оперативник еще бежал по лестнице, когда Борис, завернув за угол дома, уже мчал в сторону многолюдного рынка, где скрылся в толпе за считаные секунды. Попутки от рынка ходили во множестве направлений…

– Полный провал!

Оперативники молчали; но в этот момент, даже несмотря на общецеховую солидарность, злорадствовали все. Пушин успел достать бахвальством о своих достижениях весь отдел.

– Больше мне нечего сказать, – развел руками Кожин. – Абсолютный непрофессионализм. Объяснение после планерки. Надеюсь, все понимают, что одному отправляться на подобного рода задержания категорически запрещено?

Дружный невнятный гул в ответ.

– У кого есть общественные помощники? Ветищев, у тебя и у тебя, Горин?

– У меня уже ушел доучиваться.

– Значит, Ветищев. Отдаешь своего общественника Пушину. Пушин, везде передвигаешься только со стажером. До особого распоряжения. Все свободны.

Спорить никто не стал, как и высказывать недовольство, хотя чуть сильнее, чем надо, задвинутый стул Ветищева и чуть громче, чем надо, хлопок дверью уходящего последним Пушина сказали все за себя. В коридоре Ветищев позволил себе выразить эмоции:

– Трындец. Учи нормального помощника для дурака.

– Сделаю вид, что не слышал, – проходя мимо, заметил Пушин.

– Могу повторить! Какого хера ты поперся на задержание сам?

– Не твое дело.

– Ладно, – примирительно сказал Горин, – и не такое бывает. Главное, что все живые.

С этим сложно было поспорить.

Отдельно взрывалось и в кабинете у Харова. Начиналось все спокойно: оперативная сводка, происшествия за сутки, рапорта… Пока начальник службы участковых не дошел до происшествия с Таржиными.

– Подозреваемый, несовершеннолетний Таржин Бэ Вэ, скрылся с места происшествия… неоднократно привлекался к административной ответственности… а чей это поднадзорный?

Мохова сидела ни жива ни мертва. С Борисом проводились только профилактические беседы. На учете в полиции он не состоял.

– Надя, опять твой? – обведя глазами подчиненных, понял Харов. – Ты ставила его на учет, надеюсь?

– Не было оснований, – прошептала Мохова.

И грянул гром.

– Я напишу рапорт о вашем неполном служебном соответствии! – в заключение рявкнул Харов. – Как я должен отчитываться перед прокуратурой?! Второе убийство, совершенное несовершеннолетним с плохими характеристиками, – а ПДН просто за зарплатой в бухгалтерию стоит, ПДН некогда малолеток на учет ставить!

– Зарплата приходит на карточку.

Сушин был огорчен, что его бывшего стажера Надю Мохову полощут почти каждое совещание, но тем не менее не спешат с ней расстаться, хотя она и написала рапорт на увольнение; он не боялся криков начальства и хоть немного пытался перевести огонь на себя. Получилось: Харов сбился.

– Так, – помолчав, свирепо сказал он. – Всем все ясно. Мохова, объяснение по Таржину. И все, что на него есть!

– …Христа ради, Надежда, ставь ты на учет всех подряд, – устало сказал Сушин, когда они оказались в своем кабинете. – Видишь, рука у тебя несчастливая.

– Пальцы на бутылке с трупом Коржевиной совпали с пальцами на происшествии с Беляковым, – сказал Краев, читая присланный из другого райотдела рапорт, и присвистнул. – Это Филин. Он был в Архипке.

– И что нам это дает?

– Что он сорвался с цепи и теперь будет убивать.

Кожин, в кабинете которого проводили внеплановое совещание, побарабанил пальцами по столу. Разумеется, разыскиваемый за убийство таксиста Филин мог просто пить что-то в жаркий день на пляже и бросить там свою бутылку, а чуть позже кто-то в том же месте изнасиловал и задушил девочку; все возможно. Но возможно и то, что, совершив первое убийство и оставшись безнаказанным, подросток поверил в свои сверхсилы. И он тем более опасен, что не имеет ни привязанностей, ни работы, ни семьи – ничего хоть сколь-нибудь постоянного. Выехав на обыск в дом Филина сразу после задержания Герлецкого с Марковым, оперативники застали спящих мертвым сном бабушку и отца подростка; их не разбудили ни крики, ни стук дверей, ни стаскивание в порыве злости отца с дивана на пол. Он продолжил спать и там, да еще и начал пускать газы. Глупо было бы полагать, что Филин горит желанием вернуться в столь теплую атмосферу.

Чтобы хотя бы немного приблизиться к успешному розыску, нужно было, помимо прочего, составить психологический портрет подозреваемого, но и этим некому было заняться: наиболее плотно с подростком работала сотрудница ПДН Мохова, которая только и сообщила, что он грубый и склонен к агрессии. Прекрасно. И где искать его, в клубах вольной борьбы или на скотобойнях? Ни интересов, ни привычек, ни склонностей…

Бывает, что, совершив преступление и не понеся за это наказание, человек благодарит Высшие силы за то, что его простили, и больше никогда не преступает черту закона; другой воспримет это поощрением. По субъективному мнению Кожина, разговаривавшего с подельниками Филина, последний относился к категории лиц, которые уход от уголовной ответственности воспринимают как зеленый свет.

Однако если он убил девчонку, то не может не понимать, что его будут искать еще интенсивнее; одновременно тем опаснее он становится, потому что ему уже нечего терять.

И все это – о шестнадцатилетнем подростке…

– Пошлите в Архипку наши сведения, – сказал Кожин. – У нас морда его висит?

– Везде висит.

– Тогда продолжаем работать…

Борисовск встретил Филина пасмурной, но теплой погодой. Идея ехать в родной город пришла ему по двум причинам: первое – его меньше всего ожидают там видеть, второе – нужно было попасть в родную хату. У родичей была заначка плюс какое-никакое золотишко. Поймав попутку в Архипо-Осиповке, он добрался очень удачно почти до самого своего дома, хотя и в десятом часу вечера; в дороге он молчал, и водитель тоже не лез с расспросами. Душа требовала выпить, общения и денег. Филин дважды прошел мимо своего дома, пряча нос в воротник и надвинув на лицо кепку; никого. Обойдя позади, он перелез через ограду, глянул в окно. Мать стоит у холодильника и что-то вещает, с рюмкой в руке, отца не видно. Он пробежал по-над домом, вскарабкался по широкой сточной трубе в мансарду, где с силой нажал на оконную раму – хлипкое дерево треснуло, окно раскрылось. Филин прополз в комнату, открыл двери и глянул вниз. Так и есть, только мать, которая в очередной раз декламирует вслух какую-то свою театральную ересь. Подростку везло просто необыкновенно. Он почти бесшумно прокрался в спальню родителей; через десять минут Филин уже спускался по трубе вниз, став богаче на тридцать тысяч. Сгибаясь, он отбежал от дома подальше, вывернул на оживленную улицу и пошел уже не спеша. Движение автомобилей понемногу стихло, начали гаснуть окна в домах. Подросток шел и раздумывал, куда сейчас податься.

На дорогу позади вывернула патрульная машина, большой «Патриот», поехала медленно, с проблесковыми маячками. Филин старался идти спокойно, не ускоряя шага, считал про себя до пяти и начинал заново; машина двигалась позади, сильно напрягая. Вот уже и спасительный поворот в проулок.

Ввввииу! – короткий сигнал, «Патриот» немного проехал вперед, притормозил. Сейчас начнется. Филин сделал вид, что идет прямо, почти поравнялся с машиной и резко дал вбок, в кусты.

– Стоять на месте, – забубнило СГУ, – остановиться для проверки…

Куда там остановиться. Филин мчал на всех парах, молясь, чтобы дом был не многоподъездным; повезло: всего четыре. Он свернул на ту же дорогу, откуда выскочил, перебежал через нее – машина как раз заворачивала во двор – и кинулся в гаражный кооператив, где, он уже знал, наличествовали кучи дыр в заборах и можно было неплохо спрятаться. Парень завернул за ограждение и плюхнулся на землю, стараясь отдышаться; каково было его изумление, когда через несколько секунд рядом приземлился еще один человек; судя по судорожному отползанию как можно дальше, свой.

– Ты от мусоров?

– Ну.

Двое часто дышали, сплевывали слюну. Через пару минут Филин, разглядевший сидящего рядом подростка, ненамного младше его, спросил:

– Звать как?

– Борис.

– Ты чего бегаешь? Наркоман?

Боря пожевал губами.

– Не. Сестру задушил.

– Гонишь.

Подросток цокнул языком, исподлобья посмотрел на Филина.

– Че гнать.

– А… зачем? Задушил зачем?

– Достала. Воняла все время, орала. Думал, как несчастный случай пойдет, что задохнулась, она ж болела, – неожиданно разоткровенничался Боря. – А там мусор въедливый попался, подушку изъял… я ж ей подушку на голову надел… и на подушке там что-то нашли.

Филин глянул на паренька с интересом.

– И что дальше думаешь?

– Не знаю. Хочу на вахту устроиться. Уехать, пока вся муть вот эта не пройдет.

– Так на вахте же паспорта спрашивают.

Борис фыркнул.

– Это на нормальной спрашивают. А где налоги не платят и воруют, там лишь бы работники были. Я на полгодика уеду, дальше меня уже так сильно искать не будут. Мамка жалобы не станет писать.

Филин задумался. Идея была заманчивой, но ему не хотелось полгода пахать за копейки на какого-то мутного дядю. Он предложил Борису закурить, затянулся сам.

– А ты что? – спросил Боря, выдохнув дым.

– Да я тоже… этим друзьям не друг.

– И дальше куда?

– Не знаю. Денег надо надыбать.

– Идеи есть?

Идеи у Филина были всегда.

В очередной из дождливых, но еще теплых дней осени Минин совершал запланированный обход тех граждан, которые вызывали наибольшую тревогу: не за их состояние, а как потенциальных заявителей на бездействие участковых. В доме двадцать, рассаднике непойманных наркоманов и тихих алкоголиков, проживала такая гражданка: Кочеткова Таисия Олеговна, семидесяти пяти лет, почти неходячая старуха, которая раз в две-три недели стабильно звонила в полицию и жаловалась на свою внучку, шестнадцатилетнюю Марину. Заявления при этом она писать отказывалась, из чего Минин сделал вывод, что проще периодически наведываться к ней, чем потом долго отчитываться о проделанной работе по вызову; так и оказалось. Старуха очень любила смотреть программы наподобие «112», иногда даже говорила участковому, что видела подозрительных личностей, которых разыскивает полиция. Минин все записывал, Кочеткова удовлетворенно кивала, и они расходились с миром. Сегодня был период выступлений против внучки.

– Всю пенсию у меня забирает, – прожамкала губами старуха, глядя на стоящую в дверях и усмехающуюся Марину. – Бьет меня.

– Бабка, опять че-то мелешь.

– Тише, – сказал Минин. – С тобой успею поговорить.

– Бьет! – повторила старуха. – Синяки одни… правда, щас сошли, давно не била…

– А горшок кто за тобой выносит? А? А бульон кто варит? – Марина впилась взглядом в старуху. – А моет тебя кто? А?

– Выносишь, – согласилась та. – И моешь. Только когда ты там моешь, раз в год…

– Слушайте ее больше, – фыркнула Марина, разворачиваясь. – Я в кухне, если надо будет.

Тут больше нужен был сотрудник ПДН, но особых оснований вызвать его не было: хоть ситуация изнутри была аховой, внешне все было не так критично: бабушка-опекун живая, местами агрессивная и относительно в уме; девочка прилежно учится, к административной ответственности не привлекалась; грязь до потолка, но холодильник полный; жалоб от соседей нет, в этом доме почти все так живут, тараканы, как и запахи, лезут изо всех щелей; упомянутых синяков нет, даже губки у старухи подкрашены. А что бабка говорит, будто пенсию забирает – так девочка вроде по потере кормильца деньги получает много большие, зачем ей та пенсия…

Минин записал жалобы, прочел вслух, старуха покивала, расписалась закорючкой, и участковый отправился в кухню.

– Ты зачем ее деньги забираешь? – спросил он прямо. Марина сидела за столом с бутылкой пива. – Не рано тебе алкоголь?

– Два часа дня, могу расслабиться.

– Я про возраст. Ну да ладно. Насчет денег просвети меня.

– У меня доверенность, – пожала плечами Марина. – Конечно, я их получаю, я же на нее их и трачу. Бабка сама только до туалета добирается, и то с трудом. Горшок всегда под кроватью.

– Вот оно что. А социальные работники к вам разве не ходят?

– Ходила одна. Бабка на нее заяву в мусарню… ну вам то есть, накатала. И перестала ходить.

– Понятно.

Сказать больше было нечего. Минин попрощался.

В дом к Марине в этот день пришел не один гость; когда стемнело, в дверь по-хозяйски забарабанили. Девушка испуганно подбежала к двери, спросила:

– Кто?

– Давай, подруга, открывай!

– Жорка, ты, что ли?!

Она быстро открыла замки, но дверь не открыла, только высунулась в узенькую щелочку; на площадке не было света, но он падал тонким лучом из коридора, и Марина узнала своего бывшего парня, который исчез несколько месяцев назад. Они встречались почти полгода, Георгий дарил ей украшения, намекал на серьезность отношений и совместное будущее, а потом пропал; девушка погрустила, но недолго: после было еще двое. Но сейчас-то она свободна, и жениху можно обрадоваться.

– Ты ко мне?

– Да. Переночевать негде. От родителей свалил, хватит.

– Когда надо, так пришел, – с наигранной обидой протянула Марина. – А до того где был?

– Гулял, – хмыкнул Филин. – Пустишь, нет? Только я с приятелем.

– Что за приятель?

– Хороший парень. Молчаливый. Давай открывай, я бухла принес, пожрать, встречу отметим. Что дальше, решим.

Марина долго не думала и пустила обоих.

Жизнь потекла своим чередом. Борис почти не выходил из дома, зато готовил на всех, даже на бабку. Филин иногда гулял с Мариной, избегая людных мест, часто пропадал по вечерам, возвращаясь иногда ни с чем, иногда с деньгами: то мелкие кражи, то игра в карты. Марина училась, когда не пила, а пить стала с этой компанией все чаще. Старуху Кочеткову очень раздражали и новая компания, и постоянный шум за стенкой; кормить ее стали намного хуже, хотя Марина получала за нее приличные суммы; перестали даже покупать лекарства. Как-то, когда она спала, Марина вынесла из ее комнаты стационарный телефон, а мобильного у Кочетковой и не было. Так старуха лишилась возможности вызвать полицию.

Филин об этом не знал.

Однажды утром, после очередной ночной пьяной карусели с сексом и выяснением отношений, старуха из-за двери позвала на помощь; Борис еще спал, Марина ушла на практику, и нехотя, но ради разнообразия к ней в комнату заглянул Филин.

– Что вам, бабушка? – спросил он.

Кочеткова глядела на него с ненавистью:

– Опять ты.

– Я понял, ничего. Давайте тогда.

Он начал закрывать дверь, когда бабушка выпалила:

– Сейчас в полицию позвоню. Кончилось мое терпение!

– Ты че, тварь старая, – изумился Филин, заходя в комнатку, – совсем попутала?

– А я вот позвоню.

Начинающаяся старческая деменция у Кочетковой граничила с бесстрашием, а может быть, она просто хотела снова почувствовать себя полной сил женщиной, способной грозить тем, кто нарушает ее границы; она давно устала от жизни с внучкой, которая поколачивала ее, иногда забывала кормить и относилась, как к надоевшему животному. Старая женщина хоть как-то хотела уколоть этих наглецов, поселившихся у нее в квартире и паразитирующих, живущих за ее счет.

– А я вот позвоню! – повторила она с надменной усмешкой. – Вылетите отсюда все! Умереть наконец спокойно дадите!

Филин уже принял решение для себя.

– Это без проблем, – сказал он, подходя к кровати.

Старуха что-то поняла:

– Что ты? Что ты?

– Как заказывали. – Он схватил дряблое худенькое горло и сильно сжал. Старуха еще пыталась что-то говорить, слабо ударяя его руками, но меньше пары минут – и все было кончено. Еще одна душа отлетела. Филин убрал руки, и тело упало на постель.

Когда Марина вернулась с занятий, он сидел в кухне и ел бутерброды; сделал и ей, налил водки. Марина разбавила ее томатным соком, выпила, раскраснелась.

– Там бабка твоя померла, кажется, – как бы невзначай сказал Филин. – Давно звуков от нее не слышно.

– Да это она заснула. Она иногда долго спит.

– Ну ладно.

Марина выпила еще пару стаканов, захмелела, полезла целоваться; заниматься сексом неподалеку от трупа Филину не хотелось, и он мягко, но решительно отшил девушку. Та обиделась и отправилась в зал, где, включив телевизор, уснула минут через десять. В кухню вышел Борис, налил себе, выпил залпом.

– Че-то бабка давно молчит, – сказал он.

Филин вздохнул.

– А я ее убил.

– Чего?!

– Ничего. Сказала, мусорам позвонит. Вот и…

Борис пожевал губы.

– И че теперь с трупом делать?

– Давай вытащим, как темно будет, – предложил Филин. – Я тут посмотрел, где люки есть. Можно в люк бросить.

– Какой люк? Сразу запалят. Давай подождем немного. Она разлагаться начнет, тогда уже можно будет позвонить, сказать, что померла.

– Тебе не стремно с трупом в одной хате спать?

– Да мне похер. Я и хуже спал.

– А зачем, чтоб разлагаться начала?

– Пальцев твоих на шее не будет, – со знанием дела сказал Борис, посмотревший в свое время много детективных сериалов. – И следов удушья, кожа же слезет. Кто там потом установит, как она умерла, когда это сплошная гниль?

Филин посмотрел на подростка с уважением.

– Давай тогда ее в одеяла замотаем, – предложил он. – Поплотнее, чтоб дольше вонь не шла.

Укутав ставший неожиданно тяжелым труп старухи в несколько слоев, они примостили кокон ближе к стене; Борис открыл окно настежь.

– Маринке что скажем?

– Придумаем что-то.

Придумывать ничего особо не пришлось: опустив немаловажные детали, Филин сказал очнувшейся после дневного алкогольного сна девушке, что ее бабка действительно умерла, но есть шанс еще немного получать за нее пенсию и опекунские. Сначала Марина пришла в ужас, даже немного всплакнула, но, прикинув, что потеряет деньги, быстро успокоилась.

– И сколько она так сможет лежать? – деловито спросила она.

– Месяца полтора сможет. Наверное. Мы ее плотно закутали.

– И что мы, все это время будем тут жить?

– А что? Дверь не будем открывать, да и все. Покойники не кусаются.

Марина с сомнением покачала головой. Что-то человеческое в ней все же оставалось, но не доброе, а инстинктивное – брезгливость и страх перед смертью, пусть даже чужой.

– А вонять начнет. Да и спать как… когда труп за стенкой.

– Слушай, да что тебе до трупа? На кладбище же ты ходишь, тебя за ноги не хватают. Получим за пару месяцев бабло, вызовем кого надо, скажем, нас не было здесь, жили на другой квартире. Пришли, а тут такое…

– Ну ладно, – согласилась Марина. – Пойду водки куплю. Помянем, что ли…

Пили в квартире Марины не просыхая. Полученные деньги не расходились, потому что их не на что было тратить: немудреный закусон, дешевый алкоголь да сигареты; к неприятному запаху из комнаты постепенно привыкли, а на вторую неделю вовсе перестали замечать.

Вещи, которые они надевали на улицу, висели на балконе и всегда были относительно свежими. Единственным, кто начал проявлять некоторое беспокойство, был Филин. Он планировал забрать деньги, полученные позавчера Мариной и за себя, и за убитую бабушку, и сдернуть из квартиры подальше, уже в одиночку; сигналом к действию послужил утренний разговор с девушкой.

– Надо прибрать тут, – пьяно сказала она, обводя взглядом кухню. – Бутылки выкинуть. А то участковый припрется, начнет мозги вправлять.

– Какой участковый? – насторожился Филин.

– Да ходит тут… бабка его вызывала, что я деньги ворую. Вдруг опять припрется проверять… а тут бутылки.

– Ты соображаешь? – Филин вскочил, заходил по кухне. – У нас труп в соседней комнате. Не вздумай дверь открыть.

– Да я б его только в кухню пустила, ты что…

– Не вздумай. Открыть. Дверь. – Филин схватил Марину за щеки притянул лицо к своему. – Поняла меня?

– Поняла… пусти, больно…

Она смотрела обиженно; надо было извиняться, иначе не видать ему денег. Филин собрал бутылки, пообещал скоро вернуться; уже по мере того, как он убирал мусор, а у девушки пустела бутылка вина, Марина оттаяла.

– Бухла купи, – сказала она вслед. – И в аптеку зайди, возьми алкозельцера. Мне завтра на практику с утра.

Надя Мохова возвращалась с очередной беседы в администрации; было поставлено много задач, по работе ПДН задано много вопросов; Харов остался после официальной части, а Сушин хоть и предложил ей поехать вместе в РОВД, но было видно, что он планировал что-то другое, и Надя отказалась. Да и идти было полчаса. Проходя по улице Осипенко, она вдруг увидела возле аптеки знакомое лицо: какой-то подросток доставал из кармана сигареты. «Филин!» – вспыхнуло в мозгу. Конечно, сколько раз она видела его и во время рейдов, и на фото. Вдруг он тоже ее запомнил! Мохова быстро отвернулась, спрятала лицо; искоса она продолжала смотреть на подростка. Он закурил, неторопливо направился в сторону домов; Надя пошла за ним, держась метрах в десяти. Впрочем, Филин не оглядывался. Он дошел до старых панельных трехэтажек, стрельнул окурок в сторону и скрылся во втором подъезде крайнего дома; Мохова почти побежала за ним, и хотя ей было не по себе, тоже вошла в подъезд – как раз тогда, когда этажом выше хлопнула дверь. Надежда, стараясь двигаться как можно тише, хотя сейчас в этом уже не было необходимости, вышла из подъезда.

Когда Филин вернулся, Марина, допив вино и приложившись к бутылке с дешевым коньяком, спала, свернувшись калачиком на кресле; Борис лежал на диване, похрапывая. Филин тихонько открыл дверцу маленького комодика, куда девушка обычно засовывала деньги, выгреб все, аккуратно сложил купюры; достал в прихожей из женской сумочки пластиковую карту, еще немного банкнот. Торжественно прощаться с подельниками он не собирался. Пачка сигарет в карман – и Филин бесшумно вышел из квартиры.

– Я видела Филина! – залетев в кабинет, не здороваясь, выпалила Мохова. Оперативники не отреагировали. – Сегодня, возле аптеки.

– А я видел белку, – вяло сказал Краев. – Какого филина? Убийцу нашего?

– Да!

– Тебе не померещилось?

– Честное слово, это был он. Я же сколько раз к нему ездила.

– И что этот мудак опять делает в Борисовске? – недоуменно протянул Горин. – По всем раскладам ему чем дальше от города, тем лучше.

– Да кто поймет их логику… И куда он пошел, ты тоже видела?

– Видела. – Надежда не стала говорить, как ей было страшно. – Дом знаю, подъезд. Второй этаж.

В глазах Краева промелькнуло удивление.

– Даже так. Проверим? – спросил он у напарника. – Или, знаешь, я участкового лучше возьму. Какой адрес, Надя? – уточнил Краев. – Чей район, интересно… хоть бы не бестолкового того новенького…

Район оказался как раз Минина, и пришлось ехать с ним; благо участковый хоть и был на дежурстве, но в данный момент оказался свободным и с готовностью составил компанию. Краев коротко ввел его в курс дела.

– А если он там, – уточнил Минин, – наши действия?

Краев, ведя машину, мрачно покосился на него.

– По обстоятельствам. Если стреляешь, то только в ноги.

– Стрелять?!

– К этому жизнь тебя не готовила? – не удержался от сарказма оперативник. – Привыкай.

– Но он же малолетка?

– И что? Сначала он убийца, а потом уже малолетка.

Минин покачал головой и все остальное время пути сидел молча.

В подъезде дома жутко воняло; на ступеньках лестницы первого этажа валялись пустые шприцы, иглы; повсюду было разбитое стекло, стены разрисованы краской и непонятными субстанциями, о природе которых не хотелось думать. Поднимаясь на второй этаж, сотрудники поневоле поморщились.

– Вонь какая, – сказал Краев. – Неужели никто не чувствует?

– Да тут видишь, какой подъезд… алкаши да наркоманы. Кому чувствовать?

– Так трупом воняет!

– Тут на каждой лестничной клетке трупом воняет.

Краев громко постучал в ближайшую дверь – никакой реакции. Постучал в следующую.

– Вот здесь старуха живет с внучкой, – проявил осведомленность Минин. – Я к ней ездил месяца полтора назад.

– Информативно, но бесполезно.

– Я к тому, что, если внучки нет, старуха вряд ли откроет. Она телевизор все время смотрит.

Щелкнул замок четвертой двери, сотрудники одновременно повернулись: оттуда вышла невысокая женщина в легкой куртке, закрыла за собой, посмотрела удивленно.

– Уголовный розыск, – сказал Краев. – Не знаете, чего соседи ваши не открывают?

– Гуляют, наверное, – пожала плечами женщина. – Или спят.

– А у вас водички попить можно?

– А удостоверение покажите.

– Без проблем, – оперативник продемонстрировал «корочки», женщина снова открыла дверь. – Вам вынести или зайдете?

– Зайду, если можно.

Пока хозяйка наливала воду, Краев бесшумно осмотрелся: никого и следа присутствия мужчины нет. Он сделал комплимент, сказав, что в ее квартире приятный запах.

– Это мои духи, – улыбнулась женщина. Они снова вышли на лестничную площадку. – Из подъезда такое амбре, что сложно перебить, вот и использую постоянно. Много флаконов уходит.

– Скажите, а кто в квартирах рядом с вами проживает?

– Здесь вот два алкаша, муж с женой. – Женщина указала на квартиру напротив. – Они ближе к вечеру появляются, днем банки ищут и сдают. Рядом со мной – мужчина, наркоман бывший. Вот в этой квартире – бабушка с внучкой. И парень последнее время с ними, но он редко выходит.

– Как парень выглядит?

– Высокий, стройный. Нос с горбинкой.

Под это описание подходил и сам Краев.

– Этот? – вытащил он фотографию Филина, показал; женщина сразу закивала головой. – Уверены?

– Да, у меня хорошая память на лица.

– Спасибо вам большое.

– А что он сделал? – наконец женщина проявила любопытство. – С виду приличный.

– Ничего, он из дома ушел, мама его ищет. Спасибо за помощь.

Женщина наконец отправилась вниз, по своим делам. Сотрудники переглянулись.

– Давай дверь ломать, – сказал Краев. – В этом бомжатнике вряд ли умеют писать, так что жалоб не будет.

– А если Филина там нет?

– Значит, нет. Сбегай вниз, посмотри, что с окнами. Если нет решеток, оставайся там.

– Хорошо, – неуверенно сказал Минин.

Выбить дверь оказалось сложнее, чем рассчитывал Краев, но все же реально – на втором пинке она захрустела. «Полиция!» – крикнул оперативник, отскочив вправо; ноль реакции. Третий удар, четвертый; дверь просела. Краев с силой пнул ее плечом, и створка не выдержала, хрустнула. Оперативник пинком открыл дверь, снова посторонившись, – никого. Он уже стал сомневаться, что в доме есть люди; мерзкий запах усилился. В кухне пусто, первая смежная комната… есть улов. На кровати, раскрыв рот, спал разыскиваемый Борис Таржин. Краев, не раздумывая, подскочил и врезал ему кулаком по лицу, и когда тот ахнул, еще в полудреме, вмазал еще раз, перевернул на живот и надел наручники. Марина, тоже проснувшись в кресле перед выключенным телевизором, оторопело поморгала и заверещала.

– Заткнись! – рявкнул Краев, оборачиваясь. – Пристрелю!

Девушка сжалась, обхватила руками колени и стала тихонько всхлипывать. Все действие заняло не больше минуты. Попятившись, оперативник вышел в кухню, крикнул в окно:

– Вызывай наряд, у нас задержанный! – и вернулся в комнату. Борис потихоньку начал приходить в себя, стонал, из разбитой губы текла кровь.

– Таржин, – сказал Краев, – не двигайся, а то ноги прострелю. Тебя, девочка, тоже касается. Зовут как?

– Марина…

– Молодец. Сидим тихо. – Пистолет он, как обычно, не трогал, рассчитывал на свои силы. Да и не справится с ним пацан в наручниках, а девка явно не из героев. – Чем у вас тут воняет?

– Это водопровод потек, – ответила Марина.

– В комнате?

– Просто запах везде прошел.

Проверять Краев не стал, смотрел на двоих подростков, пока к ним не поднялся Минин; поставив его в проеме, оперативник приоткрыл дверь, боковым зрением следя за задержанными, заглянул и тут же захлопнул; всех обдало смрадом.

– Того ваш рот! Кто там?!

– Что? – подкинулся Минин.

– Что-то замотанное!

– Старуха! – озарила участкового ужасная догадка, и он сделал шаг к комнате. Краев жестом его остановил.

– Группа приедет, тогда посмотрим.

Группа ехала недолго. Труп Кочетковой, а точнее, то, что от него осталось, вытащили на белый свет и увезли в «Хароне». Следователь Мокин, выехавший на место, был крайне раздражен.

– Уже третья старуха умирает на твоей территории, – сказал он Минину. – Ты травишь их, что ли?

Участковый промолчал. У него было неспокойно на душе: он корил себя, что не выехал к бабушке еще раз, после той профилактической беседы.

– Скоропостижка здесь, – скорее, утвердительно продолжил следователь. – Эти бараны увидели, что бабка померла, и решили еще немного с нее получить денег, вот и не сообщали. Старая схема.

– У тебя всё «скоропостижка».

– Ну а что еще?

– А то, что тут известный душитель, – кивнул Краев на Бориса, который по-прежнему сидел на полу. – Это Таржин, если помнишь такого.

– С девочкой-инвалидом?

– Ну да. Могли задушить, потом замотали, чтоб подольше не воняла. А там, может, и деньги под нее снимали, проверишь.

– Твою мать… – Мокин развел руками. – Придется работать.

Причину смерти Кочетковой – механическая асфиксия – установили и без кожи, и без пальцев Филина на шее: подъязычная кость была сломана. Об этом сериалы Бориса не предупредили. Поначалу он не стал сдавать подельника, свалив все на Марину, но на очной ставке все же сменил показания. Обоим было предъявлено обвинение по ст. 316 УК РФ – «Заранее не обещанное укрывательство особо тяжких преступлений»; Борису – вдогонку к обвинению в «Убийстве лица, заведомо для виновного находящегося в беспомощном состоянии». Филина стали искать с утроенной силой, и все так же безрезультатно.

Надя Мохова проводила очередную проверку своих поднадзорных, на этот раз в одиночку; трое из поставленных на учет девочек не явились на очередную беседу, и она отправилась к ним домой. Первая, Аня Холина, проживала рядом с РОВД; с ней проблем не возникло: мать снова ушла в запой, а девочка лежала с высокой температурой, и ей было всяко не до визита в полицию.

– Я хотела вам позвонить, – извиняющимся тоном сказала Аня с кровати, где лежала под двумя одеялами. – Телефон сел, а мать зарядку куда-то засунула. Второй день лежу как дура, хорошо, подружка лекарства притащила.

Вторая поднадзорная, Алиса Ветрова, тоже была дома; она была не в духе, на вопросы Моховой отвечала раздраженно. Вокруг нее ползали, бегали, прыгали, орали многочисленные отпрыски семейства.

– Как я приду?! – зло сказала Алиса, обводя рукой комнату. – С ними всеми к вам завалиться?! Так их сначала собери!

– Алиска дурррррра!!! – заорал мальчик и стукнул сестру по затылку альбомом для рисования. Алиса начала материться и гоняться за ним. Мохова, понимая, что нормального разговора не будет, попросила, чтобы родители Ветровой вышли на связь.

С третьей поднадзорной сначала начиналось все хорошо. Вероника Лопарева никуда не сбежала, сидела в своей комнате; отчим, открывший дверь, поздоровался и жестом показал, где девочка.

– Что-то натворила она?

– Нет, – вежливо улыбнулась Мохова. – Проверка. Она же состоит на учете.

– А снимать вы ее планируете?

– Через два месяца поставлю вопрос перед комиссией.

Отчим кивнул и ушел в свою комнату; Надежда прошла к Веронике, кивнула ей, прикрыв за собой дверь.

– Почему ты не пришла вчера? Ты же при мне поставила памятку на телефон.

Вероника дернула плечом.

– Что-то случилось?

– Нет.

– А почему тогда?

Девочка посмотрела вверх, вправо, вздохнула.

– Я просто забыла.

– Вероника, тебе нельзя пропускать дни обязательного посещения. От этого зависит, как быстро мы снимем тебя с учета. Сейчас я отберу объяснение, а ты запишешь, когда надо будет прийти, и повесишь на видное место. Есть где записать?

Девочка повернулась к столу, кофта натянулась на ней, и Мохова увидела… аккуратный выпирающий животик. Надя взяла девочку за руку, усадила, посмотрела ей в глаза:

– Ты ничего не хочешь мне рассказать?

Вероника покачала головой.

– Послушай, – сказала Надя, пытаясь быть убедительной. – Все равно скоро придется идти в поликлинику. Ты будешь становиться на учет. Там будет очень много вопросов. Лучше скажи сейчас. Это твой парень?

Девочка снова отрицательно кивнула. На глазах появились слезы.

– Тот, кто это сделал, – Мохова подбирала слова очень аккуратно, – это твой знакомый? – Кивок, «да». – Ты этого хотела? – Молчаливое «нет». – Он…

Закончить она не успела: в комнату зашел Пулин; на лице Вероники отразился испуг, она инстинктивно одернула кофту, сжала руки на груди. Мохова все поняла.

– Ну что же, Вероника, – нарочито бодро сказала она, – я вижу, ты все соблюдаешь. В следующий раз являйся вовремя, хорошо?

Девочка часто закивала, косясь на отчима.

– Все в порядке? – вежливо спросил Пулин. Мохова кивнула, выдавила из себя улыбку. – Вероника, ты как?

– Х-хорошо.

– Следующий день для отметки – двенадцатое число, – нарочито сурово сказала Надежда. – Не забудь, пожалуйста.

– Я проконтролирую, – улыбнулся отчим.

В кабинете Харова сидел Сушин с докладом о своих подучетных, но Надежду это не смутило – она и так ворвалась без стука.

– Моя поднадзорная – Лопарева Вероника, – сбивчиво начала докладывать Мохова. – Там отчим у нее… и беременность. Это он.

– Надежда, – сказал Сушин, – выйди и зайди нормально, как в школе.

Надя сбилась, Харов шутку не оценил.

– Мохова, что там у тебя опять?

– Я была у моей поднадзорной. Она не пришла на беседу. Так она беременна. Ей пятнадцать лет. Я начала спрашивать, от кого.

– И что?

– Ее отчим насилует.

– Да ладно, – озадаченно сказал Харов. – Это точно?

– Точнее некуда.

– Она заявление написала?

– Нет, она его боится. Нужно ехать туда и забирать его.

– Мохова, – покачал головой начальник, – нет заявления. Кого ты забирать предлагаешь?

– Она напишет заявление, – уверенно сказала Надежда. – Только сначала надо изолировать от нее отчима.

Нехотя, но Харов все же сообщил информацию начальнику розыска; Кожин позвонил в комитет, обрисовал ситуацию; через час максимально недовольные оперативники поехали на указанный адрес и пригласили отчима Вероники на беседу; после его отъезда Надя с девочкой отправились в Следственный комитет, где Вероника написала заявление об изнасиловании.

– Вот видишь, – сказала Мохова, когда они вышли на улицу. – Твоего отчима забрали. Его накажут. А ты обязательно пойди в поликлинику, хорошо?

Вероника кивнула. Настроение у нее было подавленным; заявление она написала поддавшись эмоциям и теперь об этом жалела. Отчим был ей противен до невозможности, но возвращаться домой теперь было страшнее, чем раньше. Ведь еще предстоял разговор с матерью, которую тоже известили; она находилась в командировке в другом городе и обещала приехать на следующий же день…

– Вот мой телефон. – Надежда сама ввела номер в память мобильного Вероники. – Если что не так, сразу наберешь.

– Хорошо, – сказала девочка.

– Запомни: так с тобой поступать нельзя. Если кто-то снова к тебе полезет, обороняйся как можешь. Ты должна себя защищать.

Пулин отрицал все и был сильно возмущен, но при этом держал себя в руках. Он соглашался с тем, что упустил падчерицу, что замечал ее беременность, но откладывал разговор до возвращения жены: «Вы же понимаете, не мне влезать в их женские дела». Он назвал пару мальчиков, с которыми видел Веронику: «Домой она их не водила, а что сама не ночевала пару раз, так это вроде как к подругам ходила… теперь понятно, что не к подругам». Он с готовностью согласился сдать все необходимые смывы, сперму и чуть ли не кал на анализ; в общем, выражал полнейшую готовность сотрудничать. Ухватить его было не за что, оснований прессовать – слово против слова, пусть даже это слово несовершеннолетней… В рамках материала проверки в порядке ст. ст. 144–145 УПК РФ следователь выехал на место происшествия, осмотрел квартиру, но ничего существенного не нашел: даже постельное белье, и то было свежевыстиранным, да и не помнила девочка, на каком именно белье все происходило. К концу дачи объяснений она начала путаться, называла разные даты, потом и вовсе замкнулась; в сопровождении школьного педагога, психолога и Нади Моховой она прошла гинекологический осмотр, который только и показал, что Вероника беременна, – ни трещин, ни разрывов, ни прочих сопутствующих насилию травм. После этого Веронику отпустили; попрощавшись с Моховой, она добралась до дома и почти сразу заснула после пережитого стресса. Пулина продержали до поздней ночи, долго советовались двумя ведомствами, но все же отправили его домой.

Утром сонная Вероника вышла на кухню и остолбенела: за столом сидел ненавистный отчим. Которого, как она полагала, взяли под стражу на много лет. От испуга девочка даже перестала дышать.

– Тварь маленькая, – сказал Пулин. – Сюда иди.

Вероника замотала головой.

– Иди, не трону, – вполне миролюбиво сказал он. – Ты ж жрать пришла? – Девочка закивала. – Ну жри. Потом поговорим.

Вероника осторожно, словно по льду, подошла к гарнитурной столешнице, достала из мешочка хлеб, начала нарезать его; руки тряслись. Отчим молча наблюдал, потом поднялся.

– Хлеб резать разучилась? Давай сюда.

– Не подходи, – сказала Вероника. – Не подходи ко мне.

– А то что?

Пулин медленно подошел к ней, развернул, положил руку на затылок. Девочка замерла.

– Ты что в полиции наплела?

– Что надо, – дрожащим голосом ответила Вероника.

– А как я тебя насиловал, подробно рассказала?

Девочка дернулась назад, уперлась в столешницу. Отчим опустил ладонь ниже, обхватил ее волосы, сильно дернул и оскалился. Вероника сама не поняла, почему в следующую секунду отчим ахнул и выпучил глаза; как и не поняла, что нож, который она так и не выпустила из руки, вошел в мягкий живот, один, второй, третий раз, и дальше, дальше… Мужчина уже упал на колени, обхватив раны руками, а девочка продолжала наносить удары, не глядя, с остервенением, забрызгивая все кровью; наконец отчим, пуская ртом пузыри, повалился на бок. Нож с глухим стуком упал на линолеум. Вероника зажала рот рукой, попятилась, побежала в ванную, но не успела: ее вырвало в коридоре. Давясь рыданиями, она добралась до своей комнаты и схватила мобильник.

Кожин зашел в дежурную часть по своим делам и застал там непривычную картину: дежурный Миронько переспрашивал по телефону, не шутят ли с ним, и говорил, что если это шутка, то глупая. Так по «02» с заявителями не общаются, даже без учета «Незабудки», записывающей все телефонные переговоры. Когда он положил трубку, начальник розыска посмотрел вопросительно.

– Мохова из ПДН звонила, сказала, выехала на убийство, – удивленно протянул Миронько. – Беременная малолетка кого-то завалила. Сериал какой-то.

– Твою мать! – вытаращил глаза второй дежурный. – Каждый день херня!

– Звони в комитет, – распорядился Кожин. – Адрес давай, я с Краевым на своей поеду. Группу сразу вышли, когда соберется. А какого хера Мохова там делает?!

– Вроде как малолетка ей первой позвонила.

– Ну добро. Обзванивай всех.

Краев довольно быстро сопоставил информацию с недавней работой по гражданину Пулину. Значит, падчерица убила-таки своего насильника. Или не насильника, теперь уж точно не скажешь. Хреново, что они его не дожали. Размышляя об этом вслух в машине начальника, они доехали до нужного адреса, поднялись в квартиру; дверь была открыта. В кухне, сразу направо от прохода, на спине лежал окровавленный труп Пулина; кровь была буквально повсюду: и на занавесках, и на столе, и на тумбах кухонного гарнитура, и огромная лужа на полу.

– Как свинью, – пробормотал Кожин, проходя дальше, в зал. Там на кресле сидела, раскачиваясь из стороны в сторону и держась за живот, Вероника. Она уже перестала бормотать про себя что-то несвязное и теперь просто подвывала. Зашедший следом Краев подумал, не вызвать ли скорую.

У окна стояла сотрудница ПДН Мохова и кусала губы, оперативник обратился сразу к ней:

– Как случилось? Что знаешь?

– Я вчера говорила с ней, – пробормотала Надежда. – Обещала, что все нормально будет…

– Что – нормально?!

– Что отчим больше не вернется… и что если кто-то еще полезет, надо обороняться… вот и…

– Знаешь, Мохова, – в сердцах бросил Краев, – полиция – это все-таки не твое, или иди хотя бы в штаб, бумаги сортировать!

– Ян, – предупреждающе бросил Кожин, но тот уже, махнув рукой, вышел из комнаты. – Надя, что дальше было?

– Она мне позвонила, сказала, что убила отчима, и трубку кинула… – Голос Моховой сорвался. – Я быстро поехала к ней… тут уже…

– Ясно. – Начальник розыска посмотрел на Веронику, что-то прикинул. – Побудь тогда с ней. Если что, кричи. Я серьезно, – уточнил он. – В обморок начнет валиться, или сделать с собой что захочет – сразу крик поднимай. Нам только последствий с этой беременной не хватало. Поняла?

Надежда молча кивнула.

Прибыл Кологоров, беглым взглядом окинул место происшествия, поинтересовался:

– Убийца здесь?

– Да, в комнате сидит.

– Педагога вызывали?

– И мать, и педагога. Минин поехал. Ты дело возбудил по изнасилованию?

– Да какое… – с досадой сказал следователь. – Теперь мы хорошо с этим всем встряли. Выслушаю от руководства теперь…

– А задним числом если?

– Соображаешь? А что я покойника тогда в ИВС не закрыл, если задним числом дело возбудил? Я не говорю о том, что уведомить краевое управление надо было… А закрыл бы его – не было бы сегодня трупа… ох, мать! – Кологоров не выдержал и длинно выругался. – И с этой девкой теперь что делать, в ИВС опять скандалить будут…

– Здесь оставь. Под домашним арестом.

– Одного уже оставили, – фыркнул следователь, вспоминая Маркова. – Теперь эта практика у нас надолго под вопросом.

– Да эта вроде непьющая.

– Зато беременная. Мало ли, что в голове? Хорошо бы аффект у нее был, под присмотр бы отдал с чистой совестью… Ладно, давайте работать.

В круговороте событий, подготовке к итоговым годовым отчетам, начинающемся предновогоднем ажиотаже мелькнуло неприятное, то, на что начальник розыска Кожин старался закрывать глаза, но их раз за разом старательно открывали.

Началось это давно, больше года назад, – тогда значения не придали, но в памяти осталось: после выезда оперативной группы на место происшествия пропали золотые серьги и кольцо. О пропаже заявила женщина, которая на момент выезда была в состоянии алкогольного опьянения, так что ее послушали и забыли. Второй раз случай повторился спустя полгода: мужчина совершил суицид путем принятия смертельной дозы таблеток, и после проведения необходимых мероприятий родственники не нашли двух перстней покойного и золотого зажима для галстука. Тогда все списали на работников морга.

И вот опять: происшествие, бывший муж ломился в квартиру жены, довел ее мать до сердечного приступа от испуга; выехали, мужа задержали, труп увезли, а заявительница после это обнаружила, что пропало портмоне с восемьюдесятью тысячами. Официально она это заявлять не стала, было не до того, но в полицию все же обратилась и долго поносила всех сотрудников.

Кожин собрал своих подчиненных и сразу перешел к делу:

– На вас заявление. После сегодняшнего визита в квартиру пропала большая сумма.

Сотрудники смотрели удивленно.

– И что? – первым ответил, пожав плечами, Пушин. – Я туда выезжал. И скажу, что там могли хоть мебель вывезти после нашего ухода.

– После того, как вы ушли, посторонние в квартиру не входили. Ее опечатали.

– Ты что думаешь, мы деньги с трупа потянули? Там и соседи бродили, и тот, что дверь вскрывал… да и санитары ее есть, из морга, ничего? Как у нас пару лет назад: труп был весь в золоте, а в морг привезли хорошо еще, что с коронками, все поснимали!

– Пушин, не валяй дуру! Санитары при вас труп забирали!

– А я смотрел за ними?!

– Короче, – устало сказал Кожин, – это уже третья жалоба, что после приезда оперативной группы пропадают ценности. Я ни на кого из вас думать не хочу, но факт есть факт.

– Участковые туда тоже выезжают.

– Водителя патрульки не забудь! Совсем ты, что ли! Участковые нос сунули в квартиру и пошли соседей опрашивать, как будто вы не знаете, как это делается!

– Да и мы там не по два часа стоим. Мы преступников идем ловить.

– В общем, я довел до вашего сведения. Упаси Бог вас на таком попасться.

– Не маленькие, – буркнул Горин.

Расходились все не в лучшем настроении.

Веронику Лопареву после задержания срочно отвезли в больницу: стало тянуть низ живота; Кологоров перекрестился и избрал меру пресечения в виде подписки о невыезде. Оказалось, поторопился. Сразу два обстоятельства произошли одновременно: прокуратура, изучив предоставленные материалы, настояла на заключении под стражу, а в больнице у Вероники произошел выкидыш. На следующий день ее, бледно-зеленую, с красными от недосыпа глазами, уже допрашивали в кабинете следователя.

– Это Мохова мне посоветовала… – тихо говорила девушка. – Я вспомнила ее совет, вот и получилось так…

– Сотрудник ПДН посоветовал вам убить отчима? – саркастически переспросил Кологоров.

Вероника покачала головой:

– Она сказала, что надо обороняться. Я оборонялась.

– Вы понимаете, что оборона тоже имеет границы? Ваш отчим был с голыми руками, вы – с ножом.

– Но он был больше меня и в несколько раз сильнее!

– Ранее у вас были половые контакты с погибшим, правда? Вы, по вашим словам, что не подтверждено, даже забеременели от него. И вы не хватались за нож? При этом вы уже написали заявление в полицию об изнасиловании, зачем было убивать его? Чтобы он не смог опровергнуть ваши показания?!

– Ну хватит! – Адвокат, хоть и индифферентно относящаяся к делу в силу того, что была дежурной от коллегии, а не нанята за плату родственниками, не выдержала и вмешалась. Она была удивлена, что молчит социальный педагог, но та, тоже молодая девочка, была растеряна, чтобы что-то возражать. – Вы оказываете давление.

– Я задаю вопросы. Итак, вы понимали, что ваш отчим безоружен…

Веронику обвинили в совершении преступления, предусмотренного ч. 1 ст. 105 УК РФ – убийство. Если бы адвоката наняла мать, а не предоставило государство, если бы та же мать была заинтересована в том, чтобы спасти своего ребенка, а не оплакивала отчима-насильника, если бы сделали сравнение ДНК плода и ДНК отчима, если бы копнули глубже… Но следствие пошло по простому пути, и Вероника Лопарева отправилась в воспитательную колонию; срок отбытия наказания составил семь лет.

– Мохова! Только реабилитировалась, и вот опять. Сколько можно?

Надя не ответила. Она уже устала чувствовать себя виноватой, а последний случай с поднадзорной и вовсе выбил почву из-под ног. Формально в профессиональном плане она все сделала правильно, как человек же она чувствовала себя ужасно. Особенно после того, как узнала, что Лопарева косвенно обвинила ее в своем поступке.

– Ладно, – сбавил тон Харов. – Работай дальше, я не по твою душу. На Новый год ты дежуришь, в курсе?

Надя безразлично пожала плечами. Дежурство в ПДН уже не было полноценным, как раньше; после рабочего дня сотрудники уходили домой, не оставались ночевать в отделе, и поднимали их в исключительных случаях: например, если малолетка терялся или совершал преступление и его доставляли в райотдел. Поэтому у Нади были все шансы встретить праздник дома.

– Ну вот и хорошо. В случае чего я, конечно, на телефоне. И конечно, лучше тебе не звонить.

Мохова снова промолчала.

– Надежда, твое дежурство – это формальность, – поспешил добавить Сушин. – Это день ДПС, ППС и ИВС. На них все шишки. Если что серьезное, то разрулит розыск, если ерунда, то пэпсов хватит. Не переживай. Уйдешь в восемь домой, успеешь даже попраздновать нормально. А самый гемор всегда начинается как раз первого числа, а там уже я буду.

– Хорошо, спасибо…

От комитета дежурил Купчин, совсем зеленый следователь, который, к сожалению, плохо разбирался в своей профессии. Это было нормально, ведь в каждом деле есть свои гении, свои середнячки и свои неудачники, а распределяются по местам дислокации они по-разному. Борисовскому району повезло с инициативным и спокойным Кологоровым, эгоцентричным и ленивым, но качественно расследующим дела Мониным, должно было достаться и это в лице новенького; самым худшим было то, что свой непрофессионализм он компенсировал крайним высокомерием. От уголовного розыска – Краев, нелюбовь которого к комитетским и новобранцам втройне усилилась от общения с Купчиным и Моховой. Надежда искренне надеялась, что втроем выезжать им не придется никогда.

Маленькая группка учеников школы-интерната давно задумала побег. Двое девчонок и трое мальчишек несколько месяцев строили планы и откладывали деньги. Им хотелось провести Новый год шикарно, как в фильмах, которые они иногда смотрели на чужих планшетах.

– А кто от комитета дежурит? – поинтересовался Краев.

– Новенький. Купчин.

– Вот же задница!

Краев сам согласился дежурить в праздники. Сначала эта сомнительная привилегия досталась Тимуру Пушину, но потом непьющий и два месяца как со скандалом разведенный капитан вызвался его подменить, – не из человеколюбия, просто чтобы не загружать голову дурными мыслями, сидя дома в одиночестве; друзей он видеть тоже не хотел, потому что все они так или иначе были друзьями с треском развалившейся семьи. Пушин с радостью подписался на «второй номер».

– Ну ты не обращай на следака внимания, если что, – сказал Кожин. – Делай свое дело.

– Хорошо. Но полезет учить меня – сам останется.

– Да может, происшествий еще не будет.

В небольшом домишке, больше похожем на сарай, готовилась к празднику многодетная и пьющая семья Ветровых. Активно приобретался самогон, набиралась вода в бутылки на случай отключения, закупились дешевыми куриными окорочками, уксусом для маринада. В подготовке участвовали все, от пожилой тети Жени до четырехлетней Карины.

– А я могу находиться за пределами района? – уточнял Купчин у Кологорова. – Нет, ну если мне очень надо.

– Можешь находиться хоть в Америке, если оперативно приедешь на вызов.

– А если вот я не смогу приехать?

– Это почему? – Новенький начинал вызывать раздражение.

– Ну вот колесо на машине проколол. Или заболел. Ну вот если не могу, кто поедет?

– Ты и поедешь. Больной и на такси.

– А я на все вызовы должен ездить? А вот если я на одном и поступил второй?

– Закончишь первый, поедешь дальше.

– А что, меня никто не подменит?

Кологоров посчитал до десяти.

– Нет. Не подменит. Поэтому постарайся, пожалуйста, не умереть в этот день, чтобы мы не меняли из-за тебя планов!

Купчин беспокоился не просто так. Во-первых, он не учел, что его, как новичка, тут же воткнут дежурить в праздник, и уже пообещал своей невесте отметить Новый год с ней. А во‑вторых, он еще не выезжал в одиночку на серьезные происшествия и очень боялся напортачить и выставить себя дураком.

Ира Столярова в сердцах швырнула тарелку в мойку. Еще не начался праздник, а муж уже в хлам, сидит в спальне и орет свои любимые песни на весь дом. Пожалуй, лучше попросить сестру не приходить завтра в гости.

– Ирка, сука! – донеслось из комнаты. – Где пульт?!

Как бы она врезала ему сейчас… и за пьянку, и за «суку», и за то, что позорит ее и выставляет на посмешище перед родней и соседями, да нельзя. Еще пару лет придется изображать верную и послушную жену. Связывала их некрасивая история: она была проституткой, он – клиентом; в один не совсем прекрасный день они встретились, выпили. Ира, что было ей несвойственно, спьяну разговорилась о себе и о бешеных кредитах, оставшихся от покойных родителей. Вадим, тоже спьяну, проникся, продлил проститутку еще на сутки, после чего они стали жить вместе.

Мужчина преследовал свою выгоду: в сексуальном плане ему не хватало насилия, он любил, когда доминировала женщина, причем довольно жестко; после же он сам занимал позицию палача и, бывало, серьезно душил партнершу, вплоть до того, что та несколько дней не могла разговаривать. Постоянно искать и платить проституткам было не в кайф, да и соглашались не все. Со своей стороны, Ира не осталась обделенной: кредиты гасились, младшая сестра оканчивала платный колледж, деньги были всегда. Только последнее время они уже становились поперек горла.

– Чтоб ты сдох, – пробормотала она и пошла искать пульт.

Интернатовским деткам удалось выскользнуть незаметно, не зря они столько репетировали. Поначалу все было прекрасно: они вышли на главную улицу, украшенную гирляндами и цветными фонариками, прошли мимо елочного базара, завернули в ряды с гирляндами и мишурой; как планировали, сходили в кинотеатр, где пили сладкую воду и смотрели какой-то новогодний мультик. Потом, спустя пару часов гуляния на улице, начались проблемы. Ребята замерзли. Автобус, в который они прыгнули погреться, завез их в чужой район: одинаковые серые высотки, мрачные лица, никакого праздничного настроения. Они подождали другого автобуса; его не было, а маршрутки пролетали мимо. Кучкуясь, дети пошли искать магазин.

О пропаже директор интерната сообщила спустя час после побега, приехав лично. Краев достал протокол-заявление.

– Сколько детей сбежало?

– Пятеро.

– Сколько?!

Директор развела руками:

– Ну вот так! Это мы подаем, потому что убежали маленькие! Первого числа старших пересчитаем, там побольше будет!

– Первого как раз Ветищев дежурит, ваш специалист, так что приходите. Хорошо бы и этих ему передать. Ладно, давайте фотографии…

В интернате опросили всех, кто контактировал с детьми перед их уходом; осмотрели их койко-места и тумбочки в комнатах, вышли на улицу, встали перед дежурной машиной.

– Предлагаю поехать к их родителям, – сказала Мохова. – Дети часто сбегают домой.

Купчин глянул на нее:

– Это школа-интернат для детей-сирот. Куда поедем, на кладбище?

– Я имела в виду, есть же у них… бабушки, – смутилась Надежда, – тети, дяди… откуда-то же их изымали?

– У вас никого другого от ПДН нет сегодня?

Мохова насупилась.

– Группка детей незамеченной не останется, – протянул Краев. – Если они не прибьются к каким-нибудь придуркам. Надо по притонам походить.

– Прекрасно.

– Есть другие предложения?

– Я думаю… – начала Надежда, но Краев поморщился, и она обиженно замолчала.

Ребята устали; они привыкли жить по расписанию и были слишком маленькими, чтобы в полной мере оценить условную, но свободу, на которую они вырвались. Они купили булочек в ларьке, съели их и захотели спать.

– Пошли в интернат обратно, – предложила девочка Варя. – Потом еще раз сбежим.

– Да-а, потом за нами следить будут.

– А мы их надуем. Пошли. О, смотрите, – она настороженно поглядела куда-то за спины друзей, – к нам идут.

К ним направлялись трое подростков – немного подвыпивших, грязных. В этом районе дети не ходили без взрослых именно из-за таких компаний: они были агрессивны без повода, цеплялись ко всем, кто не мог дать сдачи.

Один из подростков заметил, как малолетки расплачивались за булки; он понял, что деньги у них есть, и решил поживиться.

– Бежим? – спросил самый младший, Витя.

Варя покачала головой:

– Догонят.

Подростки подошли ближе, стали полукругом.

– Деньги есть, – утвердительно сказал старший. – Давайте.

– Нету денег.

– Сюда давай.

– Нету! – Варя топнула ногой. Мальчики хоть и боязливо, но вышли вперед, загородив девчонок; старший подросток взял Витю за шиворот, поднял:

– А найду?

– А ну пусти его! – завопила вторая девочка и кинулась на обидчика. Ее легко, как пушинку, отбросили в сторону; два интернатовских мальчика молча накинулись на подростков, но тоже были повалены на землю.

Хорошим бы это не закончилось, но район патрулировался нарядами ППС, усиленными в праздники. Машина не спеша вырулила из-за угла, водитель-сержант, увидев кучу-малу, включил сирену, еще не разобравшись, простая это детская потасовка или проблемы посерьезнее. Подростки брызнули в стороны и в мгновение скрылись, на земле остались испуганные детки, которые сразу схватились друг за друга. Остальное было делом техники: старший экипажа лейтенант Блинов, посадив их в машину, позвонил в дежурку.

– С наступающим, – ответил дежурный не по уставу. Они хорошо общались, и номер приятеля он знал наизусть. – Что у тебя?

– Привет, – поздоровался Блинов. – Не знаешь, из детей не пропадал никто сегодня?

Миронько оживился:

– Пропадали. Пять малолеток сбежали.

– Ну, они у нас. На заднем сиденье. Куда везти, к тебе?

– Давай ко мне. Я разберусь. Они все целые?

– Все, только перепуганные. К ним тут местные цеплялись, они подрались немножко. Через минут сорок будем.

Миронько положил трубку, после чего сообщил новость Краеву, тот чуть ли не перекрестился.

– Отбой, – сказал он Купчину, – дети нашлись. Сейчас их в розыск подвезут.

– Тогда опроси всех, – повернулся следователь к Моховой, – и материал ко мне.

– А вы не будете лично опрашивать?

– А какие обязанности сотрудника ПДН мне еще выполнить?

– Почему – сотрудника? Материал по пропавшим без вести малолетним детям – это компетенция Следственного комитета.

– Опроси всех, – повторил Купчин. – Материал мне. Проконтролируй, пожалуйста, – сказал он Краеву.

Тот тоже не стал молчать:

– С чего бы? Я свою часть сделал. Рапорт в дежурную часть, и я свободен.

Поспорив еще несколько минут, они расстались не в самом хорошем настроении, а опросы детей все же спихнули на Надю Мохову.

Ветровы праздновали вовсю. Еще не было девяти вечера, но все были в приподнятом и подогретом алкоголем настроении. Мужская часть отправилась жарить шашлыки, женская сидела за столом и смотрела телевизор. Дети были предоставлены сами себе: старшие играли в телефоны, младшая Карина переходила с одних рук на другие, пока не устала и не отправилась ходить по дому.

Братья отмахнулись от нее, на улице было холодно; Карина отправилась на кухню. На столе среди грязных тарелок, пакетов и кухонных принадлежностей стояла открытая бутылка с прозрачной жидкостью. Девочка подтащила стул, вскарабкалась на него, обхватила бутылку и сделала два больших глотка.

Детский крик заставил женщин оторваться от телевизора и кинуться в кухню: Карина лежала на полу и истошно кричала. Сперва мать не поняла, что с ней, потом ахнула:

– Уксус! Уксус выпила!

– Содовый раствор! – крикнула пьяненькая тетя Женя. – Содой желудок прополоскать надо! Уксус загасится! Мы ж с похмелья так делаем!

– Ага, – растерянно закивала Ветрова, – точно… сейчас, сейчас…

Она дрожащими руками открыла шкафчик; от души бахнув соды в стакан и долив воды, мать кинулась к ревущему ребенку, поддержала его за спинку:

– Держи! Пей! Пей залпом, залпом!

Карина, икая, в три глотка выпила стакан, помолчала секунду и вдруг заорала не своим голосом, схватившись за живот. В случае с алкоголиками раствор, может быть, и спасал; в желудке же ребенка забурлило, произошла реакция, образовалась пена, которая стала растягивать стенки. Пока пьяные гости соображали, что делать, пока Ветрова, тряся ребенка, не догадалась, что девочка уже не реагирует на нее, пока искали телефон, чтобы вызвать скорую, пока бестолково орали друг на друга и заряжали севший мобильник, вместо того чтобы бежать к соседям… Спасать медикам было уже некого. Болевой шок оказался слишком сильным для организма девочки.

– Труп ребенка на Жидкова, двенадцать.

Краев посмотрел на дежурного с обреченным принятием.

– Комитетского я наберу, – сказал тот, – а ты сходи к пэдээнщице.

– Я в машине подожду. Собери сам всех. У меня передозировка коллег в организме.

– Ладно, иди в машину.

Ехали молча, следователь снова отправился своим ходом. Надя Мохова вспоминала, что должна делать в таких случаях.

В доме стояли вой, крики; работники скорой сумели согнать всех в одну комнату, чтобы не мешали и не потребляли воздух. Вся компания, схватившись друг за друга, голосила в большом зале за накрытым столом.

Краев прошел первым, увидел маленький труп с лицом, исказившимся жуткой гримасой.

– Сколько ей? – с сожалением спросил он.

– Четыре.

Врач поднялась, покачала головой.

– Раньше бы вызвали, может, успели бы. Долго не могли телефон найти. Нажрались все, плохо соображали. – Она говорила без осуждения, просто констатировала факт. – Со слов, девочка глотнула уксуса, а мать ей дала желудок промыть содовым раствором.

– Нельзя?

– И вы химию не учили? Нельзя. Разорвало у нее все. Вкололи бы обезбол, спасли бы. Если бы повезло.

– Ну тут совсем не повезло.

Мохова заглянула слева, прижала руку ко рту, охнула. Смерть маленьких детей она видела впервые.

– Понятно, – сказал Краев и отправился трясти родственников, по одному вытаскивая их в коридор. Подъехавший Купчин тоже переговорил с врачом, потом раздраженно попросил Мохову, которая стояла недалеко от трупа, «не топтаться здесь» и приступил к осмотру.

– Я задерживаю мать, отца и тетку, – сообщил следователь через некоторое время, подойдя к Краеву, который дописывал объяснение. – Обеспечь конвой.

– А? – не понял оперативник.

– Имеется труп ребенка. Смерть насильственная. Задерживаем всех, кто жил в доме. По статье девяносто первой.

– Мать задержи, и хватит. – Краев не совсем ожидал, что следователь кинется в бой и начнет действовать там, где смерть была причинена по неосторожности: санкция статьи невысока, а тут еще и чистосердечное признание, и раскаяние, и дети как смягчающее обстоятельство – вряд ли суд пойдет на избрание меры пресечения в виде заключения под стражу: куда эта баба сбежит со своим табором? Но если уж Купчин решил очень строго следовать инструкциям, предписывающим особое внимание уделять происшествиям с малолетками, то смысла спорить с ним нет. Но зачем же задерживать весь кагал?

– Ты что, не слышишь меня? – повторил Купчин. – Конвой вызывай.

– Погоди. – Оперативник встал с колен, посмотрел на следователя. – У нас мать призналась. К чему отец и тетка?

– Кто-то же оставил уксус на столе.

– Да уксус уксусом, но виновата непосредственно мамаша, которая соду девчонке влила. От уксуса был бы ожог, но это не смертельно.

– Ты спорить со мной будешь?

– Буду, – пожал плечами Краев. – Не вижу смысла огород городить. Сейчас мать заберем, отдадим в ИВС, остальные не нужны. Если уж очень хочешь, давай ей конвой вызову, только она и так не сопротивляется.

– Я задерживаю троих.

«Вот баран», – разозлился Краев.

– Весь квартал тогда задержи. И продавщицу уксуса. Знала же, кому отпускает.

– Я сейчас твоему начальству наберу.

– Да хоть министру.

Краев развернулся, вышел из дома. Постояв на улице под падающим снежком, он немного охолонул и подумал: пусть задерживает. Ему потом отписываться. Сто девятая, в принципе, не исключает совершение группой лиц, так что ничего они не превышают; а следак потом сам пусть разбирается. Он набрал номер дежурной части и обрисовал ситуацию.

В ИВС были, мягко говоря, не в восторге. Камер и так не хватало.

– А это вопросы к следователю, – не без злого удовлетворения сказал Краев.

Когда рыдающую мать и мрачно молчащих, но не выказывающих протеста отца с теткой погрузили в «буханку» ИВС, Купчин вышел из дома, посмотрел на Краева с пренебрежением:

– Ты забыл, по-моему, кто на выезде главный СОГ.

Оперативник уже открыл рот, чтобы послать Купчина подальше, как из дома выглянула Надя Мохова.

– Извините… а что с детьми делать?

– С какими? – развернулся следователь.

– Там еще четверо: двое совсем маленькие, старшим шесть лет и семь…

– Сама решай.

– А вы… не знаете?

Ей никто не ответил. Купчин пошел к своей машине, Краев – к дежурке. Мохова догнала их:

– Вы скажите, мне их забирать? Или оставить?

– Она точно по объявлению! – фыркнул Купчин.

– Я не знаю, что делать, и прошу помощи. – Наде было обидно, но Харов и Сушин не взяли трубку на ее звонок, а больше посоветоваться было не с кем. – У детей нет родственников, вы всех задержали.

– О, и детей задержи до кучи, – посоветовал Краев. – В одной камере будут сидеть.

– Девушка, делайте свою работу. Я же не просил вас писать осмотр места происшествия.

– Мне изымать детей? Или еще родственников поискать?

Конечно, Мохова была таким же сотрудником, как и остальные, со своими задачами и целями; будь она поопытнее, не возникло бы таких вопросов: изъяла бы детей, определила бы в приют, как это делалось на рейдах представителями отдела опеки, а если бы не сообразила, то уперлась бы и, пока не решился бы вопрос, никто не уехал бы с места; но в одиночку с такой ситуацией она столкнулась впервые и растерялась. Помогать же ей не спешили.

– А куда вы их изъять собрались? – Купчин с насмешкой смотрел на Надежду, на ее красный от холода нос и глаза, которые бегали от одного сотрудника к другому в ожидании ответа. – Тоже в ИВС?

– Нет, у нас есть спецприюты… Только надо дозвониться…

– Можешь здесь переночевать, – предложил Краев. – А утром передашь и дежурство, и детей. Вот внедрение полиции в народ будет.

Купчин показал большой палец. Мохова наконец разозлилась:

– Тогда я их забираю! Ждите, пока соберем вещи!

– У нас места в уазике не хватит.

– А вы? – Она посмотрела на следователя. – Не подвезете?

– Еще я этих бомжат к себе не сажал.

Неизвестно, чем бы все закончилось, если бы не прибежала полураздетая женщина, сестра Ветровой; ей позвонил один из племянников. Пребывая в легком предновогоднем опьянении и в шоке от услышанного, она все же сумела внятно сообщить, кем приходится детям. Мохова выдохнула с облегчением. В этот момент в небо полетели фейерверки и салюты: наступил Новый год.

Когда оперативник с пэдээнщицей вернулись в РОВД и зашли в дежурку сдать материал, Миронько повернулся к ним с сочувственной миной:

– Хорошо, что быстро приехали. Труп на Каляева, двести сорок.

– Та в Бога душу мать! – сказал Краев. – Там что? Снова малолетка?

– Нет, взрослый мужик.

– Убитый малолеткой?

– Да просто труп! Жена обнаружила… взрослая, – поспешил добавить дежурный.

– Ну надо же! А я думал, эта вереница малолеток не закончится! Мохова, ты вела себя лучше меня в прошлом году, можешь идти спать! Хотя нет, вдруг там будет малолетка?

Надя Мохова растерянно смотрела на оперативника, не понимая, что ей делать.

– Свободна, – расшифровал Миронько. – Можешь домой идти. Если надо будет, я позвоню, за тобой заедут.

Купчина звонок дежурки застал на заправке; он уже и не пытался отмазаться от выезда, новогоднее настроение было безвозвратно испорчено скандалом с невестой. Подъехав к дому, он увидел, что дежурный уазик и карета скорой уже стоят на месте; уточнил квартиру, этаж.

Ира Столярова с заплаканным лицом стояла возле окна на кухне, по щекам катились слезы. Совсем недавно полный сил и даже находящийся в неожиданно хорошем настроении Вадим шутил на разные темы, открыл шампанское, намекал на какой-то сюрприз; она даже расслабилась в его присутствии, как вдруг он, появившись на пороге кухни, улыбнулся, пошатнулся и плашмя упал на спину. Несколько секунд – и он перестал дышать. Столярова не могла поверить в эту смерть. Не сейчас, он должен был протянуть еще пару лет. Как несправедливо!

– Что здесь? – спросил следователь, заходя в квартиру и глядя то на труп, то на хозяйку. – Убийство, похоже?

– Он сам упал. – Губы у женщины тряслись. – Богом клянусь. Сам.

– Это мы еще посмотрим, – протянул Купчин. – Как случилось?

– Я стояла у плиты… он вошел, начал что-то говорить… потом упал.

Краев присел на корточки, посмотрел ближе: труп лежал с бледно-голубым умиротворенным лицом, синими губами, веки были полузакрыты. Он уже видел такое, когда причиной смерти эксперты называли тромбофилию или кардиомиопатию. Выводы делать, разумеется, он не стал, но сам расслабился.

– Прямо-таки и упал? – переспросил Купчин, прохаживаясь по кухне. – Сам по себе. Как удачно получилось! А это все, – он обвел рукой пространство, – вам достанется? Не находите ли вы совпадение странным?

Следователи не ведут себя так на месте происшествия, где присутствуют покойники. Если они совсем неопытные и не могут сделать предварительные выводы о случившемся, то советуются с коллегами или просто ждут приезда судмедэксперта, а в случае маленьких городков, где эксперт может и не выезжать на каждый труп, – результатов вскрытия.

Если следователь уже многое повидал, то, оценив ситуацию, он либо принимает решение о возбуждении уголовного дела и отдает соответствующие просьбы-приказы сотрудникам полиции, либо спокойно пишет осмотр места происшествия и уезжает как можно быстрее. Демонстрировать из себя детектива, пафосно разговаривать и расхаживать без толку никому не придет в голову: тут часто на элементарное не хватает времени, не то что на публичный показ «мастерства». Но понятые, разумеется, тут же переглянулись и начали смотреть на Столярову с недоверием.

Сев за стол, оперативник начал отбирать объяснение у Ирины. Та повторила, что супруг упал, перед этим пил не больше обычного, на здоровье не жаловался.

– Мы поругались днем, – сказала она, – но потом помирились. Он веселый был…

– Все-таки поругались! – хмыкнул Купчин. – Но упал он сам. Вы сами себе противоречите!

– Да в чем же?!

– Вы ругались вместе, а упал он сам.

– Я пошел, – сказал Краев, которому это надоело. – В машине подожду. Как закончишь, скажешь.

Купчин сбился:

– В каком смысле – в машине?

– В прямом. Протокол же я не буду диктовать.

– А преступление ты раскрывать тоже не будешь?

– Какое?

– Как – какое? – повысил голос Купчин. – На которое мы выехали!

– Я пошел, – повторил Краев, сунул следователю в руки объяснение Столяровой, развернулся и вышел из кухни. На сегодня с него было достаточно.

Через двадцать минут прибыл судмедэксперт, которого вызвонил Купчин, а еще через сорок – недовольный следователь подошел к дежурному уазику и рывком открыл переднюю дверь.

– Я напишу представление, – сообщил он. – О недопустимом поведении на дежурстве.

– Пиши. Что сказал эксперт, там не криминал?

– Это уже не твое дело. Ты сейчас на происшествии не работал.

Водитель присвистнул, но промолчал.

– Что-то еще надо?

– Нет.

– Ну, тогда с наступившим. – Краев захлопнул дверцу. – Ах да! – Он толкнул треугольник окошка и высунул в него несколько бумажек. – Это объяснения от соседей.

Купчин выхватил бумаги, оперативник закрыл треугольник и кивком показал водителю, что можно ехать.

– Придурок, – добавил он, когда машина тронулась.

К счастью всех задействованных, на этом новогоднее дежурство благополучно завершилось. Вызовов не было до самого утра.

Филин всегда любил новогодние праздники: люди расслаблены и не замечают, как у них вытаскивают кошельки, телефоны, даже пластиковые дебетовые карты; после отмены ПИН-кодов это стало настоящим клондайком для него. Половину предпраздничного дня подросток крутился в супермаркетах, а потом, набрав выпивки и еды, снова залег на дно на несколько дней.

– Это последние деньги мои были, – плакала женщина, которая обнаружила кражу уже у себя дома и сразу побежала в полицию. – Там все: и карта, и наличка – это расчет, я уволилась…

– Что ж вы все в одном месте носите!

Обратилось с заявлениями очень мало людей. Текст был примерно одинаковым. Филин хорошо подпортил гражданам Новый год.

Прошли праздники, пролетел январь. Минин выучил свои районы, более-менее познакомился с контингентом. Он еще не перестал принимать близко к сердцу чужие проблемы, но уже научился дистанцироваться от решения некоторых. Правда, иногда получалось плохо.

Мокро-снежным утром он выехал на заявление о побоях; случай стандартный – драка двух сожителей, полицию вызвали соседи. Адрес был знакомым: оттуда уже несколько раз поступали подобные сигналы, но каждый раз все заканчивалось примирением, поэтому участковый ехал туда для галочки – не отреагировать на вызов нельзя, но и стараться там особо не стоит, все равно через два дня, теряя тапочки, избитая женщина прибежит просить за своего тирана. К таким Минин, при всей своей сострадательности, относился без сожаления и с некоторым презрением.

Дверь была открыта. Заявительница сидела в кухне: «очки» синяков, разбитая губа, поджатые босые ноги, тоже в темно-синих пятнах, и кружка с каким-то напитком. Женщина смотрела перед собой.

– Что пьете? – поинтересовался Минин, присаживаясь за стол, предварительно стряхнув со стула крошки.

– Пиво, – хрипло сказала женщина. – Ударил сильно, башка болит.

– Ну от пива-то она болеть не перестанет.

– Я анальгетики выпила.

– Хорошая логика. Бокина Анна Валерьевна, значит?

– Ну.

– Как произошло?

– Утром поспорили. Из-за денег. Начали ругаться. Да все прошло уже, – с досадой сказала Бокина. – Это соседка моя звонила, чтобы его уняли. Я говорила, не надо. Пройдет.

– Кого уняли? Сожителя? – Женщина кивнула, приложилась к кружке. – Он часто вас бьет?

Позади Минина произошло шевеление. Он обернулся и увидел маленького мальчика, босого, как и женщина, с грязными ногами… с синяком под глазом, царапиной на щеке, ссадинами на бритой головенке – это то, что успел понять участковый только на первый взгляд.

– Иди отсюда! – прикрикнула Бокина.

Мальчик вздрогнул, развернулся и скрылся в коридорчике. Участковый ошеломленно посмотрел вслед, потом повернулся к женщине:

– Почему ребенок избит?

– Где он избит? – Опухшие глаза в обрамлении темно-синих кругов смотрели равнодушно. – Играет сынок. Он шустрый у меня.

– А позовите-ка его сюда.

– Зачем?

– Ладно, – сказал Минин, – сам пойду. – Он встал, прошел по коридору, заглянул в одну комнату – пустая, только сиротливый стол с кучей газет; в следующую – две кровати с несвежим бельем, поломанный стул, выключенный телевизор, грязь, бутылки, – очевидно, основная комната в доме. На подоконнике сидел мальчик, глядел исподлобья.

– Привет, – поздоровался участковый. – Как тебя зовут?

Нет ответа. Ребенок только плотнее обхватил руками коленки.

– А сколько тебе лет? Не скажешь?

– Он не разговаривает, – сзади, покачиваясь, подошла Бокина, стала в проеме двери. – Пять лет ему будет.

– Почему он в пять лет не разговаривает?

Женщина пожала плечами, хрипло закашлялась.

– Это испуг. К бабке ездила лечить, сказала, заговорит.

Участковый подошел к подоконнику, стал рядом с мальчиком: так и есть, не показалось – синяки на руках, как от сильного захвата, на ногах, много ссадин на голове.

– Кто его бьет? – прямо спросил Минин. – Вы? Или этот ваш… урод?

– Никто. Сам падает.

– Понятно.

Понятно было то, что мальчика нужно срочно забирать из этой гнилой семейки. Техникой изъятия детей участковый не владел.

– Заявление писать будете? – уточнил он у Бокиной. Та отрицательно покачала головой. – Ну, тогда давайте отберу у вас объяснение, что претензий не имеете.

Быстро написав объяснение в три слова и выйдя из квартиры, Минин набрал дежурным и объяснил ситуацию; его переадресовали на ПДН. Там, как всегда, все спихнули на Мохову, которая, впрочем, отреагировала достаточно грамотно.

– Через час приедем с опекой, – пообещала она.

Участковый решил дождаться, и правильно сделал. В квартире, осознав, что происходит, Бокина вцепилась в форму Моховой, потом дала пинок Кийко из администрации, и только Минину удалось ее оттащить. Пока выводили совершенно не сопротивляющегося мальчика, пока писали протокол, пока собирали детские вещи, оказавшиеся настолько грязными, что их пришлось сунуть в два пакета, чтобы они не воняли, – все это время Бокина орала не своим голосом и поливала всех матом.

– Мы еще вернемся, – пообещала Кийко. – Садистка.

– Я мать!

– Какая ты мать?

– Пошла на…

Из соседних дверей показались головы соседей, Бокина принялась взывать к ним. Сотрудники поспешили ретироваться.

Мальчик в машине не произнес ни слова, но было видно, что обратно он не рвется, даже серьезно кивал в знак согласия, когда Надя что-то говорила ему на ухо. Глядя на ребенка, Минин наконец был полностью доволен своей работой.

В праздничный день 23 Февраля от ПДН дежурила, разумеется, Мохова. Учитывая, что от комитетских снова был Купчин, а из розыска – поменявшийся с Ветищевым Краев, смена обещала быть нескучной.

– Да вы вместе не будете ездить, – уверял Сушин. – Тогда случайно вышло, на Новый год. Все, кто хотел, друг друга уже поубивали.

– Нет, не все, – окрысилась Надя. – Я еще никого не убила. Ровно тот же состав, это издевательство!

– Ну а кого оставлять? Кашина, видишь, еще плохо ориентируется. – Новая сотрудница, которую взяли в отдел почти перед самым Новым годом, действительно еще путала не только документы, но и входы в РОВД. – Я не могу, ты же знаешь, у жены день рождения.

– Да к тебе претензий нет. Но если они опять меня будут доводить…

– Ну хочешь, я с Краевым поговорю. Он нормальный.

– Нормальный! – Мохова сдула упавшую на глаза челку. – Как же! Не надо ни с кем говорить, начнут еще, что я жалуюсь.

– Надеюсь, происшествий не будет.

– На Омельченко, девять, убой: пацан девчонку придушил. Оба несовершеннолетние. Мохова, собирайся.

Надя положила трубку и уронила голову на руки.

Хорошо, что в кабинете никого не было и она смогла длинно, с чувством выматериться, всплакнуть, побить кулачками об стол – и только после этого встать, вытереть глаза и взять свой планшет. Надо было взять себя в руки.

– Омельченко, девять?

В своем кабинете Краев пытался припомнить, откуда знает этот адрес. Ах да, мерзотная трехэтажка с мертвой старухой. Собрав группу, они выехали на место. К удивлению оперативника, возле дома уже стоял участковый Минин.

– А ты что здесь делаешь?

– Моя территория. Знаешь, где произошло? В квартире, где мы Таржина поймали. Помнишь?

– Как не помнить. А кого задушили?

– Девчонку ту. Марину.

– Надо же, – покачал головой Краев. – Ну, идем…

Они зашли в знакомый подъезд, поднялись на второй этаж. Та же квартира, только уже чистая, без жуткого запаха: после смерти бабушки и условного срока наказания Марина взялась за ум, и хоть выпить любила по-прежнему, делала это аккуратно, а дом пыталась содержать в чистоте. Как удалось выяснить у перепуганной парочки, которая пришла к девушке в гости и наткнулась на преступление, последний месяц Марина жила с приличным парнем из своего колледжа, даже называла его «женихом».

– Он в кухне сейчас, – сказала девочка, представившаяся Эллой. – Сожалеет.

– Посмотри там, – попросил Краев Минина. – Чтоб не сбежал этот… жених.

Парень никуда и не думал сбегать: он сидел на полу возле холодильника и плакал навзрыд. Получилось все очень глупо. Он перебрал с алкоголем, Маринка хотела секса – он принял мужские таблетки, потом еще, все подействовало разом. Олег перевозбудился и в какой-то момент отключил сознание, думая только о своем удовольствии. Когда он кончил, откатился на бок и полежал немного, мысли стали возвращаться в голову; тогда Олег понял, что партнерша не дышит. Он слишком сильно сжал руки на ее шее, осуществляя любимый Мариной скарфинг. Поняв, что теперь он отправится в тюрьму, и с ужасом глядя на мертвую девушку, на которой Олег даже намеревался жениться, парень вскочил, заметался по кухне, подвернул ногу, упал; после этого он прижался к холодильнику спиной, вызвал по своему мобильнику скорую и разрыдался. Таким его и застали приятели, которых Марина пригласила днем ранее в гости.

– Говорит, во время секса придушил, – расшифровав невнятную речь паренька, сообщил Краев следственно-оперативной группе. – Любили они так баловаться.

– А это вообще реально? – не поверил Минин.

– Не знаю, не пробовал.

– Были такие случаи, – авторитетно сказал судмедэксперт. – В Раменском было не так давно. Силы не рассчитал, вот и…

– Охренеть. И где задушил, главное… – Участковый посмотрел на Краева; тот кивнул.

Очень символичным было то, что Марину задушили на той же кровати, на которой некогда точно так же лишили жизни ее бабку, правда, при менее «романтичных» обстоятельствах. Девушка, теперь такая спокойная, лежала в маленькой комнате, целомудренно прикрытая простыней.

– Карма, – пожал плечами Краев. – Следователя никто не видел?

В эти дни снова произошло то, о чем Кожин старательно не думал. Позвонили по «02», сообщили, что женщина долго не открывает дверь, из квартиры тянет неприятным запахом. Группа выехала на место, дверь взломали в присутствии племянницы хозяйки, саму хозяйку нашли на полу в ванной комнате.

Как позже выяснилось, гражданка Косина скончалась от сердечного приступа. А на следующий день лично к начальнику розыска пришла ее племянница, молодая девушка, и сообщила о пропаже личных вещей покойной.

– Да мне неловко говорить, – закусив губу, пробормотала девушка. – Но у нас шкатулка у тети была… с драгоценностями, она на комоде стояла. Я когда зашла, она была еще. Я погладила ее, механически, она на ощупь приятная такая… всегда гладила. А когда все закончилось и тетю… – она вдохнула, – в общем, когда ее вынесли, шкатулка еще была. Я спустилась вниз с санитарами, ваши сотрудники еще были в квартире, вернулась, начала убирать – а шкатулки нет.

Кожин посмотрел на нее мрачно.

– Подробно опишите все, что было в шкатулке. Сможете?

– Смогу… Но мне бы не хотелось, чтобы кого-то наказывали, у меня парень тоже в вашей структуре работает, только в другом райотделе. Не хочу, чтобы плохо о службе говорили… Если вернут шкатулку, уже хорошо, там немного было драгоценностей, просто память…

– Подробно опишите все. С царапинами, с узорами.

– Да конечно, без проблем…

Опись заняла всего пол-листа. Кожин пообещал связаться с девушкой, как только что-то станет известно, выслушал еще раз, что она не настаивает на возбуждении дела, и уставился в исписанный крупным почерком листок. У него созрел план.

О случившемся узнали только Краев и Горин, остальным начальник розыска велел информацию не светить. Эти ребята были проверенными, хоть и не без своих тараканов. Краева несколько раз отмазывали перед прокуратурой и комитетом за превышение должностных полномочий, а Горин первый год работы вообще не заморачивался соблюдением норм УПК РФ и закона об оперативно-розыскной деятельности. Так что краснеть как Кожину, так и начальнику РОВД приходилось не один раз. Но если он мог положиться на кого-то без оглядки, то только на этих двоих.

Обрисовав ситуацию, он отправил ребят работать и через два дня получил результат: в ломбард сдали цепочку из шкатулки Косиной. И сдал не кто иной, как выезжавший на место происшествия и присутствовавший там до конца Пушин.

– Надо ж быть таким идиотом, – процедил Кожин. – Ладно. Никому больше не докладывать. Появится Пушин, сразу ко мне.

– Есть.

Пушин вернулся в розыск очень довольный: он в одиночку вычислил и задержал подозреваемого в трех разбоях, которого искали уже несколько месяцев. На это ушло полторы недели, много нервов. В последний момент подозреваемый кинулся на оперативника с ножом, но не рассчитал силы и возможности. Пушин был горд. Обладая завышенным самомнением, он тем не менее трезво оценивал свои достижения и промахи и сегодня считал, что перекрыл многое из ранее упущенного.

– Тимур, – встретившийся по дороге Горин смотрел куда-то мимо, – зайди к начальству.

– Туда и иду.

В кабинете Кожина оперативник бодро доложил о задержании, не упустив инцидента с холодным оружием, сообщил, что отдал материал в дежурную часть на занесение в КУСП и замолчал, ожидая ответной реакции.

– Ты в ломбарде сдавал цепочку, – не глядя на подчиненного, сказал Кожин. Пушин не сразу понял, о чем речь.

– Прошу прощения…

– Ты сдавал цепочку в ломбарде?

– Было дело, – пожал плечами Пушин. – А разве это запрещено? Деньги понадобились, заложил личную вещь.

– Пушин, эта цепочка с места происшествия по трупу Косиной. Не расскажешь, как она у тебя оказалась?

Кожин поднял глаза, их взгляды встретились. Оперативник понял, что юлить бесполезно, и хмыкнул.

– Потянул. А что?

– «А что»?! Ты с трупа вещи воруешь, и это «а что»?!

– А пусть государство платит нормально, тогда и перестанем… подрабатывать. Участковые ежемесячно дань собирают? Собирают. В БЭП раз в две недели калым несут? Несут. А на нас только с ножами кидаются. Покойница не обеднеет. А родственникам квартира останется, им не до цацек.

– Это же не первый раз.

– А докажите!

– Пиши рапорт по собственному, – процедил Кожин, сдерживаясь. – Или я иду к Пеганову, и пусть он сам решает, что с тобой делать. Можем вместе пойти. Толкнешь ему свою грустную историю… про калымы.

Пушин сузил глаза, что-то просчитал про себя и криво усмехнулся.

– И так раскрывать некому, вы еще кадрами разбрасываетесь. – Кожин молчал. – Хорошо. На чье имя писать?

– На начальника РОВД. Я подпишу.

Через час рапорт лежал у Пеганова на столе. Как ни бились в кадрах, а потом и лично начальник РОВД, как ни стращал он всеми возможными последствиями, Кожин в позоре не признался. Молчал и Пушин. Официальной причиной его ухода стало профессиональное выгорание, с которым он собирался справиться путем путешествий.

– Еще вернусь, – улыбнулся Пушин, уходя. Его улыбка дорого ему далась, но он держался из последних сил.

– Не в мою смену, – процедил Кожин.

В розыске еще некоторое время бурлили слухи, но трое посвященных молчали, и постепенно все стихло.

В прокуратуру тем временем поступило сразу две жалобы: от Герлецкого, который, хорошенько обдумав плюсы от смерти Маркова, просил пересмотреть его дело и указывал, что к убийству таксиста отношения не имел, показания дал под давлением сотрудников; от гражданки Таржиной, просящей переквалифицировать действия ее сына с убийства на оставление без помощи лица, лишенного возможности принять меры к самосохранению и находящегося в опасном для жизни состоянии. И та и другая жалобы были приняты с известной долей скепсиса.

– Герлецкий очнулся, – сказал Мокин, когда жалоба попала к нему по подследственности. – Пишет, таксиста убивали Филин с Марковым, а он вообще подсел в машину случайно. Думал, это их знакомый и они катаются.

– Кто-то же подсказал. Сам бы не допер.

Краев приехал давать объяснения и теперь читал жалобу – без интереса, просто чтобы знать, на что придется отвечать. Разумеется, это было не вполне законно и уж точно не этично – давать полный текст жалобы в руки тому, на кого жалуются. Но в задачи Мокина посадить оперативника не входило, а значит, проще было вместе составить адекватный текст объяснения, который и ляжет потом в основу отказного материала. Дело таксиста прошло уже столько стадий, что, признай оперативников замешанными в выбивании показаний, виноватым по итогу окажется чуть ли не прокурор района, который это дело пропустил в суд.

– Да может, и сам, – пожал плечами следователь. – В колонии времени много.

– Он пошел в отказ почти сразу, – вспомнил Краев. – Только не умничал, просто заткнулся, а от показаний открестился.

– Это он и утверждает. Что первые показания из него выбили.

– Пальцем его не трогали. Марков как начал реветь и всех топить, так и он раскололся. Правда, роль его минимальная, конечно, но все же – группа.

– Ну так и напишем…

Примерно так же, но уже в прокуратуре реагировали на заявление Таржиной.

– Ваш сын положил ей на лицо подушку, – терпеливо разъяснял помощник прокурора Бирин на личном приеме. – А потом задушил. Это убийство.

– Нет. Она сама уткнулась в подушку лицом. А перевернуться не могла, из-за болезни. Сын просто недоглядел.

Таржина стояла на своем. Лишившись пенсии и прочих социальных льгот, она очень хотела вернуть домой сына, на которого хотя бы выплачивались алименты. Да и припрячь поработать его можно было в случае чего. Из тюрьмы он пользы не приносил, только писал жалобные письма и просил передачек.

– Если, как вы говорите, ваша дочь вследствие заболевания не переворачивалась, то каким образом она оказалась лицом в подушке?

– Перевернулась, – упрямо сказала Таржина. – Пошел прогресс. Так иногда бывает с такими детьми. Лежат-лежат, а потом встают.

– Понятно. Сколько лет лежала ваша дочь? Одиннадцать?

– Бывает, встают и в пятьдесят.

– Тогда каким образом вы объясните то, что подушка вообще находилась на кровати вашей дочери, если существовала возможность, что она может повернуться? Может быть, это вас надо судить? Вы умышленно положили подушку ей на кровать, чтобы она задохнулась?

– С чего это!

– Ну как – с чего? Устали. Вас можно понять. Вот вы и оставили подушку: а вдруг сойдет за несчастный случай?

– Бред, – бросила Таржина. – Тогда и матрас надо было убрать.

– Такой же бред и то, что она задохнулась сама. У девочки хрящики носа повреждены. Это нужно приложить усилие, а не просто уткнуться лицом в подушку. Иначе бы все, кто на животе спит, носы бы переломали. Но объяснение с вашим мнением я у вас, разумеется, приму.

Таржина была глубоко разочарована.

Наступил март. Но вечернее небо еще бросало вниз колкие льдинки: не снег и не дождь – что-то среднее. Пушин стоял в очереди за сигаретами и мечтал вернуться в теплую машину. Как назло, очередь не двигалась, хотя перед ним был всего один человек. Продавщица нечаянно захлопнула кассовый аппарат, замешкалась в поисках ключа; вот она снова открыла кассу, отсчитала сдачу, протянула покупателю. Тот двинулся вперед, свет упал на лицо, и бывший оперативник узнал Филина.

Звериным чутьем и Филин почувствовал, что его «срисовали». Он хотел рвануть прочь, но ноги словно приросли к земле.

Сознание Пушина раздвоилось. Одна часть кричала хватать убийцу и класть его лицом в асфальт, другая напоминала, как с ним, старательным и ловким полицейским, обошлись бывшие коллеги.

Секунда тянулась целую вечность.

«Да пошли вы», – со злостью подумал Пушин и отвернулся. Филин в одно мгновенье растворился в темноте.

Встреча с ментом, который его узнал, напугала Филина. Он не разбирался, почему оперативник не стал его задерживать, подростка больше занимала собственная безопасность. Раз его с такой легкостью узнают на улицах, в Борисовске оставаться дольше нельзя, это точно. Он и так слишком задержался, расслабившись от легкого улова в виде бабкиных денег и проведя больше месяца в старом СНТ, где за бутылку в день полуслепой сторож разрешал ему спать в любом из домов. Филин не думал о том, что и в других райотделах могут вдумчиво изучать его портрет, благо фотографий дома изъяли предостаточно; ему казалось, что ловить его будут исключительно менты с места прописки. Он был в панике и бешенстве одновременно – как был одновременно подростком и убийцей.

Филин понимал, что уже нагреб себе на большой срок; также он понимал, что соверши он сейчас больше преступлений или вовсе перестань преступать закон – ничего не изменится. Конечно, девчонку на пляже, скорее всего, никто не докажет, но таксист и бабка – тут не отвертеться. Мелочи в виде краж он в расчет не брал.

Осознавая, что за спиной у него серьезный след, Филин стал мыслить другими категориями: перестал задумываться над тем, совершать или не совершать преступления. Этой же ночью он совершил два нападения: на возвращавшуюся с работы девушку и на случайного одинокого таксиста, к которому сел на стоянке. Было темно, на лице у подростка был шарф, делающий его неузнаваемым. Оба раза Филин довольствовался материальным, не забирая жизни.

Прождав до утра на заброшенном стадионе, он выбрался из города и снова поймал попутку, на этот раз – в сторону Москвы. Мокрый февральский город оставался позади.

Надя Викушина рано поняла, что в отчем доме ей ловить нечего.

Когда за рождение детей стали давать материнский капитал, родители оживились: вот он, источник дохода. Ежемесячная сумма, разрешенная к снятию, была достаточной для непрекращающихся пьянок. Пользовались Викушины-старшие этим вовсю. Отец, правда, работал три раза в неделю на мусоровозе, но в остальное время они пили, пели песни, ругались, бурно мирились – тогда Наде приходилось закрывать дверь в комнату сестер. Дети донашивали вещи друг за другом, рано оформившаяся Надежда, которой уже в четырнадцать лет на вид давали все двадцать, – за матерью; младшая сестра болела, но до этого никому не было дела, пока она не начала вслед за энурезом опорожняться в кровать во сне; тогда ее несколько раз сводили к врачу, узнали стоимость лечения, постелили многоразовые резиновые простыни на кровать, тем дело и закончилось. Простыни мыла сама сестра; поначалу плакала, потом привыкла. Потом родился самый маленький, и в доме вообще стало не повернуться.

Надя принялась сбегать.

Впервые она поняла, что можно зарабатывать на своей внешности, еще в тринадцать: соседский парень попросил посмотреть на ее груди в обмен на пару сотен. Она согласилась. Это оказалось легким заработком. Некоторое время Надежда таким способом собирала себе на одежду и косметику, потом перешла к более интимным и более дорогим услугам.

В четырнадцать она уже вовсю совершенствовала сексуальную технику, а в пятнадцать познакомилась с Михаилом Козиным, «просто Мишей», как он просил себя называть. Мужчине было сорок восемь – бывший дальнобойщик, сейчас курьер, он давно уже потерял интерес к интимной жизни, не в последнюю очередь из-за своей костлявой жены, которая изводила себя диетами, а его – истериками.

В очередной из вечеров он курил возле магазина, оттягивая момент возвращения домой, когда к нему подошла смазливая девчонка с крупной оголенной грудью.

– Дядя, – сказала она, – сигарета есть?

– А лет тебе сколько? – спросил Миша, который уже потянулся за пачкой.

Девчонка хмыкнула.

– Шестнадцать, не боись. Вот спасибо. – Она достала сигарету, попросила прикурить, умело затянулась. – А может, и пивом угостишь?

– Может, и угощу.

– А может, ты еще и на машине?

Миша понимал, что его «клеят», и явно не потому, что девчонка запала на взрослого мужика с отечным лицом, лысеющей головой и потухшим взглядом; но ему было интересно, что будет дальше.

– На машине. Прокатить?

– Пива возьми сначала. Или этих лучше… коктейлей. Штучки три.

Козин взял и пива, и коктейлей, и орешков с шоколадом на закуску. Он отвез девчонку к реке, где та после первой же баночки предложила минет за определенную сумму.

– А может, просто поговорим? – задумчиво предложил Козин. – А там уже посмотрим.

– Время – деньги, дядя.

– Просто Миша. Зови меня Мишей. – На коленки девочке легла купюра, дважды превышающая заявленную стоимость интимных услуг. – Это за разговор.

Надя посмотрела удивленно, но деньги взяла. Они стали разговаривать, глядя на темнеющую воду реки Широкой. Сначала, неожиданно для себя, излила душу Викушина, а потом и сам Миша. С этого дня они стали встречаться почти каждый день. Потом Миша стал брать девчонку с собой в поездки по работе, знакомил с новыми городами. Он всерьез намеревался развестись с женой, но Надя, понимавшая, что с ней будет, когда Козин узнает ее настоящий возраст, его отговаривала. Ей уже не было противно заниматься с этим мужчиной с редкими белесыми волосами по всему телу сексом, да и на трезвую Надя этого не делала. Козин был счастлив, что потенция вернулся, и поэтому тратил деньги на любовницу не считая, даже залез в общий с супругой банковский вклад.

В один из апрельских вечеров они возвращались в Борисовск. Надя впервые побывала в большом луна-парке, была довольна и на предложение остановиться перекусить и, может быть, переночевать согласилась с легкостью. Спустя полчаса по правую сторону показалась вывеска со странным названием «Лунарь».

– Нам туда, – показал Миша. – А с утра уже в город.

– Мотель? – удивилась Викушина, прочитав буквы под вывеской. – А поесть?

– И поесть, и выпить. Внизу отличная кафешка. Я тут часто останавливался, когда был на дальнобое.

Козин припарковал «Сеат» с краю, чтобы было удобнее выезжать. Надежда не стала жаловаться, что далеко от входа: в конце концов, апрельский воздух был свежим, бодрящим, можно и прогуляться.

– Возьми ключи, Надь, – сказал он, – я выпить хочу, боюсь, потеряю. У тебя в сумочке точно в сохранности будут.

– Я тоже выпью, – кокетливо сообщила девушка. – Этого не боишься?

– Ну, ты столько точно не выпьешь…

Они вошли в кафе.

– Почему ты не гуляла с ребенком?

Ксеня сжалась. Муж улыбался, но в его глазах светилась привычная ей ярость. Женщине стало страшно.

В прошлый раз она не выходила из дома почти неделю, потому что при падении от первого удара вывихнула лодыжку, а после второго, упав, сильно ушибла голову. Болело нестерпимо. Встать Ксеня не смогла. Муж, обозвав это «дешевым спектаклем», уехал. В тот раз Савелию крепко влетело от единственного человека, который хоть и соблюдал нейтралитет, не принимая ни одну, ни другую сторону, но был настолько уверен в себе, что плевать хотел на могущество Ксениного мужа – от приемной сестры последнего, Званы. Сестра была старше на двенадцать лет, тяжелее на двадцать килограммов и бесстрашнее на сто процентов. Вернувшись с работы, она поднялась к Ксене в комнату, выбила с одного толчка дверь, которую та заперла изнутри, и подошла к невестке.

– Что болит? – спросила Звана.

– Все, – честно призналась Ксеня.

– Конкретнее.

– Ногу вывихнула… и спина, и голова болит – падала, ударилась. Встать не могу.

Звана смотрела на нее со смешанным чувством презрения и сочувствия на лице.

– И морда.

– И морда, – согласилась Ксеня, чье лицо было расцвечено с двух сторон: на скуле слева и около уха справа красовались кровоподтеки.

Сестра достала мобильник и позвонила сначала Савелию, велев ему немедленно приехать, потом – врачу, которому можно было доверять: он многие годы был вхож в семью. Савелий, зная, что сестра просто так беспокоить не станет, примчался тут же, но врач его опередил: ехать было всего-то три улицы, частная клиника недалеко. Диагнозов было целых пять, и все неутешительные. Ксения тихо плакала от жалости к самой себе, Звана молча смотрела в окно на начинающий цвести сад.

Когда Савелий вошел в комнату…

– Ты идиот! – орала старшая сестра. – Калечишь девчонку, да она чудом паралича избежала, еще бы полсантиметра – и голова бы повредилась! А если бы ты ее убил?! Боров! Зуб ей выбил, ногу она вывернула, ушиб спины, затылка! Пальцы тогда уж начни ломать! Мой племянник здесь живет, видит это все, о нем ты подумал?! Через мой труп ты к ней еще раз прикоснешься, понял меня, выкидыш?!

Ксеня вжималась в кровать, а Савелий только глазами хлопал и кивал.

– Тьфу! – напоследок плюнула ему под ноги Звана и вышла из комнаты. Брат поплелся за ней…

И вот теперь повторение истории, только Званы нет – уехала с очередным возлюбленным на море. А это надолго. Месяц минимум. Если она что-то делала, то основательно; а если уж при этом влюблялась, то на полную катушку. Тем более, кажется, ее любовник жил где-то в приморском городе.

Как Ксеня хотела в приморский город!

– Не гуляла, Савушка. Я сначала готовила, потом убирала, потом дождь пошел, – заискивающе ответила она. – Мы все время вместе были, я ему сказки рассказывала, стихи вот выучили к твоему приходу…

– А то, что ребенку нужен свежий воздух, ты не в курсе?

– В курсе, конечно, Савушка! Окно в кухне открыто было, в доме прохладно, хорошо…

– А сколько раз я просил тебя не открывать летом окна?

У ее супруга была мания по поводу мух и комаров.

– Прости, больше не повторится, – заученно повторила Ксеня. Муж разглядывал ее как того самого комара.

– Ребенок находился дома целое утро. Почему?

– Потому что мы не успели выйти! – Всякому терпению есть предел. – А потом пошел дождь, и Тима отказался идти, попросил подождать, пока появятся лужи! Вот мы сидим и ждем, пока они появятся, а дождь прекратится!

Савелий долго смотрел на нее, а потом неожиданно, не больно, но очень обидно смазал по лицу ладонью.

Ксеня отпрянула:

– Ты что?!

– Голос на меня не смей повышать. А это, – тут же пощечина прилетела с другой стороны, – за то, что не гуляла. Ребенку нужно постоянное внимание и развитие. Зачем я тебя здесь держу? Пререкаться? – И снова пощечина. – Собирайтесь и идите. Зонты никто не отменял. Поиграете под зонтами. У тебя десять минут.

«Зачем я тебя держу…»

Муж отвернулся и направился в кабинет, а Ксеня пошла в игровую комнату, где ребенок собирал огромный, на 1000 деталей, пазл. Помогать ему муж не разрешал, но пазл был слишком сложным, и от этого мальчик злился, психовал. Пазл подарила на его день рождения лучшая подруга Савелия, сказав: «Посмотрим, как мужчина с этим справится», и «мужчина» теперь пытался доказать всем и себе, что он сможет. Ксеня и в свои двадцать четыре не справилась бы. Как она подозревала, Савелий тоже. Мелкие пазлы, из которых половина была расписана крохотными готическими буквами, а другая половина отличалась иногда только кусочком с измененным цветом в углу… Для некоторых восьмилетних, наверное, ерунда, но Тим гением не был.

– Пойдем гулять, Тимка, – стараясь, чтобы ее голос звучал ровно, сказала Ксеня. – Бери зонт, обувайся…

– Я не хочу под зонтом!

– Папа сказал, чтобы…

– Папа! – Тимофей завопил на весь дом. – Папа-а-а! Я не хочу под зонтом!

Из кабинета донеслось чертыхание, спустя полминуты в игровой появился Савелий.

– В чем дело? – спросил он. – Ты хотел погулять по лужам?

– Я хотел просто погулять! Мама заставляет ходить по лужам, а я не хочу!

Ксеня ахнула:

– Да ты же…

Тимофей, вскочив, побежал по лестнице на второй этаж. Муж подошел к Ксене и снова дал легонькую пощечину.

– А это за вранье. Иди, обед готовь, дура. Вечером, когда ребенок уснет, поговорим.

… Когда Ксеня закончила готовить, слезы уже не лились градом, а просто стояли в глазах. Она уже решила для себя, что будет делать.

Водитель, подвозивший Филина, остановился возле придорожного мотеля «Лунарь», глянул на него:

– Я тут заночую. Завтра уже поеду. Хочешь – к шести утра подходи к машине.

– Да ладно. Спасибо, что сюда подбросили.

– Смотри, долго без сна тоже нельзя. Тут и кафе есть, хоть пожри чего.

– В кафе зайду.

Когда они распрощались, Филин побродил немного вокруг мотеля, осматриваясь. Неподалеку был небольшой городишко, можно было бы зависнуть там на какое-то время, если приятель Гриха из Белой Калитвы не возьмет трубку. А пока можно и перекусить.

Уложив Тимофея спать, Ксеня не пошла, «как положено», на отчет к мужу, а тихонько выскользнула из дома. Савелий в состоянии несколько дней позаботиться о ребенке, а ей нужна передышка. «Поговорим вечером» означало очередное насилие. Теперь муж не оставлял следов, но его извращения доходили до абсурда: в прошлый раз он надел Ксене на голову полиэтиленовый пакет и затянул. Это длилось полминуты, не больше, но она чуть не сошла с ума. Хватит. Она открыла свой маленький «Ниссан Микра», села, завела мотор и выехала со двора. В первом же круглосуточном банкомате Ксеня сняла всю наличку с карты. Пусть теперь блокирует.

Она не могла понять, как это началось – унижения и издевательства, но в глубине души уже решила, что хватит. Муж долгое время держал ее деньгами – что ж, она найдет себе работу, снимет квартиру, заберет Тимофея к себе. И этот непрекращающийся кошмар наконец останется в прошлом.

– Я в туалет, – извиняюще сказал Миша. – Надо было брать меньше острого. Тебе поскучать придется.

– Да не в первый раз.

– Постараюсь поскорее.

Козин исчез в недрах мотеля, а Надежда принялась смотреть по сторонам. Эти туалетные приключения сначала раздражали ее, а потом она привыкла: у Миши были проблемы с кишечником, он что-то объяснял – почему, но у нее из головы вылетело. На трассе они останавливались редко, но уж если он уходил, то основательно, так что на ближайший час можно было ничего не планировать.

Скривив губы, Викушина вздохнула, сходила еще за одним бокалом пива, краем глаза отметив, как на нее посматривает высокий парень за стойкой. Ничего особенного, но молодой, сильный… Девушка улыбнулась ему, и через минуту они уже болтали за ее столиком. Надежда флиртовала вовсю, ее не пугало, что Михаил, вернувшись, устроит скандал: силенок не хватит, а если и устроит, то пусть с парнем и разбирается – всегда можно сказать, что это он подсел за столик, а не она пошла гулять по забегаловке.

Парень, представившийся Жорой, явно велся на заигрывания, потому что спросил в лоб:

– Ты одна здесь?

– С женихом.

– А где жених твой? Я уже минут десять как сижу.

– Пошел в туалет. У него бывает так, – Викушина хмыкнула, – наверное, из-за возраста.

– Это сколько ему лет?

– Сорок восемь.

Парень присвистнул, посмотрел на девушку насмешливо:

– И че? Нравится?

– А че? – в тон спросила Надя.

– Да ты молодая, а этот…

– Зато кормит, – пожала плечами девушка. – И на улице не ночую.

– А до того ночевала?

Филин выпил достаточно, чтобы расслабиться и перестать думать о полиции, поэтому на первое место вышли другие мысли: он смотрел на девчонку с соблазнительным вырезом на внушительной груди, на ее яркие пухлые губы и думал, что давно, с приморского города, не был с женщиной.

– А свалить от него не хочешь?

– С тобой, что ли? – рассмеялась Викушина, отпила из своего стакана. – На чем, на велосипеде?

– А твой жених на чем ездит?

– На машине.

– Так давай у него и одолжим. Пусть посидит, погорюет, что девчонку потерял. А потом захочешь – обратно приедем.

Надя с интересом смотрела на этого странного парня. Перспектива уехать от белесого Миши вдруг показалась ей заманчивой.

– Ну погнали! Выходи, я за тобой.

– А ключи?

– Мое дело, – фыркнула Надежда. – Синий «Сеат», на краю парковки. А ты не слишком… того? Выпил?

– Как раз для угона чужой тачки и чужой девчонки.

– Ну, давай.

Наде Викушиной и без алкоголя было весело, градус лишь прибавил яркости эмоциям. Как эта жизнь отличалась от надоевшего однообразия родительского дома, вечно пьяных родичей, сопливых и хнычущих сестер, одна из которых к тому же до сих пор писалась в постель… Тут, в новой жизни, было все: азарт, путешествия, новые знакомства и вот – приключение!

Надя совершенно не думала о том, что, по сути, они совершают преступление, когда под убедительным предлогом встала из-за столика и незаметно выскользнула на парковку у кафе. Ей казалось, что это шалость – взять чужой автомобиль и уехать; не навсегда же они его забирают, в конце концов, покатаются и вернут! С такими мыслями она и вручила ключи Филину и плюхнулась на переднее сиденье автомобиля, не обращая внимания, что ее новый знакомый обшаривает бардачок.

– Ты точно водить умеешь? – весело спросила она.

– Умею, умею. Куда тебя? На моря?

– А давай на моря! – Надежда пьяненько расхохоталась и чмокнула парня в губы. Тот завел авто, и машина, взвизгнув покрышками, рванула прочь от кафе.

Водить Филин умел, но выпил он в этот вечер изрядно. Не проехав и восьмисот метров, на первом же выезде со второстепенной дороги он увидел приближающийся слева «Ниссан Микра», точнее, его фары, но уверенно выжал педаль газа, полагая, что успеет. Ксеня, двигаясь по главной и будучи погруженной в свои мысли, тоже не сбавила скорость.

Удар был оглушительным. «Ниссан» закрутило и отбросило в отбойник; непристегнутая Надя Викушина пробила головой стекло, а тело оказалось зажатым между передней панелью и выгнувшейся дверцей. Филин пребольно стукнулся грудью об руль и прокусил язык. Первые секунды он не понял, что произошло, он фрагментами понимал происходящее: покореженный «Ниссан», внутри которого нет движения; капает кровь на панель. Надя стонет, пытается шевелиться, но не может; сам он цел, болит язык, но остальное в норме.

Вдалеке показался свет фар. Филин с трудом открыл дверцу, вылез из машины: надо было делать ноги. Он побежал назад, к темнеющим окнами частным домам, и трусливо радовался, что он в серой одежде. Часом позже он уже ехал на попутке в очередной «пункт назначения».

Ксеня скончалась на месте от травм: ушиб головного мозга, разрыв селезенки, перелом костей таза. Надя Викушина – позже, в реанимации. Она успела рассказать предысторию происшествия, потом впала в кому, исход – летальный. Похоронами Ксени занималась Звана. Когда при ней Савелий пожалел вслух о том, что страховка «Ниссана» не покроет убытков, сестра поняла, что должна сделать хоть что-то для матери ее племянника – хотя бы посмертно.

Родственники Нади Викушиной за трупом не приехали. Через сорок пять суток ее похоронили без имени и фамилии, с индивидуальным номером и датой смерти.

Миша Козин, долго доказывавший, что его автомобиль угнали, чинить «Сеат» не стал и после всех необходимых формальностей с правоохранительными органами перепродал его за минимальную сумму. Судьбой Надежды он уже не интересовался.

В уголовном розыске Борисовска к известию об обнаруженных на руле «Сеата» пальцах Филина отнеслись равнодушно. За минувший месяц на отдел свалились кражи на дачах и в СНТ, куда начали выезжать, а соответственно, оставлять имущество любящие земельные работы хозяева; изнасилования, куда без них в весенние месяцы; наплыв заявлений от психически ненормальных граждан с сезонными обострениями; повсплывали зимние трупы; начали массово сбегать из дома подростки; участились угоны прогретых солнцем и оттого заводящихся быстрее, чем в мороз, автомобилей.

Филин рассекал где-то в соседней области – удачи местным полицейским.

– Что он там сделал? – уточнил Горин, у которого находилось розыскное дело. – ДТП?

– Со смертельным исходом. Две девчонки погибли.

– Когда ему восемнадцать? В следующем апреле? На пожизненное себе собирает.

– Похоже на то.

Надя Мохова знала о смерти девочки из поднадзорной семьи и даже предприняла попытку достучаться до совести родителей, но разговор вышел тягостным и бесполезным.

– Что вам надо? – с пьяным надрывом говорила мать. – За что мне ее хоронить? Все продать и самой рядом лечь?

– Вы преувеличиваете…

– Да что вы! Вам, со своими зарплатами, легко судить, очень легко! А я не работаю, а муж копейки получает!

Сидящий рядом муж торопливо закивал.

– Да это же дочка ваша!

– Отрезанный ломоть, – всхлипнула мать. – Позорить нас начала, под мужиков ложиться. Пусть мужик ее хоронит!

– Абсурд какой-то. Вы, может, не поняли, что произошло?

– Почему это не поняла, все поняла. Догулялась!

Мохова не знала, что еще можно сказать в такой ситуации. Она еще раз напомнила, что тело надо забрать, оставила бумажку с адресом морга и вышла под «Еще чего, откуда деньги туда ехать?».

– Нелюди! – кипятилась она в отделе. – Я им говорю, что дочь умерла, а они мне про ее мужиков!

– А что ты от них хотела?

– Да хотя бы изобразили, что скорбят!

– Надежда, – поморщился Харов, – они от одного рта избавились и рады, от ее смерти остальные дети пособия получать не перестанут. Это, может, если бы за похороны денег дали, они бы тебе скорбь сыграли в лучшем виде.

– Все равно не понимаю. Элементарные человеческие чувства…

– Да пропили они эти чувства давно уже.

– Значит, других детей надо забирать!

– За что? – усмехнулся со своего места Сушин. – За то, что первого не хоронят? Так остальные-то в норме!

Надежда покачала головой и оставила эту тему, хотя в душе еще долго вспоминала семью Викушиных и жалела, что еще при первом выезде не подняла вопрос об отбирании детей. Пусть оснований не было, но может быть, они испугались бы, перестали пить, глядишь, и не сбежала бы дочь из дома.

В середине марта в уголовном розыске появился новый сотрудник, Тимофей Лозин. Он был маленьким, но выносливым и сильным; он больше молчал, на вопросы отвечал односложно и как-то сторонился коллег, поэтому оперативники не сразу приняли его в коллектив.

– Какой-то он… странный.

– Зато сильный. – Горин имел удовольствие наблюдать, как новенький задерживал подозреваемого в краже и тащил его на себе в отделение, потому что тот отказался идти. – И такой, боевой. Не отсиживается.

– Не знаю, – сказал Краев. – Дальше посмотрим.

– Если то, что он молчун, так и ты неразговорчивый.

Краев пожал плечами и ничего не ответил.

Вскоре ему пришлось выехать в дом Марковых, где скончалась, не дождавшись помощи, мать бывшего обвиняемого в убийстве подростка. После смерти сына у нее отказала нога, но в больницу женщина упорно отказывалась ложиться; социальные работники приходили к ней три раза в неделю, и надо же было случиться, что почти сразу после ухода одного из них Маркова неудачно упала и ударилась затылком. По словам эксперта, умерла она незадолго до очередного визита социальной службы и ее еще можно было спасти, приди работник раньше.

– Дурацкая судьба, – сказал Краев, вернувшись в розыск. – Что у сына, что у матери.

Через некоторое время объявившиеся дальние родственники выставили дом на продажу по цене сильно заниженной. История дома облетела всю округу, покупателей не находилось.

– Они его вечно будут продавать, – пожал плечами Горин, услышав новости. – Кому захочется в таком доме жить?

– А что, – сказал Лозин. – Я бы купил.

Краев посмотрел на Горина с выражением «я же говорил».

– Призраков не существует, – продолжал Лозин. – А участок там хороший. Я ездил, смотрел.

– А в карму ты не веришь? Там двое умерли. И не самой приятной смертью.

– Ну и что?

– Что ж не купишь? – язвительно поинтересовался Краев.

Лозин хитро улыбнулся:

– Одобрения кредита жду. И куплю. Только клининг надо будет нанять.

С этой минуты за Лозиным окончательно закрепилась первоначальная характеристика «странный».

Минин второй день сидел над кучей бумаг. Сроки подходили по трети из них, еще по трети – вышли, еще треть была свежей, но по ним нужно было работать. Апрель выдался богатым на заявления и поручения.

– Раньше хорошо было, – с ностальгией сказал участковый Кержиков, глядя на свой стол, где бумаг было не меньше. – Взял все да спалил на мангале. Если кто сунется, что, мол, по заявлению – опросишь его, скажешь, что работают.

– А если проверка?

– Раньше не так строго проверяли. Только если резонансное что-то.

– И трава была зеленее, да?

– Серьезно тебе говорю, – обиделся Кержиков. – Раньше и заявления по любому поводу не регистрировали – понимали, что если ерунда, то ее надо в мусор спустить, а не время рабочее тратить. Вот у тебя наверняка есть Мусина в материалах проверки. Она каждый апрель пишет. Раньше мы ее заявления даже не читали – видим, от кого, и сразу в мусор. А теперь регистрация, будь добр, разберись и ответь в положенный срок.

– Мусина, Мусина…

– По вандализму на кладбище.

– А, – вспомнил Минин. – Где у нее надгробие портят?

– Да, на годовщину. Только не портят, а колдуют. Портят – это чтобы мы статью придумали, колдовства же в кодексах еще нет.

– Так, и что теперь делать? – расстроился Минин. – Я как раз хотел у тебя спросить, как предыдущие заявления отказывали.

– Да ничего не делай. Она же больная. Напиши рапорт, что следов вандализма не обнаружено, только естественные разрушения памятника, и выноси отказ в возбуждении дела.

– Уверен?

Кержиков фыркнул. Минин, убежденный в его правоте, вынес постановление об отказе в возбуждении дела, отдал материал и с чистой совестью забыл о нем.

Через пару недель его вызвали на ковер.

– Разрешите? – осторожно спросил он, открыв дверь.

– Заходи, Минин, – с насмешкой сказал начальник участковых Керимов. – Ты материал отказывал по вандализму? Заявление Мусиной?

– Так точно.

– А на каком основании?

– Нет события преступления… памятник поврежден временем… – Керимов кивал. – Следов вандализма не обнаружено…

– А фотографию кто замазал? А «сука» на нем тоже время написало?

– Не понял… – сбился Минин.

– Памятник ты видел своими глазами? На кладбище ездил? Мусина сегодня прискакала в прокуратуру с твоим отказным и пачкой фотографий, не поленилась, распечатала. Все в краске, нецензурщина на торце, фото крест-накрест черным замазано и какашки посередине. Ну какашки – пусть с ним, и собаки там ходят, но собаки не пользуются баллончиками с краской.

Минин не знал, что сказать.

– Материал нам отменят, естественно. С Мусиной сам поговоришь, чтобы жалоб дальнейших не было. Езжай к прокурорским, забери отказной и дуй на кладбище.

Растерянный и злой Минин выскочил из кабинета и нашел Кержикова, который болтал с Сушиным о футболе.

– Ты знаешь, что материал отменили? По Мусиной?

– Откуда мне знать? – пожал плечами Кержиков. – Он же у тебя.

– А отменили потому, что там вандализм налицо! А я написал, что временные разрушения, как ты мне сказал!

– Так каждый год такая заява, и каждый год ничего! Тебе не повезло. Зря на место не поехал.

– Выстрелило, – согласно кивнул Сушин. – У меня тоже так бабка заявляла о пропаже сына, раз, наверное, двадцать, а он под забором пьяный валялся. Я на двадцать первый раз послал ее, а сын как раз память потерял после «белки», блуждать отправился, дом искать. Сбили его в итоге фурой на федеральной трассе. А объявил бы я его в розыск, может, и задержали бы вовремя, живой был бы.

– О как! – протянул Кержиков и потрепал коллегу по плечу. – А у тебя всего лишь памятник. Съезди на кладбище, а потом вызови Мусину, вместе пообщаемся.

На кладбище Минин съездил, с заявительницей пообщался, объяснения в прокуратуру предоставил и до решения остальных заявлений с этого момента старался доходить своим умом.

На кладбище он заметил женщину, показавшуюся ему смутно знакомой, но она не смотрела в его сторону, и участковый решил не окликать.

На следующий день, к своему удивлению, он снова увидел ее, уже возле РОВД. Женщина в черном платке, в несвежей светлой блузке что-то говорила сержанту на КПП, показывая паспорт.

– Филина моя фамилия, – услышал он, подойдя ближе. – Сын, да, несовершеннолетний…

Минин прошел мимо, вспомнив, что однажды выезжал на драку и эта женщина была ее активной участницей, билась с мужем. Семья алкоголиков. И у них действительно был сын, который тоже активно бил пьяного папашу, но сбежал сразу после приезда полиции.

Женщина тем временем направилась в кабинет, который ей указал сержант. Ветищев только что принял заявление об уходе из дома пожилого дедушки и новой посетительнице не сильно обрадовался.

– Что у вас?

– Сын пропал, – сказала женщина, пройдя в кабинет и присев без спросу на стульчик. На оперативника пахнуло перегаром. – Он ушел из дома и не вернулся.

– Когда?

– В прошлом году.

Ветищев округлил глаза и присвистнул:

– Вот это вы спохватились! А что только сейчас в розыск?

– Мой муж погиб.

– Не вижу связи. Почему заявление подаете так поздно? Когда он пропал?

– Где-то летом. Точно не скажу.

– И вы почти год не замечали, что сына нет? – не поверил Ветищев. Женщина покачала головой.

– Он сложный мальчик был. Часто сбегал, прятался у родственников мужа. К нам часто ходили ваши… ПДН, КДН… и из опеки… Он не хотел в интернат, все время бегал. Я была уверена, что Георгий у свекрови, мы с ней не общаемся… – Она вздохнула. – Думает, что я ее сына спаивала.

– И?

– Муж умер три дня назад. Свекровь приехала на похороны. И сказала, что Жоры у нее не было с прошлого года! – Последние слова женщина сказала с надрывом.

Ветищев фыркнул про себя.

– Хорошо. Данные пропавшего?

– Филин Георгий Олегович, две тысячи пятого…

– Жора Филин?! – громко переспросил Горин, до того спокойно занимавшийся за своим столом бумажной работой. – Вот это да! Матушка, а вы вообще в курсе, что вашего сыночка в федеральный розыск в марте объявили?!

– Что?

– В розыске уже ваш сын!

Женщина повернулась к нему, нахмурила лоб.

– К вам свекровь приходила?

– Нет, полиция его разыскивает. За совершенное им убийство.

Филина ахнула и прикрыла рот ладонью.

– Как – за убийство! Моего сына?! Да что вы!

– Да вот так. Можете не переживать, он найдется. И готовьтесь: передачки носить, ущерб потерпевшим заглаживать.

– Так я не буду заявление подавать. – Женщина решительно встала. – Не надо мне его искать.

– Как скажете.

После ее торопливого ухода оперативники продолжили работу, думая о разном: Горин – что подростка ищут уж слишком долго, Ветищев – что тоже сбегал бы от таких родителей.

Филин запутался. Он боялся соваться в маленькие населенные пункты по причине болтливости местного населения и пристального внимания к новеньким. В местность покрупнее боялся ехать по причине большей концентрации полиции на квадратный километр. В конце концов, благополучно миновав несколько КПП, он остановил свой выбор на среднем по размерам городке. Деньги заканчивались, и на первое время нужно было что-то думать.

Подросток устал от постоянных передвижений, бегства, пряток; время шло, а он оставался на свободе, поэтому бдительность и осторожность стали притупляться. Да еще и мент в родном городе узнал его, но не задержал, может, Герлецкий с Марковым взяли все на себя по тому таксисту? Вот молодцы были бы пацаны! Эти мысли еще больше расслабляли Георгия. В конце концов он даже устроился неофициально на некрупный пункт приема вторсырья, где данные его паспорта никого не интересовали.

В Борисовске тем временем работы было полно и без Филина. Пропала девятилетняя девочка Майя Кормильцева, совершено разбойное нападение на главу благотворительного фонда «Добрые руки», на территории двух общеобразовательных школ и одной школы-интерната объявился эксгибиционист, в коллекторе нашли неопознанный труп мужчины с пробитым черепом – все это случилось лишь за последние несколько дней.

Голиков и Минин по очереди и добровольно-принудительно работали по «половому демонстратору», как его окрестили на планерке; результатов было ноль, а жалобы продолжали поступать. Пропавшую Майю усиленно искали и сотрудники, и добровольцы.

Преступников, напавших на главу фонда Инну Юдину, задержали, но следователь Сомова то ли по глупости, то ли по неопытности избрала им меру пресечения в виде подписки о невыезде, после чего все трое исчезли в неизвестном направлении. Розыскники, задерживавшие подозреваемых, приняли все к сведению и перестали реагировать на запросы Сомовой, а их по делам, накопившимся в ее производстве, было немало. Процессуальные сроки они не нарушали и отправляли стандартные рапорта о невозможности проведения указанных в запросах мероприятий; срок следствия этим затягивался, а нет ничего более неприятного, чем его продление у прокурора. Сразу возникает масса вопросов, а именно: что вы делали столько времени? Для чего продление? Дело просматривается, и если выясняется, что, собственно, не сделано ничего, начинается промывание личности следователя, который просит продлить срок: возможно, чтобы ничего не делать еще столько же.

Сомова паниковала, оперативники уперлись и продолжали слать бессмысленные рапорта. Неопознанный труп мужчины оставался неопознанным, точную причину смерти до результатов гистологии установить не удалось, и дело возбуждать не стали, надеясь на цирроз печени, инсульт или кардиомиопатию; о дыре в черепе старались до поры до времени не упоминать.

– Что по Кормильцевой?

Оперативники молчали. Родственники девочки уже успели выступить по телевидению, где пообещали вознаграждение за возвращение им дочери, и успели поклясться отказаться от всех претензий. Заявление было так себе, но кто бы взял на свою совесть мешать родителям? Разумеется, после этого пресса интересовалась ходом поисков почти каждый час, что очень раздражало сотрудников.

– Я так понимаю, ничего. Активизируйте поиски. Дело уже на контроле в области. – Начальник РОВД посмотрел на Ветищева, который старался выглядеть максимально ответственно. – От вас лично жду положительную информацию к 21:00. Все свободны, кроме начальников отделов.

– Конечно, – сказал Ветищев, выходя с совещания, – именно к девяти, и именно положительную. Непременно предоставим. Он, похоже, верит, что слова материальны.

Сколько людей, погибших насильственной смертью, до сих пор числятся пропавшими без вести? Цифру невозможно назвать. Бывает, что преступник прячет тело жертвы так, что случайным образом его не найти. Избежав участи стать подозреваемым по разным причинам, он продолжает находиться среди людей, никому не открывая свою тайну, и даже порой умирает с этой тайной; с ним умирает и надежда неупокоенной души быть найденной, отпетой и перезахороненной по-человечески. Когда удается сначала установить преступника, а потом найти тело его жертвы – это срабатывает или профессионализм сотрудников, или большая удача, или ошибка преступника, а чаще всего – все вместе.

Майю Кормильцеву не нашли бы, вероятнее всего, никогда. Но у похитителя сдали нервы.

Девочка, которую он обманом заманил к себе во двор, сначала была тихой. Она молча и быстро пошла с ним, когда Трипанев сказал, что ее маме плохо и она лежит у него. Майя не стала кричать, когда поняла, что никакой мамы в доме нет, не звала на помощь, когда похититель запер двери. Он расслабился и ослабил бдительность. Но когда Трипанев подошел к девочке и стал раздевать ее, он получил удар в нос своей же тяжелой кружкой, которую оставил на столе. Мужчина от растерянности выпустил Майю, она побежала к окну и кинула кружку в стекло – оно и так было треснутым внизу, а от удара совсем разбилось. Трипанев скрутил вырывающуюся девчонку, сунул ей в рот кляп из носков, успел дотащить до туалета и запереть, как в дверь постучала соседка.

– Все в порядке? У тебя окно…

– Нормально, – вытирая кровь под носом, сказал мужчина. – Психанул.

– Чего так?

– Жену вспомнил. – Его жена уходила с жутким скандалом, это слышали все в округе. – Нормально, говорю. Спасибо, что зашла.

Майя в туалете ухитрилась выплюнуть кляп и принялась кричать почти сразу, как Трипанев закрыл дверь за соседкой. Он ударил девочку, снова вставил носки в рот, та стала задыхаться; как только кляп убирался изо рта, она начинала вопить. Мужчина снова стал бить Майю, потом оттащил ее в кладовую и закрыл там. Его беспокоил нос и было не до сексуальных утех, для которых, собственно, он и похитил ребенка.

Наутро нос распух, дышать им было невозможно. Трипанев первым делом, даже не проверяя пленницу, отправился в травмпункт, где диагностировали сильный ушиб. Вернувшись домой, он первый раз изнасиловал девочку; утром все повторилось – Майя уже не сопротивлялась. Когда девочка снова оказалась в кладовой, а мужчина лег отдыхать, в дверь постучала все та же соседка.

– Я принесла тебе мазь для носа.

– Я был у врача уже, спасибо.

– Она хорошо снимает отеки. Тебе же на работу послезавтра?

– Не стоило беспокоиться, – вежливо ответил Трипанев и вдруг с ужасом услышал приглушенные стуки – Майя билась об дверь кладовки. Выпроводив соседку, он снова избил ребенка до потери сознания. Она была не первой его жертвой, но остальные были так напуганы, что не проявляли активности и с ними не было проблем, только удовлетворение; маленькая же девятилетняя девочка изо всех сил пыталась бороться со своим мучителем. Трипанев не знал, слышала соседка звуки или нет, но в магазине услышал краем уха, что разыскивают пропавшего ребенка.

– Просто ужасно, – говорила его сострадательная соседка, – и наверняка этот подонок сейчас держит ее где-то взаперти…

Показалось или нет, что она посмотрела в сторону Трипанева? С намеком ли это было сказано? Возвращаясь домой, он увидел сотрудников полиции, стучащих в его калитку, и внешне спокойно прошел мимо, хотя внутри все тряслось. Вернулся он только под вечер, окольными путями.

Еще дважды надругавшись над ребенком, под утро Трипанев задушил девочку, плотно обмотал ее простыней и заклеил простыню широким скотчем. С наступлением ночи скинул труп в неработающий канализационный колодец на своем участке. И не заметил, как кто-то торопливо потушил сигарету, чтобы не выдать себя красным огоньком.

– Кто сегодня у нас по демонстратору? Ты или я?

Минин посмотрел на календарь.

– Ты. Может, хотя бы через день будем ходить?

– Из прокуратуры письмо пришло, – отрицательно покачал головой Голиков. – О бездействии полиции. Нам даже ППС дали в усиление.

– А они чего так заинтересованы?

– Во-первых, малолетки, это всегда приоритет. А во‑вторых, им пришла коллективная жалоба от родителей, что вроде бы и в полицию обратились, а мужик как членом махал, так и машет.

– Вот, не было печали…

Голиков развел руками, с тоской посмотрел на стол, заваленный бумагами, и отправился на выход, ловить эксгибициониста.

Девушка пыталась, чтобы рассказ был последовательным, но из-за волнения выходило плохо. Она прибежала в розыск с самого утра и сообщила, что ее сосед совершил преступление.

– Я увидела фотографии девочки, Майи, – выдыхая в паузах, объясняла она. – Из поискового отряда говорила с мужчиной одним. Спрашивала, чем могу помочь. Вчера вышла покурить ночью, переживала, что девочка не нашлась. Парень мой сказал, что ее уже убили, мы поссорились.

– Вы не нервничайте, – увидев, как трясутся у девушки руки, сказал Горин.

– Я в порядке, в порядке…

– Вы поссорились, и?..

– Да, – закивала девушка, – поссорились, я вспомнила это… и о девочке подумала, занервничала. Вышла за дом покурить, у меня мама не любит, когда дым… стояла за такими досками, у нас навалено… и сосед, дядя Олег… он ночью вытащил что-то… что-то большое, и в свой колодец сбросил. Что-то, как мешок… белое. Я быстро сигарету выкинула, тихо стояла, пока он в дом не вернулся. – Девушка выдохнула. – Утром парню рассказала своему, он сказал сразу в полицию идти. Вот, и я… к вам.

– Очень хорошо, что пришли.

– Скажите, а вы же… будете проверять, а вдруг там просто вещи? Мусор? Колодец же нерабочий у него…

– Посмотрим, что за вещи, извинимся. Не переживайте. – Горин с Краевым переглянулись. – Спасибо, что пришли, мы сейчас, наверное, вас еще немного задержим…

– Конечно. – Девушка снова часто закивала. – Вы мне скажете, если там вещи, хорошо?

– Обязательно скажем.

Краев отправился к следователю, где довольно быстро получил постановление об обыске, не терпящем отлагательств, и они вместе с Мокиным, на этот раз проявившим небывалую активность, захватив эксперта и недовольного, что его отрывают от работы, Лозина, отправились домой к Трипаневу. Перед тем как обозначиться, сотрудники разделились: Краев и эксперт отправились искать колодец и вызывать спасателей МЧС, а Лозин со следователем постучались в дверь, предъявили постановление об обыске и вошли вместе с понятыми – двумя испуганными соседками. Первым, что бросилось в глаза, были пятна крови на полу; Лозин сделал стойку, а Мокин словно бы невзначай поинтересовался, не резал ли хозяин курочек.

– Это из носа, – прогнусавил Трипанев. – Разбили мне его. В драке.

– В какой драке? Заявление о ней делали?

– Да зачем. Я там тоже навалял. Разошлись честно.

– Понятно. – Мокин прошелся по комнате, нарочито небрежно осматриваясь. – А что это со стеклом у вас? – внезапно указал он на окно.

– Разбил. Чашкой. Психанул.

– Чего это?

– Долгая история.

– А мы не спешим. – Мокин увидел появившегося в дверях оперативника, зовущего к себе, и сменил тон: – А впрочем, пойдемте на улицу. Что я прицепился с этим окном…

Колодец, заботливо прикрытый ветками, быстро обнаружили по описанию девушки-соседки, открыли. Запаха разложения не было. Краев увидел что-то белеющее на дне, выпрямился, спросил у Трипанева:

– А что у вас за простыня там валяется?

Тот пожал плечами.

– Не знаю. Колодец не работает, я туда не заглядываю.

– Вот оно как… Ну, мы посмотрим, вы не возражаете?

– Не возражаю. Я к этому колодцу отношения не имею.

– Да без проблем, без проблем…

Трипанев закусил губу, на лбу выступила испарина. Краев боролся с желанием немедленно надеть на него наручники. Но вдруг там просто мусор? А вдруг он дернет… «Поглядывай», – одними глазами сказал Краев Лозину. Тот переместился ближе к Трипаневу, стал позади, чего подозреваемый, впрочем, и не заметил. Некоторое время ждали машину спасателей; когда та подъехала, возникла небольшая заминка, кому спускаться первому: специалисту или оперативникам.

– Вот для чего я нужен, – недобро посмотрел на коллег Лозин. – Самый легкий?

– Я спущусь, – пробубнил в шлем специалист от МЧС. – Не труп, значит, сразу вылезу. Фотографии нужны будут?

– Нужны.

– Принял.

Трипанев закурил, и Лозин, заметив, что рука его трясется, напрягся и приготовился к неожиданностям. На всякий случай. Хотя рука могла трястись и от возмущения, что граждане с техникой топчутся на его участке, а кто-то в комбинезоне лезет в канализацию.

Вспышка фотоаппарата. Краев с Мокиным шагнули вперед, посмотрели в колодец.

– Что там? – крикнул Мокин. – А, он же в шлеме не слышит…

– Смотри, – озадаченно сказал оперативник, глядя вниз, – он два пальца показывает.

– В каком смысле?

– Так и я не пойму.

– Два трупа. – К ним подошел сотрудник с погонами капитана внутренней службы. – Он по рации передал. Сверху маленький, снизу побольше. Сейчас обвяжет первый, вытянем.

– Лежать! – раздался крик Лозина.

Маленький оперативник среагировал быстрее всех и уже сидел верхом на Трипаневе, которому мгновенно подставил ножку, едва услышав о трупах. Краев подскочил на помощь, надел наручники.

– Два трупа, – повторил Мокин. – Хорошо приехали.

Трупов оказалось три. Один был скелетированным; второй уже достаточно разложился, но сохранились одежда, волосы и браслетик на руке; третьей была маленькая Майя. Трупное окоченение уже прошло, девочка начала пахнуть, как только развернули простыню.

Трипанев поначалу пытался придерживаться версии, что он не знал о содержимом колодца, но после небольшого комплексного воздействия во всем сознался. В доме обнаружили и изъяли волосы Майи, более того, эксперт-криминалист даже обнаружил закатившуюся под диван заколку девочки.

Соседи, которые наблюдали за происходящим, узнав об обнаружении трупа Майи, заплакали: они тоже следили за поисками и старались принимать участие. Предстояло сообщить об этом родителям девочки, а также опознать два других тела.

Труп с браслетом по своей картотеке идентифицировал Ветищев.

– Олеся Весина, пропала в восемнадцатом году, – проговорил он, сравнивая фотографию и описание. – Даже браслет точно такой же. Я уже и забыл про то РД.

– Ну вот, поднимай его, – нетерпеливо сказал Краев, – и дай мне копию заявления. Поедем сейчас на опознание с ее матерью.

– А Кормильцевым уже сообщили? – Ветищев лично принимал заявление, помнил рыдания и обморок матери в кабинете и теперь опасался, что говорить с родственниками снова придется ему.

– Да, – кивнул Горин, – там жесть что было. Вспоминать не хочу. Ян, там участковый Минин в ту сторону просился, подвезешь его?

– Подвезу.

Голиков уныло брел по парку. Шел третий час его наблюдения за квадратом садик – школа – школа-интернат, и наблюдения бесполезного. Было обидно, что, несмотря на их совместные с ППС и даже добровольцами из числа родителей усилия никак не могли увенчаться успехом. Эксгибиционист регулярно «радовал» детей своим появлением, а засечь его не получалось. Основную работу при этом с участкового никто не снимал, а времени уходила уйма.

Погруженный в свои мысли, он не сразу понял, что случилось, когда в него врезались двое детей.

– Там! Там! – Мальчик лет двенадцати, крепко схватив руку девочки помладше, тыкал в сторону гаражей. – Там дядька! Голый!

– Голый? – не понял участковый, почему-то сразу представив криминальный труп без одежды. – В смысле – голый?

– Он сестру позвал! Я следом побежал, и он – раз – штаны спустил!

До Голикова дошло.

– Куда он пошел, видел?

– Да, в сторону садика!

– Как выглядел?

– Мелкий такой! С усиками, в кепочке! – Мальчик все еще крепко держал руку сестры, та таращилась то на него, то на участкового.

Голиков припустил в сторону садика; шансы поймать преступника были невелики, но не стоять же на месте. Какова же была неожиданность, когда Голиков, побежавший через гаражи, чтобы сократить путь, сразу за поворотом буквально налетел на писающего усатого мужичка в кепке.

– Ты! – участковый даже подрастерялся. – Ты зачем детей пугаешь?

Мужичок стал торопливо подтягивать спортивные штаны; Голиков схватил его за шиворот.

– Это он, он, – раздалось сзади. Дети решили не отставать и тоже приняли участие в забеге.

– Повторяю вопрос!

Мужичок что-то забубнил и начал прятать лицо. Голиков вздохнул и набрал дежурку, попросил прислать уазик. Через десять минут приехал Жижков, который был сегодня в патруле.

– Что у тебя тут?

– Демонстратор. Член детям второй месяц показывает. Вот, поймали.

– Молодцы. Давай его сюда. – Жижков надел на слабо сопротивляющегося эксгибициониста наручники, засунул его в отсек для задержанных. – У детишек телефоны взял?

– Возьму.

– А то начнется потом… «Честного гражданина схватили и мучили». А мучить его будут, у нас не любят таких.

– Ну так он же больной, – полуутвердительно сказал Голиков. – Его же надо в психиатрию?

– С чего ты взял?

– А с чего здоровому мужику перед школой хозяйством трясти?

– Ну то пусть следователь решает, на экспертизу его отправлять или куда. Наше дело – задержать.

Голиков записал телефоны мальчика и матери ребят, сказал им спасибо за помощь в обнаружении и задержании, отчего мальчик прямо засиял; его сестра, кажется, так ничего и не поняла, но от брата не отходила.

Минину нужно было поставить подпись в какой-то своей личной бумаге, а после он вызвался сходить к заявительнице вместе с оперативником. Краев уже попривык к нему и не возражал. Вместе они нашли дом Весиной; заявительнице предварительно позвонили, и она ждала, даже дверь оставила незакрытой.

– Есть какие-то новости? – спросила Полина Андреевна, пропуская сотрудников в прихожую. – Или вы на повторный осмотр? Я не помню вас… комната дочери справа, можете проходить.

Сотрудники воспользовались предложением, шагнули в проем двери, занавешенный бамбуковой шторкой, и на секунду замерли. Все в этой комнате жило Олесей. Даже Краеву стало не по себе, а уж Минин, работавший первый год, широко раскрытыми глазами разглядывал интерьер комнаты, в которой все выглядело так, будто девочка отошла ненадолго – поставить чайник или открыть дверь. Раскрытая книга на столе, небрежно наброшенная на дверцу шкафа курточка, стакан с водой на подоконнике, рукоделие на кресле: темно-синие с голубым нитки.

– Это Лесино вязание, – сказала Полина Андреевна. – Она вернется, доделает. Я не стала довязывать, пусть сама.

Минин бросил быстрый взгляд на оперативника: он не представлял, как разговаривать с женщиной. Краев молчал.

– Вам нужны еще вещи? Или дополнительно что-то хотите посмотреть?

В многотысячный раз Краев подумал о том, что полицейских психологов, сидящих в кабинетах и тестирующих сотрудников, надо брать на такие выезды, чтобы они подтверждали квалификацию и отрабатывали премии. Сейчас ему предстоит сказать матери, которая пятый год ждет дочь, что труп девочки – причем не в лучшем состоянии, если можно так о трупе, – находится в морге. Кажется, так просто – и так невероятно сложно…

– Дома есть еще кто-нибудь?

– Что, простите? Ах, дома… Нет, я живу одна. С дочкой, но она… ее пока нет, вы знаете.

Плохо. Значит, приводить в чувство в случае чего придется самим.

– Полина Андреевна… – начал Краев и запнулся. Хотя что тут подбирать слова, если правильных не существует? – Вашу дочь нашли, она мертва.

Весина посмотрела на него внимательно, потом дернула плечом.

– Значит, это не моя дочь.

– Мне очень жаль, но…

– Можете не жалеть, – перебила женщина, вежливо улыбнувшись. – Я бы почувствовала, если бы с Олесей что-то случилось. Она жива, я знаю.

– Вам необходимо проехать с нами на опознание.

– Чужого мне человека?

– Нам нужно удостовериться, – поменял тактику Краев, – что это не ваша дочь. Потому что все приметы схожи.

– Если так, то, конечно, едем.

Разумеется, оперативник рассчитывал на нужный ему результат, но в морге Весина отказывалась опознавать дочь наотрез. Ни эксперты, ни Краев с такой ситуацией никогда не сталкивались; не действовали уговоры, обращение к здравому смыслу, даже разговор на повышенных тонах. Когда эксперт предложил сделать анализ ДНК, Полина Андреевна в категорической форме сообщила, что никаких образцов для сравнения с чужим трупом сдавать не будет.

– Да вы разве не видите, что и одежда совпадает? – Честно говоря, одежду сложно было узнать, но общие приметы сохранились.

– Мы одежду покупали в массмаркете. Как вы думаете, только Олеся носила джинсы и майку?

– Браслет…

– Браслет не уникальный – купила в ювелирном, там таких на любой размер по десятке.

– Послушайте, – вмешался эксперт, – мы понимаем ваше горе. Но вы просто тянете время. Сейчас, например, следователь направит запрос в поликлинику, где лечила зубы ваша дочь, и мы сравним зубные аппараты…

Весина отмахнулась:

– У Олеси были здоровые зубы. Сравнить вы сможете только снимки молочных.

Ситуация осложнялась тем, что у Весиной не было живых родственников, а значит, образец ДНК нужен был именно ее; но не связывать же тетку, не втыкать в руку иглу или в рот – ватный тампон. Волосы? Так там нужен не один, а штук пять, и выдирать придется с луковицами, это Краев себе слабо представлял. Нужно было уламывать женщину дальше.

– Вы не хотите верить, что ваша дочь мертва, мы понимаем…

– Потому что она жива. Мне жаль эту девочку, жаль ее родителей, но это не Олеся.

– Да посмотрите правде в глаза, наконец!

– Мне вам сказать больше нечего. До свидания.

Весина почти бегом направилась к выходу; эксперт вопросительно глянул на Краева:

– Догонять не будешь?

– А толку? Что с трупом-то теперь будет?

– Вскроем, дадим экспертизу. Пока у нас полежит. Месяца полтора у мамаши есть на одуматься. Потом захороним как неопознанную.

– Зашибись! У нас теперь и вечная потеряшка, и вечный неопознанный труп.

– Ну… – развел руками эксперт. – Иди, уговаривай.

Труп с проломленным черепом подкинул проблем. Причиной смерти оказалась черепно-мозговая травма, нанесенная твердым тупым предметом. Зацепок не было никаких. Труп пролежал в колодце примерно год, место это было заброшенным, и если бы не внеплановая проверка, то лежать бы ему еще и лежать до скелетирования. Ни свидетелей, ни улик, ни камер наблюдения – на квадратные километры вокруг. В картотеке пропавших без вести такой не числился, отпечатки, с трудом снятые экспертом с двух более-менее пригодных подушечек пальцев, ничего не дали.

– А есть у меня одна идея, – сказал Кожин. – Только позвонить и уточнить надо.

Связи всегда играют важную роль, а уж связи между сотрудниками правоохранительных органов, да еще если эти сотрудники испытывают друг к другу уважение и человеческую симпатию, могут на многое повлиять. Через три дня после звонка в РОВД Борисовска из СИЗО-2 по факсу пришло объяснение от Герлецкого, в котором тот сообщал, что знал о ранее совершенном его подельником Филиным убийстве – тот из хулиганских соображений пробил голову незнакомому мужчине, а потом спрятал тело в коллектор. За это Герлецкий получил значительные послабления режима, а в полиции с чистой совестью передали материал в Следственный комитет для присоединения к и без того не очень легкому списку злодеяний Филина. И сняли с себя потенциальный «висяк». В СИЗО-2 работал друг Кожина по юридическому факультету.

– А по правде, тебе сколько лет?

– Шестнадцать. Семнадцать через неделю.

Филин и его напарник Харитон курили после обеда на лавке недалеко от здания склада. Напарник был из сидельцев, в тюремных наколках и с плохими зубами.

– А родители твои где?

Подросток пожал плечами:

– Где-то есть.

Напарник понял, что вопрос собеседнику неприятен, замолчал. Они некоторое время смотрели перед собой, думали. После он снова нарушил тишину:

– Слушай, тут тема есть…

Филин повернул голову:

– А срок какой за твою тему?

– Приличный, – хмыкнул Харитон. – Но и тема хорошая.

– А с чего ты вообще со мной этот разговор начал?

– Ладно, проехали. Я еще и не рассказал ничего, а ты уже – срок…

– Давай тему свою, – буркнул Филин. – Но я не подписываюсь. Послушать – послушаю. Потом скажу.

– А тебя никто и не тянет… просто я смотрю, ты из своих.

Филин, втайне гордившийся тем, что до сих пор не был привлечен к ответственности за свои деяния, только хмыкнул на это «свои» от неоднократно сидевшего Харитона. Тот или не заметил, или сделал вид и изложил свою незамысловатую «тему».

Виктория выключила воду, вытянулась в ванне. Сегодня можно было полежать подольше. Сожитель наконец клюнул на ее нехитрую приманку: пару раз сказать, что клиент подарил драгоценности, – а потом тихонько вернуть их в прокат; соврать, что на квартире у него антиквариат, а в заначке – миллионы; озабоченно сообщить, что как бы клиент не сорвался, он все-таки денежный…

Харитон слушал молча, а потом прижал к стенке и потребовал сказать адрес такого денежного мешка, который водит домой проституток и при них бросает сейф открытым.

«Никакого сейфа, – наигранно удивилась Вика. – Просто в пакете в морозилке. Думает, место надежное, раз его хату никто не знает…»

Пришлось поломаться для вида и даже получить пару оплеух и всплакнуть, прежде чем «нехотя» выдать адрес и пообещать занять клиента на всю ночь. Проститутка действительно оказывала интимные услуги на квартире, адрес которой старательно выучил Харитон, только с нюансами: клиент Фомкин, по кличке Фома, был не особо богат, свиреп характером и до невозможности жаден. «Слила» его Вика потому, что надеялась: тот или отделает Харитона от души, до невосстановимых функций, или сдаст его в ментуру и сожитель сядет. И в том и в другом случае она получала передышку. Харитон достал ее до невозможности.

Разумеется, задерживать клиента подольше в ту ночь, когда сожитель отправился «на дело», она не стала.

Получив от Вики условный сигнал, Харитон с Филиным отправились на адрес. С замком возиться особо не пришлось.

– Странно, – прошептал Филин, – что такой замок хлипкий, если он с бабками. И дверь стремная…

– Все правильно, никто и не подумает, что тут бабки есть…

Подъезд был тихим: никто не встретился им ни по пути в квартиру, ни когда Харитон колдовал с замком. Подельники вошли довольно бесшумно, прикрыли дверь. По мере движения по квартире их ждало разочарование: никакой роскоши, бедная, если не убогая, обстановка; только холодильник внушал доверие – новый, стильный «Бош». Но, когда Харитон полез в морозилку, лицо его по мере шерудения там рукой начало вытягиваться; потом он просто выкинул все на пол, заглянул.

– Пустышка, – разочарованно сказал он.

Филин с досадой сплюнул:

– Надо было сразу догадаться! Будет нормальный мужик твою шмару снимать!

– Не, у нее бабковые там… знаешь какие. Ладно, давай валить. На следующем повезет.

– На каком следующем? Видишь же, что в пролете!

– Один в пролете, другой нормальный будет.

Филин ничего не сказал. Он огляделся, убедившись, что ничего не оставил, и только шагнул в сторону коридора, как вдруг услышал звук поворачивающегося в замке ключа. Он быстро повернулся к напарнику, знаком показал молчать. Тот прислушался, округлил глаза, выставил пальцы: Вика обещала, что еще два часа! Филин пожал плечами. Дверь открылась.

Действовать надо было быстро. Филин бросился в коридор, намереваясь или проскочить, чтобы не увидели его лица, или сбить с ног вошедшего, но вынужденно притормозил. Мужчина в коридоре был под два метра ростом и достаточно плотным; дверь за собой он закрыл. Ситуация была нерешаемой.

– Что за дела?

– Мужик… – Харитон, оценив свои возможности и шестой этаж, вышел в коридор следом. – Не поверишь. К приятелю приехали. Смотрим, а обстановка…

– Дуру не гони!

– Да ты послушай только, – добродушно улыбаясь, продолжил Харитон и вдруг бросился вперед, точно ткнув вытянутыми пальцами в глаза мужику; тот в последний момент успел немного отклониться, но все равно взвыл от боли. Харитон дернул на себя дверь; мужик, обернувшись, схватил его поперек, поднял и, шлепнув об пол, начал давить.

Филин словно стоял в ступоре, потом спохватился, метнулся в кухню: первый ящичек, второй, а вот и нужное.

С топориком для мяса подросток выскочил в коридор, где Харитон уже стучал ладонями об пол и синел.

Филин размахнулся и обрушил топорик обухом по затылку мужика. Раздался мерзкий хруст, и тело обмякло. Филин вытер рукоятку об майку, отшвырнул в сторону.

– Ты что сделал? – Выползший из-под мужика напарник, задыхаясь, хлопал глазами. – Ты что натворил?

– А он душил тебя. – Подросток вытер со лба пот. – Стоять надо было?

– Так ты убил его!

Харитон смотрел на тело с ужасом. Его статьи были хоть и тяжкими, но до телесных повреждений он никогда не доходил. А тут – убийство, еще и при таких обстоятельствах! Да он уедет лет на двадцать!

– Убил, – дернул плечом Филин. – И что теперь?

– Так он мертвый! Что делать-то?!

– Сваливать, что делать.

Струйка крови подкралась к кедам Харитона; он брезгливо отодвинулся:

– Никого там на лестнице?..

– Опять Филин объявился, – сообщил Кожин на планерке. – Почитаете потом. Убийство. Пальцы, идиот, с орудия убийства стер, а на ящичках, откуда его доставал, оставил.

– Ну что вы хотите, – хмыкнул Краев, – еще не профессионал.

– Сейчас в Глебовске его активно ищут, так что, может, профессионалом и не станет.

– Да мы вроде как тоже не пассивно искали…

– Отставить. К сведению приняли, ждем результата.

– Когда-нибудь да проколется, – сказал Лозин. – Не вечно же ему бегать.

– Прокалывается, как ты выражаешься, он на каждом преступлении, а вот скрывается знатно. И не поверишь, что подросток…

– Откуда я знала?!

Лицо Вики было разбито, из губы сочилась кровь. Она чувствовала, как начинает заплывать левый глаз, и ненавидела Харитона от этого еще сильнее.

– Ты сказала, его до утра не будет! – Он ударил женщину еще раз, несильно. – Какого черта не позвонила, что он ушел?!

– Работала потому что! Он с другом приперся! Как я позвоню!

– Сука! – Харитон выдохнул, взял Вику за волосы и приложил лицом об стол, потом встал, прошелся по кухне. – Ну, встряли мы конкретно.

Вика исподлобья смотрела в его спину.

– Что случилось-то хоть?

– Не твое дело. Мы всю ночь не выходили из дома, сидели за стенкой, бухали, пока ты… обслуживала. Поняла?

– Да кто поверит, что я при вас…

– А ты будь убедительной. Услышала меня?

– Услышала…

Вика посмотрелась в зеркало, тронула синяк, плаксиво протянула:

– Как работать теперь?

– Да замажь, – отмахнулся Харитон. – Не в первый раз. Тоже мне, «работа»…

У Нади Моховой начинали сдавать нервы. При очередном посещении семьи Викушиных она обратила внимание на запах, стоящий в доме; он не перебивался ни сигаретами, ни довольно ароматной стряпней, которую готовила хозяйка на кухне.

– Это мелкая срется, – зло сказала впустившая Мохову в дом девочка, увидев, что Надя принюхивается. – Все время срется.

– Ей же шесть уже?

Мохова прошла на кухню, к матери девочек. Младший сын сидел под столом и что-то катал по полу.

– Здравствуйте.

– А, – буркнула Ольга, – вы. Опять в школе жалуются?

– Нет. Что с вашей младшей дочерью?

– С Дианкой? А че с ней опять?

– Ваша Аня сказала, что девочка постоянно ходит по-большому под себя.

Викушина исподлобья глянула на Мохову:

– И че? Она ребенок.

– Ей шесть лет.

– И че? Такая привычка. Пройдет. – Она понюхала суп. – Все выросли, все научились на горшок ходить.

– Ольга, это заболевание. Это не привычка.

– Че вы лезете к нам? – Викушина отшвырнула от себя ложку. – У нас горе! – только сейчас Мохова заметила, что женщина пьяна. – У нас дочку убили! Имейте совесть, отстаньте хоть ненадолго!

– У вас еще трое детей. И одна из них нуждается в медицинской помощи.

– Ну у меня сил уже нет… Валька! Валька! – стала звать мужа Викушина. – Сюда иди!

– Че? – На пороге кухни появился муж, с фингалом под глазом, взъерошенный, с бутылкой пива в руке. – Че такое?

– Поговори с этой… с полицией. Я не могу уже!

– Пойдемте, – с напором сказал Викушин. – Жену не трожьте. У нас дочь убили.

Моховой казалось, что она участвует в спектакле. Ей хотелось сказать, что о дочери они не сильно и сожалеют, но это было чревато взрывом новых эмоций. Надежда шагнула в сторону двери, и в этот момент из-под стола выполз младший ребенок, тянувший за собой электрический провод.

– Осторожно! – Мохова инстинктивно нагнулась, разжала кулачки ребенка и вытащила провод. Мальчик немедленно заревел. – Вы что, не видите? Ребенок проводами играется.

– И че? У нас эти провода по всему дому.

– Вы не понимаете? А если ток? Электричество? Хотите еще одного ребенка потерять?

– Уведи ее отсюда, а, – с надрывом повторила Викушина, хватаясь за виски. – Дайте покоя!

Следом за Валентином Мохова прошла в комнату девочек – именно оттуда шел отвратительный запах. Одна из кроватей была с грязной коричневатой простыней, еще клубок таких же был запихнут между стенкой и тумбочкой. На второй кровати, на прорезиненной простынке, сидела средняя дочка, Диана. У нее было серое лицо, опущенные уголки губ.

– Что с кроватью?

– Постираем, – согласно кивнул Викушин, по дороге, как заметила Надя, успевший приложиться к бутылке и подобревший. – Уберем. Дочка какается у нас.

– Ее к врачу надо.

– Не надо к врачу, – прошептала Диана. – Больно будут делать.

– Не будут. Обязательно сводите ее к врачу. – Мохова понимала, что это бесполезно, папаша пьяно кивал. – И уберите в комнатах, что за антисанитария?

– Все уберем, все сделаем…

– Детей надо изымать! – кипятилась Надежда, вернувшись в отдел. – Это не семья, это какое-то… издевательство! Не знаю, что и делать. Они не слышат ничего, пьяные с утра!

– Отстань ты от этих Викушиных, – досадливо сказал Сушин, – заняться больше нечем? Семья как семья. Вот у меня, слушай, двое девочек, одиннадцать и тринадцать лет, папаша родной их насилует с детского сада, мать все знает, и нет никакой возможности это остановить, потому что малолетки молчат. Старшая проболталась, так ее за это пообещала какая-то дура из опеки в детский дом отправить, и она отказалась говорить. Сейчас в комитете думают, как дело возбудить.

Надя молча смотрела в окно.

– А у тебя просто родители пьянствуют! Ну не забрали они труп, ну и что ты привязалась? Трупу уже точно все равно!

– Но в этой семье дети растут с ненормальной психикой! Вторая девочка до сих пор с энкопрезом, и никто ее не лечит. Там вонь стоит, ты не заходил!

– Ну так скажи, пусть опека проверит на наличие угрозы жизни и здоровью, отберет детей! Только сама не лезь из-за того, что они дочку отказались хоронить! У тебя какая-то навязчивая идея уже.

Мохова ничего не ответила, но с представителем органов опеки поговорила, и та обещала принять меры.

Минин выехал на очередной семейный скандал. Пьяный красномордый верзила Дробынцев в очередной раз не поделил что-то со своей женой, такой же полной и красномордой, но непьющей женщиной. Оба они любили повздорить, и полюбовно их ссоры заканчивались редко. От Голикова стало известно, что с прежним участковым у Дробынцевых была чуть ли не война.

– Ты поосторожнее с ними, – предупредил коллега.

Когда Минин прибыл на место, конфликт был исчерпан, супруги пили пиво. Участковый, хоть и собрался высказать свое мнение по поводу ложного вызова, был максимально корректен во время разговора с заявительницей, женой Дробынцева. Однако та быть вежливой не собиралась.

– Долго вы катаетесь, – сообщила она. – Я когда звонила?

– На такие домашние разборки сотрудник полиции вообще не обязан выезжать.

– То есть как – не обязан?!

– Конечно, обязан, – хлебнув пива, поддакнул Дробынцев. – Это же заявление. В органы власти. Обязан реагировать.

– У вас за прошлый год было пятнадцать заявлений, и все пятнадцать вы забирали. На основании этого вообще можно сделать вывод, что ваши вызовы – ложные. И кататься просто потому, что вам захотелось позвонить в полицию, я не обязан.

– А я говорю – обязан. – Дробынцев встал и навис над участковым. – Ты кто? Власть? Вот и работай, власть! А если нет…

Здоровенный мужик, крякнув, схватил Минина за шиворот и потащил к двери. Это было не больно, но очень унизительно, тем более что вырваться участковый не мог. Когда он все же извернулся и дернулся, воротник затрещал.

– Вот порог, – отдуваясь, сказал Дробынцев. – Счастливо.

Дверь захлопнулась.

Кологоров заехал за материалами в дежурную часть как раз тогда, когда красный от злости и стыда Минин старался придать своей форме приличный вид.

– Давай дело на этого урода возбудим, – предложил он, узнав, что случилось. – За вашей службой «палка», а нам показатель.

– Потерпевшим ходить?

– А ты как будто не потерпевший.

– Не хочу, – отказался Минин. – Рабочий момент, бывает. По каждому такому бегать…

– Смотри, – предупредил следователь. – Как бы потом он не стал носом крутить, что может полицейских за шкирку таскать. Будет под отдел к вам приходить, тебя встречать…

Викушины, шумно отметив наступление очередного вечера, спали крепким пьяным сном. Из-за плотно закрытой двери они не чувствовали запаха горящей пластмассы. Это оплавилась, начав искрить, старая кухонная розетка.

Начавшийся в доме пожар первой заметила Диана, которой стало мокро оттого, что она описалась во сне, и заболел живот. Она уже привычно встала, взяла свое видавшее виды полотенце и поплелась в туалет, но, открыв дверь, сразу почувствовала запах гари. Держа полотенце позади себя, она выглянула в коридор и увидела, что горит кухня. От испуга девочка потеряла голос, страх сковал конечности. Пламя не было добрым и согревающим, как у костра, оно было злым, всепоглощающим.

Диана смотрела на огонь, пока тот не перекинулся на занавески, не охватил мгновенно зону с телевизором; тот затрещал, мелькнула искра. Со скрипом, тяжело, рухнула деревянная часть потолочного перекрытия кухни.

Диана выпустила из рук полотенце и побежала через коридор, мимо спальни родителей, на улицу. Только выскочив на воздух, в темноту майской ночи и оглядевшись, она начала громко звать на помощь. Пожарные расчеты, вызванные соседями, приехали очень быстро, но еще до звонка в часть дом уже пылал вовсю. Жар и дым разбудили старших Викушиных, которые спросонья, в состоянии опьянения, даже не поняли, что произошло, и покинули дом, скорее, инстинктивно.

В пожаре погибла старшая дочка, Аня. Младший ребенок получил ожоги и был доставлен в больницу. Выскочившие на улицу Викушины увидели Диану и с ходу решили, что ее вывела старшая дочь, поэтому отец побежал обратно в дом только за сыном и больше никого не искал. Аня же не смогла выбраться из комнаты, потому что надышалась угарным газом еще во сне и, когда поняла, что ей плохо, не добралась даже до двери.

Протрезвевшие Викушины, не найдя в толпе сочувствующих старшую дочь, бросились к обломкам дома, но их не пустили пожарные.

Ольга Викушина кричала не своим голосом, пока ей не сделали укол; в больницу с младшим сыном поехала соседка. Меньше чем через полчаса от половины дома остались черные мокрые головешки. Часть, где задохнулась Аня, осталась нетронутой, и пожарные при осмотре комнат обнаружили ее труп.

Причиной возгорания явилась неисправность проводки. Надя Мохова прочитала об этом в утренней справке происшествий и долго ругала себя, что не смогла достучаться до родителей.

– Краев, что в итоге по Весиной?

Оперативник промолчал.

– У нас нет никаких вариантов? С комитетскими советовался?

– Да. Насильно взять у нее образцы мы можем в рамках возбужденного уголовного дела, но она там никак не проходит, ни под каким статусом.

– А про компенсацию ей говорили? – уточнил Кожин. – Что ей с убийцы деньги положены, как потерпевшей? Может, денежный вопрос решит чего?

– Говорили. И про компенсацию, и даже про грех ей Мокин пытался задвигать, что дочка ее не простит, – бесполезно.

– Ясно. Может быть, время пройдет, она смирится… месяц же у нас есть еще?

– Да больше есть… Но я сомневаюсь. Там такой блок стоит…

– Посмотрим, – повторил Кожин. – И не такие блоки ломаются.

Но Краев оказался прав. Весина труп дочери так и не опознала и осталась жить в счастливом заблуждении, что ее Олеся еще вернется, сядет за рукоделие, дочитает книжку.

Однако после посещения морга у нее развился реактивный психоз. Женщина стала писать письма в прокуратуру одинакового содержания: что ее дочь похитили и где-то скрывают, а ее пытались заставить опознать чужой труп, значит, к похищению причастны сотрудники морга и полиции. Спустя какое-то время расстройство психики прошло, но эти заявления еще долго аукались сотрудникам, особенно на фоне того, что пропавшая Олеся якобы так и не нашлась, а ее труп так и остался неопознанным.

– Мохова, по твою душу представление… – Харов кинул ей на стол бумагу. – Что не приняла своевременных мер по изъятию у Викушиных детей.

– А?

У Нади Моховой буквально отвисла челюсть.

– Ты не обращай внимания, – продолжал начальник, – это формальность, по сути. Просто объяснение напиши, укажи, когда в опеку обращалась…

– Я мер не принимала?! Я полгода пытаюсь на эту семью внимание обратить! Я говорила, что хорошо это не закончится! И на меня же представление?!

– Формальность, говорю же.

– Хороша формальность! Если говорить о формальностях, то это все, кроме меня, формально относились к тому, что там творилось!

– Хватит истерить! – прикрикнул Харов. – Поработаешь лет десять, потом будешь права свои качать! А пока пиши объяснение, и еще один урок тебе на будущее: надо делать все своевременно.

У Моховой не нашлось что ответить.

Примерно те же чувства испытывал и Минин, когда его вызвали в прокуратуру и спросили, зачем он избил гражданина Дробынцева.

Филин пришел в субботу по просьбе Харитона, чтобы помочь ему с «леваком». Напарник обещал появиться к десяти, но Филин прибежал раньше, потому что по дороге из хостела ему приспичило в туалет. Первым делом он забежал в будочку, расположенную сразу за постом охраны, и только было, сделав свои дела, собрался выходить, как услышал диалог старого охранника Боровко, с которым он не успел поздороваться, с каким-то человеком.

– Да, ночной сторож… и сторож выходного дня. А вы вроде как из милиции?

Филин замер, держась за ручку дверцы, которую уже чуть приоткрыл.

– Из полиции. Уголовный розыск. – Теперь подростку был виден профиль сидящего на вынесенном из будочки стуле охранника и невысокого парня рядом с ним. – Скажите, недавно у вас не было такого паренька, лет шестнадцать-семнадцать… может быть, без документов…

Боровко пожевал губами.

– Да у нас часто молодежь подрабатывает.

– Филин его фамилия.

– Да я ж фамилии не спрашиваю…

– Вот этого не видели? – оперативник показал фотографию.

Филин покрылся холодным потом. Вся надежда была на то, что подслеповатый сторож не обращал на него внимания.

– Не, – покачал головой сторож. – Не помню такого.

– Хорошо. Где у вас начальство располагается?

– А пойдемте… если есть там кто… я не видел…

Боровко с кряхтением поднялся, показал на флигелек рядом со складом; они с оперативником направились туда. Убедившись, что на горизонте чисто, Филин выскочил из туалета и со всех ног побежал прочь от пустыря. Он снова прошел по краю ареста. Окажись кто из работяг на месте, тут бы его и задержали.

Снова надо было уезжать. Но куда? Филин устал. Да, он с детства сбегал из дома, мог месяцами ночевать где придется, прячась от людей, но от постоянного преследования у него начали потихонечку сдавать нервы. Друг из Белой Калитвы ответил на его звонок, но говорил скованно, сказал, что его долго таскали в полицию, угрожали, и если за ним, за Жоркой, есть какой грех посерьезнее угонов автомобилей, то лучше ему пока не приезжать. Может быть, Харитон с его связями, пусть и преступными, что-то подскажет…

– Я избил Дробынцева?!

На лице Минина отразилось непонимание вместе с отвращением.

– Из заявления следует, что да. Мы перенаправили его по подследственности в комитет, но нам тоже нужно взять с вас объяснение.

Помощница прокурора была вежливой, но смотрела строго.

– А вы его уже опрашивали? – уточнил Минин.

– Это имеет значение?

– Да. Он ростом в три меня. Как бы я его побил?

– Дробынцев говорит, что вы долго оскорбляли его и его супругу, но он молчал, потому что уважает сотрудников правоохранительных органов, а когда вы стали переходить все границы, испугался, что вы выстрелите.

– Из пальца? Я к ним без оружия приехал.

– Он утверждает, что при вас было табельное оружие.

– Очередной скандал в семейной паре, какое там оружие, таблетки «антимаразмина» разве что.

– Давайте вы расскажете все по порядку…

Из прокуратуры Минин вышел красный, злой и растерянный; после пришлось сразу же ехать и давать объяснение уже в Следственный комитет.

– Говорил я тебе? – назидательно спросил Кологоров. – Не ты его, так он тебя.

– Это что, всерьез?! Какие побои?

– Я думаю, они протрезвели и испугались, что ты на них заявление накатаешь. Вот и решили нажаловаться первыми. Расслабься, я поговорю с этим быком.

Минин угрюмо смотрел перед собой.

– Да ладно тебе, – хмыкнул Кологоров. – Старую поговорку про чистую задницу забыл? Всегда все документируй, потом проще будет. Больше бумаг… дальше знаешь. Так, что там было, расскажи еще раз…

Виктории пришлось на время смириться с тем, что ее план провалился, но женщину бесило, что Харитон притащил домой какого-то малолетку и сказал, что он «перекантуется тут немного». Она и так теряла клиентов. Разумеется, Вика не знала, что сожитель не может отказать Филину в просьбе «пересидеть» у него дома, пока тот что-то не придумает. Если поймают Филина, то следом в тюрьму отправится и Харитон, и он это прекрасно понимал.

Филин вел себя незаметно, почти все время сидел в телефоне; он даже не обращал внимания на женщину, когда она заходила в кухню полуголой; спал он тут же, на раскладушке. Но Вику раздражал сам факт присутствия постороннего человека в доме; если она «работала» на выезде, то приходила домой уставшая и хотела побыть в тишине и одиночестве, а не в компании этого тихого пугала. К тому же она немного побаивалась взгляда странного подростка. И когда Харитон, уходя на работу, оставлял их наедине, старалась меньше пересекаться с ним.

Но однажды все же не выдержала.

– Слушай, – начала Виктория, зайдя на кухню, – ты вообще надолго тут?

Филин пожал плечами.

– Это не ответ.

– Пока Харитон не попросит, побуду.

– А ничего, что эта квартира – моя, а не Харитона?

– Ничего.

– Знаешь что… – начала Виктория, но парень воткнул наушники и перестал обращать на нее внимание.

Женщина решила действовать по-другому.

В местном РОВД у нее была пара знакомых, с которыми когда-то приходилось сталкиваться: несколько раз ее задерживали и отпускали, дважды Виктория ночевала в КАЗе и с некоторыми сотрудниками была уже на «ты».

Она приехала на встречу с сержантом ППС, который называл себя Толян и уже несколько лет был в теме всех проститутских дел района.

– Что, Викусик? Какие проблемы?

– У тебя есть кто-то в миграционной службе? – с ходу начала Виктория. – Очень нужно.

– Ну есть… Мы тут все, в общем-то, друг у друга есть… А что тебе?

– Ты не можешь попросить кого-нибудь, чтобы прислали ко мне на квартиру проверку… вроде как на наличие прописки, а?

– Зачем тебе? – подозрительно спросил Толян.

– Да мужик мой привел одного… вроде как племянника, только достал меня уже этот племянник. Его бы постращать, что без прописки нельзя, может, свалит…

– Ну-ну.

– А че, квартира как проходной двор, скоро к себе домой приглашать перестану. Работа станет. И отчисления, – усмехнулась Вика, – станут тоже.

– Ладно, – согласился Толян, – скажу. Жди гостей. Ты это… Фомкина такого знала?

Виктория насторожилась. О своем клиенте, на квартиру которого она направила Харитона с подельником, она давно не получала вестей.

– Был такой. Фомой звали. Ходил иногда.

– Не будет больше ходить. Завалили его. Ничего не слышала?

Женщина посмотрела на полицейского со страхом.

– Ничего…

– Будет кто трепаться – скажешь мне. Давай. Заглянут к тебе на днях.

Виктория шла домой лихорадочно размышляя. Значит, Харитон убил ее клиента. Вот зачем ему нужно было алиби. И как теперь это повернуть с выгодой для себя: не замазаться самой, но избавиться от сожителя…

Минин принимал заявление о краже велосипеда, шестое за три дня. Кто-то повадился перекусывать замки и угонять велосипеды со стоянок возле магазинов. Велики были и дорогие, и копеечные, но все заявления нужно было отрабатывать одинаково. Он отпустил очередного заявителя с клятвенными заверениями, что все сотрудники кинутся искать его «Cube», и только взялся за текущие дела, как в кабинет зашел Толя Гостев из ППС. Минин знал его по планеркам и по разговорам коллег и относился настороженно: Гостев был шумным, хитрым и наглым, а работал, по слухам, спустя рукава.

– Случилось что? – сразу спросил участковый и придвинул к себе заявления, чтобы показать, как он занят.

В ответ Толян кивнул.

– Случилось. Васнецова, двадцать, – твой район?

– Мой.

– Сходишь со мной? Человека надо проверить.

Поначалу Толян действительно позвонил своему приятелю из миграционной службы, но тот послал его подальше, сказав, что еще обходом квартир в ФМС не занимались. Пэпээсник не растерялся и быстро нашел себе другого «напарника». Судя по виду Минина, посылать он еще не умел, поэтому Толян не сильно и расшаркивался.

– Сам не можешь?

– Не могу. Вообще. И начальник сюда послал. – Гостев врал напропалую, зная, что участковый не проверит. – Сам, говорит, не суйся. Не превышай.

– Когда? – обреченно спросил Минин, глядя на кипу бумаг на столе.

– Лучше сейчас. Там дел на три минуты.

– Заявление?

– Да, – снова соврал Толян. – Черт один бунтует, из квартиры валить не хочет. Говорит, права у него есть. Проверим, какие у него там права.

– Квартирные вопросы через суд решаются.

– Пойдем, а? Дольше спорим! Он буйный, ты что, заяву о побоях хочешь? Пока неофициально зовут, надо проверить. Пре-вен-тивно, так сказать.

– Ладно, – сдался Минин, – идем на твой адрес.

– Да что ж идти, если можно ехать? – сказал повеселевший Толян. – Я во дворе, белая «четырка». С ветерком прокачу!

В очередной раз просмотрев поступившие ориентировки, сверив их с неопознанными, разыскиваемыми и пропавшими без вести на территории, Краев по привычке вспомнил Филина.

– Когда и где этот гаденыш в следующий раз выстрелит, интересно? Если залег на дно, то мы его до окончания срока давности искать будем.

– Нас в академии учили, – сообщил Лозин, – что преступник может быть сколь угодно неуловимым, но не неуязвимым. Если все продумано, то происходит не зависящий от преступника случай, который его обязательно раскроет.

Краев устало посмотрел на лейтенанта и промолчал.

– Я серьезно, – по-своему истолковал тот его молчание. – Многие преступления ведь раскрываются не потому, что сотрудники хорошо работали, а потому, что случай и внешние силы были на их стороне.

– Тимофей, ты как насчет гадалок, а?

– При чем здесь… Внешние силы – это не потустороннее.

– А, – протянул Краев. – Есть разница.

– Есть, – удивился Лозин. – Внешние силы – это совокупность обстоятельств, факторов, чужой воли. Экстрасенсорика и гадание тоже имеют место быть, но это уже несколько другой разговор.

– То есть тему гадалок ты приветствуешь.

– Не могу отрицать их способностей.

– Ян, – вмешался Горин, – отстань от него. Он кредит взял, чтобы дом с покойниками купить. Ему теперь любая ересь в руку.

– Покойников оттуда уже вынесли. И кстати, «покойник» – от слова «покой».

– Ладно, – подытожил Краев, – если преступники будут находиться согласно каким-то определенным постулатам, мне все равно, в какие из них верить.

Филин не знал, что делать дальше. На него накатили апатия и усталость. Он уже вспоминал свой дом в Борисовске не как опостылевшие стены с вечно пьяными и орущими родителями, а как что-то безопасное, где не нужно прятаться. Память не подавала в сознание побои, недоедание и постоянные скандалы, подросток вспоминал только беззаботные прогулки по набережной, мелкие гоп-стопы, за которые в полиции могли только пожурить, крепкое курево, веселых приятелей. Однажды ночью он всерьез задумался о том, чтобы вернуться в дом бабки: та хоть и стервозная, но не выдаст и накормит всегда. Эту идею он подал Харитону на очередной пьянке. Напарник уже знал его историю и мысль о возвращении не одобрил:

– Тебя на том адресе уже мусора ждут.

Он достал из холодильника бутылку водки, пакет с покупной закуской – мелкой соленой рыбой. Филин посмотрел с досадой:

– А кроме рыбы есть что?

– Есть. Суп. Или давай сгоняй, купи чего.

– Ладно, пойдет… Почему думаешь, что ждут?

– А ты допри головой. – Харитон поставил на стол стаканы. – Тебе за твои дела сколько светит?

– Это если докажут.

– Пока докажут, им лучше, чтобы ты сидел. Под присмотром был.

– И че?

– А то, что все места, где ты можешь появиться, ими уже обложены.

– Ты так говоришь, как будто я гангстер какой.

– Гангстер не гангстер, а «висяков» мусора не любят. Давай, открывай «беленькую».

В проеме двери показалась Виктория, посмотрела презрительно:

– Что за дастархан?

– А тебе че? Хочешь, тоже садись.

– Тебе же пить нельзя, – с отвращением сказала Виктория. – Забыл, как последний раз бригаду вызывали?

Харитон отмахнулся:

– Это когда было.

– Когда… полгода назад! Как раз на юбилей твой. – Женщина посмотрела на Филина, презрительно усмехнулась. – Я тебя спасать не собираюсь. Этот пусть теперь с тобой дергается. Сожитель.

– За языком следи, – вскинулся Харитон, но Вика уже вышла из кухни.

Филин озадаченно посмотрел на напарника:

– Тебе что, от водки плохо будет?

– Да ничего мне не будет, – скривился тот. – В прошлый раз взял паленку, вот и поплохело. Отравился. Давай, не тормози…

Надя Мохова была в составе рейда по беспризорникам и семьям в социально опасном положении: все решили объединить до кучи одним выездом, чтобы не затягивать перед праздниками. В знакомой уже захламленной квартире Герлецких дома был только пьяный в дупель очередной сожитель матери; на вопросы он ответить внятно не мог.

– Девочка где? – спрашивала Кийко. – С вами проживает девочка Тася, где она?

Мужчина только мотал головой и показывал куда-то на окно. Толку с него не было. Надя прошлась по квартире – никого; из детских вещей – грязные ползунки, привязанные к ручке двери, чтобы она не хлопала.

– Может, она в садике?

– В каком садике? – раздраженно сказала сотрудница опеки, открывая холодильник и осматривая пустые полки. – Они ее сроду туда не водили. Надо изымать девочку.

– Кого тут изымать?!

– О, – усмехнулся участковый Голиков, сопровождавший в этот раз комиссию. – Родня нарисовалась. Где была, мать?

В коридорчике стояла Герлецкая-старшая, бабушка детей; настроена она была воинственно, синяк под глазом переливался тремя цветами. Надя заметила, что на ногах бабушки были разные тапочки, а засаленный халат в нескольких местах порван.

– Где была, там нет!

– Понятно. Внучка где твоя?

– В магазин пошла!

– Она у вас не разговаривает, – напомнила Мохова, – какой магазин?

– А я записку пишу! Продавец читать умеет!

– Ясно, – сказала Кийко. – Выношу предписание, через неделю приеду, увижу такой же бардак – девочку заберем.

– Одного уже забрали! Опору нашу!

– Это кого? – поинтересовался Голиков.

– Женечку! – с надрывом крикнула бабка. – Старшенького!

– Убийцу вашего?

– Сам ты убийца!

– Ладно, мать, хорош. Не на митинге. Далеко магазин?

– Да вернется сейчас… – Скрипнув, хлопнула дверь. – А вот и Тасечка, вот и умничка моя… Иди сюда, девочка моя…

Маленькая Тася зашла в коридор, исподлобья глядя на собравшихся. У нее был тяжелый, недетский взгляд. Мохова помнила ее несколькими месяцами ранее и удивилась, как изменилась девочка: она выглядела как сжатая пружина, тронь – ударит.

– Покажите пакет, что там, – велела Кийко.

Сотрудница очень надеялась, что Тася принесла бабке водку или сигареты и можно будет немедленно забрать ребенка, но в пакете, который протянула угрюмая девочка, были хлеб, яйца и молоко.

– Ну хорошо…

– Тася, привет, – сказала Надя. – Как у тебя дела?

Девочка посмотрела на Мохову, сузив глаза, вдруг плюнула в ее сторону и убежала в комнату, где уже храпел, развалившись на стуле, отчим.

Надя растерялась.

– Не очень дела, – резюмировал Голиков.

Следующей на очереди была семья Зворыкиных, ранее на учете не состоявшая. После трагедии со старшей дочкой у матери началось психическое расстройство. Возможно, будь кто рядом в этот момент, Евгения Петровна восстановилась бы, но помочь было некому. Женщина сначала превратилась в тихую тень, потом начала понемногу пить, опустилась довольно быстро, а младшую дочь Марину все чаще стали видеть в компаниях, далеких от приличных. Зворыкина не обижала дочку, скорее, даже тянулась к ней в редкие моменты просветления, но Марина ее сторонилась. Она чувствовала себя виноватой в том, что произошло, потому что в силу возраста еще не могла понять: если кто и был виноват, то только Пасюков. Но после убийства Алисы не нашлось психолога, который поработал бы с девочкой, и со временем та уверилась, что причиной всех бед была именно она.

Не подойди она тогда к отчиму, он бы не разозлился и не схватил ее; не схватил бы – не полезла бы старшая сестра спасать младшую; не полезла бы – не напоролась на нож.

С такими мыслями Марина жила день за днем, ночь за ночью, они изводили ее, заставляли чувствовать себя преступницей, почти сестроубийцей. Она очень любила Алису при жизни, а после смерти почти возненавидела из-за своих навязчивых и ошибочных мыслей. Короткое забвение приносил сначала алкоголь, потом его стало мало, и Марина начала употреблять наркотики.

Евгения Петровна была дома, открыла дверь комиссии, как обычно, долго не понимала, что от нее хотят. Она была очень вежливой и доброжелательной, но, глядя на нее, Надя Мохова впервые поняла, что значит – сойти с ума. Еще молодая женщина превратилась в старуху с боязливой улыбкой на лице, по три раза переспрашивающую каждую фразу. От Зворыкиной пахло лекарствами и какой-то затхлостью, как будто она очень долго не выходила из закрытого шкафа.

– Когда ваша дочь бывает дома? – в который раз повторила Кийко. – Когда возвращается?

– А Мариночка разве не дома?

– Нет. Вы знаете, где она бывает?

– Кто бывает? Что-то случилось?

– Холодильник нормальный, – вернувшись из кухни, сообщил Голиков. – Что вы там еще проверяете? Газ горит, вода течет.

– Да, понятно. Нам бы с девочкой поговорить. Вы знаете, что Марина состоит на учете в полиции?

– Ну что вы. Это ошибка. Мариночка – очень добрая, спокойная девочка.

Евгения Петровна все время улыбалась, переводила взгляд с одного пришедшего на другого, руки ее были сложены в замочек.

– Я молюсь за нее, знаете, – вдруг серьезно сказала она. – И за нее, и за Алису-покойницу. За них некому молиться больше.

– … Лучше бы подлечилась, – бурчал себе под нос Голиков, спускаясь по лестнице. – Молиться – это очень хорошо, когда одна в могиле, другая наркоманит.

– Вы же понимаете, – пожала плечами Кийко, – сама она к врачу не обратится. А родни у них нет. Если бы не отменили принудительное лечение…

Мохову волновало другое:

– Где девочку будем искать?

– А бес ее знает, – сказал Голиков. – Тут шалманов два-три и обчелся. Пойдемте заглянем в которые знаю.

Марина Зворыкина нашлась на втором адресе, который указал участковый. Все три «притона» он знал по неоднократным выездам, был знаком с хозяевами квартир и даже в самых тяжелых случаях вел себя корректно, благодаря чему ему открывали, а не делали вид, что дома никого нет.

В первой квартире дверь открыл парень-наркоман, которого родители совместными с Голиковым усилиями пару месяцев назад отправляли на реабилитацию. Парень шуганулся, забормотал, что резко бросать вредно, но участковый только махнул рукой.

– Дома один?

– Один. Больше никого не вожу, я же обещал.

– Ты и не курить обещал. Марину Зворыкину знаешь?

Парень нахмурился:

– Это кто такая? Барыга?

– Сам ты барыга. Девочка такая, тринадцать лет ей. Маленькая, худенькая.

– А, не, у нас малолеток не было. Это у Кузи на хате, у нас все серьезные.

– Серьезные… – хмыкнул Голиков. – Ладно, идем к Кузе.

На втором адресе стучать пришлось долго. Дверь приоткрылась, высунулось неопределенного пола существо – с полузакрытыми глазами, сухими губами, в вязаной шапочке:

– Здрасссь…

– Здрасссь, – кивнул Голиков, толкая дверь, отчего существо пошатнулось. – Кузинков Юрий, если не ошибаюсь?

– Ну…

– Марину Зворыкину знаешь?

– У нас две Марины…

– Малолетку!

– Не, малолеток нету…

– Понятно. – Участковый, много раз бывавший в этой квартире, уверенно прошел в большую темную комнату. Мохова поспешила за ним, следом, зажимая нос, – Кийко. На полу комнаты, на не первой свежести одеялах и матрасах, вповалку лежали и сидели подростки. Наде показалось – очень много, но потом, приглядевшись, она поняла, что всего семеро.

– Зворыкина! Марина! Внешне видел ее кто?

– Я видела, – сказала Кийко. – Только свет не включается, а в темноте не пойму.

– Да у них отрубили его давно. Шторы раскрыть, что ли… – Голиков шагнул к окну, отодвинул штору. За окном буйно росли кусты, так что света не сильно прибавилось. – Давай телефоном посвечу…

Он начал светить фонариком в лица подростков; кто-то реагировал, кто-то даже не шевелился.

Сотрудница опеки вдруг сказала:

– Вот она, – и наклонилась над маленькой девочкой, одетой в безразмерный свитер. – Марина! Марина!

– Она в отключке.

– В смысле?

– Под кайфом, – авторитетно сказал Голиков. – Лучше утром прийти.

– Ну нет, я так ребенка не оставлю. Ей тринадцать, какое «утром». Временно поместим в приют…

– Тогда уж в наркологию. Ее завтра ломать начнет.

Кийко только покачала головой и вышла из комнаты. Из коридора раздался ее голос, отдающий распоряжения по телефону.

– Че вы, забирать нас будете?

Позади сотрудников тоскливо топтался Кузинков, комкающий в руках свою шапочку.

– Тебя – нет, – ответил Голиков. – Девочку заберем. А ты чтобы к завтрашнему дню этот шалман разогнал, я приеду, разговор будет.

– Да у нас чисто все…

– Я знаю, что на хате чисто, вы сюда уже никакие заползаете. С родителями так и нет контакта?

Кузинков покачал головой:

– Не… они вообще из страны уехали.

– Вот так, – сказал участковый Наде Моховой. – Парень начал употреблять на втором курсе, родители посмотрели-посмотрели да и уехали. Ну, хоть квартиру оставили.

– Да тут долги…

– А ты шмаль кури меньше, долгов не будет. Идем, Надежда, там нарколог приехал, я провожу…

Марину, все так же в бессознательном состоянии, забрали в больницу. Кийко пообещала вынести на Евгению Петровну представление о ненадлежащем воспитании детей, но Надя Мохова сомневалась, что женщина в ее состоянии поймет, что это значит.

Первая бутылка водки была опустошена за полчаса, пока Харитон втолковывал подростку, что возвращаться домой не лучшая идея.

Потом начали вторую.

– А Вичку, – понизив голос, сказал захмелевший Харитон, показывая рюмкой в сторону комнаты, – я приструню. Ты не смотри, что она тут вроде командует. Это до поры. Пусть пока думает, что главная. Мне так выгодно.

– Слушай… а тебе не противно, что… ну…

– Я как откинулся, к ней в койку – ни-ни. Мне хата эта нужна. И мусора у нее знакомые. Это плюс. Так что пусть пока…

Он не договорил, вдруг выпучил глаза, задрожал, упал со стула, выгнулся, изо рта пошла слюна. Филин никогда не сталкивался с подобным, испугался. Харитона трясло, он вывалил язык, побагровел, глаза закатились.

– Вика! Вика! – закричал Филин, кинулся к Харитону, попробовал прижать его, чтобы тот не бился головой об пол. – Блин! Вика!!!

– Как вы меня… – В кухню влетела Виктория, наполовину накрашенная, с перекошенным от злости лицом. Увидев сожителя на полу, она выматерилась. – Опять приступ? Вставь ему в рот чего-нибудь.

– Что?!

– В рот сунь что-нибудь! Язык откусит себе.

Филин растерянно смотрел на женщину. Он выпил не так много, как напарник, но в голове шумело, мешало соображать.

– Да пусть откусывает! – вдруг решила Виктория. – Может, дойдет, что бухать нельзя…

– Так ему скорую надо!

– Тебе надо, ты и вызывай.

Она развернулась и отправилась в комнату. Филин оторопело смотрел ей вслед, не зная, что делать. Он схватил свой телефон и понял, что не помнит адреса.

– Какой адрес здесь? Адрес какой, сука? – заорал он и услышал звонок в дверь.

Виктория выскочила из комнаты:

– Заткнись! Соседи уже звонят!

– Пофиг, адрес скажи!

Звонили настойчиво. Виктория подбежала к двери, торопливо открыла, но на пороге стояли не соседи, а полицейский Толян, который решил выполнить данное обещание, и участковый Минин.

– Ой, – кокетливо сказала Вика, прикрыв ладонями груди: перед Филиным ходить в полупрозрачных пеньюарах она не стеснялась, поэтому не переоделась с утра. – Проходите в кухню, я сейчас… Там Харитону, кстати, плохо что-то.

– Что – плохо?

– Разберемся, – сказал Толян, уверенно проходя в кухню, где бывал не раз. Увиденное заставило его замереть на пороге: на полу лежал сине-багровый Харитон с пеной у рта, а рядом, растерянно уставившись на полицейских, сидел на коленях худой подросток с сотовым телефоном.

– Это что здесь такое? – не сразу въехал Толян, озадаченно глядя на тело.

Минин оказался сообразительнее:

– Эпилепсия! Давай, в «ноль три» звони. – Он встал на колено, дотронулся до шеи Харитона: – Да тут все, похоже…

– В смысле?

– Пульса нет. Все равно звони. Может, я не чувствую… Вы кто? – Участковый обратился к Филину, чье лицо почему-то показалось ему знакомым; тот сидел, боясь пошевелиться. – Родственник?

– Друг. По работе.

Минин пытался вспомнить, где видел этого паренька.

– Документы ваши покажите.

Подросток понял, что все решают секунды. Он поднялся:

– Да-да, они в прихожей, – и спокойно прошел мимо полицейских, хотя внутри сжался и, кажется, перестал дышать. Два метра до спасительной двери – и он на улице. Метр. Филин схватился за железную ручку.

– А ну стой! – крикнула Виктория, появляясь в коридоре. Она еще не знала, что сожитель умер, и хотела сдать его приятеля полиции, чтобы окончательно отвадить от дома. – Сначала объяснения дай! Ты с ним бухал!

– Пошла ты! – Филин щелкнул замком.

– Стой! – Виктория налетела на него, схватила за плечи. Подросток, развернувшись, сильно ударил ее в лицо, женщина закричала, разжала пальцы; но Толян, услышав первое «стой», уже выглянул в небольшой коридор и на этот раз не растерялся. Филин успел только открыть дверь, как его с силой схватили за шею и уложили на пол грязной прихожей.

– Мохова, – Сушин держал в руках бумаги, – у тебя Зворыкина такая числилась?

– Да. А что такое?

– Померла сегодня. Нам бумага пришла из опеки, чтобы проверку сделать, я пошел в дежурку, а там вызов – девчонку в кустах нашли.

Надя Мохова всегда близко к сердцу принимала неприятности с несовершеннолетними. Марина Зворыкина запомнилась ей образцом несправедливости: трагедия со старшей сестрой, стресс от того, что она была в заложниках упившегося до белой горячки отчима, потом сумасшествие матери, наркомания – и все на одну маленькую девочку. И вот теперь – такой конец.

– Что с ней случилось?

– Передоз. Вышла из наркологии, взяла где-то дозу, на чистенькое себе вколола…

– Она не курила, а кололась?! Ей же тринадцать лет!

– И что? Почти четырнадцать было, кстати. Ну и поплохело девчонке, организм же профильтровали, а тут – на тебе! Увидели, что ее крутит, из квартиры вытащили, бросили в кусты. Вызвали бы скорую, жива была бы.

– Какие подлецы!

– Чего это – подлецы? Кому охота, чтобы на квартире малолетка окочурилась? А что скорую не вызвали, так тоже понять можно, это же и мы приедем, вопросы будем задавать…

Надя потерла виски, зажмурилась:

– Бедная девочка. – Она посмотрела на Сушина. – У нее, знаешь, мама сошла с ума…

– Повезло. Не поймет ни черта.

– Я тоже виновата. Почему я ее не встретила из наркологии!

– Ты чего, мать? – оторопел Сушин. – Каждую такую встречать – жизни не хватит. Померла и померла, одной заботой меньше.

Мохова покачала головой. Она думала о том, что, узнай она дату выписки Марины и поговори с ней, девочка избежала бы такой страшной смерти. Хотя, возможно, просто отдалила бы ее…

До последнего Филин надеялся, что его не узнают, возьмут объяснения и отпустят. Когда Толян прямо спросил, почему он пытался свалить из квартиры, соврал, что испугался, раньше не видел трупов и подумал, что свалят на него.

– Так он же этот… эпилептик! – удивился Толян. – Ты при чем?

– Не знаю. Испугался.

– А шмальнул бы я в спину тебе. А?

– Это за что?

– Раз бежишь, – назидательно сказал пэпээсник, – значит, есть за что.

Скорая приехала довольно оперативно, но помочь Харитону уже было нельзя.

– Кровоизлияние в мозг, вероятнее всего, – сказала молоденькая девушка-врач, констатировав смерть.

Минин вызвал «Харон», позвонил в отдел и сообщил о происшествии, достал бумаги записывать объяснения.

– Я, вообще-то, не живу здесь, – несмело сказал уже полностью протрезвевший Филин. – Можно я пойду?

– Давай, – кивнул Толян. – Сейчас объяснение возьмут у тебя… документы где твои?

– Дома оставил.

– Ты же сказал «в прихожей».

– Нету в прихожей.

– Ну и черт тогда с ними… Фамилию свою со страху не забыл? – хохотнул Толян. – Объяснение сейчас дашь… насчет покойного… и вали. Раз не криминал.

– «Браслеты» снимите…

– Как участковый поговорит с тобой, сниму. Вдруг бросаться начнешь?

– Да че я начну-то…

– Фамилия, имя, отчество, – сказал Минин, глядя на подростка.

Филин нервничал, понимая, что называть свои данные нельзя, и выпалил первое, что пришло в голову:

– Марков Иван Иванович.

Марков! Картинка в голове участкового сложилась. Фотография этого паренька висела на стенде розыска, и разыскивали его за особо тяжкие преступления. Минин впервые тепло подумал о пэпээснике Анатолии, который догнал подростка и догадался надеть на него наручники.

– Хорошо… Иван Иванович. – Участковый достал телефон, снова набрал дежурку: – Это я опять, да. Мне нужна ГНР на адрес.

– Зачем? – удивился Толян. – Есть же машина.

– Мне лично нужно. Потом вопросы.

В дежурке такому барскому распоряжению со стороны всегда скромного и незаметного Минина тоже подивились, но группу, разумеется, выслали: лучше перестраховаться, мало ли, вдруг его там убивают, а он старается держаться.

ГНР название оправдала, приехала спустя семь минут, когда Минин как раз заканчивал записывать объяснение от «Маркова». Бойцы влетели в квартиру, озадаченно остановились на пороге кухни. Позади всхлипывала выглянувшая на шум Виктория, которая, увидев мертвого Харитона, попросила дать ей прийти в себя и заперлась в спальне.

– Вызывали? – уточнил старший группы.

Минин кивнул, почти физически ощущая, как спадает с его плеч груз ответственности.

– Вот паренька в отдел заберите. – Филин вскинулся. – Он в розыске, по особо тяжким. Серийник.

– Там куда его? – без лишних вопросов осведомился старший; двое других дружно подхватили подростка под мышки и подняли со стула.

– К Кожину или к Краеву.

– Добро. Ничего больше?

– Это что было? – подозрительно спросил Толян, когда Филина, даже не сопротивляющегося, увели. – Узнал, что ли?

– Филин его фамилия. Знакома тебе?

– Нет.

– Ориентировки читай чаще. Ладно. – Минин все еще ощущал азарт, который проснулся в нем, когда он узнал преступника. – Давай сюда барышню эту, будем заканчивать…

Давать показания в ходе следствия Филин отказался, как ни пытались на него надавить. В конце концов дело отправили в суд с протоколами допросов, в которых подросток пользовался статьей 51 Конституции РФ. На суде присутствовавшая в качестве потерпевшей, но так же в наручниках Белякова не смогла поверить, что этот щуплый парень и есть организатор убийства ее мужа, а второй мальчишка – соучастник. Все доказательства она считала фальсификацией. «Муж бы с такими справился, – говорила она, – вы повесили вину не на тех, поймали первых попавшихся пацанов!»

Филин присутствовал при этом заявлении и мгновенно подстроился под эту версию. Этапированный для допросов Герлецкий поначалу отвечать на вопросы отказывался, а о своих показаниях, данных в ходе предварительного следствия, сообщил, что они были написаны под давлением сотрудников и он оговорил себя и Георгия; так же, по его словам, поступил и Марков. У Маркова уже спросить было невозможно, как и у покойной Марины по делу ее задушенной бабушки. Борис Таржин, испугавшись встречи с Филиным, на суде тоже поменял показания, сказав, что момента убийства старухи не видел.

Доказательства причастности подростков к убийству таксиста, а конкретно Филина – еще к нескольким эпизодам, разумеется, были и помимо показаний свидетелей, но на них обвинение строилось по большей части.

Филин не смог объяснить, как его отпечатки пальцев оказались в автомобиле убитого Белякова, зато это объяснил насидевшийся в камере и успевший придумать тысячу историй разговорившийся Герлецкий: да, они вызывали таксиста, да, захотели угнать его машину, вот и выкинули мужчину на дорогу, а что с ним было потом – кто знает. Филин охотно подтвердил эту версию; хуже того, потерпевшая Белякова заявила ходатайство о возвращении дела на доследование по причине того, что правоохранительные органы сажают невиновных. «Машину они угнать могли, – писала она, – но мужа моего убили другие люди, а не эти дети».

Читая ходатайство, прокурор держался за голову:

– Это она себя сжигала перед РОВД?

– Да, – сказал Кожин, приехавший поговорить о происходящем в суде и жалобах на его сотрудников. – Из-за того, что Маркова выпустили под домашний арест.

– Так что тогда сейчас так душу рвет, чтобы их оправдали?

– Накрутила себя. Или в колонии ее накрутили. Сама себе убийц придумала, наши под ее представление о преступниках не подходят.

– Плохо, что Герлецкий отказывается от первоначальных показаний. Эпизод с неустановленным трупом, ты же понимаешь, уже Филину не вменить. Ясно, что он не убивал.

– Да, – протянул Кожин, – все понимаю. Остальное бы доказать…

Прокуратура стояла до последнего, но доказать, во многом благодаря профессионализму полицейских приморского городка, удалось только изнасилование и убийство несовершеннолетней Коржевиной.

Как оказалось, на «безлюдном» пляжике под горой Филина видела масса людей: бабушка, отводившая пописать маленького внука, мужик с катамарана, двое выбиравших место для купания парней. В совокупности с «пальцами» на бутылке, установлением местонахождения сотовых телефонов погибшей и обвиняемого, заключением судебно-биологической экспертизы, определившей соответствие группы крови Филина с группой спермы, обнаруженной в теле жертвы, это обвинение было непоколебимым.

Но касаемо убийства Белякова в деле возникли существенные противоречия. Версия об угоне автомобиля казалась правдивой, сомнения были неустранимыми и толковались в пользу обвиняемых.

Герлецкого оставили досиживать по переквалифицированному на угон автомобиля обвинению еще год. Филина признали невиновным по эпизодам с неустановленным трупом и убийству Белякова. По убийству Фомкина из доказательств причастности Филина были только отпечатки пальцев в доме убитого, подросток объяснил это тем, что бывал в гостях – ни Фомкин, ни покойный Харитон, понятное дело, опровергнуть или подтвердить ничего уже не могли.

– Ну хоть за девчонку его притянут, – сказал следователь Мокин, которого тоже вызывали в суд. – Остальное вам возвращают. Висяками.

– Как будто это же не возвращают вам, – буркнул Кожин.

– И нам, – согласился Мокин. – Но только я буду постоянно направлять вам задания, а вас будут постоянно драть, потому что убийца – Филин и другого вы не найдете. Пока или срок давности не выйдет, или ты на пенсию не уйдешь.

– Не перспектива, а мечта.

Филина осудили на тринадцать лет. Три дела по «нераскрытым» убийствам на долгие годы «повисли» на двух отделах уголовного розыска.

Саша Минин дважды просил перевести его в уголовный розыск, но его оставили в участковых из-за нехватки кадрового состава, попросив «потерпеть». Срок не уточнили.

Надя Мохова ушла из полиции и устроилась в спокойный и презентабельный магазин дорогой обуви. Все идеи о спасении детей и помощи проблемным семьям остались позади, как и бессонница, нервные переживания и стрессы. Герлецкий освободился через год после суда, поступил в техникум и подрабатывает консультантом в автосалоне.

Филина, уехавшего в колонию по статье «низкого статуса», все же наказало тюремное «правосудие», опустив в первую же неделю. Но вряд ли это хорошие новости или наказание с целью исправления.

Спасибо за выбор книг нашего издательства!

Будем рады вашему отзыву.

Content

Дарья Литвинова
Крик ночной птицы