Валентина Белякова

Ловец кошмаров

Охотники за мирами

© Беляков В., текст, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

Глава 1

Моя кара

В то утро я даже не посмотрел на неё. Вернее сказать, не посмотрел даже на неё. Не стал отыскивать взглядом вечно всклокоченную шапочку чёрно-красных волос среди передних парт, а тупо уставился в свой конспект. Больше всего мне хотелось просто поспать, но для этого я бы предпочёл оказаться в своей постели. А как только попаду домой, буду мечтать сбежать. Порочный круг.

Наушники разрядились ещё в автобусе, и я их вытащил, но все звуки аудитории (кваканье голосов, шарканье ног, скрип стульев по полу) доносились как будто издалека.

– Выглядишь хреново.

Я подпрыгнул на неудобной скамье и едва успел поймать ручку, покатившуюся к краю парты.

– Прости…

– Прости? – Судя по голосу, она удивилась.

Я и раньше не раз слышал вблизи её голос: в столовой, в раздевалке, в толпе на выходе из аудитории. Негромкий, хрипловатый, как будто ворчливый или немного простуженный, для меня этот голос был бежевого цвета, пах разогретым на солнце деревом и гвоздикой и имел температуру около тридцати семи градусов. Как тело. И сейчас я растерялся, потому что впервые она обращалась ко мне.

– Это не претензия. Я к тому, что по тебе будто асфальтоукладчик проехал.

– А обычно не так?

Глупый вопрос. Чтобы знать, как я обычно выгляжу, нужно регулярно на меня смотреть.

– Обычно не асфальтоукладчик. Максимум газонокосилка.

Я рискнул поднять взгляд. Из-за её небольшого роста наши лица были почти на одном уровне. Мне нравилась её привычка поднимать одну бровь удивлённой дугой, а вторую требовательно хмурить: не лицо, а сплошной вопросительный знак.

– А ты обычно выглядишь, как будто хочешь улететь в своё драконье гнездо.

Уж не знаю, зачем я это сказал. Но, видимо, слова пришлись ей по вкусу, потому что в тёмно-серых глазах зажглись смешливые искорки.

– И затащить туда на растерзание какую-нибудь невинную жертву, да? Чего ты так напрягся? Да, я замечаю, когда ты пытаешься просверлить взглядом дыру в моём затылке. Или виске. Смотря где мы сидим на лекциях. Это сложно не заметить.

Она не дала мне вставить очередное нелепое «прости». Ободряюще улыбнулась, как всегда, когда мы случайно встречались взглядами.

– …А сегодня ходишь как зомби не первой свежести.

– Не выспался. Да и тяжёлый выдался день.

– Тяжёлый день последние пару месяцев, видимо. – Она помолчала несколько секунд. – Понимаю, что лезу не в своё дело. К тому же сейчас явно не время и не место допытываться… Но если захочешь поговорить и сходить кое-куда развеяться, можем встретиться после четвёртой пары у главного входа.

– Что? Сходить? Я…

Я десятки раз воображал этот момент, строил планы и продумывал окольные пути, но уж точно не ожидал, что она сама меня куда-то пригласит. В чём подвох?

– Уверен, моё имя ты слышал на перекличках, но называй меня Кара. Это моё единственное условие.

– Хорошо… Кара. А у меня, к сожалению, нет никакого прозвища.

– Не загадывай, может, и будет. Но пока на ум приходит только Зомби.

Она погрузила руки в карман огромной толстовки почти до середины предплечий, развернулась на пятках и, не сказав больше ни слова, вернулась на своё место на три ряда ниже.

Я опасался, что Кара сразу начнёт расспрашивать о причинах моего подавленного состояния, усилившегося в последние недели, но она будто забыла о причине нашей сегодняшней встречи. Или это был всего лишь повод? Подозрительно, конечно, но я рад хоть какому-то разнообразию в алгоритме «учёба – подработка – дом».

– Будешь?

Из бездонного кармана чёрного пуховика Кара извлекла открытую банку энергетика. Пахнуло химозными ягодами. Обычно я не пью энергетики (предпочитаю кофе), поэтому сам себе ни разу их не покупал, но сейчас был явно не в том состоянии, чтобы отказываться. К тому же приятно осознавать, что она тоже пила из этой банки.

– Так куда мы идём? – спросил я, сделав несколько длинных глотков и поёжившись: весна выдалась промозглой, а теперь и внутри у меня тоже стало холодно.

– Туда, куда стоит водить грустных друзей, чтобы немного развеялись. «Паучий подвал» знаешь?

– Нет… Это что, бюро ритуальных услуг? Звучит не очень радужно.

– Это бар, кафе, клуб… Место, где играют андерграундные группы. Он и правда в полуподвальном помещении, но всё не так жутко, как звучит.

Кара сбавила шаг, взглянула на меня из-за красной пряди, рваным контуром обводящей лицо.

– Мы там тоже играем. Классное место, правда.

– Ты играешь в группе?! – восхищённо выдохнул я.

– На ударных. Ну-ну, не делай такое лицо – уверена, всё не так круто, как ты вообразил.

– Теперь я мечтаю это увидеть!

– Если сегодняшний вечер свободен, то мечта сбудется через пару часов. Приятно слышать. Пока у нас каждый зритель на счету. – Тон оставался чуть ворчливым, но я готов был биться об заклад, ей действительно приятно.

– Только я… Никогда не ходил в бары. И я не пью. Вообще, – спохватился я и постарался, чтобы последние слова прозвучали твёрдо.

– Жаль, конечно. Но пить и необязательно, думаю, тебе всё равно понравится. Тем более это недалеко.

Я бы не назвал полчаса на автобусе «недалеко», да и потом мы плутали по улочкам, которые мне не удалось запомнить. С каждым поворотом улицы становились у2же, дома – обшарпаннее, дорога пестрела лужами и выбоинами.

– Наверное, этот бар не пользуется популярностью?

– Те, кому надо, легко находят «Подвал», – загадочно ответила Кара.

Глава 2

«Паучий подвал»

Мы наконец остановились у двери, в два слоя покрытой разнообразными потёртыми наклейками: от лейблов неизвестных рок-групп до анимешных стикеров и подозрительных QR-кодов. Над дверью красовалась небольшая вывеска с мультяшным тарантулом в разноцветной паутине, больше похожей на вязаную салфетку.

– А почему он «паучий»? – спросил я немного напряжённо.

– Эту историю тебе лучше расскажу не я, а те, кто его так окрестил.

Кара нажала на кнопку звонка и подняла голову, чтобы показать лицо камере, притаившейся под вывеской. Дверь тут же открылась. Короткая пологая лестница вела в тускло освещённое приглушённым тёплым светом помещение, размеры которого нельзя было оценить навскидку.

Мне сразу пришлись по душе мягкие диваны и кресла-мешки, длинная лакированная стойка с маленькими полочками по сторонам, стеллажи с книгами и необычными вещицами, разделявшие «Подвал» на отдельные зоны. У меня дома не хватало подобного уюта. Наша квартира словно до сих пор ждала настоящих жильцов и терпела нас с мамой только из вежливости.

Старый рок-н-ролл ненавязчиво доносился из колонок возле маленькой сцены, не заглушая голоса. Кроме нас с Карой в «Паучьем подвале» было человек пять. Проходя мимо бара, Кара поздоровалась с девушкой за стойкой:

– Привет, Рин, – и пояснила мне: – Это Си_2рин, одна из владелиц бара.

– Здравствуйте. – Я выдавил улыбку, и Сирин улыбнулась в ответ, хотя в её тёмно-карих глазах затаилась настороженность.

Да и вся её хрупкая фигурка выглядела напряжённой, как у птички, готовой вспорхнуть. Пёстрая рубашка с широкими рукавами, острый нос с горбинкой и натурально-рыжие волосы, короткие и всклокоченные, как пёрышки, усиливали ассоциацию с пернатыми.

– Тебе как обычно? – обратилась она к Каре.

– Да. А он не пьёт. И не спал сегодняшнюю ночь, а возможно, и несколько предыдущих.

– Поняла. – Сирин коротко кивнула и принялась колдовать над бутылочками и бокалами своими миниатюрными сухими руками.

Прежде чем отойти, я заметил, что её пальцы с коротко остриженными ногтями осыпаны веснушками почти так же щедро, как лицо.

– Кара, совсем забыл, у меня сейчас напряжёнка с карманными деньгами… – вполголоса начал я.

– Я угощаю, – перебила она тоном, не терпящим возражений.

Кара уверенно направилась к одному из столиков, и я последовал за ней, пытаясь разглядеть всё одновременно и при этом не споткнуться. За столиком сидели двое: невысокий тощий парень, как будто одолживший всю одежду у кого-то гораздо крупнее его, так что она висела на нём мешком, и суровый здоровяк, бритый почти наголо, с какими-то стилизованными рунами на футболке и в огромных берцах. Ну только белых шнурков не хватает. Перед здоровяком стояла полупустая кружка пива размером с небольшое ведро. Перед помятым любителем оверсайза – стакан с чем-то прозрачным (даже не принюхиваясь, я догадался, что это не вода).

– Здорово, Грифон, похоже, вам тут весело. – Кара протянула невысокому руку для пожатия, и он потряс её с энтузиазмом. – Только постарайся не ужраться до концерта, чтобы не как в тот раз.

– Не душни, Кара, это первый и последний.

Я не понял, что он имел в виду – случай или стакан.

– Это Грифон, басист нашей группы, – сказала Кара, обращаясь ко мне.

Я не знал, как представиться Грифону: казалось, настоящее имя будет звучать неуместно. Поэтому немного потянул время:

– А как, кстати, группа называется?

– Мы пока думаем, но черновое название – «Депрессивное бессознательное».

– В каких жанрах играете?

– Постпанк, постхард-кор, альтернативный метал, да хер его знает, короче, что придумается, то и играем, – философски ответил Грифон, чуть сощурив круглые глаза жёлто-карего оттенка.

– А почему именно «Грифон», можно спросить?

Он открыл было рот, но Кара опередила:

– Голова помойного голубя, тело драного кота.

– Кара, блин, – возмутился Грифон и дёрнул головой. Как голубь.

– А я Слэм, – вклинился в разговор здоровяк, тремя чудовищными глотками отправив в себя почти пол-литра пива, – ударник «Вербного потрясения». Кара, что за палочника ты привела?

– Палочника… – задумчиво повторила Кара, – ну да, пусть будет Палочник.

– Будем знакомы, значит. – Слэм с усмешкой протянул мне огромную руку.

Я пожал его лапищу, чувствуя, что мои пальцы вот-вот захрустят. Потом обменялся рукопожатием с Грифоном, его рука оказалась холодной и чуть влажной. Большинство ногтей обводила тёмно-красная каёмочка запёкшейся крови от сорванных заусенцев. Хотя Грифон широко улыбался, показывая желтоватые зубы, мне показалось, что я ему не понравился.

– Ещё в «Бессознательном» играют Курт, он же Серый, и Радуга, – рассказывала Кара, пока мы скидывали куртки в кучу и рассаживались.

– Серый – наш гитарист, вокалист, секс-символ и маскот – фронтмен, в общем. Радуга – вторая гитара, иногда синтезатор. Надеюсь, сегодня они не опоздают.

– Кара, твой мартини с тоником, – раздался глубокий, как море, голос у меня над ухом. Как будто мягкая и мощная волна ударила в бок. Голос пах морской солью и спелой пшеницей.

Подняв голову, я увидел огромный бюст, затянутый в мужскую рубашку, широкие плечи и круглое, как луна, лицо, обрамлённое светлыми косами. Настоящая женщина-викинг. Она неожиданно кротко улыбнулась и протянула Каре бокал. Рукава рубашки были закатаны, поэтому я невольно раcсмотрел руку, державшую бокал: под гладкой бледной кожей и внушительной жировой прослойкой угадывались развитые мышцы. К плечу уходила татуировка, позволяя увидеть под рукавом только золотисто-зелёный рыбий хвост. «Коня на скаку остановит, к победе драккар поведёт» – почему-то промелькнуло у меня в голове.

– Спасибо, Уна. Палочник, это Ундина, вторая владелица «Паучьего подвала».

– А я Палочник, очень приятно. Уютный у вас бар, – осмелел я и сам протянул Уне руку.

Уж не знаю, у кого было крепче рукопожатие: у неё или у Слэма. Но Ундина не внушала чувство угрозы. То ли дело было в мягких чертах светлобрового лица и открытой улыбке, то ли в спокойных движениях, исполненных плавной грации, как у ламантина в своей стихии.

– Очень приятно. Для тебя Рин сделала чёрный тоник с лимоном, мятой и пряностями.

Я поблагодарил, но с некоторым недоверием поглядел на тёмную жидкость в высоком прямом стакане. Пузырьки отчаянно цеплялись за кубики льда, но потом всё же уносились к поверхности, и только некоторым удавалось спрятаться под листочком мяты и не лопнуть.

– Ну что, за рок? – вскинулся Грифон, произнеся слово «рок» так, будто в нём минимум три буквы «к».

– За рок! – хором согласились Кара и Слэм и протянули бокалы к центру стола.

Я чокнулся со всеми, и пришлось пить. Терпкий кисло-сладкий коктейль мне неожиданно понравился. Он был будто «про меня», вместил долгие ночные прогулки в наушниках, холодные вечера на качелях, темноту и тишину балкона, горькие запахи парфюма, которые остаются надолго после ухода людей и смешиваются в какофонию запахов… Как Рин это удалось? Может быть, у неё тоже некая форма синестезии? Или просто научилась чувствовать настроение и характер клиентов за время долгой работы в баре? Я свежим взглядом окинул напитки людей, сидевших со мной за одним столом, и попытался произвести обратную операцию: по содержимому бокалов, подобранному Рин, угадать что-то об их личности. Но отвлёкся на разглядывание Кары, которая через голову стянула толстовку и закинула ногу на ногу, явно чувствуя себя здесь вольготно, не то что на учёбе.

Хлопнула входная дверь, и все головы на секунду повернулись к ней.

– Се-еры-ый! – завопила вдруг Кара, протиснулась мимо меня и быстро протопала к лестнице. Тяжёлые ботинки оставляли рельефные грязные следы. – О, и Радуга с тобой!

В «Паучий подвал» спустились несколько человек: высокий парень в ярко-жёлтой дутой куртке и с модно зачёсанными серебристо-серыми волосами, девушка в жемчужно-розовом, похожая на пухлое облачко, и ещё человек пять разношёрстного народа. Первых двоих у подножия лестницы обняла Кара и указала на наш столик. Пришлось потесниться.

– Курт. Или Серый, – представился сероволосый, не дожидаясь, пока нас познакомит Кара.

Под его яркой курткой оказалась чёрная рубашка с красным галстуком, которая отлично подчёркивала его спортивное телосложение. Глаза у него были такие же серые, как у Кары, почти в тон к явно крашенным волосам. Интересно, его поэтому прозвали Серым? Или это производное от имени? Может, всё-таки настоящее имя – Курт? Я решил, что лучше спросить, чем гадать.

– Не, Курт – это тоже прозвище. В честь Кобейна.

– Потому что… Восходящая рок-звезда? – предположил я.

– Если бы! – рассмеялась Кара. – Я этого раздолбая с детства знаю. Лет в десять он на спор постриг себе карешку под Кобейна и обесцветил. Волосы потом клоками вылезали. И с тех пор он Курт.

– Два месяца ходил весь плешивый, – сообщил Курт-Серый заговорщицким полушёпотом.

Кажется, это последний раз, когда я слышал, чтобы он говорил тихо.

– А ты, я так понимаю, Радуга. Я Палочник.

– Как ми-и-ило! – протянула Радуга, снимая светло-розовую шапочку с помпоном.

И как только она не запачкала свой светлый наряд в грязе-снежном мартовском месиве. Под шапочкой оказалось облако золотисто-персиковых волос, а под курткой – весёленький и легкомысленный полосатый свитер. Пока что я представить не мог, как эти четверо будут смотреться на сцене!

– Вижу, ты уже приняла свою микстуру от боязни сцены, – Радуга кивнула на напиток Кары, – а Грифон уже превысил литраж… Ну что, пойдём готовиться?

– Ещё звук настраивать, – заметил Серый, – ладно, Палочник, ты пока отдыхай, скоро увидишь нас в блеске славы!

– Ну да… Ты пока тут… – поспешно согласилась Кара. – Ничего?

– Всё в порядке, – заверил я. Хотя знал, что без знакомых буду чувствовать себя не в своей тарелке.

Посетители всё прибывали. Никакой афиши о выступлении «Депрессивного бессознательного» я не заметил, но люди явно знали, на что шли. Наверное, из анонсов в соцсетях. К Слэму подсели трое: красивая молодая женщина с длинными чёрными волосами, обвешанная бусами и браслетами, как новогодняя ёлка; кудрявый смуглый паренёк, который ни секунды не мог усидеть неподвижно и говорил быстро и сбивчиво; и меланхоличный молодой человек в джинсовой куртке с нашивками и с волосами, свалянными в разноцветные дреды. Видимо, остальные члены его группы (как там она называлась… «Потряси вербу»?). Между ними сразу же завязался оживлённый разговор.

Я заскучал и продолжил рассматривать интерьер бара (клеёнки с рисунком паутины, проволочные и пластмассовые паучки на полках, страницы из энциклопедии с пауками, приколотые кнопками к стенам), изредка вылавливал взглядом Кару или Курта, суетящихся на сцене и около неё. Усталость прошедших ночей плавно навалилась на плечи, заставив откинуться на высокую спинку дивана. Тут же мой затылок наткнулся на что-то маленькое и твёрдое. Я с удивлением повернул голову и увидел грязно-белую вещицу, свисавшую до самой спинки дивана на толстой нитке. Взял её в руки, вгляделся… И с удивлением понял, что сжимаю в пальцах маленький позвонок. «Кошачий, наверное, или кроличий», – машинально подумал я, прикинув размер. И только потом удивился: кто и зачем подвесил позвонок к потолку бара?! Проследив взглядом за цветастой ниткой, я чуть не уронил стакан.

Как высокий человек, я редко поднимаю голову вверх и рассматриваю потолки, если нет непосредственной угрозы удариться головой о притолоку. И, похоже, зря, потому что изучение «Паучьего подвала» следовало начинать именно с потолка. Он оказался заметно выше, чем я представлял, и оставался в тени, так как основное освещение располагалось на стенах и балках примерно на метр ниже его. Похоже, именно поэтому не бросалась в глаза чудовищная конструкция из ниток, пряжи, шнурков, верёвок и проводов, формировавших причудливые многослойные переплетения. Эта «паутина» не имела чётких границ, забрасывая отдельные отростки во все уголки потолка. О симметрии тоже говорить не приходилось, но прослеживалась некая внутренняя ритмика: равномерно встречались небольшие оплетённые обручи с более-менее правильным концентрическим узором нитей внутри. Правда, далеко не всегда обручи имели правильную круглую форму.

И, разумеется, особые акценты создавали вещицы, вплетённые в сеть. Многие из них были неподвижно закреплены, некоторые свисали, а отдельные почти касались голов посетителей, как позвонок на нашем диване. При беглом рассмотрении я успел заметить кучу бусин всех цветов и размеров, ракушку, наушники, чайный пакетик, презерватив, точилку для карандашей… И ощерившуюся осколками «розочку» из бутылки. Последняя, к счастью, достаточно далеко от меня.

– А это… Что за херня? – потрясённо спросил я, ни к кому конкретно не обращаясь.

Несмотря на шум в баре (людей к этому моменту стало ещё больше), меня услышал Слэм.

– Сам ты херня! – Он толкнул меня в плечо, чем привёл в чувство, но чуть не спихнул с дивана. – Палочник, ты чё? Это ж Ловец!

Сказал как о чём-то само собой разумеющемся. Как будто в ЛЮБОМ баре половину потолка занимает хтонический ком из десятков километров ниток, да ещё и с вплетённой в него барахолкой!

– В смысле ловец снов или типа того?

– Верба, поясни человеку за Ловец, – обратился Слэм к черноволосой.

Девушка перегнулась через него и облокотилась на стол, заглянув мне прямо в глаза. Я никак не мог определить её возраст: по гладкой загорелой коже лица и рук Вербе можно было дать двадцать два – двадцать четыре. Но тёмно-карие, почти чёрные глаза казались окнами в таинственное древнее измерение. Я почти ожидал, что она заговорит глубоким грудным голосом на давно забытом языке. Верба имела с ловцом на потолке нечто общее: кулоны на бусах и браслетах, фенечки с бусинами, вплетённые в гриву чёрных волос. Когда она наклонилась ко мне, одна из бусин забавно брякнула по столешнице, и наваждение развеялось. Девушка заговорила, и голос действительно оказался глубоким, но ничего потустороннего в нём, конечно, не было.

– Ловец снов – это индейский амулет, который защищает владельца от кошмаров. Ловец в «Паучьем подвале», конечно, необычно большой. Но людей сюда приходит много, и кошмары у многих внушительные. Он уже несколько лет их впитывает.

Метафизика меня не впечатляла, но в качестве рекламного хода идея хороша. Создать достопримечательность из ничего – наверняка это Рин додумалась.

– Рин и Уна сами его плетут?

– Они тоже участвуют, разумеется. Но каждый посетитель «Подвала» может добавить в Ловец что-то значимое для себя. А он взамен заберёт то, от чего хочется избавиться.

– В каком смысле «заберёт»? – насторожился я. – Типа погасит задолженность по кредиту или похитит вредную тёщу?

– Не в физическом плане. Хотя кто знает… – Она загадочно улыбнулась, и глаза на секунду вновь превратились в тёмные омуты. Интересные тут эффекты освещения.

Верба вновь села прямо, и я на секунду залюбовался её профилем: высокий лоб, нос с аккуратной горбинкой, благородно изогнутые тонкие губы. Похоже, она из тех, кто верит в Таро, гороскопы, нумерологию, вуду и прочий фэншуй. Отчасти я поддался её обаянию, но не воспринял рассуждения Вербы всерьёз. Наверняка у них какая-нибудь фолк-рок-группа, вот она и старается не выходить из образа. Или, может, владелицы бара подговорили её «просвещать» впечатлительных новичков. Надо будет спросить у Кары, что она думает про эту штуку.

Я допил свой коктейль и продолжил рассматривать Ловец. Нити переплетались настолько густо, что иногда казалось, будто они шевелятся. Может, и правда покачиваются от сквозняка. Или там уже завелись жуки. Будет неприятно, если жирный таракан упадёт в чьё-нибудь пиво…

Слева от меня и чуть сзади в Ловец был вплетён маленький серебряный колокольчик. Благодаря ему я заметил, что нити в том районе и впрямь сильно раскачиваются – тараканам даже компанией такую тряску не произвести. Может, там мышь или крыса запуталась? Колокольчик наверняка заливался звоном, но я не мог слышать его из-за шума в баре, и этот диссонанс действовал на мозг очень неприятно. Я опустил голову, чтобы не видеть колокольчик, но он продолжал прыгать перед внутренним взором, и его звон напоминал тонкий, беспомощный крик потерявшегося в лесу ребёнка.

У меня всегда так: если уж засело в голове, то не отпустит. Я выделил взглядом группу волокон, которые дёргались сильнее всего, и проследил за ними взглядом. Они уходили в дальний угол зала, где два стеллажа располагались слишком близко, чтобы втиснуть между ними столик. Группа «Вербное потрясение» оттеснила меня на самый край дивана, так что не пришлось ни через кого перелезать. Чтобы не привлекать лишнего внимания, я аккуратно лавировал между столиками, лишь иногда поглядывая наверх.

Угол, возле которого стояли стеллажи, явно был меньше прямого и походил на архитектурную ошибку. Ещё больше усиливала это впечатление глубокая ниша, куда почти не проникал свет. Дно ниши образовывало широкую полку, на которой лежали коробки с настольными играми, воздушными шариками и прочей мишурой для мероприятий. Сверху свешивался пыльный рваный тюль, похожий на ошмётки паутины. Похоже, «Паучьему подвалу» не помешает генеральная уборка! Несколько шнурков и ниток сплетались в нелепый канат, уходивший в темноту ниши. И за него кто-то дёргал. Я прислушался, но не уловил ни звука.

– Кто там?

Никто не откликнулся, дёрганье на секунду прервалось, но потом возобновилось с новой силой. Поскольку подойти вплотную не позволял хлам на полу, я опёрся пальцами о край ниши, встал на цыпочки и наклонился в темноту, вытянув шею и напрягая зрение и слух. Сначала различить ничего не удалось, только слабый шорох дёргаюшихся нитей.

Но вдруг шорох прекратился, и на меня уставились глаза. Их было пять: два сверху и три снизу. Они слегка светились в темноте: верхние – золотисто-жёлтым, а нижние – жёлто-зелёным. Верхние уставились огромными зрачками прямо на меня, а нижние будто остекленели.

Глава 3

Депрессивное бессознательное

Я даже не успел ничего подумать, удивиться, испугаться, прежде чем существо прыгнуло на меня.

С высоким вскриком я отшатнулся от ниши, что-то чёрное и весьма тяжёлое ринулось из неё, всколыхнув тюль, оттолкнулось от моей груди и скакнуло на шкаф. Сделав шаг назад, я поскользнулся на чём-то, издавшем металлическое дребезжание, и сел прямо на пол. Кто-то подбежал ко мне сзади и положил руку на плечо, вновь заставив вздрогнуть.

– Не ушибся? – Это оказалась Рин, владелица бара.

– Несильно… – ошарашенно ответил я, провожая взглядом катящуюся по полу железную миску. У неё на боку чем-то вроде лака для ногтей была выведена надпись. – Та-ран-ту-ла? – попытался разобрать я.

– Тарантелла, – поправила Рин, убрав свою птичью лапку с моего плеча, – когда мы с Уной её только нашли, то действительно назвали Тарантулом. Но потом киса подросла и оказалась девочкой, так что пришлось придумать новое имя.

– Киса…

Тарантелла – жирная косматая чёрная кошка – подозрительно пялилась на меня со шкафа большими круглыми глазами. Двумя, разумеется. Три нижних были нарисованы у неё на ошейнике светящейся краской.

– Но мы обычно зовём её Тарахтелкой, – с улыбкой продолжала Рин, помогая мне подняться. Тонкая веснушчатая рука оказалась на удивление сильной, – за то, что громко мурчит.

Мне с трудом верилось, что это чудовище способно мурчать, а тем более громко.

– Советую найти себе место поближе, – тихо сказала Рин, неожиданно наклонившись ко мне. – Каре будет приятно увидеть, что ты слушаешь. Если, конечно, у неё будет время поднять взгляд: сегодня «Бессознательное» играют две новые песни, так что будет жарко.

– Вряд ли я найду свободное место, – я оглянулся на столики и тесный танцпол, – но это и хорошо, много людей пришло.

– В «Паучьем подвале» место всегда найдётся. Для тех, кому оно нужно, – серьёзно ответила Сирин.

Я кивнул, но в душе усмехнулся. Милый девиз для кафе-бара, но он больше подходит какому-нибудь братству или ордену в фэнтези. Хотя это неплохо, когда владельцы так горят своим делом. Что забавно, место и правда нашлось: столик на одного сбоку от сцены, совсем близко. Встань, сделай пару шагов, протяни руку – и сможешь дать пять Радуге. Если, конечно, впереди не вклинится несколько подпрыгивающих тел.

Мне было трудно понять, что заставляет людей выходить на тесное пространство перед сценой, толкаться локтями и скакать. Раньше я ни разу не был в таком заведении. Должно быть, просто алкоголь в их крови требует движения.

«Дорогая, потанцуем?» – «Отстань, убери руки, я иду спать!» – «Алкоголь в крови требует движения». – «Вот и двигай отсюда подальше! Ты отвратителен… Отпусти, отпусти, поставь меня! Ты пугаешь сына!»

Я потряс головой, прогоняя отвратительные воспоминания. Только сейчас я почувствовал, как здесь воняет перегаром и потом, – и почему мой нос не уловил этого раньше? Знакомая вонь: она звучит как хриплый, слишком громкий голос, она сальная и колючая, как щетина. Я осознал, что хочу уйти. Немедленно. Каре скажу, что вспомнил о делах, что резко заболел, да что угодно.

За секунду до того, как я решился встать и пойти за курткой, «Депрессивное бессознательное» вынырнули из неприметной боковой двери на сцену. Свет резко стёкся в одно яркое пятно, погрузив углы зала в темноту (по крайней мере, непривычным к полумраку глазам было ничего не разглядеть).

Серый, в своей строгой чёрной рубашке и состоявших из кастомных дыр джинсах, резко шагнул на самый край сцены. Его галстук при этом мотнулся флагом, языком пламени, красной тряпкой тореадора. Он ударил по струнам, и звук прошил меня до костного мозга. Оказывается, я сидел совсем рядом с одной из двух больших колонок, поэтому казалось, что от музыки вибрирует каждая клетка в организме.

Мне тут же стало наплевать и на запах, и на духоту, и на назойливые голоса, и на тела в некомфортной близости от меня.

Ударили барабанные палочки: «Раз. Два. Раз-два-три-четыре». Я перевёл вгляд на Кару… И пропал.

Хотя она не сменила одежду и даже не накрасилась на выступление, внутреннее преображение сделало её едва узнаваемой. Кара светилась изнутри, хотя выражение лица можно было назвать яростным. Руки летали без устали, и растрёпанная голова с чёрно-алыми волосами моталась в такт музыке. Из-за алых прядей по обе стороны от лица казалось, что оно освещено жарким костром. Или даже что костёр пылает внутри Кары и вырывается через музыку. Я почти видел в сосредоточенных серых глазах отблески пламени.

«Сожги меня», – пронеслась в голове непрошеная мысль.

Мир вне освещённого пятна перестал существовать. Теперь была только яростная электрогитара Курта, которой вторила электрогитара Радуги – выше и чище. Бас Грифона делал музыку глубже, заставлял нервы вибрировать, как от подземных толчков. Звук бас-гитары я воспринимал скорее всем телом, чем ушами. Вокал Курта – не низкий, но и не слишком высокий, с лёгким расщеплением, собирал песню воедино и отправлял моё сознание в неведомые дали, в космос. Но при этом сохранялось ощущение, что поют именно про меня, про мою жизнь. Что если бы я был талантлив, то сам бы сочинил эту песню. Правда, слов я почти не разбирал из-за шума, который поднялся в зале.

Ударные Кары служили скелетом песни, задавали форму, гнали вперёд. Они были её пульсом и дыханием. И мне хотелось жить вместе с ней, бежать, как за огромным космическим существом – к свободе, к счастью… Или к безумию?

Я и сам не заметил, как встал и оказался прямо перед сценой среди танцующих людей. Как поймал их ритм. В первых рядах явно собрались приятели участников «Бессознательного», можно сказать, их первые фанаты, поэтому они знали все слова. Я никогда не умел ни танцевать, ни петь и поверить бы не смог, что буду добровольно делать это в общественном месте. Но тело, похоже, решило за меня. Один раз послушав припев, в следующий раз я уже выкрикивал его наравне со всеми. Хитрый мозг, оказывается, ещё не разучился быстро запоминать информацию, просто ждал особого случая.

Время теперь измерялось только песнями. Через семь-восемь песен мне стало слишком жарко. Я снял толстовку, протолкнулся обратно к своему столику и оставил её на спинке стула. Теперь мой запах, очевидно, не лучше, чем у остальных, но он больше не кажется неприятным. Как и случайные прикосновения незнакомцев и незнакомок. Наоборот, когда мы толкались плечами, когда чьи-то длинные цветные волосы хлестнули меня по лицу, когда я помог споткнувшейся девушке подняться, почувствовав жар и мягкость её тела, меня охватила эйфория. Нервная система была взвинчена до предела, так что хотелось подпевать до хрипоты и прыгать, прыгать, прыгать, как будто иначе взорвёшься.

Я даже не испугался, когда кто-то огромный и тяжёлый сбил меня с ног. Не почувствовал боли. К тому же несколько пар рук почти сразу подняли меня на ноги. Подняв взгляд, я на секунду встретился глазами с Карой, и мурашки побежали по спине под намокшей футболкой, по рукам, ушам и затылку. Продлился наш зрительный контакт недолго: «Депрессивное бессознательное» не терпело больших перерывов между треками.

Они сыграли все песни, которые сочинили – их пока было двенадцать, – и пару каверов. Потом ещё две песни на бис. За этот вечер я совершил движений больше, чем на всех парах по физкультуре за последний год, но ни капли не устал. Только дыхание сбилось, но у меня было время восстановить его во время медленной песни, пока я топтался в обнимку с незнакомой девушкой, которая – о чудо – сама ко мне подошла. По окончании песни она снова растворилась в толпе, а я подумал, удастся ли так же потанцевать с Карой, когда в следующий раз будет выступать другая группа. В том, что я приду в «Паучий подвал» снова, сомнений не возникало.

Когда выступление кончилось, четвёрка сошла со сцены в зал и вскоре смешалась с посетителями. Перед этим Серый сказал несколько слов: поблагодарил слушателей, ещё раз представил участников группы и призвал подписываться на «Депрессивное бессознательное» в социальных сетях. Рин на минуту вышла из-за стойки и напомнила о коробке для донатов, декорированной под увитый паутиной почтовый ящик. Я видел, как несколько человек положили туда деньги, но не смог присоединиться – карманные кончились ещё на прошлой неделе.

В ушах всё ещё стучало, но постепенно я выходил из транса. В голове и в мышцах чувствовалось приятное опустошение. Я заозирался, ища глазами Кару, но первым увидел Курта: его всклокоченная серебристая голова возвышалась над окружающими. Четвёрка уже облюбовала себе столик. Поскольку его никто не занял, я предположил, что они всегда там сидят и большинство посетителей об этом знает. Преодолев робость, я подошёл к ним. За столиком «Депрессивного бессознательного» как раз остался свободный краешек дивана: прямо рядом с Карой. Сбоку от меня, повернув стул спинкой вперёд и лихо оседлав его, сидел Грифон.

Как только сел между ними, я сразу ощутил жар тел, услышал дыхание, не успевшее успокоиться. Кара и Радуга перекидывались шутливыми фразами, и их голоса были необычно высокими и звенящими. Персиковые волосы Радуги слиплись от пота и походили теперь скорее на влажную сахарную вату, чем на закатное облачко, а у Кары на голове получилось гнездо пьяной вороны. Но мне всё равно было сложно оторвать взгляд от прилипших к лицу алых прядей, раскрасневшихся щёк, лихорадочно блестящих глаз.

– Грифон, тебе хватит отвёртки. Отвертел себе уже всё что можно. Делись!

Кара протянула руку через меня, ловко выхватила у Грифона высокий запотевший стакан и поднесла к губам под его громкое возмущённое «Э-э-эй!». Она выпила коктейль длинными, жадными глотками, словно это был просто апельсиновый сок. Только сейчас я заметил, как сильно дрожат её руки. Пока Кара деловито суетилась перед выступлением, я и не догадывался, как она волнуется, но теперь пережитое эмоциональное напряжение дало о себе знать. Сделав пару медленных вдохов, она откинулась на спинку дивана и немного стекла вниз, словно все кости в теле размягчились. Я хотел сказать ей про музыкальные дали, про бегущее космическое существо и тысячу тугих пружин, обнаружившихся в моём теле, и уже открыл рот, но смог выдать только:

– Ты была… крута.

– Спасибо, – Кара произнесла это почти шёпотом, но я понял, что сказал именно то, что нужно, – тебе самому-то полегчало?

Я прислушался к своим ощущениям. За время концерта я даже успел забыть, от чего мне должно было полегчать. А это многого стоит.

– Определённо.

– Можешь ещё рассказать Ловцу, что тебя так доконало. А в следующий раз что-нибудь принести и оставить в нитях.

– Зачем? Ты прямо серьёзно к этому относишься?

– Я… – Кара на секунду задумалась. – Это местный прикол. Локальный мем, арт-терапия или традиция – называй как хочешь. Если чувствуешь, что это не твоё, то не стоит и пытаться.

А ведь она смотрит, запрокинув лицо, прямо на Ловец – понял я. Высматривает то, что сама там оставила? Или просто ищет ответ на что-то в переплетении нитей?

– И как ему рассказать, словами, что ли? Пробурчать себе под нос или послать телепатически? – усмехнулся я, тоже поднимая голову.

Прямо надо мной, прошитая шнурком, покачивалась карточка из какой-то настольной игры. На карточке был нарисован большой белый знак вопроса. Забавное совпадение. Может, Кара специально подгадала?

«Ну, что тебе рассказать, чудо? – подумал я и тут же ощутил на вспотевшей голове дуновение сквозняка. Карточка медленно повернулась, и на обратной стороне показался рисунок: асимметричное чёрное пятно на белом фоне. Клякса состояла как бы из двух вытянутых частей, расположенных под углом друг к другу и соединённых тонким мостиком. Похоже, как будто одна человеческая фигура держит на руках вторую, поменьше. И из-за того, что вращалась карточка, они тоже кружились в пьяном тошнотворном ритме. Кружились, и кружились, и кружились…

«…Потанцуем?» – «Поставь меня, поставь, дышать трудно!» – «Алкоголь в крови требует движения». – «Вот и двигай отсюда подальше! Ты пугаешь…»

Домашний халат развевается, как флаг, топот крупного мужчины похож на глухие барабанные удары. Столкновение ноги с цветочным горшком: цветок падает на пол, с хрустом ломая стебель, а тапочка улетает в раковину. Раздаётся плеск. Но почему-то это несмешно.

Вращение останавливается, мама рывком отстраняется и отбегает в угол кухни. Она прошлась по земле из горшка, поэтому оставляет грязные следы.

«Совсем с ума сошёл. Что ещё сломаешь?» – «Что захочу. Может, эту хрень? Она всегда меня бесила».

Неуклюжим, глупым, злым движением он опрокидывает на пол заварочный чайник в виде домика. Звон. Ароматическую свечку. Звон. С силой дёргает за штору. Треск.

Я хочу уйти, очень хочу. Но не могу пошевелиться.

«Ещё что-нибудь?» – Спокойствие в её голосе горькое, как самый опасный в мире яд.

«Может, твоё сучье лицо?!»

Гранёный стакан летит мимо её головы, мимо моей головы… К моей он был гораздо ближе. Позади взрывается об стену. Именно взрывается, разнося в клочья мой мир. Кто хранит в стаканах водородные бомбы?

Я наконец-то бочком прокрадываюсь к двери, разворачиваюсь и бегу, не чуя ног. Останавливаюсь только в своей комнате, задвинув щеколду двери и забравшись с ногами на кровать, и тут замечаю, что за мной тянется дорожка кровавых следов.

Почему-то первой моей мыслью было, что кровь оставило нечто, бежавшее за мной. Оно успело проскользнуть в дверь и теперь сидит вместе со мной в постели. Онемение всего тела сменилось крупной дрожью. И только тут я обратил внимание на жгучую боль в стопе. В глубоком порезе торчал продолговатый осколок стекла. К счастью, он вошёл вдоль, иначе представить страшно, как глубоко мог воткнуться.

Мысли метались в лихорадочном тумане. Задержав дыхание, я медленно вытянул осколок и долго рассматривал рану, боясь, что внутри могли остаться его части. Кровь заливала простыню, и перед глазами, от периферии к центру поля зрения, пополз белый шум. Каким-то образом я догадался сорвать с подушки наволочку и перевязать стопу так туго, как только мог. После чего в изнеможении лёг, чувствуя, как тёплое кровавое пятно переходит с простыни на футболку и липнет к спине, слыша два кричащих друг на друга голоса, словно из другого измерения.

Карточка повернулась. Двойное пятно похоже на бутылку, из которой в стакан переливается струйка жидкости. Ну да, всё началось не в тот самый вечер восемь лет назад, а гораздо раньше. И постепенно усугублялось.

Карточка повернулась. Это снова два человечка. Может быть, они лежат в постели? Что их соединяет?

Карточка повернулась. Это я и моя тень. Длинная-длинная чёрная тень, отбрасываемая фонарём. Кругом ночь, я иду по знакомому парку в наушниках. Не хочу возвращаться домой.

Карточка повернулась. И снова. Между пятнами, словно издеваясь, мелькал знак вопроса. Хватит спрашивать, пожалуйста, хватит. Потому что я не могу не показывать, но и показывать тошно. Я как кошка, которая пытается выблевать комок шерсти. Или, скорее, целый клубок пряжи.

Зачем она вам, эта гадость, товарищ Ловец, неужто в себя вплести? Зачем вы хотите, чтобы я вывернулся наизнанку? Или я сам этого хочу?

Нет. Не хочу. Не тяните!

Не тяните.

Нити, нити, нити, нити…

– Эй, эй, Палочник! Приём! Земля вызывает Палочника!

Кто-то легонько хлопал меня ладонью по щекам.

– Что ты вошкаешься?! Вот так надо!

Хлёсткая пощёчина и правда привела меня в чувство. Правда, пока непонятно, в какое.

– На, выпей. – Лицо Серого склонилось надо мной.

Серебристые волосы торчали дерзкими иглами. Это ж надо таким смазливым родиться. Девчонки, наверно, сами в гарем записываются…

– Оно алкогольное? Не буду, – ответил я, с трудом ворочая языком.

– Считай, что это анестезия. – Лицо Серого сменилось лицом Кары.

Я глупо улыбнулся, и между приоткрытыми губами таки влили несколько глотков горького напитка. Он будто не хотел попадать в желудок и цеплялся за глотку когтями. Чтобы как следует откашляться, пришлось сесть ровно. Голова наконец начала проясняться.

Сфокусировав взгляд, я увидел, что над столом прямо передо мной свешивается тонкая бечёвка. Посмотреть наверх я не рискнул, поэтому просто подумал, обращаясь к верёвочке: «Осколок ещё у меня. Я сохранил его в качестве напоминания. Мысль уловил, так что в следующий раз принесу его тебе. Если обещаешь больше так не делать!»

Глава 4

«Вербное потрясение»

Я сидел перед открытым «Вордом» и пялился в пустой лист. Реферат нужно закончить к понедельнику, а я ещё даже не начал. Впрочем, есть ещё завтрашний день. Так что дайте мне хоть какой-нибудь повод, и я буду прокрастинировать. Хоть самый ничтожный. Любой.

Квакнуло новое уведомление.

«Го сегодня в “Паучий”? ВП играют. Вход бесплатный», – это Кара.

За эту неделю я разговаривал больше, чем за последние полгода суммарно. Мы садились вместе на лекциях, пару раз сходили гулять – погода как раз налаживалась, – посидели на фуд-корте, где я проел последние карманные. Ещё и проблемы со сном ушли (жаль, что ненадолго). Если бы у меня спросили, я бы сказал, что о большем и мечтать нельзя, но в глубине души снова хотел посетить «Паучий подвал». А один, без приглашения Кары, зайти бы туда не решился. Возможно, я бы даже не смог его найти. И дело даже не в топографическом кретинизме, просто я ещё не стал для него своим человеком.

«Пойдём, – написал я, не раздумывая, – во сколько?»

«Начало в 11, но можно прийти пораньше».

Это немного остудило мой пыл. Мама считает, что одиннадцать вечера – как раз подходящее время для меня, чтобы быть дома. А если я припрусь среди ночи, ещё и напитавшись алкогольными ароматами от моих новых друзей… Хотя сама она не ночевала дома уже двое суток – мне будет что предъявить.

Наверняка нашла очередного хахаля. Значит, квартира вот-вот заполнится громким басом, мужскими рубашками размера ХL, косматой бородой с застрявшими крошками и стонами по ночам. А через пару недель, от силы месяцев, всё закончится скандалом. На это время я был бы не прочь хоть насовсем поселиться в «Паучьем подвале». Только вряд ли Сирин и Ундине понравится эта идея. «А как бы к ней отнёсся Ловец?» – всплыл в голове неожиданный вопрос.

С Ловцом мне ещё предстоит наладить отношения. Если, конечно, наше краткое общение не было просто результатом эмоционального напряжения от концерта. Я достал из нижнего ящика прикроватной тумбочки маленький неаккуратный свёрток. Кроме него, в ящике ничего не хранилось, словно я подсознательно не хотел «заражать» им другие свои вещи. Похоже на инкапсулированную занозу или паразита: организм хотел бы от неё избавиться, но не может, поэтому старается хотя бы оградить от себя. Так же поступал мой мозг с воспоминаниями, которые оставил этот осколок и всё с ним связанное.

Но это был мой выбор – не выбрасывать его. Я доставал его и несильно, но ощутимо сжимал в кулаке каждый раз, когда из телефонной трубки доносился знакомый голос: «Сын, ну ты же понимаешь… Ну таким уж человеком я был, зато теперь-то… Хоть ты-то не игнорируй меня, у тебя ж, в отличие от неё, мозги и сердце на месте…» Даже если я скормлю стекляшку Ловцу, в этом плане ничего не изменится. Зато в тумбочке освободится полка.

Кара предложила встретиться в пол-одиннадцатого, и мне нужно было как-то убить время до выхода. Я лихо накопировал информации для реферата, уйдя с головой в работу, иногда всё же косясь на перемотанный скотчем свёрток, ожидавший своего часа.

Когда я написал слово «Введение» и процесс снова застопорился, с работы вернулась мама. Она не стала переодеваться в домашнее, зато начала суетиться и заказала доставку еды. Плохой знак, очень плохой. Ну почему именно сегодня, зачем обязательно портить настроение перед концертом?

– Сегодня я тебя кое с кем познакомлю! – сообщила мама с наигранной радостью, примеряя новые серьги перед зеркалом в коридоре.

– Две недели, – бросил я.

– Чего две недели?

Прямо вижу, как она поджала губы.

– Исходя из моих расчётов, каждый новый кавалер задерживается на срок на двадцать процентов меньше, поэтому отношения с этим продлятся что-то типа… Пятнадцать дней.

– Только попробуй при нём ляпнуть что-то подобное!

– Не переживай, я всё равно скоро уйду гулять.

– На ночь глядя?! – С каждой репликой она всё повышала голос, как и я, хотя на таком расстоянии мы и так друг друга прекрасно слышали.

– Мне вроде уже не двенадцать.

– А ведёшь себя именно так.

– Кто бы говорил!

– Куда собрался-то?

– В бордель. Со своими друзьями-алкашами.

Секундная пауза. Переборщил? Ну нет, она тоже за словом в карман не полезет.

– С друзьями, говоришь? Как будто я поверю, что у тебя есть друзья!

– Это говорит человек, у которого из социальных связей только случайные потра…

Меня перебил звонок в дверь.

– Заткнись!

Я, в общем-то, и так не собирался продолжать.

– Приве-етик. О-о, это мне?! – Это она обращалась уже к пришедшему. Голос изменился, как будто секунду назад я разговаривал с другой женщиной.

Я знаю эту пьесу наизусть: сейчас будет «О-о-о, как мило! Мои любимые!» на очередной букет, который через пару дней отправится в мусорку. А может, серьги, бусы или брошку, которые через месяц отнесут в ломбард. А потом раздадутся низкий голос и слоновий топот.

По продолжительной паузе я понял, что что-то пошло не так. Через секунду мама появилась в дверях моей комнаты с растерянным видом и маленьким цветочным горшком в руке.

– Я пока на твой подоконник поставлю? На кухне у меня хорошего места уже нет, а ему нужен тщательный уход, да и свет должен падать с той же стороны, придётся всё переставлять, но как же он догадался… – взволнованно бормотала она.

– Что за зверь? – Я скептически покосился на торчащие из горшка стебельки и листики.

– Орхидея зигопеталум макулатум! – торжественно возвестила она.

– Но-но, сейчас кого-нибудь вызовешь из преисподней. Выглядит не так впечатляюще, как звучит.

– Ну разумеется, сейчас он не цветёт! Кто же будет пересаживать орхидею во время цветения!

Пока мама устраивала на подоконнике своего зигопеталума, я тихонько встал и вышел в коридор. Даже интересно посмотреть на такого же замороченного человека. К тому же я до сих пор не услышал характерного топота и баса. Да и всё равно скоро выходить на встречу в «Подвал».

В коридоре среди обуви скромно притулились незнакомые кроссовки. Не огромные сапоги, не пафосные ботинки? Странно. Кажется, размер у них даже меньше моего. Я осторожно заглянул на кухню.

– Привет, много о тебе слышал. Меня зовут…

Я не запомнил его имени. Очевидно, я всё неправильно понял, потому что на кухне сидел молодой человек, возможно, мой ровесник, на полголовы ниже мамы. В толстовке и ярких жёлтых носках с кружками пива. Почему-то больше всего мой взгляд приковали именно носки.

– Вы, должно быть, мамин новый ученик? – высказал я очевидное предположение. Мама преподавала в университете и иногда оказывала услуги репетитора нерадивым студентам.

– Нет, мы познакомились в приложении для знакомств, я увидела в графе «хобби» разведение комнатных растений и… – быстро заговорила мама, словно оправдываясь.

Я медленно обернулся и посмотрел на неё – она как раз заходила в кухню. Потом снова уставился на этого студента-скейтера из «Тиндера».

– Это… Розыгрыш? – наконец выдавил я.

– Вот только не начинай… – Знакомые интонации, первые звоночки истерики.

– Да господи, делайте что хотите, мне-то какое дело! Выращивайте свои орхидеи, гоните самогон на балконе, в следующий раз можешь привести первокурсника, чтоб было ещё веселее! Каждый дрочит, как хочет.

Студиозус зигопеталум не растерялся, даже не изменился в лице и явно хотел что-то ответить на мою тираду, но я уже вылетел в коридор. И правда, какое моё дело! Спасибо хоть, что не одногруппник! Как же эталонно у всех в этом доме едет крыша! Зато будет что рассказать Ловцу в следующий раз да ещё и привязать какой-нибудь сраный орхидейный листик. Я натянул кроссовки, набросил пуховик на плечи, сунув в карман свёрток с осколком, и захлопнул за собой входную дверь.

Мне расхотелось идти в «Подвал», видеть Кару и остальных, слушать «Вербное потрясение». На всякий случай я написал, что опоздаю, и около часа выгуливал свой гнев по району, разбрызгивая весеннюю жижу. Когда гнев превратился в глухое раздражение, я немного покачал его на качелях, вливая музыку себе в уши, как анестетик через капельницу.

Примерно без четверти одиннадцать я снова стал похож на человека. На пути попалась потрёпанная верба, уже выпустившая пушистые лапки. Несколько минут я тупо разглядывал их, затем осторожно пощупал и задумался, не отломать ли веточку на память. Вместо этого развернулся и пошёл в сторону автобусной остановки – от дома до «Паучьего подвала» путь всё-таки неблизкий.

За окнами автобуса пронёсся корпус института, а затем поле зрения заполнили дымящие трубы Завода. В городе вообще мало мест, откуда их не видно. Есть у него, конечно, и официальное название, какая-то перенасыщенная согласными аббревиатура, но мы называем его просто «Завод». Перепутать всё равно не с чем. Он снабжает каждого пятого жителя города работой и каждого первого – дымом для дыхания вместо воздуха. Что ж, за всё приходится платить.

За очередным поворотом Завод скрылся, оставив в напоминание о себе облако над крышами, выделявшееся своей чернотой даже среди сумрачных туч. Я вышел из полупустого автобуса и оказался в полном одиночестве. Как ни странно, мне удалось отыскать вход в бар среди путаницы улочек. Каждый раз, когда казалось, что я заблудился, из полумрака выныривала смутно знакомая вывеска или характерный кривой поворот. Пожалуй, это хороший знак.

Выступление уже началось. Я даже не успел спуститься по лестнице, а взгляд уже приковала Верба, метавшаяся по маленькой сцене. В своём экстравагантном одеянии она была похожа на цыганку, пиратку или ведьму. Её сильный, яростный голос пах дурманящими колдовскими травами и ромом.

За барабанами возвышался Слэм, грозный, как горный тролль. Парень с разноцветными дредами походил на экзотическую птицу, которой гитара служила голосом (играть он был мастер, и звуки тоже выходили экзотические). Миниатюрный кудрявый паренёк играл на скрипке, но не как пай-мальчик, а как маленький демонёнок, которому некуда девать бешеную энергию.

Я споткнулся и чуть не упал с последних ступенек лестницы. Этого никто не заметил, потому что посетители либо неотрывно смотрели на сцену со своих мест, либо прыгали на пятачке перед ней. Сложно сказать, было ли в этот вечер больше или меньше людей, чем на «Депрессивном бессознательном», но на недостаток внимания ребята не могли пожаловаться. В прошлую пятницу Кара сказала, что я принёс им удачу – такой аншлаг и количество донатов у них впервые. Может, и «Потрясение» нашло себе человека-талисмана.

Невольно двигаясь в такт музыке, чтобы удобнее было пробираться сквозь толпу, я дошёл до столика с диваном, где развалилась четвёрка из «Депрессивного бессознательного». Уж не знаю, насколько они на тот момент были депрессивны, но к бессознательности шли уверенно: на столе столпились пустые шоты, бокалы и пивные кружки. Группа друзей представляла собой очень живописную композицию: Грифон как раз помещался на самой продавленной части дивана так, чтобы перекинуть ноги через подлокотник, а голову положить на колени Каре. Глаза его были закрыты, он едва ли не мурлыкал – действительно, как тощий уличный кот. Кара была как раз такого роста, чтобы приклонить голову на плечо Серого и заглядывать снизу вверх ему в лицо. А её кисть прекрасно умещалась в руку Серого и переплеталась с ней пальцами. Кара улыбалась почти блаженно. Серый, он же Курт, рассказывал какую-то длинную и, судя по всему, очень смешную байку из жизни, потому что Радуга, которую он фамильярно обхватил за талию, то и дело заливалась мелодичным смехом. От смеха у неё на глазах выступили слёзы, и она вытирала их тыльной стороной ладони, размазывая модные белые стрелки.

Я понаблюдал пару минут за этим коллективным существом из четырёх составляющих. Неделю назад, на сцене, я уже видел их такими, но тогда был восхищён, а сейчас вдруг испытал совсем не белую зависть. Я знал, как звучит их дружба. Но даже моя синестезия не могла подсказать, как она ощущается, потому что сам я никогда не испытывал ничего подобного. Хотел уже пойти попрыгать на танцпол, чтобы не быть пятым колесом, но тут Радуга потянулась за своим бокалом и заметила меня.

– О-о, какие люди! – Улыбка Радуги стала ещё шире, и на мягких щёчках заметнее обозначились ямочки. – Иди, садись.

Сесть с её стороны явно лучше, чем со стороны Грифона, где он загадил весь подлокотник своими промокшими драными кроссовками, так что я принял приглашение. Кара по-прежнему не замечала меня, увлечённая историей Курта. Сощурив серые глаза и чуть прикрыв рот рукой, она наконец засмеялась, да так, что затряслись плечи, и вибрация ощущалась через спинку дивана.

Это был первый раз, когда я услышал смех Кары. Интересно, на что я вообще надеялся всю эту неделю после того, как в пятницу впервые увидел её вместе с Куртом. То, как она побежала встречать его к лестнице «Подвала», то, как они чувствовали друг друга на сцене, «Я этого раздолбая с детства знаю»… А со мной её связывает пара прогулок, пара разговоров о сериалах и музыкальном вкусе, один поход на фуд-корт и отчаянные взгляды на лекциях. Просто однокурсник, которого из жалости притащили в любимый бар… а он даже не пьёт.

– Расскажешь о себе? – спросила Радуга и посмотрела на меня сквозь бокал, ожидая ответа.

– Ну, мы с Карой однокурсники, но у нас немного разные направления. На некоторых лекциях пересекаемся. Я люблю рок… Аниме… Гулять. Раньше пытался заниматься рисованием. Немного. Но бросил.

Вопрос застал меня врасплох, да и немного смущала рука Курта, которая бесцеремонно мяла Радугу почти за грудь. Хотя с её небольшим ростом и четвёртым-пятым размером всё её туловище было либо грудь, либо почти грудь. Ещё она была заметно пьяна, как и вся компания, а мне не нравилось разговаривать с пьяными людьми.

– А ты чем занимаешься помимо группы? Учишься где-то или работаешь?

– Ну, я поступала в универ на физмат. Вот этот, который МФМ… МГИ… – аббревиатуры в таком состоянии явно давались ей с трудом, – ну ты понял, короче. Комплекс отличницы, мамина радость. Выгорела и отчислилась к чертям на первой же сессии. Сейчас на заочке в дизайнерском колледже, помаленьку даже принимаю заказики по графическому дизайну. Но вообще я веб-камщица.

– Ч-чего? – Я думал, что ослышался.

– Это когда ты наряжаешься, запускаешь стрим и… – Она начала объяснять как ни в чём не бывало, сохраняя вид невинного персикового облачка с ямочками на щеках.

– Я знаю, что такое веб-кам, – поспешно перебил я. Наверно, слишком громко. Повисла неловкая пауза. – И как… Нравится?

– Конечно! Я же приношу людям столько радости! – Похоже, Радуга говорила искренне. – К тому же могу оплачивать квартиру – мы с подругой снимаем – и репетиционную базу для группы. Остальные ребята тоже скидываются. Кроме Грифона, конечно… Но у них возможностей поменьше.

– Серый и Кара тоже где-то работают? – Я перевёл разговор на них, чтобы подобраться к тому, что не давало мне покоя.

– Курт учится на звукорежиссёра, параллельно бегает курьером. Иногда устаёт ужасно, хотя и не показывает. Кара раньше подрабатывала лаборантом в вашем же вузе, я думала, ты знаешь. Но быстро выгорела, теперь признаёт только игру в переходах. Но тут раз на раз не приходится, сам понимаешь. Да и с гитарой она пока на «вы», если честно.

– На личную жизнь не так уж много времени остаётся? – предположил я.

– О-о, эти двое время найдут. А я тем более.

– Они… Встречаются?

Радуга рассмеялась. Я пока не понял, над чем именно.

– Кара и Курт не встречаются, они всю жизнь вместе.

– Ну я… Так и понял.

– А чего ты сегодня опять грустный? Может, возьмёшь что-нибудь попить?

– Во-первых, я не пью алкоголь, во‑вторых, карманные потратил и новых не предвидится. Тоже не работаю сейчас: с последней подработки выперли три недели назад, даже не заплатив. А так я не грустный, скорее, зол. Но не думаю, что стоит вас этим грузить.

– Можешь продегустировать у меня, – Радуга пододвинула ко мне пивной бокал со сладко пахнущим золотистым напитком, – а потом иди попрыгай, выпусти пар.

– Ну разве что продегустировать. А что это?

– Медовуха.

Я отхлебнул из бокала Радуги. Напиток мне в принципе понравился, но никакого эффекта не ощущалось. Внимательно прислушавшись к голосу своего организма, я понял лишь, что мне нужно в туалет. Встал из-за столика, поискал глазами туалет и кое-как добрался до него. На двери были нарисованы два паучка: маленький синий и большой розовый. Если бы не надпись WC, я бы не догадался, что они так обозначили мужчину и женщину. К тому же сбоку полз третий паучок, зелёный и продолговатый. Также дверь была оклеена постерами рок-групп и прямо по ним исписана маркерами. Прелестно!

Открыв дверь, я попал в каморку, облицованную фиолетовой плиткой, с раковиной и сушилкой для рук. А за коротким коридорчиком и поворотом вправо, должно быть, прятались кабинки. Я зашёл за угол. Коридорчик делал второй поворот вправо. Что ж, зато даже длинная очередь не будет выходить в основной зал. Ещё один правый поворот привёл меня в каморку с раковиной и сушилкой для рук.

Несколько секунд я растерянно стоял посреди комнатки и озирался. В ней было всего два прохода: в туалет и на выход. Не мог же я развернуться незаметно для себя и вернуться сюда? Или мог? Но с чего бы мозг выдал такую ошибку после всего одного глотка медовухи? Выругавшись про себя, я снова попытался дойти до кабинок, но на этот раз меня ждали три поворота влево, за ними – дверь, а за дверью – основной зал бара.

– Да вы гоните… – сказал я себе под нос и опять стал штурмовать туалет.

Три поворота – комната с раковиной. Три поворота – комната с раковиной. Три поворота – четвёртый. Пятый. И все в одну и ту же сторону. Я ускорил шаг. Шестой, седьмой…

У меня появилась безумная мысль кое-что проверить. Я достал из кармана завалявшийся фантик, бросил на пол и стал от него уходить. Фиолетовый коридор вскоре вывел меня к тому же месту. Приглядевшись к истоптанному полу, я обнаружил несколько рядов собственных следов, и все в одну сторону. Я хожу по кругу. Но вот вопрос – по кругу где? Вот тут началась паника. Я перешёл на бег, ещё раз десять повернул, пару раз увидел проклятый фантик, чуть не врезался в дверь и пулей вылетел в основной зал.

В дверях я чуть не столкнулся с Ундиной.

– Палочник, что там такое? На тебе лица нет.

Я не смог бы объяснить Уне, что там такое, так как и сам абсолютно ничего не понимал. С трудом поборол желание взять её за руку и потащить за собой, как детсадовец воспитательицу, чтобы она увидела аномалию своими глазами. Мы зашли в туалет. Уна задумчиво покачала головой, подняла и выкинула в мусорку фантик и зашла в одну из двух кабинок. Я зашёл во вторую, очень надеясь, что толчок не окажется кроличьей норой или звёздными вратами.

За столиком «Депрессивного бессознательного» никто, кажется, не заметил моего долгого отсутствия и встревоженного вида. Я подсел со стороны Радуги и уставился на свои руки. Грифон украдкой достал вейп и выпустил небольшое облачко пара. Кара, не глядя, ловко выхватила электронную сигарету у него из рук. Он расслабленно потянулся за ней, издав характерный ноющий звук.

– Сейчас Рин увидит, в жопу тебе засунет твою дуделку. – Кара отдала вейп Серому, и тот держал его в вытянутой руке, чтобы Грифон точно не дотянулся. – Ну нельзя курить в баре, тем более в «ПП», или хочешь, как в тот раз?

– Да почему, что бы я ни делал, ты всегда напоминаешь про какой-нибудь «тот раз»?! – заныл Грифон.

– А кто виноват, что ты на своих ошибках не учишься и постоянно наступаешь на одни и те же грабли?

– Обижаешь. Я и на новые регулярно наступаю.

Он попытался добраться до вейпа по руке Кары, но она положила ладонь ему на глаза, и пьяный Грифон окончательно потерял ориентацию в пространстве. Я поймал себя на том, что безумно хочу ощутить её руку у себя на лице. Я бы лизнул её. Или укусил.

– А ты что пьёшь? – спросил я у Кары.

– Хочешь, дам попробовать?

«Из твоих рук я бы и чашу с ядом принял», – подумал я, а вслух ответил:

– Давай.

Я продегустировал напиток Кары. Потом Курта. И Грифона. А потом снова Радуги. А затем что-то щекотнуло меня по уху, и, подняв голову, я увидел помятую купюру, свисавшую на одной из нитей Ловца.

– Это кто сделал? – спросил я, подозрительно оглядев компанию. – Споить меня хотите?

– А чем с тебя поживиться? – протянул Грифон. – Ты ж такой же нищий, как мы. А Ловец он такой, иногда и меня подкармливает, когда я совсем на мели. Ладно, пойду в слэм, зря, что ли, ребята стараются.

– Ты же на ногах не стоишь, – заметила Кара, – хочешь, чтобы…

– Да, чтобы как в тот раз, – усмехнулся он, выползая из-за столика.

Пока они в шутку пререкались, я отвязал деньги и на ту же верёвочку привязал свой осколок стекла. Я вплёл его тщательно, как муху в паутину, и сделал много крепких узлов: нехорошо будет, если такая острая штука на кого-нибудь упадёт. Надеюсь, предыдущие дарители колющих и режущих предметов были столь же осторожны. На купюру (так кстати свалившуюся мне на голову) я заказал пару шотов, которые посоветовала Кара. Правда, не был уверен, как поступить со сдачей. Принято ли здесь возвращать её Ловцу или оставлять в качестве чаевых?..

Радуга потрепала меня по голове, зачем-то обняла и пошла танцевать. Я хотел последовать за ней, чтобы не мешать Каре с Куртом, но Курт тоже пошёл танцевать. Провожаемый моим до-о-олгим тяжёлым взглядом. Я прикончил второй шот, не почувствовав вкуса, поднял голову, ставшую вдруг очень лёгкой, будто вот-вот улетит, как гелевый шарик, и стал наблюдать за Ловцом. Нити подрагивали в такт музыке, как волокна напряжённой мышцы, тонкие шланги и трубочки пульсировали, как если бы по ним бежала горячая бурная кровь. Думаю, если бы я коснулся проводков и проволок, то почувствовал бы ток нервных импульсов. Какой у него медленный пульс… Как у кита. Интересно, когда меня отпустит.

Сбоку стало очень мягко и тепло – это прижалась ко мне Кара. Голова с лохматым каре опустилась мне на плечо, она была тяжёлой и довольно горячей, почти такой же горячей, как её дыхание на моей шее. По сравнению с Ловцом мой пульс стал как у колибри.

– Ты ч-чего? – Голос будто не принадлежал мне, а губы пересохли.

– А ты чего на Серого волком смотришь? Ревнуешь?

– Ревную. – Я ни за что не произнёс бы этого вслух, если бы не алкоголь в моей крови. Всё-таки он действует, и это пугает.

– Ну и дурак.

– Знаю. Вы же всю жизнь вместе, так что у меня даже права такого нет.

– Ты чего городишь? – Кара запустила пальцы мне в волосы и принудительно повернула голову к себе.

Я почти никогда не смотрю людям в глаза, разве что сбоку, пока они меня не замечают, а то мне некомфортно. И давно заметил, что и Кара обычно не смотрит. Но сейчас я был навеселе, а она (будем называть вещи своими именами) – в сопли, поэтому мы пялились друг на друга, будто играли в гляделки. Наконец она улыбнулась и беззвучно рассмеялась. Я сдался первым в поединке взглядов.

– Радуга сказала, да? Умеет же завернуть. Конечно, мы всю жизнь вместе, он же мой троюродный брат!

Я пару раз судорожно вздохнул, как выброшенная на лёд рыба. Если не знать, ни за что не догадаешься. А если знать, то очевидно. Те же лукавые серые глаза, те же густые выразительные брови, острые скулы и упрямая челюсть. Пухлая нижняя губа, которую так и хочется поцеловать…

– …Хотя в детстве мы жили в разных городах, на общей даче проводили вместе каждое лето. В старших классах Серый основал группу – можно сказать, насильно всучил мне палочки, хотя я всё твердила, что у меня ничего не получится. – Кара изобразила в воздухе какую-то сложную барабанную сбивку, но получилось скорее неуклюжее отмахивание от воображаемой мухи.

– Но ты ведь его любишь? Это видно. – Ну куда делся барьер между мозгом и языком?! Почему я мгновенно озвучиваю всё, что приходит в голову?!

– Конечно, обожаю. Он классный парень. Но чтобы быть типичной парочкой, мы слишком близки. Он помнит, как я ела муравьёв и козявки, я помню, как он описался на детской площадке и весь день ждал, пока высохнет, потому что стыдился матери показаться. Я утешала его, когда он ревел белугой и разбил гитару после первой неудачи, как последняя истеричка, он держал мои волосы, когда я блевала от кишечного гриппа. Я его люблю, а он меня. Но влечения нет, если ты об этом. А ты об этом. Конечно, целоваться пробовали по фану, но нас это не впечатлило.

– А Грифон? – на всякий случай спросил я, хотя уже таял от облегчения и даже закинул руку Каре на плечо.

Кара фыркнула:

– Мы вчетвером что только не пробовали и в итоге пришли к самому ценному: мы группа. Мы друзья. Мы «Депрессивное бессознательное».

– Я раньше думал, что такое бывает только в американских подростковых сериалах.

– Я тоже. А потом Серый взял и воплотил это. Хотя Радугу нашла я, мы познакомились на аниме-фестивале и дружили по переписке. А он – Грифона. Просто притащил его в один дождливый осенний вечер и сказал: знакомьтесь, наш басист. Реально как уличного кота подобрал: пьяного, драного, промокшего…

– Думаю, басисты так и появляются, – рискнул пошутить я. Кара, как раз пытавшаяся отхлебнуть сидра в этот момент, хрюкнула.

– Такими и рождаются, ага. А теперь серьёзно, Палочник. Вот что мне объясни: почему я? Немного пустышечности, снаружи немного альтушечности – не слишком ли мало, чтобы залипать полкурса?

– На прошлом курсе тоже.

Зачем? Вот зачем сказал?! Может, она не услышала из-за музыки? Нет, услышала. Странное дело: хотя «Вербное потрясение» играли во всю громкость, музыка совсем не мешала нам разговаривать, будто столик находился в невидимом, полупроницаемом пузыре.

– Тем более. Вопрос тот же.

Пришлось собрать растекающиеся мысли в кучу, чтобы вспомнить самые яркие случаи.

– Помнишь, в прошлом году, когда только началась вся эта кутерьма с Заводом: работники бастовали, директор выбил разрешение на вырубку леса у озера?

– Конечно, помню. Оно тогда только начало превращаться в токсичное болото. Мы тем летом даже купались…

– В последний раз, видимо. Той осенью весь курс согнали в актовый зал, и мы думали, что будет какая-нибудь конференция. А они начали: «Ситуация сложная, и независимо от вашего мнения нужно поддерживать градообразующее предприятие, поэтому сейчас мы запишем видео и скажем слова», – и всё в этом духе. И ты просто встала и вышла. С вещами, без единого слова. Деканша ещё так задохнулась и лицо сделала, как будто ей дерьма под нос подсунули. И такая тишина настала…

– Там же потом ещё несколько человек вышло, – буркнула Кара, смущённо отмахнувшись.

– Да, но хрен бы они пошевелились, если бы не ты. А я даже так и не пошевелился, только хотел.

– То есть понравилось то, что я типа смелая? Типа панк? – Она делала особый акцент на слове «типа». – Спешу разочаровать: сразу оттуда я пошла в туалет и проблевалась от нервов. Я то ещё ссыкло. Разочарован?

– Наоборот.

Я хотел сказать, что самая большая смелость – преодоление страха, но не смог сформулировать не банально, поэтому привёл другой случай:

– Улитки и черви.

Кара вопросительно приподняла бровь, но я подозреваю, что она сразу поняла, о чём я.

– В мае, когда были дожди, их много выползло на территории вуза, много было и раздавленных. Живых ты пересаживала с асфальта на траву, подальше от дороги. Голыми руками.

– Не, ну это сверхъестественно, конечно, – произнесла она с сарказмом и осушила стакан кого-то из группы. Принялась с преувеличенным интересом рассматривать свои ногти.

– Кто-то поржал, кто-то «фукал», кто-то даже снял на видео. Но ты вообще не обращала внимания, – упрямо продолжал я, – ещё танец на лестнице. На летней сессии ты вышла с последнего экза, у тебя принимал завкафедрой, который всех валил. Ты получила «отлично», вышла с таким покерфейсом, воткнула наушники и пошла на боковую лестницу. Ну, где часто заперто и все курят. Я последовал за тобой, хотел заговорить, но у тебя же была музыка… И ты стала смешно танцевать, почти как Джокер, только неуклюже, и чуть не упала пару раз, но дотанцевала до первого этажа.

Я заметил, что она снова пристально смотрит на меня.

– Ещё когда у твоей одногруппницы была подруга, которая отпускала обидные шутки, и никто не встревал. Одногруппница делала вид, что тоже не против «посмеяться над собой». И только ты сказала той девушке: «Эй, да что за хрень ты вообще несёшь? На её месте я бы тебе врезала. Ни хрена ты ей не подруга. Отвали от неё». Или что-то вроде этого. Теперь вы вместе тусите между пар, и ты её вроде как… Защищаешь. А ещё ты иногда залипаешь вдаль, как будто ты не здесь. А когда жарко и ты в майке, на плечах и ключицах виднеются татуировки со всякими… Насекомышами. Хотелось бы рассмотреть их вблизи. Всех. А ещё я подглядывал в твою электронную книгу и телефон, когда ты включала музыку, так что знаю, что у нас похожий вкус.

Я наконец заткнулся, но лишь потому, что в лёгких закончился воздух.

– Ты тоже в дрова, да? – благодушно спросила Кара после долгой паузы.

– Похоже, что да.

– Похоже. Пойдём потанцуем.

Когда я встал, пол вдруг оказался о-о-очень далеко, и мне пришла мысль, что неудобно быть таким высоким. Особенно когда пол качается, как палуба корабля, и кругом углы, и люди, и углы людей. Всякие плечи, локти и затылки…

– У-у, Сириусу больше не наливать! – изрекла Кара загадочную фразу, крепко схватила меня за руку и уверенно потащила сквозь толпу к сцене. Правда, подозрительно заваливаясь вперёд. – Сейчас они устроят…

– Кто устроит? Что?

– Курт и Слэм. Устроят слэм, соответственно, – из её уст прозвучало как «соотэс-сна».

Кара была права: как только мы оказались на пятачке перед сценой, «Потрясение» грянуло особенно забойную песню, и вокруг нас образовалась группа яростно толкающихся людей. Слэм вытворял на своих барабанах нечто адское, а Курт, как шаман, заклинал толпу, закручивая её в водоворот. Поначалу я даже испугался. Но потом увидел, как лёгонькая Кара отлетает в сторону с радостным визгом, когда её толкает Серый или другие крупные ребята, а потом снова бросается в куча-малу, и расслабился. Наверняка утром найду на руках и рёбрах немало синяков, но пока что я даже не чувствовал боли.

В какой-то момент маленькое, но бурное человеческое море вынесло меня на отмель, в полумраке я увидел Рин и Уну. Они вышли из незаметной дверки с надписью «Только для персонала». Лицо Уны я не успел рассмотреть, а у Рин было странное выражение: блаженное, не от мира сего, как будто она долгое время была далеко-далеко и теперь плохо представляет, где находится. Может быть, они там что-то употребили? Прежде чем я успел это обдумать, снова оказался втянут в тёплую мешанину тел.

Музыка замедлилась, стала тише. Я снова оказался близко к Каре, прямо за ней. Её спина полностью прилегала к моему животу, голова – к шее, поэтому возникал большой соблазн положить подбородок ей на макушку. А руки – на плечи. Свободы движения мне почти не осталось, поэтому приходилось синхронизировать ритм с Карой, которая извивалась в такт песне. Её голова была запрокинута, и на губах застыла глупая улыбка. Смотрела Кара, к сожалению, не на меня, а на Ловец.

Я встретился взглядом с Вербой, царившей над сценой. Её длинные смуглые пальцы вцепились в микрофон так, будто пытались его раскрошить. Вопли с расщеплением сменились чётким хрипловатым речитативом. Теперь Верба была больше похожа не на пиратку, а на ведьму или даже индейскую шаманку, и в тёмных гротах её глаз снова сверкала зловещая древность. У меня возникло стойкое ощущение, что она обращается именно ко мне, причём вместе с её собственными эмоциями транслируется ещё чья-то властная, нечеловеческая воля:

…Где бы мы ни были, что бы ни делали,

Петлями тленное тело оплетено.

Пена на стенах, бесплотные тени, но

Крепок их плен, это демоны, демоны…

Я покачивался под её взглядом и голосом, как кролик перед удавом. Даже не смутился, когда всё-таки заключил Кару в объятия, вцепился пальцами в её плечи, почувствовав тонкие, как у птички, косточки. Моё тело требовало прикосновений. Моя душа требовала музыки.

Следуй за мной, не медли,

Вслушайся, не дыши.

Я уведу тебя в петли,

Петли моей души.

Неожиданно мелодично пропела Верба, и припев подхватило несколько десятков голосов. На втором припеве я тоже присоединился, а потом Кара начала утаскивать меня куда-то в сторону. В спину нам неслась гипнотическая кричалка:

– Ответов

Нет ли?

Меток

Нет ли?

Жизнь ли, смерть ли?!

Петли, петли, петли, петли…

Глава 5

Петли, петли

– Петли, петли, петли, – как зачарованный, прошептал я.

Из ниоткуда появился шатающийся Грифон, заплетающимся языком промямлил «подержи, пэжэ» и, слегка облив меня, всучил свой стакан. Затем опять слился с извивающимися, нереалистичными в разноцветном освещении тенями. Мы отделились от толпы и оказались перед дверью с вывеской V. I. P. За ней оказался ещё один маленький, пустой зал с низкими столиками и бесформенными креслами. По потолку продолжался Ловец, формируя густые сплетения в центре комнаты и спускаясь по подвесным светильникам. Я думал, что мы завалимся на одно из кресел, хотел этого, но Кара вела меня дальше, к двери «Только для персонала».

– Нам точно туда можно?

– Точно. Там лестница в подсобку, где часто выступающие группы хранят оборудование.

– И что мы там… будем делать?

– А что ты хочешь?

По спине побежали мурашки, и я смог выдавить из себя только что-то вроде «Ух-х-ф». Для храбрости отхлебнул из стакана Грифона, но там была настолько мерзкая бурда, что я инстинктивно выплюнул её обратно и поставил стакан на ближайший столик. Часть жижи выплеснулась на тёмную лакированную поверхность. Одинокий шнурок из Ловца, протянувшийся через всю столешницу, как корень, тут же начал её впитывать. Но Кара, что вот-вот растворится в полумраке лестницы, в тот момент интересовала меня куда больше, чем странности «Паучьего подвала».

Я поймал дверь «Для персонала» в последний момент, чтобы не хлопнула, и тоже стал осторожно спускаться в подсобку. Видимо, Кара нажимала на незаметные для меня выключатели, или датчики реагировали на движение, потому что тусклый свет преследовал нас и на лестнице, и в длинном коридоре за ней. Мы прошли мимо каморки, где действительно стояли усилители и висела на стенах парочка гитар, свернули раз, другой, и обстановка стала похожа на интерьер дешёвого отеля, а потом смутно напомнила квартиру, которую я видел в раннем детстве или в скучном отечественном сериале. Я смутно чувствовал, что происходит нечто странное.

– А «Паучий подвал» больше, чем кажется на первый взгляд… – сказал я, непонятно зачем понизив голос до шёпота.

– Он больше, чем ты можешь вообразить, – ответила Кара.

На странной развилке из трёх коридоров, пересекавшихся с основным под острым углом, мы свернули в самый левый. Музыка, которая почти перестала до нас доноситься, снова стала громче, будто концерт проходил в соседней комнате. Только теперь я не был уверен, что поёт именно Верба, даже слов не мог различить. Низкие частоты заставляли моё и без того напряжённое тело сладостно вибрировать. Нити Ловца всё это время стлались над головой, будто преследовали нас. Они щетинились свободными кончиками и курчавились петлями, как кустистый лишайник, пёстрая паутина, полоска волос от пупка до паха. Наконец Кара остановилась в одной из комнат, пропустила меня вперёд и заперла за нами дверь.

Мебели в комнате не было, только валялся на полу огромный двуспальный матрас, как попало закиданный одеялами, подушками и пледами, на полу лежал ковёр, а на стене висел гобелен со стилизованным пауком и несколько постеров. Ну и, конечно, Ловец на потолке. Мне показалось, что здесь он даже обширнее и запутаннее, чем в основном зале.

– Порядок. – Кара с удовлетворённым видом бухнулась на матрас.

– Тут можно оставаться даже после закрытия? – уточнил я.

– До закрытия ещё полно времени, – заверила она, – но если что – да.

Голая лампочка чуть покачивалась, а Ловец будто специально окружил её цветными стекляшками, фольгой и узорчатой жаропрочной бумагой, так что по стенам непрерывно ползли пёстрые блики. Комната терпко пахла панк-роком и юностью. Хотя, возможно, это от Кары. Развалившись на кровати, она без помощи рук сбросила массивные чёрные ботинки и пошевелила пальцами в разных носках. Затем, сложив руки крест-накрест, стянула через голову толстовку. Из-под растянутой чёрной футболки с каким-то чертилой выглянули татуировки: кузнечик, божья коровка… Только сейчас я разглядел, что насекомые не просто сидят на травинках, а оплетены ниточками паутины.

– Уф-ф, наконец-то поваляться. Напрыгалась на месяц вперёд. – Кара потянулась, и лицо её приняло ужасно довольное выражение. – Что ты стоишь там, как неродной?

Она похлопала по матрасу рядом с собой. Медленно, как во сне или под водой, я опустился на мягкую поверхность, разулся, лёг. Потолок начал предательски вращаться – пришлось закрыть глаза.

– Где мы вообще?

– А не всё ли равно?

Я не знал, что ответить. Повернулся в её сторону и притянул к себе. По-прежнему не открывая глаз, нашёл её губы по запаху мартини с тоником. Почувствовал, что это именно то, чего мне не хватало.

– Всего год назад я верил, что никогда никого не захочу, – признался я, закончив поцелуй, который перерос в подробное взаимное исследование ротовой полости длиной в десять минут, – что в этом только наигранные стоны, скандалы и грязь. Наверно, я ошибся.

– Негативный пример перед глазами?

– Постоянно.

Она спросила, не жарко ли мне. Я ответил, что жарко, и снял рубашку. Кара прижалась ко мне лицом и начала методично покрывать поцелуями шею, плечи, ключицы. Я безумно хотел отплатить той же монетой, но пока не решался.

– Почему тебя… зовут Кара?

Она на секунду подняла глаза:

– Потому что я неизбежна.

Она невесело усмехнулась в ответ на мой недоумённый взгляд. Отстранилась на секунду, чтобы снять футболку.

– Ты вроде хотел их рассмотреть. Смотри. Но давай сразу раскрою все карты: каждая татуировка обозначает человека.

– Ты… Э-э-э… Серийный убийца?

Кара со смехом толкнула меня, так что моё податливое нетрезвое тело перевернулось на спину.

– Ага, убийца. Девственности.

Ловким движением она оказалась на мне. Тёплая тяжесть мешала соображать.

– Моя коллекция часто пополняется. И я могу быть с несколькими людьми параллельно.

Я не стал отвечать сразу. Нужно было переварить. В итоге решил не отвечать вовсе.

– Кто это? – Кончики пальцев накрыли крупного майского жука на левом плече.

– Одноклассник.

– А это? – Кузнечик под ключицей.

– Грифон, прости господи.

– Мотылёк? – Не дыша, я коснулся рисунка на полукружии левой груди, провёл по ажурному крылышку, уходившему под лифчик.

– А это было давно и неправда.

– Ничего себе… Где набьёшь Палочника?

– Можешь выбрать.

– Ну-у… Давай где-нибудь… Тут. – Я поднял голову, вытянул шею и поцеловал её прямо в солнечное сплетение.

– Где-где? – со смехом переспросила Кара.

– Ждещ, – шепеляво ответил я, обводя языком выбранное место.

Она тихонько смеялась и ёжилась, ерошила пальцами мои волосы, и каждое её движение запускало по спине новую партию мурашек. Я начал дрожать, как от холода.

– Мёрзнешь?

– Не-а.

Кара всё равно накинула на нас одно из одеял. Не сговариваясь, мы на минуту оторвались друг от друга и завозились, снимая джинсы. Снова слиплись, ещё плотнее, и ласкались ещё пару минут, а может, и часов, прислушиваясь к дыханию друг друга и таинственной музыке за стеной. Кара вдруг подскочила, как ужаленная, дотянулась до Ловца на потолке и достала оттуда что-то, похожее на чайный пакетик. Когда она привычным движением вскрыла его, я понял, что пакетик был не чайный.

– Какой он заботливый, – усмехнулся я, кивнув на Ловец.

– Конечно. Он нас любит, – серьёзно ответила Кара. – Сможешь надеть?

– Это не должно быть сложно, – предположил я.

Но пальцы плохо слушались, так что пришлось всё-таки повозиться. Теперь мне нужно было оказаться сверху. Я немного запутался в наших коленях, их было слишком много, как будто мы два паука. Но в итоге вроде получилось. Я поднял руки Кары и прижал их своими – попалась.

Теперь Кара лежала подо мной, распростёртая, как бабочка под лупой, и я мог рассмотреть и запечатлеть в памяти всё до мельчайших подробностей. Каждую родинку, розоватую вмятину от бретельки лифчика, шрамик от ветрянки, трещинки на губах. Её левая рука выскользнула из моей ловушки и метнулась вниз, чтобы направить меня. На ум пришла глупая шутка про бабочку, пронзённую булавкой.

Она охнула и на секунду зажмурила глаза, как от боли.

– Извини.

Тело требовало начать двигаться.

– Всё хорошо, – прошептала Кара, – тем более у меня от алко болевой порог повышен. Смотри.

Она поднесла руку ко рту и укусила, продолжая смотреть мне в глаза как ни в чём не бывало. Я ждал.

(Начать, начать двигаться, пожалуйста.)

С дурацкой гордостью Кара продемонстрировала два ряда глубоких фиолетовых ямок от зубов на предплечье.

– Вот это ты шиз.

– Лучше тебе узнать об этом сейчас, чем позже.

– В следующий раз кусай меня.

(Двигаться-двигаться-двигаться!)

– Хорошо.

– Можно я… Начну?

– Конечно.

Как и любой новичок, я переживал, что всё закончится слишком быстро. Но то ли с непривычки, то ли из-за адреналина или алкоголя в крови мне казалось, что мы занимались любовью целую вечность. Несколько раз я был близко, даже на грани, особенно когда смотрел на её выгнувшуюся спину и крепко держал за узкую талию. Тихие нежные стоны, которые Кара иногда издавала, имели вкус солёной карамели.

Иногда в Каре проскакивали чужие черты: Радуги, Вербы, Рин, сотен других прекрасных девушек, каких только могло нарисовать моё воображение. Наверно, дело в здешнем безумном свете. И алкоголе. Спасибо, конечно, но мне этого не нужно. Усилием воли я прогонял наваждения. Я хотел только её.

В какой-то момент Кара снова оказалась сверху. Пригладила волосы, но они только сильнее встопорщились. На фоне голой лампочки её голова была похожа на сияющего чёрного паука, который качался в паутине Ловца вверх-вниз, вверх-вниз, вверх-вниз… Бесконечное ритмичное удовольствие. Серые глаза необъяснимым образом отражали блики, превратившись в осколки звёздного неба. Мой космический паук, моя Небесная Кара… Если это ловушка, я не хочу из неё выбираться.

Момент, когда мы уснули, стёрся из моей памяти. Но пробуждение было явно менее приятным, чем засыпание: я проснулся от тошноты.

– Кара! Где ближайший туалет? – Я толкнул её в плечо, тут уж было не до церемоний.

Она застонала недовольно и махнула рукой в сторону. Придерживая рукой голову (чтобы не отвалилась), я сел и действительно увидел справа дверь туалета. Могу поклясться, что вчера в комнате была только одна дверь, та, через которую мы вошли. Хотя, возможно, я просто был слишком пьян, чтобы заметить её.

В любом случае размышлять о происхождении туалета не было времени, я едва успел добежать до унитаза, как меня вывернуло наизнанку. Я вспомнил своего отца по воскресным утрам, и к телесной тошноте добавилась ментальная: мне стало мерзко от самого себя. Извергнув из себя весь алкоголь, вчерашний ужин и обед, я тщательно прополоскал рот, но это не особо помогло. Сунул горящую, распухшую голову под кран, включив ледяную воду.

Вскоре до меня донеслось, как за стенкой шумит вода и блюёт Кара. Выйдя из туалета, я увидел рядом ещё одну дверь – в ванную. Её точно тут не было минут десять назад. Ну да чёрт с ней. Я зашёл в ванную и подержал Каре волосы, чтобы она могла опереться о ванну двумя руками.

– Надо… Попить водички, – сказала она с трудом.

– Я не запихну в себя ни глотка…

– Надо, – повторила Кара, – и можешь почистить зубы.

– Чьи это щётки?

– Ловца. Я сейчас тоже почищу, попью и попрошу у него таблеток.

– Да тут прямо универмаг.

Закончив воскрешение себя из мёртвых, мы доползли до матраса и легли досыпать. Разумеется, я поклялся себе, что не буду пить больше никогда в жизни.

Второй раз я проснулся от того, что Кара расслабленно гладила меня, не открывая глаз, и понял, что снова хочу её. Музыка стихла, и психоделический свет сменился мягким полумраком. В Каре больше не было ничего таинственного и неземного, но от нежности у меня всё равно перехватывало дыхание. Теперь Кара была собой и только собой. Она казалась совсем беззащитной, мягкой и пахла, как маленький угревшийся зверёк.

Во второй раз я дошёл за несколько минут и вцепился в Кару, как утопающий – в спасительную соломинку. Приступ нежности был так силён, что перед глазами потемнело.

– Да тут я, тут, не убегу, – немного придушенно заверяла она, смеясь и гладя меня по голове.

Я хотел сказать что-нибудь хорошее, но в голове крутилось только «моя неизбежная».

Ещё немного сна. Ещё пара часов ленивого лежания.

– Кушать хочется… – пробормотала Кара.

– Может, тут и кухня есть с полным холодильником?

– Вряд ли, обычно нет, – непонятно ответила она, – но какую-нибудь пачку крекеров или шоколадные батончики, сухофрукты вполне можно найти. Заодно покажу тебе близкие петли.

– Петли чего?

– Одевайся – узнаешь.

Мы натянули помятую пропотевшую одежду, Кара разыскала расчёску и попыталась продрать новообразовавшиеся колтуны. Поняв тщетность этого занятия, отдала расчёску мне.

Выйдя из комнаты, мы снова попали в длинный узкий коридор и дошли до тройной развилки. Там Кара, подумав секунду, выбрала центральный проход. Я взглянул на потолок и сделал вывод, что Ловец в этих местах разросся ещё сильнее: занимая весь потолок коридора, он спускался отдельными нитями на стены и дверные косяки.

Двери, кстати, стали встречаться чаще. Большинство из них были закрыты и имели таблички с подписями. «Кладовая, – читал я, – Котельная, Комната отдыха, Операционная…»

– Операционная?!

– Кого тут только не бывает. – Кара опять говорила загадками.

Я заглянул за дверь, и там действительно оказался кабинет с операционным столом и эндоскопической стойкой. Пожалуй, в нём реально можно было бы провести операцию, если бы не паутина из шовного материала и бинтов на потолке. Они также спускались на круглый хирургический светильник, мигавший в неправильном ритме. В медицинскую вариацию Ловца были вплетены шприцы, катетеры, блистеры таблеток и ещё почему-то маленькие черепки: рыбьи, мышиные… Не слишком гигиенично.

– Мне кажется, «странно» – не то слово, – пробормотал я.

За поворотом нас ждал ещё один «узел»: комната со столиками, похожая на VIP-зал «Паучьего подвала», от которой отходило два новых коридора. Здесь даже была копия барной стойки из основного зала, только очень маленькая, кривая – какая-то недоразвитая. Ловец оплетал бутылки на верхних полках.

– Может, тут есть еда?

– Возможно. – Кара уже шарила по полкам.

– Что вообще будет, если здесь что-то съесть или выпить?

– Наешься или напьёшься.

– А если еду вынести наружу? Я, конечно, не физик, но с сохранением энергии какая-то проблема.

– Быстро протухнет, засохнет, истлеет. Разложится в пыль. Таблетки превратятся в кругляшки из сахара или муки – без лекарственных веществ, алкоголь выветрится. И вскоре распылятся тоже. Грифон проверял, он по неопытности хотел сделать из Ловца ларёк с бесконечным ассортиментом. Очень сильно, помню, разочаровался.

– А почему бы не водить сюда экскурсии? Ундина и Сирин рассматривали такую идею? Я не совсем понимаю, отпустило меня или это всё ещё опьянение, но место в любом случае аномальное. Можно квесты устраивать.

– Так он не пустит.

– Ловец?

– Да. Многие даже «Паучий подвал» не смогут найти, что уж говорить о погружении в петли. Я удивлена, что тебя он так глубоко впустил с первого раза.

– Знаешь, кто ещё меня глубоко впустил с первого раза?

Кара закатила глаза:

– Кого попало в «Паучий подвал» мы тоже не приводим. Ловец же всё без разбора впитывает, испортится ещё. Поэтому драться и отмечать поминки в «ПП» тоже нельзя, это правило Рин учредила.

Между подушками продавленного диванчика я нашёл пачку печенья. Мы позавтракали и запили его водой из-под крана – пробовать жидкости из переплетённых Ловцом бутылок никому из нас не хотелось.

– Где вообще всё это находится? Что вокруг? Что будет, если проломить стену? – Я продолжил допытывать Кару вопросами, когда мы вышли из зала и продолжили осмотр.

– Будет соседняя петля, скорее всего. – Она пожала плечами.

– А центр Ловца в основном зале «Паучьего подвала» или это, наоборот, самый край?

– Не думаю, что с Ловцом можно оперировать такими категориями. В нём всё сильно перепутано.

Мы прошли мимо дверей с надписью «Парикмахерская» и «Кабинет химии», миновали балкон-лоджию с замазанными стёклами. Ради интереса я приоткрыл одно из окон: там оказалась кирпичная стена вплотную к стеклу.

Иногда до нас доносились музыка и голоса. Я даже узнал голос Серого, но на всякий случай уточнил:

– Это Серый или мне кажется?

Кара замедлила шаг, прислушалась:

– Он самый. В соседней петле, похоже, развлекается с кем-то. Не волнуйся, мы вряд ли пересечёмся.

В какой-то момент мне показалось, что в кровь поступила новая порция алкоголя: коридор изгибался плавной дугой, стены с потолком сходились не под прямым углом. Надписи на дверях тоже становились всё чуднее: «День рождения», «Ссора с сестрой», «Квартира того чела с той тусы», «Зоомагазинтимпортные товарыба», «Вокзалкомаркетеатрюмочная».

Кара предложила задержаться в комнате «Дачный чердак», и мы долго лежали там прямо на тёплом дощатом полу и смотрели старый пузатый телевизор. Он показывал странные, обрывочные передачи с квакающим звуком и ни к чему не был подключён. По телевизору показали концерт: полный зал рукоплещет, на сцене видный парень с серебряными волосами, яркая девчонка со второй гитарой, тощий басист, а за ударными…

– Вы выступали для такой толпы?! – поразился я. – Это у нас такой стадион или в другом городе?

– Этого не было, к сожалению, – ответила Кара, – по крайней мере, пока.

Она заговорщицки подмигнула.

Я услышал позади себя шорох, лениво обернулся и тут же вскочил, врезавшись головой в потолок. По полу вальяжно и неторопливо бежала крупная чёрно-белая крыса.

– Да чего ты всполошился? Она же декоративная.

Кара подманила крысу крошками от печенья, припасёнными в кармане, взяла на руки, стала гладить. Крыса вылизывала ей пальцы. Потом свернулась калачиком, постепенно уменьшилась, превратившись в хомячка, и в конце концов у Кары остался просто пушистый помпон. Она осторожно положила его на телевизор. Я пытался как-то это прокомментировать, но малость мешала отпавшая челюсть.

– Как накопит энергии, снова забегает, – объяснила Кара. – В Ловце порой встречаются симулякры, но они не живые в полном смысле этого слова. С некоторыми из них лучше не пересекаться.

В последней фразе мне померещилось что-то зловещее.

Чем дальше мы шли, тем больше на полу становилось пыли, тем причудливее надписи на дверях и обстановка в узлах. Ловец уже вился по стенам, как плющ. Мы снова проголодались и перекусили сухариками из автомата. Кроме них в автомате продавались книги в мягких обложках, кукла без головы, мумифицированная ящерица и сухие цветы.

Вскоре через нити Ловца пришлось перешагивать: они нет-нет да пересекали коридор по полу, заползали под плинтусы и двери. Потолочные отростки спускались на уровень лица, и их нужно было раздвигать руками. Там я и увидел первую дверь без названия.

– Интересно, а там… – начал я, потянувшись к ручке.

– Нет! – Кара резко отвела мою руку, почти ударила по ней. – Никогда, слышишь, никогда не открывай безымянные двери!

– А что за ними? – Я непроизвольно перешёл на шёпот.

– То, о чём люди предпочли забыть навсегда.

Я нервно сглотнул. О подобных правилах поведения лучше предупреждать заранее. Мало ли чего тут ещё ни в коем случае нельзя делать. Мы прошли по коридору ещё несколько метров и уткнулись в ещё одну дверь, оплетённую Ловцом. Дверь без названия.

– Значит, дальше нельзя. Можно было бы поискать обходной путь, но с тебя, наверное, хватит? Для первого раза.

– Пожалуй, – кивнул я.

На обратном пути я упросил Кару заглянуть в несколько ответвлений.

– Кто кроме тебя и Серого знает об истинных размерах Ловца?

– Истинных?! – прыснула она. – Да разве что Уна и Рин знают его истинные масштабы, и то не факт.

– Ну ладно, кто ещё может зайти в петли на такой же уровень, как мы сейчас?

– Точно вся наша группа и группа Вербы, разве что кроме Некрюка, его недавно взяли.

– Кто такой Некрюк?

– Скрипач «Вербного потрясения». Также ещё пара человек из других часто выступающих в «ПП» групп и пять-семь постоянных посетителей. Ещё несколько десятков человек подметили странности или о чём-то догадываются. Для остальных «Паучий подвал» – просто прикольный бар.

– А не знаешь, существуют ли ещё похожие места?

– Об этом давай лучше спросим у Рин или Уны, когда выйдем. Я не так уж много тусуюсь где-либо, кроме «Подвала». Да и вообще раньше была сычом.

– А давно вы вообще начали выступать в «Подвале»? И сколько он вообще уже существует?

– Начали выступать три года назад, почти сразу, как впервые пришли в качестве клиентов. Рин что-то увидела в нас. Поговорила, узнала про группу, предложила выступить. Но для нас прошло больше трёх лет… Когда Ловец стал пускать нас глубоко в петли, мы начали устраивать настоящие «дальние плавания»: брали с собой кучу еды, инструменты, находили в Ловце что-нибудь похожее на репетиционную базу и разбивали там лагерь. Мы так писали целые альбомы, выпили, наверно, кубометр местного алкоголя, перетрахались во всех возможных комбинациях, общались с симулякрами…

Кара мечтательно замолчала.

– И почему перестали? Или сейчас у вас просто творческий отпуск для восстановления печени?

– Мы начали терять себя. Чем дольше находишься в Петлях и чем глубже заходишь, тем больше Ловец даёт тебе, но тем больше и забирает. В определённый момент пришлось сделать выбор, и мы выбрали реальность. Пока что.

Только когда мы вернулись в комнату с матрасом, я осознал, насколько устал. Ноги гудели, голова кружилась от впечатлений. Мы забрались под одеяла, даже не раздеваясь, и через несколько минут я почувствовал, что разум уплывает. Окончательно меня убаюкало сопение Кары, уткнувшейся в плечо.

Проснувшись, я был полностью дезориентирован и не понимал, где нахожусь. Что это за комната, что это за девушка? И тут я резко всё вспомнил и даже сел на постели, откинув одеяла.

– Ты чего-о? Холодно. – Кара недовольно заморгала и попыталась снова укрыться.

– Сколько мы уже здесь?

– Без понятия, можешь сам прикинуть.

«Так, я успел полностью протрезветь, мы переспали дважды, засыпали два раза… Или три? – лихорадочно думал я. – Два раза ели, и теперь я опять голодный, но печенье и сухарики не могут как следует утолить голод, так что, возможно, промежутки между приёмами пищи были небольшими. Но я действительно устал от ходьбы, хотя обычно я довольно вынослив…»

– Ночь субботы уже точно прошла, и воскресенье тоже. А мне в понедельник к первой паре… Ещё и реферат дописывать! Вот чёрт, давай вернёмся поскорее!

Я почти бегом вышел из комнаты. Кара снисходительно усмехнулась, как будто ей самой не нужно через несколько часов бежать на учёбу, и неторопливо последовала за мной.

Коридор, подсобка с инструментами, лестница, VIP-зал. Дверь в основной. Уже на лестнице до меня донеслась музыка. Когда я выскочил в зал, то отчётливо услышал голос Вербы:

– Думал, будешь и дальше

Воду в ступе толочь,

Но завыла, как баньши,

Луноликая ночь.

Ты не сможешь оставить нас,

Сказать «всего доброго».

Глянь, как звёзды оскалились,

Точно мыши из погреба.

«Сколько ж энергии у людей, – подумал я, – второй день подряд дают концерт». Но оставаться до конца мне не захотелось, хватит с меня странностей. После таких выходных нужны ещё одни выходные.

– Пал-чник… – окликнул гнусавый голос.

– Привет, Грифон. И пока.

– Па-ал-чник!

Грифон схватил меня за рукав и тут же перенёс на меня свой пьяный вес. От одного его дыхания можно было получить цирроз печени.

– Ну чего тебе?

– Где мой стакан?

– Какой… стакан?.. – опешил я.

Он, кажется, тоже удивился:

– Бухаю я, а развезло тебя. Я ж тебе его дал подержать. Вылакал, что ли?

Меня прошиб холодный пот.

– А когда конкретно ты мне его дал?

– Да я хер его знает, – Грифон передёрнул плечами, – я вроде сходил послэмился, посидел, потом стал тебя искать… Полчаса?

– Он в VIP-зале, – на автомате ответил я и деревянными шагами направился к вешалкам. Снял своё пальто. У меня даже не было моральных сил пойти попрощаться с Карой, которая ещё не вышла в главный зал. Без неё я туда ни ногой!

К счастью, Кара догнала меня сама.

– С меня тоже хватит на сегодня, – заявила она, – можем вместе дойти до остановки.

– Оно всегда так… Со временем?

– Коэффициент разный, – она сразу поняла, о чём я, – довольно близко – всего в два раза, дальше – доходит до суток за час, а где-то и за минуту. Но туда мы даже в самых смелых турах не рисковали заходить.

Теперь я, кажется, понял, почему у Уны и Рин было такое отрешённое выражение на лицах, когда они вышли накануне из служебного помещения. Возможно, они и правда вспоминали, где находятся. Кто знает, сколько они провели в петлях Ловца: недели, месяцы или целую жизнь…

Глава 6

Нити запутываются

Следующие две недели мы с Карой почти не говорили ни о «Паучьем подвале», ни о Ловце, ни о том, что произошло в петлях. Весенний семестр набрал обороты и оказался куда сложнее предыдущего. Мы просиживали вечера за унылыми заданиями, рефератами и курсовой.

В выходные удалось выбраться в кино, где я получил свою порцию тактильности, без которой уже начал испытывать самую настоящую ломку. Во вторник пошли погулять, потому что погода наконец-то улучшилась и в воздухе чувствовалась весна. А в четверг Кара позвала меня в бар:

– Не хочешь сегодня в «Паучий»?

– Ничего не путаешь? Сегодня же четверг, а не пятница, – удивился я, – как потом на пары?

– А мы пить и не будем. По будням там немного людей, поэтому «ПП» превращается во что-то вроде антикафе. Чем больше компания, тем меньше платит каждый участник. Наверняка сегодня будут почти все из «Бессознательного» и «Потрясения». Попьём чаю, поиграем в настолки, заодно познакомишься со всеми поближе. Возможно, Рин с Уной тоже посидят с нами, у них же немного работы.

– Звучит здорово! – обрадовался я. – А то этот курсач уже весь мозг вытрахал.

Кара помрачнела:

– Настоящее изнасилование мозга и унижение человеческого достоинства нас ждёт на защите. Видел в распоряжении, кто у вашей группы принимает? Вот и у моей он же. Но чему быть, того не миновать.

Я лишь тяжко вздохнул. Мы вышли с территории универа и неторопливо направились к автобусной остановке. Кара расстегнула куртку.

– Как думаешь, ничего, что я заплатил в прошлый раз за шоты деньгами из Ловца? Они не растворятся у Сирин в кассе или у клиента в кошельке, если она выдаст ими сдачу?

– Ты же нашёл их в главном зале. Это реальная купюра, которую оставил реальный человек. Возможно, будет немного быстрее изнашиваться, чем обычные, но не более того. Чем дальше в петли, тем более экзотические вещи можно налутать. Но тем они эфемернее.

– Я бы хотел увидеть воочию, как вещи исчезают. И побольше узнать про эти… как их… симулякры. Чтобы как следует отвлечься от учёбы, может, заглянем в петли? Я бы с удовольствием провёл пару ночёвок вне дома.

– Да что у тебя там происходит, что возвращаться не хочется? Соседи организовали оркестр перфораторов? Или родили тройню?

– Лучше уж тройня с перфораторами, чем какой-то милфхантер с манерами интеллигентишки, который вечерами напролёт клеит твою мать.

– Ого… Что, прям такая разница в возрасте? – сочувственно спросила Кара.

– Сначала я вообще решил, что он наш ровесник. Но на самом деле ему что-то типа двадцати семи… Не знаю, всё равно это напрягает. Мама на сайте знакомств написала, что ей тридцать пять, но он же не совсем идиот и понимает, что я уже студент, так что его обманули почти на десять лет. И всё равно продолжает с ней…

– Твои родители в разводе? – помогла Кара, когда я замялся.

– Да, уже почти восемь лет.

– И до недавнего времени она ни с кем не встречалась?

Я выдавил из себя саркастический смешок.

– В нашем доме за это время перебывало с десяток мужиков, похожих на отца. Их как будто на одном заводе клепают. Причём завод раньше производил племенных хряков, тестостерон и громкоговорители.

– Так может, в данном случае разнообразие – это неплохо? – неуверенно предположила Кара.

– Но не такое же!

– А какое? Ты хотел, чтоб она столетнего деда привела?

– Напомни, зачем я вообще с тобой это обсуждаю?! – Во мне начал закипать гнев.

– Извини. Я и сама не люблю обсуждать дела семейные на трезвую голову.

Мы еле втиснулись в автобус и всю дорогу стояли, плотно прижавшись друг к другу. Я положил подбородок ей на голову и вдыхал фруктовый, немного приторно-химический аромат шампуня.

Вечером мы встретились уже на другой автобусной остановке и рука об руку пошли в «Паучий подвал». Мне показалось, что даже в его зале пахнет весной, и, подняв голову, я увидел вплетённые в Ловец цветы. Видимо, кто-то специально их купил, потому что из-под бурого снега ещё не скоро покажутся даже первые чахлые мать-и-мачехи. К тому же шутник скрыл срезы стеблей так, будто цветы сами выросли из Ловца.

На входе, проходя мимо стойки, мы заплатили Рин за два часа зависания в «Подвале» с безлимитным чаем, причём вышло совсем немного. Два столика на четверых были сдвинуты. За ними сидели Грифон, Радуга, уже знакомые мне члены «Вербного потрясения»: Верба и Слэм, а также кучерявый подросток и меланхоличный парень с разноцветными дредами.

– Привет, Кара, Палочник! – окликнула нас Радуга и замахала рукой. На ней был ярко-розовый пушистый свитер с единорогом.

– Доров, – пробасил Слэм.

Верба царственно звякнула браслетами, поздоровались и двое незнакомцев, и лишь чуть погодя кивнул Грифон. Мне показалось, что он совсем не рад меня видеть и поприветствовал меня только для приличия.

– Вербу и Слэма ты уже знаешь, а это Некрюк, – указала Кара на вертлявого кудряша.

– А откуда это пошло, почему всё-таки Некрюк? – спросил я.

– Потому что бешеному кобелю сто вёрст! – радостно сообщил мальчик. Его высокий голос, как мне показалось, едва сломался.

– Слушай, а тебе вообще можно быть в баре? – поинтересовался я вполголоса. – Тебе же чё-то типа… четырнадцать.

– Мне шестнадцать вообще-то! – возмутился Некрюк, и все «согруппники» на него зашикали.

– А это Логика, – представила Кара человека с дредами. У него было аристократичное вытянутое лицо, печальные глаза и чуть оттопыренные уши, из-за чего он походил на ориентальского кота. – Он учится на библиотечном деле, а в свободное время подрабатывает мастером пирсинга. Серому ухо колол, если ты обращал внимание. Получилось прикольно.

– Да ладно, я только начинаю осваивать это ремесло, – скромно ответил Логика.

Библиотекарь-пирсинг-мастер-гитарист с жёлто-бело-фиолетово-чёрными дредами? Прелестно! Видимо, пареньку остро не хватает внимания, уж и не знает, чем бы ещё выделиться.

– А Курт сегодня придёт? – спросил Некрюк.

– Нет, он деревья сажает. У Завода, – ответила Кара, и я уловил игру интонаций, но не просёк, к чему она ведёт.

– Прямо рядом с Заводом? – взволнованно уточнил Некрюк. Похоже, он тоже не понял. – Там сегодня демонстрация экоактивистов. Его могут и загрести, если решат, что он не просто садоводством занимается, а… А-а-а.

На его живом лице отразилось понимание.

– Ты вроде хотел с ним пойти, нет? – обратилась Кара к Грифону.

– Я зассал, – без обиняков ответил тот.

– Понимаю. Я тоже.

– Просто надеюсь, что он будет осторожен и всё будет хорошо, – вздохнула Радуга.

– А я надеюсь, что он получит по зубам дубинкой! – неожиданно встрял в разговор Слэм, поставив кружку на стол так, что все подпрыгнули. – Мамкин панк! Развелось вас тут, соевых экологов, когда город загибается! Самые умные, что ли?

Я буквально почувствовал, как Кара набирает в лёгкие воздух для тирады, как сразу подобрался Грифон. Но Радуга их опередила:

– Ребята, ребята-а! Давайте без политоты. Во-первых, в этом смысла нет, а во‑вторых, не в «Паучьем». Вы знаете, как Рин и Уна относятся к тому, что Ловец кормят всякой дрянью.

– Сейчас и так всем тяжело, – веско поддержала её Верба, – многие приходят излить душу, потому что просто не выдержат иначе. Если мы будем злить друг друга, переливая из пустого в порожнее, то только испортим атмосферу.

– А для порчи атмосферы хватает Завода Слэмова отца. И амбре Грифона… – задумчиво протянул Логика, отодвигаясь от него.

– Да я мылся на этой неделе! – заявил Грифон. И уже не так уверенно добавил: – Вроде…

– Не обращай внимания на Слэма, – едва слышно прошептала мне Кара, убеждая скорее себя, чем меня, – его отец владеет Заводом. Купил в девяностых по дешёвке. Он не хочет вкладываться в переработку и фильтры – выгоднее дать на лапу, лес на сырьё рубит где попало, не создаёт работникам человеческих условий труда. Но утверждает, что всё делает для блага города. Хотя это благо достаётся в основном администрации. Поэтому Слэм очень щепетильно относится к этой теме. Правда, ни хрена не разобравшись. Если не брать во внимание все его заморочки, Слэм неплохой парень. И хороший ударник.

Разговор перешёл в мирное русло, да ещё и Ундина через пару минут принесла чай с печеньем.

– Посидишь с нами? – пригласила Кара.

Мы подвинулись, и Уна села на диван. Я почувствовал, как он чуть прогнулся, и услышал тихий скрип. Тёплый бок Уны прижимал меня слева, как огромная подушка, а справа доверчиво прижалась Кара. На широкие колени Уны грузно вспрыгнула кошка Тарантелла и от первого же прикосновения начала мурчать с громкостью старого холодильника. В такой обстановке и уснуть недолго! Я отхлебнул сладкого чая с корицей и окончательно почувствовал себя на своём месте.

Странно, что, находясь в непосредственной близости от пространственно-временной аномалии, никто её не обсуждал. Мы говорили о будничных вещах: кто где учится, кто чем увлекается, кем работает или подрабатывает. Будто были самой обычной группой молодых людей. Оказалось, что в отличие от Рин, целиком поглощённой заботами бара, Уна художница: рисует арты и анимации. Я вспомнил, что даже видел её сообщества в нескольких социальных сетях и мерч на фестивалях – они весьма популярны.

– Правда, сейчас дела идут не очень. Приходится осваивать новые площадки, чтобы не потерять аудиторию. А ещё мы освещали ситуацию с озером и Заводом, я даже нарисовала комикс про озёрную богиню, которая повалила эти проклятые трубы. Кое-кому это очень не понравилось.

Тарантелла подтвердила её слова важным утробным «Ма-а-о!». Встала и, раскачивая косматыми боками, перебралась на колени ко мне. Если такая пушистая гиря ночью сядет на грудь, даст фору любому демону сонного паралича! Я сначала поднял руки, будто сдаваясь, но потом рискнул коснуться лоснящейся спины кошки. Тарантелла тут же завела свой «мурчатор», и мне показалось, что завибрировал весь диван.

– Чего это она от меня ушла? – удивилась Уна, собирая шерсть с коленей. – Ох ты ж…

Я взглянул на её джинсы и увидел на них пятнышки с оттенком крови.

– Что-то часто она стала писать где ни попадя. Теперь ещё это, – Уна озабоченно нахмурила светлые брови, – завтра отвезу её к ветеринару. Хотя засунуть Тарахтелку в перевозку – это то ещё шоу укрощения львов! У неё с молодости с почками не всё ладно. Прямо как у меня.

Я, конечно, был в чёрных джинсах, но не хотел получить кошачий сувенир, поэтому минут через пятнадцать деликатно пересадил Тарантеллу на диван в ямку между Карой и Грифоном.

– Возьмём ещё чаю? – шепнула мне Кара, пощекотав ухо тёплым дыханием. – Если Рин не занята, позовём и её.

Я согласился, мы с долей сожаления встали с нагретых мест и пошли к стойке. За ней сидел всего один человек. Тот, кого я точно не ожидал увидеть в «Паучьем подвале».

– Это он, – прошипел я Каре на ухо, остановив её за локоть.

– Кто «он»?

– Ну этот, милфхантер, который к матери подкатывает. Что он здесь забыл вообще?!

– Меня больше удивляет, как он добрался до «ПП» самостоятельно. И судя по всему, впервые: никогда не видела его тут раньше. Если нашёл, значит, реально надо было.

– Надо ему, ишь! – фыркнул я. – Как будто мне дома его мало.

– Хочешь, я одна схожу? – предложила Кара.

– Не знаю.

Я стоял в растерянности, не решаясь подойти к стойке. Но и вернуться за столик ни с чем было бы глупо. Милфхантер даже не глянул в мою сторону: он сидел, понурив голову, пил и вполголоса разговаривал с Рин. В этот раз он показался мне старше: строгая рубашка, одежда в серых тонах, помятое лицо. Высокий лоб (который лет через десять наверняка станет слишком высоким), трёхдневная щетина, чуть заметная седина на висках. Рин в пёстром рыже-коричневом пончо, похожем на оперение степной птицы, протирала стойку и не перебивала. А он всё говорил, говорил: монотонно, глядя сквозь неё. Я напряг слух.

– …Совсем ещё подростком был. Когда мы доехали, уже ничего не смогли сделать. Разрывы внутренних органов, вместо лица – одна сплошная гематома, пальцы раздроблены. Зачем они его так? Что за люди такие, а? Да разве ж это люди…

Я ожидал, что Сирин скажет что-нибудь мудрое и утешительное, но она молча подлила ему виски. Он выпил алкоголь, словно воду. Сидел на высоком барном стуле неподвижно, как изваяние, и только руки крутили маленький предмет: синюю металлическую рыбку, акулу, кажется. Хвост акулы был испачкан запёкшейся кровью. «А ведь у него руки врача, – понял я, – умелые, добрые руки».

– Что это у вас? – наконец спросила Рин.

Он вздрогнул, положил фигурку на стойку и отдёрнул руки, словно она была ему отвратительна.

– Брелок от его ключей. Он защищался от них, зажав ключи в кулак. Одному чуть глаз не выбил. Не знаю, зачем взял. Нельзя было, наверно, это же вещдок. Но этих тварей и так уже нашли. Хотя кому от этого легче.

– И часто вы видите подобное?

– Работая на «Скорой», и не такое увидишь, – вздохнул он.

Моя рука соскользнула с плеча Кары, а ноги сами понесли меня к стойке.

– Привет, – сказал я, неуклюже залезая на соседний стул.

Ему потребовалось несколько секунд, чтобы вынырнуть из своих мыслей и вспомнить моё имя.

– Палочник, – опередил я, – ну типа, добро пожаловать в «Паучий подвал». А это Кара.

– Очень… приятно? – Он явно не ожидал увидеть меня здесь.

– Кара, это Мил… – я перебил сам себя, – это Док. Парень моей мамы.

– Будем знакомы. – Кара покосилась на меня, не зная, как реагировать.

– Если не знаешь, куда выбросить эту штуку, привяжи к Ловцу. Сирин, можно ведь?

– Конечно.

– К чему привязать?

Мы с Рин и Карой, не сговариваясь, указали наверх. Лицо Дока стоило видеть! Его глаза медленно расширялись, а брови ползли вверх секунд пять.

– Ну… Почему бы и нет.

Док подошёл к ближайшему столику, разулся, встал на стул и, слегка покачиваясь, потянулся к Ловцу. Похоже, он уже успел набраться и сам того не заметил. Мы с Карой решили не стоять над душой в этот интимный момент, взяли чаю и, поскольку Рин отказалась идти за общий столик, ушли в VIP-зал.

Он был уже занят: на одном из столиков на цыпочках стояла Верба и привязывала что-то к потолку. Я поздоровался, но солистка «Вербного потрясения» зыркнула на нас не особенно дружелюбно. В её руках блеснул серебряный кубок с выгравированной на боку цифрой два.

– Какая-то награда? – спросил я. – Хочешь подарить её Ловцу?

– Да. За участие в вокальном конкурсе, – буркнула Верба, – хочу утилизировать.

– Разве не за победу? – уточнила Кара.

– Победа – это первое место. А я заняла второе.

– Ну нельзя же всегда и во всём быть лучшей… – начал было я и осёкся. Похоже, для Вербы это больная тема.

– В отличие от некоторых из «Депрессивного бессознательного», – она недвусмысленно глянула на Кару, – я хочу развиваться в музыке и вывести свою группу на профессиональный уровень. Мне недостаточно быть первой в этой забегаловке. И вообще, у нас уже почти подписан контракт с лейблом. Скоро запишем и сведём песню в студии.

– Удачи с этим… – сконфуженно проговорил я. А про себя подумал: «С чего это она решила, что лучшая в “Паучьем подвале”?»

Мы не стали лезть глубоко в петли, просто прошли пару комнат, чтобы не мешать Вербе упиваться самокритикой и иметь побольше времени за счёт временного искажения Ловца. Развалились на диванчике, покрытом живым плющом, словно пологом.

Поставили чай на подлокотники.

– Мне кажется, Ловец стал как-то поживее. Приветливее, что ли…

– По весне он всегда приободряется. Как и все вокруг.

– В этом году тяжёлая весна. Невесёлая.

– Во многом. Но Ловец борется, как и люди. Ведь всё-таки мозгу не прикажешь: он-то получит свой дофамин от тепла и голубого неба.

– И весеннего обострения, – добавил я, сгребая Кару в охапку.

– Тогда, может, и к чужому весеннему обострению отнесёшься толерантно? – усмехнулась она, ёрзая, чтобы устроиться поудобнее.

– Ты про маман и Дока? То, что я с ним перекинулся парой слов, не значит, что мы теперь друзья. Не собираюсь перешагивать через себя и принимать его, всё равно они через месяц разбегутся. У нас дома он совсем другой: в этих своих толстовках, как у сраного скейтера, и всяких мультяшных носках. С модной причёсочкой. Постоянно шутит и обсуждает эти её цветы и исторические музеи, как будто ему реально интересно.

– Так может, ему реально интересно в отличие от тебя?

– А может, он просто двуличный фетишист, который хочет ей понравиться и втереться в доверие? – Я не мог объяснить почему, но чувствовал именно так.

– Как знаешь. Станет ясно со временем. – У Кары явно не было настроения спорить.

Она отхлебнула чаю и легла, положив голову мне на колени. Ловец ненавязчиво свесил на тесёмке конфету.

– Да-ай! – Кара открыла рот, как галчонок. Её нижняя губа походила на нежный клювик.

Я развернул фантик, взял конфету в зубы и, насладившись Кариным возмущённым лицом, наклонился, предлагая ей откусить половину. Мне казалось, мы закрыли тему, но, прожевав, Кара всё же спросила:

– Может быть, ты просто ревнуешь?

– Ну уж… – опешил я, – это уже что-то по Фрейду.

– Я имею в виду, чисто по-человечески. Хочешь, чтобы она всегда выбирала тебя. Чтобы была с тобой всегда, когда ты будешь нуждаться.

– Конечно, хочу. Разве не все хотят… быть единственными?

– Я давно приняла, что всегда быть единственным невозможно. Люди – узелки сети, и каждый соединяется с другими множеством нитей. Никто не принадлежит мне. И я никому не принадлежу.

Каждый раз, когда она поднимала эту тему, я чувствовал раздражающий укол боли, будто ядовитое насекомое кусало где-то под рёбрами.

– Надеюсь, наша нить не порвётся в трудные времена, – тихо проговорил я после паузы.

– Пока я нужна тебе, я буду здесь.

Кара притянула мою голову, заставив наклониться над ней, так что лицо в обрамлении алых прядей заполнило всё моё поле зрения. Успокаивающим движением заправила прядь волос мне за ухо, одновременно погладив по лицу. Я думал, что она меня поцелует, но она запела:

Тело хрупко, сознание шатко.

Мы как призраки, но на таблетках.

Я тебе посвящу без остатка

Две последние нервные клетки.

Говоришь, мы устанем бороться.

Исчерпаем энергоёмкость,

Как два маленьких-маленьких солнца.

А я говорю – прорвёмся!

– Откуда это? – заворожённо прошептал я.

– Из «Депрессивного бессознательного». Тексты у нас сочиняет не только Серый. Эта песня ещё не записана. Я написала её про нас с тобой.

Я запрокинул голову, чтобы скрыть от неё увлажнившиеся глаза, и увидел омелу, выросшую из Ловца прямо над нами.

По ощущениям, мы провели в ближних петлях весь вечер. Значит, в зале прошло часа два.

– …Ну что, вернёмся к нашим? – предложила Кара, застёгивая рубашку.

– Угу, только в порядок себя приведу… – Ловец услужливо подсунул осколок зеркала. – Как думаешь, мне бы пошло выбрить висок и проколоть ухо, как у Серого?

– Думаю, это практически всем идёт.

Не успели мы прийти в себя, вернувшись в главный зал, как раздался ужасный шум. Похоже, кто-то упал и перевернул стул. Может, Док слишком налакался виски? Тут же донёсся голос Курта, показав, что моё предположение неверно.

– Тогда почему до сих пор играешь в «Вербном потрясении»? По твоим пещерным убеждениям, с ними нельзя водиться. Выбери одну компанию: Верба, Некрюк и Логика либо твои отморозки. – Курт старался изобразить презрительное спокойствие, но явно был на грани.

– Сейчас бы крашеный проколотый мудак мне указывал, что делать! – раздался ответный рёв Слэма.

– Представь себе, парням необязательно быть чуть красивее обезьяны. Думаешь, бритая башка делает тебя более мужественным? Только вот у крашеного-проколотого кишка не тонка отстаивать свою позицию. А тебя с дружками как только прижмут, сразу побежишь к богатому бате, поджав хвост.

Следующую фразу Слэма я не разобрал, но она и не несла особого смысла, потому что состояла исключительно из мата. Снова шум. Глухие звуки ударов. «С-сука!..» – выдохнул Курт. Кара первой добежала до части зала с двумя сдвинутыми столиками, которые скрывал от наших глаз стеллаж. Я споткнулся о непонятно откуда взявшуюся нить, натянутую между ножками стульев, и замешкался.

– Что вы тут устроили?! – кричала Кара, но её голос потонул в хоре других.

– Мы с пацанами вас защищаем от понаехов! – прорычал Слэм.

– Самые отмороженные в городе как раз вы, членоголовые! Устраиваете поножовщину и избиения всех, кто вам не нравится. – Это уже Серый. – Кто защитит от вам подобных Некрюка? Вербу? Вряд ли ты всех в городе предупредил «эти мои, этих не трогаем».

– Слэм, Серый, прекратите! – Радуга, кажется.

– Жесть, Курт, твоё ухо!

Когда я подбежал к компании, то застал такую сцену: Радуга и Грифон держали Курта, а Логика, Некрюк и Верба повисли на разъярённой туше Слэма. Кара металась между ними, пытаясь отгородить друг от друга и не зная, что делать. И без того толстые губы Слэма теперь совсем распухли и заливали кровью оскаленные зубы. Также у него была рассечена бровь. Серому порвали рубашку, а пирсинг в его ухе… отсутствовал вместе с частью мочки. Кровь резвой струйкой текла по щеке, оставляя на синей клетчатой рубашке чёрную дорожку.

Я бросил взгляд на пол и увидел, что чуть не наступил на окровавленный кусочек с двумя металлическими колечками и чёрным гвоздиком в форме паука. Горло стиснул рвотный спазм.

– Какой же ты смелый, когда настоящей опасности нет, – выплюнул Серый.

– Вот только попадись нам с парнями на улице…

– О чём и речь. Умеешь нападать только толпой, а один на один ссышь.

– Ты забыл, кто мой отец?!

– Да-да, папочке тоже поплачь.

Слэм снова рванулся вперёд, и его друзья чуть не попадали на пол. К счастью, я вышел из ступора, подбежал и помог его держать.

– Где Рин с Уной? – прошипел я на ухо Вербе.

– Рин вышла покурить, Уна за компанию, – ответила та и крикнула Слэму прямо в ухо: – Успокойся, слон ты бешеный!

– Может, и со мной перестанешь общаться? – спросил с другой стороны Логика. – По твоим критериям, тоже выгляжу «не по понятиям». А Верба и Некрюк недостаточно «арийской расы». Очнись, ты свой человек в «ПП», хотя по твоей философии здесь почти все «враги народа». Может, она просто… неверна?

Слэм отвлёкся на Логику:

– Да ты тоже жопу подотри своими дредами и неврозами!

При каждом звуке из его рта вылетали крошечные капельки крови. И тут Слэм замолк на полуслове. Да и мы все потеряли дар речи. По голове словно ударило огромной подушкой из загустевшего воздуха.

– Так, что здесь происходит? – Спокойный хрипловатый голос Рин показался оглушительным в наступившей звенящей тишине. – На минуту вас оставить нельзя. Слэм, ты уходишь.

– Но Курт…

– Немедленно. И не возвращаешься.

– Рин, я…

– Ты знаешь правила «Паучьего подвала». И все здесь присутствующие знают. Никаких драк. Уходи.

Его руки со вздувшимися мускулами и венами тут же поникли, яростный огонь в глазах потух, и Слэм, как заколдованный, направился к выходу. Но на полпути к лестнице всё же оглянулся и, как бы очнувшись, начал:

– А знаешь что, сраная ты педовка…

Но тут лицо его побелело, а глаза расширились от страха. Зал заполнился едва различимым шелестом. Мне потребовалась секунда, чтобы понять: смотрит Слэм не на Сирин, а выше – на Ловец позади неё. Ещё секунда, чтобы решиться проследить его взгляд. Но когда я тоже посмотрел на Ловец, он уже выглядел как обычно. Слэм больше ни разу не обернулся, резво взбежал по лестнице и вышел из бара, хлопнув входной дверью. Остальные члены «Вербного потрясения» в молчании кучковались за столиком в дальнем углу. Они были потрясены. Особенно Верба. В один миг её мечта о записи в профессиональной студии и популярности распалась вместе с группой. Без барабанов они не смогут нормально играть даже в барах.

Ундина и Док, оказывается, всё это время стояли у лестницы. Видимо, именно Док догадался позвать владелиц бара. Ишь ты, сообразительный какой. Увидев ранение Серого, он собирался приблизиться к нему, но Рин ещё не закончила вершить суд.

– Курт, ты тоже уходишь. Зализывай раны, жди полчаса, чтобы вы не пересеклись, и уходи. Если когда-нибудь можно будет вернуться, я сообщу.

– Сирин, ты совершаешь ошибку, – робко подала голос Радуга.

– Ловец превыше всего, – отрезала Рин, – я не позволю отравлять душу «Паучьего подвала». Этот бар – наша с Уной жизнь.

– Вот именно! Как ты восстановишь баланс, если две самые популярные местные группы перестанут тут играть?

– Вы переоцениваете свою уникальность. Я и так позволяла вам очень много. Может, даже слишком.

– У нас концерт в следующую субботу, – глухо проговорила Кара. – Ловец выдержит волну разочарования?

– Выступят «Суррогатные сурикаты», «Тайный Сатана», «Полтора литра в час», «Труп погибшего мертвеца» – да кто угодно. А вы сыграете не здесь.

– Уна, ну хоть ты скажи ей…

– Кара, не нужно, – перебил Серый. Это был второй раз в жизни, когда я слышал, что он говорит спокойно и тихо. – Я сделаю, как ты сказала, Рин. Прости.

– Можно я уже обработаю его ухо? – спросил Док. У него уже были наготове перекись, вата и бинт.

– Вперёд, – кивнула Рин.

Курт, едва заметно шатаясь, подошёл к ближайшему столику, сел на стул. Он был очень бледен. Док начал обрабатывать рану своими умелыми руками. Преодолев отвращение, я поднял кусочек мочки за колечко пирсинга, потому что кроме меня, его до сих пор никто не заметил.

– Курт, тебе нужны твои… вещи? – спросил я, чувствуя себя ужасно глупо.

– А оно обратно не прирастёт? – почти жалобно спросил Серый у Дока.

– Не думаю.

– Тогда забей, Палочник. Другое проколю.

– Дай. – Кара без малейшей брезгливости отняла у меня часть Курта и полезла с ней на барную стойку.

Я поймал себя на мысли, что происходящее сейчас в баре – полный абсурд. Артхаусный спектакль, поставленный в психушке. Встав на цыпочки и вытянувшись во весь свой скромный рост, Кара тщательно привязывала странное подношение к Ловцу, косясь на Рин. Рано или поздно органика иссохнет, и в переплетении нитей останутся только два серебристых колечка и чёрный паучок.

– Какая-то секта у вас тут, что ли? – спросил Док.

– Вроде того.

– Смекта, – одновременно ответили Рин и Кара.

– Пожалуй, я больше не приду.

– Дело ваше.

– Скатертью дорога, – одновременно ответили Рин и я. Не хватало ещё, чтобы он в «Паучий подвал» заваливался, как к себе домой. Признаться, я уже ощущал что-то вроде ревности: к бару, к Сирин и Ундине, к Курту.

Глава 7

Нити натягиваются

«Вот вам и чаепитие», – подумал я, оплатил ещё час и взял чашку крепкого кофе.

Я задержался в «Паучьем подвале», когда ушли все члены «Вербного потрясения», Док-Милфхантер, а потом и Курт, поддерживаемый Карой и Радугой. Мне хотелось остаться наедине с владелицами бара, чтобы расспросить о его создании. Это могло многое прояснить о природе Ловца и правилах «Подвала». Правда, Рин ходила за своей стойкой мрачная и напряжённая, как тигр в клетке, так что к ней я лезть не рискнул. Лучше перехватить Уну, вытиравшую с пола последствия внезапного конфликта.

– Ундина? Если есть минутка, просветишь ньюфага в истории «ПП»? Кажется, Кара говорила, что он уже лет восемь существует. Вы с Сирин основали его вместе?

Степенное лицо Уны расплылось в мечтательной улыбке. Она отставила швабру и присела рядом со мной.

– Знал бы ты, как я люблю рассказывать эту историю! Посетив «ПП» в будни ещё пару раз, ты бы и так её от меня услышал. Наверняка. Я отточила её, как моноспектакль. В общем, восемь лет назад год для меня выдался… Не очень удачный. Я только приехала из села, поступив в кулинарный колледж, и жила в общежитии. Особенно неудачной была зима.

– У меня тоже… – невольно сказал я, – прости, что перебил.

– Да такое ощущение, что у всех. И у Рин в том числе. Я перессорилась с соседками по общежитию и преподавателями… Не смотри так, Палочник, я умею ссориться. Просто предпочитаю по возможности этого не делать. Отчисление дышало в спину, до стипендии оставалось денег ровно на один хрен без соли. С подработки я всё отправляла семье: маме одной было бы трудно прокормить младшую сестру, брата и бабушку. В тот вечер я просто… Устала. Совсем. Бродила по улицам в осенней куртке, без шапки, не замечая, как снег тает на волосах, а лужи просачиваются в рассохшиеся берцы.

У меня перед внутренним взором возникли белые хлопья, пахнущие сырой безнадёжностью, чёрные голые ветки, звучащие, как постпанк в моих наушниках. Я так же бродил в ту зиму. По тому же городу. Возможно, в те же самые вечера. Кто знает, не прошёл ли я мимо крупной светловолосой девушки, так и не подняв на неё глаз.

– …И тут я услышала тоненькое жалобное «мяу». Не знаю почему, оно резануло меня прямо по сердцу и выдернуло из омута, в котором я плыла, бездумно подчиняясь подводному течению. В селе я постоянно притаскивала домой бездомных котят и щенят, несмотря на мамимы и бабушкины протесты, кое-как доставала им корм, пристраивала. Но куда бы я дела кошку тогда, если учесть, что меня саму вот-вот выгонят из общаги за неуплату? Об этом я не думала. Просто замерла, ожидая следующего жалобного писка, и, как только услышала, сразу пошла на звук. Оказалось, что голосок котёнка доносится из полуподвального помещения со сломанной дверью. Дом был обшарпанный, район вокруг старый, с узкими безлюдными улочками… Как ты понял, я наткнулась на вход в помещение, где мы сейчас находимся. Только восемь лет назад внутри было темно, хоть глаз выколи, холодно, страшно и пахло…

– Там пахло блевотиной.

Я аж подпрыгнул. Рин умудрилась подкрасться неслышно, как призрак. Похоже, она уже давно стояла у меня за спиной.

– Вообще много чем противным, но этот запах был свежее, потому что меня вырвало несколько часов назад. За пару лет до того я была обычным офисным планктоном: работала менеджером во второсортном ресторанчике и ненавидела эту работу всей душой. Снимала квартиру, по выходным ходила по клубам и иногда находила друзей на неделю или партнёров на одну ночь.

Потом умерла моя бездетная тётя, оставив мне в наследство небольшую двушку на окраине города и заброшенное полуподвальное помещение. Она когда-то собиралась открыть в нём парикмахерскую, маникюрный салон или ещё какую-то бьюти-хренотень. Я поселилась в одной комнате, вторую сдавала. Осознав, что у меня достаточно денег, чтобы ничего не делать несколько месяцев, я уволилась с работы, набившей оскомину. После этого моя жизнь почему-то не наполнилась счастьем по мановению волшебной палочки. Алкоголь и случайные связи превратились из вещей, снимающих стресс по выходным, в моих верных и единственных друзей.

Она замолчала, чтобы перевести дух. Тонкие веснушчатые пальцы завязывали узелки на бахроме пончо. Эта привычка явно не вчера появилась: узелки исчислялись сотнями. Я слушал Рин внимательно, иногда осмеливаясь отхлебнуть остывший кофе. Хрустеть печеньем под такую историю, пожалуй, было бы неуместно.

– Когда деньги закончились, – со вздохом продолжила Рин, – я попыталась собрать себя в кучу и начать лечиться, но, как ты понимаешь, из этого ничего не вышло. Иначе бы я не оказалась в тот вечер в своём подвале. Я была слишком неадекватна, чтобы вернуться в квартиру: боялась, что соседка вызовет «Скорую», да и стыдно было пугать её своим видом. Без понятия, как я вообще вспомнила адрес подвала и добралась до него: раньше я была там всего пару раз и решила, что мне это помещение на хрен не сдалось. Почему я не завалилась к кому-то из приятельниц? Не знаю. Возможно, подсознательно хотела замёрзнуть там насмерть. Меня вполне устраивал такой исход, казался заслуженным.

– Рин…

Уна накрыла её руку, начавшую мелко дрожать, своей большой тёплой ладонью.

– А теперь пора рассказать, что я до смерти боюсь пауков.

– А так и не скажешь! – вырвалось у меня.

Она усмехнулась.

– Может, я как Бэтмен с летучими мышами. Так вот, забравшийся в подвал лохматый котёнок превратился в моём воспалённом мозгу в огромного паука. Видимо, зверюшка просто пыталась согреться об меня, лежавшую на пуховике в собственной рвоте. Но я так завопила, будто меня заживо режут.

– И тут я со своим «кис-кис-кис»! – подхватила Ундина. – Пробираюсь в полной темноте, так как даже мобильник разрядился, пытаюсь нащупать котёнка, и тут этот крик, как будто демоны вырвались из ада… Я начинаю орать, махать руками, Рин тоже вскакивает (откуда только силы взялись!), пытается побить меня своими мелкими кулачками, кошка шипит, запрыгивает на нас, царапается и ссытся… Сражение века!

– И как мы только не поубивали друг друга, три дуры сумасшедшие. – Смех Рин был похож на клёкот сойки. – Когда более-менее успокоились, я осветила зажигалкой Уну, спросила, кто она и зачем сюда забралась. Она показала на котёнка, забившегося в угол. Пока мы его вылавливали, он чуть ли не по стенам лазал – и правда, как паук. Поэтому назвали Тарантулом. Наконец Уна смогла поймать его и запихать за пазуху. Предложила проводить меня до дома, спросила, где живу. Я сначала отнекивалась, но у Уны большой опыт принудительной заботы: щенки, котята, цыплята, братья-сёстры младшие. В общем, дотащила она меня до дома, в больницу не повезла по моей просьбе, сама сходила за всякими сорбентами, отпоила, выходила.

– Мы пожили у Рин пару недель, пока её не перестало мутить и не прошла простуда, которую она подхватила, провалявшись вечер в холоде, – Ундина продолжила историю, как только Сирин смолкла, будто они телепатически распределили сцены между собой, – потом решили открыть в подвале кафешку или бар, раз уж он всё равно принадлежит ей. Оказывается, вода и электричество туда были подведены, но ремонт всё равно требовался. Чтобы всё закупить и открыться, Рин пришлось вернуться на работу, а мне – найти вторую подработку. Это были трудные месяцы.

– Но почему-то нам было гораздо легче, чем до этого. Тарантул жил с нами, и вскоре выяснилось, что он Тарантелла. Тогда она уже тарахтела. До сих пор не понимаю, как Уне удалось её приручить!

– Это ещё что! – Уна добродушно подмигнула ей. – Тогда у меня под боком была ещё одна, ещё более дикая кошка. Людей сложнее приручить, и кусаются они больнее.

– Фигурально выражаясь, конечно. Но вот до драки порой доходило.

– Когда мы устроили в подвале генеральную уборку, то обнаружили её ошейник, но владельцев найти не смогли. В этом ошейнике уже пауки паутину сплели, – Сирин медленно подняла голову, – мне показалось, что выглядит стильно, к тому же символично. Мы убрали паутину, оплели ошейник нитками, сделав ловец снов. Мы «вплетали» в него каждый наш успех, даже самый маленький: конфетти со дня открытия, пробку от первой откупоренной бутылки и первую заработанную купюру, мишуру с первого празднования Нового года. Струну, порванную на первом концерте местной группы, предложившей выступить на нашей сцене. Потом и посетителям предложили внести что-то своё. Основа Ловца – ошейник – до сих пор висит там, в глубине, но его уже несколько лет не видно за новыми слоями.

– А когда Ловец начал, так сказать, жить своей жизнью? – спросил я.

– Сложно сказать. Сначала мы списывали странности на то, что «Паучий подвал» – наше место силы. Что наша дружба делает его особенным для нас и подсвечивает мистическим ореолом. Но после первой ночёвки в петлях, занявшей в обычном пространстве не больше часа… Сначала мы испугались. Потом полюбили это место с новой силой. Это было лет пять назад. Рин, как прирождённый делец, увидела в этом выгоду. Мы обустроили в ближних петлях комнату, в которой живём до сих пор, а квартиру Рин продали. На вырученные деньги расширились, выкупив соседние помещения и частично сломав перегородки, увеличили ассортимент, сцену и купили хорошее оборудование. В общем, постепенно сделали «ПП» таким, каким ты видишь его сейчас.

– Спасибо, что поделились, – искренне поблагодарил я, – обещаю, что ваша история не дойдёт до лишних ушей.

– Конечно, не дойдёт. Тебе ж никто не поверит, – беззлобно фыркнула Сирин.

– А не знаете, есть ли ещё подобные заведения?

– Без понятия. А что, тебе «Подвала» мало?

Уна наморщила лоб:

– Вроде я слышала про бар, который назывался не то «Пещера», не то «Логово»… Но он был в другом городе, мы с друзьями из посёлка иногда туда выбирались ещё школьниками. В город, конечно, не в бар. Бар закрылся, насколько помню, ещё до того, как зародился «ПП». Так что всё, что я о нём знаю, слухи. Может, и были там какие-то аномалии, а может, просто пойло забористое.

– Да ещё палёное – для усиления эффекта, – со знанием дела кивнула Рин.

Уна хотела что-то добавить, но отвлеклась на телефон. Несколько секунд читала с экрана, и её и без того светлое лицо сначала побледнело ещё больше, а потом раскраснелось.

– Да чтоб вас!

Я и не думал, что Ундина может так злиться.

– Уночка, что там? Что-то с сообществом?

– Да… Его совсем закрыли! Руководство Завода подало иск за клевету из-за комикса. И теперь мне надо явиться в суд.

– Вот же сволочи! – Рин вскочила со стула, и пончо всколыхнулось, как крылья. – Заняться им нечем, только художниц штрафовать!

– Хорошо, что к нам с обыском прийти некуда, – вздохнула Уна, – не переживай, Рин. Всё образуется. Помнишь, как у нас отобрали лицензию на продажу алкоголя? Как нам объявила бойкот главная группа, привлекавшая народ? Как полиция приходила по поводу бедолаг, ушедших в петли с концами? Как в пандемию даже в выходные приходило полтора человека? Трудности приходят и уходят, а «Паучий подвал» всегда будет с нами. Как и наша дружба.

Она тяжело поднялась и снова взялась за швабру. Увидела лужицы на полу и проследила их до Тарантеллы, как-то уныло свернувшейся в своей нише.

– Свозишь её к ветеринару, если суд выпадет на тот же день?

Рин кивнула. Ловец печально забряцал какими-то стекляшками, хотя сквозняка не было и в помине. Я понял, что пора уходить.

Защиту курсовой работы принимала комиссия. «Неужели преподам настолько нечего делать, что они хотят выслушивать втроём одно и то же? – думал я, отираясь среди однокурсников возле аудитории. – Они знают, что мы всё списали из Интернета, мы знаем, что они знают… Зачем вообще было затевать всю эту защиту? Вроде и не нападает никто». Время текло слишком быстро, но вместе с тем мучительно медленно. Скоро десять тридцать.

Я в очередной раз попытался что-нибудь повторить, но буквы плыли перед глазами, а слова складывались в бессмысленную бесконечную череду. «Нормативы нормативов, бла-бла-бла, отчёты учётов, бла-бла-бла, специалисты специалистов…» За три с половиной курса у моего мозга, похоже, выработалась аллергия на учёбу. Я зевнул со стоном, до слёз. Проморгавшись, стал искать глазами Кару, но она до сих пор не пришла. Неужели проспала? Я начинал беспокоиться.

А вот и она: ещё более растрёпана, чем обычно, лицо опухло, и под глазами залегли синеватые круги, руки зябко обхватывают тело и прячутся в глубоких карманах. Кара шла медленно, как под водой, иногда неловко сталкиваясь со снующими туда-сюда нервными однокурсниками. Похоже, она не спала всю ночь. Я, конечно, знал, что в душе она очень волнуется, несмотря на демонстративный пофигизм, но чтобы настолько… Кара рассказывала, что карманных денег ей особо не дают: кормят, одевают, из дома не выгоняют – и на том спасибо. Поэтому от наличия и размера стипендии зависит, насколько у неё будет весёлая жизнь в следующем семестре (одними концертами сыт не будешь). А оценка за курсовую идёт в зачётку.

Я хотел сказать Каре что-нибудь ободряющее, но тут высокая, обитая дерматином дверь в кабинет распахнулась. Вызвали первых десять человек на защиту. Студенты, до этого проявлявшие нетерпение, теперь шмыгнули врассыпную от двери, как рыбёшки от китовой пасти, и переминались с ноги на ногу, косясь друг на друга.

Пара человек нерешительно выступила вперёд. Тем временем Кара, не сбавляя скорости, добралась до аудитории и, словно зомби, зашла в неё.

– Это только первая партия, можно пока повторить… – зашептал я ей в спину, но Кара не отреагировала. Она будто вообще меня не заметила. Наверное, решила побыстрее отстреляться. Надеюсь, у неё не нервный срыв.

Я нервничал не меньше неё, а может, и посильнее. Если плохо сдам, мама опять заведёт свою шарманку: «Мало того что не работаешь, весь день непонятно чем занимаешься, так ещё и учёбу забросил!..» Может даже встать вопрос о моём выселении «в воспитательных целях». Поэтому, каюсь, когда я в составе второй партии зашёл в аудиторию, мысли о Каре улетучились из моей головы. Впрочем, как и весь материал, который я повторял. Осталась только звенящая пустота.

Не помню в деталях, как я рассказывал свою тему, дрожащими руками листал слайды презентации, заикался, краснел и прятал глаза, нёс ахинею в ответ на дополнительные вопросы. Просто в какой-то момент в звенящую черепную пустоту упало слово «Хорошо» и запрыгало, как медная монетка.

– Что хорошо? – глупо спросил я.

– Оценка «хорошо», в смысле, четвёрка, – терпеливо объяснила наша ведущая преподавательница. Заведующий кафедрой закатил глаза под сень косматых бровей. Аспирантка сидела в телефоне.

– А-а… Спасибо, – промямлил я, протягивая зачётку.

– За оценки не благодарят, – веско сказал завкафедрой, я лишь кивнул и на ватных ногах вышел в коридор.

Кара, должно быть, уже ушла, по крайней мере, в общем коридоре её не было. По сравнению с тишиной в кабинете, где проходила защита, я будто нырнул в водопад. Многоголосие, взрывы нервного смеха, топот и шарканье, цветные куртки, рюкзаки с картинками и надписями – всё вокруг перегружало моё зрение и слух. Я отлично понимал Кару, которая после подобных мероприятий предпочитала спускаться по безлюдной и прокуренной боковой лестнице, и решил в этот раз поступить так же.

Закрыв за собой столетнюю деревянную дверь, тяжёлую, как крышка саркофага, я оказался на лестничной площадке. Там было холодно, а застарелый дым ел ноздри. Я вставил в уши наушники, включил подходящую музыку и попытался в танце спуститься по лестнице. Но ноги всё ещё плохо держали, поэтому на середине пролёта я поскользнулся и съехал по ступеням на мягком месте. Пожалуй, хватит акробатики на сегодня. Остаток пути я проделал, просто прищёлкивая пальцами в такт, а в конце наткнулся на Кару.

Она сидела на второй снизу ступеньке первого пролёта, прямо посреди грязных следов. От щелястого окна её отделял только горшок со скелетом давно засохшего фикуса, поэтому сначала я подумал, что она дрожит от холода. Но, вынув наушники, с ужасом понял: Кара плачет навзрыд.

– Что стряслось?! – Я кинулся к ней, чуть не споткнулся о провода наушников, наклонился… Но почему-то не решился прикоснуться и нелепо замер, как раскинувший крылья стервятник.

Кара подавила стон с таким звуком, будто сейчас захлебнётся, всхлипнула ещё пару раз и затихла.

– Я могу чем-то помочь?

Она с усилием помотала головой.

– Ты не защитилась? Что тебе поставили?

Она посмотрела на меня с тупым удивлением, будто я спросил какую-то бессмыслицу вроде «почём килограмм ежей на Марсе?».

– За курсач, – растерянно пояснил я.

– А… – на лице Кары застыла странная эмоция, нечто среднее между безразличием и страданием, – «отлично».

– Тогда в чём дело? Они тебе нагрубили?

– А… – повторила она, – ты же не знаешь. Тебе неоткуда было узнать. Серого задержали. На демонстрации у Завода. Вся полиция города в кармане у нашего «заводчанина», отца Слэма. А Курт мало того что с плакатом был… – Кара запнулась, – дурак этакий… Так ещё и кого-то отбивать полез. Теперь пытаются пришить это… Сопротивление сотруднику…

Она зашипела, как воздушный шарик, из кого выдавливают воздух, и уткнула лицо в ладони. Я лихорадочно думал, что ответить, как её приободрить. Хотя у самого сердце упало.

– Ну… у него же есть адвокат?

– Угу, – всхлипнула Кара.

– Вряд ли его посадят. Максимум дадут пятнадцать суток за какое-нибудь… Хулиганство. – Если честно, я плохо представлял, как работают судебные процессы, поэтому плёл на ходу.

– Тоже ничего хорошего. Знаешь же, как с ними обращаются… Маме Курта позволили с ним увидеться. Он рассказал, что его били в автозаке. И в участке потом. На лице большая гематома, глаз едва открывается… – Она поёжилась. – В волосах корка засохшей крови. Кусок зуба откололи. Это может его сломать.

– Курта?! Да ты что, он же панк как-никак. Бунтарь, рок-звезда и анархист.

– Да какое там, – Кара грустно усмехнулась, и смешок тут же снова перешёл во всхлипы, – это он на словах такой эпатажный, припанкованный. Плюс просто ветер в голове. А так он даже особо не дрался. В детстве я часто его червяками пугала.

– Червяками? – Я думал, что ослышался.

– Ну да, дождевыми червями. До слёз. Набирала их в горсть и…

Кара стала лихорадочно искать что-то по карманам и протяжно шмыгать носом. Я догадался без слов и подал ей пачку салфеток. Когда она отняла салфетку от лица, на ней была кровь.

– Жесть! Тебе норм? Позвать кого-нибудь?

– Это же просто кровь из носа. Со мной такое часто бывает, когда посморкаюсь.

Запрокинув голову и не глядя на руки, Кара оторвала от салфетки половинку, доведёнными до автоматизма движениями скатала тампон и вставила в правую ноздрю. Другой салфеткой вытерла струйку крови с губ и подбородка. Похоже, привычные действия её немного успокоили. Пока Кара была занята своим носом, я говорил:

– Мы не дадим Курту особо переживать. Если всё-таки закроют на пятнадцать суток, будем носить ему передачки, письма… Это же, вроде, можно, да? Он будет знать, что не один, и точно вывезет. И ты тоже не одна – вы же группа! Грифон, Радуга… Я тоже буду с тобой, помощник из меня не ахти какой, но моральную поддержку могу оказать.

Несколько минут мы просидели молча. Кара сменила салфетку, вытащив из носа длинный кровавый сгусток, при одном взгляде на который у меня задрожали коленки.

– Вот видишь. Ты брутальная.

– Я нежное соевое ссыкло, – ответила Кара гнусаво, но непреклонно.

– Не согласен. И думаю, Грифон и Радуга тоже так не считают. Ты на некоторое время их лидер.

– Пожалуй, ты прав… – Кара с усилием вытирала слёзы основаниями больших пальцев. – Я буду сильной хотя бы ради Радуги и Грифона. Ну и Серого, конечно.

– И меня? – рискнул предположить я.

– И тебя.

Вот теперь я почувствовал, что самое время её обнять. Только сначала – нежно заправить за ухо прядку, одновременно погладив по щеке. Это было наше фирменное успокаивающее движение.

– Ты говоришь «прах к праху»,

Но нам с тобой ещё рано.

Давай без сомнений и страха

Станем самыми-самыми странными… —

пропел я строчки из «нашей» песни.

– Зажжём свой собственный свет,

Когда не видно ни зги, —

ответила Кара строчкой из припева.

Кара долго не соглашалась идти в «Паучий подвал», но я настаивал, что нужно развеяться, и в итоге договорился заскочить на часок и выпить по одному пиву. Она говорила, что хочет поделать уроки и отдохнуть, но я подозревал, что она всё-таки в обиде на Рин и Уну за то, что те выгнали Серого. Правда, сейчас он и так не смог бы ходить по барам – отбывал тридцать суток, которые влепил ему щедрый судья.

Поскольку был вечер субботы, на сцене «ПП» выступала местная андерграундная группа – «Сурикатные суррогаты» или как-то так. Играли ребята неплохо, но, на мой вкус, гитары были слишком грязные и перегруженные, да и тексты не отличались осмысленностью. Людей на них пришло меньше, чем на «Депрессивное бессознательное» или «Вербное потрясение». И всё-таки пустым бар было не назвать.

Ловец снова неуловимо изменился. Сначала я думал, что дело в моей синестезии: ненавязчивый запах весенних цветов исчез. Потом украдкой дотянулся до свисавшего с потолка ландыша и понял, что он искусственный. Примитивная пластмассовая подделка. Зато само тело, «грибница» Ловца стала больше: она оплетала декор на верхних полках, вилась по настенным постерам, как сеть трещин на старинных фресках, а в углах спускалась почти до самого пола.

Было несколько мест, где Ловец особенно разросся. Одним из них был столик «Бессознательного». За ним мы застали только Грифона, и, судя по размашистым неуверенным движениям и глазам в кучку, он находился здесь уже давно.

– Ты теперь живёшь, что ли, в баре? – достаточно холодно спросила Кара.

– Да я так-то зашёл утром кофе выпить. Надо ж было чем-то запить водку, чтоб взбодриться, а у нас даже чайник не поставить. Нам с пацанами электричество отключили.

– Почему? – удивился я.

– Потому что мы за него не платим, – честно объяснил Грифон.

– То есть на бухло у тебя есть деньги, а на электричество нет? – уточнила Кара с сарказмом.

– А ты моя мамка, что ли?

Я знал, что она на взводе всю последнюю неделю, поэтому попытался потушить конфликт до того, как он разгорится:

– А что за пацаны? Ты снимаешь квартиру с друзьями?

– Ну не прям друзьями. И не прям квартиру… Они снимают хату, я и ещё всякие чуваки иногда туда заваливаются, иногда мы платим за ночлег или просто приносим бутылку. Ну и тусим. Там дом такой… – Грифон поводил руками в воздухе, подыскивая подходящий эпитет, – всратый.

– Вроде это сквот называется?

– Да что ты докопался до меня! – неожиданно разозлился Грифон. – Думаешь, ты теперь свой? Думаешь, тебе всё можно?

Он залпом допил бурду из стоявшего на столе стакана.

– Думаю, тебе уже хватит, – процедила Кара, – или ты решил, что раз Серого пока нет, то можно совсем себя запустить? Что некому тебе мозги вправить?

– А чём ещё заняться? – вскинулся он. – Выступать мы не можем, репетировать не можем, песни писать не можем. Вон вместо нас каких-то «Силиконовых пасюков» на сцену выпустили.

– Мы сможем репетировать.

– Без соло-гитары? Без вокалиста?

– Петь может Радуга, она и так иногда за бэк-вокал. Гитара Серого есть в записи.

– Не тот вайб…

– Сначала наконец-то научись попадать в ритм! Вайб ему, ишь! – Похоже, Кара разошлась не на шутку.

– Ну ладно тебе, ну Карочка, неизбежная моя, небесная, ну извини-и-и! – Грифон резко сменил тон с едкого на канючащий и попытался её обнять.

Кара отодвинулась, насколько позволял диван. Тогда он упал на бок, уронив голову ей на колени. Так резко, что она охнула.

– Сириусу больше не наливать, – без улыбки произнесла Кара свою любимую поговорку.

Грифон схватил её руку и притянул к своей голове. Кара брезгливо выдернула руку: ей явно не хотелось трогать сальные, спутанные волосы. Он продолжил ловить её предплечье и ныть:

– Опять ты злюка-а. Холодная и колючая. Мы всё-таки согруппники и друзья. И не только…

– Мы уже давно только согруппники и друзья! – отрезала Кара.

Я не знал, как реагировать. Вроде бы шуточные подкаты Грифона считались в «Депрессивном бессознательном» нормой. Но сейчас Кара явно была не в настроении поддерживать эту игру.

Уна заметила нас и направилась к нашему столику. Пока я отвлёкся на неё, Грифон всё-таки поймал руку Кары и принялся целовать пальцы с неприятным хлюпающим звуком. В перерывах он бормотал:

– Знаешь, когда всё пошло через жопу?.. Когда мы перестали репетировать в петлях… Радуге и Серому не приходилось так впахивать, чтобы платить за репбазу… Я мог ночевать там, а не в сраном клоповнике… И быть трезвым было не так… Невыносимо…

– Так я и знала, – обратилась Кара ко мне, – нам не следовало приходить сегодня. Ещё не поздно пойти в другой клуб или кино. Можно даже ко мне, родители с мелкими братьями уехали к ба… лять!

Окончание у фразы было неожиданным.

– Грифон, ты совсем сдурел? – Она попыталась вырвать у него кисть, но он крепко сжимал её руками и ртом.

– Ты со мной сейчас говоришь, так не отвлекайся, – невнятно прорычал тот сквозь стиснутые зубы.

– Ну точно последние мозги продолбал!

Второй рукой Кара сильно вцепилась в его волосы, но Грифон только довольно заурчал. Сообразив, что пора вмешаться, я ударил его ребром ладони по шее. Каре наконец-то удалось высвободить руку. На ладони и тыльной стороне кисти красовался лиловый укус. В некоторых лунках от зубов выступили капельки крови.

– Пойду промою. Не хотелось бы подцепить бешенство или ещё какую болезнь помойных псов. – Она резко встала и пошла в туалет.

Тут как раз до нас добралась Уна, и они с Грифоном начали пререкаться, потому что она не хотела больше ему наливать. Мне самому пить расхотелось.

– Ну и хрен с тобой, – прошипел Грифон в спину удаляющейся Уне, когда она уже точно не могла его слышать, – потырю остатки, пока все пошли скакать под эту парашную музыку.

Он, шатаясь, поднялся и действительно пошёл по пустым столикам, опрокидывая в себя недопитые стаканы. Совсем совесть потерял. Уна только покачала головой, но почему-то не стала его останавливать, хотя я однажды видел, как она лихо вышвырнула Грифона из «Подвала». Она стояла, чуть сгорбившись, и потирала правый бок на уровне поясницы. Лицо было бледным и каким-то отёкшим, одутловатым.

– Плохо себя чувствуешь? – спросил я.

– Это всё почки, – Уна вяло махнула свободной рукой, – полжизни с этим живу, но на этом проклятом ветре, похоже, переохладилась, и пошло обострение. Ещё и стрессую из-за своего сообщества, кошки, давление поднимается, и это их ещё больше грузит…

– Так может, к врачу сходить?

– Бесплатные только весь мозг выедят, а платные… Ты б видел, какой на меня штраф повесили за «клевету», тут придётся здоровую почку продать, чтобы наскрести. Ладно, что-то я конкретно присела тебе на уши. Не бери в голову, пройдёт.

Уголок рта у неё дёрнулся. Похоже, Уне было больнее, чем она старалась показать. Она поспешно ушла, но не к барной стойке, а в направлении туалета.

Я стал дожидаться Кару и от неловкости по привычке залез в телефон. Её не было минут десять, и тут меня торкнуло. Я встревоженно оглядел зал, но ни у столиков, ни за стойкой, ни среди танцующих не было ни Кары, ни Грифона. Чёрт, чёрт, чёрт, что ещё собрался делать этот неадекватный?

Я зашёл в туалет и сразу понял, что проклятая лиловая плитка не пропустит меня так просто. Голоса Кары и Грифона слышались будто из-за ближайшего поворота, но бесконечный круговой коридор вёл дальше и дальше, не приближая к ним. По крайней мере, я не опоздал: пока не слышно драки, они просто разговаривают на повышенных тонах.

– …И мы бы стали симулякрами, – с нажимом говорила Кара, – а может быть, даже одним большим симулякром! Депрессивным и бессознательным.

– А минусы где? – Грифон горько рассмеялся. – Только не надо мне затирать, что в глубине души ты этого не хотела. Просто вы все испугались.

– Ну уж простите, что я не захотела терять свою личность!

– И ради чего? Только в Ловце мы… в смысле, мы вчетвером, были по-настоящему близки. По-настоящему счастливы.

– А здесь ты почему не счастлив? Я понимаю – сейчас, но до того как Серого загребли? Мы собирали десятки, а иногда и сотни человек, мы начали качественно сводить и выкладывать песни, писали новые… Вот скажи, что тебе было не так в реальности? Что заставляло быть вечно бухим, ноющим, озлобленным алконавтом?! – Кара сорвалась на крик и, судя по звуку, встряхнула его за плечи.

Грифон ответил неожиданно ровным голосом:

– Что не так? Неужели не видишь, что в этой реальности не так всё?

– Ловец – не сказочный рай, он отражает реальность через нас. Став симулякром, ты бы принёс туда только свою грязь, – жёстко возразила Кара.

Голоса резко стихли.

Я бросился бежать и вылетел в просторное помещение. Ловец свисал с потолка, как плесень. И пах тоже плесенью. Помещение было похоже на туалет, и там даже стояли в хаотичном порядке четыре унитаза, только вот стены были обшиты пыльными матрасами. В один из них Грифон вжимал Кару, упёршись коленом ей между ног и жадно обшаривая тело трясущимися руками. Его рот судорожно ловил губы Кары, заставляя её кривиться от отвращения.

Не сбавляя скорости, я уже занёс руку для удара. Но не успел: Кара сама пнула Грифона в промежность и, пока тот хватал ртом воздух, согнувшись от боли, добавила несколько оплеух. После чего подошла к одному из бачков, и я думал, что её вырвет. Но она просто устало села на крышку. Я недвусмысленно встал между ней и Грифоном. Однако он продолжал сверлить взглядом только её, как будто меня не существовало.

Продышавшись, Грифон выплюнул:

– …А ты бы не принесла ничего.

И заковылял прочь, но не в главный зал, а дальше в петли, открыв узкий матрас, как дверь.

Глава 8

Мясо для Ловца

После защиты курсовой нас стали меньше доставать по поводу учёбы: почти до самой сессии можно выдохнуть. Да и настроя грызть гранит науки совсем не было из-за весенней погоды. Я скучал на лекции, пропускал бесполезную информацию по самой поверхности мозга, иногда вписывая в конспект отдельные осмысленные фразы.

Параллельно я проводил своё, куда более интересное исследование и сразу же делился результатами с Карой. Для своего «рисёрча» мне пришлось копаться в новостных статьях, интернет-газетах, форумах и даже «Подслушано» нашего города и соседних. Кара сидела в соседней аудитории на лекции (очевидно, не более интересной, чем у меня), поэтому мы переписывались.

«Тебе доводилось спрашивать у Рин и Уны, есть ли ещё места, подобные “П”?»

«Да. Они ничего толком не знают».

«Я погуглил про клуб, о котором упоминала Уна. “Логово”. Он был не в нашем городе и закрылся чуть больше восьми лет назад».

«Думаешь, если бы там были аномалии, о них бы прям так и рассказали?»

«Прямых доказательств и нет. Но я прочитал в тогдашних новостях, что клуб не просто закрылся, а сгорел. А владелец предположительно покончил с собой».

«Ну мало ли психов… Или, может, страховки не было, и он пожар пытался потушить».

«Подожди, самая быстрая рука на Диком Западе, дай дописать. Буквально в тот же день несколько человек пропали без вести».

«Это уже интереснее. Известно, что их в последний раз видели в том баре?»

«Такой точной информации я найти не смог».

«Тогда, мб, ты пытаешься натянуть сову на глобус. Люди пропадают постоянно».

«Но не пачками в один день, – упорствовал я, – и вот ещё интересная деталь, о которой даже в новостях писали. В районе, где было “Логово”, примерно в то время пропали все бездомные собаки и кошки. Даже крысы куда-то делись, к радости жильцов».

«Ты намекаешь, что некто… Или нечто вырвалось из “Логова” и рыскало по городу? Кинга перечитал?»

«Я видел Ловец своими глазами. А ты говорила, что никто не видел его целиком».

«Даже если в “Логове” была какая-то аномалия, нельзя утверждать, что они с Ловцом одинаковой природы. Да и та штука давно сгинула».

«И у всех в окру2ге, кого ни спроси, сразу после закрытия “Логова” были плохие дни. В смысле, реально плохие. А совсем скоро Рин и Уна начали создание “ПП”. Я, конечно, ещё поузнаю, но мне важно твоё мнение».

«Пока сложно сформулировать. Да и, думаю, это разговор не для переписки».

Я спросил, пойдёт ли она вечером в «Подвал», но они с Радугой уже запланировали отнести передачку Курту, а потом пойти к Радуге в гости.

Придя домой с пар, я стал копать дальше. Хотел найти для Кары более убедительные доказательства, чем простые слухи. И, кажется, нашёл. Почему-то все фотографии и видео из «Логова» исчезли, будто стёрлись из Интернета, который, как известно, помнит всё. Мне удалось найти лишь одну, в ужасном качестве, смазанную, полутёмную фотку. Но даже на ней было видно: на стене пестрело нечто вроде узорчатого ковра, а с потолка что-то свисало. Я почувствовал, как холодеют кончики пальцев, лежащие на клавиатуре. Почему-то скачать фотографию не получалось: выдавало ошибку. Но я не растерялся и сделал скриншот.

– Чем маешься? – раздался молодой мужской голос.

Я аж подпрыгнул на стуле, резко развернулся и рефлекторно захлопнул крышку ноутбука. На пороге стоял Док, снова чисто выбритый, улыбчивый, в ярко-жёлтых носках с жирафами. В неярком тёплом свете даже седины на его висках почти не было видно. Оказывается, он всё это время был здесь. Спал, что ли? При мысли, где он спал и что делал до этого, у меня дёрнулся уголок рта.

– То, что дверь в комнату открыта, не значит, что можно вламываться, – угрюмо сказал я.

– Извини, – мой грубый тон, похоже, ничуть не охладил его дружелюбия, – просто заглянул поздороваться. Следующая смена у меня только завтра, так что весь вечер свободен.

«Держи в курсе», – чуть не сорвалось с языка. Но я ограничился тем, что посмотрел матом.

– Сыграем?

Он кивнул на мою приставку. Я в первую секунду так растерялся, что даже слов не нашёл. Он что, серьёзно?!

– У тебя ведь как раз два…

– Так. Слушай. Не надо изображать из себя приёмного батю, брата, свата, закадычного друга или что ты там напридумывал. Хватит и того, что ты к матери подлизался. Я давно в этом не нуждаюсь, мне не двенадцать лет. Лучшее, что ты можешь для меня сделать: не лезть.

Док молча вышел из комнаты и тихо, без хлопка закрыл за собой дверь. Я отложил ноутбук с колен и несколько раз прошёлся по комнате. Задержался у зеркала, отвернулся. «Не двенадцать лет»… А что изменилось? Разве я стал взрослее хоть на йоту? Тот же ребёнок, что бежал в свою комнату восемь лет назад с осколком стакана в ноге. Боится грубости, боится ответственности, боится облажаться, боится всего нового. Очередная выращенная мамой орхидея. Из-за своей инфантильности вылетел с подработки, а учится по инерции, сам не зная, чего хочет.

«Чего ты хочешь?» – спросил я у себя, резко повернувшись к зеркалу, как будто хотел застать в отражении что-то, не видное простому глазу.

«Я хочу, чтобы меня оставили в покое».

«Но, оставшись один, ты снова начнёшь хандрить. Чего ты хочешь, чтобы стать счастливым, хоть ненадолго?»

«Я хочу Кару».

«Сегодня не получится».

«Хочу выбритый висок и пирсу, как у Серого».

Эта мысль давно существовала в моей голове, но всё равно показалась неожиданной. Я написал Каре и попросил контакты Логики, вспомнив, что именно он сделал колечки и паука Серому. Может быть, по знакомству сделает первый прокол бесплатно или хотя бы со скидкой. Потом написал Логике, но он был не в сети. Поскольку денег на парикмахерскую у меня нигде не завалялось, я решил заняться виском самостоятельно. Для начала нашёл фотографии для референсов. Подождал, прислушиваясь у двери, пока Док точно будет на кухне, сгонял в мамину комнату и принёс машинку.

Раньше я никогда не стриг себя, поэтому пару минут колебался, прежде чем коснуться волос жужжащими лезвиями с пятимиллиметровой насадкой. Подумал почему-то, что было бы здорово, если бы это сделала Кара. Наконец я начал медленно и очень осторожно выстригать волосы сантиметр за сантиметром. Тёмно-коричневые прядки длиной с палец бесшумно падали на пол. Глазами я постоянно перебегал с зеркала на фотографию и обратно.

Когда закончил, я тщательно собрал волосы и вместо того, чтобы выбросить, запихал в баночку из-под аскорбинок. Отдам Ловцу, а то в который раз прихожу с пустыми руками – как-то даже невежливо. Кажется, я постепенно становлюсь таким же «вудуистом», как завсегдатаи «Паучьего подвала».

Логика всё ещё не прочитал мои сообщения. Его вообще не было в сети с утра. Возможно, кстати, зависает в баре. Особых планов на вечер у меня не было, так что я решил пойти в «ПП». Даже если Логики там не будет, всё лучше, чем до ночи слушать воркование из кухни, а потом – стоны из спальни.

Про бар «Логово» я бы так и забыл, но, пока ехал в автобусе, мне написал какой-то парень с форума и предложил перейти в мессенджер для удобства. Он был настойчив, поэтому я предположил, что он реально может что-то знать.

«Привет. Что ты можешь рассказать о “Логове”? Бывал там?» – написал я.

«Дороу. Нет, я ещё школьником был, когда оно сгорело, да и жил в соседнем городе. Но потом ездил смотреть пепелище. Правда, когда там всё уже убрали и сняли оцепление. У меня даже в канале ролик есть», – ответил он и прислал ссылку.

«Что за канал?» – недоверчиво спросил я.

«Снимаю эксклюзивные расследования по городским легендам! – сразу загорелся мой собеседник. – Я вообще угораю по аномалиям, всей этой мистической теме! А ты сам-то почему решил в этом копаться?»

«За надом, – не слишком дружелюбно ответил я, но потом всё-таки пояснил: – Есть у нас в городе место необычное, бар “Паучий подвал”. Хочу узнать, есть ли ещё такие».

«Если он как “Логово”, это ж такой материал будет! Как зарплата придёт, надо будет съездить! А по поводу “Логова” говорили всякое. Что после пожара на несколько месяцев участились драки, самоубийства, случаи домашнего насилия, смерти стариков и младенцев. Несколько человек в дурку отъехали. Но тогда как раз кризис был, да и нормальной статистики никто не собирал, мб, у них всегда такой треш в городе».

Стало ясно, что ничего, кроме домыслов и конспирологических теорий, от него не добьёшься, но на канал я на всякий случай заглянул. Как я и опасался, «эксклюзивные расследования» оказались роликами из заброшенных зданий и пустырей, снятыми на трясущуюся камеру телефона. Сам «мистический детектив» носил полосатую шапку с помпоном и драный камуфляжный костюм. Информацию он подавал с большим энтузиазмом, но смысла в ней было ноль. Подобные страшилки могли заинтересовать только местных школьников десяти-четырнадцати лет (собственно, пара сотен таких школьников и были зрителями его канала).

Я пожалел, что рассказал ему о «ПП», но он всё равно вряд ли его найдёт. После пары односложных ответов блогер отстал, но из-за его трёпа я чуть не проехал свою остановку.

Логика, как я и предположил, оказался в «Подвале». Но для моей просьбы момент был явно не подходящий. Он сидел в одиночестве, в полутёмном уголке зала, поджав под себя ноги, странно съёжившись и запрокинув голову. Четырёхцветные дреды стали почти серыми от грязи и выглядели так, будто человека за них оттаскали. Кое-где даже виднелась покрасневшая кожа головы. Лица Логики я не видел, потому что он держал на нём пакет со льдом. На столе перед ним стоял наполовину опустошённый стакан виски.

– Жесть, Логика, что случилось?! – спросил я, подбежав к нему.

Он убрал пакет с лица, и я ужаснулся ещё больше. Длинный острый нос распух, приобрёл пунцовый оттенок и как-то жутковато смялся. Глаза ориентального кота смотрели на меня печально и мрачно, в одном из них белок порозовел от кровоизлияния.

– Какие мрази это сделали?

– Какая-то гопота, – ответил он с показным равнодушием, – с недостатком мозгов и волос на голове.

– А за что? Ограбили?

– За то что «поясни за шмот, нефор», – он вернул пакет на нос, – ну и телефон с кошельком отняли, да.

– Так нужно, наверно, полицию вызвать?

– А смысл? Чтобы их (при условии, что поймают) привлекли за какое-нибудь «мелкое хулиганство»? А потом они обозлились бы и уже целенаправленно меня искали? Думаю, это не просто шпана, а бритоголовые похуже Слэма. Больно уж глаза бешеные. Не хватило насилия над приезжими, вошли во вкус. Боюсь, и Слэм таким станет, если продолжит с ними зависать.

– Мне… Побыть с тобой? – предложил я. – Может, позвоним Вербе, Некрюку или Каре?

Логика со своими тараканами в голове, конечно, может раздражать и выглядеть нелепо, но я посочувствовал ему. Я всегда буду против насилия, так как не понаслышке знаю, что это такое.

– Некрюка родители из дома не выпускают. Учуяли перегар, видимо. А может, просто наконец-то обратили внимание, что он домой до ночи не возвращается. А Верба и Кара… – он сделал длинную паузу. Видимо, говорить довольно больно. Или подыскивает подходящее слово, – они заняты.

– Так мне сейчас лучше уйти или?..

– Если тебе ничего не нужно, то я для начала схожу в петли. Отлежусь, залижу раны. Но спасибо за поддержку.

Я решил не донимать Логику вопросами про пирсинг – когда прочитает моё сообщение, тогда и прочитает. Но чем тогда заняться в «Подвале»? Пить я сегодня не планировал. Можно, пожалуй, взять что-нибудь безалкогольное и пообщаться с Рин.

Но моим планам не суждено было воплотиться: у стойки, только я успел взять сок, меня перехватил Грифон. Я сразу напрягся, но он уверял, что хочет просто поговорить, и оттащил меня к столику на двоих. Налил две «Отвёртки»: себе и мне. Я к своей даже не прикоснулся.

– Вот ты, Палочник, знаешь, почему всех так притягивает «Подвал»? Из-за местной публики? Из-за концертов? С одной стороны, да, но если совсем по чесноку…

Грифон постоянно перескакивал с темы на тему, говорил сумбурно: то о музыке, то об общих знакомых и людях, которых я не знал, то об алкоголе и веществах. Быстрый язык облизывал уголки рта, Грифон периодически подёргивал птичьей шеей: видимо, хотел ей хрустнуть. Воспалённые глаза бегали, тщательно избегая моего лица. Он явно пытался подвести к некой теме, но чтобы это ощущалось естественно. И, наконец, бросил попытки. Умолк на несколько секунд, шумно дыша:

– Кара.

Кличка прозвучала из его уст как карканье вороны на помойке.

– Что «Кара»? – спросил я, хотя начал понимать, к чему он ведёт.

– Не прикидывайся дурачком. Думаешь, пару раз сходили в Ловец, потрахались в петельках и она твоя? Будет с тобой до смертного одра, может, даже личинок наплодит? Ты хоть представляешь, сколько у неё было таких «Палочников»? Плотину можно построить. – Он неприятно хохотнул.

– Я не строю иллюзий по поводу своих взаимоотношений с Карой, – ответил я, внутренне недоумевая, зачем вообще обсуждаю это с Грифоном, – и не пытаюсь её приватизировать или что ты там выдумал. Если девушка не хочет с тобой спать, это твои проблемы. Меня не впутывай.

Я отодвинулся от него и уткнулся носом в свой стакан, надеясь перебить запах давно не мытого тела Грифона. Краем глаза оглядел басиста «Бессознательного» с ног до головы.

– Я бы на её месте тоже не захотел… Ты в зеркале себя давно видел?

Грифон тоже уткнулся в свой коктейль. Я заметил, что руки его чуть подрагивали, на осунувшемся лице прибавилось гнойных прыщей, а грязно-охряные радужки вот-вот собирались слиться по цвету с порыжевшими от никотина белками. Неожиданно мне стало его жаль.

– Не в смысле, что ты урод, а типа… Тебе бы лечь в больничку, прочистить организм.

Он допил залпом.

– А вот здесь кто прочистит? А? – Грифон выразительно потыкал себя в висок.

– Психиатр? – сделал я логичное предположение.

– Ага, конечно, у них, небось, насрано в голове побольше нашего.

– Ну… Тебе-то виднее, конечно. – Сочувствие снова уступило место раздражению.

– А ты всё-таки спроси, спроси у неё! Сколько ушло по Ловцу с её подачи, сколько их там бродит и пере… переваривается, высушивается, заплетается в его петлях. За дверями без подписей.

– Кара никого не оставляла в петлях. Всех, кого привела, вывела назад.

– Это разумеется, а кто сам потом пошёл – их проблемы. Повторяйте себе это почаще. Не льсти себе, Палочник, ой не льсти! Ты даже не мясо для неё, ты мясо для Ловца. Так уж ей нужна была твоя девственность в коллекцию! Но это мощный эмоциональный всплеск, это подкормит Ловец в трудные времена, а уж он позаботится обо всех нас. Он зародился от любви, поэтому она для него вкуснее всего. Даже её суррогаты, дешёвые подделки. В принципе это и неплохо: бегать паучком по указке Рин и Уны. Хотя сами они уже брезгуют этой работёнкой, поручают своим любимцам: Каре, Серому, Вербе… Будь я смазливее, может, тоже бы подошёл. Да кто угодно подойдёт, в теории. Все люди – пауки. Но Кара паучее всех нас!

Я предположил, что спирт в крови Грифона дошёл до подходящего отдела мозга и продолжать разговор бессмысленно. Но одна фраза не давала мне покоя:

– Что ты имел в виду под «перевариваются в петлях»? Кто их переваривает? В Ловце ходит ещё кто-то… кроме людей?

– А люди ли те, кто бродит по Ловцу? – ответил Грифон заунывным голосом. – Чем дольше тут трёшься, тем больше походишь на персонажа сраного комикса.

Он отошёл от стойки и плюхнулся на продавленный диван в полутёмном углу, так что я с трудом различал его бормотание.

– А в реальности таким нет места. Но куда-то же девается их вещественность, существенность… Значит, более реальным становится что-то другое.

Я ощутил холод, как от сквозняка, но шедший будто изнутри. Пожалуй, пить сегодня точно не стоит, если уж даже бредни обиженного Грифона могут меня пронять. Я допил сок. Поставив стакан на плетёную салфетку на барной стойке, заметил, что несколько нитей из неё оплетают вертикальную опору и уходят под потолок – в сумрачный клубок Ловца.

Ундина увеличила громкость на колонках, включила лампу, запускающую блики по стенам и полу. Сегодня в меню была обычная клубная музыка на попрыгать. Немногочисленные посетители лениво потянулись на танцпол. Моё настроение было окончательно испорчено Грифоном, так что присоединяться к ним не хотелось. Может, сходить в петли?.. Но вдруг там кому-нибудь приспичит меня переварить?

И вдруг я замер посреди шага: широкий белый блик на секунду выхватил из полутьмы чёрную голову Кары с алыми прядями. Она сидела в непривычном месте, на диванчике на двоих с каким-то парнем. Посиделки у Радуги не сложились? Но почему она тогда не предложила мне куда-нибудь сходить? И кто этот чувак?

Парень, сидевший с Карой, носил мешковатый серый свитер и джинсы с широкими штанинами, а мышиного цвета волосы были тщательно прилизаны. Подойдя ближе, я разглядел тестоватую кожу в чёрных точках и дурацкие очки в овальной оправе, которые подчёркивали округлость его лица. Не думал, что Кара дружит с таким типажом людей. А они явно плотно общались: она приобняла парня за плечи и о чём-то доверительно шушукалась с ним, склонившись почти к самому лицу.

Может, они друзья детства, которые давно не виделись, и им лучше не мешать? И тут я увидел жест, от которого всё внутри сжалось в болезненный узел. Кара погладила этого мешковатого незнакомца по щеке, убрав за ухо сальную серо-русую прядь. Я медленно крался к ним помимо своей воли, как в кошмарном сне, когда знаешь, что надо бежать без оглядки, а непослушные ноги сами несут вперёд.

Давай спиною к спине,

Когда повсюду враги.

Зажжём такой яркий свет,

Что он им выжжет мозги! –

я скорее прочитал по губам, чем услышал строчки нашей песни.

Ага, нашей. Которую она написала для меня, вдохновившись нашей нежной дружбой – как же, как же! А потом этими самыми губами Кара поцеловала парня куда-то в уголок рта. Через несколько минут они встали, Кара взяла его за руку и уверенно потащила к двери с надписью «VIP-зал». В петли. «Даже не мясо для неё, мясо для Ловца», – тут же вспомнил я слова Грифона. Вот как Уна и Рин решили компенсировать отсутствие двух основных рок-групп: паучкам придётся бегать усерднее, носить Ловцу новичков со свежими эмоциями.

Я был уверен, что иду к лестнице на улицу, хотя перед глазами всё расплывалось из-за пелены злых и бессильных слёз. А что, собственно, нового случилось? Разве это откровение для меня? Кара обо всём предупреждала ещё на берегу. Я пнул стоящий посреди прохода стул, но он не упал, повиснув на нескольких нитях. Они недовольно забряцали бубенцами и пивными крышками.

Выскочив к лестнице, я понял, что она не та. Эта лестница не вела наружу, и я был уверен, во‑первых, что ни разу её не видел, а во‑вторых, что её вообще раньше не было в главном зале. По идее, за этой стеной должна быть улица, а не какой-то чердак.

– Приглашаешь? Почему бы и нет! Я тебе и подарочек принёс! Не такой вкусный и питательный, конечно, как десерт от Кары, но уж чем богаты! Надеюсь, кстати, что мы с ней не пересечёмся. Устроишь?

Не дожидаясь ответа (а его и не могло быть), я поднялся по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки.

Конкретного плана действий у меня не было. Просто хотелось побыть совсем одному, отдохнуть от всех: мамы и её хахаля, Кары, Грифона, Рин, преподов из универа. Почему бы не устроить себе небольшие каникулы, пока кукуха не улетела в тёплые края. Перед каждым поворотом я опасался, что Ловец не впустит меня дальше и выведет в главный зал. Но коридоры и комнаты не повторялись, и я почти физически чувствовал, как отдаляюсь от всех своих проблем и забот.

Единственным знакомым, которого я встретил, был Логика. Он отсыпался в бежевом кресле-мешке, похожем на гигантское гнездо. С первого взгляда я его не узнал: остатки дредов были сбриты под машинку. На бледной коже головы, как материки на причудливой планете, багровели гематомы. Из-за расквашенного носа он дышал ртом. Рядом с креслом-мешком притулилась гитара и бутылка воды. Я не сомневался, что Ловец позаботится о нём, поэтому просто пошёл дальше.

Я оставил позади двери «Гончарная мастерская» и «Музыкальный магазин». Спустился по скрипучей приставной лестнице. Зачем-то постучался, а потом зашёл в дверь с надписью «Шаурма», но никакой шаурмы там не было. Только вертикальный гриль с вертелом, обмотанным витками Ловца, и запах, как будто её только что приготовили. Следующее помещение называлось «Кошачий питомник», но котят там тоже не было, только пара пустых клеток с запылёнными игрушками и мисками.

Через пару часов я более-менее успокоился. Почувствовал, что голоден, и остановился в раздумьях. Можно было вернуться в комнату без шаурмы и поискать что-нибудь съедобное там, но я решил попробовать способ Кары:

– Привет ещё раз, э-э-э… Ловец. Я бы хотел поесть… Если тебе не сложно. Вот смотри, что принёс.

Я достал из кармана баночку из-под аскорбинок со своими височными волосами, отвинтил крышку на пол-оборота, чтобы образовалась щель, и привязал к ближайшему свободному концу. Ловец никак не отреагировал.

– Заранее спасибо. Мне не срочно, – на всякий случай уточнил я и пошёл дальше.

Коридор. Коридор. Комната. Помещение было узловым: из него дальше вело аж три двери, причём одна из них без названия. Вдоль стен стояли комоды с игрушками, в углу – столик с разбросанными карандашами и листами бумаги, а посреди комнаты – несколько маленьких кроваток. Почему-то они навевали тоску. Я подошёл к столику и посмотрел на неоконченные рисунки. Несколько завершённых висели на стене, пришпиленные к Ловцу канцелярскими кнопками и английскими булавками. Несмотря на очевидно детскую манеру исполнения, сюжеты были нетипичные.

В центре, на клетчатом листочке, вырванном из блокнота, были изображены двое: маленький человек с треугольным телом и торчащими ёжиком оранжевыми волосами и большая прямоугольная женщина с толстыми жёлтыми косами. «Уна и Рин», – понял я. Оставшееся пространство листа заполняли разноцветные кривые смайлики, звёзды и бабочки, а наверху было тщательно выведено печатными буквами слово «ДРУШБА». Сцепленные руки женщин были зарисованы во много слоёв чёрным и цветными карандашами. Я живо представил, как неловкая детская рука вдохновенно рисует этот большой клубок, так что листочек протирается до дыр.

На рисунке слева я узнал Курта (с кружочками в ухе и волосами, раскрашенными простым карандашом), Кару (в мешковатой толстовке и с алыми прядями на чёрном фоне), Грифона (с жёлтыми глазами и крючковатым носом) и Радугу (похожую на пухленькую диснеевскую принцессу). У всех в руках были инструменты, а сверху косыми линиями обозначались лучи прожекторов. На правом листе красовалось «Вербное потрясение». Только у Слэма вместо головы почему-то был большой чёрный пистолет.

Странно всё это: я думал, несовершеннолетних не пускают в «Подвал» и только для Некрюка сделали исключение как для члена группы. Могло ли случиться так, что какой-нибудь ребёнок или дети приходили поиграть в петли? Может, они даже заблудились? Чем дальше я смотрел рисунки, тем тревожнее мне становилось: в стиле супергеройских комиксов с подписями «Бдыщ», «Хрясь!», «Кусь!» кто-то нарисовал сцену драки Слэма с Серым. А она ведь случилась совсем недавно.

Ещё одна картинка, точнее короткий комикс, изображала Вербу со Слэмом. Я с трудом узнал их: у Слэма ещё был ёжик волос, а у Вербы – всего две косички. Да и пропорциями тела они походили на детей. Слэму неизвестный художник нарисовал фломастером большие фиолетовые синяки и ярко-голубые слёзы. Возле их лиц плавали разговорные «пузыри». Верба спрашивала, указывая на синяки Слэма: «Это хулЕганы?» А Слэм отвечал: «Это папа».

На втором кадре была нарисована не то фабрика, не то злодейский замок, на крыше которого стоял какой-то Карабас-Барабас с косматой чёрной бородой. В пузырях возле его головы чернели надписи: «Мой зОвод! Мои деньги! МОЙ ГОРОД!!!». Я догадался, что это отец Слэма. Только свою тёмную сторону он никогда не показывал на публике. Пару раз я видел его на торжественных мероприятиях, где «благодетель города» выглядел серьёзным и представительным. Мне вдруг пришла мысль, что, если бы мой отец был столь важной персоной, мы с мамой бы не сумели от него отделаться. Возможно, тогда я бы вырос таким, как Слэм.

Пара абстрактных рисунков вообще не имела сюжета: лишь пёстрая паутина, в которой попадались овальной формы «сгустки». И наконец, на желтоватом разлинованном клочке стоял у столика схематичный человечек из палочек… И рассматривал висящие на стене картинки.

Я похолодел. Конечно, это могло быть и совпадением, мало ли кто приходил в эту комнату до меня и смотрел рисунки. Но у человечка были намалёваны лохматые тёмные волосы по краю головы, а на виске только точки. В руке-палке – маленькая баночка.

Развернувшись, я прижался спиной к стене и стал рассматривать комнату от пола до потолка. Заглянул под столик. Никого, только Ловец, занимающий весь потолок. И тут из одной кроватки послышался шорох. Затаив дыхание, я подкрался к ней и резко сдёрнул одеяло. Под одеялом сидела мышь и грызла печенье из открытой почти полной пачки. При виде меня мышь замерла, выпучив чёрные блестящие глазки-бусинки. Я протянул к ней руку, и мышь сиганула под кровать. Зачем-то мне приспичило полезть её искать, но под кроватью оказалась только игрушечная мышка, как те, что продаются для кошек в зоомагазинах.

Конечно, есть печенье, которое грызла мышь, негигиенично, но это же «ловецкая» мышь. Значит, наверно, и глисты с микробами у неё «ловецкие», и их как бы не существует. Так я рассудил и взял печенье себе.

Теперь нужно было решить, какую из трёх дверей выбрать. Точнее, из двух, потому что вариант без названия сразу отпадал. На левой двери была криво выцарапана надпись «Я всегда лгу». А на правой набрано пластмассовыми позолоченными буквами «Здесь ничего не написано». Ни одна из них не вызывала доверия, поэтому я нашарил в одном из многочисленных карманов штанов монетку и подбросил. Выпала решка – дверь, которая всегда лжёт. Вздохнув, я пошёл во вторую.

Почти сразу мне показалось, что я слышу смех: высокий, возможно, женский или детский.

– Кто здесь? – окликнул я.

Никто не ответил, но смех раздался снова. Я ускорил шаг.

Коридор детской поликлиники с нарисованными мультяшками на стенах. Поворот. Коридор, облицованный бело-голубой плиткой, как в фитнес-клубе перед бассейном. Дверь «Бассейн». Полутёмный бетонный коридор, который больше в ширину, чем в высоту, на потолке Ловец удобно устроился среди толстых балок – похоже на подземный переход. Поворот. Смех раздавался ближе, я начал различать лёгкие быстрые шаги.

– Да погоди ты! Я тебе ничего не сделаю!

Перед следующим поворотом я остановился. Зачем я в принципе её преследую (теперь я был уверен, что это она). Кого я вообще хочу встретить в петлях? К тому же изначально я искал уединения.

Но тут из-за стены на секунду выглянуло бледное улыбчивое личико, и все мысли вылетели у меня из головы. Я её знаю! Не успел разглядеть ни глаз, ни прочих черт лица, кроме улыбки, но я точно не раз видел эту девушку раньше. Уже забегая за поворот, я услышал хлопок двери. Вокруг была лестничная клетка старого дома. Лестница шла вверх и вниз, единственная квартира не имела номера. Девушка не успела бы забежать никуда, кроме неё. Но почему она вообще убегала и пряталась? Хотела втянуть меня в какую-то игру?

Я растерянно положил пальцы на лакированное дерево двери. Потом приложил к ней ухо. Почему-то дверь была очень тёплой. Возможно, из-за её цвета – карамели или топлёного молока – мне казалось, что она пахнет смесью разогретого юного тела и духов. Из-за двери доносилось уже несколько голосов. Слов я не мог разобрать, к тому же они часто перемежались тихими стонами и переливами смеха, чистого, как кристалл. Голоса немного различались по тембру, но все без исключения были мне знакомы. И всё же я не мог вспомнить откуда. Может, мельком слышал ещё в школе или видел в кино. Моё тело заявило, что нам срочно нужно попасть внутрь. И я уже протянул руку с ручки двери, но вдруг опомнился.

Дверь без названия. «Сколько их переваривается за безымянными дверями? Люди ли те, кто бродил в глубине петель?»

Я так и замер с протянутой рукой. Стоны стали громче, призывнее. Томное дыхание, казалось, доносилось прямо из-за двери. Я тоже невольно задышал чаще. Тело отозвалось на звуки тянущим напряжением. Если Кара преспокойно развлекается в петлях, то почему не могу и я? Мои вспотевшие пальцы обхватили ручку двери.

– Эй, вы там в порядке? Я войду?

Ни слова. Только асинхронное трепетное дыхание. Интересно, они не выпадут в коридор, если я резко открою дверь? Как они вообще все поместились прямо за ней? Я представил, как четыре-пять девушек выпадают из-за двери и шлёпаются на пол шевелящейся сопяще-стонущей кучей. Почему-то это зрелище показалось мне не возбуждающим и даже не забавным, а жутким и неестественным.

«Мы могли стать одним большим симулякром. Депрессивным и бессознательным».

Что, если там нет даже отдельных тел, лишь обрывки застрявших в Ловце образов, слипшихся в огромный ком дрожащей от удовольствия плоти?

Я отдёрнул руку от ручки двери, будто она вдруг раскалилась. К горлу подступила тошнота. Из безымянной комнаты раздался многоголосый разочарованный вой. Только сейчас я заметил, как много нитей уходит за дверь через верхнюю и нижнюю щель, как много на дереве потёков прозрачной и беловатой слизи. А ведь я к ней только что лицом прижимался!

Хорошо бы найти хотя бы стул, чтобы подпереть проклятую дверь на всякий случай. Но возиться возле неё не хочется. Подумав пару секунд, я просто побежал вверх по лестнице, подальше от стонов и настойчивого скрежета ногтей по внутренней стороне двери.

Глава 9

Книга, ужас, лестница и эльф

Поднявшись на пару пролётов, я заглянул в квартиру под номером 198. Вроде ничего опасного. Самая обычная тесная прихожая с этажеркой для обуви, если не считать потолочного безумия нитей. Я решил, что разуваться нет смысла, поэтому просто прошёл через прихожую в комнату. Квартира показалась мне очень старой. Не то чтобы там было особо пыльно и царило запустение, просто так дома уже никто не обставляет. Тут могли бы жить разве что старики, которым плевать на современные течения.

Ковёр на стене плавно переходил в Ловец. За деревянными рамами вместо окон были выцветшие пейзажи. В пыльном шкафу степенно стояли толстые книги, а выше толпились всякие безделушки. Пока я рассматривал фарфоровые статуэтки, самодельных кукол и расписные блюдечки, сзади что-то щёлкнуло и заиграла музыка.

Я уже приготовился к чему-нибудь страшному и неизведанному, но раздался голос Вербы. Правда, пела она хрипловато, будто простудилась.

– Верба? – Я обернулся, но в комнате её не было.

– …Я отведу тебя в петли,

Петли моей…

Я отведу тебя в петли,

Петли моей…

Я отведу тебя в петли,

Петли моей… —

Верба без конца пела дребезжащим голосом одну и ту же строчку и даже её не могла закончить.

Задумалась? Пьяна? Репетирует? Но где она вообще? Я заглянул в соседнюю комнату, и всё сразу прояснилось. Там стоял старомодный виниловый проигрыватель. Иголка проползала по большой чёрной пластинке несколько сантиметров, натыкалась на что-то, подскакивала, и строка песни повторялась вновь. Неоконченная строка вызывала тревожное чувство, поэтому я снял иглу с пластинки и выключил проигрыватель. Я такой видел только в детстве, у дедушки с бабушкой. После двенадцати лет я, понятное дело, больше не ездил в дом папиных родителей.

И зачем, интересно, «Вербное потрясение» выпустило свои треки на виниле? Хотя, скорее всего, они и не выпускали. Просто Ловец опять путает тёплое с мягким. Интересно, сколько вообще информации он может в себя запихать? Насколько она осмыслена? Я вдруг вспомнил о книгах в комнате с ковром. Существуют ли эти книги в реальности, и заполнены ли они оригинальным текстом?

В основном на полке старого шкафа стояли книги отечественных классиков. Я пролистал парочку и увидел, что некоторые страницы пусты. На некоторых было написано по паре фраз вроде: «А потом они, короче, устроили дуэль. И она ухаживала за ним, пока раны не зажили, и влюбилась или типа того». Кроме таких очевидных ляпов я мало что мог оценить, потому что не знал книги близко к тексту. Я уже собирался продолжить свой поход, но тут взгляд привлекла книга, которая выглядела старше остальных. Взяв её, я увидел, что первые страницы совсем древние, а последние написаны на белой глянцевитой бумаге, как в современных книжных. Задняя обложка тоже была вполне современной, но на полке в магазине всё равно смотрелась бы странно: ни имени автора, ни аннотации. Маленький формат книги компенсировался большой толщиной.

Название книги было выполнено крупным золотым тиснением, крупными буквами: «Ловец кошмаров». «Вот сейчас я наконец-то всё и узнаю!» – торжествующе подумал я, сел в бархатистое кресло с высокой спинкой и открыл книгу на первой странице. К моему разочарованию, крупный рукописный текст на жёлто-серой шершавой бумаге был совершенно не читаем. Я не только не мог предположить, на каком языке он написан, но даже не видел знакомых букв. Осторожно полистав страницы, я смог лишь сделать вывод, что в книгу включено множество коротких текстов, наподобие сборника рассказов.

Открыв книгу примерно посередине, я увидел иероглифы. Японские вроде. Дальше текст шёл уже печатный. Несколько рассказов спустя встретился и английский, но какой-то странный, с непривычными окончаниями. Немного поломав над ним голову, я открыл «Ловца кошмаров» сразу ближе к концу. Попавшийся мне рассказ состоял всего из одного абзаца:

«Сегодня вечером Дискета снова пришла в “Лого”. Она даже не пила, ей просто приятно было тут находиться. Здесь она нашла первую в жизни компанию друзей. “Логово” будто впитывало всё плохое и оставляло чувство безопасности. Дискета не знала, что бы делала без “Логова”. Если вдруг бар закроют, она, наверно, умрёт от тоски».

Что ж, насколько мне известно, бар всё-таки закрыли. Надеюсь, неизвестная по прозвищу Дискета преувеличивала, и она до сих пор жива-здорова. Наверняка, если открою на последней странице, там будет что-то из разряда: «Я знал, что лестница ведёт не на улицу, и пошёл в петли, захватив баночку с волосами». Я не хотел этого видеть, чтобы не двинуться окончательно, поэтому положил книгу в карман джоггеров. Она сильно оттянула его, но всё же поместилась. Найду какого-нибудь лингвиста или специалиста по древностям, чтобы он мне её расшифровал. Наверняка у Логики есть такие знакомые, он же на библиотекаря учится.

Дверь в квартиру 198 запиралась, и я решил устроить привал прямо в ней. Съел полпачки печенья, запил водой из-под крана, лёг на диван поверх вязаного покрывала. В квартире стояла почти полная тишина, даже Ловец не бормотал. Меня это вполне устраивало.

– Думал, я тебя спасать стану

Добрым делом или хоть словом.

Я пытался залечить раны,

Но нанёс десятка два новых, —

пропел виниловый проигрыватель голосом Серого, чем и разбудил меня.

До того как открыть глаза, я был уверен, что нахожусь в квартире у бабушки с дедушкой. Что последние лет восемь были долгим муторным сном, а теперь я наконец проснулся.

Открыв глаза, я увидел Ловец.

Запястья ужасно затекли, потому что я по привычке закинул руки наверх, к изголовью кровати. Я хотел опустить их и размять, но почему-то не получилось. Не вышло даже пошевелить пальцами: их что-то крепко удерживало. Начав тревожиться, я запрокинул голову, чтобы взглянуть на руки, и они оказались обмотаны шнурками и бечёвками Ловца, спустившегося по стене на изголовье.

Вот теперь я по-настоящему запаниковал! Даже не знаю, какая мысль пугала больше: что неизвестный прошёл ночью в запертую квартиру и привязал меня или что Ловец сам зафиксировал мне руки. При помощи нескольких довольно болезненных рывков мне удалось освободиться. Чтобы оказаться от Ловца как можно дальше, я присел прямо на ковёр в центре комнаты.

Успокоившись, я решил ещё раз осмотреть квартиру, но не нашёл ничего интереснее книги, которую взял с собой для исследования, и ничего съестного, кроме старых консервов. Хотя банки выглядели целыми и неиспорченными, я не стал пробовать еду, которая явно старше меня. Облазив шкаф, я на всякий случай взял с собой лыжную палку в качестве оружия. Ничего более подходящего не нашлось.

Мне было, в общем-то, всё равно, в какую сторону идти по лестнице: вверх или вниз, поскольку я слишком мало знал о структуре Ловца. Но наверху было как-то посветлее, поэтому я направился туда. На лестничной площадке сверху была только одна настоящая дверь и три нарисованные на стене. Дальше подняться тоже было нельзя, хотя какой-то шутник и нарисовал следующий лестничный пролёт в реалистичной манере. Я тщательно ощупал и простучал рисунки, надеясь найти тайники или скрытые замки, и только потом подошёл к двери.

Примерно на уровне моего живота к ней был пришпилен лист бумаги, которого, я уверен, минуту назад ещё не было. Да и сама она неуловимо изменилась: теперь это была дверь в мою комнату. Рисунок на листе – тоже мой, он висел у нас уже лет пятнадцать: дурацкая детсадовская рыбка из отпечатка ладони. Причём рисунок всегда находился с внутренней стороны, то есть я смотрел на дверь, запертую на щеколду, как бы из своей комнаты.

– Вытащил из моих воспоминаний? Хитро. Но не думаю, что рисунок сойдёт за название, – сказал я Ловцу. – Хорошая попытка, но я туда не пойду.

Когда я развернулся, пересёк лестничную клетку и уже ступил на верхнюю ступень лестницы, меня вдруг окликнули:

– Палочник!

Несмотря на шёпот и необычную, тревожную интонацию, я узнал мамин голос.

– Мама?

Это, конечно же, иллюзия, откуда маме взяться в петлях.

– Ты что там делаешь?

– Пожалуйста, не выходи из комнаты, пока я не скажу. И защёлку ни в коем случае не отпирай!

– Я не в комнате, а на лестнице, – резонно возразил я, – и вообще мы в петлях Ловца. Если не объяснишь убедительно, как и зачем пришла в «Паучий подвал», я буду считать, что ты симулякр.

– Не сейчас. – Она ещё больше понизила голос.

– Что не сейчас?

Несмотря на заявление про симулякр, я прокручивал в голове варианты: она решила выяснить, где я пропадаю вечерами напролёт, и незаметно последовала за мной до «ПП», а потом заблудилась в петлях? Ловец имеет связь с реальными местами не только через бар и передо мной сейчас портал к нам домой? Будь она заманивающим симулякром, то, очевидно, пригласила бы войти под каким-нибудь убедительным предлогом, а не предостерегала.

– Мы потом обязательно поиграем. Завтра. А пока не выходи, Палочник, слышишь? Пообещай, что не отопрёшь дверь, что бы ни услышал!

– Что, например?..

«Это не она! – кричал голос разума. – Мама никогда не называла меня Палочником. Док пару раз употребил при ней это прозвище, но она назвала это ребячеством и устроила очередную лекцию об инфантильности и взрослении».

– Всё, тихо, он вернулся, – теперь в её голосе звучал неподдельный страх.

– Кто?

– Он явно опять выпил. И, похоже, очень зол…

– Да кто?!

Хотя и так прекрасно знал ответ. Из-за двери донёсся тяжёлый неуклюжий топот. Словно близорукий носорог зашёл в посудную лавку и соображает, что бы разнести.

– Не выходи, что бы ни…

Её голос прервался звонким шлепком и перешёл в жалобный крик.

– Мам?!

– Что вы там зудите?! Опять сына против меня настраиваешь?! – взревел он.

– Ты устал… Давай просто ляжем спать…

Снова удар. Глухой звук падения тела и стон.

– Поскули, поскули мне тут, шаболда!

– Не трогай её! – закричал я.

Руки непроизвольно потянулись к защёлке. Она оказалась выше и больше, чем я помнил. И рисунок теперь висел на уровне лица. Будто сама дверь выросла, стала высотой почти в два моих роста. Нарисованная рыбка-клоун больше не казалась забавной: её основа – кроваво-красный отпечаток ладони – превратилась в злое знамение.

– Сейчас бы мерзкий алкаш меня жизни учил. – Мамин голос был тих, но полон злости.

– Вот и поучу! Давно тебя не воспитывали! А потом и засранцу, которого ты вечно подзуживаешь, объясню, что такое уважение!

Почти каждое слово сопровождалось ударом. Ну почему щеколда такая тугая?! Сдвинув её почти до конца, я опомнился. Он умер года полтора назад, словив инсульт и разбив голову об лестницу, по пути в свою съёмную конуру. Что бы ни было там, за дверью, это не мой отец.

Но что, если оно убьёт настоящую…

У меня внутри всё оборвалось от высокого, отчаянного, надрывного крика боли. Что-то тяжело и мягко шмякнулось об дверь, как подгнившая свиная туша. Бросив взгляд вниз, я увидел кровавое пятно, лужу, целое озеро, которое стремительно растекалось из-под двери и уже омыло подошвы моих ботинок. Я быстро попятился назад, к лестнице, но внезапно раздавшийся грохот как будто вбил меня в землю. Били по двери.

Голосов больше не доносилось, только тяжёлое дыхание. И тут снова удар и треск дерева. Рисунок упал в лужу, кровавая ладонь быстро растворилась в алых пятнах. На месте рисунка появилась трещина. И тут я наконец опомнился и побежал вниз по лестнице, обгоняя чудовищный водопад, ползущий по ступенькам. В человеке просто не может быть столько крови! Её словно собрали от множества людей, пострадавших от приступов слепой и бессмысленной ярости. Ярости тех, кого они считали самыми близкими, в ком искали защиты.

Кровь пахла ржавым металлом. Кровь пахла страхом, унижением и горькой обидой. Следующий удар разнёс дверь в щепки.

Я уже успел сбежать на этаж, где вчера была дверь со стонами, но проход, по которому я сюда пришёл, исчез. Можно было бы, конечно, вломиться во вчерашнюю дверь и попробовать затыкать лыжной палкой то, что там сидит, но у меня не было времени её открыть. Он был слишком близко. Одна из разлетевшихся во все стороны щепок просвистела прямо у моего уха. Топот раздавался всего в паре метров позади и сверху, а запах… Господи, от этой вони у меня мутилось в глазах. Непередаваемо гнусная смесь застарелого пота, ядрёного перегара, сигаретного дыма, дешёвого одеколона и мокрого пуховика. Главное, не оборачиваться.

Он всё же подал голос и больше не мог заткнуться, остановить свой поток, как прорванная канализационная труба. Голосов он имел много, причём встречались среди них и женские, и старческие, и даже детские. И одновременно это был всегда один голос. Также у него было два состояния: то, в котором он ещё пытался прикрыться маской морали, и то, что обнажало его истинную природу. Он менял их прямо на бегу.

– Давай просто поговорим ЗАТКНИ ПАСТЬ! Это не то, что ты подумал СДОХНИ СДОХНИ СДОХНИ МРАЗЬ! Я тебя и пальцем не трону ВЫПУЩУ КИШКИ СВЕРНУ ШЕЮ ВЫКОЛЮ ГЛАЗА ШКУРУ СДЕРУ! Как ты не понимаешь, это ради твоего же блага, я же тебя люБЬЮ УБЬЮ НЕНАВИЖУ НЕНАВИЖУ НЕНАВИЖУ!

Я бежал что есть мочи, но с каждым этажом это становилось всё сложнее. Лестница больше не вела вниз правильной угловатой спиралью, она то изгибалась сломанным хребтом, то путалась сама с собой, заставляя бегать по кругу, то обрывалась на половине пролёта. Сами ступени стали шаткими, я чувствовал, как они шатаются под ногами. Иногда казалось, что они не падают только благодаря нитям Ловца, крепко оплетающим их и ещё больше замедляющим продвижение. Всё чаще ступеней вообще не хватало. Они торчали как попало на расстоянии метра-двух друг от друга, как кривые серые зубы гигантского мертвеца. Приходилось перепрыгивать через тёмные провалы, каждый раз молясь, чтобы следующая ступень выдержала мой вес.

– ТЫ, КАРГА СТАРАЯ, КОГДА ЖЕ ТЫ СДОХНЕШЬ? МУДОЗВОН, ДА Я НА ТЕБЯ ЛУЧШИЕ ГОДЫ ЖИЗНИ ПОТРАТИЛА! ВЫЙДЁШЬ ЕЩЁ В ЭТОЙ ЮБКЕ, ШЛЮХА МАЛОЛЕТНЯЯ?! ВЫЙДЕШЬ?! ДА РОДИТЕЛИ ТЕБЯ ВООБЩЕ НЕ ХОТЕЛИ! ЖАЛЬ, Я ТЕБЯ В ЛЮЛЬКЕ НЕ ПРИДУШИЛА! СТОЙ, ЗАСРАНЕЦ, СУЧКА, СТО-О-ОЙ! – ревел он всеми глотками, перебивая сам себя.

Я старался не слушать и сосредоточиться лишь на бегстве, на грёбаной неевклидовой лестнице. Она часто мне снится, и всем, кого я спрашивал, снилась хоть раз в жизни. И внизу либо ничего нет, либо нет ничего хорошего. Если мигающие грязно-жёлтые лампочки хоть как-то освещали её, то теперь висели в основном пустые плафоны или просто обрывки проводов. «Какая тварь опять выкрутила лампочки?» – всплыла в памяти старая привычная фраза.

– Кто выкрутил лампочки-и-и?! – подвывая, подхватила тварь. – Кто курил в туалете?! Кого выгнали с подработки?! Кто обуза семьи?! Кого не должно существовать?!

Ступени обрушивались под его ножищами. Иногда мне едва ли не на голову падали куски штукатурки. Больше этим путём не подняться, даже если допустить, что будет кому подниматься. Я уже ощущал его зловонное, гнилостно-кроваво-спиртовое дыхание.

– УВАЖЕНИЕ. ТРЕБУЕТ. СТРАХА. ВОСПИТАНИЕ. ТРЕБУЕТ. БОЛИ. ЛЮБОВЬ. ТРЕБУЕТ. СМЕР-Р-РТИ.

Перед последним длиннющим прыжком – от стены до стены – я споткнулся о верёвку из Ловца и не допрыгнул до следующей ступени. Протянутые руки схватили пустоту. Тщетно пытаясь уцепиться за бетонные выступы, за переплетения, рвущиеся под моим весом, я полетел во мрак.

Я ещё помнил, как порезал ладони о нити, как врезался во что-то не очень твёрдое и податливое, как трухлявые доски. Потом, должно быть, я ударился ещё раз и потерял сознание.

Первым инстинктивным желанием после пробуждения было отползти подальше и спрятаться. Но потом я понял, что нахожусь уже не на лестнице, а в полутёмной комнате округлой формы. Точно форму невозможно было определить из-за толстого слоя Ловца на стенах. На всякий случай я взглянул вверх. Возможно, там и было что-то вроде колодца, через который я сюда провалился, но теперь всё вновь заросло Ловцом, как многолетней гигантской паутиной. Только в самом центре можно было различить некоторое прореживание волокон.

Лыжная палка валялась рядом со мной. Хорошо, что я не напоролся на неё при падении. Стоит взять её с собой, пока не найду что-то более внушительное. Я напряг слух. Кем или чем бы ни был мой преследователь, он отстал. Я стёр с глаз и щёк слёзы, хотя даже не помнил, в какой момент они появились, и пошёл искать выход. Хватит с меня, пожалуй, ловецких приключений. Для начала хотелось бы понять, чем освещено помещение и нельзя ли взять один источник света с собой, а то уж больно тут сумрачно.

Пойдя на свет, я нашёл необычную лампу в форме колбы, внутри которой горел огонёк. Наверно, не стоит задаваться вопросом, кто её здесь зажёг и как долго она может гореть. Я догадался, что эта лампа керосиновая, хотя видел их только в кино и на картинках. Надеюсь, никто не обидится на то, что я снял её с настенного крюка и взял с собой.

Несмотря на густо покрывший комнату Ловец, я видел, что мебель кругом старинная. Не просто старая, как в пенсионерской квартире наверху, а именно антикварная. Хрусталю и фарфору тоже, небось, под сотню лет. Хотя встречались на полках за пыльным стеклом и анахронизмы: аниме-фигурка, дешёвый электронный будильник из весёленького салатового пластика, современные глянцевые журналы. Ловец не любил однообразия.

Я прошёл насквозь длинный узкий коридор с высоким потолком, стены которого составляли книжные стеллажи. Уверен, я не смог бы вытащить ни один из них: Ловец многократно прошил толстые фолианты. Открывшееся за коридором помещение походило на ателье. На столе стояла старинная механическая швейная машинка: чёрная и гладкая, как косатка, с прихотливой золотой гравировкой на боку. Вместо катушек нити шли к ней, конечно же, из Ловца. Под иглой машинки лежало недошитое платье, какое сейчас можно встретить только на тематических вечеринках в ретростиле. Тяжелые складки бардового бархата, обрамлённого кружевом, струились до самого пола.

Моё внимание привлекло высокое овальное зеркало в тяжёлой золочёной раме. Я дунул на него, закашлялся, попытался стереть остатки пыли рукавом и только после этого смог кое-как посмотреться. Я бы не удивился, если бы зеркало отразило меня со старомодными усами, моноклем, в цилиндре и фраке. Но не судьба: всё тот же раздолбай в порванной куртке, мешковатых джоггерах с ремешками и ободранных кроссовках. Ещё и всё лицо исцарапано. И как я домой вернусь? Мама наверняка спросит, где я нашёл стаю бешеных собак и зачем украл одежду у бомжа. Но для начала главное – выбраться отсюда и вернуться домой.

Я уже набрал в грудь воздуха для тяжкого вздоха, но так и оставил его в себе, плотно сжав губы и вытаращив глаза. Дело в том, что я увидел в отражении ещё одного человека позади себя. По классике жанра, если обернуться, в комнате будет пусто. А когда снова посмотришь в зеркало, он тут как тут, приставил к горлу твоего отражения ржавый зазубренный нож. Я нервно сглотнул, боком отошёл от зеркала, не спуская глаз с отражённого человека, а потом резко развернулся, прижался спиной к стене (точнее, к Ловцу) и выставил вперёд лыжную палку.

Человек неторопливо раскурил трубку и укоризненно помотал головой. При этом движении его уши, имевшие заострённую форму и длину около десяти сантиметров, плавно закачались, побрякивая многочисленными колечками из меди и чернёного серебра. У меня появились сомнения, что это человек.

– Всё бы вам суету наводить, – проговорил он, следя за сизыми колечками дыма, уплывающими под потолок, где их впитывал Ловец.

– Разве здесь можно курить? – спросил я, хотя это последнее, что меня интересовало.

– Всегда можно было. – Длинноухий пожал плечами, и я заметил, что одет он в старомодный пиджак, сюртук, или как там это называется.

– А ты давно здесь?

– Не знаю.

– А как ты сюда попал?

– Чтобы попасть, нужно быть до этого где-то ещё, а я был только здесь.

Мне потребовалось время, чтобы переварить эту информацию. Параллельно я пытался разглядеть незнакомца, но его волосы казались то светлыми, то рыжими, то вообще чёрными, нос – то прямым, то с благородной горбинкой, костюм – то чёрным, то серым, а глаза вообще имели неопределимый оттенок. Как будто он и сам был вроде колечка дыма, только более высокоорганизованного.

– Ты… симулякр?

– Ты не первый, кто задаёт мне этот вопрос. Я не знаю, что есть симулякр, поэтому не могу ответить, он я или нет.

– Но ты… Типа… Эльф? – решился спросить я.

– Эльф, Гвельф, да хоть Цвёльф. Какая, в конце концов, разница, – меланхолично ответил он.

Я решил поговорить о другом.

– Говоришь, с тобой уже общались люди… Вроде меня?

– Суетливые, любопытные, которым вечно что-то надо?

– Ну да, которые не из Ловца.

– Я не знаю, что есть Ловец, поэтому не могу ответить, происходили они из него или…

– Да понял я, понял, – после всего пережитого у меня не хватало терпения выслушивать его выкладки в стиле текстовых нейросетей, – куда эти люди уходили, можешь показать? Пожалуйста.

– Думаю, я могу показать, – сказал он будто нехотя.

– Вообще отлично! – Я совсем не ощущал от него опасности, а в Ловце, похоже, можно доверять чутью.

– Может, сначала чаю?

Я сперва хотел отказаться, но потом решил, что немного отдохнуть не помешает. И не пожалел. После чая, которым угостил меня Цвёльф: листового, тщательно заваренного, насыщенно-янтарного цвета, – весь остальной чай будет казаться мне дешёвой химозной подделкой.

После чаепития, прошедшего в торжественном молчании, мы отправились в путь. Я надеялся, что привычные современные вещи начнут попадаться всё чаще и чаще, но пока мы миновали коридор с выцветшими портретами в классическом стиле, прошли сквозь обшитый деревом вагон поезда с латунными украшениями и заглянули в зал, выглядевший точь-в-точь как трактир из вестерна. Да и Ловца было слишком много: часто приходилось пригибаться или перешагивать, а иногда Цвёльф даже отодвигал нити тростью (разумеется, со всем возможным почтением).

Мой спутник был молчалив. Лишь иногда повторял одни и те же фразы. Видимо, у симулякров небольшой словарный запас, и несколько мыслей они гоняют в голове по кругу. И всё же я не оставлял попыток завести разговор.

– А всё-таки, что такое симулякры? Исходя из личных ощущений, что ты такое? Если бы, скажем, мы были в книге, ты был бы персонажем или так, фоновым предметом с парой реплик?

– А ты? – невозмутимо спросил Цвёльф.

Я осёкся, перебрал в уме несколько вариантов ответа и в итоге решил промолчать. Попробовал с другой стороны:

– Ну вот чем ты занимался, пока сидел в том помещении?

– Пил чай, раскладывал пасьянсы.

– Но о чём-то же ты при этом думал? Хотелось ли тебе есть? Или, прости за бестактность, срать?

– Думаю, я мог бы посрать, если бы захотел, – уклончиво ответил он.

– Откуда знаешь?

– А ты всегда точно помнишь, откуда у тебя те или иные навыки, откуда тебе известно то или иное слово? Слово «слово», например? Или слово «иное»?

Я опять не нашёл, что ответить.

Когда усталость стала такой сильной, что я едва переставлял ноги, мы как раз наткнулись на дверь, напоминавшую корабельный люк. За ней оказались достаточно уютные помещения, некоторые из которых запирались изнутри, и я предложил устроить привал. В каморке, похожей на каюту корабля, стены были увешаны пожелтевшими от времени морскими картами. Я даже ощущал сквозь сон покачивание, как от реальных волн. К сожалению, никаких современных предметов не попадалось на глаза, из чего я сделал вывод, что до выхода ещё далеко. Борясь со сном, я рассуждал вслух, надеясь, что Цвёльф всё-таки мне ответит:

– Откуда в петлях такие старые вещи? Не знаю, знакома ли тебе концепция прогресса, но снаружи уже десятки лет не пользуются граммофонами и керосиновыми лампами, не носят фраки и корсеты. А бару «Паучий подвал», который служит входом в Ловец, всего лет восемь. Здесь просто материализовались стариковские воспоминания? Ведь это Рин и Уна сплели Ловец, он не может быть на самом деле древнее «ПП».

– Если так ставишь вопрос, скажи: Ловец находится в твоём мире? – Голос Цвёльфа звучал сонно, но, возможно, он просто подстраивался под моё восприятие.

– Не сказал бы. Он, скорее, где-то около.

– Что мешало ему быть где-то около и раньше?

– Значит, до «ПП» вход был другой? Сколько вообще лет здесь всё копилось?

– Если действительно хочешь знать, то идёшь не в ту сторону.

– Боюсь, я стал бы частью Ловца раньше, чем дошёл до его начала.

– Раз боишься, значит, и не надо тебе это знать. – Возможно, мне показалось, или в безэмоциональном голосе Цвёльфа и правда мелькнула насмешка.

Каюта покачивалась, откуда-то сверху доносилось поскрипывание мачт и даже, кажется, крики чаек. По стенам каюты бродили солнечные зайчики, рыжие, как на закате, хотя ни одного иллюминатора не было. Приятно пахло разогретым на солнце, пропитанным солью деревом. Интересно, могло бы в Ловце уместиться море?..

Я помню, что на следующий день путешествия мы говорили о многом. Но эта беседа была подобна диалогу во сне: кажется, что обсудил все вселенские истины, а наутро можешь вспомнить лишь бессмысленные обрывки. Так же и с самими петлями: вроде столько всего видел, а в памяти всплывают только отдельные яркие детали. Всё остальное – комнаты, коридоры, подъёмы и спуски – хаотичный визуальный шум.

Следующий ночлег мы устроили в настоящей пещере, причём я спал на косматой шкуре, брошенной прямо на неровный каменный пол, а Цвёльф – на длинном обитом железом сундуке, запертом на огромный висячий замок. Была ли шкура когда-то невиданным зверем или возникла в Ловце уже «в готовом виде»? Хранился ли в сундуке клад, или он возник бы специально для меня, если бы мне удалось открыть замок? Вопросы скорее философские, и, если бы я всерьёз искал ответы, Ловец бы, скорее всего, щёлкнул мне по носу за излишнее любопытство или попробовал заманить глубже в петли.

Лежал лицом к стене и задумчиво водил подушечками пальцев по шершавому прохладному камню. В тот момент он был для меня более реальным, чем обои в собственной квартире или облупленные колонны у входа в институт. В пещере пахло древностью. Видимо, упав с лестницы во время бегства от кровожадного симулякра, я провалился по кратчайшей траектории в действительно далёкие петли. Интересно, бывала ли на этом уровне Кара? Я поймал себя на мысли, что хотел бы, чтобы она сейчас была рядом. Краем уха я слышал, как Цвёльф разводил на полу костерок и что-то напевал на неизвестном языке. Мелодия казалась печальной, а слова – полными нежности.

– Как считаешь, что такое любовь? – Вопрос родился неожиданно даже для меня самого.

– Любовь есть химический процесс. Как горение, – серьёзно ответил Цвёльф, прервав песню посреди строки.

Я повернулся к нему и приподнялся на локте, щурясь на отсветы костра, прыгавшие по каменным сводам пещеры. Ловец свисал с потолка, подобно лианам и мху, и будто тянулся под шумок к теплу. Я ждал пояснения.

– Она начинается с искры. Только искрой может быть что угодно.

– И может перерасти в пожар, – продолжил я его аналогию, – или погаснуть под дождём, противно шипя.

– Если бы древние люди рассуждали так же, как ты, вы бы до сих пор жили в пещерах и ели сырое мясо. Но они были умнее тебя.

– Ну, я рад за них, – хмыкнул я.

– Можно, конечно, поклоняться своему огню, приносить ему кровавые жертвы, демонстративно отказываться от всех других огней, но ему от этого, прости за случайный каламбур, ни жарко ни холодно. Нужно просто подбрасывать в него качественное топливо, хоть понемногу, но регулярно. И защищать от непогоды. Ну и не ссать в него, конечно же.

Цвёльф взял несколько сухих палочек, которые Ловец спустил на своих нитях, и подбросил в огонь.

– Что за выражения, сударь? От меня набрался?

Он поправил хворост в костре и продолжил мычать под нос свою песню. Под потолком пролетел симулякр летучей мыши.

Когда я почти уверился в том, что Цвёльф только отвечает на вопросы, а сам диалоги не начинает, он вдруг попросил:

– Если не составит труда, не мог бы ты рассказать что-нибудь о мире, откуда пришёл?

– Ну, там есть… – я даже растерялся, – электрическое освещение. Компьютеры и мобильные телефоны. Люди могут мгновенно передавать друг другу информацию с помощью орбитальных спутников…

– Говорить необязательно. Лучше покажи.

Я стал представлять современных людей, в основном своих сверстников, мегаполисы, полные небоскрёбов, интерактивные доски в своём институте, то, как сейчас выглядит “Паучий подвал”. Вообразил, как играю в парочку любимых игр на большом плазменном телике и как сижу в кинотеатре на фильме в 3D. Цвёльф кивал и иногда произносил что-то вроде: «Ну и дела!» или «Только больше суеты стало!» – как будто тоже видел всё воочию.

Увлёкшись телепатическим рассказом, я не сразу заметил, что освещение сменилось на электрическое (сначала лампочки накаливания, а потом и светодиодные), на углах стали попадаться автоматы со снеками, а в комнатах – современная мебель и гаджеты. В какой-то момент шаги Цвёльфа позади смолкли. Я понадеялся, что он нашёл какую-нибудь еду, а то, кроме пачки печенья и нескольких сухих галет, я ничего не ел за всё время, проведённое в петлях.

Но он не нашёл. Он вообще вряд ли мог видеть и двигаться в своём текущем состоянии. Подойдя ближе, я убедился, что мне не показалось: Цвёльф превратился в манекен. Его уши по-прежнему были длинными и заострёнными, но пластмассовыми. На нарисованном лице застыло сдержанно довольное выражение, вместо брюк со стрелками и сюртука были чёрно-серые джоггеры и демисезонная куртка, а тёмные волосы укоротились и были подбриты на виске.

Наверное, у него закончилась энергия жизни, или как там говорила Кара про крысу-симулякра. Или он просто не может существовать так близко к реальности. Я проникся сочувствием к своему пластмассовому эльфийскому почти двойнику и понёс его в обратном направлении. Я оставил Цвёльфа на пару поворотов глубже, на уровне, где он ещё ходил и разговаривал. Там, наверное, оклемается. Жаль, что у меня не осталось никаких безделушек, которые можно ему подарить. Из Ловца спустились несколько зарядных проводов и вплелись ему в волосы. Я решил, что это хороший знак.

После того как я похлопал Цвёльфа по плечу и продолжил путь самостоятельно, прошло, по ощущениям, несколько часов. Потом пошли знакомые постеры на стенах, спереди начал пробиваться шум голосов, и я перешёл на бег, боясь очередного обмана. К счастью, Ловец не стал меня задерживать и выпустил в главный зал. Я понятия не имел, сколько времени прошло в реальности, но в «Паучьем подвале» собрались почти все мои знакомые: Кара, Радуга, Логика, Грифон, Верба, Рин, Уна. Мне пришла идея сразу показать им загадочную книгу на многих языках. Вдруг владелицы бара уже находили её или похожую и пытались расшифровать.

Только сейчас я заметил, что карман уже не так растянут. Может, книга выпала, когда я упал с лестницы? Да нет, вроде я её почувствовал, когда ночевал в корабельной каюте. Я засунул руку в карман и выдернул с отвращением: он был доверху наполнен тепловатой хлопьевидной серой пылью.

Вывернув карман наизнанку над ближайшей мусоркой, помимо пыли я обнаружил только один листок бумаги. С чётким чёрным текстом, будто только что из типографии. На нём были напечатаны всего два предложения:

«Палочник вывернул карман наизнанку над ближайшей мусоркой и обнаружил, что помимо праха от книги осталась только последняя страница. Информация на странице была совершенно бесполезна».

Глава 10

Последние нервные клетки

Я перечитал последнюю страницу «Ловца кошмаров» несколько раз, чувствуя себя одураченным. Нервно рассмеялся, но тут же закашлялся и замолк. Что-то изменилось, пока я был в петлях. Что-то пошло не так.

От вида Кары у меня неприятно заныло сердце. Пусть для меня в петлях прошёл долгий срок и я на время забыл, из-за чего вообще затеял эту авантюру, горькая обида ещё не прошла. Сложив листок вчетверо и спрятав в карман, я приблизился к завсегдатаям бара, которые плотным кольцом окружили Рин и Уну. Владелицы бара сидели, поэтому мне были видны только склонённое лицо Уны и самая макушка Рин. Чутьё подсказало, что никто из них сейчас не настроен слушать волнующий рассказ о моих приключениях.

Подойдя к кружку так, чтобы не соприкоснуться с Карой, я заглянул в центр через плечо Радуги. Сирин сидела неподвижно, как восковая фигура, и была так же бледна. На её тощих коленях лежал мохнатый чёрный комок. Он тоже был смертельно недвижим. Только увидев окоченевшие, подёрнутые мутью жёлтые глаза, я узнал в жутком предмете кошку Тарантеллу. Уна возвышалась над Рин скорбной скалой, её большая рука механически гладила Сирин по напряжённой прямой спине. Пальцами другой руки она то и дело нежно прикасалась к поникшим усам, побелевшему носу, подушечкам неестественно вытянутых лап мёртвой кошки. Будто верила, что смерть ещё не полностью овладела ей. Что целое море любви, по каплям влитое в тело, способно её оживить.

По лицу Уны катились крупные слёзы, задерживались в ямочках на щеках, в складках улыбчивого рта, сейчас искажённого в болезненной гримасе, беззвучно капали с массивного подбородка. Глаза Рин были покрасневшими, но сухими.

– После ветеринара ей вроде стало получше. Но утром Рин нашла её уже… такой, – шепнула мне Верба хриплым от слёз голосом. Затем обратилась к Уне и Рин:– Вы отдадите её Ловцу?

– Думаю, это будет самым правильным реше… – начала было Уна.

– Нет! – рявкнула Рин непривычно резко, зло. – Мы похороним Тарахтелку нормально.

– Сейчас холодно. Земля могла снова… промёрзнуть, – заговорила Уна. Её голос звучал глухо, как из глубокой бочки, – можно пока уложить её в какую-нибудь ко… коробочку. И оставить в морозилке в подсобке.

У Рин, похоже, не было сил спорить. Она закатила глаза к потолку, где скорчились и почернели искусственные цветы, будто подпалённые зажигалкой, а потом просто кивнула. Я попытался придумать слова утешения, но все варианты звучали глупо и бессмысленно даже в голове, так что озвучивать их точно не стоило.

Сказав просто «соболезную», я оделся и пошёл домой. Снаружи действительно похолодало: на лицо садились редкие колючие снежинки, а ветер продувал весеннюю куртку насквозь.

Я поймал себя на том, что даже не знаю, какой сегодня день недели. Ушёл в бар я в среду вечером. Радуга сказала, что Тарантеллу нашли утром. На улице светло. Сейчас позднее утро четверга? Я включил мобильник, который вырубил почти сразу, как зашёл в петли. Кара советовала всегда так делать, потому что в Ловце все гаджеты сходили с ума, особенно если забраться глубоко, а потом ещё долго глючили. Могли и не восстановиться вовсе. Она ещё рассказала, что у Грифона было хобби принимать «петельные» звонки, особенно после того, как принимал другие подарки Ловца в виде сомнительных напитков. И даже члены группы не хотели знать, кто ему там звонил и что рассказывал.

Смартфон несколько раз сонно моргнул, прежде чем загрузиться, и паутина трещинок в углу на миг показалась мне пёстрой и изменчивой, как нити Ловца. Как я и думал – четверг, полдень. Наверное, Кара, Радуга и Верба тоже недавно вышли из петель, вряд ли они оперативно прибыли на проводы кошки, сорвавшись с учёбы. Кстати, учёба, чтоб её… Я посмотрел расписание и прикинул, что как раз успею на третью и четвёртую пары.

Остаток дня, да и вообще все следующие сутки прошли как во сне. Домой после института идти не хотелось, поэтому я гулял по району до самой ночи, несмотря на холод. Заскочил домой, чисто чтобы поспать, а утром наскоро запихал в себя пару бутербродов и снова побежал на учёбу, чуть не опоздав. С мамой мы так и не пересеклись, но это и к лучшему. Не то чтобы я действительно хотел сохранить хорошую посещаемость, просто нудёж лекторов и ноющая боль в руке от бесконечного конспектирования помогали не думать о последних событиях.

В субботу гулял с раннего утра. Но вот я снова дома. Как только зашёл в квартиру, в глаза бросился незнакомый чемодан. С чего бы маме покупать новый чемодан? Мы вроде не собирались ни в какую поездку. Пока я разувался, в коридор выскочил Док:

– О, привет, Палочник. Сейчас уберу в комнату, чтоб не мешал.

В мою голову закрались неприятные подозрения. Я гнал их из последних сил, пытаясь убедить себя, что всё неправильно понял:

– Вы с мамой куда-то собираетесь?

– Наоборот, он уже, так сказать, разбирается! – сообщила мама, выглянув из кухни. И пояснила, чтобы точно не осталось сомнений: – Он теперь здесь живёт.

– А с его квартирой что стряслось? – Я демонстративно обращался к маме, а не к Доку. – Пожар? Потоп? Землетрясение?

Док быстро взглянул на меня, на неё и молча утащил чемодан в мамину комнату. Я проводил его взглядом: подбритый снизу затылок, клетчатая рубашка оверсайз, сине-бело-голубые носки с геометрическим орнаментом и надписью характерным шрифтом «Молоко сгущённое». Похоже, он специально выбрал для сегодняшнего знаменательного дня самые идиотские носки в своём гардеробе. Я воспринял это как личное оскорбление, как брошенную к ногам перчатку.

– Как ты мог бы заметить, если бы сам зарабатывал, – мамин тон голоса стремительно леденел, к лицу примёрзли остатки улыбки, – цены растут быстро, а зарплаты остаются прежними. Поэтому мы посоветовались и решили, что можем жить в одной квартире, а вторую сдавать. А переселить одного человека проще, чем двух.

– Очень здорово решили! – воскликнул я с притворным энтузиазмом. – Прямо настоящий бизнес-план! Я бы, наверно, тоже его одобрил, если бы меня пригласили поучаствовать в обсуждении.

– О, так ты хочешь обсудить, кто будет жить в квартире, за которую я выплатила ипотеку, где я оплачиваю коммунальные услуги, где я на свои деньги сделала ремонт?! – Она пересекла коридор тремя стремительными шагами и оказалась прямо передо мной. Я отвёл взгляд. – Хорошо, собираем экстренный совет. Я считаю, что совершеннолетний зажравшийся разгильдяй, который где-то шляется сутками, пытается навязать мне, с кем жить и с кем спать, здесь жить больше не будет!

Я открыл рот и снова закрыл. Так и не заставил себя поднять глаза. Наконец выдавил едва слышно:

– Прости… Я забылся и…

– …И теперь идёшь собирать свои вещи, чтобы свалить отсюда максимум через полчаса.

– Я не…

– Можешь не собирать, – она развела руками, как будто говорила о чём-то само собой разумеющемся, – тогда они останутся у меня, и всё ненужное я выброшу. Но я бы всё-таки не хотела, чтобы даже после ухода ты доставил мне лишние хлопоты.

Это ещё не было криком, просто повышенный тон. Но я почувствовал, что грань, отделяющая её от истерики, тонка, как мыльная плёнка. И если скажу ещё хоть слово, последует взрыв.

Если честно, я до последней минуты ждал, что она меня остановит. Вот-вот возникнет в дверном проёме моей комнаты, потом последуют крики, упрёки, долгие часы нотаций… Но я ошибся. Паспорт, зарядные устройства, почти пустой кошелёк, несколько шмоток, расчёска, зубная щётка и даже бритва уже были засунуты в рюкзак, а в квартире всё ещё стояла неестественная тишина. Как будто ядерного взрыва так и не произошло, а радиация всё равно откуда-то взялась и теперь бесшумно выжигала всё живое.

Одеваясь в прихожей, я без особой надежды глянул на кухонную дверь, но она оставалась закрытой. Оттуда доносилось только бренчание чайной ложечки в чашке. Док в полголоса обратился к маме по имени. Она тут же ответила: «Не говори ничего». В голосе слышались слёзы, усталость, но и непреклонность. Я всё сильнее ощущал нереальность происходящего. Должно быть, я всё ещё сплю где-то в несуществующей старомодной комнате, и Ловец баюкает меня своим шелестом, потихоньку высасывая жизнь через связанные запястья.

Наверное, можно было придумать много более умных вариантов, найти нужные слова. Но мой мозг стал тяжёлым и рыхлым, как насквозь промокший ком ваты. Жизнь ощущалась бессвязным слайд-шоу. Презентация, которую сонный поддатый первокурсник делал в два часа ночи. Подъезд. Смена слайда. Автобус. В какой момент я решил ехать в «Паучий подвал»? Долго ли ждал автобуса на остановке и как вошёл в него?

– Проездные документы, пожалуйста.

– Что? – спросил я, рассеянно посмотрел на контролёршу, не понимая, чего она от меня хочет.

Секунд через десять догадался протянуть ей свою карточку.

– У вас в последний раз в восемь утра оплачено.

– Почему?

– Это у вас надо спросить почему. Документы ваши.

Я даже не пытался спорить, потому что не помнил, прикладывал карточку или нет. Всё происходило будто не со мной. Контролёрша смотрела мой паспорт, выписывала штраф, что-то укоризненно объясняла. Я механически кивал.

Ещё один провал – и вот я уже у двери «Паучьего подвала». Многие наклейки на ней размокли, стёрлись или частично оторвались, а новых никто не прилепил. Зато поперёк двери протянулась ядовито-зелёная нитка. Я подёргал за неё, как за одинокую струну, и нитка издала глухое бренчание.

Похоже, благодаря плутанию по переулкам вокруг «ПП» голова немного прояснилась. Я решил изображать хорошую мину при плохой игре. Не хотел, чтобы кто-то заметил, насколько сильно изгнание из квартиры выбило меня из колеи. Наверняка с местными ребятами такое случалось не раз. Грифон вон вообще живёт в какой-то панково-хиппарской коммуне.

Я торопливо спустился по лестнице, спрыгнув с последних ступеней. Топот разнёсся по залу непривычно громко. Пока шёл к столику, пару раз споткнулся о нити – теперь они попадались и на полу. Было странно видеть полупустой диван и свободный стул: на традиционном месте сидели только Кара и Радуга.

– …Не, ну ты прикинь? Еду в автобусе, никого не трогаю, но карточку не так приложил либо забыл, а они взяли и штрафанули! Вот же заняться нечем людям, – я уже почувствовал, что что-то не так, но продолжал по инерции: – Однокурсники хвастаются, что всегда зайцем ездят, а меня угораздило так тупо всрать деньги…

Слова лопались в загустевшем воздухе, оседали пылью на переплетения Ловца. Я понял, что случилось нечто очень плохое, и растерянно замолчал, коря себя за недостаток чуткости. Радуга сидела в нехарактерной для неё закрытой позе, поджав под себя ноги и обняв руками туловище. На ней был бесформенный серый свитер, волосы явно давно не видели расчёски, а лицо – косметики. Судя по покрасневшим глазам и отёкшим векам, она давно не спала. И много плакала.

Кара сидела на противоположном краю короткого дивана. Подруги соприкасались только кончиками пальцев. Радуга смотрела в пол. Кара пыталась заглянуть ей в глаза, но не приближалась лицом, как сделала бы обычно. До меня донеслось окончание её фразы:

– …Не оставим тебя одну ни на минуту. Я, Верба, Рин с Уной, другие девочки. Ещё Логика и Некрюк, если не будешь против. Будем сопровождать и на улице, чтобы никто больше не посмел к тебе прицепиться.

– Я лучше… одна, – со всхлипом ответила Радуга, – с-справлюсь. Только работать не смогу. Пока. Не знаю сколько. Наверно, если перестану стримить, все разбегутся. Как мы будем п-платить за репбазу-у?

Её тонкий голосок перешёл в конце в жалобное подвывание, Радуга закрыла лицо ладонями. Кара заметно передёрнулась, сделала непроизвольное движение вперёд, будто для объятия, но сдержала себя.

– Об этом вообще не беспокойся! Ты не должна заставлять себя делать что-либо некомфортное ради группы! Когда Серый вернётся, мы всё сами легко потянем! Считай, что у тебя творческий отпуск. И я уверена, твои подписчики всё поймут и поддержат тебя. Ты сама говорила, что они в целом хорошие ребята, а отбитых сталкеров вроде… той мрази – меньше одного процента.

Радуга сжалась ещё сильнее.

– И ни один из них к тебе и на километр не приблизится! – поспешно продолжила Кара. – А того мудака уже задержали и закроют надолго.

– Ага, погрозят пальцем и пару лет условно! Пока он полгорода не поимеет! – с ненавистью выпалила Радуга.

Её трясло не то от злости, не то от унижения. Жалость и желание защитить стиснули моё сердце. Я попытался хоть как-то проявить участие: приблизился к дивану, протянул Радуге руку, обратился к ней:

– Радуга, да что слу…

– Палочник, не сейчас! – рявкнула Кара.

Я отдёрнул руку, как будто она бы её откусила. Радуга вжалась в спинку дивана, словно хотела с ней слиться. Я понял, как сглупил: если случилось то, о чём я думаю, прикосновения ей сейчас нужны меньше всего. Косясь на меня, Кара спустилась с дивана прямо на пол и застыла перед Радугой, стоя на коленях.

– Радужка… Радость моя… Хочешь, я сама совершу правосудие? Накажу сучонка так, как он заслуживает? – спросила она очень тихо и очень серьёзно.

– Ч-что ты имеешь в виду? – Радуга непонимающе взглянула на неё.

– Я отведу его в петли. Заманю за одну из дверей, у которых нет названия. Там от него не останется даже трупа, даже воспоминания: тело и душа растворятся в безумии мгновенно или настолько медленно, насколько пожелаешь. Хочешь, возьму туда ненужную камеру и зафиксирую всё, что смогу, чтобы ты потом могла посмотреть на его агонию?

– Кара, это же…

– Убийство, хочешь сказать? В данном случае это справедливость. И ради нашей дружбы я готова сделать это. Только скажи. Я стану его ка-аро-ой. – Всё сильнее растягивая слова, она перешла на едва слышный шёпот, Радуга перестала плакать и смотрела ей в лицо, как загипнотизированная.

Я не мог видеть глаз Кары, но откуда-то знал, что из серых они стали тёмными-тёмными, глубокими и обжигающе холодными, как космос. И что в их глубине посверкивают туго натянутые нити. На миг я увидел их отражение в Ловце над головой Кары, словно зловещий нимб: это не мягкие паутинки, а колючая проволока под напряжением. Это цепи ржавых хирургических пил, в узлы которых вплетены отравленные лезвия, окровавленные кусачки, вырванные с корнем зубы. Пауки, скорпионы и шершни ползают по ним, сочась ядом. Подсохшие глазные яблоки и семенники подвешены за нервы, как чудовищные ёлочные игрушки. Обрывки кошмарных снов и самые болезненные воспоминания вплетены в эту сеть, а в центре она провисает под грузом всего безумия мира…

С огромным трудом я оторвал взгляд от наваждения и, затаив дыхание, посмотрел на Радугу. Стоило ей сказать одно лишь слово «да», кивнуть, даже подумать одобрительно, и Кара бы исполнила то, что обещала. На лице Радуги молниеносно сменились восхищение, ужас, дружеская нежность и благодарность.

– Спасибо… Кара, – наконец выдохнула она, – но не стоит. Не надо пачкать им наш Ловец, да и тебе самой марать руки. Я не смогу спокойно гулять по петлям, зная, что там могла остаться хотя бы тень, да хоть отпечаток пальца этой мрази.

Инфернальный нимб рассеялся, будто его и не было, воздух перестал быть густым и острым, как перечное желе, и я закашлялся, осознав, что всё это время не дышал.

– Пожалуй, ты права, – неохотно согласилась Кара, – но одну я тебя не оставлю, уж извини. Мало ли что ты себе напридумываешь.

Она снова села на диван.

– Тогда давай побудем в Ловце, а не у меня. Квартира слишком напоминает о работе.

– Уверена, что хочешь в петли сейчас? Мы недавно там провели много времени, мозги пока не плавятся?

– Думаю, петлетерапия, сидротерапия и подруготерапия – именно то, что мне сейчас нужно. Если Рин позволит нести в Ловец столько негатива, конечно.

– Позволю, – Рин подкралась, как всегда, внезапно, – а сидротерапия – за счёт заведения.

Получив по четыре бутылки сидра с разными вкусами, девушки удалились в петли.

– Рин, я правильно понял, что Радугу… Ну…

– Изнасиловали. Да, ты понял верно. Но не вздумай даже поднимать эту тему, не то что обсуждать с ней.

– Конечно. Но как это случилось? Кто-то из аудитории её стримов?

– Расскажу вкратце, только чтобы ты сам её не донимал. Да, можно сказать, сумасшедший фанат. Подкатил к Радуге в баре, сделав вид, что видит впервые. Слово за слово, напоил её. Она очнулась уже у него дома, или куда там он её увёз, связанной. Так что она всё помнит. Когда… закончил, он снова её вырубил. Проезжая в безлюдном месте, в пригороде, бросил на обочине, как мусор. Но она тогда уже была в сознании, просто не подавала виду. И запомнила номер машины. Полиция нашла и его, и кучу фото и видео в его телефоне. Эта мразь всё засняла, снабдив своими комментариями.

– Но раз он так попался, его действительно надолго посадят, правда ведь?

– Надеюсь… Но знаешь, если бы Кара не предложила сгноить мудака в петлях, я бы предложила сама, – призналась Рин, а потом вдруг спросила: – Теперь выкладывай, с тобой что стряслось?

– Со мной? – как можно беззаботнее переспросил я. – А с чего ты взяла, что у меня что-то случилось?

Но мне ничего не удалось скрыть от её тёмно-карих внимательных глаз.

– Из дома выгнали, что ли?

– Ну… Вроде того. Можно переночевать в баре?

– Ох-хо-хо… – Рин упёрла руки в боки. – Пожалей Ловец, он и так вот-вот по швам затрещит. Ты стал здесь своим, но мы не можем так рисковать. Дай Ловцу хотя бы несколько дней оклематься после Радуги. Дождись кого-то из знакомых, наверняка найдутся те, кто не против тебя вписать.

– Хорошо. Тогда пока посижу здесь. Нальёшь пива?

– Потратить последние деньги на бухло – дурацкая идея.

– Других у меня и не бывает.

Она налила мне бокал пива, тёмного, как мои мысли, и ушла в подсобку по каким-то своим делам, перепоручив меня Уне. Я потихоньку тянул своё пиво, периодически вспоминая, как поклялся вообще не прикасаться к алкоголю. Смотрел на дверь, ожидая, не придёт ли кто. Для субботы народу было мало. Да и к кому я могу попроситься? В крайнем случае в некоторых местах, где можно пожрать фастфуда, можно и поспать. Так сказать, «фастслип». Мучает мозг так же, как бургеры мучают желудок, но жить можно.

После третьего пива (то есть часа через два или чуть больше) из неприметной двери выскользнула Кара.

– Всё, поддержала? – небрежно спросил я.

– Я несколько дней с ней пробыла. Теперь меня сменила Верба. Мы можем поговорить снаружи?

– Снаружи дубак, – равнодушно ответил я.

Кара всё равно оделась и вышла. Из кухни доносился убаюкивающий плеск воды: Уна мыла посуду. Я продолжил сидеть, гипнотизируя входную дверь. И тут из подсобки вылетела Рин. Она походила не на мудрую и печальную птицу Сирин, а на взбешённую фурию.

– Уна, где тело?! – вскричала она, хлопнув ладонью по стойке.

Чтобы Рин повысила голос на Ундину?! Ну это уже ни в какие ворота.

– Какое тело? – недоумённо спросила Уна, выходя из кухни и поспешно вытирая руки о передник.

– Тело Тарантеллы! Помнишь, была у нас такая кошка? – Голос Рин сочился ядом.

– Мы же решили положить его в подсобку…

– Это ты решила засунуть его в морозилку в подсобке, а теперь его там нет! Исчезло вместе с гробом, её любимой игрушкой и всей этой ритуальной мишурой!

– Если ты ведёшь к тому, что я отдала её Ловцу без твоего ведома…

– Может, и не отдавала. Но подсобка – это уже почти петли, а раз Ловец уже даже на улицу тянется, то оттуда ему было проще простого её забрать.

Уна нахмурилась озадаченно. Её лицо было очень усталым, от отёка сузились глаза. Неестественным жестом положив обе руки на поясницу, она терпеливо проговорила:

– Вряд ли Ловец так поступил бы с нами. Должен был понять, что это не ему.

– Получается, кто-то из посетителей залез в подсобку и спёр кошачий гроб? Я, по-твоему, совсем дура, чтобы в это поверить?! Ничего он не должен был! Это я должна была понять, что ты так и планировала.

– Я всего лишь хотела дождаться, пока земля растает, клянусь. – Уна попыталась плавно приблизиться к ней, но Рин отскочила, как подраненная птица.

– Конечно, конечно. Как ты там сказала – «Это будет самым правильным решением»? Дать Ловцу ритуальную подачку из тела того, кого мы любили?

– Рин…

– А когда я сдохну, тоже в петли отнесёшь?! Или мне лучше самой доползти?

– Рин!

Я больше не мог этого выносить. И здесь скандалы, сколько же можно! Кара наверняка уже ушла, так что можно пока постоять на улице. Или вообще пойти куда глаза глядят.

Она не ушла. И я вздрогнул от неожиданности, увидев её, стоявшую у двери. Она прислонилась спиной к холодной обшарпанной стене и курила.

– Ты же вроде не куришь.

– Я и не курю. Это шоколадная трубочка.

Я услышал хруст вафли у неё на зубах.

– Будешь? В прах не превратятся, не бойся, они не из петель.

Кара протянула мне пачку, и я взял одну трубочку. Пару раз задумчиво откусил, свободную руку засунул поглубже в карман и встал рядом с Карой. Некоторое время мы оба смотрели в глухую стену противоположного дома.

– Ждёшь кого-то?

– Тебя ждала.

– Я же сказал, что не хочу разговаривать.

– Прямым текстом не говорил.

Короткие фразы шлёпались, как хлопья мокрого снега. Неприятные, бессмысленные.

– И что ты хотела обсудить?

– Ты обижен на меня?

Я помедлил:

– Нет. На себя, скорее.

– Вот и правильно, потому что я не сделала тебе ничего плохого.

Я непроизвольно сжал руку, так что трубочка треснула и половина упала в грязь. Грязь была того же оттенка, что и шоколадная начинка.

– Песня была написана не для меня, да? Она не про нас?

– Это собирательный образ. Я сочинила её несколько месяцев назад, но Грифон всё никак не может выучить бас-партию.

– Понятно. Я не вправе давать оценку твоим действиям. Моралист и этик из меня не очень. Но я не люблю, когда мне лапшу на уши вешают.

– Просто хотела сделать тебе приятное. Ладно, в этом я всё же была неправа. Ты простишь меня?

Я вдохнул так глубоко, словно внутри у меня была маленькая чёрная дыра. А потом выдохнул так, что почувствовал себя совсем-совсем пустым.

– Ну да. Думаю, да.

– Сегодня хотел опять пойти в петли? – Кара поёжилась, натянула шапку на уши.

– Нет, один я туда больше ни ногой.

– Значит, просто зашёл в «ПП»? Но концертов сегодня нет. Что-нибудь случилось?

– Да мне больше и некуда пойти. Меня вроде как из дома выгнали. Если честно, надеялся, что Рин с Уной позволят переночевать. Потом стал ждать кого-нибудь, например Грифона, в его коммуну ведь вход бесплатный.

– Во-первых, он тебя и на порог не пустит. Во-вторых, я его со среды не видела. В-третьих, чёрта с два ты будешь ночевать в этом притоне с тараканами!

– А у тебя есть предложения получше?

– Есть. Несколько дней можешь пожить у меня.

Пока мы ждали автобуса, я всё больше волновался. Кара предупредила, что мне предстоит познакомиться со всей её семьёй: родителями, младшей сестрой и двумя младшими братьями. Чтобы отвлечься от неловкости, которую живо вообразил заранее, я задал давно интересовавший меня вопрос.

– А серьёзно, почему тебя всё-таки прозвали Карой? – решился спросить я. – Из-за обострённого чувства справедливости? Часто ты так… вершишь своё правосудие над теми, кого считаешь виновными?

– Ты про то, что я предложила Радуге? – со вздохом спросила Кара. – Если честно, я никогда такого не делала. Как я и говорила тебе раньше: всех, кого водила в петли, всегда выводила наружу. Но ради Радуги я бы пошла на это. Она такое солнышко, за всю жизнь никому зла не сделала, постоянно вытаскивала из депрессии то меня, то Грифона, да и Серому не давала слишком уйти в отрыв. Радуга не заслужила того, что с ней сделали. Такого вообще никто не заслуживает.

Автобус наконец-то пришёл, и мы пропихнулись внутрь. Взрослые спешили по домам с работы, школьники и студенты – с дополнительных занятий, поэтому в салоне было ужасно тесно. Мы с Карой оказались прижатыми друг к другу, и она приклонила голову мне на грудь. Я почувствовал, как знакомое тепло разливается от сердца вверх к горящим щекам, вниз к животу и ниже. Тело-то не обманешь.

– Согласен. Ладно, версия с судом Линча оказалась неверной. Но для кого-то ты же стала карой, иначе откуда кличка?

– Если так хочешь знать… Для моей мамы.

– Ого… – Я уже жалел, что спросил. Ей явно было неприятно об этом говорить.

– Ничего такого, это жизнь. В молодости она отжигала так, что всему «Депрессивному бессознательному» дала бы фору. Исходя из её покаянных рассказов. Какое-то из приключений привело к нежелательной беременности. И вместо того, чтобы отдать ребёнка в детдом, она сочла это знаком свыше. Решила не только оставить его, но и в корне изменить образ жизни. Стала посещать церковь, молиться и соблюдать все посты и отмечать религиозные праздники – в общем, преисполнилась в познании. Вышла замуж. Завела ещё троих детей.

– Вроде… ничего плохого, – рискнул предположить я, – конечно, тебе, да и мне такая жизнь бы не подошла. Но каждый волен выбирать.

– Сейчас-то она счастлива, что выбрала такую жизнь. По крайней мере, так говорит, – пояснила Кара, – но вот первые пару лет считала, что я кара за её «грешный образ жизни» и «циничное мировоззрение». Что это бремя надо достойно нести, хотя очень тяжело и не хочется, что «эти страдания были ей необходимы», и бла-бла-бла. Знаешь, не каждый семилетний ребёнок будет счастлив узнать, что он кара.

– Да уж, это жёстко. И несправедливо. – Я погладил Кару по лохматой голове, как ребёнка. И она по-детски шмыгнула носом.

– Даже она это потом поняла и извинилась. Но слово не воробей. Я стала называть себя Карой ей назло. Зато теперь всем моим взбрыкам есть оправдание – я же Кара Небесная!

– Поэтому ты, по выражению Вербы, «воинствующая атеистка»? И твои романтические отношения…

– Так и знала, что не стоит тебе рассказывать! – возмутилась Кара и отстранилась. – Ну разумеется, моё мировоззрение ей назло, мой стиль ей назло, все мои отношения, предпочтения в музыке – всё только чтоб маму позлить! Не было же в моей жизни других событий, других повлиявших на меня людей! Может, это мой собственный опыт и размышления сформировали мою личность? Да не, бред какой-то!

– Ладно-ладно, не заводись. Глупость сказал. Кстати, она нормально относится к тому, что ты играешь в рок-группе?

– Конечно. Сейчас музыкой сатаны рок считают только древние старики в маразме. Ну и многие чиновники. Зато по поводу некоторых других вещей с мамой пришлось долго воевать. Но через слёзы, крики, побеги из дома, бойкоты и прочее дерьмо я отстояла право быть той, кто я есть.

– Это мощно. Не думаю, что у меня бы так получилось. Ведь и сам не особо понимаю, кто я и что я.

– Ну, какие наши годы, – подмигнула Кара и снова прижалась ко мне лицом. Жаль, что мы уже подъехали к нужной остановке.

Через несколько минут быстрой ходьбы, за которые я умудрился замёрзнуть, мы подошли к дому Кары. Сам бы я точно запутался в этом районе одинаковых многоэтажек, похожих на термитники.

– Я уже написала маме, и она, скорее всего, не против твоей ночёвки. По крайней мере, одной, а там – как пойдёт, – успокоила меня Кара, – есть тоже можешь вместе со всеми, если будешь покупать молоко, хлеб и прочие продукты, которые быстро расходуются.

– Думаю, потяну, – неуверенно ответил я, – главное, найти подработку. Кстати, я ведь до сих пор не сказал тебе… Спасибо. И твоей семье за терпение.

– После того как в прошлом году у нас двое суток жил Грифон, они смирятся с кем угодно, кто не похож на гибрид бомжа и бродячей собаки. Но на всякий случай не говори ничего провокационного. Если маман начнёт свои проповеди, просто кивай.

Я кивнул (как бы в качестве репетиции), и мы вошли в квартиру. Меня накрыла плотная волна звуков: в одной комнате смотрели телевизор, в другой – играли в компьютерную игру, судя по всему, какой-то файтинг на двоих, на кухне что-то аппетитно булькало. Этот дом пах… домом. Его тёплый воздух мягко обнял меня сквозь осеннюю куртку, и это было очень приятно, но у меня на глазах выступили слёзы.

– Привет, мам, – поприветствовала Кара высокую статную женщину, – это Палочник.

Я немного опешил: у матери и дочери было мало общего во внешности. Разве что выраженные скулы и большие серые глаза. Длинные русые волосы Кариной мамы были заплетены в простую косу. В ней виднелась седина, очевидно, женщина принципиально её не закрашивала. Даже простая домашняя одежда – свободные штаны и удлиннённая футболка широкого покроя – смотрелась на ней опрятно и презентабельно. Я сразу вспомнил, что недавно вышел из бара, пропахшего алкоголем, в душе в последний раз был позавчера, а в гнездо из волос скоро смогут заселиться скворцы. Что там было про бродячих собак?..

– Здравствуйте, – вполголоса сказал я.

– Что ж, будем знакомы, Палочник. – Мама Кары глядела на меня оценивающе, но дружелюбно.

Я чувствовал, что надо ещё что-нибудь сказать:

– Спасибо за гостеприимство. Я постараюсь не доставлять вам неудобств.

– Не переживай. Слышишь, в комнате младшие играют? А средняя у себя сидит, вся в сериалах. Кара вечно всё раскидывает, а когда задумывается, отстукивает ритмы на любой твёрдой поверхности. В этом доме не бывает тихо. Я такая Муми-мама, что принять одного нового Снусмумрика для меня проблем не составит.

Она широко улыбнулась, и я невольно улыбнулся в ответ. Улыбки у них с Карой тоже различались: в Кариной было что-то манящее, лукавое, хищное. А здесь – только спокойное, умеренное тепло, как от августовского Солнца. Действительно, Муми-мама.

– Только спать будешь на кухне на диване. Никакого разврата в моём доме. – Она шутливо погрозила пальцем.

– Да я бы хоть на полу поспал или на коврике у двери.

– Ну давай, раздевайся, пойдём уже, – поторопила меня Кара.

В ожидании ужина мы устроились в комнате Кары и её младшей сестры. Не отрываясь от экрана ноутбука и не снимая наушников, девчонка поздоровалась с Карой словами: «Привет, Чувырла».

– Привет, Шпала, – откликнулась Кара.

Как я понял, для них такие диалоги – дело житейское. Если с «Чувырлой» я никак не мог согласиться, то кличка Шпала сразу плотно засела в мозгу. Кара говорила, что её сестре пятнадцать, но девочка была уже почти с меня ростом, сравнявшись с высокой мамой. При этом её лицо и фигура пока оставались детскими. Шпала сильно сутулилась и постоянно пыталась куда-нибудь деть длинные ноги и руки.

Волосы у неё были такого же оттенка, что и у матери, такие же длинные и густые, похоже заплетены. Бежевая кофта и длинная коричневая юбка в клетку неплохо сочетались с ними, но мне такой стиль казался однообразным и чуть ли не унылым. Вещи намеренно скрывали фигуру и не имели ярких или тёмных акцентов, ощущалось в них что-то чопорно-аскетичное. Разумеется, я бы ни за что не сказал такого вслух.

– Новый хахаль-выхухоль? – ехидно поинтересовалась Шпала, кивнув на меня.

– Его Палочник зовут, а не выхухоль. А ты сиди, отдыхай, смотри свои сериалы.

Шпала прибавила звук в наушниках и равнодушно отвернулась от нас.

– Вообще-то мы ладим, – тихонько сказала Кара, будто оправдываясь, – она просто стесняется незнакомых.

Я чинно сел рядом с Карой, хотя был бы не против переплестись конечностями, и стал пить чай, который она принесла. Я оглядывал комнату, будто разделённую на две половинки: неубранная кровать Кары, покрытая мятым постельным бельём с мультяшными роботами, куча наклеек на шкафу и постеров на стене и потолке. В качестве письменного стола – захламлённая учебниками и творческими принадлежностями тумбочка. Одежда, валявшаяся на стуле красно-чёрной грудой, толпа кружек с чайно-кофейным налётом, маленький самодельный ловец снов над изголовьем кровати. И половина Шпалы словно из мебельного каталога. Пастельно-бежевое покрывало без единой складочки, чистый столик с единственным стаканом для канцтоваров, аккуратно расставленная на полочках косметика (только гигиеническая, а не декоративная).

Отхлебнув из своей кружки, Кара подняла голову и зачем-то потянулась к потолку. Замерла на полсекунды с протянутой рукой, потом тряхнула головой, улыбнулась своим мыслям и продолжила пить. Я не смог оставить этот странный жест без внимания.

– Ты чего?

– Да уже привычка. Не хватает сахара – поищи в Ловце. Забыла, что мы не в «ПП». Может быть, это сигнал, что я зависаю там слишком часто.

Она усмехнулась. Но мне это не показалось забавным. Её не смущает, что Ловец чуть ли не мысли читает? А что, если в один прекрасный день он подсунет ей не сахар? Я живо представил сморщенные и почерневшие пластиковые цветы, липкую дверь без названия, резь от нитей на своих запястьях.

– Кара, а ты не думала уйти из «Паучьего подвала»? В смысле, насовсем, – осторожно спросил я.

– Чтобы что? Мёрзнуть, играя в переходах, или впасть в дофаминовую кому? – Как я и ожидал, она восприняла в штыки одну мысль об этом.

– Но ты ведь всё равно сможешь веселиться с группой и зарабатывать карманные деньги на местечковых концертах. У «Бессознательного» есть аудитория. Может быть, окажется, что «ПП» только отвлекал вас и тормозил ваш путь к славе. Вдруг вы его переросли?

– От добра добра не ищут… Да и чем тебе «Подвал»-то вдруг не угодил? – Она оторвалась от кружки с чаем и настороженно посмотрела мне прямо в лицо.

– Мне кажется, в последнее время с ним происходит что-то неладное.

– Если бы ты был повнимательнее, то заметил бы, что в последнее время со всем происходит что-то неладное. – Кара выразительно подняла густые брови.

– Думаю, связь есть. «Паучий подвал»… То есть Ловец реагирует на негативные изменения. Арест Серого, изнасилование Радуги, избиение Логики, домашний арест Некрюка, ревность Грифона…

– И отъезд Слэма, – задумчиво добавила Кара. – Верба рассказала, что почти сразу после драки с Куртом отец отправил его учиться в столицу, от греха подальше. С тех пор от него ни слуху ни духу. «Вербное потрясение» осталось без ударника и не может выступать.

– Вот-вот. Уж не знаю, каким образом, но в Ловце все наши беды отражаются. И я чувствую, что он может стать опасным для нас.

– И что ты предлагаешь? Бежать, как крысы с тонущего корабля, бросить Уну и Рин самих выруливать из этого дерьма?

– Не припомню ни одной истории, где крысы бы как-то помогли тонущему кораблю вырулить, – резонно возразил я, – согласен, Ловец многое дал Ундине с Сирин, «Бессознательному», «Потрясению», мне и куче людей, но что, если он работает, как ненадёжный банк? Пока с экономикой неплохо, все в плюсе, но стоит наступить кризису, и вот вы уже по уши в долгах! И знаешь… Мне страшно даже представить, кто будет коллекторами и что они могут забрать у должников.

– Такими мыслями ты только подпитываешь негативную сторону Ловца. Не вздумай ляпнуть что-то подобное в «ПП», – ответила Кара сквозь зубы и надолго замолчала.

На ужине за большим столом собралась вся семья: подчёркнуто серьёзная Шпала, подчёркнуто развязная Кара, два оболтуса (двенадцати и десяти лет), Муми-мама и папа Кары. Он поприветствовал меня словами «Здравствуйте, здра-авствуйте, молодой человек», много шутил, пил безалкогольное пиво и ел зелёный салат.

Теперь понятно, в кого пошли ростом Кара и младший из братьев (хотя он-то наверняка ещё вырастет). Не очень густые волосы невнятно-тёмного цвета тоже достались Каре от отца, поэтому довести их цвет до космически-чёрного было не так уж сложно. Вообще местный Муми-папа походил на добродушную морскую свинку с небольшими залысинами и в прямоугольных очках. Что ж, это куда лучше, чем бородатая орущая горилла.

Шпала попросила больше не заходить сегодня в их комнату, потому что она уже переоделась в пижаму. Так что с Карой мы пересеклись до сна ещё только раз, в коридоре. Я только почистил зубы и собирался забраться в импровизированную постель на кухонном диване. Кара была уже в пижамных шортах и майке, босиком, глаза её слипались.

– Я подумала над твоим предложением… Пожалуй, мы можем ходить в «ПП» немного реже. Есть ведь много других классных мест. Но если нам будет чем поделиться с Ловцом, чем-то радостным… – Она глубоко зевнула.

– Я тебя понял. Кстати, Ловец украл тело Тарахтелки.

– Чьё тело тарахтело? – сонно переспросила Кара.

– Тело кошки Тарантеллы пропало из подсобки, – объяснил я. – Рин считает, что это Ловец его забрал. И что Уна специально его так положила, чтобы ему легко было добраться.

– Зачем ему кошачий труп? Он что, дурак совсем? – Кара пожала плечами.

– Ну, он не очень разборчив в «пище для ума».

Мы пожелали друг другу спокойной ночи. Кара давно ушла в комнату, а я всё ворочался и думал о Радуге, об Уне и Рин, о Тарантелле и словах Кары насчёт её тела и Ловца. Больше всего почему-то зациклился именно на последнем. Даже самая горячая любовь Уны и Рин, конечно, не могла вернуть кошку к жизни, но что, если у Ловца есть что-то посильнее? Ведь его жизненная сила и «желание осуществиться» могут даже создавать симулякры. Но будет ли это существо Тарантеллой, или просто чучелом, набитым обрывками чужих жизней?.. Вместо осмысленных гипотез вышел какой-то привязчивый детский стишок в стиле Винни-Пуха:

Неужто наш Ловец так глуп?

Зачем ему кошачий труп?

А вдруг, частично оживлён,

В глубоких петлях бродит он?

Не попадает зуб на зуб!

Зачем ему кошачий труп?!

В ту ночь мне приснились петли, а в них – то, что уже не было Тарантеллой. Оно тяжело ступало на одеревеневших лапах, раздутое, чёрное, источавшее сладковатый запах гниения. На приоткрытой пасти засохла коричневатая плёнка слюны. Мутные жёлтые глаза (почему-то их было пять) равнодушно, но пристально сканировали Ловец застывшим взглядом. Интересно, что она искала? Надеюсь, не меня.

Несколько дней мы и правда не ходили в «Паучий подвал». Ходили на пары, а вечером сидели дома у Кары и делали вместе домашку. Для двоих в комнате девочек было тесновато, да и Шпалу моё присутствие смущало, поэтому уроки пришлось перенести на кухню. Кажется, в эти дни я был продуктивен в учёбе больше, чем за весь семестр. Мы с Карой сделали кучу презентаций на её ноутбуке, смеясь до слёз над нарочито дурацкими мемами, добавляемыми на слайды. Написали несколько рефератов, превращая каждый абзац в повод для мини-стендапа. Как ни странно, при шуточно-угарном методе учёбы моя успеваемость улучшилась.

Я узнал, как зовут младших братьев Кары, но всё равно продолжал называть их Оболтус Старший и Оболтус Младший или попросту Биба и Боба. Несмотря на разницу в возрасте, с ними мы поладили куда лучше, чем со Шпалой. Играли втроём в приставку, хотя сам я даже близко не геймер. Когда Муми-папа возвращался с работы не поздно (Муми-мама почти каждый день была дома к пяти вечера), вся семья могла собраться на кухне и устроить вечер настольных игр. Они настолько хорошо знали уловки, стратегии, локальные мемы и сильные стороны друг друга, что я почти всегда проигрывал, словно пытался обхитрить мощный коллективный разум. Но тем не менее мне было весело.

Мы с Карой отнесли пару передачек Серому, смогли поговорить с ним по телефону. Судя по голосу, он ужасно устал, а ещё казался младше своих лет: такой потерянный, беззащитный. Я понял, что ему страшно и грустно, но он держался молодцом. Фраза «меня почти не били» привела меня в ужас, а Кара сжала кулаки от бессильной злости. Думаю, на месте Курта я бы давно уже превратился в вечно трясущуюся и невротически скулящую зверюшку. А он болтал себе о будущих концертах и напел нам часть новой песни, сочинённой накануне. Так что после этих разговоров моё уважение к нему только возросло.

Две ночи мы дежурили в квартире Радуги, потому что с друзьями она чувствовала себя спокойнее. Кара спала на надувном матрасе, а я – на полу, так что по комнате было сложно пройти, ни на кого не наступив. Радуга оклемалась настолько, что согласилась порепетировать с Карой новые песни. Она больше не вздрагивала, если случайно соприкасалась со мной. Кара сама подстригла её и покрасила волосы Радуги в коронный персиковый оттенок. Несмотря на активные протесты, меня накрасили, как на бурлеск-вечеринку, и я ещё сутки не мог смыть этот вырвиглазный макияж. Спасибо, хоть не заставили участвовать в стримах соседки Радуги. Она, кстати, оказалась вполне дружелюбной и простой девчонкой, так что во вторую ночёвку мы сидели до рассвета уже вчетвером.

Когда Кара была занята, я тоже не скучал и не терял времени даром. Мне наконец-то удалось найти подработку – раскладывать товары в магазине. Не сказать чтобы очень интересно и доходно, но хотя бы будет что предъявить маме, когда она соберётся меня простить. Если соберётся. В общем, мне начало казаться, что всё налаживается… Но беда пришла откуда не ждали.

На часах одиннадцать вечера, я как раз уходил со смены, когда Кара мне позвонила. Как и большинство зумеров, мы предпочитали переписываться, а звонки использовать только для экстренных случаев, поэтому я сразу заподозрил неладное.

– Палочник, можешь сейчас не домой, а в «ПП» приехать? – спросила Кара без обиняков.

– Конечно, а что у тебя случилось?

– Не у меня, у Рин. Мне кажется, мы должны её поддержать.

– А Уна…

– Как раз Уна её поддержать не может.

– Уже еду, – кратко ответил я, заканчивая звонок, а сам уже бежал к автобусной остановке.

Глава 11

Сначала была искра

В спешке я пару раз поскользнулся и извозился в холодной жидкой грязи. Меня окатывали с ног до головы машины, водители которых и не думали притормаживать перед лужами. В довершение всего лил косой дождь.

Но я не обращал внимания на сырость, холод и хлюпанье в ботинках. Я вспоминал, когда последний раз видел Уну, как она выглядела, как говорила, что с ней всё в порядке, хотя и выражение лица, и поза говорили об обратном. «У неё проблемы с почками, прямо как у меня», – говорила она про кошку. Тарантелла от своих проблем умерла.

Нет, ни за что не поверю. Не могло до такого дойти. Хотя в последнее время Рин была постоянно на взводе, она всегда внимательно относилась к Уне. Хотя их последняя ссора… Ладно, что гадать.

Я раздражённо сорвал пучок мулине и пряжи, мешавших открыть наружную дверь «Паучьего подвала». Спустился по лестнице быстро, но стараясь не шуметь. В зале застал всю ту же поредевшую компанию: Кара, Логика (почему-то с бумажным пакетом на голове), Верба. И Рин.

Произошедшая с ней перемена меня поразила. Я даже не сразу узнал её. Вместо пончо или широкой рубашки на ней был мятый спортивный костюм, короткие волосы, обычно стоявшие торчком, прилипли к черепу, а вечно прямая спина («Рин, Рин, проглотила аршин!») безвольно согнулась. Она выглядела постаревшей на несколько лет. Я впервые задумался, сколько ей на самом деле: тридцать три, тридцать семь? Раньше она всегда казалась окутанной мистическим флёром, но теперь передо мной была просто измученная женщина. И эта женщина плакала навзрыд, вытирая слёзы кулаками. Я услышал окончание её фразы:

– …Да как я могу спать?! Сейчас снова к ней в больницу поеду.

– Рин, они же сказали, что не могут тебя пустить. Уна только что пережила экстренную операцию, ей нужен покой, – попыталась урезонить её Верба, – она даже в сознание ещё не пришла.

– Ага, только мужа бы пустили. Или близкого родственника, но кровная родня сейчас за сотни километров от неё. А я виновата, что мы не сестры, а «всего лишь» подруги?!

– Операцию? – переспросил я.

Самые худшие опасения, к счастью, не подтвердились, но звучало всё равно не очень обнадёживающе.

– У неё не только нефроз, но и камни образовались. На УЗИ увидели. Плюс воспаление обострилось из-за холода… – Рин захлебнулась, высморкалась в смятую насквозь мокрую салфетку и продолжила севшим голосом: – Это всё я виновата! Видела же, что она совсем себя не бережёт. Уна ведь как кошка – любую боль скрывает, до последнего терпит. Ещё сообщество это, штраф, Тарахтелка… Надо было отстранить её вообще от всей работы, отправить по врачам, настоять. А я что? «Раз говорит, что справится, значит, справится». Эгоистка. Дура слепая.

Рин издала не то рыдание, не то рык, со злостью ударила кулаками по коленям и спрятала лицо в ладонях.

– Ну ты же не доктор. И не провидица. Не казни себя, – мягко проговорила Верба и осторожно положила руку ей на плечо. – Уна – взрослый сознательный человек, должна следить за здоровьем. Она сама недооценила своё состояние и пыталась работать как ни в чём не бывало.

– Тут необязательно быть гадалкой. Достаточно равнодушную суку выключить. Надо было родному человеку помочь, а я её заставляла полы заблёванные драить. И в последний день наорала, как последняя истеричка… из-за какого-то… трупа кошки!

Она так вцепилась себе в волосы, что я побоялся, как бы не выдрала. Я её понимал. Мне было знакомо это жгучее чувство стыда, когда подвёл самого близкого человека.

– Давай им дадим что-нибудь, – рационально предложила Кара, – какую-нибудь алкашку дорогую, конфет или денег соберём? Тогда наверняка пустят. Это ж не преступление какое-то.

– Да… Точно… И как я не догадалась! Вот же клуша! – Рин тут же вскочила со стула, её пошатывало. – Правда, я с врачихой уже посралась, что-то на меня нашло…

– Ну куда ты сейчас поедешь, Рин! На дворе полночь! – Логика попытался усадить её обратно. Пакет с дырками для глаз на голове выглядел жутковато.

– Я хочу быть с ней, – упрямо ответила Рин.

– Будь ты ей хоть сестра-близнец, не пустили бы. Дождись утра. – Верба мягко встряхнула её за плечи.

– Мне нужно быть с ней! – Сирин топнула ногой и замотала головой, как дитя малое.

– Давайте ещё раз позвоним в больницу и спросим, как она там? – предложил я. – Если состояние стабильное, то разумнее будет просто дать Уне отдохнуть.

Новости из больницы были, с одной стороны, утешительными, с другой – тяжёлыми. Правая почка Уны полностью не работала, и её пришлось удалить. Сейчас Уна спит глубоким постнаркозным сном, лежит под капельницами и из-за сильной интоксикации нуждается в крови для переливания. Однако врачи утверждали, что состояние стабильное.

Мы впятером уговорили Рин лечь поспать хотя бы до шести утра. Пока Верба и Логика отводили её в комнату для персонала, мы с Карой остались вдвоём. Поэтому только мы видели, как в бар вошёл Грифон.

Пожалуй, «вошёл» – это слишком громко сказано. Скорее, вполз. Он спускался мучительно медленно, бессильно мотая головой и держась за перила лестницы обеими руками.

– Только его тут не хватало! – Кара закатила глаза.

– А что это с ним? – В настолько плачевном состоянии я не видел Грифона ни разу.

– Да уже успел где-то накидаться, – фыркнула Кара, – небось, надеется на халявную добавку.

С последних ступенек Грифон практически съехал на заду. Не поднимая головы и волоча ноги, он прошёл по неровной траектории мимо барной стойки. Похоже, он нас даже не заметил, хотя подошёл так близко, что я услышал его прерывистое, натужное дыхание. Остановился. Сделал ещё пару шагов, а потом вдруг упал: сначала на колени, а потом лицом в пол.

Всё пренебрежение мгновенно исчезло с лица Кары, она подскочила к Грифону, перевернула его на бок, заглянула в полуоткрытый глаз.

– Белки красные. Зрачки капец широкие. Сердце как драм-машина, но кожа холодная, – скороговоркой проговорила она.

– «Белочка»? – предположил я.

– Похоже.

– «Скорую»?

– Ему нельзя светиться, проблемы с полицией.

– А если умрёт?

Мы смотрели друг на друга: я, стоя как баран, сверху, и Кара, сидя на карачках, снизу.

– Ловец.

Она решительно сжала побледневшие губы.

– Что «Ловец»? – не понял я.

– Он даст подходящее лекарство.

– Ты серьёзно? Хочешь, чтобы твоего друга лечила мистическая-хтоническая-аномальная штука?

– От похмелья лечит, от простуды лечит, от депрессии лечит, так почему бы и от отравления палёной алкашкой не лечить? – Кара уже искала глазами, на чём бы поудобнее тащить Грифона в Ловец. Похоже, отношение к нему у неё такое же, как к младшим братьям: в повседневной жизни часто бесят, но, если что случится, она за них горой.

– Во-первых, потому, что я не пущу его в Ловец в таком состоянии. – Голос Рин был, как обычно, тих, но разнёсся по всему залу.

– Ты ч-чего? – опешила Кара. – Ему же очень хреново!

– Ему всегда хреново. Если очень, вызывайте «Скорую», как посоветовал умный Палочник.

На лице Рин всё ещё были красные пятна, полосы от ногтей и дорожки от слёз, но часть былой твёрдости вернулась. Она даже спину выпрямила, хотя и держалась за дверной косяк.

– Ловец не твоя собственность! – возмутилась Кара.

– И не ваша личная палочка-выручалочка, – непреклонно возразила Рин. – Ловец помогает всем, в «ПП» уже чуть ли не каждый пятый побывал. Он единственное, что держит на плаву этот паршивый городишко, не даёт сойти с ума. И сейчас он на грани. Ты хоть представляешь, какой дисбаланс вызвала болезнь Ундины?!

– Не слушай её, – бросила Кара, – она не в себе. Грифон в составе «Бессознательного» тут три года играет, «ПП» – его второй дом. Когда протрезвеет, сама же будет извиняться и волосы на голове рвать. Палочник, да не стой столбом, помоги его поднять!

Я сделал шаг к Каре и лежавшему без чувств Грифону. От падения на пол у него из носа тонкой струйкой сочилась кровь, смешиваясь с ниточкой слюны от безвольно приоткрытого рта.

– Нет, вы будете меня слушать, оба! – Птица скорби превратилась в яростную гарпию, такой она не была даже при драке Слэма с Куртом и исчезновении тела Тарантеллы. – И я запрещаю вам тащить в петли тушу этого сраного алкаша!

– Сраного… алкаша? – медленно переспросила Кара. Её лицо побледнело от злости, ноздри расширились, я подумал, что она сейчас подскочит к Рин и съездит ей по лицу. – А напомни, что за сраная алкашка валялась на этом самом месте восемь лет назад, заблевала весь пол, чуть не подохла от холода и подралась с женщиной и котёнком? Кто это был, Рин? Что, если бы Уна решила, что ты просто бездомная забулдыга, вызвала полицию или просто сбежала? Тебя белое пальто не слепит?!

Сирин отвернулась и прежде, чем скрыться в полумраке комнаты, бросила через плечо:

– Да гори оно синим пламенем. Делайте что хотите.

– В петли. Да поглубже! – скомандовала Кара, приподнимая Грифона за руки. Ей это явно далось с трудом.

– Ты точно уверена, что «Скорая»…

– Точно.

– Ладно. Но если лекарство Ловца не поможет сразу, то давай всё-таки в больницу?

– Давай, но оно поможет. Бери его уже!

– Хорошо. Только поменяемся. Ноги полегче.

Мы поменялись, занесли Грифона в туалет, а потом дальше, дальше. Как будто назло, Ловец подсовывал лестницы, узкие захламлённые проходы, крутые повороты. И везде верёвки, тесёмки, проволока, провода… Кажется, с них свисало что-то липкое и зловещее, но мне было не до того, чтобы вглядываться в побрякушки.

Прошли комнату под названием «Душевая», где из кранов и душей выходили толстые пучки нитей и волос и уходили в сливы. Дверь с надписью «Ритуальные услуги», из-за которой несло ладаном и формалином. Нашли более-менее приличную комнатушку с комодом, раскладушкой, колченогим столиком и табуреткой.

– Давай, клади его сюда! – Кара кивнула на раскладушку, над которой Ловец образовал что-то вроде полога.

– Ещё не поздно отвезти его в больницу, – в который раз повторил я, но выполнил её указание.

Я опустил на сплющенную подушку голову Грифона, Кара – его ноги.

– Так, теперь надо под ноги подложить валик одеяла, чтобы кровь к голове прилила. Или наоборот… Да чёрт его знает.

Я попытался прощупать пульс Грифона, но то ли щупальщик из меня не очень, то ли он действительно был неестественно быстрый, но при этом почти не ощутимый. Дыхание тоже было частым и поверхностным. При этом бледный влажный лоб казался холодным, как могильная плита.

– Ловец, ну Паутиныч, ну пожалуйста! Что тебе стоит? – бормотала Кара, как безумная, встав на трёхногую табуретку и шаря в густых податливых переплетениях. – Палочник, найди воды, а я пока ещё попрошу.

– Хорошо, – сказал я, бросив взгляд на Грифона, у которого начали мелко подёргиваться руки и ноги.

К счастью, раковина оказалась недалеко. Правда, ржавая, с заплесневелой губкой на уголке, но выбирать не приходилось. Пластиковый стаканчик оказался вплетённым в Ловец на стене неподалёку. Совпадение или добрый знак? Рыжеватая вода цедилась мучительно тонкой струйкой. Я решил набрать хотя бы полстакана. Всё это время приходилось слушать скрип рассохшейся табуретки и Карины причитания, от которых волосы на затылке вставали дыбом.

– …Непознаваемый Ловец, невероятный Ловец, прошу, вылечи Грифончика, ведь он так давно с тобой, он столько тебе дал. Да, много плохого, но хорошего-то больше, он бы душу растворил в тебе, если бы мы не отговорили, ты только вылечи его один разок, мы принесём столько чистой, сладкой любви, что на год вперёд объешься. Я, и Серый, и Верба и музыку принесём, и радость…

Послышался треск дерева и тут же – грохот. Я развернулся, чуть не пролив с таким трудом полученную воду. Кара сидела на полу, с растерянным видом держа в руках кусок Ловца, похожий на плесень в макросъёмке. По её щекам скатывались слёзы. Она принялась в отчаянии раздирать его на отдельные волокна. Вдобавок и Грифон начал издавать какое-то сипение.

– Нашла! – наконец вскрикнула она. – Вот оно. Спасибо, спасибо, спасибо!

В пальцах Кара сжимала какой-то приплюснутый шарик, похожий на цветные стекляшки, которые кладут для красоты в аквариум.

– Давай воду.

– Ты уверена, что это ему поможет?

– Уверена.

– А почём ты знаешь, может, надо дать половинку, или это вообще суппозиторий?

Кара оставила мои вопросы без внимания. Не колеблясь ни секунды, она разжала стиснутые зубы Грифона, всунула в рот полученную от Ловца пилюлю и залила водой.

– Глотай. Глотай, ну! Ты, конечно, засранец тот ещё, но наша четвёрка уже как семья… Давай-ка… – Она осторожно массировала его горло, пока Грифон не сделал пару судорожных глотков. – Вот и хорошо.

Кара спокойно сидела у раскладушки и ждала. Она, похоже, ни секунды не сомневалась, что Ловец дал самое эффективное и безопасное средство. Обернувшись ко мне, она сказала (голос всё ещё слегка дрожал):

– Ты мне тоже уже как семья. Если с твоей тушкой что-нибудь случится, притащу сюда и откачаю.

– Звучит как угроза.

Прошло около часа. Несмотря на мои опасения, лицо Грифона потихоньку наливалось цветом. Дыхание стало глубже, конечности перестали дрожать. Я подумал, что неплохо бы чем-нибудь накрыть бедолагу, но тут он приоткрыл рот и тихо заговорил, не открывая глаз:

– Любовь. Удовольствие. Мечты. Радость.

– Что-что? – переспросила Кара, наклонившись к нему поближе.

– Амбиции. Зависть. Жажда. Скука.

– Это ты какой-то рэп пытался сочинить для «белочки»? – спросил я, снова начиная беспокоиться.

– Потери. Ярость. Смерть. Разложение. – Голос Грифона был лишён даже намёка на эмоции.

– Не болтай, последние силы потратишь. – Кара положила указательный палец ему на губы, но это не возымело никакого эффекта.

– Похоже, у него бред.

– Но ему ведь стало лучше, согласись.

– Надолго ли?..

– Сначала была искра, – произнёс Грифон, – и искра была любовь. Он почуял её и пришёл. Он из тех далёких слоёв между бытием и небытием, где нет ничего, кроме желания осуществиться.

– Гриф, кто «он»? Если ты прикалываешься…

– Кара, будем считать, что мы оказали первую помощь, а теперь ему всё же нужна настоящая больница.

– Л-ладно, – не без колебаний согласилась Кара, – давай положим его на какое-нибудь одеяло, чтобы удобнее было тащить.

А Грифон между тем продолжал:

– Ему всё равно, что поглощать. Но от доброго он растёт вглубь и стремится к гармонии, а от злого растёт вширь и стремится к хаосу.

Кара кружила по соседним помещениям, ища кусок полотна подходящего размера. А я не мог перестать вслушиваться в этот гипнотически-спокойный голос. Такая правильная и размеренная речь – совсем не похоже на Грифона. И тут он открыл глаза. Я отпрянул, на миг увидев вместо широких, почти на всю радужку, зрачков разноцветные сияющие сети – Ловцов в миниатюре.

– У него нет своих мыслей, но есть тяга к познанию. Забирая, перерабатывая и отдавая, он создаёт себя, – вещал Грифон, и откуда-то издалека ему начал вторить странный скрежет и сухой шелест, будто от осеннего леса.

– Кара! Хрен с ним с одеялом! Надо валить!

Но она уже притащила клеёнчатую скатерть. Я наблюдал, как долго она бежала от двери до раскладушки, и вдруг осознал, что комната стала больше. Гораздо больше. А Ловец, сползая по стенам, доходил теперь почти до самого пола. Новые нити прорастали между плитками пола, как трава в ускоренной съёмке.

– У него нет своего тела, но есть желание осуществиться. Люди хотели сохранить свою искру в вечности, он хотел вплестись в ткань бытия. И они заключили союз.

Мы погрузили Грифона на скатерть. Он не сопротивлялся. Почти бегом, перепрыгивая через волокна, мы потащили его к выходу.

Зрачки Грифона сузились до нормального размера, но он продолжал бормотать свои откровения. Правда, их уже трудно было разобрать за приближающимся треском. Кажется, скрежетали, перестраиваясь, сами стены. Оглядываясь назад, я видел, что помещения увеличиваются быстрее, чем мы бежим, и из-за обратной перспективы казалось, что мы не движемся вперёд, как Алиса в Зазеркалье. Меня затошнило от такого противоестественного эффекта.

– Он лишь отражает их души. Они сами всегда приводят к торжеству зла. Но это зло – часть них. И если расторгнуть договор, вернётся то, чего они боялись, что они ненавидели, от чего отказались. Их боль, их ярость, их скорбь, их смерть…

Бежать стало труднее, потому что у пола появился уклон. Со временем он становился всё заметнее, ноги то скользили, то путались в густых волокнах, покрывавших пол. Теперь и треск отошёл на второй план, по мозгам миллионами мелких коготков скрёб проклятый шелест. Да что это может так шуршать? Как тихая лавина, как прибой целого моря… Нитей? Я боялся оборачиваться. Но всё же обернулся.

Теперь позади нас были длиннющие наклонные коридоры с высоченным потолком и колоннами. В перспективе они сливались, сначала парами, потом все вместе. Ловец оплетал всё, но там, в глубине, он проседал, словно под тяжестью чего-то громадного, но невидимого. Вот что так кошмарно шелестит. Гигантская масса тянущихся к нам нитей.

– Даже если вы потушите искру, то либо зажжёте новую, либо заплатите бессчётными жизнями, судьбами, душами. И новая искра зажжётся где-то ещё. Лучше позволить ему осуществиться. Лучше позволить осуществиться. Позволить осуществиться. Осуществиться… Осущ… Осущ… Ос… Ос… Ос… – повторял Грифон, как заевшая пластинка.

И я увидел. Увидел, как пустота над бездной начинает светиться, как нитяные массы свиваются в нечто плотное и оформленное, подобно грибнице, из которой развивается плодовое тело гриба. Хотя оно продолжало непрерывно менять форму, я всей кожей ощутил, что у него есть цель. Закрепиться в ткани бытия. Осуществиться.

И затуманенный алкоголем разум Грифона послужил катализатором для осуществления. Ещё чуть-чуть, и остановить процесс будет невозможно!

– Кара, это какой-то суперсимулякр, и Грифон его питает! Заткнуть бы его как-то…

– Ну мысли-то… не заткнёшь… – ответила Кара, запыхавшись. Пот градом катил по её напряжённому лицу, – не башкой же его… об стену.

Позади нас возник приглушённый рёв, как от турбин самолёта, взлетающего на большом расстоянии. Постепенно он становился громче. У меня чесался язык предложить бросить Грифона. Но, во‑первых, я знал, что Кара на это ни за что не согласится. Во-вторых, если Грифон останется, процесс завершится. И я даже думать не хочу, чем именно.

К счастью, по обе стороны уже поблескивали длинные стеллажи с бутылками – значит, бар близко. Правда, была и обратная сторона: нити, обмотанные вокруг горлышек, начали натягиваться, и бутылки одна за другой падали прямо нам под ноги. Причём алкоголь был далеко не во всех: нас окатывала то болотно-канализационная вода, то бензин или керосин, то красная тёплая жидкость с металлическим запахом, подозрительно похожая на кровь.

– Закрой лицо! – крикнул я, что было проблематично, потому что обе руки вцепились в скатерть с бесчувственным Грифоном.

В итоге я кое-как спрятал лицо от осколков, зажмурившись и уткнувшись носом в собственное плечо. И так, вслепую, мы добежали до двери в конце коридора из стеллажей и вломились в неё.

Оказавшись в главном зале, я без церемоний бросил переднюю часть Грифона прямо на пол. Подскочил обратно к двери, одной рукой захлопнул её, а второй дотянулся до дивана и попытался его придвинуть. Поняв мою затею, Кара сама подпёрла руками дверь, а я подтащил к ней диван и сделал импровизированную баррикаду. Встав на цыпочки, я приложил ухо к двери и напряжённо прислушался. Изнутри не доносилось ни звука: исчезли и треск, и шелест, и зарождающийся рёв.

– Кажется… пронесло, – хрипло выдохнул я.

Кара смогла только кивнуть. Она сползла по стене на пол и повесила голову, шумно дыша. Руки её мелко дрожали.

Шум, который мы подняли, наверняка разбудил Рин, если она к этому моменту успела уснуть. Но хозяйка бара не вышла из комнаты для персонала и даже не окликнула нас. Зато на цыпочках подбежала Верба.

– Вы что там устроили?! – шёпотом крикнула она.

– Это не мы… – говорить начала Кара, потому что я так и не смог подобрать слов, – просто у Грифона разыгралось воображение и подкормило симулякр.

– Симулякр тираннозавра? Лесного пожара? Конца света? На вас до сих пор лица нет! И жижа, как будто в канализации искупались!

– Это был симулякр Ловца. Его сущности, – ответила Кара.

– Как вы это поняли? Он представился?

– Вроде того. – Кару слегка передёрнуло. – Ты же знаешь, Гриф постоянно строит теории заговора по поводу целей и происхождения Ловца. И в петлях отразилась его паранойя.

У меня было другое объяснение произошедшему, но я предпочёл оставить его при себе.

– Вы хоть его вылечили? – Верба склонилась над Грифоном, уперев руки в колени. На её лице сочувствие боролось с брезгливостью. – Ну и гадость… как бы заражения крови не было.

Она двумя пальцами вытащила маленький осколок стекла у него из щеки.

– Ваша одежда вся изгваздана и изрезана. Новую возьмёте в петлях?

– Нет! – хором вскрикнули мы с Карой.

– Что ж… Идите хоть умойтесь. Для Кары можно взять одно из пончо Рин, а тебе, Палочник, придётся просто надеть куртку поверх и надеяться, что тебя не остановит полиция. С Грифоном-то что будете делать?

– Вынесем из переулков и вызовем «Скорую», – ответила Кара. Я удивлённо взглянул на неё. – Да, я решилась. Никто не гарантирует, что, протрезвев, он тут же снова не намешает в стакане всю таблицу Менделеева.

– Это поступок настоящего друга, – подбодрил её я, – мы вытащим Грифа из этого дерьма.

– Спасибо. Но достаточно рук, чтобы опереться. Тащить не надо. А то вы скачете, как горные козлы, блевану ещё.

Мы удивлённо уставились на Грифона, который хоть и не с первой попытки, но сел, опираясь на руки.

– А я и так блевану, – задумчиво добавил он.

К счастью, рядом оказалось мусорное ведро, и Верба быстро его пододвинула.

– Что ты помнишь из петель? – спросил я, особо не надеясь на адекватный ответ.

– А мы были в петлях? – искренне удивился он. – Я даже не помню, как в «ПП» пришёл. Последнее, что помню: как мы пили на хате у приятеля. Но, возможно, это было не сегодня и даже не вчера.

– Ясно всё с тобой. Так я и думал.

Грифон выглядел очень больным, даже сильнее, чем когда я видел его в последний раз, но хотя бы больше не походил на несвежий труп. Мы сочли, что он и правда сможет дойти на своих двоих, с моей и Кариной помощью, разумеется. Он несколько раз блевал и пил воду, а потом мы проводили его в соответствующую больницу, прямо до дверей.

– Если откажешься от госпитализации, я тебе лично остатки мозгов вышибу, – пообещала Кара, обняв его на прощание.

– Не откажусь, – заверил он, – и кстати, прости, что я… такой мудак.

– Я сама не ангел, – ответила Кара, пряча глаза.

Мы шли домой к Каре пешком, потому что постеснялись заходить в автобус в таком виде.

– Ты ведь тоже считаешь, что там, в петлях, был не симулякр, возникший из-за грифоновской синьки? – спросил я в лоб. – Просто хотела успокоить Вербу, да?

– Мы давно заметили, что вещества, дающие волю фантазии, стимулируют и симулякры.

– Но не настолько же, чтобы весь Ловец перекорёжило. Ты оглядывалась ненадолго до выхода?

– Да, – отрывисто ответила она, не глядя на меня, – к сожалению.

– А запомнила что-нибудь из того, что бормотал Грифон?

– Не вслушивалась. Только обрывки.

– Я не так часто болтаю с алкоголиками в белой горячке, но это не было похоже на бред. Мне кажется, его устами говорил Ловец. Он посылал сигналы, которые разум Грифона усиливал и возвращал ему. Чтобы смочь послать сигнал посильнее. Как будто вытягивал сам себя за косичку.

– Но откуда?

– Типа… из небытия, – я замялся, – он хотел воплотиться. И, уверен, не оставит попыток.

– Да кто хотел?! – вспылила Кара. – И что это значит – «воплотиться»?

– Чтоб я знал! Я не могу запретить тебе ходить в петли, поэтому просто прошу. А ещё прошу не принимать напитки или пищу, которые Ловец предложит. Даже если покажется, что другого выхода нет.

– Похоже, теории заговора заразны.

Мы вошли в район одинаковых домов-термитников. Их бесчисленные окошки рябили в глазах, будто гигантский калейдоскоп. Я вдруг подумал: а куда бежать, если услышу позади треск и шелест прямо сейчас?

Телефон в кармане коротко завибрировал. Я достал его и увидел эсэмэску от мамы: «Можешь вернуться».

Глава 12

Нити рвутся

Как только я пересёк порог квартиры, радость лопнула, словно мыльный пузырь. И дураку понятно: меня не простили.

Я вежливо поздоровался с мамой, спросил, как дела на работе, поинтересовался здоровьем орхидей и других зелёных. Она промолчала. Я рассказал, что всё это время жил у подруги. Она не проявила ни малейшего интереса, хотя подколки про невест и внуков преследовали меня уже пару лет. Я сообщил, что нашёл подработку и ходил почти на все пары. Мама так упорно делала вид, что меня не существует, что я и сам почти готов был в это поверить. Доку явно было неловко. Когда мы случайно встретились взглядом, он только развёл руками, показывая, что никак не может на неё повлиять. Оставалось только смириться.

На следующий день Кара ответила на мои сообщения только через несколько часов после отправки. И то сказала лишь, что занята: репетирует. Уж не знаю, как они репетировали с Радугой вдвоём, но я всё равно за неё порадовался. Хотя, конечно, грустно, что Кара стала убегать сразу после пар. Моя жизнь как будто откатилась на несколько месяцев назад: учёба, подработка, никаких друзей, активностей и тактильностей. Только теперь и мама перестала со мной общаться, а между суточными сменами в квартире появлялся усталый мрачный Док и в основном отсыпался. Как я понял из их с мамой отрывистых разговоров, в городе участились случаи домашнего насилия, пьяных драк, самоповреждения и попыток самоубийства.

Мне казалось, что и тело, и душа медленно погружаются в мутный омут. На улице дождливо, пасмурно, холодно, дома тоже холод, пусть и в другом смысле. Днём мысли ленивые и несвязные, как во сне. А собственно, сны – запутанные, как… Не хочу продолжать. Пусть будут как паутина.

Сначала я ещё хоть как-то барахтался: начал новую игру (бросил на первом боссе), сходил в кино (уснул на середине фильма), пытался вести дневник (несколько минут посидел перед пустым листом «Ворда»). Но постепенно одна мысль о том, чтобы выбраться на какое-нибудь мероприятие, стала вызывать лишь усталое раздражение. Я почти не скучал по Серому, Радуге, Уне, даже по Каре. Удивлялся недавнему себе: и как ему было не влом таскаться в какой-то бар, где полно незнакомого народу? Как ему не было стыдно нажираться и бестолково скакать под музыку каких-то ноунеймов?

Из-за этого состояния я даже не особо обрадовался, когда от Кары пришла ссылка на анонс концерта. «Вербное бессознательное». Вот же выдумали! Наскребли и слепили остатки обеих групп, чтобы срубить хоть немного деньжат. Может, они и сами не хотели и это Рин их заставила, потому что «ПП» терял клиентов. Судя по афише, песни будут и «Депрессивного бессознательного», и «Вербного потрясения», поёт Верба, Радуга и Логика на гитарах, Некрюк – скрипка, а на ударных Кара. Я решил не идти.

Вообще-то я колебался, потому что вечер всё равно был свободен, а ни одно из домашних развлечений не привлекало. Но одеяло придавило свинцовым грузом, а на улице шёл такой противный дождь… Я попытался было подрочить, но уснул в середине процесса, как будто мне не двадцать лет, а сто двадцать. Мне приснился очень странный эротический сон: там были и Кара, и Радуга, и Верба, и даже Уна и Рин, и мы лежали на огромной плетёной кровати, скорее даже в гнезде, очень близко друг к другу.

Мы не делали почти ничего интересного, только тёрлись друг об друга, и то как-то лениво, через не хочу. И от любого движения гнездо проминалось в середине, и мы сползали туда, всё теснее прижимаясь друг к другу. Было очень жарко, потно, трудно дышать, и в конце концов я попытался вылезти из человеческой мешанины, но обнаружил, что верёвки и нити гнезда крепко оплетают наши тела. Я начал биться, как муха в паутине, но стало только хуже. Руки и ноги немели, и уже невозможно было различить, где мои, а где чужие. Наши грудные клетки были так стиснуты, что мы не могли дышать одновременно, но каждый вдох делился между всеми телами.

«Что происходит?!» – хотел спросить я у Кары, чьё лицо оказалось прямо напротив моего. Но она заткнула меня поцелуем, долгим, как агония. Я беззвучно кричал ей в рот и рвался, а когда наконец смог отлепить лицо, губы прожгло болью. Будто часть собственного тела оторвал. Я видел одновременно и окровавленное лицо Кары, и своё собственное, глядя на себя Кариными глазами. «Почему Палочник сопротивляется?» – подумал я. В смысле, Кара подумала. И остальные. Наши мысли теперь были общими.

Издав отчаянный хриплый крик, я рванулся вперёд и проснулся, по инерции сбросил с себя жаркое пропотевшее одеяло и сел на постели. В комнате было душно, хоть топор вешай. Я вскочил, подбежал к окну, распахнул… Не помогло. Низкие зимние тучи легли на крыши и впали в анабиоз, не собираясь разражаться ни дождём, ни градом, ни снегом. Словно весь воздух из города выкачали, набили его взамен сырой ватой и поставили пылиться в холодный тёмный подвал. Вот вам, а не весна.

Тревожно. Тревожно, что аж потряхивает. На часах восемь вечера, в квартире никого: видимо, мама ещё на работе, а Док ушёл на смену. Если прямо сейчас выйти, то, возможно, застану в «Паучьем подвале» конец концерта. Нужно увидеть Кару, просто чтобы убедиться, что с ней всё в порядке. Непременно нужно.

Оделся, спустился, добежал до остановки. Автобус сначала целую вечность не приезжал, а потом целую вечность тащился в пробках. Транспорт всегда чует, когда у тебя плохое предчувствие, и старается затормозить по максимуму, чтобы его усилить. Переулки кружили меня, не пуская к входу в «Паучий подвал», дразнили и пытались напугать неожиданными звуками. Лай дворовых собак, ругань из подворотен, бьющееся стекло. На подходе к бару я скорее почувствовал кожей, чем услышал, низкие однообразные биты.

У двери бара лежал мёртвый голубь. Распахнутый клюв залеплял подмокший полосатый леденец, словно птица попыталась его склевать, но так и не смогла ни проглотить, ни выплюнуть. Тушка уже начала разлагаться. В пустые глазницы и под торчащие рёбра вросли нити Ловца. Я отодвинул труп носком ботинка и с усилием открыл дверь, уже зная, что не увижу внутри ничего хорошего.

Концерт либо уже закончился, либо и не начинался. Никогда раньше в «ПП» я не слышал такой навязчивой, примитивной, пошлой музыки. Что-то в ней было от попсы, что-то от рэпа (но речитатив не только не разберёшь, но даже не поймёшь, на каком он языке), что-то от дабстепа (например, вбивающие тебя в пол низкие частоты). Это была даже не мелодия, а механический звуковой посыл из двух тактов: «Прыгай-прыгай-прыгай-прыгай-прыгай». Но даже в это простое однообразие то и дело вкрадывались фальшивые ноты и грубые ритмические ошибки. Освещение подобралось под стать саундтреку: режущее глаз кислотное мерцание, которое даже здорового человека могло бы довести до приступа эпилепсии.

Прикрыв глаза, втянув голову в плечи и даже на всякий случай задержав дыхание, я стал осторожно спускаться по лестнице. Ступеньки прыгали перед глазами. Оказалось, что дыхание я задержал не зря: в «Подвале» пахло так приторно, будто парфюмерный бутик закидали дешёвыми тортами. Аж глаза заслезились. Я отчаянно заморгал, споткнулся о Ловец, беззастенчиво стелившегося по полу, и упал на колени.

Зал буквально ломился от людей. Люди прыгали на полу, умножая грохот музыки, бесились на диванах, танцевали на столах. Большинство были полураздетыми, некоторые босыми, и это я как раз понимал: в зале стояла ужасная жара. Ловец принарядился, разоделся в пух и прах, став похожим одновременно на новогоднюю ёлку, цыганку-клептоманку и взрыв на кондитерской фабрике. С нитей свешивались пучки павлиньих и страусиных перьев, стеклянные шарики с блёстками, конфеты и засахаренные фрукты, цветы, мишура, бижутерия. Я с отвращением ощутил, что многие нити липкие. И хотя с них капали, судя по запаху, сиропы, ликёры, мёд и джем, такое «угощение» вызывало скорее тошноту, чем аппетит.

В одном из цукатов или сухофруктов прямо у меня под носом что-то блеснуло. Я поймал качающуюся нить, на которой он висел, и пригляделся. Под слоем застывшего сиропа проглядывал кусочек тёмной массы, а в него были продеты два металлических колечка и паучок. «Прямо как пирсинг Курта», – мелькнула мысль… А потом до меня дошло. Это и есть серьги Курта! Ловец сделал из куска его уха грёбаную чурчхелу!

Меня прошиб холодный пот, на секунду перед глазами всё помутилось. Я отшвырнул мерзкий гостинец и долго вытирал руки о штаны. Если это шутка, то ни капли не смешная. Просто безумие какое-то! Однако посетители явно наслаждались вечеринкой. Пробираясь по залу в поисках Кары и остальных друзей, я чуть не наступил на девушку в нижнем белье, слизывавшую с тесёмок сливочный крем, растолкал несколько сосущихся парочек, получил по рёбрам локтями танцующих. В спонтанно образовавшемся слэме меня уронили на пол и больно наступили на руку.

– Какого хрена вы… – начал я, едва смог встать, но понял, что разговаривать с ними бесполезно.

Люди глупо улыбались, азартно скалились, томно приоткрывали рты, некоторые даже что-то выкрикивали, но глаза с расширенными зрачками оставались пустыми. «Да они все в трансе! – с ужасом понял я. – Нужно срочно вытащить Кару отсюда! И, конечно, образумить Рин. Как она допустила в своём баре это безумие?!»

Я заметил, что чем больше стараюсь идти наперекор толпе, тем больше тумаков мне прилетает, тем чаще мне наступают на ноги и тем больше нити Ловца цепляются и липнут. Чья-то хваткая рука попыталась уронить меня на диван, где уже лежали в обнимку трое. Я решил действовать хитрее и прыгать в такт дурацкой музыке, постепенно продвигаясь туда, где, по моим прикидкам, находилась барная стойка. Там я найду Рин. Может, её напоили до беспамятства или даже связали? Нужно помочь ей, и она всё прекратит своим тихим властным голосом.

Прыгай-прыгай-прыгай-прыгай. И я прыгал. Я взмахивал руками в такт и извивался всем телом, чтобы просочиться в щели между человеческими телами и продвинуться в нужном направлении. Прикосновения стали нежнее, мой организм более-менее привык к жаре и воспринимал её как приятное тепло, перья щекотали уши и шею. Возможно, я зря запаниковал. В принципе если немного выпить, то музыка покажется сносной, можно и потанцевать немного. А если найти Кару и увести в какое-нибудь боковое помещение…

На небольшую площадку никто не наступал, будто её отчерчивала от остального зала невидимая граница. В центре этого пятачка на спине лежал Некрюк. Кудрявые волосы слиплись, смуглое лицо посерело, искусанные до крови губы были судорожно сжаты. Вокруг валялись целые груды раздавленных сладостей, сломанных игрушек, открытых, наполовину опустошённых, разбитых бутылок. Словно жертвоприношения маленькому деревянному божку.

– Некрюк? Ты там живой? – Я склонился над ним.

Мальчик вздрогнул, но продолжил пялиться в потолок невидящим взглядом. Вздрогнул снова. Конвульсии сотрясали его тело, а изо рта пошла пенистая масса из алкоголя и пережёванных сладостей. Я слышал, что в таком положении люди могут насмерть захлебнуться рвотой, поэтому быстро перевернул его на бок и упёр спиной в ближайший пуфик. Некрюк скорчился в позу эмбриона и замер.

– Сейчас найду Рин… Или Кару… И всё закончится. Проветришься, попьёшь водички, и всё пройдёт. Если не получится остановить бардак, я тебя вытащу, – бормотал я, – чем вас всех напоили? Даже несовершеннолетнего! Куда Рин вообще смотрит?!

С тяжёлым сердцем я оставил Некрюка и стал продираться дальше. Я понимал, что, если вытащу пацана на улицу, не найду в себе сил спуститься сюда снова. Зато встреча с ним меня протрезвила: теперь я точно не попадусь на приманки Ловца.

Следующим я встретил Логику. Я бы не узнал его, если бы не видел в последний раз с пакетом на голове. Пакет всё ещё был на месте. Не было остальной одежды. Логика сидел на полу на куче медицинских пелёнок, кое-где заляпанных кровью. Вокруг него расположились кружком ещё человек пять и ждали своей очереди. Я сначала не понял, очереди на что. В руках у Логики был большой степлер, вокруг валялись нити, булавки, иглы в стерильных медицинских упаковках, канцелярский нож, перекись и спиртовая горелка. Из Ловца свешивались бритвенные лезвия, серьги и кольца дли пирсинга, рыболовные крючки. Я прикрыл лицо рукой, чтобы в него что-нибудь не воткнулось, и с ужасом смотрел сквозь щель между пальцами.

Рыхловатое тонкокостное тело Логики было покрыто старыми шрамами: тонкими, как от лезвий, рваными – непонятного происхождения, и круглыми, как от сигарет. На плечах, рёбрах, пупке и бёдрах поблескивали скрепки, и от мест, где они вонзались в кожу, кое-где стекали тонкие струйки крови. В данный момент Логика как раз заканчивал металлический пунктир на левом предплечье. Выражение его лица я видеть, конечно, не мог, но он творил свой зловещий ритуал в полном молчании, будто совсем не чувствовал боли.

Чего не скажешь о людях, сидевших вокруг – эти стонали в голос. Но и не пытались уворачиваться от ловких рук Логики, когда он, покончив с собственными «украшениями», прошивал своих «клиентов» иглами на живую. Обнажённые плечи мужчин и женщин были перешнурованы друг с другом, спины вышиты крестиком и гладью, уши, брови и губы обвешаны таким количеством колец, что головы склонялись под их тяжестью. Если кто имел длинные волосы, Логика умелыми движениями свивал их с волосами других людей и волокнами Ловца. Все порезы и проколы Логика тщательно обрабатывал спиртом, а инструменты стерилизовал над горелкой. Надо же, даже в безумии остаётся профессионалом!

Несмотря на аккуратное, почти педантичное соблюдение правил санитарии, действо выглядело абсолютно нездоровым. Толком не соображая, что делаю, я переступил через сшитых людей, выхватил у Логики степлер и отшвырнул куда-то в зал. Потом выбрал в Ловце ремень покрепче и связал ему руки. Логика не сопротивлялся, наоборот, с энтузиазмом подставлял мне свои израненные руки. Видимо, принял связывание за очередной перформанс.

– Не сходи с ума! – крикнул я ему в самое ухо. Точнее, в то место, где оно предположительно находилось под пакетом. – Эстетика эстетикой, но сейчас ты уже явно наказываешь себя за что-то. Почему ты так ненавидишь себя, своё тело?! Я бы предложил траву потрогать, но пока просто посиди подумай.

Он не ответил. Канцелярский нож я тоже забрал на случай, если Логика захочет высвободиться. Затем выпрямился и вроде как заметил за головами танцующих покрытую нитями барную стойку. Очевидно, где стойка, там и Рин. Но мне нужно было перевести дух, а то от монотонных прыжков и спёртого терпкого воздуха уже кружилась голова. Я помнил, что недалеко от стойки есть как бы небольшой альков между двумя стеллажами. Там можно отдохнуть, не боясь, что человеческое море снесёт меня обратно к входу.

То, что раньше было нишей для столика на четверых, превратилось в сумрачную пещеру из ловецких нитей. На столике, скрестив ноги по-турецки, сидела Верба. Её хаотичное одеяние было увешано побрякушками, издававшими шуршание, постукивание и перезвон при каждом движении. Она не заметила меня, потому что была погружена в творческий процесс: кругом валялись исписанные страницы блокнотов, чеки, билеты и салфетки. В Ловце покачивались огрызки карандашей, шариковые ручки с пустыми стержнями. С переплетения проводов, словно экзотический фрукт, свисал микрофон. А рядом – маленький серебряный кубок. За второе место. В чём – я не смог разобрать.

– Верба, ты не знаешь, где Рин? – спросил я. В нише было потише, чем в основном зале, поэтому не приходилось так напрягать голос.

– Этот бар для меня, в смысле для «Вербного потрясения» – только первая ступень. И трёх лет не пройдёт, как ты увидишь меня, то есть нас, на большой сцене. Услышишь мои песни по радио, – невпопад ответила она.

– Э-э… Это очень здорово, но где Рин?

– Она думает, что я цирковая обезьянка для привлечения клиентов в её бар! – со злостью заявила Верба и отшвырнула ручку.

В руках остался только исписанный календарь. Верба достала из Ловца чернильницу с какой-то красной жидкостью и продолжила писать пальцем. Я понял, что про Рин информации не добьюсь.

– А Кара? Ты не видела Кару?

– Вот с «Бессознательным» меня не сравнивай! – Верба предостерегающе потрясла чернильницей. – Они всего лишь зумеры, у которых «накипело». Их творческий путь так и закончится местечковыми тусовками. Если бы они хотели большего, то первым делом выгнали бы своего басиста-нарика, нашли нормальную барабанщицу, а не самоучку с парой лет стажа, отправили бы Серого на нормальные курсы вокала вместо попоек, где он только просирает деньги и время…

– Верба, скажи мне… – Я попытался её перебить, но она продолжила терзать лист календаря острым ногтем.

– Хотя их тексты всё равно никуда не годятся. У них нет концепции, сверхидеи, посылы банальны и избиты. Мои песни – это целый мир. Осталось просто написать ту самую, которая зацепит даже самое грубое сердце и невнимательное ухо и перенесёт человека в моё мистическое измерение…

Я окончательно убедился, что Верба говорит с собой, а не со мной, и начал потихоньку уходить. Но как раз в ту минуту в её баночке закончилась красная жидкость. Она бросила чернильницу в меня, я рефлекторно поймал, но тут же отшвырнул: металлическую вонь крови ни с чем не перепутаешь.

– Чья это кровь?

– Какая разница? Иногда искусство требует жертв. – Верба вскинулась, и её амулеты издали такой звон, будто разбился небольшой сервиз.

– Например, половину твоей группы?! – разозлился я. – Вместо того чтобы тут философствовать, лучше бы помогла ребятам: Некрюку, Логике! Не видишь, тут чёрт знает что творится.

– Пока этот бар даёт мне вдохновение, я буду выжимать его до капли. Что касается остальных… Слэм оказался идиотом с замашками скинхеда, хотя барабанщик был неплохой. Некрюк – всего лишь ребёнок. Хотя и талантливый ребёнок, признаю. Логика слишком поглощен своей дисморфофобией и прочими бедами с башкой, чтобы посвятить себя искусству… Палочник, стой!

Я не собирался дальше слушать её болтовню, но оказалось, что Ловец незаметно оплёл мои ноги, поэтому попытка уйти закончилась падением. Шуршание нитей. Звон побрякушек. Верба молниеносно оказалась прямо надо мной, она будто сама стала частью Ловца.

– Та самая песня уже на кончике моего пера, – торжественно прошептала она. В руке зловеще поблескивала перьевая ручка, – она сделает меня богиней концептуального фолк-рока. Палочник, ты же поможешь мне? Ты принесёшь эту жертву?!

Я едва успел заслонить лицо рукой. Острие ручки вонзилось мне в ладонь. Боль придала сил, и я, барахтаясь всеми конечностями, вырвался из ниши. Верба не смогла последовать за мной, слишком крепко были сплетены с Ловцом её одеяние и шелковистая копна чёрных волос. Она продолжала что-то выкрикивать про культ имени себя, размахивая ручкой. Похоже, Ловец так заморочил ей голову, посылая обрывки «той самой песни», что она и не заметила, как вместо богини музыки превратилась в его марионетку.

Думаю, бешеные глаза Вербы, окровавленная перьевая ручка и качающийся на шнурке кубок за второе место ещё не раз приснятся мне в кошмарах. Но сейчас необходимо двигаться дальше, каких бы ещё испытаний ни подкинул мне Ловец. Встав на цыпочки и глядя поверх голов, я наконец нашёл Сирин. Не помня себя, она отплясывала прямо на барной стойке.

Я направился к стойке, усердно работая локтями, но путь преградила настоящая груда человеческих тел, почти как во сне накануне. Словно бесформенное обоеполое существо ласкало само себя, постанывало и корчилось от удовольствия, дёргалось туда-сюда в ритме музыки. Я хотел было пройти мимо них, но тут заметил в самом центре исступлённого месива Радугу. Она же до сих пор при любых попытках её обнять, даже дружеских, со стороны девушек, шарахалась, как от огня. За руку не здоровалась. А тут решила пойти во все тяжкие?

Неожиданно на плечо мне упало крупное жужжащее насекомое. По крайней мере, так показалось в первую секунду. От моего содрогания оно брякнулось об пол, и, уже занеся ногу, я разглядел, что это не живое существо, а металлический предмет. Формой и размером он напоминал пулю, только имел кнопку на торце и громко вибрировал. Человеческая мешанина выпростала руку, схватила пулю и скормила её себе. Правда, не через рот. Я поёжился от испанского стыда и взглянул вверх: не упадёт ли мне на голову орудие покрупнее. Ловец щедро предоставлял презервативы, анальные пробки и эрекционные кольца, волокна его лоснились от смазки и состояли из сплетённых друг с другом стрингов, бикини и сетчатых чулок.

Стон Радуги оторвал меня от созерцания Ловца и заставил снова посмотреть вниз. Она почти скрывалась под мужским телом, слепо и жадно шарившим по ней. Большая волосатая рука тискала и тянула в разные стороны пышную грудь, другая придушивала горло, оставляя красные следы, грубо мяла и щипала мягкий живот.

Я никак не мог понять, что это за человек с Радугой, не мог разглядеть лица: его взъерошенная голова то заслоняла её пах, то оказывалась уткнутой в подмышку, причём сначала мне почудилось, что волосы густые и тёмные, а потом вроде как разглядел, что светлые и с залысинами. Этот некто был так настойчив, что казался вездесущим: руки – мускулистые и морщинистые, ноги – толстые и тощие, торс – мохнатый и гладкий, как у Кена, голос – раскатисто-рычащий и одновременно тонкий, гнусавый, лицо… Да есть ли оно вообще?!

Мои глаза отказывались задерживаться на этом человеке (Людях? Сущности?), мозг ломался от некой фундаментальной неправильности, которую не мог сформулировать. Возможно, это создание только отчасти принадлежало реальности, отчасти воображению самой Радуги и в немалой степени – Ловцу. И как ей не страшно… Я пересилил себя и склонился поближе, стараясь прочитать её эмоции в дико плясавшем свете. По лицу Радуги блуждала бездумная улыбка, широко открытые глаза казались стеклянными, как у искусно сделанной куклы.

– Ты сама ему позволила? Радуга, тебе помочь? Может, сказать, чтобы отстал? – прокричал я. – Я попробую оттащить его!

Она сфокусировала на мне взгляд, и слабая искра узнавания затлела только секунд через пять.

– Палочник?.. Иди сюда!

Она улыбнулась ещё шире и раскрыла в мою сторону объятия. Для этого ей пришлось вытащить руку из чьего-то алчущего рта. Раздался хлюпающий звук, и на её пальцах повисли ниточки слюны. В этот же момент Радугу потянули за волосы, и её голова безвольно откинулась назад.

– Думаю, тебе не стоит… В таком состоянии… – выдавил я, борясь с рвотными позывами.

– Иди к нам. Я сделаю тебе хорошо.

Её губы распухли от поцелуев и кровоточили, сперма засыхала на коже беловатой плёнкой, но лицо оставалось безмятежным, как у ребёнка или святой. Она явно не чувствовала страха, унижения или отвращения от происходящего, но и радость была не настоящей. Радость игрушки, в которую играют. За которую дерутся, пока не порвут на части. Такое ощущение, что Радугу, которую я знал, просто выскоблили, а потом набили этой радостью, как синтепоном.

– Давай-ка, идём, – я подхватил Радугу под мышки и попытался вытащить из-под человека-кучи. – Всё зашло слишком далеко. Оно не должно быть здесь.

Но её тело было таким тяжёлым и скользким, к тому же другое вцепилось в него, как клещи.

– Д-да… – выдохнула Радуга, и я сначала обрадовался, что она мне поможет. Но получилось наоборот: она заключила меня в объятия, стиснула, отклонилась назад, и я чуть не потерял равновесие.

– Что ты творишь?! – в отчаянии взвыл я и предпринял новую попытку. Даже упёрся ногой в широкую мужскую спину, чтобы легче было тянуть.

– Пал, я в порядке, правда. Это мой выбор, – прошептала она, обмякая и выскальзывая у меня из рук.

Я впился взглядом в её лицо, пытаясь отыскать настоящую Радугу за этой фансервисной маской. Но снова наткнулся на улыбку: блаженную, безоблачную, обречённую.

– Прости. Я за тобой вернусь. Всё будет хорошо. Только найду Рин и всыплю ей по первое число!

Я перепрыгнул через человеческую осьминожку, наступил кому-то на руку, но не оглянулся и через несколько минут достиг барной стойки. Рин стояла на цыпочках, подняв руки и запрокинув голову, и раскачивалась, как трава на ветру. Церемониться с ней я не собирался. Схватил за пояс, резко сдёрнул на пол, так что у неё перехватило дух. Может, хоть это протрезвит организаторшу сей чудесной вечеринки!

– Какого хера, Рин?! – прокричал я ей в самое ухо.

– Не обламывай кайф, дай людям в кои-то веки повеселиться! – ответила она, неуклюже пытаясь вырваться.

– Это, по-твоему, называется «веселиться»? Ты в них алкоголь вёдрами вливала, что ли?!

– Это не алкоголь… Это всё он.

– Ещё лучше! В тюрьму хочешь? Что ты всем подмешала?

– Это подарок.

– Херовый из тебя Дед Мороз!

– Не от меня подарок. От Ловца.

Я так опешил, что отпустил её. Рин с достоинством одёрнула пончо (надетое на голое тело и превратившееся в лохмотья) и села на высокий барный стул, по-птичьи поджав ноги.

– Ты хоть знаешь, что случилось, когда Ловец дал таблетку Грифону? А что, если это яд?!

Рин склонила голову, как сова, и нахмурила тонкие рыжие брови.

– Ты говоришь, как те идиоты в больнице.

– В какой больнице?

– Я отнесла Уне лекарство от Ловца. Они разбили колбу и вызвали полицию. Больше в больницу меня не пустят.

– И правильно сделают. Ты не в себе!

– А ты просто эгоист. Когда в реальности кромешный ад, людям нужно забыться. Хоть на одну ночь.

– Ты перешла черту.

– Если что-то не нравится, уходи и не возвращайся.

– Не уйду, пока Ловец не отпустит моих друзей.

– Они здесь по своей воле. Это их выбор.

– Да одумайся ты наконец! – Я схватил Рин за костлявые плечи и потряс так, что она чуть не упала со стула.

Она продолжала пялиться на меня круглыми глазами, как безмозглая сова. Я отвесил ей пощёчину. А потом вторую. И ещё одну. Устыдился и попробовал воззвать к чувствам:

– Если кто-то ещё может остановить Ловец, то только ты. Эта оргия не восстановит баланс Ловца, ты же сама понимаешь. Да, снаружи полная жесть, но, может, лучше встретим её лицом к лицу? Мы все поддержим друг друга. Но сначала ты должна приструнить Ловец, спасти всех ребят. Ты нужна им, Рин. Нужна трезвой и сильной.

Мне показалось, что в её глазах мелькнуло понимание. Но и сомнения. Я осторожно, почти с нежностью взял её ладонями за подбородок и прошептал:

– Ты нужна Уне.

Она дёрнулась, как от удара током, и мне снова стало стыдно за то, что разбередил её рану.

– Я нужна Уне… – эхом повторила она. – Уне больно. Что, если она умрёт, как Тарахтелка?

– Она не умрёт.

– Я должна ей помочь. Я должна быть с ней.

– В больницу тебя пока не пустят, но если…

– Уна!

Рин соскочила со стула и закрутила головой.

– Здесь её нет, ты же помнишь, она в больнице. – Я попытался насильно повернуть голову Рин к себе. Она ударила меня по рукам и отстранилась.

– Да, Уночка, я слышу. Короткий путь. Не бойся, я уже иду, я иду!

– Да куда ты?! С ума сошла? Нет её здесь!

Но Рин уже не слышала.

– Уночка-а!.. – Она ломанулась в сумрак, и нити расступались перед ней.

– Это не настоящая Уна! Симулякр. Не её голос. Ловушка! Иллюзия… – кричал я вслед, пытаясь её догнать, но образовавшийся на миг лаз уже зарастал. Причём по большей части колючей проволокой и крапивными стеблями, режущими и жгущими мои руки.

За несколько секунд Рин скрылась в шелестящей мгле петель. Безумие в зале продолжалось. Я задыхался от резких запахов и бессильной злости и сжимал горящие от боли кулаки, не зная, что делать дальше.

Вдобавок ко всему меня пронзила ужасная мысль: что, если Кары уже нет в зале? Что, если её тоже обманом заманили в петли? Оттуда я точно не смогу её вытащить.

– Кара! – позвал я, но голос утонул в музыке, топоте и стонах.

На всякий случай я решил проверить чуть в стороне от стойки, где был любимый столик «Депрессивного бессознательного». В этой области Ловец выглядел более упорядоченно, строго: на нём ничего не висело, ничего не было вплетено в маленькие аккуратные узлы. Да и все волокна подобрались одинаковые – ярко-красные, похожие на шёлк нити толщиной со шнурок от ботинка. Мне казалось, что они сложатся в определённую композицию, если смотреть с нужного угла. Через пару шагов я увидел, что являлось её центром.

В метре над полом в Ловец была вплетена Кара. Нити покрывали её тело так плотно, что телесных участков было меньше, чем алых. Ловец распял её с широко раскинутыми руками и гордо вскинутой головой. Волокна, веерообразно расходившиеся от головы, лопаток и крестца, делали Кару похожей на застывшего в полёте шестикрылого ангела, насаженную на булавку бабочку или гигантский засушенный цветок. Несмотря на охвативший меня ужас, я на миг залюбовался этой картиной. Нити не врезались в плоть, а лишь фиксировали миниатюрные стопы, стройные бёдра, угловатые плечи подростка и грациозно выгнутую шею. Фиксировали в этой точка пространства и времени, накручивая невесомые витки мгновений один за другим.

Вот ты и попалась, Кара. У Ловца получилось сделать то, что не удавалось никому. Испытал ли я в тот миг зависть к Ловцу? Да, признаю. Но при этом я был зол, что он считает Кару своей собственностью. Или не считает?.. На моё плечо мягко соскользнула нить. Я отпрянул, ожидая неприятного подарка в виде отравленной иглы, тарантула или кусочка падали. Но шнурок заканчивался пустой петелькой. Скользящей, как я понял, рассмотрев узел. Это точно мне? Конечно, я откажусь, но одна мысль о красной нити судьбы, способной раз и навсегда связать меня с Карой… Навечно остаться в этом безумном мгновении, ведь я уверен, Ловец может растянуть моё восприятие таким образом… Слияние наших тел, чувств и мыслей… Разве я не заслужил этого? Разве ей самой так не будет лучше, чем снова и снова плести ветхие связи, а потом рвать их с мясом?!

Я проследил, куда идёт нить, петля которой уже почти затянулась на моём мизинце. Снова увидел Кару. И мне показалось, что она не дышит.

– Кара!

Я бросился к ней и попробовал рвать нити голыми руками, но они оказались на удивление крепкими: только трещали, но и не поддавались, даже когда я давил всем весом. К тому же, поскольку я не знал, за какие можно тянуть, а за какие нет, они затянулись ещё крепче вокруг тела Кары. Она издала сдавленный стон. Теперь я хотя бы знал, что она жива, но витки так туго стягивали её грудную клетку и горло, что я и сам ощущал удушье, глядя на них. Наконец я вспомнил о канцелярском ноже Логики, выхватил его из кармана, выдвинул лезвие и принялся кромсать нитяные крылья, хвосты, веера и кружева. Поза Кары потеряла симметричность, красные шнуры теперь глубоко врезались в кожу. Я хотел по возможности плавно её опустить, но под весом тела её руки выгнулись назад, как будто сейчас вывернутся из суставов. Кара коротко хрипло закричала.

Пока я думал, как это исправить, новые нити прорастали со всех сторон и пытались снова обмотать Кару и затащить под потолок, где я не смог бы до неё добраться. Я потерял счёт отрывистым взмахам ножа, Кара уже висела вниз головой, а ноги растянулись чуть ли не в продольный шпагат. Нити стали скользкими, и из-за их цвета я не сразу понял, что по ним сбегают струйки крови. Стопы, запястья, предплечья и шея Кары стремительно синели. Лицо было белее воска. Отрывистые крики перешли сначала в тихий мучительный рык, а затем остался лишь едва слышный свист воздуха, прорывавшегося через сдавленное горло.

Когда я наконец обрезал все нити, за которые Кару мог утянуть Ловец, то довольно быстро справился с теми, что остались на теле. Кара едва могла сидеть, и любое прикосновение к глубоким рубцам причиняло ей боль. Похоже, она пребывала в полуобморочном состоянии из-за недостатка кислорода и ничего не видела.

– Кара, это я, Палочник. Сейчас отведу тебя на выход.

– Ты… настоящий? – сиплым шёпотом спросила она, ощупывая моё лицо.

– Нет, блин, идентичный натуральному. Давай валить отсюда, сертификат подлинности предъявлю потом.

Сказать легче, чем сделать. Одной рукой мне приходилось тащить Кару, едва переставлявшую ноги, а второй размахивать ножом, потому что Ловец снова чинил нам препятствия. Какие-то липкие лохмотья пытались залепить мне глаза, проволока, которую не брал нож, захлёстывала щиколотки. К тому же приходилось обходить людей, чтобы не наступить на них и не поранить ножом.

По ощущениям, мы добирались до выхода целую вечность, а уже на лестнице я почувствовал резкую боль в ноге, как от укуса. В следующую секунду такая же боль вспыхнула в предплечье, я вскрикнул и невольно выпустил Кару. Укусам предшествовал короткий свист, как от удара хлыстом. Я нарочито медленно протянул Каре руку, зная, что она вряд ли её видит. Ловец хлестнул меня по ладони, и я поймал его коварный клык. Клык оказался стеклянным. Я слишком хорошо его знал: этот осколок стакана уже отведал моей крови. Словно тоже узнав меня, он вырвался, оставив на ладони глубокое рассечение.

Я схватил Кару в охапку и пулей взлетел по последним ступеням, вложив в этот рывок остаток сил. По инерции мы чуть не вышибли дверь, и треск нитей стоял такой, будто порвали парус. К счастью, Ловец её не запер: он сам себя подставил, набив нитями механизм замка и заклинив его. Загазованный воздух подворотни с ноткой собачьего дерьма показался свежим ветерком с альпийских гор.

Глава 13

Удержи меня

Оказавшись на улице, я не остановился и несколько метров полз по грязи. Меня не оставлял образ осколка стекла на верёвке, который Ловец выбрасывает из-за двери и в порыве бессильной ярости вонзает мне в глаз или горло.

– Остальные?.. – слабо спросила Кара, кивнув назад.

– Если ещё раз туда войду, там и сдохну, – я бессильно пожал плечами, – может, их отпустит, когда спирт выветрится… Поехали домой.

– Поехали. Спасибо. Только как? Я же… – Она похлопала себя по груди, бокам и бёдрам.

Только сейчас я спохватился, что алые нити, которые я бесцеремонно срезал, были её единственной одеждой. До Кары это тоже дошло не сразу, но теперь она покрылась гусиной кожей и мелко задрожала. Я со вздохом расстегнул свою куртку. На Кару она села, как короткое пальто, так что теперь она выглядела как эксгибиционистка со стажем.

– Тебя перевязать бы. Как вообще, голова не кружится?

При слове «перевязать» я аж вздрогнул, слишком крепко оно ассоциировалось с Ловцом. Оглядел себя и чуть не словил приступ паники. Порезы, боль от которых почти заглушил адреналин, оказались довольно глубокими. Они залили кровью почти оторванный рукав и штанину. Рану на ладони Кара перемотала мне обрывком рукава, на икре – куском джинсы, а на предплечье мы просто напихали в рукав несколько салфеток, которые чудом не выпали из кармана.

– В таком виде мы в автобусе не поедем, – резюмировал я.

– Думаю, водители ночных автобусов и не такое видели.

– Охота тебе потом в участке объяснять, где нас так покромсали. Так и быть, раскошелюсь на такси.

– Ля, если мама меня в таком виде спалит, придётся уже мне искать новое место жительства.

Я призадумался. С одной стороны, заманчиво отвезти Кару ко мне домой, да и такси в два места дороговато выйдет. С другой – своей-то матери я как объясню наш внеплановый Хеллоуин?! Для начала нужно хотя бы позвонить, чтобы морально её подготовить. «Ну же, возьми трубку, я по важному делу!..» – бормотал я себе под нос, но после пяти гудков она сбросила вызов. Я позвонил ещё раз, но второй звонок она отклонила сразу после первого же гудка. Всё ещё не хочет со мной разговаривать. Сообщение «Можно я приведу в гости подругу?» осталось непрочитанным. Может, хотя бы Док сможет до неё это донести? Порывшись в памяти мобильника, я откопал наш домашний номер и позвонил на него, но к телефону так никто и не подошёл. Значит, они сегодня ночуют в квартире Дока. Тем лучше для нас.

Пока мы ждали такси, Кара вроде бы оживилась, но к середине поездки вновь замолчала и уставилась в пространство.

– Устала? – спросил я, подразумевая не только физическую усталость, но и шок от пережитого. – Можешь пока поспать, ещё минут пятнадцать ехать.

Она не ответила.

– Плохо себя чувствуешь?

– Терпимо.

Снова едва заметная дрожь. По щекам медленно сползают слёзы. Я решил, что Кара переживает за ребят, которых мы оставили у Ловца, и решил не донимать её расспросами. Просто обнял. Когда мы вышли из такси, она вдруг встрепенулась и произнесла странным голосом:

– Ой, я же там телефон забыла!

– В машине?

– Нет, в баре. Родители будут волноваться, если дозвониться не смогут. Да и он новый почти, вдруг сопрут. Заедем за ним?

Я несколько раз открыл и закрыл рот, как выброшенная из воды рыба, настолько опешил.

– Какой телефон, Кара?! Мы живыми едва выбрались!

– Да не преувеличивай, просто декор неудобный, и организация вечеринки подкачала. Не оставаться же теперь без мобильника.

– Ты… адекватная?

Я заглянул ей в лицо. Кара улыбалась, но нервно кусала губы, слёзы текли уже без остановки. Я похолодел, как будто температура резко опустилась с нуля до минус десяти.

– Неужели это повод, чтобы вернуться в Ловец?

– Мне… Нужно… – выдавила она, явно борясь с собой. Потом судорожно стиснула меня в объятиях и выпалила: – Не слушай меня, что бы я ни говорила, что бы ни выдумывала, не отпускай обратно в «ПП». Я себе не верю. Я и домой боялась ехать не из-за одежды, а потому, что семья не в теме. Они не знают про Ловец. От них я улизнула бы или, того хуже, заманила кого-то с собой. Ночью будет тяжко. Я уже чувствую, как же будет тяжко!

– А что мне-то делать? – Её объяснение напугало меня ещё больше.

– Запереть в ванной, трахнуть до изнеможения, привязать к кровати, вырубить битой – да что угодно! Просто что бы я тебе ни затирала – не ведись!

– Тоже мне, «просто», – пробурчал я.

У меня дома действительно никого не оказалось. Я выдал Каре шорты и футболку из своих вещей, мы приняли душ, кое-как обработали свои раны. Не говоря ни слова и стараясь не встречаться взглядами, выпили по литру чая. Зайдя в свою комнату, я сразу рухнул на кровать.

– Только не спи, – прошептала Кара, устраиваясь рядом.

– И не собирался.

Я осторожно, стараясь не нажимать лишний раз, поцеловал её в губы, в шею, между ключицами. Но тут она проговорила, глядя в потолок: «А что мы будем делать, если он их не отпустит?» У меня всё тут же съёжилось, и внутри, и снаружи.

– Я в туалет. Чая было много, – сообщила Кара и выскользнула из постели.

Я сначала не заподозрил неладное, но потом услышал странные шорохи из прихожей, выскочил и застал Кару, надевающей мамины ботинки.

– Куда собралась?

– Покурить, – не моргнув глазом ответила она.

– Шоколадных трубочек? Ты не куришь. Не дури, вернёмся в комнату, тебе нужно поспать.

– Может быть, если я хорошо попрошу у Ловца, он их выпустит. Хотя бы «Вербное».

– Во-первых, не выпустит, и ты сама это знаешь. Во-вторых, ты не за этим туда идёшь, а чтобы ему отдаться. Не надо мне тут.

Мне пришлось грубо схватить её за руку, чтобы втащить обратно в комнату, а потом буквально повалить на кровать.

– Ну я же пошутила! Ты серьёзно это сделаешь? – возмущённо спросила она, увидев, что я выудил из кучи одежды на стуле ремень и собирался связать ей руки.

Отвечать я не стал. Чувствуя себя последним извергом и тираном, подмял Кару под себя, крепко связал ей запястья и закрепил конец ремня на спинке кровати. Вторым ремнём и скакалкой на всякий случай привязал ноги. Под конец она уже не сопротивлялась, а, наоборот, одобрительно кивала. Дверь в комнату я запер на случай, если мама с Доком рано вернутся. Вот был бы номер, если бы они застали нас в таком положении.

– Попытаешься поспать?

– Да если бы. Вспомню хорошие времена, когда «Депрессивное бессознательное» было в сборе. Все пятеро.

– В смысле, четверо? – У меня почти не осталось сил удивляться.

– Ну как же! Серый, я, Грифон, Радуга и Ловец. Пожалуй, нужно было всё-таки переименовать группу в честь него, как когда-то предложил Грифон: «Ловец кошмаров».

– Не начинай. Сама же видела – в Ловце не осталось почти ничего хорошего.

– Всё из-за унылых нормисов вроде тебя.

– Что?! – возмутился я. – Почему же ты продолжала со мной общаться, если я «унылый нормис»?

– Я? Продолжала? Из жалости, наверно. И вообще, ты сам прилип.

Эффект от этих слов был сильнее, чем от пощёчины. Я уже начал надуваться от злости, готовясь выдать долгую обвиняющую тираду. Но тут вспомнил пустой взгляд Радуги и бешенство Вербы и постарался убедить себя, что у Кары проявлялся тот же «эффект Ловца».

– Я знаю, что на самом деле ты так не думаешь, – процедил я сквозь зубы, – это Ловец до сих пор влияет на тебя, морочит голову.

– Да что ты знаешь о Ловце! Поиграл в спасателя и хватит, давай отвязывай меня. Мы с ребятами сами разберёмся с делами «ПП» и группы.

– Ни с чем ты не разберёшься. – Я упрямо гнул свою линию.

Кара вновь начала брыкаться. Она натуживала живот, ноги и руки, до крови кусала губы. На шее и висках вздулись пульсирующие вены.

– Серьёзно думаешь… что меня… это удержит?! – прорычала она.

– Если нет, я найду ещё что-нибудь.

– Да кто дал тебе право!

Она дёрнулась ещё несколько раз и надулась, обиженно засопев. Затем её тело вдруг обмякло, и Кара начала всхлипывать.

– За что мне это… за что… Не стоило, наверно, вообще связываться с Уной и Рин. Да и вся наша затея с группой не более чем баловство.

Теперь она плакала, уже не стесняясь. Я совсем растерялся, к горлу подступил комок.

– Карочка… Ну ты чего… Хорошая группа у вас. Серый выйдет, Грифон подлечится, Радуга оклемается, и будете покорять клубы, когда-нибудь это… стадион соберёте.

– Ловец давал такую же иллюзию. Только более убедительную. Я бы всё отдала, лишь бы вернуть веру в «Бессознательное», веру в себя хоть на минуту. Как ты не понимаешь, Палочник, дело всей моей жизни в Ловце! И Радуга там… Если я её не спасу, то кто?

– Ты совсем запуталась в аргументах. Давай всё решим утром, сейчас ты не в себе. – Я терпеливо гладил её по волосам, влажной салфеткой охлаждал лицо, пошедшее от натуги красными пятнами, а заодно вытирал слёзы. Но ничего не помогало. Вскоре плач Кары перешёл в неконтролируемое, захлёбывающееся рыдание.

– Постарайся потише, пожалуйста. Все соседи уже спят.

Кара зашлась в крике, будто её пытали раскалёнными щипцами.

– С ума сошла?! – Я попытался зажать ей рот. – К нам же ментов сейчас вызовут!

– Ах вот чего ты боишься?! – презрительно прошипела она. – Пока его товарищи умирают, пай-мальчик трясётся из-за сраного штрафа! Так пусть весь твой дом знает – я-я-я хочу-у-у в ЛОВЕ-Е-Е-Ц!

– Кара, мать твою за ногу!

У меня уши заложило от её ора. Я хотел заткнуть ей рот рукой, но она стиснула челюсти, как бульдожка, прокусив мне большой палец до крови. Теперь уже я вскрикнул, вырвал руку из её зубов и, матерясь на чём свет стоит, сбегал в коридор за шарфом.

– В ПОДВА-А-АЛ! – надрывалась Кара.

– Прости. Мне придётся, – быстро сказал я и заставил её умолкнуть с помощью импровизированного кляпа, попутно получив ещё пару болезненных укусов.

Кара рвалась так, что, казалось, вот-вот вывихнет запястья. Кара рычала и скулила, как пёс в наморднике, яростно кося на меня налитым кровью глазом. Слёзы, сопли и слюна, смешиваясь, пропитывали шарф у неё во рту, стекали на подушку. Не в силах больше смотреть на это, я выключил свет, сел на стул в углу комнаты, обхватил руками колени и спрятал в них лицо. Я тоже не выдержал и заплакал. Какие же муки доставляет ей Ловец даже на расстоянии, если из-за него Кара теряет человеческий облик? Что, если её психика не выдержала и она уже сошла с ума? Почему я, слепой идиот, не остановил её раньше, не увёз за тридевять земель от этого грёбаного Ловца?!

Прошла вечность или две, прежде чем Кара затихла. Сначала дыхание оставалось натужным и булькающим, но постепенно замедлялось, утишалось и, в конце концов, вообще перестало слышаться. Я было вздохнул с облегчением, но тут же подумал: что, если она вообще не дышит? Вскочил с бешено колотящимся сердцем, включил свет… Кара глядела прямо на меня остановившимися покрасневшими глазами. От резкой смены освещения её веки едва дрогнули, а зрачки сузились с запозданием, будто нехотя.

– Хочешь чего-нибудь? – спросил я срывающимся шёпотом, нежно погладив её пальцем по щеке.

Она кивнула.

– А кричать не будешь?

Она помотала головой.

Я с трудом развязал скользкий от слюны шарф.

– Чего ты хочешь? Пить? В туалет?

Она едва двигала губами. Я приблизил к ней ухо, но не так близко, чтобы она могла дотянуться до него зубами. Научен горьким опытом.

– Я хочу в Ловец.

– В Ловец нельзя. Что-нибудь ещё?

Она задумалась на долгих полминуты:

– Пить.

Я налил в кружку прохладной воды и выпоил Каре несколько глотков, тут же выступивших на бледном лбу холодным потом.

– Ты меня убиваешь, – еле слышно прошелестела она, – ты же понимаешь, что убиваешь меня прямо сейчас?

– Ничего я не понимаю! Что ещё за глупости! – Я попытался подпустить в голос возмущения, но на середине фразы он сорвался.

Моё сердце будто сжала ледяная рука, дышать стало трудно, губы беспомощно задрожали. Голос Кары был таким, словно уже доносился с того света, а глаза совсем потускнели.

– Я ребят сейчас чувствую. Они тоже умирают, кто не в Ловце, – безжалостно продолжала Кара. – Курт – в тюрьме, Грифон – в больнице, Уна – в больнице. Думаешь, ты меня спас, разрезав те нити? Ты же мне всё равно что вены вскрыл. Оторвал от меня половину и ждёшь, что она дорастёт до целого и сможет сама жить, как у червяка.

– Не… выдумывай… – ответил я, глотая слёзы, – это если бы ты в Ловце осталась, то умерла бы.

– В Ловце мы бы стали бессмертными. Мы бы существовали как его части. И ты мог бы быть со мной. Вечно.

– Но это не жизнь! – в отчаянии возразил я.

– Ну да, прожить полночи в муках и сдохнуть в поту и соплях куда лучше. Тебе виднее. Мне-то насрать в принципе. Будет на твоей совести.

Кара вновь затихла и медленно закрыла глаза. У меня в глазах потемнело от страха и боли за неё. Стыд опустился на голову и плечи тяжёлым гнётом: что, если она права? Что, если я в этот самый момент убиваю ту, которую люблю, из-за своих эгоистичных хотелок? Что, если я палач, тешащий себя ролью спасителя?

– Карочка… Моя неизбежная… Небесная моя, любимая, милая, ну прости, прости, прости… – Ничего не видя от жгучих слёз, я тёрся лбом о её лицо, на ощупь нашёл и стал растирать оледеневшие запястья. Покрывал поцелуями шею, обмирая от страха из-за того, что не чувствовал пульса. Я гладил её по впалым щекам и заострившимся скулам, массировал виски – белые с голубоватыми прожилками, как у мраморной статуи, смочил водой губы и зубы, выглядевшие ужасно, мертвенно сухими.

Она снова попыталась укусить меня, но просто держала палец во рту, не в силах сжать челюсти. Когда я убрал руку, одними губами произнесла «не-на-ви-жу». Я взвыл. Скорчился на краешке кровати, как верный пёс под боком умирающей хозяйки. Положил подбородок ей на плечо и бормотал бессмысленные нежные слова, до звона в ушах вслушиваясь в слабое дыхание и ловя малейшее дрожание сомкнутых ресниц. Словно, пока я вижу признаки жизни, она не оборвётся.

Я не помнил, как закрыл глаза и провалился в сон. Вот я вглядываюсь в лицо Кары и боюсь даже моргать, а вот – просыпаюсь от того, что мне жарко и всё тело затекло. Никакого перехода. Мои руки обнимали её грудную клетку, лицо уткнулось в подмышку, ноги переплелись с её ногами, по-прежнему привязанными к кровати.

Первым делом я вынул изо рта Кары кляп. Ещё не проснувшись толком, она стала чмокать пересохшим ртом и облизывать губы. Потом с трудом разлепила ресницы, повернула голову ко мне.

– Ну это жёсткая херня, конечно, – заявила Кара сорванным голосом, – врагу не пожелаешь.

Следующее предложение состояло исключительно из мата. Я ответил схожим набором междометий. Потом глубокомысленно добавил:

– Я пересрался, конечно… Думал, ты реально умрёшь… М-да…

– М-да, – подтвердила Кара.

Я не удержался и зарифмовал. Кара вдруг посерьёзнела:

– Я тоже была уверена, что реально умру. Хотела только одного – чтобы это случилось побыстрее. Но всё, что я наговорила… не помню, что конкретно, но многие ужасные вещи… моё состояние меня не оправдывает. Я знала, куда бить, чтобы ранить больнее всего, и пользовалась этим. Знай, что всё сказанное мной ночью – неправда.

– Приму к сведению, – сухо ответил я и на всякий случай отвернулся. Мне нестерпимо хотелось придушить её, в объятиях или просто.

– Нет, серьёзно. Ты мне вчера спас жизнь, рассудок и вообще всё, что во мне есть. Я тебя обожаю.

– М-м.

Я потянулся так, что перед глазами искры заплясали, и затёкшие мышцы отозвались болью. Хрустнули суставы плеч и запястий. Напомнили о себе вчерашние порезы.

– Реально, очень люблю.

– Тебе воды принести? – Я старался скрыть дрожь в голосе и одновременно втянуть слёзы обратно в глаза.

– Я уж думала, не предложишь!

Кара растёрла онемевшие запястья и стала пить воду длинными глотками, держа кружку двумя руками, как белка – большой орех. Я внимательно наблюдал за ней. Здесь была и усталость, и растерянность, и тревога, и чувство вины, но присутствия Ловца я больше не чувствовал.

– Я тебя тоже, – неразборчиво проговорил я, вытирая струйку воды с её подбородка.

Узлы на путах, фиксировавших ноги, затянулись так плотно, что их пришлось срезать. Кара спросила, сколько времени, и я с удивлением обнаружил, что уже два часа дня. Странно, что ни мама, ни Док до сих пор не вернулись, но дневной визит Кары будет легче объяснить, чем внезапную ночёвку. Я принял душ и пошёл на кухню готовить завтрак, а она тем временем тоже пошла сполоснуться.

Мысль о том, что нам, возможно, придётся как-то разбираться с аномалией, поймавшей наших друзей, не переставала маячить на краю сознания. Но я пока гнал её прочь, решив, что для начала нам главное – восстановиться и набраться сил. К тому же на кухне родной квартиры, в которой я мог бы ориентироваться с закрытыми глазами, все наши сюрреалистические злоключения казались не более чем страшным сном. Вокруг всё такое привычное, бытовое, в окно, не напрягаясь, светил пасмурный весенний день, Кара в ванной шумела водой, бекон шкварчал в микроволновке.

– Что готовишь? – спросила Кара, пришлёпав босиком на кухню.

На ней снова была моя футболка, доходившая до середины бедра, а мокрые волосы торчали во все стороны.

– Бутерброды и кофе. Пойдёт?

– Да я бы сейчас что угодно сожрала. А что у вас тут за джунгли? – Она обвела рукой подоконник.

– Мама коллекционирует редкие цветы, особенно орхидеи.

– Красиво. У нас бы оболтусы всю коллекцию в два счёта распотрошили. Шпала раньше пыталась собирать наклейки, до сих пор находит их время от времени в самых неожиданных местах.

– Чем она вообще увлекается, Шпала твоя?

– Сейчас она почти ничего мне не рассказывает, так что, помимо сериалов, ни о чём не знаю. Раньше хотела к нам в группу, даже песню сочинила… Но, во‑первых, она далека от нашего стиля, во‑вторых, сам понимаешь, таскаться с пятнадцатилеткой по клубам… Когда я отказала, она очень обиделась, ещё и к Серому ревновала, потому что он реже стал с ней играть. Я тогда ещё переживала, но теперь понимаю, что правильно поступила. Удержала её подальше от Ловца.

– А на чём она играет?

– На фортепиано училась. Если б мы её взяли, выпросила бы у родителей синтезатор. Сейчас забросила.

– Жаль, конечно. Надеюсь, в будущем вы найдёте новые общие интересы и снова сдружитесь. Зато сейчас можно за неё не волноваться.

– Вот и я о том же. Посмотрим, нет ли новостей о Ловце от местных?

– Сейчас, телефон реанимирую.

Я сходил в коридор, достал разрядившийся в ноль телефон из кармана куртки, принёс на кухню и поставил на зарядку. Кара не удержалась и уже уплетала горячие бутерброды с беконом и сыром за обе щёки. Пока телефон включался, она спросила:

– Твои не скоро вернутся?

– Без понятия. Через часок позвоню маме, если не придут.

Я вспомнил о блогере, который собирался посетить «Паучий подвал», включил его последнее видео, и мы продолжили есть в молчании.

– А это что за хрен с горы? – спросила Кара, когда на экране появился парень, перебежками двигавшийся по городским улицам.

Его дурацкую полосатую шапку и раздражающую манеру съёмки на селфи-камеру ни с чем не перепутаешь.

– Да это местный один стример, записывает, как шастает по заброшкам и прочим сомнительным местам. Типа городские легенды ищет. Я с ним списался однажды, надеясь узнать что-нибудь про бар «Логово».

Кара уже потянулась к экрану, чтобы нажать кнопку «пропустить», но я остановил её:

– Похоже, он таки приехал к нам в город. Смотри, узнаёшь район?

– Это же совсем недалеко от «Подвала»! – воскликнула Кара. – А он не его, случайно, ищет?

– Его, конечно. Что ещё в том унылом районе тянет на городскую легенду?

– Мы вроде просто видео смотрели, а он стример.

– Так это запись стрима, – пояснил я, – судя по дате… Ого, сегодня утром снято! Только как оно ко мне в рекомендации попало?

– Снято пару часов назад, а уже девятьсот… Стоп, девять тысяч просмотров?!

Мы переглянулись и почти хором произнесли:

– Он же не зашёл…

«Тихо, я что-то слышу! Так-так-так… – возбуждённо тараторил парень на экране. Его камера тряслась. – Вы слышите? Похоже на ветер, но это точно не ветер! Кажется, я наконец-то раскопал лютую паранормальщину…»

Мы услышали. И это действительно был не ветер. Этот свистящий шелест огромной волокнистой массы был знаком нам с Карой слишком хорошо.

«Не ходи, нет, нет-нет-нет!» – в отчаянии думал я, прекрасно зная, что смотрю запись и всё уже случилось.

«Йошкин-Сотот… Это чё за херобора?! – По инерции «мистический детектив» продолжал разговаривать в характерной для своих роликов манере. Он ещё не понял, с чем столкнулся. – Ребят, вы тоже это видите? Перформанс какой-то?»

Он переключился на основную камеру и медленно пошёл по переулку прямо к затянувшей его преграде. Мы с Карой рефлекторно отодвинулись назад. То, что издалека выглядело как рыхлая стена, оказалось густой хаотичной сетью из ниток, шнурков, тесёмок, проволоки и засохших стеблей. Она растянулась от одной глухой стены до другой, полностью перекрыла улочку, опутала фонарный столб и мусорные баки, раскинула несколько отростков по потрескавшемуся асфальту.

«Там кто-то бегает, или оно само шевелится, – отрывисто проговорил парень, понизив голос. Камера сделала несколько резких скачков. – Блин, не получается заснять, оно как будто от камеры прячет свои движения. Но, видите, этот ус вроде подлиннее стал. Стрёмная штука на самом деле… Тут много чё висит прикольного. В основном мусор, но… Это что там, кот?!»

Камера поймала бесформенный серый свёрток в гуще Ловца. Свёрток слабо трепетал.

«Капец они живодёры! Ради какого-то сраного артхауса… Кис-кис-кис».

Объёмная паутина надвинулась, заняв весь экран. Я услышал, как судорожно вздохнула Кара. Изображение затряслось, звук шелеста стал тошнотворно громким. Несколько коротких невнятных криков, полных скорее удивления, чем страха, затем – темнота. На этом трансляция обрывалась.

Невидящим взглядом я скользил по комментариям под видео, которых накопилось уже несколько сотен. Автора видео хвалили за оригинальную идею, ругали за плохую графику. Тролли театрально ужасались увиденной «хтони», а незнакомые с иронией пользователи «открывали им глаза» на то, что видео – очевидная постановка.

– Он говорил через Грифона, что хочет воплотиться, – бесцветным голосом произнесла Кара.

– Вот и воплотился, – подытожил я, – и растёт.

– Как думаешь, у него есть предел роста?

– Не хотелось бы проверять, – ответил я и торопливо вырубил телефон, как будто Ловец может начать лезть прямо из экрана.

– Но это ведь наша проблема, верно?

– Теперь это проблема всего города. Как минимум. Может, вызвать полицию или какие-нибудь службы?..

– И сказать им «помогите, у нас сбежала гигантская безумная пряжа»? – Кара нервно усмехнулась.

– Ты же не предлагаешь пытаться разобраться с Ловцом вдвоём?! Я сомневаюсь, что его вообще возможно уничтожить!

– Я тоже. – Она забарабанила пальцами по столу, о чём-то раздумывая. – Пожалуй, нужно дождаться освобождения Серого, Грифона и Уны, собрать ещё постоянных клиентов и музыкантов, которые не попались в ловушку вчера ночью… И уже вместе думать, как его побороть.

– Неплохой план. А пока по возможности обходить тот район по широкой дуге. Вряд ли Ловец будет расти быстро, ведь тогда власти города всё-таки обратят на него внимание. А он не дурак. Наверняка подкопит силы.

– Будем надеяться, – вздохнула Кара, – а ещё будем надеяться, что его заложники ещё не растворились. Если Радуга сгинет там, я себе никогда не прощу.

– Не простишь, что не полезла в драку со сверхъестественной сущностью голыми руками?

– Вот именно, – мрачно ответила она.

Мы так погрузились в переживания о Ловце, что аж подпрыгнули от звука поворота ключа в замке. На долю секунды я испытал панику из-за того, что входная дверь нашей квартиры «без названия». Но, увидев усталую физиономию Дока, вновь обрёл связь с реальностью.

– Палочник? Привет, – сказал он.

– Здравствуй, Док. Это Кара.

– Помню, мы однажды уже виделись в баре. Ну, как ночёвка?

– Ну… такое, – многозначительно протянула Кара.

Док был одет в адекватную одежду: тёмные джинсы, рубашку и пальто. В таком образе он обычно возвращался с работы, поэтому я немного удивился.

– А где Орхидея? – спросил он.

Я сначала не понял, что Док имеет в виду, но потом вспомнил, что это прозвище он дал маме. Оно быстро закрепилось.

– Я думал, она с тобой… – вот теперь я начал беспокоиться. – Вы разве не у тебя в квартире ночевали?

– В мою квартиру уже арендаторы заселились, – нахмурившись, ответил Док, – а я только с суточной смены. За это время Дея ни разу не писала.

– Ты ей звонил?

– Да, пока в автобусе ехал, но она не взяла трубку. Может, ты попробуешь?

– Хорошо, – кивнул я и пошёл на кухню за телефоном.

Мне не хотелось, чтобы Док слышал наш разговор, поэтому я набрал номер прямо на кухне, облокотившись на холодильник. Гудки шли долго, и я уж было решил, что мама не слышит звонка или делает вид, что не слышит. Но тут мне ответили.

– Палочник, мама сейчас не может подойти, она занята, – раздался знакомый басовитый голос. Пару секунд я вообще не мог осознать, что происходит, а потом у меня начали подкашиваться ноги. Голос принадлежал отцу, – зато у нас есть для тебя новости: мы решили снова сойтись. Ну, чего молчишь? Разве не здорово – вся семья в сборе!

Он натужно булькающе хохотнул, как делал всегда, когда выдавал несмешную обидную шутку. Когда у меня или мамы что-нибудь не получалось и он хотел показать своё превосходство. Когда мама ругалась из-за очередной бутылки водки посреди недели. Я медленно сполз по холодильнику на пол, сбивая спиной магнитики.

– Знаешь, что, Пал, ты лучше сам приезжай. Мы с мамой тебя очень ждём. Адрес знаешь. Долго не тупи, а то мало ли…

Огромным усилием воли сбросив оцепенение, я отшвырнул телефон, как ядовитого паука. Подавил порыв раздавить его ногой, чтобы точно заткнулся, но он и так разразился короткими гудками, а потом затих. Кара заглянула в кухню:

– Я услышала, как что-то упало. У тебя всё в поря… Палочник?!

Она подбежала ко мне и опустилась рядом на колени. Меня трясло, по венам разливался пульсирующий холод, но при этом голова была словно в огне.

– Да что стряслось?! Она хоть ответила?

– За неё ответил… отец, – с трудом проговорил я, – сказал, что она у него. Что они решили… снова сойтись. Звал меня приехать.

– Ну, это очень странно, возможно, её удерживают против воли, но мало ли что он мог ей наплести… – попыталась успокоить меня Кара.

– Да он умер больше года назад! – в отчаянии вскричал я.

На кухне повисла мёртвая тишина, такая душная, что орхидеи могли бы завянуть.

– Ловец?

Кара произнесла лишь одно слово, но я прекрасно понял. Кивнул.

– Ну что, где она? – встревоженно спросил Док, входя в кухню.

– Зачем ему твоя мама? – спросила Кара, игнорируя его. Сейчас было не до объяснений непосвящённым.

– Он хочет нас, очевидно же.

– Может, блеф? Ты говорил, твоя мама не пьёт, она бы не пошла в бар.

– В последние восемь лет вообще ни капли в рот не брала. Может, просто гуляла, оказалась рядом… Если блеф, то где она была в последние сутки? Где она сейчас? Как Ловец отвечает с её телефона, если телефон не в нём?

– Да что вы городите? – вклинился Док.

– Но почему Ловец решил зацепить тебя, я ведь крепче с ним… Господи.

Кара стала шарить по карманам.

– Звони своим, срочно!

– Да я и хотела. Но телефон-то в баре остался.

– Точно. Номер помнишь?

Я указал Каре на свой телефон. Она с опаской подняла его и набрала номер. Док оставил попытки расспросить нас и молча наблюдал. Его лицо выражало всё возрастающее недоумение.

Когда Кара дозвонилась, мы с ней вздохнули с облегчением. Даже без громкой связи я узнал голос её мамы. Правда, при мне она ни разу не была в таком гневе.

– Наконец-то! Какого, прости Господи, чёрта? – возмущалась она.

– Мам, ну ладно тебе, со мной всё в порядке, просто телефон… разрядился.

– А-а, ну тогда хорошо. Развлекайтесь. Думала, я так скажу?! Вы вообще где?!

– Дома у Палочника.

– Уж не спрашиваю, чем вы там втроём занимались всю ночь, но она-то почему не отвечает? Тоже телефон разрядился?!

– Кто «она»? – удивилась Кара.

– Очень смешно! Ну да, выкручивайся. Конечно, ребёнок сам себе что-то выдумал и решил сбежать из дома! Ни капли влияния дурной старшей сестрицы!

– Мама… О чём ты? Ты про Шпалу? – Я увидел, как краска сползает с лица Кары, как расширяются от страха зрачки. Наверное, со мной минуту назад произошли точно такие же метаморфозы.

– А у тебя есть другие младшие сёстры, о которых я не знаю?! Вот давай только дуру не включай.

– Я честно не понимаю, при чём тут Шпала. Она не со мной. Я её со вчерашнего дня не видела, и она не говорила мне, что собирается куда-то идти. Также и я её ни на что не подбивала. – Кара старалась говорить спокойно и сдержанно, но я видел, какого труда ей это стоило. Муми-мама запнулась на полуслове.

– Об этом мы дома ещё поговорим, – пообещала она тоном, не сулившим ничего хорошего, – но раз ты утверждаешь, что не знаешь, где она… Я так понимаю, мы заявляем в полицию о пропаже?

– Да. Давайте. Я пока попытаюсь сама ей дозвониться. Будут новости – сообщу, – ответила Кара деревянным голосом и повесила трубку.

– Позвонишь Шпале?

– Придётся.

– Кто такая Шпала? – спросил Док.

– Её младшая сестра.

Кара набрала номер трясущимися руками только с третьей попытки. Мы слушали гудки в гробовом молчании, как звон похоронного колокола. После третьего гудка из динамика полилась тихая и печальная фортепианная музыка. Но на фоне был шорох, как от осенних листьев в ветреный день.

– Шпала! – крикнула Кара в трубку. – Ты меня слышишь?!

Из трубки донёсся тихий и нежный девичий голос. Он пропел:

– …И не найти ни в микро-, ни в макро-

Мире таких же несхожих личностей.

Вот бы я встретил тебя в театре

Абсурда или анатомическом.

Если от нас хоть что-то останется,

Пусть даже разум без тела, без голоса,

Хочешь со мной погулять межпространственно

После того, как реальность расколется?..

Голос растворился в шелесте нитей, но печальные переливы ещё звучали в сгустившемся воздухе. Даже после того, как на том конце бросили трубку.

– Почему она? – в отчаянии прошептала Кара. – Она ни разу в жизни не была в баре или клубе. Ни дня не играла в группе. Не пила ничего, крепче кефира. Ей пятнадцать, на хрен, лет!

В конце шёпот перешёл в крик.

– Подростковая депрессия, может быть, – предположил я, – эскапизм. Комплексы. Ловцу легче заманивать тех, кто больше подвержен.

– Не знаю, что ему там легче, но я лично порву каждую его сраную нитку! – рыкнула Кара.

– А как же дождаться Серого и остальных?..

– Пал, ты сам себя слышишь?! Может, он их прямо сейчас растворяет! Мою сестру. Твою мать. Радугу. – Она вскочила на ноги и нетерпеливо заламывала пальцы.

– А ты себя слышишь? Он вырвался из «Подвала» и разросся на всю улицу! Он сожрал блогера за пару секунд! Предлагаешь благородно самоубиться?! Нужен нормальный план. – Я тоже встал, борясь с головокружением, и посмотрел в её пылавшие решимостью глаза.

– А теперь вы оба хоть на секунду заткнётесь, а потом всё объясните! – неожиданно рявкнул Док.

Мы послушались, раз уж наш спор всё равно зашёл в тупик.

Глава 14

Мёртвая живность

– Для начала объясните, где вы так изранились и что за безрукий идиот вас перевязывал, – сурово потребовал Док. Он казался старше своих лет, когда говорил о том, что в его компетенции.

– Перевязывали мы друг друга сами, – буркнул я, – а откуда раны – долгая история.

– Вот и расскажете, пока я буду переделывать этот ужас.

Док достал из нашей домашней аптечки перекись, бинты, вату и какие-то примочки, каких я сроду там не видел. Мы все втроём сгрудились в ванной. Начать решили с моей ладони – неровные края пореза распухли, и в целом сочащаяся сукровицей рана выглядела страшно. То и дело шипя от боли, я начал рассказывать:

– Помниш-ш-шь бар, в котором я познакомил тебя с Карой?

– «Паучий… погреб»?

– Подвал. Но не суть. Там ещё была такая с-с-сетчатая… Ай!.. Штука на потолке.

– Ну да. Как бутафорская паутина на Хеллоуин, только в цветах кислотной тусы и с кучей сувениров внутри.

– Этот Ловец… Как бы сказать… Ловец кошмаров на самом деле гораздо больш-ш-ше, чем кажется. Он настоящая аномалия. Что-то вроде нейросети, которая обрабатывает мысли, эмоции, воспоминания и выдаёт в виде материальных объектов. Точнее, раньше они были не совсем материальными, но вчера Ловец накопил критическую массу и прорвался в наш мир.

Док к тому времени уже закончил с моей ладонью и занимался икрой. Он дал мне закончить фразу, потом прервал своё дело, широко раскрыл мне веки пальцами и долго всматривался в зрачки.

– Да я в адеквате! – Я тряхнул головой, чтобы вырваться. – Кара, скажи ему.

– Видите следы верёвок на моём теле? – Кара сунула ему под нос руку, где на сгибе локтя ещё синели длинные рельефные рубцы. – Ловец кошмаров пытался оставить меня себе, и Палочник едва меня спас.

Он и ей посмотрел зрачки.

– Ну ты же видел! Видел Ловец! – взорвался я. – С-с-сука, надо было тебя в петли разок сводить, чтобы не делал сейчас такую скептическую рожу. Раз не веришь, объясни, где сейчас моя мама и Карина сестра?

Пока я говорил, Кара принесла из кухни мой телефон и одними губами произнесла: «Видео». Я включил стрим незадачливого видеоблогера и здоровой рукой поднёс телефон к самому лицу Дока, как будто тот был близоруким. Док взял телефон из моей руки и честно досмотрел видео до конца. Даже не видя Ловец, я весь покрылся мурашками, когда услышал на последних секундах знакомый шелест.

– Похоже, специально снимал на тапку, чтобы не так бросались в глаза спецэффекты в стиле ранних десятых, – прокомментировал он и, прежде чем мы с Карой начали возражать, продолжил: – Давай скажу, как я всё это понимаю. Вы связались с плохой компанией, чем-то вроде секты. У них есть место сбора, объект культа, некие ритуалы, наверняка связанные с запрещёнными веществами. Я вас не виню, такие люди умеют запудривать даже самые рациональные мозги. Тем более вы сами смогли уйти. Но чтобы запугать вас, эти… бандиты похитили Дею и сестру Кары. Очевидно, они довольно влиятельны. По всему выходит, что нужно срочно звонить в полицию.

– Во первых, ни полиция, ни «Скорая» не доедут до здания, где находится… находился «ПП», – возразила Кара, – эти кварталы, так сказать, не совсем существуют. И, думаю, сейчас аномальная зона ещё расширилась. Можете в любых онлайн-картах посмотреть и сравнить с видео – расположение зданий будет разное.

– А во‑вторых, что ты расскажешь полиции? – невесело усмехнулся я. – Про хтонический Ловец или секту рокеров-похитителей? На любую версию получишь ответ «когда убьют – тогда и приходите». А то и штраф за ложный вызов.

– Допустим. А вы-то сами что планировали делать, мамкины охотники за привидениями?

– Хотели дождаться нескольких наших общих друзей и победить Ловец. Но, похоже, времени у нас нет.

– Не факт, что его вообще можно остановить. А ещё непонятно, куда денется та чудовищная масса негатива, которую Ловец успел впитать, если его уничтожить. Возможно, разом вернётся обратно жителям города.

– А это ты с чего решил? – с тревогой спросила Кара.

– Наверняка не знаю, но тот парень, которого Ловец всосал на видео, рассказывал мне о событиях после закрытия «Логова». Насилие, убийства, суицид, помешательство… Тогда я не воспринял его слова всерьёз, но, поглядев на тебя вчера ночью, осознал, что может сделать разрыв связи с Ловцом.

– Тогда те, кто плотно связан с Ловцом, вряд ли переживут его уничтожение, – мрачно подвела итог Кара.

– Но если мы не остановим Ловец, шансов у них точно не будет. Док, у тебя же есть машина?

– Ну есть, – вздохнул Док. Он как раз обрабатывал и перевязывал раны Кары, стараясь сохранять невозмутимость. – Неужели хотите, чтобы я отвёз вас туда?

– Пожалуйста.

– Только нужно подготовиться. Палочник, у тебя есть лак для волос?

– Это ещё зачем? Хочешь предстать перед Ловцом кошмаров во всей красе?

– Нет, тупица, хочу сделать огнемёт. Он же в основном из горючих материалов: ниток, кожаных шнурков, сухой лозы. Ножи и секаторы, конечно, тоже нужны, но поджигать, пожалуй, эффективнее.

– А как мы сами будем в горящем Ловце?

– Мокрые шарфы на рот и нос.

– Тогда лучше использовать дезодорант, а не лак. Я где-то читал, он мощнее и чуть безопаснее. Сейчас принесу. Кстати, Док, у тебя ведь наверняка есть медицинский спирт? Где-нибудь в аптечке припрятано хоть немного?

– Есть, но…

– От симулякров ещё хорошо бы травмат или хотя бы перцовку, – вставила Кара, – в последнее время они стали агрессивнее, даже обычные, а не из-за закрытых дверей. А теперь, боюсь, совсем с катушек сорвались.

– У меня ни того, ни другого нет.

– Я дарил Орхидее перцовый баллончик, – признался Док, – только она его не носит. Наверняка лежит где-то в нашей комнате.

Он помолчал секунду, потом сделал смачный фейспалм:

– Почему я вообще с вами это обсуждаю?!

– Потому что вы нам верите? Хоть немножко? – предположила Кара.

Я же тем временем закинул в свой рюкзак свой дезодорант, зажигалку и нож. Секатор нашёл на кухне – мама хранила его возле своих растений, чтобы удобнее было с ними возиться. Потом понёсся в мамину комнату искать перцовку. Пришлось перерыть содержимое стеллажа, шкафа и перевернуть всё вверх дном. Баллончик оказался в нижнем ящике комода среди старых папок и негодной на продажу бижутерии от предыдущих ухажёров. Сейчас не время беспокоиться о беспорядке. Из коридора услышал неуверенный ответ Дока:

– Я много сумасшедших повидал за свою карьеру… Вы определённо на них не похожи. Так и быть, съезжу с вами к этому «ПП», но чуть что – сразу вызову полицию. Скажу, что ограбление, или ещё что-нибудь придумаю.

– Спасибо! – искренне сказал я, кидая полусобранный рюкзак в коридоре, и от полноты чувств даже пожал ему руку. – А теперь – спирт.

Мы быстро закончили сборы и погрузились в машину Дока. Кару пришлось одеть в мамину одежду, хотя она и была ей великовата: плотные джинсы, свитер, кроссовки на толстый носок, перчатки. Также я одолжил ей камуфляжную походную куртку. Сам тоже укутался плотно и взял перчатки: не хотелось повторять опыт с порезами, да и мелким симулякрам сложнее будет прокусить. Кара села на переднее сиденье, чтобы подсказывать дорогу, когда въедем в искажённые кварталы. Я посоветовал оставить машину хотя бы за одну улицу до Ловца, ведь неизвестно, как далеко и как быстро он может дотянуться.

Вскоре мы с Карой узнали знакомые места. Несколько минут провели в полном молчании, лишь иногда она отрывисто говорила, где свернуть, и показывала рукой. Когда остался один поворот, Док заглушил двигатель.

Ветхие дома встретили нас молчанием глухих стен. Некоторые окна всё же выходили в этот переулок, но они были либо заколочены досками, либо разбиты, либо пусты, как глаза мертвеца. Я задался вопросом: жил ли здесь кто-нибудь? Они затаились, убежали или уже стали жертвами Ловца? Жаль, что я не изучил пограничную зону вокруг «ПП», когда было время.

– Мать моя анархия… – произнесла Кара срывающимся шёпотом. Она первой заглянула за угол, заранее раскрыв ножницы.

Я нехотя догнал её и тоже посмотрел, держа наготове дезодорант и зажигалку. Мои комментарии по поводу увиденного были менее поэтичны. Док, подошедший третьим, сказал только:

– Какого… Какого?!

Продолжения он так и не придумал. Остатки недоверия исчезли с его лица, уступив место изумлению и ужасу.

– По-моему, он ещё подрос, – прошептала Кара.

Мне тоже так показалось. Шелестящее море нитей заполняло просвет между домами доверху, цепляясь за крыши с обеих сторон переулка толстенными витыми жгутами. Брошенные машины, мусорные баки и фонарные столбы можно было угадать только по очертаниям: Ловец покрыл их толстым и плотным коконом. Я представил, как душно внутри, и вспотел. Возникло сильное желание снять куртку, но я его подавил, сжав в кулак порезанную руку. Перевесил рюкзак на живот, чтобы быстрее доставать из него всё необходимое и чтобы Ловец не мог поймать меня сзади.

– Вы что, полезете прямо туда? – спросил Док.

– Именно, – ответил я, хотя и сам до сих пор не мог поверить. – Кара, предлагаю скрепиться, чтобы Ловец нас не разделил. Будет неудобно, но поодиночке он легко нас заморочит.

Кара протянула мне руку, и я скрепил наши запястья короткой цепью с двумя карабинами на концах. Вроде как мы это не обсуждали, но она безоговорочно приняла мой план. Верёвка, конечно, дала бы больше свободы, но любую верёвку можно разрезать или во что-нибудь вплести.

– Его не берём? – Кара кивнула на Дока. – У него связи с Ловцом почти нет, значит, и рычагов давления поменьше.

– Думаю, он уже настолько мощен, что его не колышет, есть связь или нет. А вот сломать неподготовленную психику – раз плюнуть.

– И то верно.

– Ребята, вы уж простите, но я бы и под дулом пистолета не приблизился к этой… К этому… Ладно, сколько мне вас ждать и какие будут указания, если… – он явно подыскивал выражение, которое не будет похоже на смертный приговор, – если что-то пойдёт не так?

– Если не выйдем до захода солнца, то можешь вызывать полицию, «Скорую», пожарных, армию, Охотников за Привидениями и Людей в Чёрном, да всех, до кого дозвонишься, – ответил я со вздохом. – Только, я уверен, пока они будут тебе не верить, а потом разбираться и строить планы, город превратится в один большой клубок, который только сжечь.

– Не подходите близко, что бы он вам ни говорил, – напутствовала Кара.

– Так он ещё и говорит?!

Мы оставили его восклицание без ответа. Приблизились вплотную к густому переплетению волокон и, орудуя ножницами и секатором, стали продираться внутрь.

Перед нами нити редели и расползались, как будто Ловец был не прочь пропустить нас внутрь. Зато сзади сразу же сплеталась тугая ковровая стена практически без просветов. Освещением служили редкие, непонятно к чему подключённые новогодние гирлянды, цепочки флуоресцентных грибов на замшелых верёвках, жутковатого вида светлячки размером с кулак ребёнка. Они могли обеспечить лишь сбивающий с толку, мерцающий полумрак, поэтому я порадовался, что захватил с собой пару фонариков.

Хаотичность Ловца возросла настолько, что он потерял признаки отдельных помещений, строение из комнат и коридоров, деление на этажи. Мы словно продирались сквозь гигантский кусок ваты. Только иногда под переплетением нитей виднелись куски пола: ламинат, кафельная плитка, мрамор, неотёсанный камень или простая земля, покрытая слоем прелых листьев. Мы не пытались ориентироваться по остаткам интерьеров и просто шли по самому широкому проходу, потому что в ответвлениях была большая вероятность застрять намертво. Если на пути и попадалась мебель, она была сильно обшарпана или поломана.

Но расколотые в хлам тумбочки, магазинные тележки и больничные кушетки волновали нас с Карой куда меньше, чем обломки дверей. Похоже, вообще ни одной целой двери на нашем пути не осталось, и проёмы зияли, как мёртвые пасти, затянутые паутиной. Среди некоторых обломков можно было заметить помятые таблички с названиями, среди других – нет.

– Вскрылись вообще все двери, – озвучила мои мысли Кара, – в том числе безымянные. Что бы там ни было, оно вылупилось и теперь бродит по всему Ловцу.

– Что ж, будем начеку, – ответил я, – если честно, я всё-таки недооценил масштаб катастрофы. Что конкретно мы здесь ищем?

– Центр, очевидно. Сердце Ловца.

– А ты уверена, что оно у него есть?

– Помнишь, что говорил Грифон, когда стал голосом Ловца? Искра. То начало, которое заложили Ундина и Сирин.

– Насколько я помню слова Грифона, а также одного знакомого симулякра, с искры Уны и Рин начинается только нынешнее воплощение Ловца в нашем мире. Но сам он… Как бы сформулировать…

– Это уже вопрос философский, – оборвала меня Кара, – как бы там ни было, нас только наш мир и касается. Не факт, что мы вообще доберёмся до искры и сможем уничтожить её физическими средствами. Так что не зевай.

Я и не собирался зевать, да и вообще хотел бы как можно меньше открывать здесь рот: того и гляди залетит какая-нибудь гадость. По нитям то и дело что-то проползало, но даже живность в Ловце стала какая-то… мёртвая. И меня преследовало ощущение, что этой «мёртвостью», отсутствием жизни можно заразиться.

Где-то впереди и снизу кто-то сдавленно-басовито мяукнул. Знакомый голос, хотя и донельзя искажённый.

– Тарахтелка? Кис-кис-кис, – нервно пошутил я.

– С ума сошёл его звать? Не отвечай. Даже в шутку.

– Да я знаю, что это не она. А если она, то ещё хуже.

Кара мрачно кивнула. Не успели мы пройти по нитяным джунглям и ста метров, как шелестящая тишина снова с треском порвалась.

– Ка-ара-а! – донёсся хриплый крик из бокового ответвления справа и впереди.

Мы застыли, прислушиваясь, боясь даже дышать. Кара вытерла вспотевшие ладони о штаны, чтобы покрепче взяться за ручки секатора. Я поудобнее перехватил большой кухонный нож. Крик повторился.

– Голос похож… на Грифона, – неуверенно сказала Кара.

– Сама говорила не отвечать. Ты же понимаешь, что это симулякр? Грифона даже не было в «ПП» вчера, он в больнице.

– Да, конечно. Но, может, всё-таки стоит сходить посмотреть? Возможно, симулякры имеют информацию о том, где находится центр Ловца.

– Залезть прямо в его ловушку?

– Кара! Вас обма-а-анывают! – раздался крик, и теперь я тоже узнал голос Грифона.

– Ладно, попробуем что-нибудь из него вытащить, но близко приближаться не будем, – рассудил я и первым полез в боковое ответвление.

К счастью, через несколько метров коридор расширился, и липкие нити перестали касаться моего тела. Симулякр, схожий с Грифоном как две капли воды, был распят на стене напротив. Кара невольно охнула. Зрелище и правда было пугающим: бледный и опухший парень висел на стене, как мокрая тряпка, и упасть ему не давали мотки изоленты, накрепко прилепившие его тело к бутыли из зелёного стекла, настолько огромной, что в ней можно было бы заспиртовать пару человек. Множество зелёных и прозрачных осколков облепили его обнажённое тело, словно стая москитов: впились в уши и щёки, рёбра, живот и ляжки. Чуть в стороне на полу стоял полупустой пивной бокал и валялась бас-гитара, словно насмешка над его неспособностью пошевелиться.

– Эффектно… Но неэффективно, – выдавила из себя Кара, – мы знаем, что настоящий Грифон сейчас в больнице.

– Что, интересно, наплёл вам этот… настоящий, – последнее слово Грифон-симулякр выплюнул вместе с ниточкой розоватой слюны, – наплёл, что будет лечиться, что тебя больше… не ревнует. А вы и рады.

– К чему ты клонишь? – перебил его я. – У нас времени мало. Нам нужно спасать…

– Ага, спасатели. Меня так классно спасали, что даже не смотрели.

– Куда не смотрели? – не понял я.

– На меня. Когда бежали. Когда Ловец осыпал вас осколками, а вместо меня подсунул свою куклу. Наверняка он в больнице уже сожрал парочку пациентов и санитаров.

– Хочешь сказать, это ты настоящий Грифон? – переспросила Кара. – Ведёшь себя не как перепуганный узник, жаждущий спасения.

Парень на стене, кем бы он ни был на самом деле, наконец поднял глаза, которыми до этого тупо сверлил бас-гитару.

– Страха во мне давно не осталось, – ровным голосом ответил он.

Я едва подавил рвотный рефлекс. Глаза Грифона были грязно-белые и какие-то рыхлые, будто залитые прокисшей сметаной. Жёлто-чёрный гной слепил ресницы в уголках глаз.

– Во мне ничего уже нет. Я не хочу спасаться. Может, частично вы правы – я так долго здесь варился, что уже стал больше симулякром, чем человеком. Об опасности, которую вы выпустили в мир, я предупредил, так что идите куда шли. Мне только немного обидно, что меня забыли, не дождавшись даже, пока сдохну.

Кара сделала шаг вперёд. Я выставил руку, чтобы остановить её:

– Если это и правда ты, мы тебя вытащим.

– Попросишь рассказать что-нибудь, что могу знать только я? – предположил он, слабо ухмыльнувшись.

– Считаю, что басиста более надёжно проверять бас-гитарой.

Кара подошла к нему ещё ближе и наклонилась, чтобы вытащить шприц из ноги. Я заметил, что секатор она всё ещё держит наготове, широко раскрытым.

– По крайней мере, воняешь ты, как Грифон. Дезодорант бы не помешал.

Я понял её намёк и потихоньку стал расстёгивать рюкзак, где лежал баллончик.

– Раз уж ты так врос в Ловец, не проводишь нас к центру? – спросила Кара, освобождая вторую ногу.

– У-у-у, нет, лучше тут полежу. Я ощущаю, какая там срань. Чем бы меня ни напаивали, страшно. Вам тоже нет смысла туда соваться.

– Какая именно срань? – Освободив одну руку, Кара быстро отошла назад.

– Говорю ж, не знаю. Большая. Страшная. Тяжёлая, так что все петли натягивает. Как бы в конце спирали всё изгибается, как у чёрной дыры, а потом уи-и-и! – Он завращал слепыми глазами. – Уходит в отрыв. На самом деле концу необязательно походить на начало, но вы же так придумали. Почему-то все так думают. Поэтому в центре то и есть: светомузыка, бухло и оно.

– Что «оно»? – терпеливо выпытывала Кара.

– Ну это самое. – Грифон скорчил рожу, нечто среднее между ахегао и гримасой висельника: глаза выпучены, распухший язык свисает на сторону, верхняя губа топорщится, обнажая кривые жёлтые зубы, как у ошалевшей от злости кошки. Я с трудом удержался, чтобы не поджечь его в тот же миг.

– Не выделывайся. Как туда дойти?

– Тугой узел-то легко найдётся. Но самые важные сокровища Ловца в другой слой бытия свисают. Финальный слой безумия. Им там привольнее. Как яйца, чтобы не перегрелись.

– Мастер художественных аналогий. Слезай уже.

Несколько секунд Грифон бессильно висел на одном шприце, вместо того чтобы высвободить вторую руку. Потом игла просто сломалась под его весом, и он мешком рухнул на участок ровного пола. Я услышал отвратительный мягкий звук от игл тех шприцов, которые глубже вошли в его плоть. Ещё какое-то время он полежал на полу, как марионетка с оборванными нитями.

– Кара как всегда… Добрячка, но о себе не забывает, – хмыкнул Грифон и стал шарить руками, ища гитару.

– Что играть?

– А какие из наших песен ты помнишь?

– Все.

– Ну тогда сыграй ту же, что перед нашим первым разом.

Подобие мечтательной улыбки мелькнуло на его обезображенном лице. Грифон неуверенно подёргал струны, постепенно нащупал какой-то ритм.

– Так бы и самый тупой симулякр смог. Не убедил.

– С-с-ска, – прошипел Грифон и вдарил по струнам так, что ближайшие нити Ловца отозвались гулом. Его распухшие бледные пальцы всё ускорялись, несмотря на иглы, торчавшие из суставов. Рваная мелодия хорошо бы вписалась на школьной дискотеке в аду.

– Жги! – выкрикнула Кара.

И я прыснул из баллончика прямо в симулякр, в ту же секунду запалив зажигалку. Когда короткая огненная струя достигла его, он бросил гитару и издал душераздирающий вопль. Я пятился, прикрывая собой Кару и стреляя короткими «залпами», чтобы баллончик не взорвался. Симулякр, продолжая реветь монотонным высоким голосом, пополз за мной. Шприцы, воткнутые в его тело, начали плавиться, а вместе с ними плавился и он сам, и вскоре лицо с белыми глазами и распухшими губами превратилось в сплошное месиво. Неуклюжими руками он вырывал шприцы и кидал в нас, на удивление хорошо целясь. Но я заслонил лицо рукой, и, к счастью, ни одна игла не смогла пробить рукав плотной куртки, а живот и грудь защитил рюкзак.

Нити вокруг симулякра уже вовсю горели, и он замедлялся, истаивая, как вонючая уродливая свеча. Кара дёрнула за короткую цепь, соединявшую наши руки. Я едва не выронил раскалившуюся зажигалку, развернулся и тоже бросился бежать.

Мы пробежали по основному коридору до развилки с двумя одинаковыми на вид путями, и остановились там, чтобы отдышаться, а заодно решить, куда идти.

– Почему ты так долго медлила? Неужели поверила в его байку? – гневно спросил я, стыдясь признаться, что и сам на какую-то секунду повёлся.

– Нет. Хотела выпытать побольше.

– И как, стоило оно того?

– Думаю, да. В центре нас ждёт что-то «тяжёлое», так что лучше выбирать те пути, которые идут вниз. Также Ловец имеет структуру спирали, как и настоящие Ловцы снов. До сих пор мы постоянно слегка заворачивали направо, и меня это напрягало. Но теперь ясно, что так и надо. Начало и конец похожи… Возможно, в центре будет что-то, похожее на бар, по крайней мере метафорически.

Мы выбрали правый путь, который под едва заметным углом шёл вниз.

– А когда ты… ну… окончательно убедилась, что это не настоящий Грифон?

– Чтобы Грифон, да помнил партии из всех песен? А потом так наяривал? Да он и зрячий, и неужранный хуже играет, не в обиду ему будет сказано. И наконец, настоящий Грифон был в такие дрова перед нашим первым разом, что наутро едва вспомнил тот факт, что мы вообще переспали. Не говоря уж о песне. А вот Ловец всё видел и запомнил.

– Но получилось у него натурально, скажи!

Не успела она ответить, как часть низкого потолка отделилась и рухнула на нас. Чьи-то тонкие, твёрдые конечности колотили меня с клацаньем механической куклы. Нервы мои были на пределе, так что я рефлекторно взмахнул ножом и, по ощущениям, будто отсёк палку. Или ногу манекена.

Не издав ни звука, странная тварь отскочила от нас на пару метров, но тут же снова бросилась в атаку. Очертания у неё были антропоморфные, но конечности были слишком длинные и имели лишние суставы. Передвигалось оно на четвереньках, растопырив локти и колени, по полу, стенам и потолку с одинаковой лёгкостью. Голова болталась внизу на дистрофичной шее, как нечто лишнее.

Когда симулякр вновь приблизился, я узнал острые уши и с ужасом увидел в застывшем пластиковом лице свои черты.

– Цвёльф, ты…

Молниеносным движением он выхватил у меня нож, увернулся от удара кулаком и повернулся к Каре. Цепь не давала ей отбежать. Сунув пародию на моё лицо прямо ей под нос, симулякр как бы в полуобъятии занёс нож у неё за спиной. Стоило ей помедлить от удивления лишь долю секунды…

Кара не медлила. Она вонзила раскрытый секатор прямо в застывшие кукольные глаза твари. Длинная лапа за её спиной конвульсивно вытянулась, затем начала беспорядочно сгибаться во всех сочленениях. Лезвие всё ещё могло задеть её, но Кара ловко поднырнула под симулякр, вырвав секатор, и несколько раз с силой ткнула затянутое в куртку брюхо. Цвёльф-Я-Паук-Манекен перевернулся на спину (впрочем, его брюшная и спинная стороны ничем не различались) и слабо подёргивался. Внутри что-то дребезжало и потрескивало. Из дыр в куртке вылезли пружины, как из старого матраса.

– Обруби ему и остальные лапки на всякий случай, – посоветовала Кара, осев на пол от пережитого шока.

Я последовал её совету, избегая смотреть на нарисованное лицо симулякра.

– Тебя вообще не смутило, что он так на меня похож? – рискнул спросить я.

– Во-первых, не очень-то и похож. Во-вторых… Ну вот такая вот я: добрячка, но о себе не забываю.

Мы продолжили путь по бесконечной спирали. Иногда логика Кары нас подводила, точнее, это Ловец отказывался ей соответствовать. Путь, который вроде как вёл вниз, начинал резко изгибаться кверху, разворачивался на сто восемьдесят градусов или оказывался тупиком. Чем глубже мы забирались, тем однотипнее и противнее становились нити, будто упругие, липко-влажные нити грибницы. Предметы, вплетённые в Ловец, ясно давали понять, что нам здесь больше не рады: ржавые лезвия, гнилые неопознаваемые продукты, остывшие угольки, черепа мелких животных и прочие атрибуты смерти.

Я таки встретил один из своих кошмаров, знакомых с одиночного путешествия по петлям. Тот симулякр, который чуть не заманил меня в безымянную дверь томными звуками, – Слепленные Девушки. Они заполняли весь просвет коридора, обитого шёлком и бархатом, и походили на огромный кусок бледного теста. Из него росли стройные ножки, которые вряд ли смогли бы даже приподнять бесформенное тело. С десяток рук жадно шарили по стенам, нитям Ловца и собственной плоти, хватая и теребя любой попавшийся выступ. Вместо глаз во все стороны слепо пялились соски: маленькие, крупные и расплывчатые, розовые, почти красные, коричневые. Влажные губы с чавканьем разевали свою жаркую розовую глубину. Причём симулякр и сам не различал, какие из них рот, а какие – не рот. В некоторых язык соседствовал с отверстием уретры и клитором, у других (при широком раскрытии) за рядами зубов можно было мельком увидеть шейку матки.

– Выберем другой путь? – спросила Кара, поморщившись от вида симулякра и резкого запаха телесных жидкостей. – Затыкать ножом такую плюху вряд ли получится, а если жечь, много топлива потратим, а ведь у нас только баллончик и спирт на крайний случай.

– Возможно, удастся его прогнать, – сказал я, доставая из рюкзака перцовый баллончик.

Стоны сменились визгом и шипением, когда струя из перцовки прошлась по склизкой плоти. Нежная кожа всех оттенков бежевого и розового покрылась красными пятнами и волдырями, все подвижные части тела начали лихорадочно расползаться в щели меж волокон Ловца. Тело, из которого они вырвались, превратилось в густую пузырящуюся лужу. Я попытался убедить себя, что это мороженое крем-брюле, разогретое в микроволновке, но вонь горелого несвежего мяса мешала работе воображения.

Я понимал, что, если мы хотим достичь центра, по коридору придётся пройти. Но медлил. Мы слышали, как цепкие руки и зубастые рты копошились внутри волокнистых стен, скреблись и гудели, точно разгневанные шершни.

– Что-то не спешат они расползаться, – пробормотал я, пробуя носком ботинка пол коридора, залитый липкой жижей.

– Они нападут, – уверенно ответила Кара и шагнула вперёд.

Цепь между нашими руками натянулась, и мне ничего не осталось, кроме как следовать за ней. Не успели мы сделать и пары шагов, а части поверженного тела уже перешли в наступление. Пальцы хватали за одежду, сжимаясь намертво, как при столбняке. Ногти, твёрдые и заточенные, словно кремниевые ножи, норовили добраться до лица и горла.

Мне вспомнилась поговорка учителей в начальной школе – «лес рук». Коридор вдруг показался ужасно узким и неправдоподобно длинным, и руки легко доставали до центра, так что скрыться от них было негде. Я прикрыл глаза и просто пырял ножом направо и налево. Вскоре его лезвие и даже рукоять стали скользкими от крови. Отрубленные пальцы падали в жижу под ногами и продолжали конвульсивно извиваться и ползать там, подобно червям.

А «лес рук» всё не кончался: гудящий, секущий, пахнущий едким потом. Мне казалось, что мы с Карой вообще не продвигаемся вперёд и навсегда увязаем в этом болоте слепой бессмысленной ненависти. «Лес рук» стал самым осязаемым понятием, весь наш мир сузился до его пределов: лес рук, лес-рук, лесрук лесрук ЛЕСРУК…

Моя собственная рука вспыхнула болью в районе запястья: звенья цепи и карабин впились в кожу. Лесрук пытался разделить нас с Карой. Боль подействовала отрезвляюще: я успел заметить жуткое нелепое существо, прыгнувшее мне на предплечье. Оно состояло из двух сросшихся ладоней, между которыми истекал слюной зубастый рот. И зубы уже готовились вонзиться в мою плоть сквозь рукав куртки. Я попытался воткнуть в него нож, но ладонный «краб» перепрыгнул на цепь, связывавшую нас с Карой.

К счастью, железо оказалось ему – в прямом смысле – не по зубам. Существо остервенело трепало цепь, кроша свои клыки, пока дёсны не превратились в кровавую кашу. Кара наконец обратила на него внимание и отшвырнула с помощью секатора. Но его тут же сменил новый симулякр, состоявший из двух мозолистых ладоней и пасти. Только на этот раз все зубы в пасти были железными и треугольными, как зубья пилы.

– Да сколько ж можно! – прокричал я.

Звенья цепи мялись под натиском симулякра, словно пластилиновые. Рванувшись вперёд из последних сил и надеясь, что Лесрук не успеет выцарапать мне глаза, я просунул лезвие ножа между челюстями симулякра, когда он в очередной раз разинул рот. Тот издал отвратительный скрежет и визг, и я почувствовал, что лезвие вошло в мягкое пульсирующее нёбо.

Я попытался вырвать нож из горла трепещущей твари, но он засел крепко. Симулякр мотался на рукоятке кошмарной пародией на курицу гриль: увесистый, пульсирующий жаром, с пупырчатой золотистой кожицей.

– Палочник…

Я издал невнятное завывание, сопровождаемое рвотным позывом.

– Пал, хватит им махать. Хрен с ним, с ножом – выкини. Лесрук мы прошли.

Звякнув цепью, Кара подошла вплотную и обняла меня. Даже сквозь плотную куртку я ощутил её дрожь. Когда она подняла лицо, я ужаснулся: кожу покрывали глубокие царапины, будто Кара сунула голову в клетку, полную диких кошек. Дорожки слёз с трудом пробивали себе путь в подсыхающей крови.

Я взглянул через её плечо на коридор, где всё ещё зловеще шуршал Лесрук. Ни один из симулякров не последовал за нами, многие безжизненно свешивались в проход, растопырив обрубки пальцев. Моё собственное тело чувствовало себя ненамного лучше и молило об отдыхе, однако о привале нечего было и думать.

– Чувствуешь запах? – спросила Кара, шмыгнув носом.

– Кажется, да. Спирт, – ответил я, – так же было, когда мы приближались к «Паучьему подвалу», возвращаясь из петель.

– Думаешь, не туда свернули? Или центр и бар действительно связаны?

– Возможно, «ПП» и центр Ловца являются как бы проекциями друг друга. Помнишь, что болтал псевдогрифон?

– Пожалуй, это единственное в его трёпе, чему можно верить.

– Его трёп – искажённые слова самого Ловца. Думаю, он так же правдив, как кошка, отпускающая мышь за секунду до решающего укуса.

Глава 15

Финальный слой безумия

Я достал из рюкзака перекись и бинты, мы кое-как перевязали самые глубокие царапины и сразу же отправились дальше. Запах спирта становился всё ощутимее. Волокна стен и потолка стали влажными: похоже, дикая смесь алкогольных напитков пропитала их насквозь. Даже редкие светляки валялись на полу, вяло перекатываясь, будто пьяные вусмерть.

– Может, просто поджечь его здесь? – неуверенно предложила Кара.

– Пожар будет знатный, но я не уверен, что он доберётся непосредственно до сердца Ловца и убьёт его. К тому же могут сгореть наши близкие. А ещё мы.

– Мы можем сгореть и в центре… – начала Кара и осеклась.

Её перебило утробное мяуканье, на этот раз прозвучавшее гораздо громче. Ни одна кошка в мире не могла бы издать подобный звук, да и целый хор кошачьих баритонов.

– Вот тебе и «кис-кис», – мрачно пробурчала Кара.

Вскоре спиртовые пары стали настолько густыми, что раздражали глаза. Очередной коридор привёл нас в округлое помещение. Сквозь слёзы я с трудом разглядел надписи на дверях, к которым мы вышли. Всего в небольшой комнате, похожей на гнездо из-за волокон Ловца, было три двери. На левой было написано «Радуга», на второй – «Орхидея», на третьей – «Шпала». Из-за них не доносилось ни звука.

– Как думаешь, они действительно сейчас там? – спросил я, делая шаг к центральной двери. – Мам… Эй, ты меня слышишь?

Ни шороха. Ни вздоха.

Кара замерла в растерянности, глядя то на дверь с Радугой, то на дверь со Шпалой.

– Предлагаю спасти мою маму первой.

– Разумеется, что ж ты ещё можешь предложить, – проворчала Кара.

– Да не в том дело… Ловец приставил симулякр отца сохранять её. Возможно, он прямо сейчас питается её страхом и сводит с ума. Мы не знаем, насколько самостоятельными могут быть части Ловца: вдруг он… убьёт её? А Шпала, судя по звонку, который ты получила, просто играет на пианино.

– А Радуга? Ты рассказывал, что вчера вечером её чуть ли не на части рвали.

– Но Радуга всё-таки…

– Не вздумай сказать «просто подруга»! – с вызовом ответила Кара. – Мы с ней столько пережили, что многим сёстрам и не снилось. Помнишь же, что я убить за неё готова. С тех пор ничего не изменилось.

Я посмотрел на неё с удивлением. Неужели действительно не понимает?

– Кара, этот спор вообще не имеет смысла. Мы теряем время. Очевидно, что эти двери – ловушка Ловца, попытка разделить нас. Так что неважно, кого спасать первым.

– Да, очевидно, что это ловушка. Которая захлопнется, как только мы начнём действовать. Едва ли удастся спасти хотя бы одного. А если снимем нашу цепь, никого не спасём и сгинем оба.

Очевидно. Слишком просто. И одновременно слишком сложно. Размазывая едкие слёзы от спиртовых паров, я тупо пялился на тёмную деревянную дверь с надписью «Орхидея». Золотистые пластмассовые буквы, строгий шрифт, как на двери университетского кабинета. Секунды торопливо стекали в небытие, как струйки крови из смертельной раны. Ещё немного, и будет поздно. Ещё немного – и всё лишится остатков смысла. За дверью тишина.

Мне пришлось принять тяжелое решение:

– Можем начать с твоей сестры. Или Радуги. Если пообещаешь, что спасём маму сразу после неё.

– Стой-стой-стой, – Кара зажмурилась и постучала себя по вискам обеими руками, – что-то не так. Не стал бы Ловец давать такие подсказки, просто писать названия… Названия?!

И правда, само наличие дверей и вывесок в этой абсурдной точке воспринималось как анахронизм.

– Заметь, это вообще первые уцелевшие двери, которые мы встретили сегодня с начала пути. Возможно, все варианты…

– …неверные! – Пружиня по волокнистому полу, Кара отошла в центр комнаты. – Это же ловец снов, представь его: от центра нити отходят в разные стороны. Что, если мы уже в центре и, куда бы ни пошли, отдалимся от цели?

– Эта каморка – центр?! Но здесь же ничего нет!

– Выбор между самыми дорогими людьми – это разве ничего?

– Так если любой выбор неверный, нам что, обратно идти? Или поселиться тут?! – Бездействие вызывало у меня панику и злость. Даже сильнее, чем препятствия на пути сюда.

– К центру всё изгибается, как у чёрной дыры…

– Не время изображать философа!

– Завались, Пал, я думать пытаюсь! Хочу дословно вспомнить намёки лжегрифона… Бухло, светомузыка и это самое… Плотный узел… Сокровище свисает в финальный слой безумия. Если финальный слой, так, может, нам туда?

Она указала прямо на пол посередине комнаты. Я присел на корточки и стал осторожно рыться руками в перчатках в толстом слое перепутанных жгутов и ремней.

– Думаешь, там что-то вроде люка? Пока всё достаточно плотное.

– Значит, проделаем люк сами!

Кара рухнула на колени, вонзила секатор в пористый пол и принялась кромсать Ловец с вдохновенным и остервенелым выражением лица. Я достал из рюкзака запасной ножик, коротко замахнулся и присоединился к ней. Оказалось, моя душа только этого и ждала: вся обида, ярость и страх выплёскивались в резких однообразных движениях.

Раскидывая обрывки верёвок, лент и ремешков, разрывая перчатки о коварно скрытые куски проволоки, мы и сами не заметили, как оказались в яме. Я почувствовал, что пол под моим телом становится мягче, податливее, но продолжил орудовать ножом. Вот уже двери скрылись из виду, своды наскоро вырытой ямы сомкнулись у нас над головами, и направления потеряли смысл. Теперь мы не прорывались вниз, а просто отмахивались от нитяной массы, пытавшейся спеленать, задушить и раздавить нас.

И тут пространство вокруг сделало невообразимый топологический финт, вывернулось внутрь и вне себя. Всё, что было прямо под носом, не давая глазу сфокусироваться, теперь расплывалось вдали. Нас больше ничего не держало.

Не успел я испытать весь ужас падения, как мы с Карой рухнули на упругую поверхность. Она имитировала дерево с волокнами, увеличенными во множество раз. Но если приглядеться, сразу становилось понятно, что это всего лишь подделка, наскоро сплетённая ткань не вполне реального бытия.

– Ты только глянь! – Кара оторвала меня от созерцания пола и помогла встать.

Я покрутил головой. Мы оказались на широкой «деревянной» дороге, чьи плавные изгибы с обеих сторон уходили в бесконечность. Через неправильные промежутки возвышались гигантские бутыли с загадочными жидкостями, пепельницы размером с детский бассейн и другие привычные предметы, увеличенные во много раз. С одной стороны дороги сияло безбрежное море разноцветных огней, переливавшихся, как на замедленной дискотеке. С другой стороны клубилась густая, почти осязаемая тьма. Огни могли бы показаться красивыми, но от них веяло чем-то болезненным, фальшивым, безумным. В проспиртованном воздухе бесконечно дребезжала тихая неблагозвучная нота, не имевшая определённого источника.

– Это… бар?

– Похоже на то. – Кара подошла к ближайшей бутылке, но отпрянула, когда тёмное искажённое отражение состроило ей рожу. – Чувствую себя тараканом на стойке.

Я хмыкнул, вспомнив, как в более счастливые дни (которые сейчас казались такими далёкими) за тараканами, редкими гостями в «Паучьем подвале», охотилась кошка Тарахтелка…

– МА-А-О-О-О!

Такой рёв издавал бы Левиафан, принадлежи он к семейству кошачьих.

– Мать моя… Только не говори, что… – Кара затравленно озиралась, ожидая, откуда придёт опасность.

Я тоже искал источник звука: сначала взглянул во тьму, потом в световое море.

– Со стороны огней, – коротко сказал я, завидев в нижней части необъятного пространства какое-то шевеление.

Не дав увидеть его, я оттащил Кару поближе к тёмному краю, и мы спрятались за бутылью с коричнево-золотистым напитком, похожим на виски. Прижались друг к другу, затаили дыхание. Главное – не смотреть на Это Самое. Оно, конечно же, не исчезнет от игнорирования, как монстр из-под кровати, и всё равно с лёгкостью нас сожрёт, но, если увидеть, потеряешь нечто большее, чем жизнь.

Я не религиозный человек. Но в тот момент молился. Молился всем богам, чтобы То, Что В Огнях, не дотянулось до «барной стойки». Но все боги либо меня не услышали, либо проигнорировали, либо некому было слышать. Отвратительно медленно То начало подниматься над краем.

Я решил, что, даже если выживу, Это будет преследовать меня в кошмарах до конца жизни, разрывая барабанные перепонки своим мёртвым криком:

– МА-А-А-О-О-О-Р-Р!!!

Смотреть нельзя было ни в коем случае. Но я посмотрел.

Абсурдно мёртвый голос, бесстыдно мёртвая пасть, безнадёжно мёртвые глаза… И всё же каким-то противоестественным образом Это жило и становилось реальнее с каждой секундой, бесконечно множа свою сущность.

От чёрной кошки Тарантеллы осталась только голова, и та была перевёрнута и увеличена до размеров скального утёса. Мутные жёлтые зенки бессмысленно таращились в разные стороны, истекая белёсым гноем. Зубы застыли в вечном оскале, потому что истлевшие, рваные губы больше не могли их прикрыть. Шерсть на морде слиплась колтунами, причём каждая шерстинка была с мою руку длиной.

На этом сходство с кошкой заканчивалось. Разве что вокруг жирной сегментированной шеи парил громадный обруч-ошейник со множеством глаз. Глаза бешено вращались во все стороны, но некоторые из них явно заметили нас и вперили огненный взор сквозь бутыль, за которой мы прятались.

Тело уходило за край стойки, и я не мог видеть его полностью, но откуда-то знал, что оно продолжается вниз на неизмеримую глубину. Туда, где хаос огней сливается с тьмой. Вместо шерсти тело было густо, словно лес, покрыто сотнями разнообразных конечностей: бородавчатые щупальца, паучьи лапы, механические щупы с клешнями на концах, человеческие руки со случайным количеством деформированных пальцев. Среди этой «чащи» то и дело разверзались длинные неровные «ущелья». То были пасти с хаотично натыканными клыками в мой рост каждый. Слюна пузырилась на жирных чёрно-серых губах, будто при бешенстве.

Не успел я хоть как-то осмыслить увиденное, как несколько щупалец потянулись к стоявшей у самого края бутыли, в момент оплели её и опрокинули в бездну. Одна из пастей приняла её в себя, захлопнулась с оглушительным лязгом зубов и треском стекла и открылась уже окровавленной. Щупальце-язык жадно слизывало осколки, а натыканные тут и там глаза вращались в экстазе. Это знало, что я смотрю.

Только сейчас я осознал, что Кара уже давно кричит: «Палочник! Палочни-ик!» – и дёргает за цепь на онемевшей руке. Я развернулся и побежал, высоко подпрыгивая на упругом материале стойки, огибая бутылки, спотыкаясь об окурки размером с полено и пивные крышки величиной с канализационные люки. Все движения замедлились и давались с трудом, как в кошмарном сне.

Но и Это не спешило. Методично, ровно, словно обратный отсчёт, раздавался хруст гигантских бутылок. Оно играло с нами перед тем, как уничтожить.

Когда Кара в очередной раз споткнулась и я развернулся, чтобы помочь ей, то невольно поднял взгляд. Сразу несколько щупалец тянулись к нам, а остальные заполняли всё пространство на фоне. На первый взгляд они представляли собой дрожащее волокнистое месиво, но, если проследить одну конечность, можно было увидеть, что она разделяется на две, затем каждая – ещё пополам, и снова. И так каждый отросток, каждый усик и даже шерстинка бесконечно копирует себя, утягивая разум во фрактальный плен. И невозможно оторвать взгляд от симулякра всего сущего, который двоится, двоится, двоится-двоится-двоится…

Кара дала мне звонкую пощёчину и навалилась всем весом, заставив упасть. Железная клешня просвистела прямо у меня над ухом и вцепилась в край огромной пепельницы. За долю секунды она играючи смахнула её с края. Лязг зубов. Хруст стекла.

– Мы от неё не убежим, – прокричала Кара мне в ухо.

– Знаю, – ответил я одними губами, – надо поджечь эту кошку драную.

– Как?! Спичками кидаться?

Я с трудом поднялся сначала на колени, потом на ноги, заковылял вперёд. Взглядом лихорадочно шарил по дороге-стойке: горстка сигаретного пепла, как прах забытого мертвеца, наполовину полная рюмка размером с бочку для дождевой воды, жёваная жвачка, похожая на бледные помятые мозги… Ничего подходящего для моего плана!

– Она жрёт всё подряд и уже насквозь пропиталась спиртом. Нужно заставить её съесть что-нибудь горящее. Достаточно крупное, чтобы не потушилось слюной.

– Например?

Я огляделся в последний раз. Безрезультатно.

– Нас.

Дальнейших объяснений не потребовалось. Кара не стала спорить. Если бы у меня остались силы на удивление, я бы удивился, что она так безоговорочно приняла мой план и даже сама указала на рюмку. От рюмки нас отделяло несколько десятков шагов. Лишь бы успеть.

Рюмка была высотой с меня и как раз такого диаметра, чтобы поместились двое. Кажется, в ней водка. Я подсадил Кару до толстого стеклянного края, и, когда она по пояс погрузилась в спирт, раздался всплеск. Щупальца Не Кошки шуршали по фальшивому дереву уже совсем близко от нас. Подтянувшись, я залез в рюмку сам, и тепловатый алкоголь поднялся нам почти по грудь. Кара достала из верхнего кармашка моего рюкзака последний коробок, чиркнула спичкой и безропотно, прямо-таки расслабленно уронила её в спирт.

Я прижал голову Кары к себе. Не нужно ей этого видеть. Она очень сильная, но не нужно. Гул горящего алкоголя заглушил наконец отвратительную ноту, которая звенела над бесконечной стойкой и успела пропитать каждую нашу клетку. Сквозь дрожащее счастливо-рыжее пламя я с вызовом смотрел на То Самое, на Ловца кошмаров, на Не Кошку. Она клюнула на нашу наживку и тянула к горящей рюмке все свои выросты, глаза и пасти.

Она была чудовищной грёзой сошедшей с ума нейросети. Манифестацией финального слоя безумия, воплощением всех известных и ещё не открытых фобий. Она была одновременно всем и ничем, бесконечной вереницей собственных копий. И она поглотила нас без остатка, до последнего кванта.

В конце было пламя.

Глава 16

Из какого сора…

Хитин таракана хрустит под моей ладонью, мой хребет переламывается под ударом тараканьей лапки, чья хитиновая спина ломается под моей рукой, пока мой позвоночник… На моих когтях кровь и гемолимфа. Топорщу усы. Хозяйки ругаются из-за моего трупа. По моим щекам текут слёзы: любимая кошка только что умерла.

…Из океанской толщи поднимается Ундина. Её тело бочкообразное, хвост лопатой, на морде густые жёсткие усы. Ундина-ламантина. Там, где подводный мрак соприкасается с мраком ночи, она встречается с птицей-Сирин. Ундина и Сирин своей дружбой зажигают искру. Так появились первые звёзды. Так появился первый смех, первые слёзы и ещё десять тысяч вещей.

Этот огонь нельзя потушить, можно только сжечь. Мы сожгли этот огонь, но от нового огня стало ещё жарче, поэтому его мы тоже сожгли. И тот сожгли. И следующий.

Мы хотели выплыть из огня, но уткнулись в дно. Мы развернулись и поплыли в противоположную сторону, но дно было везде, как скорлупа у ореха, мы стучали в него, и в ответ нам стучали. Может быть, мы и сами дно?

Тон Шепарда – это звук, образуемый наложением волн, частоты которых кратны друг другу. Такой звукоряд создаёт иллюзию бесконечно понижающегося тона, а на самом деле его высота не меняется. Кажется, у меня «жизнь Шепарда»: она не меняется, но кажется, будто становится хуже, хуже, хуже-хуже-хуже…

Руки в цепях онемели. Цепи в руках онемели. Это моя кара? Где моя Кара?

Нити, что связывали меня с сотнями чужих душ, истлели, но я успел почувствовать их муки: у кого-то ещё терпимо, у кого-то – совсем… Но они пока живы. Они хотя бы живы.

Да, да, да, да.

Да, да, да, да.

Тяжко…

Я разлепил веки с таким трудом, будто накануне умывался суперклеем, и почувствовал одновременно облегчение и отвращение. Облегчение столь сильное, что защемило в груди: я пока даже не понял, что конкретно произошло, но в голове билось ликующее слово «ПОЛУЧИЛОСЬ!». Отвращение я чувствовал сразу ко всему. К себе: лениво текущим, беспорядочным мыслям, тяжеленному телу, что до боли вдавилось в землю, своей грязной одежде, поступкам и воспоминаниям. К окружающему: запаху перепревших листьев и бензина, холодному моросящему дождю. Тяжко.

Кто-то рядом протяжно вздохнул. Выругался.

– Кара?.. – спросил я шёпотом (только на него хватило сил).

– Ну, – угрюмо ответили мне.

Стиснув от напряжения зубы, я повернул к ней свою свинцовую голову. Мы оба лежали в позе морской звезды на сыром потрескавшемся бетоне среди горок промокшего пепла. Пятиэтажные дома-коробки нависали с трёх сторон. Сверху – неопределённого цвета небо.

– Всё?

– Ну.

Наши руки всё ещё были связаны цепочкой с двумя карабинами, моя правая, её левая. Кисти пугающе распухли, приобрели синюшный оттенок. Рука в цепи вообще не чувствовалась, да и вторая была как чужая, поэтому с карабинами я мучился целую вечность. Когда наконец расстегнул (сначала свой, потом Карин), попробовал пошевелить пальцами и почувствовал тысячу уколов, словно сунул кисть в муравейник.

– А-ай… – Даже стонать было влом.

– Ай-ай, – вторила мне Кара, – ну и на хера?

– А что, лежать помирать тут?

Ответом мне послужило очередное пассивно-агрессивное «ну».

– Кроме шуток, мы ведь и правда не выживем, – прошептала она.

Я хотел спросить почему, но и сам начал припоминать: когда сгорел бар «Логово», связанные с ним люди погибли, наложили на себя руки, впали в кому или сошли с ума. Всё, от чего мы пытались избавиться, переложив на Ловец, после злокачественного перерождения вернулось в стократном размере.

– Ну и хер бы с ним, – пробормотал я и закрыл глаза.

Спа-а-ать. Поскорее бы вернуться в небытие и уже не выныривать.

– А… Шпала? И мама твоя?.. – через время спросила Кара.

– Они тоже? – Я почувствовал холодок, и вызван он был не стылым бетоном или моросью.

– Много кто ещё… «Депрессивное», «Вербное», Уна, Рин – вообще без шансов. Ещё с полсотни могут и выжить, но вряд ли оправятся.

Преодолевая головокружение, я опёрся на локоть, потом сел по-турецки, сутулясь и поддерживая себя руками.

– Я тоже почувствовал. Пока мы были в той… Галлюцинации. А делать-то что?

– Есть одна идея, – ответила Кара, – только тяжко очень будет. И не факт, что получится.

Мысли перекатывались нехотя, как бильярдные шары в замедленной съёмке, и никак не попадали в лунки. Пока я формулировал следующее предложение, в наш мирок, до краёв полный усталой муки, ворвался Док.

– Пал! Кара! Господи, я вас еле нашёл! «Скорая» уже едет. У вас же получилось?! Получилось, да?

Мы воззрились на него, как на инопланетянина, говорившего на птичьем языке.

– Все нитки вдруг истлели, как в ускоренной перемотке, только кучи пепла остались. У меня в глазах зарябило: улицы словно перестроились, выправились, где-то дома новые появились, где-то исчезли. По картам посмотрел: теперь всё как в навигаторе, – его глаза лихорадочно блестели, но Док со знанием дела посмотрел наши с Карой зрачки, измерил пульс, – врачей вызвал сразу.

– Где мы… Конкретно?

– На месте бара. Тут теперь большой пустырь. Смотрите, все тут, – он обвёл бетонное поле широким жестом, и мы увидели среди куч пепла несколько вяло шевелящихся тел, – на прилегающих переулках тоже людей много. Никто не ранен, но они в шоке.

– Мама? – перебил его я.

Воодушевление на лице Дока поблекло.

– Дея жива. Но она пока не очнулась. Как и ещё несколько человек, среди них высокая девочка-подросток. Наверно, твоя сестра, Кара.

– О нет… – Кара с силой потрясла головой, встала на ноги.

– Вы знаете, что с ними?

– Док, пожалуйста, убедите врачей, что я и Пал в норме. Нельзя, чтобы нас сейчас закрыли в больнице. Нам с Палочником нужно кое-что сделать.

– Неужели ты и вправду хочешь, чтобы мы… – Одна мысль о том, что придумала Кара, повергла меня в ужас.

– Ради себя я бы не стала. Но они не выживут без Ловца. И… ты не выживешь. Мы должны зажечь искру.

– Так, так, так, все искры, фейерверки и блуждающие огоньки только после оксигенотерапии и глюкозы внутривенно! – Док кинул на землю куртку и попытался снова усадить Кару. Она стала отбиваться – откуда только силы взялись.

– Нет-нет, Док, она права, – нехотя признал я, – пожалуйста, присмотри за мамой. А за нас не волнуйся.

– Да, и за Шпалой! Разговаривай с ними, попытайся согреть, даже если кажется, что они не слышат. И ещё здесь должна быть девушка… Радуга… – Кара прошла несколько шагов, придерживаясь за низкий обломок стены.

Я тоже огляделся с высоты своего роста и почти сразу нашёл Радугу. Она лежала возле неестественно выгнувшейся Вербы и Некрюка, свернувшегося в позе эмбриона.

– Вот Радуга, с персиковыми волосами. Надо спешить, – нехотя произнёс я.

Док, который своими глазами видел, как после нашего вторжения истлел чудовищный Ловец, решил вновь довериться нам с Карой. Мы заковыляли к тому месту, где когда-то был выход из «Паучьего подвала», и, уже выйдя в переулок, услышали приближающиеся сирены «Скорой». Интересно, как Док будет объяснять, что здесь произошло…

Бросив последний взгляд на пустырь, я увидел, как он кладёт маму на свою куртку, заботливо склоняется над ней, слушает сердцебиение. Его губы беззвучно шевелились. Я больше не чувствовал ничего похожего на ревность или подозрительность. Душу грело осознание, что мама в надёжных руках. Орхидея… Это ж надо такое выдумать!

– Что ты имеешь в виду под «зажечь новую искру»? – спросил я у Кары. – Создать свой Ловец?

– Угу. – Она мрачно ковыляла вперёд, похоже, в сторону автобусной остановки.

– Навскидку вижу штук десять минусов в твоём плане. Во-первых, ты хоть в общих чертах представляешь, как это делается? Во-вторых, я с каждым шагом всё больше хочу сдохнуть, мы и самолётик бумажный сложить не в состоянии, не то что какую-то мистическую хтонь. В-третьих, что, если у нас получится чудище похлеще, чем у Рин с Уной?

– Будешь нагнетать, я точно…

Кара споткнулась и растянулась на потрескавшемся асфальте. Слабо пошевелив руками, она оставила попытки встать.

– Искра так искра, – процедил я, поднимая её и взваливая на закорки.

Сотня шагов, ещё десяток, ещё один. Не знаю, как некоторые умудряются годами жить в таком состоянии. Будь у меня тяжёлая депрессия – просто лежал бы плашмя, пока не разложусь на плесень и липовый мёд. Что толкает людей вперёд? Привычка, долг, стыд, тревога? Любовь?..

– Знаешь это состояние, когда открываешь глаза утром уже уставшим? Когда даже вымыть голову или почистить зубы – невероятно трудная задача, не говоря уж о выходе из дома? – Кара будто прочитала мои мысли.

– Сам не испытывал. В смысле, до сегодняшнего дня. Но это же лечится, да?

– Боюсь, не в нашем случае.

Скамейка на остановке была занята, поэтому мы с Карой, не обращая внимания на неприязненные взгляды прохожих, сели прямо на асфальт, привалившись спиной к спине.

– А я-то, дурак, думал, победить метавселенскую сущность – самое сложное, что придётся сделать в жизни. – Я невесело усмехнулся.

– Иногда подвиг – это делать самые обычные вещи, когда хочется только лежать и покрываться мхом, – серьёзно ответила Кара, – продолжать жить. Быть добрым, а злым не быть. Даже когда смысла… Ну совсем не видно.

Возможно, речь вышла бы более эффектной, если бы в конце она не выдохнула сквозь зубы «Что ж так тяжко-то» и пару матерных слов.

– С тобой мне будет не так тяжко, как одному.

– Слащаво, – фыркнула Кара.

В автобусе я снова погрузился в забытье и проснулся от того, что Кара трясла меня за плечо и шипела на ухо: «Конечная! Подъём. Пойдём». Пока я дремал, кто-то будто вынул из организма все кости, а мышцы заменил на желе.

– Может, сначала всё-таки домой съездим, отоспимся? Полсуток раньше, полсуток позже, какая разница? – заплетающимся языком предложил я.

– Уверен, что проснёмся? – угрюмо спросила Кара.

«Да насрать», – была первая и последняя мысль, но я промолчал. Поинтересовался вместо этого:

– Куда теперь?

– На электричку. Знаю одно место.

Мы подошли к кассовым автоматам, и Кара бессильно уткнулась лбом в стекло экрана.

– Отсвечивает. Голова не варит совсем. Станцию скажу.

Мне потребовалось несколько минут на то, чтобы купить два билета: инструкции будто были написаны на незнакомом языке и требовали решения задач по высшей математике.

Сидячих мест в электричке на нашу долю не хватило. Мы сели на пол в тамбуре, привалившись друг к другу. Названия станций, которые произносила диктор, звучали будто из-под толщи воды, я уже едва различал слова. И с каждой станцией ощущал нарастающее давление, будто мы действительно ехали вглубь океана. Даже воздух стал каким-то густым и малопригодным для дыхания. Я не был уверен, что смогу встать: возможно, на улицу придётся выползать.

– Куда рюкзак дел? – Я скорее угадал слова по движению Кариных губ, чем услышал их.

– Не помню… но нож в кармане.

– Молодые люди, – окликнул нас сердитый мужской голос.

Подняв глаза, я увидел нахмуренного контролёра. Как и большинство пассажиров, людей на станции и в автобусе до этого, он пребывал не в лучшем настроении. Словно весь город и окрестности покрыл прозрачно-серый купол тоски.

– Ну? – Кажется, я перенял эту грубоватую привычку у Кары.

– Вам самим-то не стыдно в таком состоянии ездить? Совершеннолетние? Придётся вас…

Видимо, что-то во взгляде Кары заставило его резко замолчать. Смогла ли она каким-то образом показать ему призрачное отражение того ужаса, от которого мы спасли город, а может, и всю нашу реальность? Контролёр поспешно проверил билеты и больше нас не беспокоил. Компания подвыпивших типов через несколько станций тоже попыталась нас поддеть, но и их осадили пронзительные серые глаза на бледном лице. Мужики сразу слегка протрезвели и переглянулись, будто говоря: «Они видели некоторое дерьмо. Лучше не связываться». Наверно, они перешли в другой вагон, но я не запомнил: опять провалился в тягостную муторную дрёму.

Каким-то чудом мне удалось услышать название нужной станции. Я чуть ли не волоком вытащил Кару на платформу, зияющую дырами и вмятинами. Невдалеке виднелась закрытая касса, а за ней – заштатный магазинчик. Других признаков цивилизации не наблюдалось.

Оставив Кару сидеть на солнышке у магазина, бессмысленно пялясь на уходящие вдаль рельсы, я на последние деньги купил баночку энергетика, бутылку воды и ещё кое-что, что подсказала интуиция.

– Будешь?

На громкий «пшик» жестяной банки Кара отреагировала слабой улыбкой:

– Всё повторяется.

Кара вздохнула и сделала несколько долгих глотков. Я поцеловал её в потрескавшиеся губы, приобретшие приторно-фруктовый привкус, и эта сладость снова вдохнула в меня немного жизни.

– Сколько там до твоего чудесного места?

– Не знаю. Километр, может.

Никогда бы не подумал, что «пройти километр» прозвучит для меня так же нереалистично, как «пролететь световой год». Но Кара была права – есть времена, когда даже сущие пустяки становятся испытанием.

Лента просёлочной дороги, такая же бесконечная, как гигантская барная стойка в зловещем Нигде. Сто метров. Ещё десять. Доковылять до следующего столба. Сделать ещё шаг. Проползти ещё хоть сколько-нибудь, просто чтобы не стоять на месте. Когда Кара вырубалась, я нёс её на спине. А через неопределённое время сам обнаруживал себя лежащим навзничь – Кара была слишком слаба, чтобы поднять меня, поэтому тащила волоком. В капюшон набился влажный песок. Дождь прекратился, но воспоминание о нём стягивало лицо сухой пылевой плёнкой.

Я даже не осознал, что мы наконец дошли, не почувствовал ни капли радости. Тревога ушла вслед за остальными чувствами.

– …И эта бабка переписала развалюху на знакомого знакомого Грифона. Тут было старое логово их компашки. Но потом даже эти полубомжи не смогли в нём жить, – скучным голосом объясняла Кара.

Я равнодушно пялился на ветхий одноэтажный домишко у обочины дороги. Крыша была ещё цела, но опасно прогнулась, в окнах не было даже рам, двери когда-то заколотили досками, но они давно прогнили. Краска со сложенных из пеноблоков стен слезла, поэтому невозможно было понять, какого цвета изначально была эта развалюха.

– Идём. – Кара потянула меня за руку. Сквозь маску усталости на её лице проступило что-то вроде нетерпения.

Я с опаской прошёл в расширившийся от времени дверной проём. Конечно, старый загородный дом не столь страшен, как инфернальные аномалии Ловца, но не хотелось бы наступить на шприц или пропороть ногу стеклом от битой бутылки. А и того и другого на полу халупы было предостаточно.

– Есть кто? – на всякий случай крикнула Кара, но ответом была только мышиная возня на чердаке.

Внутри домик выглядел ненамного лучше, чем снаружи. В прихожей сгнили до дыр доски пола, в помещении, когда-то бывшем кухней, потолочная побелка обвалилась, смешавшись на полу с обломками стола или ещё какой-то деревянной мебели. В единственной комнате, в самом центре, валялся на полу матрас. В окно, словно рука нищего, тянулась длинная гибкая ветка. Из щелей в полу пророс мох, лишайники и белёсая хилая трава. Я на всякий случай проверил матрас ладонью: пружин в нём не обнаружилось. Кара расстелила на матрасе куртку, легла и уставилась в потолок.

– Не вздумай уснуть. Пора заняться делом.

– Глянь-ка.

Я проследил за её взглядом и увидел на потолке большую круглую паутину.

– Как думаешь, это знак?

– Думаю, это паутина.

– Ну тебя.

Я подошёл к окну: хотел отодвинуть ветку, чтобы выглянуть на улицу, но внимание привлекли мелкие салатовые листочки и только-только раскрывшиеся цветы. Их вид удивил меня, как нечто инопланетное. За целую вечность зимы я всегда забывал, что бывает и так. Что растения живые, что можно не ходить, вечно сжавшись и подняв плечи, а разнообразие птиц не ограничивается голубями, воробьями и воронами.

– Ты тоже глянь. Цветёт.

– Не, ну это точно знак, – улыбнулась Кара и заставила себя встать с кровати.

Она отломила длинную ровную веточку, вытянула шнурок из кроссовки, согнула ветку в кольцо и завязала. Остатком шнурка обмотала её, стараясь не повредить листья и цветы, а потом присела за вторым шнурком. Но потом вдруг замерла и медленно подняла на меня глаза.

– Опять я спешу. Перед тем как отвести тебя в «Паучий подвал», ничего толком не объяснила. Хотя знала, что это место изменит тебя. Если что, сейчас последний момент, когда можно отказаться. Ты уверен, что я – твой человек? Подумай прежде всего о себе. То, что мы собираемся сделать…

Я мягко остановил её:

– Я подумал ещё на лекции полтора года назад. Ещё раз подумал по пути на первый концерт в «ПП». И ещё раз, когда ты впервые отвела меня в Петли. Я задавал себе этот вопрос бессчётное множество раз. И ответ всегда был положительным. Давай уже начнём.

Негнущимися пальцами я вытащил шнурок из собственной левой кроссовки и начал привязывать первый ряд для первого кольца будущего Ловца. Как ни странно, хрупкий обруч не разогнулся у меня в руках, и вскоре по внутреннему краю протянулся ряд аккуратных петель. Правда, на весь ряд шнурка не хватило, но тут на помощь пришёл шнурок Кары, а мой правый завершил круг. Мы связывали их концами как попало, не заботясь о красоте, лишь бы не разошлись.

– Что дальше?

– Импровизируем.

Кара сорвала несколько блёклых стеблей (мне показалось, или они сами потянулись к её руке?) и стала вплетать в растущую сеть.

– Есть что?

– Что?

– Не тупи. Что угодно.

Я оторвал пуговицу от рубашки:

– Пойдёт?

– Ну… Для начала.

Руки Кары слишком сильно дрожали, поэтому я сам продел в пуговицу шнурок и закрепил её. Она уже озиралась в поисках новых нитей, в конце концов опустила глаза и остановила взгляд на мамином свитере, который я ей одолжил.

– Этот свитер очень дорог твоей маме?

– Потом куплю ей новый.

Я подцепил кончиком ножа нижний край вязаной ткани и начал вытягивать кудрявую пряжу. Кара улыбнулась. Я тихо рассмеялся, сам не зная чему.

В углу комнаты нашлась погнутая проволока, и я согнул её, сделав основой следующего кольца. Руки действовали ловко, но будто сами по себе. Я даже не почувствовал, как порезался. Тусклое железо окрасилось кровью.

– Надо будет привиться от столбняка, – серьёзно проговорила Кара, не отвлекаясь от плетения.

– Надо будет.

Свитер постепенно превращался в короткий топ с рукавами. Потом без рукавов. Кара укололась о колючее растение, и наша кровь смешалась, пропитывая светлую пряжу и белые шнурки. Мы встретились взглядом, приблизили лица и поцеловались. Тончайшая нить слюны между двумя языками застыла во времени, превратившись в вечную блестяще-прозрачную паутинку.

Я подумал о Сером и нашёл в щели пола струну. Потом подумал о Радуге и нашёл под матрасом резинку для волос. Подумал о Грифоне и увидел язычок от жестяной банки. Хотя, возможно, я путаю причину и следствие: они стали очень близки, замкнулись в кольцо.

– Когда говорят о теории струн, все почему-то представляют длинные прямые струны, как в арфе. Но они на самом деле замкнутые.

Я вплёл в Ловец пустую куколку бабочки.

– И липкие. Я читала.

Кара подвесила к Ловцу валявшийся под окном жёлудь. Потом принялась заплетать свои алые пряди в тугие мелкие косички. Мне не хотелось их отрезать, но она настойчиво протягивала мне ножницы.

– Только не их…

– Волосы не зубы. Отрастут.

Диалог обрывался, не успев начаться, зато мусор, который в обычной ситуации рассыпался бы от одного прикосновения, послушно сплетался в крепкие сети, узлы, кружева. От свитера ничего не осталось. Носки мы порезали на тонкие ленты, бретельки от лифчика хорошо показали себя в скреплении ловецких колец. Наши пальцы плясали без устали, будто в трансе.

– Если стихи рождаются из сора, то любовь тогда из чего, стесняюсь спросить?

– Из искры. Как и музыка, как любая история.

– Я думал, ты скажешь «из говна и палок».

– Иногда искра – это говно и палки.

Иногда это вовремя поданная ручка или бутылка воды, вовремя разрядившиеся наушники. Иногда это улыбка или её отсутствие. Иногда это несмешная шутка. Закольцованные струнки мгновений слипаются в минуты, минуты стекают по нашим телам каплями пота.

Тепло. Хотя большая часть нашей одежды уже перекочевала в Ловец, разделённая на тонкие волокна и связанная вновь для увеличения длины. Масса увеличивается, искажая время. Чем больше вплетаешь, тем больше ещё можно вплести: время идёт вперёд, но почему-то будущее удлиняется.

Мы вплетаем в Ловец упругие, хрустящие, салатовые солнечные лучи, пробивающиеся в окно сквозь цветущие ветви. Мы вплетаем в Ловец звенящую, нежно раскалённую проволоку наших взглядов.

Я поднимаю Кару на руки, чтобы она дотянулась до потолка и вбила в него погнутые гвозди с помощью осколка кирпича. На импровизированные крючки она цепляет кольца Ловца, и его талисманы свешиваются вниз, словно плоды райского сада. Так я ношу её по всему домику, и комнаты всё не кончаются, как в огромном особняке. Ноги подгибаются от усталости, ноют руки. Зато я утыкаюсь лицом в её мягкий плоский живот, тепло и мускусный запах кожи заводят до дрожи.

– Палочник, не отвлекайся!

Кара смеётся. На секунду перестаю зализывать и мягко кусать её, чтобы ответить серьёзным голосом:

– Я максимально сконцентрирован.

Вплетаем день, ночь и снова день. Есть хочется. А ведь пока мы сюда добирались, я был уверен, что больше не захочу ничего и никогда. Этот голод тоже пойдёт в Ловец. И обессиленный безмятежный сон, разрушающий ощущение времени. Мы вплетаемся в Ловец сами: наши мысли, чувства и воспоминания. Сплетаемся телами: снова, снова и снова. Получается совершенно и нелепо. Как и всё живое.

Я проснулся от жары: на спину светило солнце, спереди всем телом прижималась Кара, с которой мы переплелись руками и ногами. На несколько секунд залип взглядом на пылинки, клубящиеся в солнечном луче, потом посмотрел на потолок и вздрогнул. Неужели это мы сотворили?! Весь потолок комнаты был густо оплетён Новым Ловцом: кольца, радиальные лучи, всевозможные включения… Сколько дней мы здесь?!

– Кара, ты как? – Я легонько потряс её за плечо.

– М-м-м… – простонала она, потягиваясь и хрустя шеей. – Пить очень хочется.

– Надеюсь, ребята принесли воды. И пожевать чего-нибудь, – ответил я. И только потом осознал, что именно сказал.

– Ну, гитару же притащили.

Через секунду у неё на лице тоже отразилось осознание.

– Откуда мы это знаем? – спросил я без особой надежды на объяснение.

– Наверно, оттуда же, откуда они узнали, где нас искать.

– Минут через десять подойдут. Одеться бы…

Я бросил взгляд на кожаные куртки: единственные предметы одежды, не порезанные на ленты. И то лишь потому, что нож их не брал.

– Да пофиг, – произнесли мы одновременно.

Пару минут посидели молча. Я чувствовал себя усталым, но не измождённым, как до создания Нового Ловца.

– Красиво вышло, – она кивнула на потолок, – даже сейчас чувствуется, что место сильное. Хотя пространственных аномалий пока нет: всё те же пятнадцать квадратов, или сколько тут наберётся.

– Это только начало. Откроем какое-нибудь заведение, соберётся куча единомышленников, вот тогда энергия будет через край хлестать. – Мечтательная улыбка расплылась по лицу помимо моей воли.

– Вот все думают, что у них всё только начинается. Что всё будет радужно и навсегда. Рин и Уна наверняка так же считали.

– Да нет, я иллюзий не строю.

– Тогда пообещай кое-что. – Кара нахмурила густые брови, формулируя свою просьбу.

– Ну?

– Мы не будем строить хорошую мину при плохой игре. Если что-то пойдёт не так, будем разбираться. Обратимся к друзьям за помощью. Всё-таки тут не только наши жизни замешаны.

– Хорошо, – кивнул я, – тогда и ты пообещай: плевать, что мы тут откроем – кафе, репетиционную базу, магазин какой-нибудь, да хоть мышиный цирк, – это не будет связано с алкоголем и криминалом.

– Душнила.

– Я серьёзно. Сейчас, конечно, время такое, что постоянно хочется нажраться. Но мы со всем справимся и не свихнёмся, только если будем трезво встречать трудности. В адекватном состоянии.

– Где адекватность, а где мы… Но я поняла тебя. Обещаю.

– Они пришли.

Мы вышли из хижины, держась за руки и часто моргая от утреннего света. Они стояли рядком на ухабистой грунтовой дороге: «Депрессивное бессознательное» в полном составе, три четверти от «Вербного потрясения», Уна и Рин, а также Док (судя по его растерянному виду, он и сам не особо понимал, как и зачем сюда попал).

Серый, как обычно, держался с естественной уверенной грацией и приветливо улыбался, демонстрируя недавно отколотый зуб. Под глазом белел шрам в форме полумесяца. У серебристых волос отросли корни, но не полностью русые: в них теперь проскальзывала настоящая седина. Разумеется, эти изъяны тут же стали его фишками, наверняка они только повысят популярность Курта среди фанаток. На первый взгляд можно было сказать, что он повзрослел. А на второй – что ничуть не изменился. За плечами у солиста «Бессознательного» висела гитара в чехле.

Радуга снова была во всеоружии: агрессивно-розовые кроссовки на широкой платформе, одежда одновременно наивная и вызывающая, макияж в неоново-пастельных тонах и, конечно, облако персиковых волос. Она улыбалась так безоблачно, будто ничего плохого не происходило с ней никогда в жизни и просто не могло случиться. Радуга была готова обрушить торнадо любви на весь окружающий мир… Но также свернуть шею любому, кто попытался бы её обидеть.

Верба выглядела виноватой: когда мы встретились взглядами, её гордое лицо выдало смешную смущённую гримасу, означавшую что-то вроде «такие дела». Я постарался прогнать воспоминание о том, как она пыталась воткнуть в меня перьевую ручку. Внезапно Верба вскинула руку и что-то мне бросила. Я рефлекторно поймал продолговатый предмет – это оказались соединённые канцелярскими резинками барабанные палочки.

– Что это значит?

– Что ты новый ударник «Вербного потрясения». Хотя мы решили переименоваться. Будут варианты нового названия – предлагай.

– Но я же в жизни не играл…

– Вот и повод научиться.

На споры сил не нашлось, да и в глубине души я чувствовал, что так будет правильно. На руку Вербы опирался Грифон. Он выглядел… получше. Нездоровая бледность и круги вокруг глаз ещё не ушли с его треугольного лица, но, по крайней мере, он больше не был похож на линялый носок, пожёванный собакой. Да, очевидно, что Грифону уже лучше. В свободной руке он держал свою любимую бас-гитару, которую всегда либо не слышно, либо слышно невпопад.

Некрюк, как обычно, не мог устоять на месте: постукивал по земле мыском кроссовки, вертел головой, иногда приоткрывал рот, словно собираясь что-то сказать. То и дело он начинал накручивать на палец тонкие косички, попадавшиеся в причёске Вербы, и тогда вплетённые в них вещицы тихонько бренчали. Солистка «Потрясения» относилась к его выходкам с терпеливостью старшей сестры.

Скоро он сможет и Логику дёргать за дреды: его волосы уже немного отросли и, разумеется, уже были выкрашены в дикие цвета. Зато часть пирсинга (особо тяжёлые кольца и штанги) исчезли с лица, и в местах сильных повреждений кожа была заклеена пластырями. Думаю, под ними скрывались аккуратные косметические швы.

Рин и Уна стояли чуть в стороне – бок о бок, рука в руке. Уна снова выглядела здоровой и сильной женщиной, прямо кровь с молоком. Но на предплечьях белели кусочки самоклеящегося бинта, должно быть, от недавно снятых внутривенных катетеров. В могучей руке она сжимала большой пакет, в котором угадывались бутылки воды и свёртки с едой. Я почувствовал запах приправ и выпечки даже сквозь несколько слоёв полиэтилена. Да уж, с Уной не пропадёшь! Но это не значит, что её саму не нужно беречь.

Рин выглядела даже более виноватой, чем Верба. Она избегала смотреть на меня да и на остальную компанию, пока подруга легонько не толкнула её локтем в бок. Тогда она встретила мой взгляд. С Рин мне многое предстояло обсудить, чтобы учесть её ошибки и не допустить повторения катастрофы… Но пока я ограничился пожатием плеч и гримасой «такие дела». Она усмехнулась и прищурилась на солнце, подняв голову. Лицо, густо усеянное веснушками, сияло, как золотая монета.

– Домик, конечно, не с обложки… – с улыбкой протянул Серый, махнув рукой на вместилище Нового Ловца, – какое заведение тут планируется?

– Не знаю, – ответил я, – но мы открываемся прямо сейчас.

Спасибо за выбор нашего издательства!

Поделитесь мнением о только что прочитанной книге.

Content

Валентина Белякова
Ловец кошмаров

Глава 1 Моя кара

Глава 2 «Паучий подвал»

Глава 3 Депрессивное бессознательное

Глава 4 «Вербное потрясение»

Глава 5 Петли, петли

Глава 6 Нити запутываются

Глава 7 Нити натягиваются

Глава 8 Мясо для Ловца

Глава 9 Книга, ужас, лестница и эльф

Глава 10 Последние нервные клетки

Глава 11 Сначала была искра

Глава 12 Нити рвутся

Глава 13 Удержи меня

Глава 14 Мёртвая живность

Глава 15 Финальный слой безумия

Глава 16 Из какого сора…