Алексей Гришин

Мой Тёмный Амур

© Алексей Гришин, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Тебе, тот самый читатель.

Я знаю, что на самом деле

ты умеешь любить.

Всем сердцем.

От автора

Здравствуйте, дорогие читатели!

Вы мечтали в детстве стать писателем? Лично я – да. Конечно, большинство из нас в юном возрасте какое-то непродолжительное время чувствовали себя писателями и что-то сочиняли: рассказы, фанфики, стихи или песни. Я зачитывался сначала циклом «Волшебник Изумрудного города», писал его вольные продолжения, а затем и пародии на цикл о мальчике, который выжил, так что уж точно не стал исключением из этого правила. Но, повзрослев, я не отказался от мечты о писательстве. В более зрелом возрасте мой так называемый гештальт частично смог закрыться, поскольку я состоялся как автор мистической нон-фикшн-литературы. Однако все же нон-фик это вам не «художка». Раз за разом я предпринимал тщетные попытки написать что-то художественное – и раз за разом терпел сокрушительное фиаско. На арену выходили все классические писательские фобии: и страх чистого листа, и «идея – дно», и «да кому это вообще нужно?».

Пока не произошло то, итог чего вы сейчас держите в руках (или видите на экране гаджета), – меня не посетила идея, в которой сошлось воедино все: и моя любовь к древнегреческой мифологии (в гимназии, в которой я учился, даже был такой предмет), и родной Санкт-Петербург, и страсть к фэнтези. У меня сразу же сложился сюжет, оформилась идея, родились в воображении герои. Самое главное – явился он, Темный Амур, и его легенда. Поэтому я более чем уверен, что для написания книги, особенно художественной, важна центральная идея, которая и станет локомотивом всего произведения, а также будет двигать сюжет и весь процесс написания. В моем случае это была идея о том, что вдруг те, кто способен дарить любовь другим, будут сами погибать от поцелуя истинных чувств. Так и появилась моя первая в жизни полноценная художественная книга – «Мой Темный Амур».

Как правило, авторы в подобных обращениях пишут благодарности тем людям, при участии которых книга увидела свет. Но неумолимое время иногда чересчур причудливо тасует колоду жизни, и через годы могут порваться даже самые прочные нити взаимоотношений. Именно поэтому я хочу посвятить эту книгу и выразить благодарность не конкретным людям, а чувству. Конечно же, я имею в виду любовь. На мой взгляд, связь с этим великим чувством должна оставаться у каждого из нас навсегда.

Итак, добро пожаловать в мой Петербург.

В Петербург, в котором, поверьте, живут амуры.

Плейлист

Daddy’s Girl, Creamy & 11:11 Music Group – Love fool

Enigma – Boum-Boum

Peggy Lee – Fever

Joachim Pastor – Fever (feat. Mischa) – EP

K. D. Lang – The Consequences of Falling

Lyves – Tell Me That You Feel it Too

Two Feet – вайб альбома Shape & Form, и особенно трек Play the Part

So Below – Sway

Ane Brun – To let myself go

RSAC – Мальчик мой

Моя Мишель – Город Ангелов

Парфюм

Bloody Wood Les Liquides Imaginaires

Глава 1. Исправленный выстрел

С того самого времени, как Петербург перестал быть болотом, жить здесь понравилось не только людям.

– У меня мурашки от тебя, – признается девушка за столиком в кафе.

Конечно, эта открытая веранда с видом на воду – лучшее место для романтического свидания: плетеные кресла, живые цветы на столах и дорогая еда.

– У меня тоже, – отвечает ее собеседник бархатным голосом и устремляет на девушку тяжелый, полный желания взгляд.

Я закатываю глаза. Сижу за три столика от них, но волны похоти, которые исходят от этой пары, чувствую даже отсюда. Лео хорошо выполняет свою работу, хотя в данный момент я не уверена, работа это или он просто развлекается. В любом случае не буду ему мешать. Главное, что я его нашла. Могу и посидеть, наслаждаясь видом на поблескивающую в лучах солнца водную гладь. Люди бы в таком случае сказали: «Время не ждет», – но когда тебе не грозит ни старение, ни смерть, оно вполне может подождать.

На дворе оглушительное лето: бесконечные жаркие дни и белые ночи. Кстати, иногда тоже весьма жаркие. Но не для меня.

– Представь, моя рука могла бы прямо сейчас гладить твое колено, – произносит Лео низким голосом с легкой хрипотцой, от которой его спутницу пронизывает дрожь. Я улавливаю это даже на расстоянии. – А может, и не только колено. О нет, моя рука у тебя под юбкой. Не знаю, как она там оказалась. Ее тянет к тебе, я ни при чем.

Похоже, это надолго. Давным-давно, когда меня только создали, я видела такие приемчики в исполнении старших товарищей и старательно запоминала их, только вот мой рабочий энтузиазм давным-давно иссяк. Если честно, все эти плотские развлечения оказались куда скучнее, чем представлялось на заре карьеры. Испытав разочарование, я начала трудиться спустя рукава и уже к середине восемнадцатого (века, а не года, конечно) прослыла лентяйкой, которой можно поручать только легкие случаи. Ни в коем случае не дела парочек, от которых зависит судьба мира. Желательно даже без парочек, от которых зависит судьба квартала. У людей есть шутка: «Такая маленькая, а уже Наташа». У наших же обычно говорят: «Такая маленькая, а уже Лира» новичкам, которые принимаются халтурить.

Но Лео, само собой, не халтурит. Еще бы, он ведь профессионал, который сводил с ума римских матрон, скучающих графинь и пылких революционерок. У него делу время, а потехе час. Ну или пара часиков.

Лео со спутницей скрываются, оставив на столе свои напитки и блюда. Официанты понятливо игнорируют, даже не спрашивая, куда они и не стоит ли принести счет. Один из них, зеленоглазый брюнет с модным сейчас фейдом[1], лениво кивает коротко подстриженному рыжему коллеге. В этом кивке отражается практически все: и восхищение, и зависть, завуалированная обесцениванием, и неприкрытое недоумение, и некая будничность происходящего, мол, это не впервой.

Пятнадцать минут спустя пара возвращается за столик. Они жадно допивают лимонад и заказывают по бокалу белого вина. Девушка заметно покраснела, ее кожа влажно сияет. Пока они медленно пьют вино, девушка доедает пирожные: и свое, и спутника. В ней проснулся здоровый аппетит, и это выглядит достаточно мило. Насколько вообще может быть мило в подобной ситуации.

Потом Лео целует ее в щеку, благодарит за прекрасное утро и сообщает, что ему нужно дождаться здесь делового партнера для «скучных, до безумия скучных переговоров». На прощание девушка порывается поцеловать его как следует, но он ловко, почти незаметно отводит голову, чтобы их губы не встретились, и нежно чмокает ее в румяную щеку. Это выглядит не обидно, а как будто Лео просто слегка промахнулся. Девушка, поцелованная солнцем десятком крупных веснушек и выгоревшими русыми волосами, никогда бы не догадалась, в чем настоящая причина вежливого отказа в поцелуе не от небесного светила, а от человека (боги, какая наивность!).

Когда она наконец-то покидает кафе, на ходу поправляя волосы, Лео какое-то время сидит и смотрит на сверкающую от солнечных бликов воду. Убедившись, что девушка ничего не забыла и не вернется, он встает и направляется к моему столику. Я невольно расплываюсь в улыбке. Походка у него как у модели на показах мужской моды. Неудивительно, что земные женщины мысленно снимают трусики, когда такой карикатурный красавчик обращает на них внимание.

– Ну что? – спрашивает он и расслабленно падает на стул напротив меня. – Хотя нет, я сам скажу. Тебе что-то понадобилось. Извини, если не поверю, что ты случайно шла мимо моей любимой террасы и решила просто так поболтать.

На лице рыжего официанта я успеваю заметить осуждение на грани шока, которое он трансформирует в нейтрально-вежливую мину, прежде чем к нам подойти. Мы не умеем читать людские мысли, но тут все и так ясно: «Вот кобель! Не успела одна уйти, тут же подкатывает к другой!» Знал бы он, насколько деловая у нас встреча.

– Мне нужна твоя помощь, – покорно признаю я.

И даже придаю лицу милое выражение, которое женщины делают, чтобы о чем-то попросить. Лео не впечатлен. Наверняка перестал покупаться на такие фокусы еще до падения Римской империи. Он куда старше меня – я всего лишь ровесница города, в котором мы сейчас живем. Триста с небольшим лет у нас считаются ранней молодостью. Говорят, истинный жизненный опыт приходит с первой тысячей.

– Ладно, рассказывай, – вздыхает он. – Я планировал провести этот день куда веселее, но твои негативные флюиды до меня через полтеррасы долетали.

– Я свела не тех, – сразу признаюсь я. – В задании было написано: «Коллега со светлыми волосами, с которой у объекта трудные отношения». Отдел заявок иногда такой ленивый! Сам знаешь, даже имя не всегда пишут. Я выстрелила, он влюбился, а теперь мне надо как-нибудь все это… стереть. Навсегда.

С каждым моим словом глаза Лео расширяются все сильнее.

– А все проверить, прежде чем стрелять, не судьба?

Я складываю руки в умоляющем жесте. Лео снова не впечатлен.

– Ты бестолочь, Лира. Знаешь, в чем твоя проблема?

– Удиви меня.

– Ты не веришь в любовь.

Теперь моя очередь таращить глаза. Не ожидала подобного от прожженного искателя приключений.

– А ты веришь?

– Конечно. Если даже амуры перестанут верить в любовь, миру придет конец.

– Любовь – это дешевка. Каприз богов. Морковка для ослов, которую изобрели, чтобы держать в повиновении смертных. Нет, правда?! Ты на полном серьезе веришь в байки о том, что без любви мир погибнет, а мы его спасаем, создавая как можно больше пар? Не думала, что стариков вроде тебя еще можно купить мотивационными речами.

– Omnia vincit Amor, et nos cedamus Amori, – с абсолютно серьезным выражением лица произносит Лео на латыни, покручивая в пальцах солонку.

Все побеждает амур, и мы покоримся амуру. Девиз нашего народа звучит двусмысленно. На латыни amor значит «любовь», так что, получается, люди со своими мелкими страстишками покоряются нам, но и мы, в свою очередь, покоряемся высшей, древней силе любви.

Похоже, лицо у меня становится достаточно красноречивым, поскольку Лео искренне смеется.

– Ух, дорогая, ты как продавец сладостей, который не может понять, с чего люди сходят с ума по конфеткам и готовы за них платить. Но ты еще очень юна. Однажды и тебя все это настигнет, такое хоть разок происходит с каждым. Иначе зачем вообще жить!

– Ты поможешь или нет? – раздраженно спрашиваю я, чтобы прервать его стариковские бредни.

Конечно, люди никогда бы не догадались, насколько Лео на самом деле стар. Выглядит он отлично, как и все мы. Я еще юна, по человеческим меркам мне едва за двадцать, а ему лет тридцать восемь: светлые волосы, красивые руки, легкие намеки на морщинки возле глаз, которые только добавляют ему обаяния. Прическа и наряд меняются в зависимости от того, что считается модным. Меня такие мелочи никогда не интересовали, но Лео, как и многие из наших, моде следует безукоризненно.

– Помогу, – вздыхает Лео. – Хотя, конечно… Даже если у него две проблемные коллеги-блондинки, как можно перепутать, Лира! Не стреляй в кого попало. Понаблюдай, выжди. Сразу поймешь, с кем у объекта сильнее напряжение. Жаркая ненависть – хорошая предпосылка для крепкой любви.

Ну нет, наблюдать за людьми дольше, чем следует, – невыносимая скука. Именно поэтому у меня порой и случаются такие промахи, а коллеги считают меня неудачницей.

Я плачу за свой кофе, вешаю на плечо сумку и все-таки решаюсь спросить:

– Та девушка, с которой ты был. Это по работе?

Если дело идет плохо, Лео принимает облик мужчины, с которым ему нужно свести женщину. Проводит с ней незабываемую ночь, она безумно влюбляется, и хеппи-энд наступает быстрее и легче, чем мог бы. Мужчине Лео дарит смутное воспоминание о том, что какая-то ночь у них с дамой была, но без подробностей – на столь детальный морок у нас нет сил.

Принимать облик объекта или его будущей пары нам запрещено, но Лео ничего нельзя запретить. Поговаривают, сама великая Афродита когда-то махнула рукой на его похождения и, жеманно зевнув, сказала: «Пусть развлекается».

* * *

Мы находим мужчину, с которым я так позорно ошиблась, возле фонтана в Воронихинском сквере. Посидеть на травке или местных скамейках часто приходят влюбленные, а еще сумасшедшие и пьяные – словом, люди с обостренными чувствами. Они этого, конечно, не знают, но их тянет к местному фонтану «Малый Нептун». Тот когда-то стоял на пустынном участке Царскосельской дороги, и амуры частенько собирались там для своих – я тоже умею шутить! – амурных дел. У здешней воды особые свойства и долгая история, хоть народу это и невдомек. Лет сто назад фонтан перенесли в самый центр Петербурга, чем сильно усложнили нам жизнь, поскольку людей это место привлекает в любое время дня и ночи.

Влюбленных, которых стрела амура настигла в последние сутки, уж точно потянет на одну из «любовных точек» города – мест, где с давних пор наша магия особенно сильна. Конечно, объяснить себе, что их принесло, бедняги не могут и выдумывают свои, человеческие причины, но мы с Лео объезжаем всего-то три точки – и на четвертой находим объект.

Вместе с новой возлюбленной он сидит на белой скамейке с покатой спинкой и показывает ей что-то в телефоне. Возлюбленная не в восторге – ну, хоть в нее я еще выстрелить не успела! Она смотрит в его телефон и ждет не дождется, когда можно будет уйти, но объект все-таки ее начальник. Похоже, он назначил ей здесь встречу, объяснив это тем, что должен на свежем воздухе поговорить с ней о работе прямо в обеденный перерыв. Теперь мужчина изображает, будто у него в телефоне срочные файлы, которые надо ей показать, а сам томится от неразделенной страсти. Нет более жалкого зрелища, чем жертва неправильного выстрела – все его любовные чувства направлены на того, кто ему не предназначен, не подходит и кто не может ответить ему взаимностью. Мне становится искренне совестно. Лео качает головой.

– Глазам не верю. Когда говорят, что любовь слепа, не тебя, случайно, имеют в виду, Лира? Как можно было не заметить, что эти двое совершенно не пара?

Вопрос риторический.

Лео идет к скамейке и садится прямо между мужчиной и женщиной, растолкав их в стороны.

– Откройтесь миру, – произносит Лео и бесцеремонно запускает руку мужчине под футболку. Начинает шарить по груди в районе сердца, проникновенно глядя в глаза ошарашенному объекту. – Впустите все энергии вселенной, и злые, и добрые, в свое сердце. Где оно там у вас… О!

Он несет полную лабуду, но слова и неважны, главное – найти стрелу. По идее, мне следовало проделать все это самой, когда я осознала ошибку, но… нет. Нет, даже ради работы не хочу. У многих из наших нет с этим проблем, а некоторые, вон, и сексом с людьми занимаются. Но не я. Чтобы вытащить стрелу, нужно точно нащупать место, куда она вошла, а она становится почти неощутимой. При мысли о том, чтобы вот так шарить по голому человеческому телу, да еще и выдумать для этого уместный предлог, мне стало так тошно, что я помчалась на поиски Лео.

– Мужчина, что вы себе позволяете? – наконец возмущается объект и пробует оттолкнуть Лео, но тот сильнее, чем кажется. Еще несколько секунд он продолжает свои манипуляции, а потом сжимает пальцами что-то невидимое и резко дергает.

Объект охает и сгибается, как будто у него сердечный приступ. Довольный Лео встает, вытаскивает руку из-под его одежды и как ни в чем не бывало уходит. Женщина провожает его испуганным взглядом и бросается на помощь спутнику, но тот уже выпрямился и сердито озирается, ведь боль как рукой сняло.

Лео возвращается к фонтану, возле которого я стою, и жестом фокусника демонстрирует мне стрелу, которая в этот момент становится видимой. Пылающая, тонкая, как игла. Лео ломает ее, выбрасывает обломки, и они растворяются, не долетев до земли.

– За стрелу сама будешь отчитываться, – предупреждает он и, зачерпнув воды из фонтана, делает глоток.

– Спасибо! Лео, ты лучше всех! Если бы не ты, я бы…

Лео отмахивается, хотя я вижу: ему приятно.

– Ну, тебе несладко живется, могу и помочь, – с высокомерием успешного сноба заявляет он.

Я фыркаю. Все так относятся к жителям Коммуналки, хотя вообще-то это свобода, а не горькая доля. Амуры привлекательны для людей и легко пользуются этим в своих интересах. Многие веками живут в человеческом обществе в полном благополучии: становятся актерами, банкирами, владеют бизнесом. Раньше они выбирали путь аристократии, получая титул через постель – ничего зазорного! – а теперь пленительно «сияют» блогерами и ведущими, накручивая себе просмотры харизмой и внешностью. У людей для каждого времени – свои атрибуты успеха.

Те же, кто решил, что людской успех им даром не нужен, обитают в Коммуналке. Она тоже менялась веками, но последние лет сто мы называем это магическое пространство со своими законами именно так. Там живут и «создания низкой любви», хотя мне кажется снобизмом их так называть. Паны и сатиры, инкубы и суккубы, низшие нимфы работают в основном в борделях и массажных салонах – надо же им чем-то питаться, а в таких местечках сексуальной энергии в избытке.

Люди в Коммуналку даже вход не найдут, так что в ней можно нарушать любые человеческие правила. В общем, полная свобода! Иногда, конечно, кто-то из жителей нашего магического пространства все же приводит людей в обитель амуров, используя колдовские снадобья. Что-что, а в алхимии и в создании разного рода эликсиров многие из нас весьма сильны. Настолько, что случившееся на очередной бурной вечеринке в Коммуналке будет десятилетиями вспоминаться зачарованному нимфой смертному как самое яркое и недостижимое удовольствие. Оно словно осколок эротического сна будет преследовать его по ночам, сколько ни обращайся к Морфею, которому, кстати, уже пару сотен лет нет дела ни до обычных людей, ни до амуров и нимф.

А вообще такие Коммуналки, а точнее, волшебные многомерные портальные места, или, если не душнить, измерения для проживания амуров, духов любви, существуют в разных странах. Однако волею нашей капризной создательницы Афродиты одна из них всегда является главной. Все зависит только от того, какую точку на карте облюбовала древняя богиня. С момента основания Санкт-Петербурга «Центральное отделение амурных дел» переехало из Амстердама в нынешнюю Северную столицу России, став кровом для амуров, не желающих вести светскую жизнь. Мы вполне себе довольствуемся незначительными творческими заработками вроде уличной живописи, ведь вместе с сердечными чарами не лишенная талантов Афродита вдохнула в каждого из нас искру таланта. Да и, как говорится в старой амурской поговорке, Пегас нет-нет да и пролетит.

Амуры, которые живут среди людей успешной жизнью, при этом смотрят на нас, жителей Коммуналки, со снисхождением и жалостью. Как и мы на них. Разве можно продать свободу – величайшую ценность во вселенной – за собственный дом и необходимость постоянно крутиться в людском обществе, скрывая, кто ты такой и выбирая себе обычное человеческое имя с поправкой на страну? Например, Лео в миру Леонид, и все его человеческие документы оформлены именно на это имя с помощью самого элементарного морока. Ох уж эти несчастные влюбленные сотрудницы паспортного стола! И ему придется сейчас вернуться на работу в офис инвестиционного чего-то там, а я могу пойти в Коммуналку и заниматься чем пожелаю. Например, тренироваться в стрельбе (главное – в следующий раз правильно выбирать цель). Сидеть на крыше, накинув на себя морок чайки, и смотреть на воду. Болтать с любимой подругой Авророй. Рассказать ей про свою ошибку, послушать, как она смешно злится и бормочет: «Знала, что так все и будет!»

– Я пойду, спасибо еще раз, – говорю я и собираюсь уйти, но Лео останавливает меня.

– Давно не видел Самиру. К вам она не заходила?

Я качаю головой. Вопрос неожиданный. Самира – одна из амуров, которые веками ловко устраивали свою жизнь в мире людей и нежились в роскоши, представляясь Самантой. Когда я о ней слышала в последний раз, она была хозяйкой косметического бренда, обещавшего земным женщинам невероятную красоту. Такие, как она, Коммуналку обходят дальней дорогой. Откуда мне знать, где она?

– Не пойму, в какой момент она пропала. – Лео хмурит брови. В этот момент он совсем не похож на развеселого красавчика из кафе. – А когда заметил, сразу попытался найти, но ее нет.

– И что думаешь? – интересуюсь я скорее из вежливости. Люди нас убить не способны, тогда чего волноваться? Подумаешь, уехала куда-нибудь.

– Думаю, ее убил Темный Амур.

Я даже фыркаю. Это же просто легенда!

Амуры для развлечения занимаются сексом и с людьми, и с себе подобными – кому что больше нравится. Однако есть один запрет. Нам нельзя целоваться в губы и влюбляться, «поцелуй истинной любви» и вся эта людская лабуда нам недоступны. От искреннего поцелуя в губы любой амур умрет, развоплотится через тринадцать дней, и неважно, с кем тебя угораздило совершить эту глупость: с человеком, сатиром или другим амуром. Вот почему Лео в ресторане отстранился от губ девушки, которые приближались к его лицу. От поцелуев амуры шарахаются как от огня. Говорят, даже капелька эмоций при поцелуе нас губит, как огонь – бабочку.

Так вот, уже несколько веков ходят слухи, что есть некий темный, который соблазняет девушек-амуров, целует их и исчезает без следа, а те через тринадцать дней умирают. Наши пробовали расследовать это дело, строили теории, кто из амуров может оказаться темным, но ничего не вышло. Если кто-то из амуров пропадал, тут же начинались разговорчики про темного. Я старалась их не слушать. Зачем сеять панику?

Глядя на Лео, я пожимаю плечами. Самира могла отправиться в кругосветку, уйти в запой, да что угодно. Прикусываю язык, лишь бы не ляпнуть, что самого Лео регулярно подозревали в том, что он и есть темный. Но я никогда в это не верила. Лео – безобидный любитель повеселиться. С трудом представляю себе, чтобы он жестоко и цинично довел коллегу до смерти. Для этого надо быть безжалостной, холодной тварью.

– На всякий случай будь осторожна, – просит Лео.

– Конечно, папочка.

Он игриво вскидывает брови, вкладывая в мою шутку сексуальный подтекст, без которого ему не живется, но я вижу: глаза у него по-прежнему встревоженные.

Мы прощаемся, и я провожаю взглядом его спину в белоснежной летней рубашке.

Со вздохом поворачиваюсь к каменному Нептуну, изо рта которого в фонтан уже двести лет льется вода.

– Что смотришь? – ворчу я.

Каменный Нептун помалкивает и делает вид, будто он просто статуя.

* * *

Под летним солнцем наша улочка смотрится обшарпанной и тихой. Но когда я захожу в Коммуналку, по привычке убедившись, что никто из смертных не обращает на меня внимания, становится ясно: тут что-то случилось. Утром, когда я покидала Коммуналку, все было мирно и сонно. Бродили суккубы в шелковых халатах, сладко зевая после удачной ночи, храпели паны с нимфами под боком. Сатир Паныч, который управляет нашим домом сколько я себя помню (в те времена его называли не Коммуналкой, а Ассамблеей), дремал в своем кресле, обняв гитару. А теперь обитатели резко оживились. Существа всех мастей носятся туда-сюда, в руках одежда, бутылки и украшения. Особенно перевозбужденными выглядят нимфы, но у них что-нибудь узнавать бесполезно – они болтливые, как сороки, пока до сути дойдут, ночь наступит.

Я дожидаюсь, пока в коридоре появится кто-нибудь из наших, – это оказывается Брианна – и ловлю ее за рукав платья, оглушительно пахнущего цветами сирени. Не духами, а в буквальном смысле сиренью. Говорят, Брианна, одна из прекраснейших древних амуров, когда-то получила в подарок от Аполлона способность забирать душу любого цветка и его аромат, напитывать им свои роскошные черные волосы и белоснежную кожу. В комнате Брианны всегда стоят живые цветы, и по утрам она придирчиво выбирает, чем хочет пахнуть сегодня. Все три века, что мы знакомы, она жалуется, что в Петербурге растут цены на букеты. Мне хочется ответить, что, возможно, просто не стоит покупать ландыши в январе и выискивать яблоневый цвет осенью, когда сады ломятся от яблок.

– Что происходит? – спрашиваю я, стараясь не слишком глубоко вдыхать одуряюще сладкий аромат сирени.

– Лира, вечно ты все пропускаешь! Та скандальная кариатида расколдовалась, мы днем узнали. Сегодня в честь этого вечеринка, которая превзойдет все, что были у нас в этом году!

Я со стоном закрываю руками лицо. У нашей Коммуналки есть особенность, которая мне совсем не по душе: тут устраивают самые угарные вечеринки города. Здесь собираются атланты, кариатиды, ундины и сильфиды, которые в обычной жизни существуют в облике петербургских статуй, а также другие существа, которые тоже прикидываются каменными. Кстати, в городе их полно. А вы думали, почему тут так много статуй? Когда-то многим существам пришло в голову, что жить в здешнем холодном климате куда дешевле, если спать в каменном облике, и принялись нашептывать художникам и архитекторам секреты древних скульпторов. И статуи получились превосходные, и плата за пребывание в их облике нулевая.

Мы, амуры, как высшие существа, сразу сказали, что нас все это не интересует, и ничего художникам не нашептывали. Поэтому если нас и изображают на фасадах, то исключительно в облике пухлых голых младенцев. Капризная богиня Афродита тогда ведь просто пошутила, когда, захмелев от нового сорта шампанского, явила своему очередному смертному любовнику амуров в образе пухлых розовощеких младенцев, а тот, будучи поэтом, прославил нас, духов любви, именно в таком виде. После чего обычные смертные не могут забыть этих младенцев уже третью тысячу лет! Ладно, может, и к лучшему, что они не знают: покровители любви живут в облике вполне половозрелых молодых мужчин и женщин, а уж никак не сердитых малышей с крылышками.

Все вышеупомянутые существа отлучаются со своей каменной службы, когда им заблагорассудится, наведя морок, создающий для людей иллюзию, будто статуя на месте. Но сто пятьдесят лет назад жила прекрасная нимфа, которая до беспамятства влюбилась в смертного архитектора. А тот оказался злодеем и заключил сделку с одной древней химерой. Та подсказала ему, как сделать так, чтобы его любимая никому больше не досталась. Он смог навечно обратить ее в одну из статуй на фасаде своего здания, сделав кариатидой на полную ставку, и слепил еще три по ее образу. Вот, кстати, очередное доказательство, что не стоит ждать добра от любви. К счастью, магия старой химеры оказалась все-таки не вечной. Ходили слухи, что этого издевательства хватит всего на сто пятьдесят лет. Дом, который люди называют Домом Мальцевой, построили как раз тогда – и вот сегодня, видимо, срок проклятия истек.

Я вздыхаю. Конечно, желание несчастной нимфы поделиться своей бедой и рассказать, каково ей было светить голой грудью над Невским проспектом сто пятьдесят лет подряд, я понимаю. Как и всеобщее желание поздравить ее с освобождением. Но я ведь прекрасно знаю, во что превратится эта чудесная идея! Пьянка, секс, песни, танцы, спать будет невозможно.

Брианна читает эти мысли на моем лице и закатывает глаза.

– Ты скучная, Лира. Такая красивая и такая скучная, уму непостижимо! Выспишься в другой раз. Можно подумать, ты способна устать, как люди, если хоть разок попляшешь и повеселишься.

Мой угрюмый взгляд отвечает ей лучше всяких слов.

Я иду в свою комнату и, упав на кровать, тону в мягком матрасе. Надо сходить в душ. А еще лучше понежиться в ванне с пеной. Потом надеть маску для сна, заткнуть уши и не обращать внимания на все, что будет твориться в Коммуналке этой ночью.

Увы, плану не суждено сбыться. Раздается деликатный стук в дверь – хоть кто-то в этом доме вежливо стучит, а не врывается, словно вихрь! – и заглядывает моя лучшая подруга Аврора.

– Лира, это сенсация! – сообщает она.

Древние боги! О нет! Только не это! Опять она что-то предсказала, кто-то ей не поверил, а мне ее утешать. Похоже, ей пора пережить свою старую психологическую травму, связанную с Аполлоном, и наконец-то смириться.

Лучезарный бог Аполлон переменчив, а уж в древности, говорят, настроение у него вообще менялось, как типичная питерская погода. Кому-то он раздавал подарки за ночь любви – Брианне с ее магией весьма повезло, – а если кто-то его выводил из себя, мог и проклясть. Вот Авроре и досталось. Она хоть и амур, но обожала предсказывать людям судьбу. В те времена было модно гадать по руке, небесным светилам, полетам и пению птиц, и Аврора использовала свое невинное хобби в работе, сводя с его помощью парочки и верша судьбы.

До проклятия Аврора делала это весьма искусно, и молва о ее таланте дошла до того, кто, собственно, и наделил ее даром после очередной интрижки. Вообще для бога древности абсолютно нормально заигрывать и со смертными, и с духами, и с себе подобными демиургами. Вновь явившись к бывшей фаворитке и сверкнув белоснежными, как морской жемчуг, зубами, Аполлон решил узнать, что его ожидает в очередных отношениях. Как будто и сам не знал, что срок этого «великого и вечного чувства» для него – две недели максимум. Тут и к Авроре ходить не нужно, о чем она и заявила богу. Аполлон, в глубине души сам понимающий абсурдность своего вопроса, все равно, как и положено древнему божеству, вспылил. Но магия, несмотря на все капризы ее обладателя, подчиняется определенным правилам, а потому подаренный талант невозможно забрать. Хотя кто сказал, что его нельзя, например, немного исказить? Он изменил дар Авроры, сделав так, что все, кто получит ее абсолютно верные пророчества, даже зная о проклятии, не будут им доверять и воспринимать всерьез. А энергетически более слабые почитатели прорицаний и вовсе начнут прыгать в омут посланий Авроры с головой, а в случае амуров – с крыльями.

Сумасбродный бог Аполлон – это вам не какая-то хилая химера. Когда он говорит «навечно», это навечно. И вот теперь Аврора стоит в дверях моей комнаты, прекрасная, как утренняя заря, в честь которой Афродита выбрала ей имя, и подрагивает от нетерпения, желая что-то мне рассказать.

– Заходи, – вздыхаю я, решив, что ванна может и подождать. – Кто опять обидел мою красавицу?

– Никто. – Аврора заходит и энергично запрыгивает на кровать. Ее полуголая грудь подскакивает от движения. – Лира, у меня новое предсказание. И оно для тебя!

Только этого не хватало. Я прячу свое лицо за подушкой, но даже сквозь нее доносится голос Авроры:

– Правда, есть вероятность, что даже ты не поверишь. Но ты моя подруга, поэтому ты должна, нет, просто обязана мне поверить. Итак, внемли голосу величайшей из гадалок!

Глава 2. Предсказание со вкусом амаретто

Предсказания Авроры еще никогда не относились ко мне. Но вот, увы, момент настал.

– Сегодня с тобой произойдет нечто невероятное. Видение, которое ко мне пришло, было именно о тебе, я уверена. – Она картинно прижимает длинные тонкие пальцы к вискам и закрывает глаза. – Передо мной мелькнули твои рыжие волосы и маска из золотого кружева. Потом вспышка, и у меня возникло ощущение невероятного события. Темное, стремительное, с нотками амаретто, нотками безлунной ночи.

– Про нотки амаретто лучше с Инессой поговори, это она у нас знатная гурманка, – ворчу я. – Темное событие? Нет, спасибо. Слушай, я хотела принять ванну, так что…

– Погоди, ты мне не веришь? Так и знала! Ладно, слушай дальше. Буквально через полчаса после видения наши рассказывают мне новости об освобожденной нимфе и о вечеринке. А еще говорят, что это будет вечеринка-маскарад! Нимфа сама настояла. Она, бедная, так бледна после своих злоключений.

– Это все очень интересно, но знаешь, меня так манит ванна с пузырьками, и я…

– Ну сообрази: маска! Раз сегодня будет маскарад, значит, в моем видении ты была на нем. Лира, ты должна присутствовать! Уж поверь, судьба и так не даст тебе пройти мимо. Не гневи ее. Она все равно найдет способ затащить тебя туда, куда ей надо, но всегда лучше идти судьбе навстречу с гордо поднятой головой и на своих условиях. Я все об этом знаю.

Ох уж эта Аврора и ее фатализм!

– Хорошо, подумаю, – соглашаюсь я, чтобы поскорее ее сплавить.

Если честно, от ее предсказания становится не по себе. Что за день сегодня! Утешает одно: никакой маски из золотого кружева у меня нет и в помине. Аврора настаивает, я что-то бормочу. Ее обижает, что даже подруга ей не верит.

– Из всех существ земли от тебя я такого не ожидала! – напоследок возмущается она, а после наконец-то спрыгивает с кровати и уходит так же стремительно, как пришла.

Я долго валяюсь в ванне с пеной, но даже любимый аромат вишни не помогает отвлечься. Чем ближе вечер, тем сильнее становится шум за дверью: по коридору кто-то пробегает, хлопают крылья, стучат каблуки, лапы и босые ноги. Потом начинается музыка.

Все это раздражает. Невероятных событий любого вида я стараюсь избегать, поскольку мне нравится спокойная жизнь. Да и что это может быть? Меня настигнет кто-то из людей-объектов, которых я однажды соединила неверно (если честно, пару раз ошибки мне исправить не удалось)? Явится сама Афродита и сделает выговор?

Перемещение из ванны в кровать успокоиться не помогает. Я лежу голая под одеялом и думаю, что зря обидела Аврору. Кажется, она правда расстроилась. Может, все-таки сходить на этот их маскарад? Альтернатива в любом случае не радует: весь вечер слушать топот и чьи-то крики, а потом лет десять – молчание обиженной Авроры.

Я выбираюсь из-под теплого одеяла и иду в свой банный уголок, огороженный шторой из деревянных бус. Смотрю в большое зеркало в попытке увидеть хоть какие-то предвестники странных событий, но глаза не меняют цвет, на теле не появляются родинки в форме кометы. Обычная картина: бледная кожа, зеленые глаза, длинные красно-рыжие волосы («словно свежая кровь», как однажды сказал мне земной поэт, но я так и не поняла, комплимент это или наоборот), маленькая грудь, длинные руки. В себе мне больше всего нравятся ступни: небольшие, аккуратные, с розовыми ногтями и круглыми пятками. При виде них мне на секунду вдруг искренне хочется пойти на вечеринку. Хотя бы для того, чтобы надеть открытые босоножки, которые лежат в коробке уже несколько лет. Конечно, свои ноги я ни для каких плотских утех использовать не собираюсь (а я слышала много историй о том, что такое вполне возможно!), так пусть они хотя бы доставят эстетическое удовольствие всем вокруг. Да и вдруг мое темное событие – сломанный каблук?

Чтобы не привлекать особого внимания, я надеваю длинное темно-лиловое платье. Оно на бретельках и по меркам тех нарядов, которые можно увидеть на наших вечеринках, вполне скромное. Зато обувь и вправду великолепна – не могу отказать себе в удовольствии, раз уж тащусь страдать ради Авроры. Они на шпильке, все из переплетения тонких ремешков. Подумав, я заплетаю волосы в свободную косу, чтобы их яркий цвет не бросался в глаза. Не желаю весь вечер слушать шуточки о том, что наша затворница решила повеселиться. Маски нет, но меня забавляет возможность доказать Авроре, что даже она может ошибиться. Ее предсказание не имеет шанса сбыться, пока на мне нет маски, так ведь?

И я выхожу из комнаты.

* * *

За ее пределами меня сразу накрывает волна запахов и звуков. Все помещения Коммуналки соединяет бесконечный коридор, из-за которого мы наше жилище так и прозвали. Коридор бесконечен в буквальном смысле, еще никому не удавалось пройти его до конца. Звуки веселья уже доносятся отовсюду, как перекличка птиц в лесу, и все же главное их средоточие в большом зале. Я шагаю туда осторожно, как лань по снежному лесу, – всего каких-то десять лет, и на шпильках идти уже непривычно.

Зал сияет кем-то наколдованными призрачными огнями, повсюду колышутся легкие занавески, образуя тюлевый лабиринт. Тут легко заплутать, поскольку все время приходится отодвигать с пути ткань, в воздухе висит сладкий дым, и наталкиваешься на существ, которые валяются на мягких диванах, целуются, танцуют с бокалами в руках.

Сатир Паныч, управляющий нашей Коммуналкой, любит игры с пространством. Когда-то он заставлял смертных плутать в лесах Греции под оглушительный стрекот цикад, насылал странные видения в лесу, о которых те слагали истории, но теперь чаще всего применяет свои способности для развлечения гостей.

Его мысль ясна: попав сюда, сразу теряешь ощущение реальности. Не представляешь, куда идешь и есть ли выход. Воздух вибрирует от страстной музыки, источник которой определить невозможно. Иногда существа приводят на вечеринки смертных, чтобы развлечься с ними, и те, говорят, сходят потом с ума.

Я пробираюсь сквозь все это, точно зная, что, если смотреть только прямо, никуда не сворачивать, не оглядываться – а у смертных с выполнением столь простой инструкции вечно проблемы, – рано или поздно попадешь в центр вечеринки. Здесь чуть поспокойнее: расставлены лежанки, диваны и кресла, столики с выпивкой, обычной и магической, даже пианино стоит, хотя в последнее время они вышли из моды. Тут я впервые обращаю внимание на то, что все гости и правда в масках. У кого-то они простые, закрывают только верхнюю половину лица, у кого-то лицо целиком, а у кого-то даже голову. Например, сейчас мимо меня проходит косматая башка чудовища, ниже которой деловой костюм.

Впрочем, вид существ чаще всего понятен и в маске, поскольку мы отличаемся строением тела, движениями и запахом. Нимфы миниатюрные, небольшого роста. Вон в уголке одна уже сидит на коленях у пана и рукой перебирает его шерсть. Однако меня таким не удивишь. Удивляет лишь то, что кому-то не лень таким заниматься. Парочка при этом ухитряется еще и страстно, мокро целоваться. У других существ запрета на поцелуи нет – только у нас, амуров, высших среди любовных созданий.

Я ищу взглядом Аврору и нахожу там, где и думала: в уголке между двух высоких, уходящих во тьму стен, расписанных древними знаками. Она с давних пор предсказывает под этими стенами, чей вид не менялся, наверное, уже несколько тысячелетий. Каждый раз, когда у нее возникает желание погадать, они появляются вокруг Авроры, словно руины древнего оракула. Как обломок проклятия, которое преследует ее век за веком. Каждый из вопрошающих у Авроры знает, что она окажется права, но упорно отрицает происходящую после пророчества цепочку событий. Мне на мгновение становится жаль ее, и я подхожу ближе, желая показать, что пришла, что я верю ей, что мы друзья.

Аврора сидит в своем уголке за маленьким столиком и предсказывает огромному атланту, за широкой спиной которого я не сразу ее замечаю. В способе предсказаний она шагает в ногу со временем. Прямо как Лео, который следуя моде, меняет стрижки как перчатки. За время нашего знакомства Аврора на чем только не гадала, и в последние пару лет остановилась на картах Таро. Она этим и зарабатывает, и развлекается на сборищах вроде сегодняшнего, искренне стараясь помочь любым существам, которые обращаются к ней с вопросами. Но самые важные, истинные, судьбоносные видения приходят к Авроре сами, как к сивиллам, для этого не надо никаких предметов. Мне становится холодно при мысли, что одно из таких предсказаний было обо мне. Бр-р-р, это точно какая-то ошибка. А может, Аврора просто пошутила надо мной?

Я приветственно машу рукой. Она расплывается в улыбке и возвращается к раскладу на картах, которые матово поблескивают под призрачными огнями. Что бы она там ни разглядела, атлант ей не поверит, но Аврора та еще оптимистка, в отличие от меня.

Я отхожу к ближайшему столику и беру бокал шампанского, а после начинаю покачиваться под музыку, биение которой отзывается во всем теле. Вокруг танцуют и смеются, целуются. На моих глазах один из сатиров проводит длинным языком по щеке девушки, вид которой я не различаю за дымом и грохотом. Смотрит он при этом мне в глаза, и я, залпом опрокинув в себя второй бокал шампанского, скрываюсь.

Но скрыться некуда, повсюду флюиды влечения. От них ведет голову, и я с непривычки чувствую себя не в своей тарелке. Мы, амуры, очень чутки к подобному. Как Аврора это выдерживает? Зачем я сюда пришла? Без маски я ощущаю себя голой. Ведь все остальные в них, и я жалею, что как следует не позаботилась о наряде.

Иногда дым и хаос прорезает бой часов. Все знают: когда они пробьют пять раз, пора будет расходиться. Жду не дождусь.

Внезапно меня за руку хватает Инесса – роскошный суккуб, при виде которой земные мужчины теряют дар речи. Один, собственно, здесь и уже потерял и дар речи, и часть разума. Я присматриваюсь и принюхиваюсь. Да, мужчина, которого она цепко держит второй рукой, определенно смертный.

– Лира, глазам не верю! Тебя слишком легко узнать. Ты плохо подготовилась к долгожданному выходу в свет! – восклицает Инесса. – Чудесно выглядишь, милая.

– Ты опять привела человека?

– Да, дорогая. – Она хищно приближает губы к моему уху. – Настоящее тирамису: такой кофейный, нежный, с горьковатыми нотками.

Лео как-то рассказывал, что в Риме Инесса сравнивала своих сладких, недолго живущих юношей с цидониумом и дульче доместика. Каждому времени свои десерты, и Инесса всегда готова пробовать новые.

– Не хочешь присоединиться? – спрашивает она, кажется, только чтобы полюбоваться на мое перекошенное лицо.

Потом смеется и исчезает из виду, увлекая за собой одуревшего юношу. Я со стоном падаю на ближайший диванчик. Не знаю, как забрела в этот закоулок среди тюлевых штор – пространство вечеринки бесконечно и хаотично, как всегда.

Что-то мешает мне сидеть. Я шарю под собой на диване и вытаскиваю мятый поясок, оставленный кем-то, сидевшим или лежавшим тут незадолго до меня. Сидеть по-прежнему некомфортно, я шарю снова, и… вытаскиваю из-под себя маску. Она причудливо соткана из плотного золотого шнура, который издали легко принять за кружево. Меня пробирает дрожь.

* * *

Наверное, у нас, амуров, чувство предопределенности в крови. Мы несем людям судьбу, соединяем узами с теми, кто им предназначен. Но когда дыхание рока касается тебя самой, такие мысли не очень-то утешают. Мое первое желание – сунуть маску под диван и забыть о ней. Но потом я надеваю ее покорно, как смертные принимают свою судьбу, а Аврора приняла проклятие Аполлона. Маска садится как влитая, закрывая верхнюю половину моего лица.

Я встаю и иду гулять по дымным закоулкам, освещенным потусторонними огнями. Время от времени свет вспыхивает ярче, выхватывая из полутьмы парочки. И отчего живых существ постоянно тянет соединяться друг с другом? Босоножек на каблуках я уже не замечаю, просто бреду, не разбирая дороги.

Наконец становится почти тихо. Я в каком-то дальнем углу созданного Сатиром Панычем лабиринта. Здесь прохладно, воздух влажный и пахнет морем. Как будто если бы волшебный дым рассеялся, я увидела бы побережье. Я прислоняюсь спиной к стене и смотрю на единственный предмет, который тут есть: хрустальную люстру, подвески которой слабо позвякивают от свежего ветра с ароматом моря. Куда на этот раз Сатир Паныч растянул свой лабиринт? Неужели до самого залива?

Люстра тускло светит, хотя потолка, на котором она могла бы висеть, из-за сладкого магического дыма не видно, так же как и стен.

– Не обращайте на меня внимания, – раздается негромкий мужской голос. – Просто вышел подышать.

Я устало смотрю на какого-то высокого брюнета в черной полумаске. Его силуэт проявляется из дыма, но ко мне не приближается. Незнакомец останавливается шагах в пяти, спиной ко мне. В такой позе встают полюбоваться видом из окна, только вот никаких окон тут нет. Что он видит сквозь дым? Я прищуриваюсь, но не вижу там, куда направлен его взгляд, ровным счетом ничего. Уходить из-за того, что мое уединение нарушили, не хочется. Я слишком устала, а тут хотя бы тихо. Этому типу на меня, к счастью, наплевать.

За свою жизнь – по человеческим меркам довольно долгую – я не так уж часто испытываю нечто хотя бы похожее на сдержанное удовольствие от пребывания в чьей-то компании. С Авророй – да, но с другими редко. Я, как сказали бы люди, интроверт. Но сейчас это… забавное чувство, похожее на облегчение. У нас все любят вечеринки, надо же как-то развлекаться в нашу многовековую жизнь. Встретить кого-то, кто тоже забрался в дальний угол, чтобы его оставили в покое, – это… ново. Незнакомец разделяет мое одиночество, не нарушая его.

– Люблю воду, – сообщает незнакомец, будто и правда способен что-то разглядеть, хотя по всем правилам человеческой архитектуры за дымом должна быть стена. Впрочем, измерение Коммуналки поддается не физическим, а магическим законам. – Людям пришла отличная идея построить город, который будет пропитан ею насквозь.

– Они от этого не всегда в восторге, – замечаю я, хотя мне и самой нравится вода. – Как и от долгих зимних ночей.

– Таков налог этого города на красоту.

Он разворачивается ко мне, и я понимаю, что это один из наших, из амуров, вот только незнакомый. Высокий брюнет в черной полумаске, сквозь которую он холодно, недружелюбно взирает на меня. Острые скулы, четкая линия челюсти, которую подчеркивает скупой свет. Мгновением позже я обнаруживаю в его волосах седую прядь. Интересно, она настоящая или тоже элемент маскарада? Я пытаюсь сличить все эти детали с амурами, которых знаю, но увы.

– Вряд ли мы знакомы, – говорит он. – Я недавно в городе.

Я собираюсь представиться, но он качает головой. Мы удивительно легко понимаем намерения друг друга. По всей видимости, он тоже интроверт.

– Давайте без имен? В этом суть маскарада, да и вряд ли мы встретимся еще.

Когда живешь долго, мысль «мы больше не встретимся» успокаивает, поскольку обычно приходится жить бок о бок со всеми знакомыми сотни лет подряд. Похоже, незнакомец завтра вернется в свой Будапешт, Прагу или Мадрид. Амуры редко отлучаются из дома, потому что работа может возникнуть в любой момент. А Петербург последние триста лет является их негласной столицей. Говорят, сама Афродита зачастую живет именно здесь, но где-то там, в странах, где я не бывала, есть и другие сообщества.

– О чем обычно беседуют на сборищах вроде этого? – интересуется гость. В нем и правда есть что-то экзотическое. – О поэзии? Погоде? О смерти?

Меня почему-то это смешит. Искренне, как давно уже ничего не смешило.

– Нет, о смерти – это вам не сюда.

Всех, кто здесь присутствует, убить достаточно сложно. У каждого вида собственные способы, все как один сложные и маловероятные. Разве что у нас простой поцелуй, но, зная такую особенность, каждый амур имеет в своем арсенале миллион способов его избежать.

– Мне сказали, что вечеринка в честь нимфы, которая провела полторы сотни лет в каменном обличии. Звучит вполне смертоносно. Каково это: все понимать и чувствовать, но быть неспособным изменить свое положение?

Да уж, своеобразное, конечно, у него чувство юмора, если это вообще можно назвать юмором. Обычно у амуров характер полегче. Лео, Брианна, Аврора и прочие живут себе в свое удовольствие, это я слыву разочаровавшимся в любви аскетом. Приятно знать, что есть второй такой, даже если он где-то в Будапеште.

– Вы уже поздравили виновницу торжества? – спрашивает он.

За все это время незнакомец не сделал ко мне ни шагу, разговаривает вполоборота. Не очень-то вежливо, но по сравнению с бойким вниманием моих собратьев, которые родились задолго до понятия «личные границы», это кажется освежающим.

Ох, а я ведь и правда забыла поискать бедную кариатиду…

– А вы? – в свою очередь интересуюсь, чтобы об этом не думать.

– Из нас обоих плохие гости.

Незнакомец сразу сообразил, что я тоже не потрудилась ее найти. Видимо, интроверты понимают друг друга с полуслова.

– Идемте поищем ее, – предлагает он. – Если честно, я понятия не имею, как она выглядит. Слышал только, что ее голые груди отлично смотрелись над Невским проспектом, но по этому признаку мы долго будем ее искать.

Уверена, Лео и большинство наших на его месте сказали бы: «Ее груди отлично смотрелись. Это, случайно, не ты?». Я почти слышу эту реплику, все ее интонации. Становится приятно, что незнакомец хоть и амур, но сторонится дешевых подкатов. Я вовсе не злюсь на остальных, амуры, считай, сотканы из любви, она выплескивается из них сама – кстати, Лео обсмеял бы даже это слово и рассказал бы, что еще он бы с удовольствием выплеснул, – но здорово, что среди нас есть еще одна черная овца.

Я делаю незнакомцу знак следовать за мной и ухожу в дым, туда, где звуки кажутся громче. Все дальше от морской прохлады, туда, где дым пахнет слаще, где его подсвечивают вспышки магических огоньков. Гость, не приближаясь, шагает за мной. Мы бродим по закоулкам в поисках нимфы. Спрашивать бесполезно, поскольку повсюду уже сплетенные парочки, им не до поздравлений. Сколько времени я провела на вечеринке? Силюсь вспомнить, когда в последний раз били часы, и не могу. Музыка больше не бьет по ушам, она стала протяжной, как для медленных танцев.

В конечном итоге мы оказываемся в центральном пространстве, где стоят столы с выпивкой, пианино и расположен угол двух полуразрушенных стен, в котором прорицает Аврора. Сейчас ее нет. Похоже, тоже где-то веселится.

– Пока мы шли, я встретил немало нимф, – заявляет незнакомец, прямым ходом направляясь к столу с выпивкой. – Будем считать, что мы повидались с нужной.

– А где хоть одна шутка про «они тоже были голые»? – не выдерживаю я.

Незнакомец бросает на меня взгляд через маску – неприветливый, совсем не флиртующий. Читать его эмоции все равно что пытаться разглядеть что-нибудь на улице в темную безлунную ночь. Он берет из ведерка бутылку игристого. С нее капает вода, поскольку лед давно растаял. Однако шутки про «люблю, когда все мокрое» я тоже не слышу. Лишь только музыку, которая заполняет пространство, пульсирует в душном воздухе.

Он наливает вино в два бокала и протягивает один мне. Тост за приятное знакомство отсутствует. Незнакомец даже не касается своим бокалом моего, просто пьет, изучая окружающую обстановку. Мы не одни, на лежанках и диванах валяются другие гости. Утехам предаются не все: кто-то болтает, кто-то уснул.

– Там, где вы живете, вечеринки примерно такие же? – спрашиваю я, сама не веря, что выступаю в роли того, кто первым нарушает молчание.

– Абсолютно точно такие же, – серьезно отвечает незнакомец.

Я невольно обращаю внимание, что светлая прядь, падающая ему на лицо поверх маски, действительно седая. Амуры физически совершенны, а если поранятся и повредят свою оболочку, исправить такой мелкий недостаток ничего бы не стоило с помощью магического эликсира. Факт, что он этого не сделал, вызывает у меня внезапное уважение.

– У вас никогда не возникало мысли, что система несправедлива? – произносит он, рассеянно прикладываясь к бокалу. – Способность умереть делает жизнь острее. Какая жестокая шутка: создать существ, миссия которых обслуживать любовные потребности людей, и сделать их бессмертными.

– Все вопросы к Афродите, – отшучиваюсь я.

Как странно обсуждать такую запретную тему.

– Взгляните на них, совсем не возражают. – В его голосе мрачная ирония. – Когда дело касается любви, амуры такие же наивные, как люди. Меняют свободу на возможность пощупать кого-нибудь за ляжки.

Он смотрит на парочку амуров, которых я хорошо знаю, но близко мы не общаемся. Те сидят, обнявшись, и о чем-то щебечут. У них, как сказали бы люди, постоянные отношения. Очевидно, гостя нашей вечеринки тошнит от таких вещей. Это меня неожиданно забавляет. Мои взгляды непопулярны, и до встречи с ним я даже не представляла, как здорово, когда их кто-то вдруг разделяет.

А потом он снова удивляет меня.

– Давайте потанцуем?

– Думала, вас такое не интересует.

– Музыка – высшее выражение красоты и порядка, – пожимает он плечами. – Не вижу в ней ничего плохого.

– Не видите ничего плохого? – повторяю я и подхожу ближе. Сам он не сокращает расстояние между нами ни на шаг. – Музыка вам премного благодарна.

Я ставлю пустой бокал на стол. Беру второй из его рук и тоже ставлю. Мной овладевает то же настроение, которое заставило меня сегодня надеть босоножки из переплетенных ремешков. Перспектива немного развлечься, почувствовать некоторую легкость иногда манит даже меня. Ничто амурское мне все-таки не чуждо. Да и просто интересно полюбоваться на ворчуна танцующим. С трудом представляю себе это зрелище.

А он хорош. Как только кладет ладонь мне на талию, а второй берет мою руку, я понимаю, насколько незнакомец старше меня. Возможно, он танцевал еще в те времена, когда Эвтерпа и Терпсихора, покровительницы музыки и танцев, бродили по земле среди смертных. Он чувствует музыку, вести у него получается ненавязчиво и спокойно. Он не притискивает меня к себе, норовя погладить по бедрам и бокам. Наши делают так постоянно, причем не с целью обидеть, просто флирт считается среди амуров комплиментом. Да не пройдет ни дня впустую без любви!

Незнакомец танцует, просто чтобы танцевать. Это непривычно. Его глаза в прорезях черной маски поблескивают, отражая свет огней. Я не могу разобраться, нравится ли ему наше занятие, но мне точно нравится, и тело легко ловит его ритм. Он не охотится за мной, не заигрывает. Все эти скучные телодвижения обычно происходят в горячке, а он спокоен, и мне передается его спокойствие.

Когда я собиралась на вечеринку, даже не предполагала, что проведу время с удовольствием, но завершение кажется действительно приятным. Незнакомец выглядит хмурым и сосредоточенным – ему, наверное, уже пора. Сейчас мы попрощаемся, и на следующую вечеринку, возможно, я тоже заскочу. Вдруг он снова приедет в наш холодный город.

Но пока танец продолжается, я позволяю себе раствориться в ощущениях и забыть обо всем. От незнакомца пахнет чем-то прохладным, морским, с нотками табака. Или мы оба уже пропитались рассеянным вокруг дымом. Я скольжу взглядом по его лицу, по жестко сжатым губам. Стоит мысленно отметить их близость, как я чувствую прикосновение. Мозг не понимает, где я соприкасаюсь с тем, кто держит меня в руках, мне просто очень приятно и очень страшно. И пусть почти больно, но великолепно, ощущение, как будто мое сердце сжали в руке и… не пытаются раздавить, нет. Гладят. Вот что делают его губы – гладят мои, коротко прихватывают, лижут, раздвигая их языком. Колени подгибаются, я испытываю что-то такое, отчего в древности, задолго до моего рождения, гибли царства и народы. Его руки ненавязчиво давят мне на спину, запах моря и дыма от кожи становится теплее. Я ничего не слышу: ни стонов, ни тяжелого дыхания, ни влажных звуков, обычно сопровождавших увиденные мной поцелуи. Другие гости и музыка тоже словно бы исчезли. Где-то вдалеке я смутно различаю бой часов, и снова все накрывает абсолютная, кристальная тишина. Мир схлопывается до точки поцелуя.

Поце… стоп. Секундочку. Поцелуя? Осознание накатывает на меня, как волна. Мы с незнакомцем целуемся. Он тоже амур. Он знает, что от этого такие, как мы, умирают. Мои губы, которые только что двигались, ловя прикосновения, замирают. Я медленно отстраняюсь и натыкаюсь на взгляд сквозь прорези маски. Насмешливый, холодный взгляд. Тот, кто стоит напротив меня, не испуган, и я осознаю сразу несколько фактов.

Во-первых, я с кем-то поцеловалась. В губы. С чувством. Что на меня нашло? Ладно, это потом, ведь главное, что амуры от такого умирают. Сама не видела, но если легенда правдива…

Во-вторых, тот, с кем я целовалась, смотрит так, словно обдурил меня. Так, будто мы играли в покер, и он в последний момент забрал банк.

Озарение настигает меня, как вспышка.

– Ты… Темный Амур? – обреченно шепчу я.

Страха пока нет. Наверное, он придет позже, сейчас я даже мыслей своих не слышу, только стук крови в ушах и все звуки, что разом обрушиваются на меня снова: смех, разговоры вокруг, пульсация музыки. Незнакомец не считает нужным мне отвечать, давать какие-то пояснения. Просто выпускает меня из объятий, резко и без единой эмоции разворачивается и стремительно покидает зал.

Я яростно бросаюсь следом за ним, и тут меня подводят босоножки. Колени дрожат, я неловко делаю шаг, цепляюсь ногой за ногу и с размаху падаю на пол. Вскидываю голову, но… догонять уже некого. Незнакомца и след простыл. С трудом поднявшись, я отчаянно озираюсь, и мне кажется, будто тяжесть проступка прибивает меня к паркетному полу.

Меня соблазнил Темный Амур.

Я не знаю, как его зовут и кто он.

Мы с ним целовались.

Через тринадцать дней я умру.

Глава 3. Последствия

Если долго живешь, умение испытывать шок притупляется. Ничто уже не удивляет, ко всему привыкаешь. Но эмоции, которые я ощущаю сейчас… Вспомнилось, каким оглушительным воспринимался мир, когда меня только создали.

Звуки вечеринки постепенно затихают вдалеке. Приближается утро. Я лежу в своей комнате, неподвижная, как мраморное изваяние на средневековых гробницах. Как я могла так влипнуть? Что теперь делать? Каким заклятием незнакомец вынудил меня поцеловаться? Существа не способны накладывать любовные чары друг на друга, только на людей, но… не верю, что совершила подобную глупость по собственной воле!

Больше всего я поражена тем, что во время злосчастного поцелуя у меня создалось впечатление, будто я ничего не слышу: ни музыки, ни голосов. Либо поцелуи в целом производят такой эффект, в чем я сомневаюсь, либо незнакомец сумел ненадолго остановить время. Причем не для людей, а для существ. Нам, амурам, доступна слабая магия, но для такого нужно иметь огромную силу. Кто же он такой? Сейчас, когда горячка паники немного улеглась, мне начинает казаться, что я где-то видела его глаза раньше, но где – не могу вспомнить.

Сразу после катастрофы я бегала по лабиринтам вечеринки, для скорости сняв босоножки на шпильках и таская их за собой в руке. Спрашивала всех, кто попадался, не видели ли они брюнета с седой прядью. Никакого результата: одни качали головами, другие меня игнорировали. Устав от беготни, я приползла в свою комнату, с отвращением сбросила одежду и попробовала заснуть в надежде, что случившееся – всего лишь кошмар, который мне приснился.

Только вот сон не идет. Я лежу, уставясь в потолок, и точно знаю, что все это реально. На губах будто сохранился отпечаток поцелуя, он пылает, словно клеймо.

И вдруг меня пронизывает острое чувство надежды. Ладно, поцелуй произошел на самом деле, но кто сказал, что меня ждут последствия? Я не умру. Наверняка это просто страшилки. Да, я слышала их много раз, но ведь никто из амуров не умирал на моих глазах.

Я небрежно спихиваю с себя одеяло и выбираюсь из любимой постели.

Лиловое платье валяется на полу, а рядом с ним любимые босоножки на каблуках. Они как будто смотрят на меня с укором. Бросив на них печальный из-за воспоминаний о прошедшей ночи взгляд, я собираю вещи с пола и засовываю в мусорное ведро.

* * *

Аврора спит. Устав от прорицаний, танцев и кто знает чего еще, сладко посапывает в своей белоснежной постели. К слову, у нее даже это получается мило. Я расталкиваю Аврору, и она недовольно стонет.

– То, что от поцелуя мы умираем, – это ведь слухи, да? – спрашиваю я, нависая над ней, и чувствую, как колени тонут в мягком матрасе. – Я не для себя, для знакомого.

Не могу признаться в собственной дурости даже лучшей подруге.

– Что за вопрос, конечно, умираем, – стонет Аврора и садится. – Для какого знакомого? Если у тебя знакомый с такими проблемами, считай, он уже труп. Точнее, пыль. Я дважды такое видела, приятного мало.

Я холодею. Аврора старше меня, у нее больше опыта, ей можно верить. Раньше мы такое никогда не обсуждали. Бессмертные и беспечные амуры, как правило, стараются избегать темы смерти. Хотя мы вроде как подруги и многим делились друг с другом.

– Почему ты никогда не рассказывала мне об этом? Тоже мне, лучшая подруга!

Аврора, глядя куда-то сквозь меня, слегка понижает голос:

– Одна из смертей произошла после моего пророчества, которому, спасибо Аполлону, – Аврора закатывает глаза, – снова не поверили.

Несколько мгновений спустя, окончательно проснувшись, она уже куда серьезнее продолжает:

– А теперь выкладывай! Хочешь сказать, кто-то из наших так влип?

– Нет, ты чего, – мямлю я. К счастью, у меня репутация холодной зануды. Аврора и не подумает, будто я интересуюсь для себя. – Лео решил написать роман, – вру я первое, что приходит в голову. – Сама знаешь, богатенькие амуры вечно ищут, чем себя развлечь.

Аврора смеется, и тревожная складка между ее бровей разглаживается.

– Кстати, Лео-писателя я легко могу себе представить. Вы с ним еще общаетесь? До секса не доходило?

Заметив на моем лице возмущение, она заливается смехом. Отсмеявшись, Аврора снова хмурится.

– Странно, что он об этом спрашивает, конечно. Лира, ты совсем не умеешь врать. У него же любимую Темный Амур поцеловал. Вечно на эту легенду сваливают, когда несчастья происходят! Но вот его Астра, по-моему, была первой, о ком начали такое говорить. В каком же веке это было… в шестнадцатом, что ли? Ну задолго до тебя, это точно.

– Темный Амур? – Я изо всех сил стараюсь, чтобы голос не дрожал. – Это же выдумка, да?

– Естественно! Амур, который сотни лет целует своих соплеменниц, убивая их? Полный бред. Его бы давно разоблачили. Думаешь, подружка не сообщила бы Лео, что с ней случилось? Но она просто недели две страдала и плакала, а потом… я это видела. – Аврора мрачнеет и повыше натягивает одеяло, будто замерзла. – Это произошло на городской площади, в полночь. Люди в том веке сходили с ума по башенным часам, устанавливали их по всей Европе. Нашим любимым городом тогда был Париж. Я помню, как рассыпалась Астра. Мы пытались ее спасти, выяснить, как ей помочь, но она просто повторяла, что умрет и что очень любит Лео. А потом просто обратилась в пепел.

Мое сердце будто пропускает удар. Полночь… Во время поцелуя я тоже смутно слышала бой часов.

– Бедняга Лео! – вздыхает Аврора. – Зачем он решил ворошить прошлое?

Моя ложь довольно быстро зашла так далеко, что отступать поздно.

– Наверное, решил узнать, циркулируют ли еще эти слухи. – Мой голос становится тише с каждым словом. – И про то, что от поцелуя до смерти остается ровно тринадцать суток, все правда, верно?

Выражение лица Авроры внезапно меняется. Похоже, она догадалась, что я недоговариваю.

– Лира, – мягко произносит она, – с тобой ведь все в порядке?

«Конечно!» – собираюсь ответить я, но у Авроры встревоженный вид, и ко мне внезапно приходит осознание, что у меня есть настоящий друг, который любит меня. Никогда еще не осознавала этого так ясно. И подобная мысль утешает меня.

Я расскажу ей все. Затем и нужны друзья. Пусть Аврора кричит, что я дура, наплевать. Зато не буду наедине со своим ужасом. Я открываю рот сообщить о существовании Темного Амура и случившемся на вечеринке поцелуе, но с губ не срывается ни звука. Я пробую снова, но горло будто сжимается изнутри.

Магия незнакомца с седой прядью куда сильнее, чем я предполагала. Он не только принудил меня целоваться с собой, но еще и как-то заставил об этом молчать. Я снова и снова пробую заговорить. Меняю формулировки. Ничего не получается. Аврора сжимает мое запястье, и я обреченно шепчу:

– Все в порядке. Я просто устала. Язык заплетается.

С произнесением этих слов проблем не возникает.

– Передай Лео, что, если он наконец-то решил поговорить об Астре, лучше бы ему найти себе человеческого психолога, – веско замечает Аврора. – А теперь скажи-ка, что там с моим предсказанием? Ну правда же, исполнилось? Было на вечеринке что-нибудь этакое?

– Ничего особенного, – вымученно улыбаюсь я. – Так, мелочь. Потом расскажу.

Я сползаю с ее кровати. Босые ноги так замерзли, что кажутся ледяными. Похоже, я действительно умру через тринадцать суток, если не решу проблему. Но я ее решу, чего бы это ни стоило. Не бывает безвыходных ситуаций. И для начала мне нужно выяснить, откуда мог приехать к нам могущественный тип в маске, который заставил меня поцеловать его и заставил молчать об этом.

* * *

Пьяный Сатир Паныч – печальное зрелище. С вечеринок он уходит последним, поэтому я рассчитываю застать его там, хотя уже наступает утро. Почти все уже разошлись, мне не хочется возвращаться туда, где я пережила такой кошмар, но чего не сделаешь ради спасения жизни!

Его волшебные иллюзии уже развеялись. То, что несколько часов назад было лабиринтом из занавесок и дыма, теперь выглядит как обычный просторный главный зал Коммуналки, с трещинами на потолке, старыми обоями и хаотично расставленными диванами. Повсюду пустые бутылки и полуголые спящие тела разнообразных существ, свидетельствующие о совсем недавнем окончании вечеринки. Через единственное окно в зал проникают первые утренние лучи. На улице июль, и дневное светило рано возвращается на небосвод.

Я прохожу мимо едва прикрытой пледом нимфы. Ее прекрасная бледная грудь под ласковым светом выглядит холодной, как алебастр. В голову внезапно приходит мысль: «А что, если это та самая нимфа, ради которой устроили вечеринку? Если бы не она, ничего бы со мной не случилось».

Стараясь не раскисать, отворачиваюсь и шагаю дальше. Вскоре я замечаю Сатира Паныча, лежащего в его любимом кресле. Грязные волосы занавешивают лицо, руки в перстнях бессильно свешиваются с подлокотников, гитары нет, одежда на месте. Я трясу его за плечо, и он недовольно мычит.

– Проснитесь! – умоляюще шепчу я.

Он открывает мутные глаза и долго смотрит на меня. В пижаме, на фоне пустых бутылок и утренних лучей, я точно воспринимаюсь как малоприятное видение. Сатир Паныч со стоном отворачивается, безошибочно нашаривает на полу бутылку водки и припадает к ней, словно к живительному источнику. Когда бутылка пустеет, его взгляд становится более осмысленным.

– Лира! – Он фамильярно похлопывает меня по ноге. – Кого я… вижу!

Я встряхиваю его, прерывая пьяное бормотание.

– Вы же все знаете! Кто такой Темный Амур? Он существует, да?

Я открываю рот, чтобы выпалить правду о поцелуе, но заклятие работает по-прежнему: горло перехватывает изнутри, будто я подавилась сахарной пудрой. Получается, я никому не могу сообщить о случившемся со мной.

– Подозревал… то одного… то другого… но… вечно у всех… алиби.

Его глаза постепенно закрываются, а голова клонится на грудь.

– Брюнет с седой прядью, знаете его? – не отстаю я.

Сатир Паныч резко вскидывается и широко распахивает глаза.

– Валентин. Давно его… не видел. – Даже речь стала более связной. – Угрюмый сыч.

– Он может быть Темным Амуром?

– Нет, конечно. Ха! Любимчик… Афродиты. – Сатир Паныч туманно смотрит на меня. Шарит на полу рядом с собой, но выпить уже нечего. – Она бы ему не позволила… такое проворачивать. Но не люблю его. Темная… лошадка. Зануда и… скользкий тип. Не умеет… веселиться.

– В каком городе он живет?

– Ха. В нашем, где… ик!.. еще?

Во мне поднимается волна возмущения. А я-то решила, этот тип явился издалека! Валентин… Имя смутно знакомое, я о нем когда-то слышала. Кто-то из амуров, живущих не в Коммуналке. Пижоны, покоряющие большой мир. Ну что ж, хоть какая-то зацепка.

– Где его искать? – требовательно интересуюсь я.

Но голова Сатира Паныча уже висит совсем низко, а глаза закрыты. Я укладываю его удобнее и иду выполнять трудную задачу – будить всех подряд и выяснять, где живет амур по имени Валентин.

Все наши легли только перед рассветом и совсем не жаждут поболтать, но мне все равно. У меня слишком мало времени, чтобы прохлаждаться. К тому моменту, как солнце разгорелось во всю силу, заливая Коммуналку ослепительным светом, я уже расспросила всех, кого могла. Никто понятия не имеет, где искать этого типа.

К счастью, есть тот, кто знает все. Я выскакиваю на улицу как была, в пижамных шортах и футболке. На питерских улицах толпа. Пока в Коммуналке веселились, большинство смертных мирно спали в своих кроватях, а теперь они встали, чтобы заниматься земными делами. Хоть в чем-то мы с людьми похожи: теплая постель и меня привлекает куда больше веселья. Особенно после того, что случилось.

У станции метро «Сенная площадь» толпа едва не сносит меня с дороги, но я упрямо лавирую, пока не оказываюсь на набережной канала Грибоедова. Там уже можно двигаться быстрее. Вода ослепительно сияет в лучах утреннего солнца. Я перехожу на бег, стуча шлепанцами по асфальту.

* * *

В Воронихинском сквере, конечно, тоже полно людей. Не глядя на них, я подбегаю к фонтану со скульптурой Нептуна. Изо рта каменного повелителя морей днем и ночью льется вода. Я зачерпываю ее руками и жадно пью. Еще и еще. Курящая неподалеку парочка косится на меня с подозрением. Пить из фонтанов в Петербурге не лучшая идея, но этот особенный. Обычно мы пьем из него так, чтобы люди не заметили и не вздумали за нами повторить, однако сейчас я в таком отчаянии, что готова на все.

Нептун выбрал этот неприметный фонтан своим обиталищем в Петербурге, а потому вода здесь древняя, соленая, из морей, которые появились на заре времен. В нас, существах, она усиливает магию, хоть и ненадолго. Впрочем, сейчас я здесь не ради нее. Куда важнее тот факт, что когда древняя вода в тебе, ты можешь пообщаться с ее хозяином.

Я все пью и пью, тело уже ощущается невесомым, а пальцы ног покалывает. Сейчас я могла бы создать любовный напиток, ненадолго изменить личину, прибавить себе скорости или силы. Все это мне тоже пригодится, ведь я в таком отчаянном положении, что никакая помощь не будет лишней. Я пью куда больше, чем положено, человека такое количество волшебной воды убило бы на месте. Даже для меня побочные эффекты будут ужасными, но в данный момент это не имеет значения. Меня, всегда такую разумную и спокойную, подгоняет чувство потерянного времени.

Оно неожиданно острое. В моей долгой жизни время давно потеряло цену, а тут неожиданно обрело ее снова. Как смертным удается жить с ощущением, что его у них с каждой секундой остается все меньше, и не сходить с ума? Я неожиданно испытываю к ним что-то вроде уважения.

– Что тебе нужно, Лира? – интересуется статуя Нептуна.

Его губы не двигаются, а голос раздается прямо у меня в голове. Я выпила столько волшебной воды, что привлекла его внимание. Этого я и добивалась. Нептун – один из древних богов. Он знает все и всех. Я опускаю руки, и холодные капли падают на землю.

– Великий Нептун, я пришла к тебе за помощью. Я ищу амура по имени Валентин. Где он сейчас?

Главная проблема с древними состоит в том, что они любят говорить загадками.

– Имя Валентин наполнено силой, – сверля меня неподвижным взглядом, произносит Нептун.

Я едва глаза не закатываю: вот уж ценная информация. От выпитого у меня дрожат конечности, сила буквально бурлит внутри, так и тянет совершить какое-нибудь безумство.

– Он Темный Амур? – спрашиваю я без особой надежды, поскольку на такие прямые вопросы вряд ли получу ответ.

– Тьма и свет в глазах смотрящего.

Да уж, помог так помог. Я искоса поглядываю на людей в сквере. На меня с презрением и жалостью пялится курящая парочка. Похоже, они обсуждают, как надо было надраться, чтобы хлебать воду из фонтана, а потом еще и разговаривать с ним.

– Нептун, пожалуйста, – молю я, – скажи хотя бы, этот Валентин еще в Петербурге?

– Змея обвила шар земной. – От голоса Нептуна закладывает уши, словно о стенки моего черепа бьется океанская волна. – Афродита отправила Амура служить людям, чтобы в мире стало больше света.

Услышь я подобное от Сатира Паныча, ни секунды не сомневалась бы, что он бредит. Только вот Нептун не разбрасывается словами. Я пережидаю волну головокружения от его голоса, а когда она отступает, стараюсь собраться с мыслями. Нептун снова выглядит совершенно застывшим, и кажется невозможным, что бородатое каменное лицо только что со мной общалось. Я упираюсь руками в край фонтана. Солнце уже начинает припекать, а вода ловит блики утренних лучей.

Змея, шар, Афродита, Амур. Как ни странно, такой набор вызывает смутное узнавание. Будучи ровесницей Петербурга, я видела, как строились все его здания. И на другой стороне Невы, той, откуда начинался город, есть дом, в украшениях которого попадаются все четыре детали.

Я помню времена, когда на том месте находился пустырь. Помню, как лет сто назад возводили и украшали тот дом, а я все гадала, почему суровый и деловитый хозяин, явно далекий от романтики, повелел сделать у себя на фасаде барельеф в виде Амура и Афродиты, или, как ее чаще называли люди, Венеры. Помню, как в конечном итоге сделала вывод, что смертные – это полнейшая загадка.

Тот дом окружен оградой, и верхушку каждой ее белоснежной опоры венчает шар, обвитый змеей. Среди множества украшений дома – барельефов, масок, кованых решеток – чешуйчатые тела змей запомнились мне больше всего.

В честь первого хозяина тот дом называют особняком Бранта. Понятия не имею, что внутри, но всегда останавливаюсь полюбоваться, когда попадаю в тот район. Сейчас я готова хвататься за соломинку, так что вызываю такси и отправляюсь туда. Вдруг таинственный Валентин отыщется где-то за змеиной решеткой?

Не уверена, что он именно тот, кто мне нужен, но надо же с чего-то начинать поиски – и спасение своей жизни.

* * *

Я выхожу из такси перед особняком, облицованным светлой плиткой. Улица шумная, мимо проносятся машины. В арке дома висит старинный фонарь. Вспоминаю, как красиво он подсвечивает арку ночами. Что же тут скрывается? Может, темное общество, где устраивают оргии и приносят жертвы? Я толкаю кованую решетку ворот. Как ни странно, несмотря на противный скрип, она достаточно легко открывается. Быстро пройдя через внутренний двор, нажимаю на тяжелую деревянную дверь в дом. На удивление, она оказывается незапертой.

Внутри пахнет благовониями – то ли кто-то просто зажигал тут ароматические палочки, то ли действительно проводил мрачные ритуалы. Холл великолепен, но я из Петербурга, меня хрустальными люстрами и статуями не удивишь. Поднимаюсь по широкой деревянной лестнице с гладкими перилами, которых за сотню лет касались сотни рук. Во мне столько воды из Нептунова фонтана, что страх притупился окончательно. Этот эффект скоро пройдет, но пока я выжму из него все, что он может мне дать.

На втором этаже я распахиваю двери одну за другой. Роскошно, пусто, но не пыльно и не заброшенно. Тут определенно живут или хотя бы заглядывают, чтобы принести кого-то в жертву. На столике у дивана лежит книга обложкой вверх. На каминной полке стоит пустой стакан. В просторном зале все шторы задернуты, лишь одна приоткрыта и неаккуратно заткнута за кресло. Кто-то смотрел на улицу. Я шагаю дальше через анфиладу комнат и уже собираюсь громко, гневно крикнуть «Валентин!», но не успеваю. До меня доносится тихий звук: потрескивание камина и шум, с которым в огонь падает деревяшка, взметая искры. Кому нужен камин жарким июльским утром?

Я иду на звук и оказываюсь в зале с молочно-белыми стенами и мраморным камином. На окнах шторы цвета морской волны, перед камином оттоманка, на которой небрежно устроился мужчина в черном халате.

Он лежит, опираясь на локоть, как возлежали на древних пирах, и по этой позе я сразу понимаю, что он старше меня. Те из наших, кто создан еще в древности, любят отдыхать в такой позе. Наверное, привыкли со времен молодости.

Мужчина, до этого смотревший в огонь, поворачивает голову в мою сторону, и меня пронизывает дрожь. Те самые глаза, что взирали на меня из-под маски этой ночью. В них отражается равнодушие и ни капли удивления.

– Доброе утро, – низким бархатным голосом здоровается он, не двигаясь.

Глава 4. Стрела в сердце

Из-под края длинного черного халата видны босые ноги. Они красивые, но нас, амуров, всегда создают красивыми. Куда больше меня удивляет, что у Валентина на лодыжке застарелый уродливый шрам. Нашим телам можно навредить, как и человеческим, но существует множество магических способов исправить ущерб. Почему он этого не сделал? Седина в волосах, кстати, тоже не была частью маскарада, прядь по-прежнему на месте.

– Валентин? – сухо спрашиваю я, не сумев подобрать более удачное начало для беседы. Втайне я надеялась, что он хоть немного растеряется от моего появления, но увы.

– Да, – спокойно кивает он. – А тебя как зовут?

Он погубил меня, даже именем не поинтересовавшись?

– Лира. Помнишь меня?

Кажется, несколько секунд он колеблется, не заявить ли «понятия не имею, кто ты такая», но здравый смысл все-таки побеждает.

– Да. Ты амур с той унылой вечеринки. Поцелуй был вполне приятный, благодарю. Ты просто хотела представиться или у тебя что-то еще? Если нет, дверь ты уже успешно отыскала.

От гнева у меня перехватывает дыхание. Как он смеет насмехаться надо мной? Вода из фонтана Нептуна и моя злость сплетаются вместе, и огонь в камине вдруг вспыхивает ярче, искры вырываются на паркет и гаснут. Надеюсь, они прожгут ему пол. Приятно видеть удивление на лице Валентина, когда он смотрит на тлеющие на паркете угли. Он точно не думал, что я испорчу ему что-нибудь, кроме настроения.

Надо признать, без маски он еще более привлекательный. Правда, кожа немного смуглая, а у нас ценится бледность, но в остальном… учитывая, острые скулы, пронзительный холодный взгляд, широкие плечи, весьма хорош. Не такой прилизанный, как Лео и большинство наших – в этом Валентине есть какое-то скрытое несовершенство, темная сторона, усталость, которую вечным созданиям на службе человечества иметь не позволено. Земные женщины от такого мужчины наверняка без ума, так зачем ему бродить ночами по чужим вечеринкам и убивать своих же соплеменниц?

– Я ведь не первая из наших, кого ты поцеловал?

Искры на паркете гаснут окончательно. Потушить их Валентин даже не попытался.

– Неожиданный вопрос. Я скорее ожидал чего-то в стиле «за что?» и «как же так?».

– Это позже. – Я стараюсь держать себя в руках, не впадать в ярость, но она так и подступает к горлу. – Итак, я не первая.

«А тебе хотелось быть у меня первой, сладкая?» Я почти слышу, с каким кокетливым весельем это произнес бы Лео. Шуточки на тему секса – одно из любимых развлечений всех амуров. Как сказали бы люди, профессиональный юмор. Но Валентин смотрит на меня с вежливым равнодушием. Трудно представить в одной вселенной его и само понятие «шутить».

– Ты – Темный Амур? – задаю очередной вопрос, не дождавшись ответа.

– Все знают, что Темный Амур – выдумка.

О, ну вот это уже более предсказуемо. Отрицать вину – лучшая стратегия для преступника.

– Уверен?

Я смотрю на него в упор. Меня бесит, что он продолжает возлежать на диване, как хозяин пира в Древней Греции, к которому с дурацкими вопросами зашла рабыня.

– А ты настойчивая. По тебе и не скажешь, – лениво отзывается Валентин, по-прежнему совершенно не впечатленный.

– А что по мне скажешь?

Вместо скандала с разоблачением и признанием вины получается спокойная беседа. От этого мне не по себе.

– Что ты скучная. Не способна заинтересовать мужчину. Живешь в своем мире, не умеешь флиртовать. Когда заметил на вечеринке, даже жаль тебя стало.

Он смотрит выжидающе, словно охотничий пес перед нападением. Чего он ждет? Слез? Возмущения? Мой гнев вдруг сходит на нет, будто схлынула океанская волна. По самому Валентину тоже кое-что сразу можно сказать: он ледяной бездушный мерзавец, осторожный и расчетливый. Наверняка в глубине души он удивлен, что я нашла его, но как умело скрывает эмоции! Не буду тешить его эго слезами и просьбами. Надо быть хитрее.

– Я действительно скучная, – вздыхаю я, и брови Валентина удивленно поднимаются. – Даже когда ты наложил на меня любовные чары и заставил тебя поцеловать, я ничего не чувствовала. Похоже, со мной что-то не так.

О да, вот теперь я застала его врасплох. Если он действительно Темный Амур и губит несчастных девушек, то жаждет распоряжаться их жизнью и смертью. Без сомнений, слышать об отсутствии у жертвы чувств обидно.

– Я не накладывал на тебя никаких чар, идиотка, – холодно произносит он и садится, спустив с оттоманки босые ноги. Ну наконец-то! – Ты целовалась со мной в свое удовольствие. Амуры в этих вопросах такие же беззаботные, как люди. По тебе сразу было видно, что сердце у тебя уже мхом поросло. И другие части, возможно, тоже. – Он щелкает пальцами. – Я понимал, что ты набросишься на любого, кто к тебе проявит хоть каплю интереса.

Как грубо! Но я лишь пожимаю плечами. То, что его бесит равнодушие, совершенно очевидно. Амуры – не только развеселые духи любви, сводники для смертных, их верные, хоть и невольные, помощники. Мы еще и стрелки, любовные снайперы. Попасть в цель нашей стрелой не так просто, как кажется, она почти эфемерна. Чем точнее острие входит в центр сердца объекта, тем легче войдет в него любовь.

Некоторые из нас предпочитают стрелять кое-как, лишь бы сердце задеть, а потом «дорабатывать» объект, подстраивая ситуации, когда он столкнется со своей парой. Многих из наших эта игра искренне развлекает. Но я ненавижу болтовню, и мне скучно наблюдать за смертными.

Именно поэтому на досуге я постоянно упражняюсь в стрельбе, чтобы стрела за меня сделала всю работу, сразу накрыв объект лавиной любви к кому надо. Дальше люди обычно все делают сами. Важно не терять навык: пара недель без тренировки, и вот уже стреляешь, как мазила.

Сейчас я – похоже, впервые в жизни – стреляю в кого-то словами, а не любовными стрелами. Но принцип, как ни странно, тот же: когда нашел цель, попади точно в нее, а дальше объект сам все сделает. Трехсотлетний опыт стрелка не подвел.

– Какие-то чары ты на амуров все равно накладываешь, чтобы убить их поцелуем, – задумчиво продолжаю я. – Я-то скучная одиночка, ты прав. Но Астра, возлюбленная Лео… та, что рассыпалась на средневековой площади. Если у них была такая любовь, с чего ей тебя целовать? Ты ничего, но Лео, уж извини, посимпатичнее.

Конечно, я не могу знать, он ли поцеловал неведомую мне Астру, но его глаза темнеют, и я понимаю, что опять попала в яблочко. Валентин резко встает и направляется ко мне, туже затягивая пояс халата. Высокий. Опасный. Приближается походкой хищника. Но страх смерти, как ни странно, помог мне стать храбрее, чем когда-либо раньше. Я не отступаю, молча глядя на него.

– Любовь – это иллюзия. – Он приближает лицо так, что едва не касается меня носом, и я невольно вздрагиваю. Мы стоим точно так же, как на вечеринке, просто на сей раз на нас нет масок. – Амуры, люди, нимфы, всем просто кажется, будто они кого-то любят. А потом минутная слабость, и вот они уже хотят других. Может, всего на секунду, но это неизбежно. Таким желаниям поддаются все.

– Разумный повод их убить, – соглашаюсь я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Пару секунд мы молчим. Я вижу: он хочет, чтобы я оробела под его властным взглядом, но не собираюсь отступать. Мне надо отыскать хоть крохотную надежду на спасение.

– Хочешь сказать, Астра не так уж сильно любила Лео и поддалась первому же искушению? – Мне даже удается изобразить смешок. – К ней ты тоже в маске подкатил? И о чем вы говорили? О поэзии? Погоде? О смерти?

Я слово в слово повторяю то, что он сказал мне на вечеринке.

– О человеческой живописи, – почти ласково отвечает Валентин. – А теперь убирайся из моего дома, как там тебя… Лира?

– Ты тут живешь? – Я по-настоящему удивлена. Кто бы мог подумать, что змеи на ограде вовсе не самые ядовитые гадины в этом доме. – Почему я тебя никогда не встречала?

– Один раз встречала. Похоже, я действительно не произвел большого впечатления.

Сначала я думаю, что он имеет в виду эту ночь, а потом… Так вот откуда мне были знакомы его глаза! Он прав, где-то ведь мы виделись. Я отчаянно силюсь выцарапать из памяти ситуацию, но не получается. В голове смутно вспыхивает что-то мрачное: пожар, какой-то пожар, повсюду угли и это лицо, покрытое пятнами сажи. Но когда это случилось? Не могу вспомнить.

– Признаться, не помню. – Наверняка моя честность только сильнее его взбесит. – Так что, ты постоянно живешь в Петербурге?

Глаза Валентина на секунду сужаются. То ли это такая гримаса устрашения, то ли что-то его и правда задело. Он не отвечает, и я продолжаю:

– Сатир Паныч сказал, что ты унылый скользкий тип, и как же он прав! Как ты добился, что никто не заметил тебя вчера на нашей вечеринке? Тоже какое-то заклятие?

– Существа не способны заворожить друг друга. Никаких любовных заклятий я на тебя не накладывал, – цедит Валентин. – Сколько раз повторить?

– Конечно. Просто поцеловал, и сила твоих магнетически прекрасных губ лишила меня воли к сопротивлению. Это было так восхитительно, что я тебя не оттолкнула, погрузившись в магию момента.

Лицо Валентина застывает. Он чувствует, что я издеваюсь над ним, и это его раздражает. Видимо, он сам планировал издеваться надо мной, и ему не нравится, как повернулось дело.

– Ты остановил время? Когда мы, ну… делали это… я ничего не слышала, как будто оглохла.

Валентин коротко смеется.

– Какого ты высокого мнения о моих возможностях! Не списывай свои эмоции от поцелуя на магию, милая.

В его устах «милая» звучит как оскорбление.

– Ходят слухи, ты любимчик Афродиты.

– Ты и это разнюхала? После нашей встречи ты плодотворно провела время. А могла бы как нормальный амур рыдать о своей погубленной жизни, вытирая крыльями слезки.

– Афродита знает, что ты убиваешь других ее созданий, или мне с ней поделиться?

Я уже не знаю, с какой стороны подобраться, чтобы получить хоть какие-то ответы.

– Дешевая угроза, – холодно произносит Валентин. – Ты закончила?

Я подаюсь ближе к нему, и наши носы все-таки соприкасаются. Пусть видит, что я его не боюсь. Он вызывает у меня раздражение на грани бешенства, но не страх.

– Еще даже не начала. Если через тринадцать дней я умру, хочу провести их, превращая твою жизнь в ад, милый. – Последнее слово я нарочно выделяю интонацией. – Никто не верит, что Темный Амур существует. Одно заклятие ты на меня точно наложил. Я уже обнаружила, что не могу рассказать о том, что ты со мной сделал. Но…

И вдруг в голове у меня проясняется. Во мне по-прежнему сила воды Нептуна. А вдруг она могущественнее, чем магия этого пижона? Раз и время он не останавливал, и целоваться не заставлял, то, может…

Я делаю шаг назад и пробую произнести фразу «меня поцеловал Темный Амур». Губы не двигаются, горло сдавливает, все как и прежде. Я пробую снова, призывая на помощь всю силу Нептуна. Представляю, будто целиком состою из воды, вся пронизана магией, которую невозможно сдержать в тисках чужих заклятий. По телу проходит дрожь, и что-то внутри меня действительно ослабляет хватку. Надо признать, незнакомое ощущение. Я еще никогда не пыталась снять с себя заклятие – по той простой причине, что никто его на меня не накладывал. В одном Валентин прав: я живу в собственном мире, стараясь ни к кому не приближаться. Раньше я не стояла ни у кого на пути, не вступала в конфликты, а потому у других существ попросту не возникало причин меня околдовать.

– Меня поцеловал… Темный… Амур, – медленно произношу я. Горло все еще немного перехватывает, но слова получаются вполне внятные. – Это… Валентин. Живет в… в… особняке… Бранта.

Я удивленно смотрю на Валентина. Получилось! Он тоже удивлен, что я смогла преодолеть его чары.

– Ого… – выдыхаю я, – так я могу всем рассказать. Веками никто не знал, кто такой Темный Амур, а тут я.

– Делай что хочешь, – отмахивается он и отходит от меня к уставленному бутылками столику.

Наливает себе янтарную жидкость из тяжелого графина с пробкой. Забавно, но ничто человеческое – или, точнее, амурское – ему не чуждо. К некоторым из нас так пристанет какая-нибудь привычка из прошлых времен, что от нее потом не избавиться, даже когда уже никто так не делает. Переливать алкоголь из магазинных бутылок в хрусталь и стекло, чтобы не оскорблять красоту интерьера этикетками, – давно утраченная традиция. Но вот, полюбуйтесь, кто ее хранит. На несколько секунд я отвлекаюсь на эти размышления и упускаю момент.

Валентин стремительно делает пару шагов со стаканом в руке и выплескивает содержимое мне в лицо. Я дергаю головой, но поздно, жидкость уже попала на кожу. Я облизываю губы. Их покалывает холодок, как будто лижешь мятную настойку. О нет… это не коньяк, а графины тут не ради красоты интерьера и не чтобы хозяин мог бухать, когда вздумается! Это магические эликсиры. У амуров есть немного собственной магии, но ее можно ненадолго усилить разными способами. В том числе с помощью воды Нептуна или дорогих магических эликсиров, которые в ночь летнего солнцестояния варят мудрейшие из лесных нимф. Правда, в отличие от воды, эликсиры не имеют побочных действий, а еще они сильнее и их можно использовать для кого-то другого.

Я внезапно кое-что вспоминаю. На вечеринке Валентин налил нам вина, и я упустила момент, когда он это делал, поскольку его спина заслоняла бокалы. Вот когда он мог подлить мне несколько капель эликсира с нужным свойством. Например, чтобы заставить меня молчать о том, что вот-вот произойдет.

Все это проносится в моей голове, пока я чувствую, как капли прохладно стекают по моему лицу. Вытираться бесполезно. Я много раз слышала, что эликсир действует и если его выпить, и если он просто коснулся кожи. Лет двести назад, во времена балов, существа подшучивали, подбрасывая друг другу платочки, пропитанные эликсиром с каким-нибудь забавным действием. Надо мной, конечно, никто не подшучивал – Аврора бы такой ерундой заниматься не стала.

Я в очередной раз пробую произнести: «Темный Амур поцеловал меня», но уже знаю, что ничего не получится. Понимаю это по торжествующему выражению лица Валентина еще до того, как горло у меня перехватывает, а губы словно склеиваются, не позволяя вымолвить ни слова. Он ставит пустой стакан на камин, подходит ко мне вплотную и вдруг грубо размазывает остатки эликсира ладонью по моему лицу. При этом Валентин смотрит мне прямо в глаза, и послание совершенно понятно: знай свое место, грязная дешевка. Я ему не мешаю, просто не разрываю зрительный контакт.

– Так вид у тебя даже более жалкий, чем был, – заявляет он и убирает руку, разглядывая меня удовлетворенно, словно художник свое полотно. – А теперь проваливай.

– Ты просто подонок.

Слова срываются с моих губ почти против воли, идут прямо из глубины сердца. Говорить я могу, просто теперь снова не сумею выдать, что именно произошло со мной на вечеринке. Один-ноль в его пользу. Валентин элегантно исправил ущерб, который я нанесла его планам.

Он улыбается, как будто рад слышать подобный эпитет в свой адрес. Беседа наконец-то вернулась в понятное и приемлемое для него русло. Я только сейчас понимаю, насколько озадаченным он казался до этого, как я со своими фокусами выбила у него почву из-под ног.

– И чего ж ты не уходишь? – интересуется Валентин издевательски-ласковым тоном. – Так нравлюсь тебе? Ладно, окажу тебе услугу.

Он явно ждет от меня вопроса, какую, но я настороженно молчу. Валентин мне не поможет, и это ясно как божий день. Между тем мне нужно хоть немного собраться с мыслями для следующего хода. Ноги мелко, противно трясутся, мешая думать.

– Жить тебе все равно осталось недолго, так что ладно уж, – лениво продолжает он, не дождавшись от меня реакции, – могу переспать с тобой. Тебе понравится. Хоть какие-то приятные воспоминания у тебя останутся от твоей скучной жизни.

Валентин поднимает руку и пренебрежительно гладит большим пальцем мою липкую от эликсира щеку. Мои брови ползут вверх. Я точно не ослышалась? Вот уж от кого я не ожидала типично амурского поведения с неуместным флиртом, так это от него. Его рука на моем лице, идиотское предложение секса, который мне даром не нужен, но подается как великое счастье, – от всего происходящего с души воротит. Размахнувшись, я почти успеваю отвесить ему пощечину, но Валентин ловко перехватывает мое запястье в нескольких сантиметрах от своего лица. Зато благодаря этому он хотя бы перестал трогать мою щеку. Усмехнувшись, он проводит языком по моим пальцам. Я вздрагиваю, но Валентин крепко удерживает мое запястье и обхватывает мои пальцы губами. Меня передергивает от отвращения, и я наконец-то выдергиваю руку из его хватки, а после торопливо вытираю ее о футболку.

– Меня от тебя тошнит, – искренне говорю я. – Ты абсолютно омерзителен.

Валентин сухо смеется, а я вдруг с ужасом чувствую, как дрожь в ногах не утихает, а, наоборот, становится сильнее. Я потратила всю магию Нептуна на освобождение от заклятия – как выяснилось, зря, – и теперь во мне тают последние ее крупицы. Как только она иссякнет окончательно, начнется побочное действие, и в данной ситуации нужно оказаться подальше отсюда и в безопасности. Мне действительно пора уходить.

Я делаю шаг назад. Хочется оставить последнее слово за собой, не уступать победу в матче этому ублюдку.

– Ты пожалеешь, что связался со мной. – Получилось театрально, но уж ладно, зато голос не дрожит. – У меня еще есть время, чтобы ты пожалел.

– Жду с нетерпением, – пожимает плечами Валентин и возвращается к камину.

Смотреть там уже не на что, огонь погас. Валентин берет из поленницы еще несколько деревяшек, нагибается и начинает раскладывать их поверх тлеющих углей. Подходящий момент, чтобы треснуть его чем-нибудь по затылку, пока он отвлекся, но от амура таким способом не избавишься. Нас можно убить только поцелуем. И кстати об этом…

– Если я умру через тринадцать дней, ты, получается, тоже? – с надеждой спрашиваю я.

Но конечно, это было бы слишком хорошо.

– Ты целовала меня с искренними эмоциями, а я просто убивал тебя, – отвечает Валентин, не отрываясь от камина. – Я уже давным-давно выяснил, что поцелуй убивает, только если хоть немного им наслаждаться.

Если Валентин желал меня задеть, у него получилось. Конечно, я целовалась впервые, сравнить не с чем, но когда все происходило, в глубине души я не сомневалась, что мой партнер наслаждается не меньше моего. Ладно, если честно, то момент поцелуя был потрясающим. Никогда не скажу этого вслух, но перед лицом смерти можно не врать хотя бы себе.

Мне хочется снова поинтересоваться, зачем Валентин это сделал – и со мной, и с другими, – но от покинувшей меня магии становится так плохо, что я молча разворачиваюсь и ухожу. Словесную победу придется признать за Валентином. Да и все остальные победы тоже. Теперь, когда беседа завершена, я понимаю, что он вообще не ответил на мои вопросы. Я не узнала ничего полезного, кроме того, что Валентин – та еще мразь.

У выхода из зала приходится схватиться за косяк, поскольку в глазах резко темнеет, и я едва не падаю. Несколько секунд сжимаю пальцами лакированную доску, надеясь, что Валентин до сих пор поглощен разведением огня и не увидит моей слабости. Сжав зубы, я направляюсь через анфиладу комнат к выходу. Все время боюсь услышать за спиной шаги, но в доме тихо. Иногда я останавливаюсь, чтобы перевести дух.

От использования волшебной воды откат всегда куда хуже похмелья, но раньше я не пила так много и даже не представляла, насколько плохо становится от подобного количества. Ноги заплетаются, и я хватаюсь за стены, чтобы не упасть. Добравшись до центральной лестницы, я вдруг понимаю, что где-то на пути к ней потеряла шлепанцы. Зато я почти вырвалась на свободу, это главное. Телефон все еще в кармане. Сейчас подышу воздухом, вызову такси, и все будет нормально.

Лестница деревянная и гладкая. Оказалось, не только ее перила отполированы прикосновениями сотен людей, но и ступени тоже. У меня темно в глазах, и я слишком поздно замечаю, как неловко поставила босую ногу на самый край. Она соскальзывает, и я падаю с лестницы.

Сила тяжести тащит меня вниз, болью вспыхивает колено, потом спина и голова. Тело кубарем катится по ступеням, в какой-то момент сворачивается в особенно неудачную позу, и ногу раздирает острая боль. Я вскрикиваю и понимаю, что лежу ничком у подножия лестницы. Правая голень безумно, оглушительно болит. Скосив взгляд, я обнаруживаю перелом. Никогда еще не ломала себе кости. У меня попросту нет опасных увлечений, которые могут способствовать подобным травмам.

Боль такая яркая, что почти освежает. Отвлекает от мыслей о смерти. Пока у тебя что-то может так сильно болеть, ты совершенно точно жив. Сжав зубы, я пытаюсь сесть. Не выходит. Больше всего я боюсь, что на шум явится хозяин дома. От мыслей о нем меня мутит. Как я могла так сглупить? Как могла его поцеловать? Если Валентин и в самом деле с помощью заклятий не заставлял меня целоваться, значит, он прав и в глубине души я сама этого хотела. А значит, я сама заслужила все, что случилось.

Попытки встать отнимают последние силы. Откат от волшебной воды, падение с лестницы, вина и ужас от того, как сильно влипла, – все сливается внутри в уродливый ком, и я перестаю бороться. Растягиваюсь на мраморном полу и слегка передвигаю сломанную ногу так, чтобы она по всей длине соприкасалась с приятно холодной плиткой. Просто полежу, а дальше потом разберусь.

Ощущение такое, будто меня утягивает на дно болота. Глаза закрываются, и я теряю сознание.

Глава 5. Падение

Я прихожу в себя оттого, что на меня смотрят. На самом деле я наверняка очнулась от боли или неудобной позы, но первое, что осознанно чувствую, – тяжелый взгляд. С трудом поднимаю опухшие веки и вижу, как на нижней ступеньке лестницы стоит Валентин и, сложив руки на груди, разглядывает меня. Я со стоном пробую встать, но ничего не получается. Опять он! Сейчас я готова отказаться от планов превратить его жизнь в ад хотя бы на тринадцать дней и согласна просто умереть прямо сейчас, лишь бы никогда больше его не видеть.

– А я все гадал, как обыкновенный амур вроде тебя сумел снять заклятие молчания. Получается, это был не эликсир, – произносит Валентин, обнаружив, что я открыла глаза. Попыток помочь не делает, просто созерцает мое бренное тело у подножия лестницы. – Вода Нептуна, так? Какие же вы нищие в вашей Коммуналке.

– Откуда ты… знаешь… что я живу… в Коммуналке? – с трудом выдыхаю я.

Блаженное забвение прошло, и боль во всем теле вернулась. Сломанная нога простреливает мучительными уколами до самого черепа. Я стараюсь отвлечься мыслями.

Ну правда, откуда ему это знать? На вечеринке присутствовали существа со всего города, моего имени Валентин, по его утверждению, не знал. Что-то тут не сходится. Он ведь не провидец, как Аврора? Мне удается чуть повернуть голову, чтобы взглянуть ему в лицо, а то из моего положения видно только босые ноги и край черного халата.

Выражение лица у Валентина безучастное. Судя по тому, как у меня затекло все тело, я лежу здесь давно. Если он и слышал, как я упала с лестницы, то не торопился. Надеялся, что я очнусь и самостоятельно покину особняк? Пытаюсь так и поступить, но только скулю от боли. Убить амура непросто, кость постепенно срастется сама, ушибы пройдут быстрее, чем у людей, но куда медленнее, чем мне бы сейчас хотелось.

Валентин все-таки уходит. Я слышу, как его ступни легко касаются гладких деревянных ступенек, и успеваю уплыть обратно в полузабытье, когда шаги возвращаются. Потом прохладные пальцы сжимаются на моей вывернутой под странным углом лодыжке, и я, не сдержавшись, вскрикиваю. Ему мало всего, что произошло? Он еще и помучить меня хочет? Вырваться не получается. Что-то во второй руке Валентина ловит блик света, падающего из высоких окон. Небольшой флакон. Я силюсь отпрянуть, но он твердо, без всякой осторожности сдвигает кость в моей сломанной ноге. Я кричу так, что уши закладывает, а он выливает жидкость из флакона на пострадавшую конечность. Жидкость мерцает зеленым и мгновенно впитывается в кожу. Кость начинает срастаться – я это чувствую. Валентин кладет мою ногу обратно. Боль горит во всем теле, и все равно я чуть не плачу от облегчения.

– Спасибо, – шепчу я, прежде чем успеваю сообразить, кого благодарю.

– Совершенно не за что, – сухо произносит Валентин. – Не люблю, когда в моем холле валяются сломанные тела. Таких украшений я не заказывал.

Он смотрит на пустой флакон, потом скользит взглядом по всему моему телу. Садится и подхватывает меня на руки, легко, как будто я ничего не вешу. Физически амуры не сильнее людей, поэтому Валентин, похоже, тренируется. Мне настолько больно, что я не сопротивляюсь. Уже плевать на дальнейшее развитие событий. Он легко выпрямляется и несет меня вверх по лестнице. Кажется, старается не прижимать к себе.

Мы шагаем через комнаты, по которым я не проходила раньше. Неудивительно, ведь дом достаточно большой. Валентин приносит меня в темную спальню с задернутыми шторами и опускает на гобеленовое покрывало.

– Что ты собираешься делать? – с трудом ворочая языком, спрашиваю я.

– Изнасилую тебя, конечно, – равнодушно отзывается он и выпрямляется.

Смотрит мне в лицо в ожидании реакции, но мне настолько все равно, что даже не возмущаюсь. Какой смысл? Я в его доме, ослабевшая от падения и покинувшей меня водной магии. Все тело покрыто липким потом, руки и ноги я едва чувствую. У меня и кричать-то не осталось сил. Валентин какое-то время изучает меня, а после направляется к двери. На языке вертится что-нибудь вроде насмешливого «ты за наручниками пошел?», чтобы показать, что я его не боюсь. Впрочем, я слишком долго думаю, он успевает уйти и вернуться с еще одним флаконом. Вкладывает его мне в руку и тут же убирает пальцы.

– Пей.

– Какое-нибудь возбуждающее зелье?

Валентин хмыкает.

– Я говорил не всерьез. Если бы ты себя сейчас видела… Такую захочет только сумасшедший.

– То есть ты бы мог, – бормочу я, ловя себя на мысли, что превращаюсь в Лео, который не может сдержать пошлых шуточек.

Валентин оставляет мое замечание без комментариев. Своим холодным, как у змеи, взглядом он прослеживает, как я вытаскиваю пробку из гладкого хрустального флакона и залпом выпиваю зеленоватую жидкость. По всему телу прокатывается волна холода. Пальцы разжимаются, пустой флакон катится по одеялу, но Валентин успевает его подхватить.

– Надеюсь, тебе говорили, что ты весьма странная, – заявляет он и встает с края кровати.

О да, еще как говорили!

Устраивая голову на подушке, я с удивлением отмечаю отступление боли. Если я все-таки умру сегодня, теперь это хотя бы ощущается не так ужасно, как там, у подножия лестницы.

В комнате тепло, за окнами смутно слышен уличный шум. Где-то там уже вовсю разгорелся день, но здесь полутьма, только между тяжелыми шторами видна узкая полоса света. Я поворачиваюсь на бок и засыпаю.

* * *

Из сна я выплываю медленно, не сразу понимая, где я. Большая комната тонет в полутьме. Значит, уже вечер. Я резко сажусь и ощупываю свои конечности. Ничего не болит. Получается, Валентин дал мне исцеляющее зелье. Кстати, весьма дорогая штука. Неужели у него все-таки есть хоть немного совести? Или присутствие раненой в доме просто оскорбляло его эстетическое чувство?

Решив подумать обо всем, когда окажусь подальше отсюда, я спускаю ноги с кровати убираю с лица налипшие волосы и тихонечко иду к двери босиком. Шлепанцы, очевидно, до сих пор валяются в одной из бесчисленных комнат этого дома, поскольку падала я уже без них. Как ни странно, слабость, которую испытываешь, когда закончится эффект воды из фонтана, полностью исчезла. Обычно она держится пару дней, даже если выпить немного – ведь у любой магии есть цена, даже если выражается она не в золоте или деньгах, – но сейчас все как рукой сняло.

Через пустые комнаты, в которых никто не живет, я крадусь на поиски лестницы. О! Вот она! Тихо спускаюсь, и тут наверху зажигается свет. Я подскакиваю, как воришка.

Валентин стоит, опираясь одной рукой на перила. Второй он держит стакан виски. Я смотрю на него снизу вверх. Не отпустит? Потребует плату за эликсир? С меня и взять-то нечего.

– Рад, что ты покидаешь мой дом, Лира. Больше прошу сюда не приходить.

Я его едва слышу, потому что мне вдруг приходит в голову мысль, от которой становится не по себе. Лео упоминал об исчезновении Самиры, одной из амуров. Спрашивал меня о ней. «Думаю, ее убил Темный Амур», – сказал Лео. Тогда я над ним посмеялась, а теперь мне совсем не до смеха.

– Ты убил Самиру?

– Кого? – Валентин делает глоток виски, элегантно опираясь на перила.

– Не прикидывайся. Это амур, она из древних, владеет косметическим брендом. Или владела… Лео говорил, ее давно не видно.

– Лео дурак, – бесцветно произносит Валентин.

И опять я ничего не узнала. Валентин превосходно умеет держать лицо – я по-прежнему не представляю, что у него на уме. Ему даже маска не нужна, он и без нее справляется с тем, чтобы скрывать свои эмоции.

Я разворачиваюсь и направляюсь к двери.

– Прощай! – раздается мне вслед.

Ну это мы еще посмотрим.

* * *

Выйдя из такси перед Коммуналкой, я горячо благодарю водителя. Ну а что? Хороший рейтинг в приложениях необходим даже амурам. Каждому времени свои приметы. Водитель с подозрением поглядывал на меня всю поездку: босая, в пижаме, без сумки, волосы торчат во все стороны. Как будто из больницы сбежала!

Я пересекаю полосу холодного асфальта и захожу в Коммуналку. Солнце давно село, день прошел незаметно. Получается, мне осталось всего двенадцать дней. Спать не хочется. Такое ощущение, будто я выспалась на неделю вперед. Собираюсь запереться у себя в комнате и хорошенько подумать, но тут мне навстречу бросается Аврора. Она, что, ждала в главном зале, не спуская глаз с двери?

– Лира! Ты живая! – Она обнимает меня, и я растерянно обнимаю в ответ. Как она узнала, что произошло? – Ты зашла ко мне такая странная, а потом на весь день пропала! Я всех расспрашивала, но никто не знал, куда ты делась.

Нет, все-таки правды она не узнала. Очень жаль. Хотя все же как приятно, когда о тебе беспокоятся!

– Что за вид? – всплескивает руками Аврора. – Где твоя обувь?! Ха, неужели на вечеринке все же произошло что-то интересное? Если бы я брала деньги за каждый раз, когда могла бы сказать: «А я говорила!», уже была бы как фараоны египетские.

– Мертвой?

Аврора тащит меня за собой, продолжая говорить:

– Богатой, дурища! Ну так что? – Она впихивает меня в мою комнату и закрывает за нами дверь. – Рассказывай.

Я делаю попытку признаться: «Меня поцеловал Темный Амур». Горло болезненно сжимается. Затем: «Валентин подкараулил меня на вечеринке». Тоже не получается.

– Валентин… – осторожно начинаю я. Успех! – Знаешь его?

– Встречались. – Аврора корчит гримасу, из которой сразу ясно, что приятных воспоминаний об этих встречах у нее не осталось. – К счастью, давно его не видела. Как увидишь этого зануду, сразу настроение портится. Думаю, он давно куда-то переехал. Надеюсь, в Арктику, ему там самое место. Пусть сводит сердца одиноких пингвинов.

– Пингвины в Антарктике, – машинально поправляю я.

Аврора проявляет удивительно мало интереса к земной географии: будущее интересует ее куда больше настоящего.

– Мне без разницы. При чем тут Валентин?

– Я его встретила… – пробую произнести «не вечеринке», ничего не выходит, – случайно.

Аврора медленно оглядывает меня целиком.

– С ума сойти! – выдыхает она. – Сегодня ты была с ним? Вот что произошло на вечеринке, да? Вы случайно встретились и… Лира! Серьезно, ты была с ним?!

Я активно киваю, надеясь, что она как-нибудь логически дойдет до того, что он Темный Амур, который обрек меня на смерть. Но мысли Авроры идут совсем в другом, предсказуемом для амуров направлении.

– Ну и вкус у тебя! Так… так и что у вас было?

– Ничего, – выдавливаю я, поняв тщетность своих надежд. Детектив из Авроры так себе. – Мне надо помыться. Нет, умоляю, никаких шуток! Ни слова!

Я скрываюсь у себя в ванной. За мной Аврора не идет, но кричит вслед:

– Кувыркайся с ним сколько влезет, только не целуйся!

Знала бы она…

Я поворачиваю обратно, решив еще кое-что выяснить. Тщательно подбираю слова, ведь нужны такие, чтобы на них не срабатывало заклятие молчания.

– Помнишь Астру? Ты про нее рассказывала. Что могло бы ее спасти от смерти?

– Если ты думаешь, что я от этих разговорчиков забуду про тебя и Валентина, не надейся!

– Просто ответь.

– Ясное дело. Если бы тот, кого она, дура этакая, целовала, хоть немного полюбил ее, все было бы нормально.

– А ты никогда не думала, что ее мог поцеловать Лео? – спрашиваю я. – Раз уж они были вместе и уже вроде как друг друга любили. Не удержались, губы встретились, ну и…

– Нет! Лео не поставил бы ее в такое положение. Он пижон, но уж точно не злодей. Да и она была хорошей девчонкой и тоже не стала бы подвергать его такой опасности.

– Но если они были вместе, почему…

– Поцелуи даже в паре – это слишком опасно. Если поцеловать кого-то, а он любит тебя хоть капельку меньше, чем ты его, – ты труп. Так уж эти проклятущие поцелуи устроены: в опасности всегда та сторона, которая испытывает больше эмоций. Малейший дисбаланс, и вот уже поцелуй превращается из удовольствия в орудие убийства. А поскольку дисбаланс в любви существует всегда… Признаться, я даже не слышала о случаях, когда поцелуй амуров заканчивался бы хорошо. В общем, Лео безумно любил Астру, так что если бы они поцеловались, он точно не оказался бы стороной, которая любит меньше, понимаешь? Даже если бы их чувства были не равны, умер бы он, а не Астра. И зачем Афродита это придумала? Зачем наказывать за любовь созданий, которые в буквальном смысле воплощают эту самую любовь?

– Ты у нее не спрашивала? – Мне и в самом деле любопытно. – Ты из древних, а в те времена боги, говорят, показывались куда чаще, чем сейчас.

Аврора устало отмахивается. Обычно она беззаботная, как птичка, даже когда ее пророчествам не верят, но эта беседа про поцелуи ее почему-то расстраивает.

– У нашей создательницы непростой характер. Она обожает игры и ничего не сказала бы прямо. Озорная, как сама любовь – так ее характеризовал Аполлон. Никогда не могла понять, то ли Афродита воплотила в себе все качества любви, то ли сделала ее похожей на себя. Переменчивая, капризная, то жаркая, то холодная. Любовь противоречива: это и свобода, и несвобода, и равенство, и вечная дисгармония, и счастье, и печаль. Ты этого не испытывала, и знаешь, тебе повезло.

Сейчас я остро осознаю, на сколько же веков Аврора старше меня. Обычно я не по годам мрачная и уверенная в себе, а она не по годам веселая, но теперь мы словно бы возвращаемся каждая в свой возраст. Я растеряна, уничтожена своим первым – и последним – поцелуем. Она мудра и опытна, разочарована во всем, даже в самой Афродите.

– Аврора, – тихо произношу я, всем телом прислонившись к стене, – а ты когда-нибудь любила?

Этому странному чувству посвящено все наше существование, но я до сих пор его не понимаю. Аврора смотрит на меня без улыбки. За двести лет дружбы мы никогда не обсуждали такие темы. Говорить о любовной жизни смертных или о сексе у амуров считается абсолютно нормальным, но о собственных чувствах – ни за что. Постоянные парочки вроде Лео и той бедной Астры у нас редкость, и, как я поняла, кончаются такие истории в любом случае плохо.

Я уже думаю, что Аврора не ответит, когда она почти шепотом признается:

– Любила.

Ого…

– Кого? – осторожно интересуюсь я.

Вот это уж точно вопрос за гранью нормальности. Но она отвечает.

– Того, кто проклял меня. Как видишь, любовь действительно зла.

Я медленно выдыхаю.

– Ты любила Аполлона?!

Никогда не слышала ничего подобного даже в виде сплетни или шутки. Значит, это тайна, которую Аврора хранит и вот сейчас выдала мне. По выражению бесконечной печали на ее лице я сразу понимаю: это не розыгрыш, так все и было.

– Мне казалось, он тоже любил меня, – начинает она жалобным тоном. – Но потом я ему надоела, ведь моя любовь была слишком горячей. Он разозлился и проклял меня. Вот с тех пор моим предсказаниям никто и не верит.

– Но я думала… всегда говорят, что ты предложила ему погадать и ляпнула что-то не то.

Аврора криво улыбается.

– Одно другому не мешает. Я попросила у него разрешения погадать на наше совместное будущее. Вот такой дурой я была! Он рассердился и проклял меня. Заявил: «Гадай другим, но пусть они тебе не верят». И больше он никогда не говорил со мной. Теперь я понимаю: Аполлон свободен, а я пыталась своими чувствами ограничить его свободу. Он такого не простил.

Я слушаю ее, потеряв дар речи. Странно, но когда кто-то делится с тобой тем, как глупо поступил, гораздо легче выложить ему правду о собственных провалах. Если бы я могла рассказать, что со мной произошло, сейчас я точно не побоялась бы это сделать. Даже перспектива смерти из-за подонка Валентина звучит не так ужасно, как верить в любовь и настолько сильно разочароваться.

– Мне очень жаль, – искренне говорю я.

Аврора вымученно улыбается.

– Не знаю, где он теперь. Аполлон не показывался ни людям, ни существам сотни лет. Но знаешь… я почему-то верю: он жив, ничего с ним не случилось. Просто путешествует инкогнито, наслаждается жизнью. Он мечтал быть свободным, и теперь он абсолютно свободен. Но, возможно, когда-нибудь… – голос ее внезапно звенит, как хрустальный бокал, – однажды мы встретимся снова.

В ее словах сквозит надежда. Как можно надеяться на встречу с тем, кто наложил на тебя вечное проклятие только оттого, что встал не с той ноги и ощутил себя стесненным твоими чувствами? Воистину, любовь – ужаснейшая выдумка, без нее мир был бы только лучше.

Увидев мое перекошенное лицо, Аврора смеется, пусть и через силу, но вот теперь она хоть немного похожа на мою обычную беззаботную подругу.

– Не волнуйся за меня. Конечно, я не желаю тебе такое пережить, но раз уж со мной так случилось… Даже если бы можно было выбрать, я бы все равно выбрала, чтобы все это случилось. Это был ужас, но и блаженство тоже. Пока сам не узнаешь, что такое любовь, никогда не поймешь. Это таинственное явление, даже сама Афродита не смогла бы тебе объяснить, как устроена любовь. Поэтому будем просто жить под своим девизом: omnia vincit Amor, et nos cedamus Amori.

Все побеждает амур, и мы покоримся амуру.

– А теперь мойся, – ласково подталкивает меня Аврора. – Приходи когда захочешь. Развлечешь меня историей про шашни с нудным Валентином.

Шашни! При виде моей мрачной мины Аврора смеется и уходит. От ее истории на душе у меня стало легче, но вовсе не потому, что я радуюсь ее бедам. Наоборот, сердце ноет от сочувствия. И все же… выходит, я не единственный амур, который влипал в мрачную историю.

Я набираю ванну и погружаюсь в нее, глядя на свое тело так, будто вижу его впервые. Никаких следов падения с лестницы. Я мою голову, долго тру себя мочалкой с пеной.

Аврора сказала: если бы тот, кого она, дура этакая, целовала, хоть немного полюбил ее, все было бы нормально. Получается, способ не погибнуть от поцелуя все-таки есть. Да, условие трудновыполнимое, но это уже лучше, чем ничего. При мысли о том, что Валентин полюбит меня и тогда я выживу, становится смешно. Но, может, такой эффект можно как-то имитировать зельями?

Я надеваю халат и иду к Авроре. Придется врать и выкручиваться, но я справлюсь.

* * *

Дело я представляю так: Лео все еще пишет книгу, сам ни с кем из свидетелей тех событий общаться не хочет, вот и поручил мне расспросить кого-нибудь. К Валентину это отношения не имеет, мне просто надо помочь приятелю.

– Итак, Аврора, поясни. Астру поцеловал кто-то, кто не испытывал к ней ни малейших эмоций. Решил вот так ее погубить, а может, имел зуб на Лео. Так?

Аврора кивает. Она, по обыкновению, валяется в постели, я сижу рядом, забравшись с ногами на одеяло.

– Ее поцеловал кто-то, кто был к ней совершенно равнодушен. Якобы Темный Амур, но это не точно. Через тринадцать дней она рассыпалась в прах и никому не смогла рассказать, что с ней случилось, так? – продолжаю я.

Еще один кивок. У Авроры такое лицо, будто наша дружба никогда еще не была такой интересной.

– И если бы, предположим, она за эти тринадцать дней заставила того амура, что поцеловал ее, себя полюбить, то это вроде как… выровняло бы любовный баланс, назовем так. Верно?

– Есть такая легенда, да, – с сомнением кивает Аврора. – Но точно никто ничего не знает. Вся эта история с Темным Амуром началась не в древности, всего лет пятьсот назад, вот как раз с Астры, насколько я помню. То, что поцелуи с неравным уровнем эмоций нас убивают, – чистая правда. Вот только я никогда не верила, будто есть какой-то один зловредный амур, который ходит и нарочно убивает поцелуем. Скорее, все эти девчонки-амуры, поддавшись соблазну, целовались с кем-то сами, а легенду придумали, чтобы было на кого свалить. «Ах, я ни в чем не виновата, ко мне подобрался Темный Амур и насильно поцеловал!» Просто оправдание, не более.

Все мои усилия сообщить ей, что со мной все так и случилось, рассыпаются прахом: горло тут же стискивает, как будто меня душат.

– Но Лео пришла в голову неплохая идея – написать роман об этой легенде, – задумчиво тянет Аврора, глядя в потолок. – С помощью творчества проработает свою травму от потери Астры. Давно пора! Пятисотлетний секс-марафон с земными женщинами должен был однажды его утомить.

В том, что со мной случилось, обнаружилась хоть одна позитивная сторона: я узнала своих знакомых с новых сторон. Аврора вот любила проклявшего ее Аполлона. Лео потерял возлюбленную, а я-то думала, ему просто нравится жить на всю катушку и тискать всех красоток, которые попадаются на пути. Для тех, кто живет ради любви, амуры удивительно редко говорят о ней всерьез.

– И все-таки, если бы Астру полюбил тот, кто ее поцеловал, она могла бы спастись? – возвращаюсь я к теме. – Должен ведь быть какой-то способ не умереть.

– Ну… это ведь просто слухи. Про кого-то что-то подобное рассказывали, хотя дело было очень давно, я уж и не помню, о ком речь. Якобы парня-амура в шутку поцеловала одна озорница, которая ему нравилась. Он почувствовал приближение смерти и решил завоевать сердце этой озорницы. Завоевал, они еще раз поцеловались и жили долго и счастливо. У нас, амуров, тоже есть потребность в своих сказочках, не только же людям их придумывать.

Даже если это сказка, надо же мне хоть на что-то надеяться! Итак, единственная надежда для гибнущего амура – добиться любви того, с кем он целовался. Ну хоть что-то! И я могу попробовать кое-что для этого сделать…

– Спасибо! Все передам Лео.

Я чмокаю Аврору в щеку и встаю. Главное теперь, чтобы Аврора и Лео никогда за остаток вечности не встретились и она не спросила бы его, как продвигается роман.

Впрочем, если умру, хоть об этом можно будет не беспокоиться. Я уже не смогу сгореть от стыда за свое вранье.

Глава 6. Соблазн

Полночь. Я выхожу из такси перед особняком Бранта – точнее, как выяснилось, перед особняком Валентина. Брант был смертным, его давно нет, и теперь у его дома другой хозяин. Я приоделась: черное платье с глубоким вырезом на спине, длинное ожерелье, серьги. Босоножки на шпильках пришлось достать из мусорки. Конечно, не хотелось надевать то, что напоминает о вчерашней ночи, но когда до смерти остается двенадцать дней, и не такое сделаешь.

В особняке мягко горят несколько окон, а еще, как я и помню, таинственно сияет фонарь в арке здания. Валентин определенно проводит вечность с максимальным комфортом. Интересно, как он на него зарабатывает? Тоже трудится днем в банке, как Лео? Или втирается в доверие к пожилым смертным дамам, а когда те покидают наш мир, получает наследство? Я слышала, некоторые наши так делают. Ладно, наплевать. Ни одной лишней мысли не хочу посвятить этому типу.

Я толкаю решетку. К счастью, открыто, а то я уже боялась, что после моего визита Валентин решит запереться на все замки, чтобы его больше не беспокоили. Каблуки тихонько стучат по асфальту, когда я захожу во двор и распахиваю входную дверь.

При вечернем освещении холл выглядит особенно печальным и пустым. Этот дом определенно не из тех, где царит веселье и радость. Я шагаю вверх по лестнице, крепко держась за перила.

– Валентин! – зову я, стараясь, чтобы голос звучал подружелюбнее.

Пусть знает, что это я. Не хочется, чтобы он принял меня за грабителя и застрелил из пистолета. Стрелять сегодня буду я. Правда, не из человеческого оружия.

Я прохожу через темные комнаты. Холл внизу был освещен, а здесь все тонет во тьме. Прислушиваюсь. Тишина. И наконец в дальней части дома я улавливаю звуки. Направляюсь туда, по дороге еще раз позвав хозяина дома по имени, чтобы оповестить о своем приближении.

Валентин в кабинете. Сидит за большим столом и что-то печатает на человеческом ноутбуке. Значит, у него все же есть какая-то работа – не роман же он пишет. В комнате горят камин и настольная лампа. Откуда страсть топить печь в июльские дни? Может, он настолько стар, что мерзнет даже летом? Валентин поднимает глаза и вопросительно смотрит на меня, как будто до этого и не слышал, что к нему кто-то идет. Я не верю в это ни секунды.

– Добрый вечер, – любезно произношу я.

Волосы я уложила в высокую прическу, которая отлично подошла к платью. Сегодня днем он увидел меня такой замарашкой, что теперь я испытываю желание блистать. Не хотелось показывать, что меня задели все его слова про то, какая я непривлекательная, но вообще-то задели. Когда появилась надежда, что я, может, еще и не умру, меня сразу догнала обида.

– Уже недобрый, – отзывается Валентин, не поднимаясь мне навстречу.

Взглядом он явно показывает, что видеть меня не рад, но я тут и не для его радости. Пока нас разделяет стол, нужно сделать то, зачем я пришла.

* * *

У каждого амура свой лук, и мы в любой момент способны сделать его невидимым. Иначе как бы мы разгуливали с ним по городу? Когда приходит время стрелять, нужно вернуть луку физический облик. Мы выбираем место, где нас не заметят, а потом просто берем и стреляем. Например, если объект стоит у открытого окна и тебе удалось забраться в квартиру напротив. Но чаще всего приходится действовать в толпе людей, у них на глазах. Тогда мы на несколько секунд полностью делаем невидимыми себя вместе с луком: это трудно, и для такого нужна или вода Нептуна, или волшебный эликсир. Но сейчас мне скрываться не от кого.

Я желаю, чтобы лук и колчан у меня на плече стали видимыми. Вытаскиваю стрелу, прикладываю древко к гнезду тетивы. Поднимаю лук, натягиваю тетиву и совершаю выстрел. Все это занимает секунду. Без ложной скромности скажу, что я прекрасный лучник. Пришлось им стать, чтобы поражать сердца объектов с максимальной точностью и не тратить силы на общение.

Человек даже не успел бы сообразить, что происходит. Но Валентин, к сожалению, не человек. Мой выстрел идеален, я это знаю, и все же… Он что, поймал стрелу на лету?

– Серьезно? – спрашивает он и откидывается на спинку кожаного кресла. – А ты безрассудная. – Стрелу он задумчиво покручивает в пальцах. Как Валентину удалось ее поймать? Это же невозможно! – Любовные стрелы разрешено использовать только для людей, – говорит он таким тоном, будто и в самом деле подозревает меня в тупости.

– Да мне плевать, что разрешено, а что нет, – резко отвечаю я.

Вопреки логике я верила в успех своего глупого плана и теперь не представляла, как поступить. Так и стою, сжимая в руке лук. Валентин еще несколько секунд смотрит на мою стрелу, потом ломает ее посередине и бросает обломки в угол.

– Я мог бы свернуть тебе шею за такое, – сухо сообщает он. – Она бы срослась, конечно, но не сразу. Было бы больно.

Слова вырываются изо рта прежде, чем я успеваю их остановить:

– Оставь свои грязные фантазии при себе.

Вытаскиваю из колчана вторую стрелу, натягиваю тетиву и стреляю. Все происходит мгновенно, но я успеваю заметить, что Валентин на сей раз даже не пытается предотвратить попадание. Он утомленно опускает руки на подлокотники, и стрела входит ему точно в сердце. Валентин коротко морщится и смотрит вниз, на нее. Она уже начинает растворяться, становится невидимой, но он спокойно берет ее за древко и вытаскивает, еще раз поморщившись. То, что ему это неприятно, вызывает у меня злобную радость.

– Тратить стрелу амура на самого амура не просто запрещено, – назидательным тоном произносит он, – это бесполезно.

Стрела опять стала абсолютно плотной, деревянной. Он ломает и ее тоже. Бросает обломки туда, где валяются предыдущие.

– На каком-нибудь слабеньком амурчике из тех, что созданы за последние лет сто, может, и сработало бы, хоть и совсем немного. – Валентин вытирает руки об одежду. – Но с тем, кто старше и куда сильнее тебя, такой номер не пройдет.

Я только сейчас замечаю, что он переоделся. Вместо халата надел черный костюм с черной рубашкой. Весьма неподходящий наряд, чтобы сидеть дома за ноутбуком. Валентин отводит со лба седую прядь и снова кладет пальцы на клавиатуру.

– Это все, что ты придумала? Ты неплохо стреляешь, но хотелось бы вернуться к делам.

Он на полном серьезе начинает печатать, и я с тяжелым сердцем приступаю к плану Б. Дело выглядит безнадежным. Заставить Темного Амура в себя влюбиться без помощи любовных стрел – задача невыполнимая. Однако я отказываюсь сдаваться. В сказке, которую поведала мне Аврора – хотя кто знает, вдруг это реальная история! – парень-амур влюбил в себя подружку какими-то ухаживаниями. Итак, задача ясна: надо влюбить в себя Валентина, привязать к себе, чтобы он жить без меня не мог. Потом поцеловать его, и моя смерть отменится.

Валентин бросает на меня короткий раздраженный взгляд поверх крышки ноутбука, и я сразу понимаю, что мой план – дерьмо собачье. Но мне терять нечего, придется попробовать.

Итак, с чего там начинают люди, когда хотят, чтобы кто-нибудь в них влюбился? Конечно, с соблазнения. Не зря я как следует принарядилась. Я наступаю на горло неприязни, которая затапливает меня при мысли о том, что придется заигрывать с этим мерзавцем, но жить хочется сильнее, чем когда-либо за все мои триста лет.

Я снимаю с плеча колчан и ставлю его в кресло. Лук бережно располагаю там же. Подхожу к столу, упираюсь в него ладонями и нагибаюсь поближе к Валентину, чтобы декольте смотрелось особенно хорошо. Каких только трюков не подсмотришь у людей за столько лет!

– Ладно, извини, что стреляла в тебя. Не могла не попробовать. Может, выпьем чего-нибудь? – предлагаю я.

Никогда еще не пробовала никого соблазнить. Получается так топорно, что Валентин морщится, как профессиональный музыкант, которому не посчастливилось услышать фальшивое пение.

– Повторю еще раз: ты меня не привлекаешь. Выметайся.

– Уверена, единственное, что способно тебя привлечь, – это твое отражение в зеркале.

– О нет. Его я ненавижу. – Валентин наконец смотрит мне прямо в глаза. – Лира, твои попытки спастись представляют собой жалкое зрелище. Но признаюсь, я впечатлен тем, что ты не сдаешься без борьбы. Обреченные бедняжки вроде тебя обычно долго плачут, потом умоляют их пощадить, снова плачут, да так и умирают, все в слезах и просьбах.

Я улавливаю в его словах не то, зачем они были сказаны. Он задумывал их как оскорбление, а я слышу признание вины. Почему-то это вызывает у меня торжество.

– Обычно долго плачут? – Я тянусь еще ближе в бесплодной надежде хоть немного его смутить. – Попался. Значит, я не первая, с кем ты это сотворил. Говоришь, Темный Амур – выдумка?

Валентин усмехается и откидывается на спинку, увеличивая расстояние между нами.

– Ладно, Лира. Через двенадцать суток ты превратишься в кучу пепла, а выдать меня все равно не сможешь. В этот раз заклятие тебе не сбросить, я использовал сильный эликсир, который храню для самых надоедливых гостей. Да, я Темный Амур. Я целую дурочек вроде тебя, а потом вы умираете. Ответил на твой вопрос?

– Но зачем?

Мне так хочется понять, что я даже забываю про свой план соблазнения. Тем более на мое декольте Валентин все равно не смотрит, оно его не интересует.

– Ты не отстанешь, да? – устало спрашивает он, кладя руки на подлокотники. – И прошу, хватит нависать. Поверь, за свою жизнь я повидал множество голых грудей, а твои вряд ли можно назвать выдающимися. Они заслоняют мне свет камина.

Я сажусь на стул и всем своим видом демонстрирую, что жду ответов.

– Астра сама виновата. – Валентин криво усмехается. – С нее все началось. Рассказывала всем и каждому, как любит своего Лео. Они оба лет триста доставали всех вокруг своей любовью. Ах, никогда еще не было у амуров такой крепкой пары, как наша! Однажды я ее встретил на вечеринке у моря. Дело было на Французской Ривьере, там даже в те времена было весьма неплохо. Решил поболтать с ней. Она выглядела такой грустной, что смотреть тошно. Поссорилась со своим драгоценным и пришла отвлечься. Слово за слово, немного вина. Ее губы выглядели так аппетитно: красные от вина, опухшие от слез, которые она лила до этого несколько дней. Мне захотелось, и я ее поцеловал. Знал, что мне ничего не грозит: в любви всегда сильнее позиция у той стороны, которая любит меньше. Даже у смертных все так, а уж у амуров тем более. Кто испытывает больше эмоций во время поцелуя, тот и проиграл. Я ничего не испытывал, мне просто понравились ее губы. А еще захотелось утереть нос Лео.

Про Лео он упоминает с каким-то искренним, горячим чувством. Что это? Ревность? Зависть?

– Ты им завидовал, потому что у них такие искренние чувства, а тебя, гадину унылую, никто не любит? – ласково интересуюсь я. Сегодня он столько раз задел меня, что хочется ответить ему той же монетой.

Валентин одаривает меня снисходительным взглядом.

– Мне не нужна любовь. Больше всего я ценю свободу, а любовь и свобода – понятия противоположные.

– И все же ты поцеловал любимую Лео, чтобы отобрать то, что у него было. Ладно бы для себя, но нет, тебе хотелось, чтобы любви не досталось никому. Чтобы она просто исчезла. Какое аморальное поведение для амура. Как Афродита тебя самого не развеяла в прах после такого?

Я откидываюсь на спинку стула, копируя его позу. Не хочу показывать страха. Хочу победить.

– Наши отношения с Афродитой – наше дело, – с обманчивой мягкостью отзывается Валентин. – Астра начала так драматично плакать, когда поняла, что натворила! Нашего поцелуя никто не видел, все произошло в укромном уголке среди цветущих деревьев. Она грозилась пожаловаться на меня Лео, Афродите, Посейдону, всем подряд. Я всегда ношу с собой пару бутылочек с эликсирами. Жизнь – опасная штука, даже если не способен умереть. Плеснул в нее эликсира, чтобы она заткнулась. Повелел, чтобы она не могла рассказать другим о том, что случилось. Она убежала, рыдая. А дальше пару недель было очень весело. Полный переполох, все на ушах: Астра, образец верной любви, целыми днями рыдает и за что-то просит у Лео прощения. Поползли слухи, что она ему изменила и кого-то поцеловала с искренним чувством.

– Не буду спрашивать, кто пустил эти слухи, – замечаю себе под нос.

Только после этой истории я наконец осознаю, с кем связалась. Валентина не переубедить, ему не выстрелить в сердце. У него этого сердца, судя по всему, попросту нет.

– Приятно было видеть лицо Лео, уже совсем не такое самодовольное. Любовь – хрупкая штука, ты не находишь? Ее считают незыблемым столпом жизни людей и амуров, но достаточно легкого дуновения ветерка, и все рушится.

– Ты убил ее. Цинично убил, а потом наблюдал за ее страданиями. – У меня в голове не укладывается, как можно так поступить. – Повеселился?

– Вполне. Лет пятьдесят вспоминал. Потом мне попалась одна глупышка, уверенная, что любовь ей не нужна. Я ее разубедил: приласкал, поухаживал, поцеловал. Забавно каждый раз смотреть, как вы увлекаетесь поцелуем и даже не сразу понимаете, что происходит. Для этого не нужны заклятия, влечение – само по себе магия.

В этот день я действительно много узнала об окружающих. Вот теперь я понимаю, насколько фальшиво вел себя Валентин на вечеринке. Делал вид, будто едва обращает на меня внимание, не приближался, чтобы усыпить мою бдительность. Выглядел загадочным и учтивым. Пригласил на танец, угостил вином. Действовал так, чтобы нравиться женщинам, а сам в это время подкрадывался все ближе, словно хищник. Похоже, его будоражит само чувство охоты. Власть над жертвой. Только его замкнутая мрачность в ту ночь была подлинной, все остальное – подделка.

– Ты маньяк, – бормочу я. – Сотни лет убиваешь, потому что тебя это развлекает.

– Я не так уж часто позволял себе подобные развлечения.

– О, конечно, это тебя полностью оправдывает.

– Не я виноват, сама система несправедлива. Создать существ, миссия которых обслуживать любовные потребности людей, и наказывать их за любовь – какая жестокая шутка! Я тоже умею шутить. Амуры глуповаты. Прямо как бабочки, символ Афродиты. Летят на огонь, стоит только поманить. В том, что касается любви, амуры не менее наивны, чем люди.

– Может, стоило написать об этом книгу, вместо того чтобы убивать их?

– Ты начинаешь меня утомлять. Я предпочел бы…

– Не желаю умирать, – выпаливаю я.

– А мне показалось наоборот.

Он встает, обходит стол и направляется ко мне. Я невольно вжимаюсь в спинку стула. Хочется вскочить, ведь когда он смотрит сверху вниз, я чувствую себя в его власти. С другой стороны, что еще он может со мной сделать? Он уже меня убил.

– Ты с такой самоубийственной храбростью бросаешь вызов смерти, – вкрадчиво произносит он, остановившись рядом с моим стулом. – Страх выглядит не так. Страх – это мольбы, покорность, беспросветное отчаяние. Меня искренне удивляет, насколько ты не боишься умереть.

– Возможно, я просто никогда особо сильно не любила жить, – выдыхаю я.

И уже озвучив это, я понимаю: так и есть. Головокружительная радость бытия, которую чувствуют смертные и пытаются воспроизвести амуры, всегда была мне недоступна. Но сейчас мне почему-то не хочется все это терять.

Валентин протягивает руку и проводит большим пальцем по моим губам.

– Тогда прими дружеский совет от того, кто все попробовал и во всем разочаровался, – негромко говорит он. – У тебя есть двенадцать дней, и они станут лучшими в твоей долгой жизни. Я даже завидую. Мне хотелось бы как-нибудь умереть, просто чтобы ощутить, какой сладкой может быть жизнь. Жаль только, что сделать это можно всего один раз, а к таким экспериментам я пока не готов. Когда-нибудь – вероятно. Но ты прямо сейчас можешь наслаждаться жизнью как никогда. Воспользуйся этим на всю катушку. Делай все, что любишь. Даже столь умеренное создание, как ты, чем-то да наслаждается.

Ну и циник! Вскочив на ноги, я пошатываюсь на каблуках. Мы очень близко. Я ощущаю, как мое платье касается его бархатного пиджака.

– Может, хоть разок попросишь меня тебя спасти? – негромко предлагает Валентин.

Я чувствую жар его тела.

– А ты спасешь?

– Нет. Но мне будет приятно услышать просьбу.

Я не отвечаю. Мы молча смотрим друг на друга. В комнате так тихо, что слышно, как потрескивает огонь в камине.

– Ты не смог бы спасти меня, даже если бы захотел, – почти шепчу я. – Как я понимаю, эликсиры в этом деле не помогут.

– Ты права.

Не хочу становиться жертвой. Что бы ни случилось, встречу происходящее с высоко поднятой головой.

– Я правда умру через двенадцать дней?

– Да. Рассыплешься в прах ровно в полночь.

Я медленно киваю. Валентин поднимает руку и проводит пальцем по моей щеке, прямо под глазом. У него нездоровая тяга трогать мое лицо.

– Впервые такое вижу. – Он поглаживает мою кожу, а я стою, неподвижная, словно статуя. – Ни слезинки о своей погубленной жизни. Может, у тебя тоже нет сердца, прямо как у меня?

Возможно, так и есть. Но куда важнее вот что: у меня все-таки есть шанс на спасение, если он полюбит меня. Нельзя сдаваться, пока не испробую все средства. Поэтому я приближаю лицо к его лицу, закрываю глаза и касаюсь губами его губ.

Мертвее я уже не стану. Второй поцелуй не убьет, когда уже убил первый. Не знаю, какого эффекта я жду. Может, что от прикосновения моих губ Валентин сам рассыплется в прах, а может, хочу выяснить, правда ли получала удовольствие от того, первого поцелуя.

Да, кажется, так и есть, все в точности как в тот раз. И вот теперь я верю, что Валентину не пришлось использовать эликсиры. В первую секунду я вздрагиваю от отвращения и неправильности происходящего, но это сразу проходит. Слегка отстраняюсь и сразу касаюсь снова. Кажется, мне приятно. Валентин не двигается. Я сама исследую его губы, пытаясь понять то значение, которое придают поцелуям люди и амуры. В ощущении чужого дыхания, которое касается твоего, есть что-то почти магическое. Соприкосновение ртов, носов, подбородков. Я двигаюсь, по-разному поворачиваю голову, ищу лучший угол. Мои глаза закрыты, и от этого ощущения воспринимаются особенно оглушительными.

Я жду каких-нибудь злых комментариев, жду, что меня оттолкнут, и поэтому каждая секунда, пока этого не случилось, приобретает незнакомую остроту. Время, которое от угрозы смерти преобразилось, замедлилось, а сейчас такое впечатление, что почти стоит на месте. Я ощущаю каждую секунду. Пробую лизнуть губы Валентина, потом раздвинуть их языком. Он, как ни странно, не сопротивляется. Приоткрывает рот, словно бросает мне вызов – решусь ли продолжить? Я решаюсь.

Коснувшись языком его языка, я вздрагиваю. Потом нахожу в движениях ритм, догадываюсь, что его можно замедлять и ускорять, как вздумается. Это похоже на музыку. И отвратительно, и приятно одновременно – как есть живую устрицу.

Я не сразу осознаю, что мне не хватает воздуха, и отстраняюсь, чтобы вдохнуть полной грудью. Открываю глаза и смотрю на Валентина. Он открывает глаза одновременно со мной. Вот теперь я улавливаю его запах, как прошлой ночью, когда мы танцевали. Что-то морское, но с ноткой горького дыма.

Вглядываюсь в его лицо. Он не покраснел, но седая прядь опять выбилась из приглаженных волос, налипла на висок. А вот я, судя по горящим щекам, не на шутку раскраснелась.

– Это все? – хрипло интересуется Валентин. – Или еще что-нибудь предложишь?

От его циничных комментариев я уже даже не кривлюсь. Под угрозой смерти ко всему очень быстро привыкаешь. Мне надо, чтобы он полюбил – хоть немного. Поцелуй ему определенно понравился или хотя бы отвращения не вызвал, раз Валентин не отстранился. А раз так…

Ничто не имеет значения, кроме призрачной надежды выжить. Любовь – иллюзия, которая к тому же убивает. Тело – просто предмет, который через двенадцать дней станет золой.

Я огибаю кресло, отходя от Валентина на несколько шагов. Тянусь к шнуркам на шее, которые удерживают на месте верхнюю половину платья. Развязываю их, не отводя от Валентина глаз. Он наблюдает.

Черный шелк платья скользит вниз, падает до талии и там останавливается. Лифчик я не надела.

– Интересует? – с вызовом спрашиваю я, не пытаясь закрыться руками. Мне все равно. – Если я все еще тебя не привлекаю, только скажи, и я пойду.

– Ну что ты, останься, – коротко фыркает Валентин, скользя взглядом по моему телу. – Хотя, помнится, днем я предлагал то же самое, но ты заявила, что я тебе омерзителен. Полагаю, мы неприятны друг другу в равной степени.

– Звучит многообещающе, – бормочу я и расстегиваю молнию на талии.

Скользнув по моим ногам, платье падает на пол.

Глава 7. Двое

Я первая делаю шаг навстречу. Ни о чем не думаю, не планирую, действую инстинктивно. Оставляю босоножки на полу вместе с платьем. Пол теплый под моей босой ногой, камин по-прежнему жарко горит.

На мне трусы, популярные у людей в этом веке: мягкий, удобный черный хлопок. Я вздрагиваю, когда Валентин кладет руки мне на бедра поверх них. Сейчас снимет? Вот настолько быстро это произойдет?

Я сотни раз видела секс людей, нимф, амуров, и у меня создалось впечатление, будто каждый раз все происходит немного по-разному. Оба участника – ну или более двоих, такому я тоже была свидетелем – должны вносить в игру что-то свое, предлагать темп и условия, проявлять желания и инициативу. У меня никаких желаний нет, но меня окутывает чувство волнующей, странно возбуждающей опасности. Валентин стоит очень близко, его взгляд такой же прохладный и внимательный, как обычно. Волосы у него черные, как вороново крыло, но седая прядь ловит блики огня. Руки лежат на моих бедрах, не двигаясь, предлагая сделать свой ход.

Тот, кто стоит сейчас передо мной, оскорблял меня и насмехался, много раз повторял, что не испытывает ко мне влечения, а еще он – да, не забудем об этом – приговорил меня к смерти. Но Валентин, возможно, кое-что забыл. Я тоже амур. Дух любви, созданный быть прекрасным и желанным. Его обидные слова раздражали, но не задели саму суть меня. Я знаю, что меня можно захотеть. Сомневаться в этом невозможно. Я и есть любовь и желание, такой меня сотворили.

Я делаю свой ход. Кладу ладони ему на плечи, передвигаю их ближе к шее, обхватываю ее пальцами, словно собираюсь задушить. Валентин испуганным не выглядит, наоборот, усмехается и с нажимом проводит ладонями по моим бедрам. Если мне нравится опасность, вероятно, и ему тоже.

Изучающе провожу руками по его шее над черным воротничком рубашки. Скольжу на затылок и зарываюсь пальцами в короткие волосы. Как будто гладишь дикое животное, которое в любой момент может укусить. Я целую Валентина снова, поскольку мне понравилось, как соприкасаются наши губы. На секунду прихватываю его нижнюю губу зубами, демонстрируя, что укусить я и сама могу. Потом облизываю, дразняще, коротко касаясь языком его губ. Валентин в ответ проводит губами по моим губам, не пытаясь укусить или перехватить инициативу. Я перемещаю руки на его плечи, изучаю их.

Действо похоже на разговор без слов.

И да, в этом занятии определенно что-то есть, люди не зря сходят с ума по телесной близости. Возможно, мне стоило попробовать раньше.

В голове вдруг становится очень пусто, когда Валентин запускает руки под мои трусы и гладит ягодицы. Ладони у него большие и горячие, а меня пробирает озноб, как будто я замерзла, хотя в комнате жарко натоплено. Я смотрю на свои предплечья – кожа покрыта мурашками. Валентин тоже это замечает. Наклоняется к моему плечу, и на секунду возникает подозрение, будто он вцепится в него зубами. Я пытаюсь отстраниться, но он просто прижимается губами к моей коже, целует, медленно перемещаясь от плеча к локтю. Его руки по-прежнему мнут и сжимают мои ягодицы, и я не сдерживаю стон.

Пока что все куда лучше, чем я себе представляла. Я не сразу замечаю, что мои пальцы вцепились в волосы Валентина. Не помню, когда я снова переместила ладони ему на голову. Почему-то особенно будоражит факт, что он не спешит снять с меня трусы. А еще то, что он по-прежнему одет. Чтобы мы находились в равном положении, я начинаю торопливо расстегивать его рубашку, путаясь в пальцах. Пиджак уже расстегнут – так и было, когда мы начинали, или Валентин уже расстегнул его сам? И когда успел?

Наши губы снова встречаются. Мне трудно понять, кто первым подается навстречу. Целоваться мне очень нравится, это убийственно приятно. И кстати об убийствах – вероятно, теперь поцелуем меня уже не прикончить, молния дважды в одно дерево не попадает, так что могу ни в чем себе не отказывать.

В ушах у меня грохочет стук собственного сердца и звуки нашего тяжелого дыхания. Валентин внезапно скользит ладонью вниз по моему животу, и я невольно всхлипываю. Мне не больно, не отвратительно, это просто очень… близко. Лично. Трудно кого-то ненавидеть, когда он ласкает самые нежные части твоего тела. А это определенно ласка, поскольку он не старается причинить мне боль, просто с нажимом гладит и трет кожу, дразнит. Я делала так сама, но получалось не так остро и не так приятно.

– Тебе нравится, – звучит низкий голос над моим ухом, и я обессиленно опускаю веки. – Ну надо же, не так уж я тебе и противен.

Не могу оставить последнее слово за ним. Возмущение и гнев, едва задремавшие под его прикосновениями, просыпаются снова. Я убираю руки с головы Валентина, торопливо расстегиваю его брюки, звеня пряжкой ремня. Открываю молнию, тяну вниз брюки. Конечно, белье у Валентина черное, в цвет наряда.

– Тебе тоже нравится, – удовлетворенно замечаю я, глядя вниз. Почему голос так сильно дрожит? – Кто-то утверждал, что я неспособна заинтересовать мужчину. Похоже, врал.

Валентин негромко фыркает, и я чувствую горячий воздух у себя над ухом.

– С тобой просто невозможно разговаривать, – бормочет он.

– Тогда помолчи, – рекомендую я.

И мы умолкаем.

Вскоре на полу валяется вся наша одежда. Я кажусь себе дикой и отчаянной, не похожей на себя обычную. Разве стала бы я стоять голая перед мужчиной, наблюдая за тем, как он раздевается? Я не испытываю неловкости, только любопытство, словно очутилась в другой вселенной, где привычные законы жизни не действуют.

Никогда еще я не понимала смертных настолько хорошо. Вот, оказывается, почему они живут так безумно и принимают десятки столь глупых решений, хотя мозг у них такой же, как у нас. Понимание, что тебя скоро не будет на этой земле, играет с сознанием странные шутки. Например, вот такие: я подхожу вплотную к голому Валентину и прижимаюсь к нему всем телом, обняв за талию. Мне хочется почувствовать себя живой.

В ответ Валентин жадно целует меня. Под его напором я уступаю, приоткрываю рот. Разрешаю ему жадно посасывать мой язык, покусывать губы, властно подчинять меня. Это будоражит. Я растворяюсь в ощущениях, даже мысленно перестаю сопротивляться и улавливаю, как усиливается возбуждение Валентина. Неужели ему настолько нравится, что он все-таки заткнул мне рот?

Он хватает мое запястье, сжимает сильно, почти больно, так, что кости ноют, и тянет меня к стоящему у стены дивану. Укладывает на него спиной и накрывает своим телом. Сердце у меня стучит все громче, я пытаюсь понять, что это: возбуждение, страх, предвкушение, неприязнь? Упираюсь ладонями в плечи Валентина, но он продолжает целовать мое ухо, шею, горло. Я чувствую тяжесть его тела на себе, и внезапно с моих губ будто само по себе срывается:

– Не так.

Валентин вопросительно поднимает голову. Я ерзаю, пытаясь выбраться из-под него, и на секунду мне чудится, что он не позволит. Но потом Валентин все же приподнимается на руках, и мне удается сесть. Кожаный диван поскрипывает.

– Сядь, – велю я.

Он усмехается, но все же садится, откинувшись на спинку дивана. Я забираюсь ему на колени, и он тут же кладет руки мне на талию.

– Так удобнее? – По его тону мне не удается разобрать, о чем Валентин хочет спросить на самом деле: «Тебе не надоело бросать мне вызов?» или «Тебе так важно все контролировать?».

Я просто киваю. Да, так определенно лучше.

Валентин смотрит на меня снизу вверх, и в этом взгляде нет нежности или искренних эмоций, но интерес в нем есть точно. У людей, по слухам, первый акт – большое дело, и хоть наши тела и устроены одинаково, никакой важности момента я не чувствую. Легкой боли я не боюсь, такие мелкие страхи беспокоили меня только первые лет сто моей жизни. Сексом я не занималась просто потому, что он представлялся мне довольно сомнительным развлечением. Но сейчас момент вполне подходящий. Если прелюдия оказалась приятной, возможно, остальное тоже будет не так уж плохо.

– Ты делала это раньше? – хрипло интересуется Валентин.

– Нет, – выдыхаю я, глядя ему в глаза. – А что?

По всей видимости, своим вопросом я застала его врасплох: Валентин в буквальном смысле осекается, не зная, что сказать. Я двигаю бедрами, чтобы покончить уже с этим наконец. Все тело простреливает болью, но сломанная нога определенно чувствовалась хуже. Валентин стонет, прикрыв глаза, и между его бровей залегает складка.

– Ты в порядке? – спрашиваю я, поскольку выражение лица у него точно не как у человека, которому очень приятно.

– По этикету это я должен у тебя спрашивать, – отвечает он, задыхаясь и крепко сжимая руками мои бока. – Но мне все равно.

– Как мило, – ворчу я. Внутри ноет, но боль – наименьшая из моих проблем. У кучи праха уже точно ничего не заболит. – Я в порядке.

Я опускаю ладони ему на плечи и устраиваюсь удобнее. Упираюсь коленями в кожаный диван. Нужно, чтобы Валентину со мной понравилось, поскольку шансы на его любовь ко мне и так малы. Я начинаю двигаться и безотрывно смотрю ему в глаза. В них такая же горячка, которую я испытываю сама. Какая-то эмоция, которую трудно облечь в слова.

Боль внизу становится терпимой, потом отступает. Удовольствия я не чувствую. Валентин это замечает и ему, похоже, это не нравится. Наверняка раздутое эго говорит ему, что женщины рядом с ним должны сходить с ума от желания. Поэтому он накрывает ладонями мою грудь, целует шею. Я опускаю веки и крепче сжимаю его плечи скользкими от пота ладонями.

То, что мы делаем, определенно начинает работать лучше. Валентин страстно покусывает и целует кожу у меня на шее, ласкает грудь, иногда проводит ладонями по плечам, спине. Я постанываю и отчаянно подаюсь ему навстречу. Больше ничего не успеваю сделать сама – ощущений слишком много, все слишком новое. От всего этого меня постепенно начинает накрывать мучительным, почти болезненным удовольствием, которое затягивает, как водоворот. Я слышу тихие стоны и понимаю, что издаю их сама.

А потом в голове все заливает ярким светом, тело сводит судорогой, и я едва сдерживаю крик. Я чувствую, как Валентин тоже ощущает себя на пике блаженства, запоздало испытываю от этого неуместное торжество и без сил заваливаюсь на него, прижавшись всем телом и утыкаясь мокрым лбом в блестящее от пота плечо.

Когда в глазах немного проясняется, я осознаю, что Валентин подо мной тяжело дышит, касаясь дыханием моего виска. Его руки расслабленно лежат на моих бедрах. Ослепительное удовольствие тает. В теле разлита блаженная истома, расслабленная усталость, но вскоре исчезают и они. Сразу захватывает ощущение, как мне жарко, а еще неловко находиться голой так близко к тому, кто…

Поерзав, я с трудом перекидываю через Валентина затекшую ногу и сажусь на диван. Он поворачивает ко мне голову, не отрывая ее от спинки.

– Было неплохо, – произносит он.

«Не надейся, будто это что-то изменило», – слышу я. Валентин определенно получил удовольствие, но это ничего не значит. Я и так могла это предположить, но почему-то становится до слез обидно. Прикрываю глаза, чтобы и в самом деле не заплакать. Такого он от меня не дождется. Он хотел, чтобы я плакала и умоляла о спасении, чтобы потешила его эго. Такой радости я ему не доставлю.

– Как тебе? – продолжает Валентин, как будто всерьез ждал ответа и раздражен тем, что я молчу. – Зря воздерживалась триста лет, да?

Я тихо выдыхаю. Смотрю ему в глаза. Как же мне нравятся моменты, когда он говорит больше, чем планировал.

– Откуда ты знаешь, сколько мне лет? – спрашиваю я, сама удивляясь тому, как тяжело дышу. – Ты же днем утверждал, что понятия не имеешь, как меня зовут.

Сердце по-прежнему колотится быстро-быстро, и его стук отдается во всем теле. Валентин молчит, но по выражению лица понятно, что он действительно прокололся, выдал то, о чем даже упоминать не собирался.

– Ты провел все время после моего ухода, собирая обо мне сведения? – фыркаю я, покачивая коленом. Вообще-то сидеть так очень неловко, но я не желаю этого показывать. – Личное дело составлял?

Чтобы не отвечать, Валентин встает и направляется к бархатной портьере в углу. Видимо, за ней дверь в ванную. Я провожаю его взглядом. Других шрамов на его теле нет, лишь тот, на лодыжке.

Валентин скрывается за портьерой, и я успеваю прилечь на нагретый нашими телами диван, но тут он появляется снова.

– Если хочешь вымыться, можешь пойти со мной.

Можешь пойти! В его тоне звучит снисходительность. Я запрокидываю голову, чтобы смотреть на него.

– Вместе мыться – это уж слишком, предпочитаю одна. После тебя схожу, оставь мне чистое полотенце.

– Ты удивительно нахальная для девственницы.

– А ты удивительно скучный для коварного соблазнителя.

Валентин поднимает брови и снова скрывается за портьерой, в который раз не придумав, что мне ответить. Я улыбаюсь. На душе немного светлеет. Ладно, не ждала же я, в самом деле, что он безумно влюбится в меня! Буду продолжать работу, придумаю что-нибудь получше. Двенадцать дней – это немало.

Смотрю на висящие на стене часы. Час ночи. Значит, осталось даже меньше двенадцати дней. Я натягиваю на себя плед, который валяется на подлокотнике дивана, чтобы не дрожать.

* * *

Валентин возвращается удивительно быстро, одетый в знакомый черный халат. Я направляюсь в ванную прямо в пледе и лишь бросаю на него взгляд, когда наши пути пересекаются. Под душем Валентин определенно привел мысли в порядок и теперь снова выглядит равнодушным и собранным. Четко очерченная челюсть кажется еще острее, как будто он сжимает зубы, чтобы не сказать мне ничего оскорбительного. Ну, уже неплохо.

Я долго стою под горячим душем, потом заворачиваюсь в чистое полотенце, которое Валентин оставил мне аккуратно свернутым. Когда я выхожу, он уже собрал с пола нашу одежду. Свою надел на себя, даже воротник застегнул до конца. Мою же оставил сложенной на диване. Босоножки аккуратно поставил рядом на полу.

Мне отчаянно хочется надеть что-нибудь другое, теплое, чистое и уютное, залезть под одеяло и заснуть. Как же неохота сейчас натягивать это смехотворно голое платье и босоножки на шпильках! Вот теперь я понимаю то, что мне говорили: настроение до акта любви и настроение после него – две большие разницы.

Я даже испытываю соблазн спросить у Валентина, не предоставит ли он мне лишнюю пижаму и гостевую спальню, но передумываю. Он так старательно делает вид, будто снова увлечен работой за компьютером! Стучит по клавишам, как будто не замечает, что я вернулась из ванной.

Гордость не дает мне о чем-то его просить. Я сбрасываю полотенце – он даже не смотрит! – натягиваю трусы и платье, засовываю ноги в босоножки.

– Документы для налоговой заполняешь? – интересуюсь я, когда молчание становится совсем тягостным.

– Пишу роман, – неожиданно признается он.

Я прямо дара речи лишаюсь.

– Это же шутка, да? – Не желаю поверить ему, а потом выглядеть дурой. – На писателя ты точно не похож.

– У тебя такой богатый опыт общения с писателями? – Валентин поднимает на меня недружелюбный взгляд. – Такой же, как опыт в сексе, или хоть немного больше?

Ох, какая жалкая попытка меня задеть! Если я и смущена, то лишь самую малость.

– Больше, – сообщаю я. – Однажды я стреляла в писателя, он безумно влюбился в актрису и нашел себе музу на всю жизнь.

– Как интересно, – с постным лицом комментирует Валентин. – Хотя нет, подожди. Совершенно не интересно.

– Ты правда пишешь роман?

– Правда, – поколебавшись, кивает он. То ли ему хочется похвастаться, то ли он, как и я, тянет время. – Не все писатели – горбуны в толстых очках и растянутом свитере.

– И о чем пишешь?

– О любви, конечно.

Сдержать смешок у меня не получается.

– Ты? Ты же разочарованный в ней бездушный циник и насмехаешься над всеми, кто в нее верит.

– Об этом и пишу.

Валентин отводит от меня взгляд и снова утыкается в экран.

– И как, читают?

– Конечно. Я популярен в любые эпохи. Даю людям то, что им нравится. Так хотя бы не скучно проводить вечность.

– И ты меняешь псевдонимы, чтобы смертные не догадались, что все это пишет один и тот же человек. Или, точнее, вообще не человек.

Валентин коротко кивает.

– Лучше бы ты свои комплексы в литературе прорабатывал, а не убивал ни в чем не повинных девушек, – искренне говорю я.

– Как хорошо, что я могу совмещать и то, и другое. Такой вот я циник.

Мы умолкаем. Сказать больше нечего. Я разворачиваюсь и иду к двери, по пути забрав из кресла лук и колчан со стрелами. Мне нужно отдохнуть и подумать, что делать дальше.

– И все-таки ответь на вопрос, – вдруг подает голос Валентин, когда я уже переступаю порог комнаты.

Я разворачиваюсь к нему. Почему-то сразу понимаю, какой вопрос он имеет в виду.

– Эту возню, конечно, переоценивают, – заявляю, а потом желание задеть его вдруг отступает, и я искренне добавляю: – Но получилось лучше, чем я ожидала. Можешь написать в своей книге, что я довольна. – Он так внимательно слушает, что я невольно смеюсь и касаюсь своей шеи. – Поцелуи в шею мне особенно понравились. Надеюсь, ты не оставил на мне ужасных засосов.

– Оставил, – спокойно говорит Валентин, но его губы так и норовят растянуться в улыбке. Он меня дразнит. Похоже, его это искренне развлекает. – Спокойной ночи, Лира.

Внезапно смутившись, я скрываюсь и через темные тихие коридоры выбираюсь на улицу. Там к горлу отчего-то подкатывают слезы, и я плачу, пока жду такси. Оборачиваюсь на дом, запоздало испугавшись, что владелец может следить за мной из окна. Сразу нахожу мягко освещенное окно его кабинета. Возле него никто не стоит.

Глава 8. Три правила

Сплю я как убитая. Проснувшись, сразу зажмуриваюсь, поскольку июльское солнце заливает комнату ослепительным светом, и его лучи как раз добрались до меня по подушке. Обдумывать свое положение мне не хочется, зато зверски хочется есть. Я натягиваю домашний халат и направляюсь на кухню Коммуналки.

Как и в кухнях человеческих коммунальных квартир, на нашей часто сталкиваются разные, весьма противоречивые интересы. Сатир Паныч забивает всю морозилку водкой, не оставляя места формам для льда, мороженому и силиконовой маске для глаз, которую Инесса достает по утрам, чтобы «освежить лицо». Не знаю, как может быть несвежим лицо у суккуба, уже тысячу лет пленяющего земных мужчин своей невероятной притягательностью. Однако Инесса почему-то искренне любит эту резиновую тряпку в виде маски для сна, наполненной холодным гелем.

В общем, Инесса с Сатиром Панычем долго ругались за место в морозилке и нашли компромисс: теперь она оборачивает свою маску вокруг бутылки водки. Когда я захожу в кухню, Инесса полулежит в кресле с этой синей штуковиной на глазах, пара нимф тихо жуют за столом, а мрачный накачанный лесной пан с голым торсом варит на плите что-то пахнущее болотной тиной.

Я открываю холодильник. Любые существа, будь они бессмертные или смертные, терпеть не могут, когда кто-то отбирает их еду, поэтому на каждый продукт приклеена бумажка с именем владельца. В голове всплывают слова Валентина: «Какие же вы нищие в вашей Коммуналке». Сейчас, побывав в его роскошном доме, я особенно ясно вижу убожество нашего старого грязного холодильника и всей этой хаотичной кухни. Обычно мне тут нравится, а на недостатки я не обращаю внимания, но сейчас… Ладно, не позавидовала же я пижону Валентину?

Я вытаскиваю из холодильника единственное, на чем наклеено мое имя: пакет с яблоками. Хорошо, что испортиться они практически не могут – я даже не помню, когда покупала их. К еде я равнодушна, как и к большинству чувственных удовольствий земной жизни: танцам, сексу, алкоголю. А вдруг я много теряла и следовало постараться все это полюбить, пока жива?

– Драгоценная моя, что ты такая мрачная? – спрашивает Инесса, пока я мою яблоки над раковиной.

Я оборачиваюсь в стремлении выяснить, с кем она разговаривает и как ухитряется делать это в маске на глазах, и с удивлением обнаруживаю, что ее палец с длинным акриловым ногтем указывает на меня.

– Инесса, ты же ничего не видишь. С чего ты решила, будто я…

– Ты громко топала, резко открыла дверцу холодильника, долго стояла перед ним, вероятно размышляя о том, что там нечем поживиться, а теперь что-то моешь, выкрутив воду на всю мощность.

– Но как ты вообще догадалась, что это я?

– О, я и не догадывалась. – Инесса приподнимает маску. – А, Лира! Привет, милая. Повторюсь: ты мрачная, на тебя это не похоже.

Звучит как комплимент. Я подхожу к ней с миской яблок, сажусь на соседний стул и начинаю жевать. Инесса окончательно стаскивает маску и садится ровно.

– У тебя на шее засосы! Восхитительно!

Пан и две нимфы тут же поворачиваются в мою сторону и, прервав свои занятия, принимаются разглядывать мою шею.

– Да перестаньте! – бормочу я, неловко ее прикрывая. – Можно подумать, я какой-то грустный синий чулок.

– Ты именно он. Никогда не веселишься. – У Инессы загораются глаза. – Ох, все-таки не зря ты на вечеринку тогда выбралась, да? Ну, рассказывай. Мы ждали этого триста лет.

– Да нечего рассказывать!

Я вгрызаюсь в яблоко, и вдруг мне в голову приходит идея. Ха! Может, и не так плохо, что этот разговор со мной завела именно Инесса. О ее любовных похождениях ходят легенды. Я никогда ими не интересовалась, но час пробил. Судьба не зря свела нас на кухне.

– Ладно, – бормочу я, откладывая яблоки. – Мне нужен твой совет. Я хочу, чтобы кое-кто в меня безумно влюбился. Посоветуй, как этого добиться.

– Смертный? – деловито интересуется Инесса, берет из миски яблоко и вгрызается в него своими белоснежными зубами.

– Нет, амур.

– Тогда сложнее. Знаешь, милая, любовь – штука эфемерная. Добиться ее не всегда получается, даже если все делаешь правильно. Но вот чтобы тебя захотели – это проще. Хотя тоже бывают всякие сюрпризы.

– У меня вот однажды был сюрприз… – начинает одна из нимф, которые живо заинтересовались нашей беседой.

– Умоляю, не сейчас. Прости! – Я виновато улыбаюсь. – Мне нужен очень быстрый совет, времени мало.

– Так, а кто из амуров? – спрашивает Инесса.

– Не скажу.

– Ладно уж, храни свои тайны. Скажи тогда хотя бы метафорически, на какой десерт он был бы похож? Подумаю, как тебе помочь.

– Он вообще не десерт. – Я вспоминаю холодное лицо Валентина. – Может, он черный кофе? Или глыба льда.

– Как любопытно… Кто же у нас такой? Ну ладно, не буду допытываться. Слухи рано или поздно и так все мне принесут. Итак, Лира, посмотрим…

Инесса разворачивается ко мне всем телом, запахнув полы своего шелкового халата и внимательно изучает меня.

– Первое: он и так тебя хотел. – Она указывает на засосы на моей шее. Я едва сдерживаюсь, чтобы снова не прикрыть их рукой. – И, возможно, хотел за что-то наказать. Уже неплохое начало. Второе: ты красивая, но вы, амурчики, все такие, поэтому это не особо важно.

Я колеблюсь, сказать или нет, но все-таки говорю. Мне нужна срочная помощь, тут не до стеснения.

– Он все время подчеркивал, как мало у меня сексуального опыта. Мне кажется, ему это не понравилось.

– А он, конечно, старше тебя?

– Из древних.

Раздается дружный свист удивления. Нимфы, Инесса, даже пан, который продолжает варить свою болотную жижу, – все впечатлены. Древних амуров не так уж много. Даже если они рано или поздно догадаются, что это Валентин, мне-то данный факт только на руку. Пусть знают, кого допрашивать после моей смерти.

– Скажу честно, мои советы тебе не помогут, милая. Если последние три-четыре тысячи лет он не жил отшельником, вряд ли ты его чем-то впечатлишь. Ты же у нас ровесница города, я помню, как ты появилась. Ну сколько раз ты за это время успела бы заняться с кем-нибудь любовью? С учетом твоего замкнутого характера, несколько сотен, не больше.

– Один, – пристыженно признаюсь я. – С ним. Вчера.

На кухне воцаряется тишина, нарушаемая только бульканьем неаппетитного варева в кастрюле.

– Зачем без этого вообще жить?! – восклицает одна из нимф.

– Давайте это пропустим, – твердо произношу я, чувствуя, как щеки неумолимо краснеют. – Инесса, что мне делать? Нужно, чтобы он захотел меня. Это вопрос жизни и смерти.

«В буквальном смысле», – пытаюсь прибавить я, но слова с губ не срываются. Видимо, они попадают под заклятие Валентина, и я по-прежнему не могу выдать, что со мной произошло.

– Во-первых, самое главное – покажи, как сильно хочешь его сама. Искреннее желание партнера заводит почти каждого, – советует Инесса.

– А как мне его захотеть?

Инесса всплескивает руками.

– Да что у вас за отношения! Ну уж захоти как-нибудь, раз он тебе так нужен! Выбери что-то, что тебе в нем нравится, и сосредоточься на этом, остальное игнорируй. Ясно?

Я послушно киваю.

– Во-вторых, выпей. Это расслабляет, особенно таких зануд, как ты. Пара коктейлей, и мужчина резко становится привлекательнее.

– И сделай ему массаж, – предлагает одна из нимф. – Массаж нравится всем. И уметь ничего не надо.

– В-третьих, расспрашивай его, – продолжает Инесса, игнорируя нимфу. – Больше всего на свете мужчины любят порассуждать о себе, и неважно, смертные они или нет. И обязательно показывай, что он невероятно умен и все делает лучше всех. Их это возбуждает.

– Не могут никого возбудить такие дешевые приемчики! – бурчу я, поскольку перспектива восхищаться Валентином не радует. – Слушай, ты же суккуб, я ожидала чего-то более практичного.

Нимфы переглядываются. Одна из них встает, подходит к пану, который стоит у плиты, и обнимает его со спины, с улыбкой прижавшись к его голой спине.

– С тобой так спокойно, – шепчет она, касаясь губами кожи. – И как же ты терпеливо варишь свое зелье! Когда ты его помешиваешь, я хочу быть ложкой, которую ты так нежно сжимаешь. Неужели ты будешь варить до вечера, как положено по рецепту? Я за это время с ума сойду, так хочу тебя.

– Я понимаю, что это глупо, – подает голос пан, с хмурой улыбкой взглянув на нее, а потом на меня, – но да, работает.

Нимфа со смехом отлипает от него и возвращается за стол. Я тяжело вздыхаю. Соблазн, как выяснилось, очень скучная наука.

– Нет, ну а какой практики ты от меня хочешь? – смеется Инесса. – Не откуси ему ничего и не оторви, будь нежной, остальное приложится. Проявляй любопытство, будь открыта впечатлениям, слушай свои желания, спроси, чего ему хочется, и он тебе сам с удовольствием расскажет.

– Инесса, ну пожалуйста! Как мне его ласкать, чтобы он, ну…

– Возбудился? Лира, не трать мое время! – Инесса королевским жестом указывает на мою шею. – Он уже возбудился. Если не только зубы, но и остальные его части работают как следует, проблем не возникнет.

Я смотрю на Инессу так, будто вижу ее в первый раз.

– Ты же суккуб, – медленно произношу я. – Я думала, ты – ходячий список полезных приемов. Учебник по сексу!

– Даже не знаю, с каких параграфов начать. Забеременеть мы все не способны, заболеть тоже, так что совет предохраняться тебе не пригодится. До практических тонкостей всяких интересных видов секса тебе как до звезды, милая моя. Они тебе пригодятся, только когда захочется разнообразия. Но если твое секс-просвещение началось вчера, тебе более чем хватит самых обычных вещей. Не торопись. Аппетит приходит во время еды.

– Поддерживаю! Я начал экспериментировать и искать себя где-то на второй тысяче лет, – вступает в беседу пан. – А так-то с сексом любой тупица разберется. Если партнеру нравится и тебе нравится, все и так супер. Просто общайтесь и исследуйте друг друга.

– Будь собой, – поддакивает та нимфа, которая до сих пор молчала.

Я тяжело вздыхаю и встаю. Какой смысл терять время с этими гиенами!

– Ладно, спасибо, – бормочу я. – Пойду.

Все наперебой желают мне удачи, и я пулей скрываюсь в своей комнате. Долго сижу, уставясь в окно. Стоило бы, наверное, не позориться и просто ждать смерти, но жизнь теперь кажется мне такой интересной, что лишаться ее не хочется.

Я одеваюсь и вызываю такси.

* * *

– Похоже, мне стоит повесить на дверь замок, – комментирует мое появление Валентин.

– Странно, что у тебя их нет. Ты в центре Петербурга, у тебя могут украсть ноутбук. Или даже… не знаю… камин.

Эта глубокомысленная беседа происходит прямо на лестнице – той самой, с которой я вчера упала. Я застыла у подножия, Валентин опирается на перила на верхней площадке. Тут он меня и встретил. Я сделала вывод, что он и в два моих прошлых визита заранее знал, что к нему кто-то идет, и просто изображал, будто слишком занят созерцанием огня или написанием книги, чтобы это заметить.

– Люди сюда войти не способны, а существа обычно не выстраиваются в очередь, чтобы меня посетить. Не думал, что однажды у меня появится настолько преданная фанатка.

– Для тебя все это шутка? То, что я умру?

– Если честно, да. Когда же до тебя дойдет? Мне тебя не жалко, я не сочувствую, не испытываю вины за то, что сделал, и не собираюсь тебя спасать.

Я упрямо сжимаю зубы.

– Можно подняться?

– Зачем? Чтобы говорить неприятные вещи и предлагать посредственный секс? Благодарю, лучше не стоит.

– Он не был посредственным, – цежу я.

Как ни странно, меня очень поддержало то, что Инесса одобрила засосы у меня на шее. Она все-таки профессионал.

– Откуда тебе знать, Лира? Есть с чем сравнить?

Валентин определенно любит проводить время с комфортом. Сегодня он тоже в бархатном халате до пола, но халат не черный, а темно-серый.

– Ты ведь тоже амур. – Голос против воли становится просящим. – Как тебе может быть не жаль одного из своих? Нас не так уж и много!

– Ничего, если Афродите покажется, что амуров стало слишком мало, она создаст новых.

– Но мне-то уже будет не легче. Для тебя это просто развлечение? Почему ты не пытаешься посмотреть со стороны на то, что делаешь?

– А что делаешь ты? Пробуешь достучаться до моей светлой половины? – Валентин опирается локтями на перила и снисходительно смотрит вниз. – Позволь тебя разочаровать. Никакой светлой половины у меня нет, не трать на ее поиски свое драгоценное время.

– Все амуры добры. Наша работа – делать мир лучше, наполнять его любовью.

– Это откуда, из рекламной брошюры? Не знал, что она у нас есть.

– Темный Амур – это бред, парадокс, – заявляю я, просто чтобы не молчать и не уходить. – Поэтому в него никто сотни лет и не верит.

– Знаешь, когда-то я чувствовал себя среди амуров не таким, как все. Неправильным. Но я уже давным-давно принял себя темным, таким, какой есть. Перестал этого стесняться. Так что да, для меня твои страдания – просто развлечение. Но меня забавляет, с каким упорством ты отказываешься принять поражение.

– Ты мог бы хоть…

– У меня остывает кофе. Хотелось бы вернуться к нему.

– Угостишь меня?

– Нет.

Он разворачивается и направляется в глубь дома. В последней попытке его удержать я кричу ему вслед:

– Ты прав, мы в Коммуналке очень бедные, а ты тут прохлаждаешься в особняке! Помнишь человеческую революцию? У таких, как ты, однажды все отнимут такие, как я.

Мне посоветовали быть собой, и я решила просто озвучить то, что хочется.

– Я помню более одной революции, – с тихой яростью чеканит Валентин, вернувшись к перилам. – При чем тут это?

– У нас один холодильник на всех, и я нашла там только яблоки. А кофемашины нету, Сатир Паныч считает их уродливым атрибутом капитализма, – с просительными нотками произношу я. Умолять себя спасти или полюбить мне претит, но умолять о кофе почему-то легче. – Ты отнял у меня жизнь, мог бы хоть кофе налить! Не верю, что ты настолько скупой. Хотя, конечно, кто знает…

Если бы взглядом можно было прожечь дыру, куча пепла от меня осталась бы прямо сейчас, а не через одиннадцать дней.

– Ладно, поднимайся, – холодно бросает Валентин и удаляется.

Я осторожно поднимаюсь по лестнице, держась за перила. Для похода к нему я оделась в свои лучшие джинсы и полупрозрачную блузку, и на этот раз под ней все-таки есть лифчик. На ногах кеды, поскольку в полдень босоножки на шпильке смотрелись бы глуповато.

Валентин уже скрылся в глубине дома, и я не сразу отыскиваю комнату, в которой он расположился. Это столовая персон на двадцать, но в данный момент он там один. Окна выходят на улицу, за ними уютно шумит людской транспорт. Валентин достает из буфета дополнительную посуду, устраивается во главе стола и указывает мне на место рядом с собой.

– Тебе нравятся секс-игры в сурового босса и покорную помощницу? – интересуюсь я, чинно усаживаясь на предложенный стул.

Инесса советовала спрашивать, что нравится партнеру, и я решила долго не тянуть. Вдруг Валентин покраснеет от страсти, скажет «о, да» и сорвет с меня блузку?

– Какая чудесная беседа для завтрака, – сухо замечает он и наливает мне кофе из френч-пресса.

Завтрак на столе весьма скудный для такого богача: пара кусков зернового хлеба, ломтики авокадо и плитка горького шоколада. Ладно уж, беседы о предпочтениях в постели могут и подождать. Во мне снова проснулся зверский аппетит, который отбили своими разговорами Инесса и компания. Я взглядом спрашиваю, не против ли хозяин дома. Тот делает утомленный жест: типа, угощайся и уходи.

Я кладу авокадо на хлеб и ем, едва не поскуливая от удовольствия. Только сейчас понимаю, что со времен злосчастной вечеринки у меня во рту не было и маковой росинки. Спустя бутерброд и полплитки шоколада я поднимаю глаза на Валентина и понимаю, что он не ест, а просто пьет кофе и задумчиво наблюдает за мной.

– Извини, проголодалась.

– Я заметил. Можешь доесть все, я не хочу.

Для гордости было бы приятно отказаться, но голод никуда не делся, поэтому я доедаю все, что еще осталось, допиваю кофе и сыто откидываюсь на спинку стула.

– Это было очень вовремя. Спасибо.

– Пожалуйста.

Я вспоминаю совет Инессы расспрашивать о том, что для него важно.

– О чем будет твоя новая книга?

– О девушке, которая неспособна умереть с изяществом.

– Уверена, у тебя получится отличная история, – через силу выдавливаю я, вспоминая совет восхищаться его умом.

На лице Валентина появляется забавная гримаса. Он… едва сдерживает смех?

– Если ты полна решимости соблазнить меня такими унылыми приемами, можно сразу увидеть все номера, которые ты приготовила?

Для дальнейших номеров решимости мне пока не хватает. После еды так спокойно и уютно, хочется и дальше сидеть тут, болтать о ерунде, но нужно приступать к соблазнению, чтобы на практике проверить остальные советы Инессы.

Я давно заметила в старинном буфете бутылку коньяка – нормальную, с этикеткой из магазина. Встаю, достаю ее, наливаю полную кофейную чашку. Выпиваю залпом. Будет забавно, если в бутылке окажется волшебный эликсир – вдруг Валентин по всему дому их расставил – но нет, содержимое соответствует этикетке.

Один из советов исполнен: выпить, чтобы расслабиться. Подумаешь, полдень. Алкоголизм мне, к сожалению, уже не грозит.

– Помнится, одна из амуров, которых я целовал, тоже верила, будто я могу как-то взять проклятие поцелуя обратно, – сообщает Валентин, постукивая кончиками пальцев по столешнице. – Дело было в девятнадцатом веке. Она велела художнику расписать ее тело красками и ждала меня в постели, усыпанной цветочными лепестками, сама как прекрасный цветок. Эх, были времена, конечно.

– Дай-ка угадаю, как дальше развивались события. – Я прислоняюсь спиной к буфету. – Вы славно покувыркались среди цветов и красок. На исходе второй недели она умерла, а ты упивался своей властью, потому что способен срывать любые цветы, какие пожелаешь, вершить чужие судьбы и сам решать, кому жить, а кому умереть. Кстати, о таких, как ты, люди сняли немало фильмов.

Нет, все-таки изображать покорность и убеждать Валентина в том, какой он умный, – это не мое. Ему, похоже, такое тоже не нужно. Та беседа, которую мы ведем сейчас, что бы он ни говорил, искренне его развлекает. Он встает, подходит ко мне и упирается ладонями в буфет по бокам от моей головы.

– Ты права, – негромко произносит Валентин. Я снова улавливаю аромат моря и костра. – Мне нравится власть над женщиной. Мило, что ты считаешь, будто способна что-то изменить, если постараешься меня привлечь. Избежишь судьбы, к которой я тебя приговорил.

Почему-то от его слов по моей спине ползет приятный, возбуждающий холодок.

– Лира, ты просто милая наивная мышка, – шепчет Валентин, прижимая меня к буфету. – Так и быть, я с тобой поиграю. Ты сама пришла ко мне, потому что этого и хотела, верно? – Он проводит носом по моей щеке, и я вздрагиваю. – Поиграть.

Я закрываю глаза. Инесса посоветовала выяснить, что мне нравится. И хоть она не знала, в какой я опасности, у меня мелькает мысль, что в ее совете имелся смысл. Наверное, я чокнутая на всю голову, но… похоже, именно опасность меня и будоражит. Иначе почему я настолько теряю волю, стоит Валентину оказаться в моем личном пространстве?

Он всем телом притискивает меня к буфету, и я издаю сдавленный стон.

– Раз уж тебе недолго осталось, скрашу твои последние дни, – заявляет он и внезапно касается языком моего уха. – Будешь послушной?

– Ни за что, – выдыхаю я.

Он негромко смеется и тянет меня к столу.

Глава 9. Подарок

Во второй раз у нас получается гораздо лучше.

Валентин сажает меня на край стола, и я обхватываю его бока коленями. Осознав, что до сих пор в джинсах и кедах, я порываюсь отстраниться, чтобы сбросить с себя одежду, но он ловит мою лодыжку, садится на стул и неспешно развязывает шнурки. Затем он медленно и аккуратно стаскивает с меня обувь, а потом, не вставая, тянется, чтобы расстегнуть джинсы. Я позволяю ему. Сижу, упираясь ладонями в стол, и с нескрываемым удовольствием слежу за его действиями сверху вниз.

– Знал, что тебе понравится, – негромко замечает он.

Я слегка приподнимаю бедра, чтобы он мог снять с меня джинсы. Валентин резким движением отбрасывает их на пол и крепко прижимается губами к моему колену. Я, подрагивая, закрываю глаза. Сердцебиение ускоряется. Валентин стремительно скользит поцелуями вверх по моей ноге, а после задирает блузку и принимается целовать бедра и живот.

«Просто будь собой», – посоветовала нимфа, и я внезапно решаю последовать ее совету. Надежды на спасение не предвидится, так, может, хоть минут на двадцать забыть об этом?

– Мне нравится, – тихо говорю я, потому что мне хочется это сказать.

Я ожидаю реплики вроде «мне все равно, нравится тебе или нет», но Валентин издает тихий рычащий звук, встает, притискивает меня к себе за бедра и страстно целует. Я закидываю руки ему на плечи, сминая в кулаках ткань халата.

– Если ты поцелуешь меня и будешь в этот момент чувствовать больше, чем я… – выдыхаю я, – ты умрешь?

– И не надейся, дорогая, – издевательски-ласково хмыкает Валентин и вдруг с силой кусает мое плечо. Я со стоном откидываю голову назад, подставляя шею. Он кусает и ее тоже. – У меня нет сердца, давай проясним это раз и навсегда.

– Физически или… – он проводит ногтями по моим бокам, и я зажмуриваюсь, – метафорически?

– Второе. Я никого не люблю и… – Валентин проводит языком между моих ключиц, вызывая во мне дрожь, – тебя тоже не полюблю. Свобода мне дороже. Могу целовать тебя сколько хочу. Мне ничего не будет.

Словно в доказательство своих слов, он кладет ладони мне на щеки и целует. Я ощущаю себя проигравшей. Но все равно позволяю ему делать с собой то, что он захочет. Это бессилие почему-то заставляет каждый нерв в моем теле чувствовать все острее. Я обреченно тяну халат Валентина вниз, и тот падает. Под ним он, конечно, совершенно голый.

Я ложусь на спину и закидываю руки за голову. Как подношение Афродите, богине любви и влечения, во имя которой убивали во все времена. Смотрю на Валентина снизу вверх, показывая, что сдаюсь. Он шумно выдыхает и за бедра подтягивает к себе. Я вижу, что он хочет этого. Возможно, даже больше, чем я. И на секунду во мне снова поднимает голову надежда, что я сумею покорить Валентина, побороть и заставить отдать мою жизнь. Потом он прижимается сильнее, и я со стоном выгибаюсь, пытаясь ухватиться за стол у себя за головой. Пальцы скользят. Ему нравится подчинять меня. Я дрожу, но не сопротивляюсь. Мне хочется прочувствовать все полностью.

Валентин держит мои бедра так, что я не могу пошевелиться. Это такое неестественное для меня, почти мучительное ощущение, но я с ужасом осознаю, что моя грудь покрывается мурашками. Все тело наэлектризовано, мышцы напряжены, ноги дрожат. Валентин принимается расстегивать мне блузку, но пуговицы мелкие, и он просто разрывает ткань. Я давлюсь вдохом и сжимаю коленями его бедра. Валентин резко накрывает меня всем телом, припадая губами к моей шее. Накрывает грудь ладонями и сжимает.

Мои волосы разметались по столу, я со стоном хватаюсь за плечи Валентина, не в силах приподняться даже на сантиметр. По телу прокатываются искры удовольствия, а боль притупляется. Я и не представляла, что способна испытывать нечто подобное.

– Я в твоей власти, – шепчу я, и Валентин всем телом вздрагивает от возбуждения. О да, ему очень нравится покорность. – Еще. Мне нравится. Делай все, что захочешь.

Я скрещиваю лодыжки на его пояснице и впиваюсь ногтями в плечи. Все мысли уносит волной горячего, неправильного, непрошеного удовольствия. Мышцы сводит отчаянным спазмом, я всхлипываю, задыхаясь от наслаждения. В голове такой туман, что я не понимаю, в какой момент Валентин замедлился, а потом замер совсем, накрывая меня собой. На несколько секунд мы замираем. Все это просто обязано быть неприятным: скользко, потно, грязно, но я испытываю удовлетворение и спокойствие. Мне хочется быть ленивой и нежной. Я провожу ладонями по плечам Валентина. Надеюсь, на них не останется следов моих ногтей.

Хотя нет, наоборот. Надеюсь, что останутся.

* * *

На этот раз я иду в ванную первая, прихватив с собой одежду. Мне нужно немного побыть одной, разобраться в своих чувствах. Впрочем, даже горячая вода не помогает мне понять, что за морок накрывает меня, когда мы с Валентином начинаем эти игры. Блузку я кое-как заправляю в джинсы так, чтобы не бросалось в глаза, что она порвана.

Когда я возвращаюсь, Валентин уже в халате и пьет коньяк. Он делает это, потому что хочет добавить еще одно удовольствие к приятному утру или чтобы было чем занять руки, пока ждет меня? Во всяком случае, он продолжает крутить в руках стакан, пока я шнурую кеды. Так определенно легче – изображать, будто мы оба так заняты, что у нас нет ни секунды на разговор о происходящем. Я мучаю шнурки дольше, чем нужно, а Валентин цедит коньяк.

Как ни странно, первым нарушает молчание именно он.

– Не понимаю тебя. Ты вроде не выглядишь глупой. Чего ты хочешь добиться? Все еще надеешься, что тебя можно спасти? Позволь разочаровать тебя, Лира.

Я встаю, наконец-то оставив шнурки в покое. Для того, кто изображает полное равнодушие и усталость от жизни, Валентин смотрит на меня удивительно пристально. Он действительно старается меня понять, и от этого мне почему-то становится легче. И все же я не собираюсь выдавать ему свои надежды на то, что он полюбит меня, мы поцелуемся с равным уровнем эмоций и я буду спасена. За последние сутки я выяснила, что в постели мне, по всей видимости, нравится находиться в его власти, покоряться его страстному напору. Только вот жизнь и постель – вещи разные. Это я тоже выясняю в процессе. Мое сексуальное образование проходит в ускоренном темпе.

– Ты же сам советовал мне провести последние дни, получая удовольствие от жизни, – говорю я. – Я решила последовать совету старшего, опытного амура. Что тебя удивляет?

Валентин долго изучает меня. Я его интригую, это уж точно. В душе снова просыпается надежда. Представляю себя Шахерезадой из старой человеческой сказки: там девушка развлекает царя занятными историями, чтобы избежать казни. Пока он заинтересован, она жива. Да, получается, Шахерезада работала на результат. Но кто сказал, что она не получала удовольствия от процесса? В этом есть мрачная ирония, так называемый юмор висельников. Я тоже хорошо провожу время с тем, кто вознамерился меня казнить.

Подхожу к Валентину и сажусь ему на колени. Он не возражает.

– Мне нравится делать это с тобой, – признаюсь я. – Будешь моим учителем? Не думаю, что найду кого-то лучше.

Инесса велела повторять Валентину, что он идеален. Этим и займусь.

– Ну почему же, Лео довольно искусный любовник, – замечает он. – Я слышал, вы время от времени общаетесь.

Я кладу руки Валентину на плечи. Смотрю в лицо. С ним никогда нельзя расслабляться, он в любой момент может выдать полезную информацию, которой я не ждала.

– Ты знаешь, с кем я общаюсь. Знаешь, когда я родилась. Кто именно рассказал тебе все это?

Ответ на этот вопрос очень важен. Я ловлю на лице Валентина сомнение. Он явно порывается что-то сообщить мне, но в последний момент решает воздержаться.

– Впрочем, Лео не так уж и хорош, – произносит Валентин, возвращая беседу к предыдущей теме. – Он мягкотелый романтик, мужчинам это не идет.

– Может, он такой из-за того, что ты разбил ему сердце? Убил ту, кого он сильно любил и не забыл до сих пор? – Я приближаю губы к уху Валентина. Как выяснилось, мне нравится подначивать его. – Как поступил бы мой друг Лео, если бы я нашла способ открыть ему правду? О том, что случилось со мной, Астрой, Самирой и многими другими. – Я запускаю ладонь в его темные волосы и начинаю поглаживать. – Уверена, он придумал бы, как с тобой разделаться.

– Ты мне угрожаешь, – задумчиво протягивает Валентин и кладет руки мне на бедра. – Это даже заводит.

– Тогда, может, еще раз? – ляпаю я и на секунду ужасаюсь сама себе. Я добровольно предлагаю секс Темному Амуру. – Я уже никуда не тороплюсь.

– А вот я – да, – заявляет Валентин и ссаживает меня со своих коленей, заставляя встать на ноги. – Мне пора заняться делами.

Ни капли не сомневаюсь, что Валентин говорит это просто для того, чтобы последнее слово осталось за ним. Все наше общение сводится к бесконечной борьбе за власть, даже если в глобальном смысле я уже проиграла.

– Конечно. – Я мило улыбаюсь и направляюсь к двери. – Как же хорошо жить в Коммуналке! Никаких дел, обязательств, расписания. Жаль бедняжек вроде вас с Лео, которым приходится трудиться, чтобы позволить себе богатые хоромы. Я бы так не смогла, слишком ценю свободу.

Не сдержавшись, я лукаво кошусь на Валентина и вижу, что мои слова его хоть немного да задели. Я почти успеваю выйти за дверь, мысленно празднуя победу в нашей словесной битве, когда он произносит мне вслед:

– Можешь зайти снова, когда я освобожусь.

Какой снисходительный тон!

– Не уверена, что у меня будет свободная минутка. Ты – не единственный способ хорошо проводить время.

– Но уж точно самый приятный, не ври себе. Так и быть, согласен быть твоим учителем. Ты права, лучше тебе не найти.

Я разворачиваюсь к нему, стоя в дверях.

– Сегодня вечером?

– В шесть, – кивает он. – Я планирую на сегодня несколько уроков, лучше начать засветло.

От такого обещания меня пробирает приятная дрожь.

– И тебе не обязательно вызывать такси, – продолжает Валентин. – Ты можешь попадать сюда прямо из вашей убогой Коммуналки, через портал. У тебя осталось не так уж много времени, не трать его на поездки по петербургским пробкам в вечерний час пик.

Коммуналка – магическое пространство, у него много возможностей, но вот порталы представляют собой магию высшего порядка. Поскольку я никогда не делала такого, заинтересованно слушаю. Валентин встает и подходит к буфету, выдвигает один из ящиков в нижней его части. Достает небольшой бархатный мешочек и бросает его мне. Я едва успеваю поймать.

– Иди в самый дальний тупик, туда, где кончаются ваши бесконечные коридоры. Там сломай один из камешков, нарисовав перед мысленным взором эту комнату. Во всех возможных деталях, пожалуйста. Затем сделай шаг прямо сквозь стену, и ты окажешься здесь. Только не вздумай явиться раньше назначенного времени.

Несмотря на желание задеть меня последней фразой, его намерение удивляет. Я сжимаю мешочек в руке. Ткань дорогая и, похоже, старинная.

– Ты проявляешь заботу? Весьма неожиданно.

– Не заботу, а здравый смысл. Хоть у кого-то из нас он должен быть.

Я киваю в знак благодарности и покидаю комнату, оставив последнее слово за ним.

* * *

До вечера я скрываюсь от всех, стараясь не появляться в общих пространствах, чтобы никто меня ни о чем не расспрашивал. Как ни странно, занятие у меня действительно находится: я разбираю вещи, думая о дальнейшей судьбе каждой. Неужели я и в самом деле смирилась со своим скорым уходом?

Вещей немного, поскольку я никогда не была любителем копить. Интересные штучки из старых эпох надо оставить Сатиру Панычу, который умеет все это выгодно продавать, чтобы добывать деньги на Коммуналку. Да, решено, все ценное оставлю ему на поддержание родного сообщества, чтобы другие могли продолжать жить свободной жизнью, когда меня не станет. Какую-нибудь милую вещицу надо оставить Авроре на память обо мне, а остальное – выбросить.

Для Авроры я выбираю музыкальную шкатулку времен моего рождения – один из первых собственных предметов, который я заимела. Все ненужное собираю в два мусорных мешка. Прокрадываюсь на улицу, пытаясь не попасться никому на глаза, и выбрасываю их в мусорный бак.

Когда приближается вечер, я принимаю ванну и одеваюсь понаряднее. Не в надежде поразить Валентина своей лучшей рубашкой, просто ради удовольствия еще хоть разок поносить эти вещи. Беру бархатный мешочек и иду искать самый дальний угол Коммуналки.

Задача не так проста, как представляется на первый взгляд. Это настолько хаотичное пространство, что можно долго бродить по коридорам, постоянно попадая в новое место. Я упрямо плутаю, и вскоре мне начинает чудиться, будто за мной кто-то следует. Спиной чувствую чужое присутствие, но каждый раз, обернувшись, никого не обнаруживаю.

Ну и ладно. Почему-то мысли о предстоящем вечере в компании Валентина занимают меня куда больше, чем чье-то преследование. Я наконец-то выруливаю в местечко, где никогда не была, потому что у меня никогда не возникало в нем необходимости. Длинный коридор заканчивается глухой стеной. Идеально.

Я заглядываю в мешочек. Там около десятка лиловых камушков, похожих на аметисты. Вытаскиваю один и собираюсь сжать в руке, но тут за моей спиной раздается возмущенный голос:

– Лира! А ну-ка погоди!

Аврора?! Я оборачиваюсь. Она стоит за моей спиной в длинном розовом платье, сложив руки на груди.

– Я тебя не заметила, – выдаю я самый глупый из возможных комментариев.

– Потому что я накинула морок невидимости. Не думала, что однажды придется надевать его, чтобы следить за подругой!

Я прячу камешек обратно в мешок, стараясь сделать это незаметно, чтобы не пришлось объясняться, но Аврора замечает все. Она подходит, вырывает мешочек у меня из рук и заглядывает в него.

– Камни порталов… – Она задумчиво встряхивает его. – Редкая вещь. И очень дорогая.

Поразительно, что Валентин так раскошелился ради меня.

Аврора поднимает на меня осуждающий взгляд, но мешочек между тем не отдает.

– Ты уже два дня сама не своя, и не в хорошем смысле. Со времен той самой вечеринки! Мои предсказания всегда сбываются, хоть в них никто и не верит. Значит, с тобой там правда что-то произошло. Но знаешь, мне обидно. Я считала, мы друзья. Думала, ты поделишься, что бы с тобой ни случилось. А ты меня избегаешь. Зато вынесла два мешка вещей на помойку. На тебя это не похоже!

Она уже и это выяснила. Следила за мной весь день? Я чувствую укол стыда. Она по-настоящему хорошая подруга, а я ее разочаровала.

– Я не могу рассказать, – умоляюще произношу я.

– Потому что не доверяешь мне?

– Нет! Потому что… правда не могу.

Аврора внезапно хмурит свои тонкие брови.

– Ты не врешь… Ладно, я верю, что ты доверилась бы мне, поэтому спрошу: на тебя кто-то наложил заклятие молчания?

Я несколько раз киваю. Судя по всему, на жесты заклятие не распространяется. Лицо Авроры становится очень серьезным.

– Так делают, когда хотят заставить кого-то сделать нечто незаконное. Твой случай?

Мотаю головой. Аврора с задумчивым видом принимается прохаживаться по пустому коридору. Тут пыльно и почти темно, только горит под потолком тусклая голая лампочка. И даже в ней чувствуется что-то призрачное. Возможно, это просто иллюзия лампы. Вполне вероятно, этого коридора и не существует на самом деле. В Коммуналке никогда не знаешь, что реально, а что нет.

– Кто-то сделал с тобой что-то плохое, – медленно произносит Аврора. – И не хочет, чтобы ты его выдала.

Киваю. Я малодушно испытываю облегчение от того, что гнев подруги теперь направлен не на меня, а на неведомого обидчика. Вряд ли у меня получится донести до нее правду, но поддержка очень приятна.

– Я буду перечислять, а ты отвечай жестами. Кто-то взял тебя силой?

Нет уж, секс происходил по взаимному желанию, чего не скажешь о поцелуе. Мотаю головой. Пробую с помощью жестов и мимики показать поцелуй. Аврора непонимающе хмурится.

– Поцелуй?! Ты с кем-то поцеловалась?! Лира, ты лишилась ума?

Пытаюсь объяснить словами, но горло перехватывает сила заклятия, и я просто стою неподвижно, ожидая следующих вопросов.

– Кто-то поцеловал тебя против твоей воли? Ты знаешь, кто это был?

С облегчением киваю дважды.

– Стой… Ты ни с кем не встречаешься, а то я бы тут же обвинила неосторожного бойфренда. Ты же не хочешь сказать, что выдумки про Темного Амура, который подкрадывается и убивает поцелуем, – правда?!

Киваю изо всех сил.

– Он поцеловал тебя на вечеринке. Все были в масках. Но ты уже выяснила, кто это. – Аврора потрясенно смотрит на меня. – Лира, как же ты влипла… Давай-ка, найди способ назвать мне имя.

Я силюсь написать имя пальцем на стене, однако пальцы не слушаются, словно слиплись друг с другом. Аврора наблюдает за моими попытками с возрастающей тревогой. Ручку и бумагу я даже не собираюсь просить – совершенно ясно, что на ней у меня тоже ничего не получится написать.

– Хорошо, я поняла. Буду перечислять имена всех амуров, которых знаю. Кивни на нужном. Лео?

Качаю головой. Аврора продолжает перечислять имена. Увы, Валентина среди них нет – от потрясения она уже и забыла про свои легкомысленные шуточки о наших шалостях. А еще он, похоже, и в самом деле ни с кем давно не виделся, и о нем все забыли. Хотя вот Сатир Паныч же как-то вспомнил.

Минут через десять Аврора выбивается из сил.

– Прости, я никого больше не знаю. Лира, ну пожалуйста, дай мне хоть какую-нибудь подсказку!

Как раз подсказок-то я и не могу дать. Я задумываюсь, и вдруг мне приходит в голову одна идея. Смертные выдумали себе праздник любви, и в честь него дарят друг другу открытки в виде сердечек. Я пантомимой показываю сердечко, потом что-то пишу на нем и опускаю его в почтовый ящик.

– День Святого Валентина? – непонимающе хмурится Аврора.

Я торжественно киваю. Конечно, назвали его не в честь моего бессердечного знакомого, но это может помочь. Аврора долго размышляет, а потом на ее лице появляется выражение полнейшего недоверия.

– Валентин?!

Я киваю. Получилось!

– Амур Валентин – это тот самый темный, который веками целует девушек и убивает их?!

Десять кивков подряд.

– Поверить не могу! – Аврора в шоке прислоняется к стене. – Валентин всегда казался нелюдимым, но в древности мы общались, он совсем не походил на злодея. Сто лет его не видела. Даже нет, двести. Это серьезно он?!

Очевидно, когда-то репутация Валентина была совсем не мрачной. Мне странно об этом думать.

– У тебя осталось одиннадцать дней… – шепчет Аврора, похоже, сама не веря в то, что говорит. Подходит и обнимает меня. – Лира, ну как же так… Мы все решим. Не знаю как, но… Ты идешь к нему? У тебя есть план? Нужно немедленно рассказать всем в Коммуналке, и в первую очередь Панычу, что Темный Амур наконец-то рассекречен!

Я глажу ее по спине, чтобы успокоить. За эти два дня я уже почти смирилась со своей судьбой, но как же больно видеть ее отчаяние. Так же больно, как и осознавать, что мне совсем не хотелось, чтобы раскрыли секрет Валентина.

– Аврора, умоляю, делай все, только не говори про Валентина…

– Ладно. – Аврора решительно отстраняется. – Ты делай что задумала, а я поспрашиваю, как можно тебя спасти. Идет?

Я улыбаюсь и киваю.

– Но для начала дай-ка я тебе быстренько погадаю. Великие правдивые пророчества ко мне сами приходят, когда захотят, их я вызвать не могу, но мелкие – пожалуйста.

Она вытаскивает из кармана платья колоду карт и прямо на пыльном полу опускается на колени. Я сажусь напротив и вытаскиваю карты, когда она просит. Аврора долго изучает то, что у нас получилось.

– Поразительно. Карты рекомендуют тебе вернуться к работе. Я вижу тут много о деле жизни, труде, карьере, но о любви – ничего.

Только работы мне сейчас не хватало! Я и так ее никогда особенно не любила, не желаю еще и свои последние дни на нее тратить.

– У тебя есть сейчас задания на соединение сердец? – деловито интересуется Аврора.

– К счастью, нет.

– Хм… ну хорошо. Ни о чем не волнуйся, позже увидимся. И больше ничего от меня не скрывай!

– Спасибо, – тихо произношу я и глажу ее плечи. – Спасибо, Аврора.

– Мы тебя спасем. Не сомневайся.

– Только не рассказывай нашим, что все произошло именно со мной, ладно? Меня и так считают неудачницей, а это окончательно докажет, что они всегда были правы насчет меня.

Аврора отдает мне мешочек с камнями.

– Не скажу, обещаю. А теперь иди. Мне надо подумать.

Я ломаю один из камешков, представляю себе столовую в доме Валентина и шагаю через портал.

Глава 10. Опоздание

Мне никогда еще не приходилось ходить через порталы, но, как выяснилось, это удивительно легко: я просто оказываюсь в нужной комнате. Голова не болит, побочных эффектов никаких – сплошное удобство.

С утра здесь не изменилось ничего, кроме освещения – сейчас солнце заливает комнату ослепительно жаркими лучами. Стол пуст, посуда убрана, Валентина нет. Интересно, он сам делает уборку или у него есть слуги?

Я отправляюсь на поиски и вскоре нахожу хозяина дома, на сей раз в спальне. Такими темпами я скоро все комнаты в его доме посмотрю. Валентин полулежит на кровати в своем темно-сером халате и читает книгу. Надеюсь, хотя бы не свою, иначе это попахивало бы чрезмерным самолюбием.

– Ты опоздала, – сообщает он, не отрывая глаз от книги.

Бросив взгляд на висящие на стене часы, я понимаю, что уже почти семь. Все правильно: пока я искала дальний угол Коммуналки, пока общалась с Авророй…

– Соскучился? – лукаво прищуриваюсь я.

Настроение у меня прекрасное. Поддержка Авроры подарила мне уверенность в том, что все будет в порядке. До разговора с ней я и не осознавала, насколько же была перепугана. А теперь я испытываю… ликование, вот верное слово. Да, у меня отняли контроль над моей жизнью, но я его верну.

Валентин поднимает глаза и захлопывает книгу.

– Что тебя задержало?

– Дела. Ну что, приступим? – весело предлагаю я.

Проведу вечер с удовольствием, а Аврора пока выяснит, как меня спасти. Валентину мое настроение явно не нравится. Я вижу, как в нем борются два желания: выяснить, что меня так развлекло, и продемонстрировать, что ему все равно.

Я медленно расстегиваю рубашку и сбрасываю ее на пол. Постепенно избавляюсь от лифчика, обуви и брюк. Внутри разливается такое торжество, что мне кажется, будто я сияю изнутри. Моя судьба больше не в руках Валентина. Мне помогут.

– Подойди, – велит он, когда на мне остаются только трусы.

Я приближаюсь к нему. На секунду возникает такое ощущение, что Валентин со злости ударит меня или еще как-нибудь причинит боль, но он просто задумчиво водит кончиками пальцев по моему телу.

– Как прошел твой день? – спрашиваю я, вспомнив совет Инессы проявлять больше интереса.

– Так же, как все другие дни.

– Расскажи мне, что тебе нравится, – выдыхаю я.

Он сразу понимает, о чем я спрашиваю. Разглядывает меня с интересом.

– Лучше покажу, – заявляет он с усмешкой и, обхватив меня за талию, роняет на кровать.

* * *

Я лежу на смятом покрывале, голая и мокрая от пота. Сердце бешено колотится, пульс ощущается во всем теле. Валентин лежит рядом и лениво целует мою грудь. Я провожу ладонью по его спине.

– Откуда у тебя шрам на ноге? – спрашиваю я и с удивлением понимаю: вопрос вырвался у меня будто сам по себе, не из-за того, что пытаюсь по совету Инессы втереться в доверие.

Мне действительно интересно. Валентин – мой худший враг, и все же… есть в нем что-то завораживающе притягательное. Когда этот мужчина рядом, отвлечься от его присутствия невозможно.

– Эриманфский вепрь, – говорит Валентин и касается языком моего соска.

Я вздрагиваю от щекотки.

– Это что-то из подвигов Геракла… Там правда был вепрь или это какой-то символ?

– Вечно забываю, насколько ты еще юна. Да, там был настоящий вепрь. Я разозлил его. Точнее, того, кто его создал и вдохнул в него силу. С Аполлоном шутки плохи, он легко впадал в гнев.

– Где он сейчас? – интересуюсь я, вспомнив слова Авроры о том, как давно она не видела покровителя муз.

– Вепрь?

– Аполлон.

– Не знаю. Я давно его не видел.

– А Афродиту?

Сатир Паныч назвал Валентина ее любимчиком. Трудно представить нечто подобное, но кто знает, какие вкусы у богини любви.

Валентин ничего не говорит. Его лицо даже после секса остается замкнутым, но сейчас на него будто набегает еще более темная туча. Раньше я не видела у него такого выражения. Что это, печаль? Страх? Сожаление?

– Можно один вопрос? – тихо произношу я. – И ты ответишь честно.

– Я не собираюсь тебе ничего обещать.

– Афродита знает, что ты убиваешь ее амуров?

Валентин отрывается от моей груди. Растягивается на спине, уронив руки на одеяло, и смотрит в потолок. Конечно, он не обязан мне отвечать, но он почему-то все равно делает это, тем самым удивляя меня.

– Знает.

– Почему она это позволяет? Почему еще не развеяла в прах тебя самого? Уверена, она на такое способна.

– Богиня любви непредсказуема и жестока, как сама любовь, – сухо отзывается Валентин, не глядя на меня. – Я не знаю ответа. И если тебе так уж интересно, ее я тоже давно не видел.

– Она красивая?

Мне всегда было любопытно, какая она, наша создательница. Все древние, которым повезло быть с ней знакомыми, наперебой утверждали, что она прекрасна, но подробнее объяснить не могли.

Валентин пожимает плечами.

– Конечно. Она ведь богиня любви. Но красоту переоценивают, Лира. Настоящего в мире гораздо меньше, чем красивого.

– Поэтому ты не убираешь седую прядь и шрам? Учитывая твои познания в магических эликсирах, ты мог бы уже сто раз это сделать.

Валентин коротко кивает и садится.

– Афродиту я скорее назвал бы устрашающей, властной и капризной. Про любовь, которой она покровительствует, сказал бы то же самое.

– Я смотрю, отношения с любовью у тебя не задались.

– Хотел пригласить тебя в ванную. Вымыться вместе, приласкать тебя под душем, – недовольно заявляет Валентин, – но теперь передумал. Мрачные разговоры после секса – не лучший способ продлить приятное настроение, запомни на будущее.

– На какое будущее? – хмыкаю я, и настроение у меня тоже сразу портится.

Валентин бросает на меня короткий взгляд и удаляется в одиночестве. Я провожаю взглядом его голую спину. Он сильный, мышцы сразу видны, но все-таки не мощный крепыш вроде лесных панов, у которых мускулы напоминают бочонки. Я заворачиваюсь в покрывало до ушей и мрачно лежу, пока он не возвращается. На этот раз Валентин одет в темно-синий халат.

– Ты можешь остаться на ночь, – сообщает он таким тоном, словно делает великое одолжение. – Продолжим утром, сейчас у меня больше нет настроения.

– Ты хочешь, чтобы я осталась? – подаю голос я из своего кокона.

– Ты можешь так сделать.

Мы оба ни за что не признаем, что хотим этого. С точки зрения исследования собственных желаний, мне интересно попробовать, каково это – спать с кем-то в одной постели всю ночь. Вместе с тем… остаться почему-то страшно, хотя я сама не понимаю, чего боюсь. А еще мне очень хочется узнать, получилось ли у Авроры найти для меня средство спасения.

Я с сожалением выпутываюсь из покрывала. Когда возвращаюсь из ванной и сбрасываю полотенце, Валентин пялится на мое тело так, что моя решимость уйти тает, как снег по весне. Да, ему наплевать на мою скорую смерть, но пока я еще жива, он желает меня. Это отвратительно и цинично, но почему-то и лестно тоже.

– Мы можем сделать это еще раз, а потом я пойду, – сдаюсь я. – Мне действительно нужно идти. Поспим вместе в другой раз.

Вместо ответа Валентин притягивает меня к себе. Покидаю дом я только пару часов спустя, и поспать нам, конечно, не удается. Мы слишком заняты исследованием тел и желаний друг друга.

Когда я все же одеваюсь и направляюсь на выход, Валентин не предлагает мне приходить еще, не назначает точное время. Я не позволяю себе расстроиться по данному поводу, просто ломаю еще один камешек, чтобы открыть портал в Коммуналку. На прощание я желаю Валентину спокойной ночи.

* * *

Аврора ничего не выяснила. Мы болтаем полночи: я рассказываю ей все, что могу, а когда говорить не получается из-за тем, запрещенных заклятием Валентина, просто киваю или мотаю головой.

– Прости, я всех расспрашивала, – тихо произносит Аврора, держа меня за руки. – Но все знают лишь то же, что и я. Поцелуй с равенством сил может помочь. Если убийца будет испытывать эмоции такой же силы, как твои, или сильнее, есть шанс на спасение. Лира, ты должна заставить его в тебя влюбиться.

Я со стоном падаю лицом в подушку. Слова «Валентин» и «влюбиться» сочетаются удивительно плохо.

– Я пробовала что-нибудь выяснить о Валентине, о том, что ему нравится, – продолжает Аврора, сочувственно гладя меня по плечу, – но он так давно скрылся из всеобщего поля зрения… Когда я его знала, он был храбрым, очень сообразительным, творческим. Одно время ему покровительствовал Аполлон, одно время его любила сама Афродита. Я даже пыталась взывать к Афродите, но она, конечно, не отвечает. Я буду пытаться снова.

– А если у нас ничего не получится?

– Не говори так.

Чтобы отвлечься, я дарю ей музыкальную шкатулку. Зачем ждать моей смерти, когда мы обе можем получить удовольствие от подарка прямо сейчас?

Утром я отправляюсь бродить по городу – вот оно, одно из моих любимых занятий. Интересно, без меня в Петербурге станет хоть немного скучнее? Вот уж не уверена. Но я все равно прохожу по своим любимым улочкам, стараюсь как можно детальнее запечатлеть их в памяти, касаюсь деревьев и каменных стен, чтобы оставить здесь что-то от себя – хотя бы призрачное тепло прикосновения.

Вечером я ломаю еще один камешек и открываю портал к Валентину. Он дома. Я начинаю подозревать, что он всегда дома. Валентин сообщает, что я снова опоздала, а потом впускает меня в свою постель.

Мы несколько раз занимаемся любовью. Я страстно отзываюсь на все его желания. Он предлагает их молча: руками, касаниями губ и тел. В стремлении узнать его лучше я задаю Валентину вопросы. Он отвечает односложно. Очевидно, после того вопроса об Афродите он закрылся от всех моих попыток выяснить о нем больше.

Меня он ни о чем не расспрашивает. Когда мы, насытившись, отрываемся друг от друга, я одеваюсь и ухожу. Как-то незаметно это превратилось в традицию. Больше Валентин не предлагает мне задержаться на всю ночь, сама я тоже не настаиваю. Из нашего общения постепенно ушли поддразнивания, ушла даже ненависть. Остались только секс и молчание.

Так проходят дни.

* * *

Через шесть дней нашей странной связи, которой я так и не придумала названия, мне поручают работу.

Задания на соединение сердец присылает нам отдел заявок, в котором работают самые суровые и высоколобые амуры. Конечно, они не сидят в Коммуналке, у них собственный офис на Невском проспекте, скромная вывеска которого гласит: «Создание парных соединений: заявки, техобслуживание, документооборот».

Если люди вдруг по какой-то причине пробуют сюда зайти, дверь для них всегда заперта. Она пропускает только тех, кто вовсе не человек.

Каждое задание – именное, и направляют его конкретному амуру. Мне достаются самые легкие и неважные случаи: недаром я всю жизнь создавала себе репутацию неумехи, лентяйки и бестолочи. Конечно, я и в самом деле так себе специалист, но причина у этого проста: я не старалась, потому что не люблю свою работу и не верю в любовь. Если и есть у нас с Валентином что-то общее, то именно это.

Ровно за неделю до своей весьма вероятной смерти я нахожу у себя на столе заявку. Она, как всегда, отпечатана изысканным шрифтом на кремовой картонке и туманна по содержанию. Порой у меня создается впечатление, что отдел заявок то ли готовит документы на случай перехвата людьми, то ли нарочно темнит, чтобы хоть чем-то развлечься в своем скучном офисе.

В поступившей заявке написано «Объект: женщина, тридцать четыре года, работает в музее, очень быстрая. Мужчина, тридцать шесть лет, сидит на скамейке в Михайловском сквере».

И вот в таких условиях приходится работать! За триста лет я уже устала возмущенно кричать, насколько меня достала загадочность этих картонок. Остальные воспринимают их как интересные квесты, а я – как ненужную бюрократию. Я тихо рычу. Первая мысль: разорвать и выкинуть картонку. Даже умереть спокойно не дадут! Конечно, из отдела заявок через несколько дней придут выяснять, как продвигается дело номер какой-то там, но, надеюсь, меня они уже не застанут.

Потом я вспоминаю, что у меня все-таки есть, так сказать, профессиональная гордость амура.

Потом я вспоминаю, что карты Авроры посоветовали мне сосредоточиться на работе.

Потом я вспоминаю, что про новичков на нашей работе, которые быстро начинают халтурить, говорят «работает, как Лира». Может, это задание – мой последний шанс подправить репутацию. Иначе она останется со мной и после смерти. Для моей истории придумают мораль, и новичкам грядущих веков скажут: «Была у нас такая Лира, она плохо работала и вот обратилась в груду пепла».

Потом я вспоминаю, как Валентин вчера лежал рядом со мной, прикрыв глаза. Его влажная от пота грудь медленно вздымалась. «Тебе уже пора, я очень хочу спать», – сказал он. Как и в тот момент, я снова чувствую горячий укол обиды. Пожалуй, лучше сегодня заняться работой, чем идти к нему. Уверена, один вечер Валентин обойдется без моей компании. Скорее всего, вздохнет с облегчением, что некому его доставать и мешать выспаться.

Я бережно кладу картонку в сумку. Вешаю на плечо лук и колчан со стрелами и отправляюсь в Михайловский сквер.

* * *

В городе еще держатся остатки белых ночей – темнеет очень поздно, светает рано. Сейчас около пяти часов вечера, и солнце до сих пор оглушительно яркое, а вот зимой в это время уже царила бы непроглядная тьма. Как там выразился Валентин в нашу первую встречу на вечеринке? Таков налог этого города на красоту?

Как ни странно, тот вечер, когда мы познакомились, я теперь вспоминаю без боли. Последствия получились ужасные, но при мысли о том, как Валентин бродил в маске по столь нелюбимой им Коммуналке и высматривал жертву, я испытываю только странную покорность судьбе. Пусть он выбрал меня за то, какая я слабая и скучная, моя неделя после случившегося стала ярче, чем большая часть трехсотлетней жизни.

В сквере пахнет свежескошенной травой, сигаретами и летним вечером. На скамейках вокруг памятника человеческому поэту Пушкину сидят десятки людей. Я нахожу местечко и расслабленно вытягиваю ноги.

Обычно на работе я ощущаю раздражение и неуверенность, но только не сегодня. Да, я понятия не имею, как найти здесь безымянного мужчину и быструю женщину, но… пережив такую бурную неделю, я впервые по-настоящему понимаю свою работу.

Любовь вселяет в людей и существ ужас, желание и надежду, и сегодня я подарю кому-то это чувство. Двое, которые прошли бы мимо друг друга, не заметив, и продолжили свои одинокие жизни, благодаря моей стреле встретятся взглядами, и их сердца потянутся друг к другу. Возможно, у соединенной мной парочки что-нибудь и получится. Осталось только найти их.

Я испытываю к ним сочувствие, которого не знала раньше.

* * *

На скамейке я сижу весь вечер, но вокруг слишком много мужчин нужного возраста. Одни с компаниями, другие одни. Быстрых женщин тоже много: они торопливо шагают мимо, выходят из машин, едут на самокатах. Может, я поняла подсказку неверно и стоило начать с поиска музея?

И как успешные амуры вроде Лео справляются с такими запутанными и неточными заданиями одной левой? Почему отделу заявок нужно делать нашу работу настолько сложной?

Устав сидеть, я прохаживаюсь и пинаю камешки на дорожках. Лук и стрелы на моем плече невидимы. Все замечают только девушку в полосатом бело-сером платье на лямках и с распущенными ярко-красными волосами. Девушке очень скучно, но она, пожалуй, даже наслаждается скукой.

Знак – вот чего я жду. Какое-то событие или наблюдение, которые подскажут мне: ого, да это же те самые люди, которые мне нужны. Правда, иногда мои наблюдения оказываются настолько неверными, что я стреляю не в того и попадаю в ситуации вроде той, из которой меня недавно выпутывал Лео.

Наступает ночь: сначала светлая, потом насыщенно-черная. В сквере по-прежнему людно, смертные к ночи становятся более пьяными и более шумными. Я устало сажусь на скамейку.

– Приятно видеть мастера за работой, – раздается над моим ухом знакомый бархатный голос.

Я поворачиваю голову и с удивлением обнаруживаю Валентина. Он сидит рядом, одетый в просторную черную рубашку и черные летние брюки.

– Как ты меня нашел? – недоверчиво спрашиваю я. – Какой-то эликсир использовал?

Он не отвечает, видимо, так все и было.

– Я занята, – сообщаю я, просто чтобы не молчать. – Сегодня прийти не смогу, у меня работа.

– Да, я заметил. Можно посмотреть карточку?

Раз он уже здесь, отказываться было бы глупо. Я достаю из кармана кремовую картонку из отдела заявок. Он читает ее дольше, чем можно читать две фразы. Осматривает сквер и говорит:

– Подожди.

Как будто я без него не знаю, что здесь пока нет того, кто мне нужен! Я молча разглядываю людей, а когда кошусь на Валентина, замечаю, что его глаза закрыты.

– А ты почему не слушаешь? – интересуется он, не открывая глаз.

– Что именно?

– Людей. Если прислушаться, всегда можно уловить их одиночество. Объектом или его парой всегда бывают самые одинокие.

Я фыркаю. Да, я слышала такую теорию, но все эти тонкие материи человеческих душ не для меня.

– Амуры дают шанс тем, кому судьба его не приготовила, – негромко произносит он, по-прежнему не поднимая век. – О! Вот тот, кто тебе нужен.

Валентин указывает на мужчину, который давно уже дремлет на одной из скамеек. Вид у него довольно потрепанный, он выглядит старше тридцати шести лет. Но если присмотреться… кто знает, как могут состарить людей всякие несчастья?

– Теперь надо дождаться женщину. Ее здесь точно нет, – сообщает Валентин. – А поскольку она, как нам любезно подсказывает заявка, быстрая, будь наготове. Времени будет мало.

Он рассуждает о подобных тонкостях работы расслабленно и спокойно, как настоящий профессионал, хотя сам, как я поняла, пары не сводит, иначе мы бы хоть когда-то пересекались в городе, как с другими амурами. Я собираюсь уже его расспросить, как вдруг краем глаза улавливаю движение.

Меткая стрельба – вот мое единственное рабочее преимущество. Я встаю прежде, чем успеваю осознать, что происходит. Замечаю женщину, которая едет по дорожке парка на велосипеде. Она в спортивной одежде и шлеме, а я за сегодня видела столько велосипедистов и роллеров, что перестала на них реагировать, но что-то в том, как отчаянно она крутит педали, привлекает мое внимание.

Вот самый сложный момент, когда в деле замешана скорость: надо за долю секунды понять, твой ли это человек. Возможно, у потенциальной пары больше не будет шанса пересечься в одной точке пространства. Надо помочь им использовать свой шанс и сделать это без промаха.

– Все верно, она очень одинока, – тихо говорит Валентин рядом со мной. – Стреляй.

Женщина удаляется с такой скоростью, что вмешиваться уже почти поздно. Но я выхватываю стрелу, натягиваю тетиву и стреляю, успев на секунду стать невидимой вместе с оружием. Магических сил во мне сейчас почти нет, больше мгновения мне морок не удержать, но больше и не требуется.

На таком расстоянии мне не видно, вошла ли стрела прямо в сердце, но похоже, что да. Меткий выстрел ровно в центр сердца ощущается как болезненный укол.

Судя по тому, что женщина падает с велосипеда, она почувствовала именно его. Падение на такой скорости выглядит довольно жутко: она кубарем летит в одну сторону, а велосипед – в другую. Люди вокруг шокированно охают. Дремавший на скамейке мужчина просыпается. Видит лежащего на земле человека в велосипедной форме и шлеме. С его места, скорее всего, даже непонятно, парень это или девушка, но он сразу бросается на помощь.

Остальные сторонятся, им не нравится, что их отдых прервал чей-то несчастный случай, и вздыхают с облегчением, когда мужчина помогает велосипедистке сесть. Та болезненно охает, но, судя по всему, вполне жива.

– О да, – с удивляющей меня тоской протягивает Валентин, глядя на них. – Сейчас он вызовет скорую и поедет с ней, ведь у него все равно нет других дел. Это начало любовной истории.

– Ты хорош, – бормочу я, тоже не в силах оторвать от них взгляд. – Ты еще работаешь?

– Нет. Я во всем этом разочаровался и отказался от работы. Что они мне сделают в своем управлении? А даже если и сделают – пускай, мне в целом все это порядком надоело. – Валентин делает паузу, а после словно бы нехотя добавляет: – Хороший выстрел.

Мужчина помогает женщине встать, отводит ее на скамейку. Звонит по телефону, одновременно поднимая велосипед. Женщина стаскивает шлем и обхватывает рукой голову с налипшими на нее потными светлыми волосами.

– Спасибо, – вырывается у меня. – Я могла ее пропустить, а его уж точно заранее не узнала бы.

– Не за что, Лира. Приятно иногда вспомнить старые времена.

– Думаю, даже ты слышал, что работник из меня так себе.

– Ну ты тоже можешь отказаться от работы. И тебе они тоже ничего не смогут сделать.

Я смотрю на него. Опять он забыл о главном.

– Через неделю я умру, – замечаю я грубее, чем планировала.

Валентин едва заметно морщится, словно ему неприятно это слышать, но его лицо тут же снова принимает бесстрастное выражение.

– Ладно, для секса уже поздновато, я устала, – говорю я. – Благодарю за компанию.

Это вежливое «проваливай», но Валентин, как ни странно, проваливать не собирается.

– Можем прогуляться. Я люблю, как этот город выглядит летними ночами.

Я пожимаю плечами. Про усталость я не врала, и все же… гулять с Валентином – любопытный опыт. О чем нам общаться? Куда направиться? Кто из нас быстрее ходит? На все эти глупые вопросы мне хочется узнать ответ.

– Ладно, давай, – киваю я.

Земной мужчина садится на скамейку рядом с велосипедисткой и о чем-то ее расспрашивает, придерживая велосипед, чтобы не падал. Женщина отвечает, неловко улыбаясь. Остальные уже потеряли к ним интерес.

Глава 11. Одиночки

Прогулка предсказуемо ведет нас к воде – в моем городе без этого никак. Мы бродим вдоль каналов, дыша ночной свежестью, и я неожиданно выдаю Валентину рабочую историю, которой ни с кем не делилась.

– Может, ты настолько умный, что поможешь мне? – с кривой улыбкой спрашиваю я. – Есть одно дело… хочу передать его кому-нибудь, пока еще могу. Человеческие полицейские не справились.

– Звучит скучно, но я слушаю.

Вопрос, кто из нас быстрее ходит, остается открытым, поскольку мы с удивительной точностью находим общий ритм во всем, что делаем вместе, даже в ходьбе.

– Лет десять назад я свела одну пару. Они безумно любили друг друга еще до моего выстрела, и я тогда подумала: «Какое простое задание!» Легко нашла обоих, хотя заявка звучала туманно, как обычно. Это стало одним из самых удачных моих дел. А потом все обернулось не к добру. Девушку убили, парень был безутешен, убийц не нашли. Я иногда слежу за тем парнем, он до сих пор один. Наверное, не может ее забыть. Я тайком пробовала выяснить, кто убил его любимую, но ничего не получалось. Думала, может, если правосудие свершится, ему будет легче отпустить ситуацию… А в сквере я подумала: раз уж ты так хорошо разбираешься в людях… может, выяснишь правду? Спросишь у какого-нибудь оракула? Я слышала, они до сих пор существуют, а у тебя наверняка остались какие-нибудь связи.

Пока я рассказываю историю, Валентин мрачнеет прямо на глазах. Мы шагаем по набережной, вода тихо плещет о камни, иногда мимо проезжают машины, проходят люди, а потом все снова тонет в тишине.

Молчание тянется так долго, что я не выдерживаю:

– Если тебе это не интересно, так и скажи, не тяни время.

Валентин долго колеблется, но потом все же отвечает:

– Оракул не нужен. Я знаю, что с ней случилось.

Я холодею.

– Ты и ее убил? – сдавленно произношу я, и он смеется.

– Конечно, нет. Моя безысходная злоба направлена только на амуров, людей я не убиваю. Нет, Лира, ее убил тот самый жених, которого ты считала столь безгрешным.

Я резко останавливаюсь посреди набережной. Валентин следует моему примеру.

– Ты издеваешься? Ты не можешь этого знать. Я даже их имен не называла! И вообще, он не стал бы ее убивать. Зачем, он ведь любил ее даже до моей стрелы!

– Потому и убил, Лира. – Валентин отворачивается и смотрит на реку, отражающую слабый свет фонарей. – Любовь – это желание обладать. Полная противоположность свободе для обеих вовлеченных в нее сторон. И чем сильнее любовь, тем сильнее желание обладать безраздельно. Тот юноша этого и хотел. Однажды ему показалось, что любимая ему неверна. В припадке ревности он убил ее и успешно замел следы. Создал себе алиби, после чего уехал из страны, чтобы его нигде не смогли найти. Люди, знаешь ли, написали о таких историях множество книг.

– Наверняка какие-то из них написал ты, – цежу я в бессильном, детском желании его задеть.

Валентин кивает.

– Откуда ты все знаешь? – Я повышаю голос. – Ты не можешь этого знать!

– Это было одно из важных для тебя дел. Ты носилась по городу, просила помощи с расследованием у разных существ, но детективы из амуров и панов так себе. Слухи докатились и до меня.

Я и раньше подозревала что-то подобное, но теперь подозрения крепнут с невероятной скоростью. Другого объяснения быть не может.

– Ты… следил за мной? Еще до вечеринки?

Валентин бросает на меня короткий взгляд и идет дальше, но я так просто не отстану.

– Ты слишком много знаешь обо мне и о моих делах, – настаиваю я. – Рассказывай. Я требую.

– О, требуешь… ну ладно. – Валентин останавливается снова, прислонившись бедрами к парапету. Судя по выражению лица, он не рад, что мы затеяли этот разговор. – Ты действительно не помнишь нашу первую встречу?

– Помню, конечно. Это было неделю назад.

– Нет-нет, другую.

Он смотрит на меня так пристально, что от его взгляда по спине ползет холодок, разом и неприятный, и волнующий. В глазах Валентина сейчас светится что-то очень живое, настоящее. Как будто он ни за что не хочет выдать мне нечто важное и одновременно жаждет сделать это.

– Не понимаю, о чем ты, – произношу я очень тихо, чтобы не спугнуть момент.

– Восемнадцатый год.

Я хмурюсь. То время я не очень-то люблю вспоминать.

– Особняк, где ты застряла во время пожара.

Ох… я резко выдыхаю. Лицо, покрытое пятнами сажи. Повсюду угли и запах паленой ткани. Так вот почему глаза Валентина на вечеринке показались мне знакомыми. Это был он.

* * *

С того случая прошло больше сотни лет. Точный год я не помнила – и не вспомнила бы, если бы Валентин его не назвал. Когда в Петрограде началась революция, большинство амуров приняли ее с полным равнодушием и продолжали невозмутимо делать свою работу, только теперь вместо курсисток и аристократов сводили матросов и пламенных девиц, влюбленных в идеи равенства и братства. Амуры и прочие существа на своем веку стали свидетелями стольких войн, что подобные людские перемены уже не способны их взволновать. Но, будучи одной из самых младших, я приняла новости близко к сердцу. Мне было жаль старой жизни, которая росла вместе со мной со дня основания города, а теперь гибла на моих глазах. Поэтому иногда я вмешивалась в те события, в которые вмешиваться не стоило.

Незадолго до революции я соединила одну пару, вот только по новым человеческим правилам они стали вне закона. Оба были известными в городе людьми, пытались остановить революцию, а теперь новое правительство искало их, чтобы убить. Я решила предупредить их, хоть амурам и запрещено вмешиваться в жизнь соединенных нами пар. Потом я уже не делала ничего подобного, но в тот момент… не смогла удержаться. Они относились к категории редких людей, которые мне нравились, и я не хотела, чтобы они погибли.

Но я ничего не успела. В тот день, когда я наконец-то решилась пойти к ним, их дом подожгли. Перст неотвратимого рока, в который трудно не верить, если долго живешь. Когда я добежала до нужного дома, он уже полыхал, а двери поджигатели забаррикадировали снаружи. Я разбила окно и полезла внутрь, поскольку прекрасно понимала, что даже если обгорю, я ведь не человек, убить меня огонь не сумеет. Будет больно, но раны постепенно заживут.

Я успела помочь женщине выбраться, но ее муж находился на другом этаже. Когда я за ним вернулась, горящая балка отрезала мне путь к отступлению. Я начала задыхаться от дыма, и в тот момент впервые узнала, каково это – умирать. Уверенность в собственном бессмертии таяла, пока я пыталась вдохнуть едкий дым, разъедающий глаза и легкие.

В себя я пришла от того, что меня трясли за плечи. Я открыла слезящиеся глаза и сквозь колыхающийся от жара воздух увидела нависающее надо мной лицо, покрытое пятнами сажи. Темные глаза смотрели на меня с тревогой, я слышала голос, но не могла разобрать слов.

Потом я снова потеряла сознание, а второй раз очнулась уже лежа на пороге Коммуналки. Я не помнила, как добралась туда. Пострадавшее от огня тело мучительно болело, и казалось, что я никогда больше не смогу вдохнуть полной грудью. А потом меня нашел Сатир Паныч. Он и его тогдашняя подруга-нимфа выходили меня, и все зажило без следа. Жизнь после революции постепенно вошла в колею. Мы продолжили свою работу, и тот случай навсегда отбил у меня желание делать хоть немного больше, чем требуется.

Мужчина, которого я тогда полезла спасать, погиб. О женщине я больше никогда не слышала и не имею понятия, что стало с ней дальше. Ее арестовали? Она спаслась? Уехала куда-нибудь? Нашла ли новую любовь? А может, ее судьбой было погибнуть вместе с любимым, а я помешала? В общем, это была одна из тех историй, которые застревают в памяти, как заноза.

Для древних сотня лет – ничто, но для меня все-таки треть жизни, так что воспоминания со временем стерлись, подернулись пеленой. Я становилась свидетельницей и других пожаров, до и после того случая, а его старалась и вовсе не вспоминать, поскольку сильно пострадала и долго, мучительно выздоравливала.

И вот теперь…

* * *

– Значит, это был ты.

Я удивленно смотрю на Валентина. Да, вот теперь становится понятно, что в тот день посреди пожара я видела именно его лицо, перепачканное в саже.

– Это ты меня спас в тот день? – Какое-то безумие, не могу в это поверить. – Отнес к Коммуналке?

А я все не могла взять в толк, как сумела туда добраться.

Валентин коротко кивает. Мы так и стоим посреди набережной, и он по-прежнему не смотрит на меня.

– Проезжал мимо и почувствовал, что в здании кто-то из наших. Это не похоже на амуров – лезть в человеческие разборки.

– И не похоже на тебя – приходить кому-то на помощь.

Валентин наконец-то поворачивается ко мне.

– Такое было настроение. Я забрался в здание и нашел тебя. Не знал, кто ты, но в Коммуналке всех принимают. Отвез тебя туда. Если бы я оставил тебя в пожаре, ты могла обгореть до такой степени, что все-таки рассыпалась бы в пепел, и восстановить тебя оказалось бы невозможно.

Я пристально всматриваюсь в глаза Валентина в попытке понять его.

– Ты мог бы после прийти и рассказать, что спас меня. Я бы поблагодарила.

– Не нуждаюсь в благодарности. Скорее тебе спасибо, ведь я задумал взять эту историю за основу сюжета для своей новой книги. Уже набросал черновик. Если выйдет сносный роман, то, пожалуй, завершу на нем свою писательскую карьеру в мире простых смертных.

– Спасибо, Валентин. – Я впервые вслух называю его по имени. – С опозданием на сто лет, но…

Внезапно мне в голову приходит новая мысль, от которой становится не по себе.

– Стоп. Ты спас мне жизнь, а сто лет спустя увидел меня на вечеринке и решил убить? Почему?!

По короткой гримасе на лице Валентина я догадываюсь, что дошла до сути вопроса.

– Ты же утверждал, будто решил поцеловать меня, потому что я скучная, жалкая и не способна никого заинтересовать.

– Это не так, – словно через силу признается он. – Я был не вполне откровенен. Ты не показалась мне жалкой.

Он собирается продолжить прогулку, словно провел черту под нашим разговором, но я встаю у него на пути.

– Нет уж, говори! – Я повышаю голос. – Это вообще-то моя жизнь. Я имею право знать, что происходило в твоей больной голове, когда ты задумал ее отнять.

Валентин пробует меня обойти, но я снова преграждаю ему путь. Наша дуэль взглядов заканчивается его проигрышем. Он нехотя начинает говорить:

– Тогда, во время пожара… Храбрость завораживает: я давно не видел, чтобы кто-то подвергал себя опасности ради смертных. Меня это впечатлило. Я расспрашивал о тебе, пока ты выздоравливала. И потом, в следующие сто лет, время от времени интересовался, как у тебя дела. Так и выяснил насчет того убийства. Легко было догадаться, кто виновен. Меня удивило, насколько плохо ты разбираешься в людях. – Валентин отводит со лба седую прядь, и она ловит отсвет уличных огней. – В каком-то смысле я считал тебя своей, ведь без меня ты умерла бы еще тогда. И когда я пришел на вечеринку… мне просто было скучно. И я злился. Та нимфа пригласила меня, она знала, где я живу, зашла ко мне днем. Я ничего такого не планировал, просто хотелось выпить, развеяться, понаблюдать за глупостями, которые все творят пьяными. Я совсем недавно убил Самиру. Обычно я позволяю себе подобные развлечения не чаще, чем раз в несколько десятилетий.

Итак, он признался, что убил ее. Лео был прав: Самира, хозяйка косметического бренда, не уехала в кругосветку и не поселилась на экзотических островах. Ее поцеловал Темный Амур и наложил заклятие, запрещающее его выдавать.

Мои губы невольно кривятся от презрения и злости. Проводя столько времени с Валентином, я начала забывать, какой он больной ублюдок, давно утративший представления о морали. Сейчас он произнес слово «убил» с такой легкостью, что я сразу вспомнила, с кем имею дело.

– Так почему ты решил позволить себе… развлечение? – Горло перехватывает от того, насколько мне омерзительно это слово в таком контексте. – Зачем кого-то спасать, а потом убивать?

– Потому что это способ им завладеть. Я увидел тебя на вечеринке совершенно живую, скучающую и испытал острое, внезапное желание обладать тобой полностью. А потом освободиться от тебя раз и навсегда. Я часто думал о тебе после того пожара. И мне не нравится, когда кто-то слишком сильно занимает мои мысли.

Валентин обращает на меня свой фирменный невыразительный взгляд, который скрывает куда больше, чем выдает.

– Теперь ты доволен? – спрашиваю я, не представляя, что еще можно сказать.

Он не отвечает. В том, что он выдал мне свои нездоровые мотивы, есть что-то интимное, куда более личное, чем соприкосновение тел во время секса.

– Я понятия не имею, что это такое – быть довольным. Но сейчас… пожалуй, я сделаю тебе подарок, – наконец говорит он. – Я знаю, ты проводила со мной время в надежде завоевать мое сердце. Надеялась, я полюблю тебя, поцелую и ты не умрешь. Но этого не будет. Я не хочу питать твои пустые надежды. Не хочу, чтобы ты тратила драгоценное время на попытки добраться до моих эмоций. Пойми, я не способен никого любить. Вместо сердца у меня давно только угли, и этого не исправить. Мне нравилось играть с тобой, но, думаю, нашу игру пора прекратить.

– О да, – ядовито отвечаю я, – не имею ни малейшего желания продолжать наше общение.

Почему-то мне обидно до слез. Несмотря на все, что узнала, сейчас я чувствую себя брошенной. Как он мог так легко отказаться от того, чтобы разделить со мной последние дни! Нам же было так хорошо вместе…

Валентин просто кивает, не возражая. Все это время я была для него просто вещью, которой хотелось обладать, владеть безраздельно. А потом, через тринадцать дней, разбить ее и выбросить, чтобы она не занимала место в доме. Интересно, он каждый раз так чувствует себя, когда убивает девушку-амура, или во мне было хоть что-то особенное?

– Я презираю тебя, – заявляю я, чтобы хоть немного задеть его в отместку. Впрочем, вряд ли его волнует мое мнение. – Надеюсь, ни одна дура никогда тебя не полюбит. Ты этого не заслуживаешь. А теперь проваливай.

В том, как послушно Валентин исполняет мой приказ, есть что-то тошнотворно-волнующее. У меня все сжимается внутри, когда я вижу его удаляющуюся спину в черной рубашке. Хочется крикнуть вслед что-нибудь злое, но я знаю: его все это не задевает. Ему все равно.

Я смотрю ему вслед, пока он не сворачивает с набережной на ближайшую улицу. В глазах слезы, и я отчего-то стараюсь не дать им пролиться, хотя на пустынной набережной их все равно никто не увидит.

* * *

Вернувшись в Коммуналку, я отправляю из общего зала отчет об успешном выполнении задания. Надеюсь, в комнате меня ждет еще одна заявка, Аврора ведь сказала, что мне стоит сосредоточиться на работе. Однако заявок нет.

Моя последняя неделя простирается передо мной, словно пустыня. Без работы, без встреч с Валентином. Вещи разобраны, дела завершены. Это как ждать поезда, если приехал на вокзал слишком рано.

На следующее утро я иду к Авроре. С тех пор как она узнала, что со мной случилось, мы встречаемся каждое утро. Я не спрашиваю, удалось ли ей что-нибудь узнать – по ее грустному измученному лицу и так понятен ответ.

Мы вместе завтракаем на кухне. Аврора теперь сама покупает продукты и кормит меня, у меня же просто нет сил думать о бытовых вопросах.

Каждое следующее утро начинается с того же: кухня, завтрак, ничего не значащие разговоры. День за днем Аврора выглядит все хуже: все менее отдохнувшей, все менее здоровой. Я вижу, что она отчаянно ищет решение, выясняет, как спасти меня. И понимаю, что решения нет.

Дни кажутся пустыми. Я не выхожу из Коммуналки и много сплю. Иногда просто лежу, уставясь в потолок. Иногда борюсь с искушением открыть портал и отправиться к Валентину. С ним мне хотя бы было не одиноко. Как странно скучать по собственному убийце. В этом есть что-то нездоровое, но сердцу не прикажешь: оно скучает.

Однажды ночью я просыпаюсь в слезах. Полночь уже миновала, и мне остается меньше двух суток. Чем меньше времени у меня остается, тем страшнее умирать. И тогда я прибегаю к последнему средству – никогда не думала, что докачусь до такого. Я молю о помощи Афродиту, богиню, которой никогда не видела. Может, ее и вовсе не существует, а все слухи о ней – выдумка, но я вылезаю из постели, падаю на колени и со слезами умоляю ее спасти меня.

– Я ведь твое создание, – шепчу я, глотая слезы. – Прошу, великая богиня, пощади. Мне нужна твоя помощь!

В ответ, конечно, молчание. Наверное, нужно что-то пообещать.

– Если ты спасешь меня, я буду работать лучше всех. – С болезненной остротой понимаю, что в своей темной комнате я одна и моих глупых, наивных слов никто не слышит. – Раньше я не понимала свою работу, не любила ее, и…

И вдруг я понимаю: это неправда. В глубине души я любила людей и работу, следовала своему предназначению. Просто боялась чувств. И чужих, и своих. Боялась принимать все близко к сердцу, ведь когда я это делала, получалось плохо, как с тем пожаром. Ничего не чувствовать гораздо безопаснее. Иначе все становится слишком ярким, сложным, огромным и ослепительно настоящим.

– Пожалуйста, спаси меня, – умоляю я, стоя на коленях посреди комнаты и обращаясь к пустоте. – Я хочу жить. Если ты спасешь меня, я буду чувствовать все, буду жить по-настоящему.

– Прекрасное желание, – раздается звонкий, нежный голос за моей спиной.

Я не слышала, чтобы дверь открывалась. Неужели… я оборачиваюсь и потрясенно замираю.

Глава 12. Афродита

Это самая прекрасная женщина, какую я встречала в своей жизни. Я видела смертных, нимф, амуров, русалок и сирен, но никто из них не смог бы сравниться с той, что сейчас стоит передо мной.

Я сразу понимаю, кто это. Ошибиться невозможно. Такой красотой можно убивать, ради нее рушились царства. Афродита много сотен лет не показывалась на глаза своим созданиям, но, конечно, не постарела ни на день. У нее светлые волосы, лицо округлое и нежное, одновременно юное и властное. Она смотрит на меня, как мать на расшалившееся дитя, как подруга на подругу, как сама вечность на песчинку. На ней длинное светлое платье, не модное и не устаревшее, неизменно прекрасное, как и она сама. Волосы распущены по плечам: блестящие волны и завитки, будто изваянные скульптором.

– Ну что ж, дитя мое, – продолжает Афродита, – я услышала твои мольбы. А еще за тебя так горячо просила подруга! Она пострадала от непредсказуемого нрава моего брата, поэтому я готова была обратить к ней слух с первой ее просьбы. Но потом решила подождать, попросишь ли меня ты.

Ну конечно, Аполлон и Афродита ведь оба – дети Зевса…

Она подходит ближе. У нее босые ноги, платье мягко шуршит на ходу. От Афродиты исходит ощущение такого величия, что оно прибивает к полу. Я так и смотрю на нее, стоя на коленях. Она тихо смеется и касается пальцами моей щеки, и от ее прикосновения меня пробирает дрожь.

– Встань, Лира. Я пришла тебе помочь.

Она садится в кресло у окна и сразу воспринимается более земной. Привлекательная, уверенная, капризная богиня любви и красоты. Вечная, как само время. Неужели в древности амуры могли общаться с ней запросто?

Я поднимаюсь на ноги и робко сажусь на край кровати.

– Валентин как злой мальчишка, который способен выразить интерес к ящерке, только сломав ей шею. – Она задумчиво подпирает щеку маленьким кулачком. Я так заворожена самим фактом ее присутствия здесь, что едва слышу, о чем она говорит. – Надеюсь, эта история хоть чему-то его научит.

– Вы… – Я прокашливаюсь и начинаю снова. Нельзя упускать шанс все выяснить, пока сиятельная богиня в моей комнате. – Вы знали, что Валентин убивает амуров?

Она коротко, с достоинством кивает.

– Как бы вы, амуры, ни шутили, что я ваша мамочка, это все же не совсем так. Вы сотканы из света. Я создала вас, но не запрещала вам любить и убивать друг друга. Это и называется дать кому-то свободу.

– Но они ведь были ни в чем не виноваты!

Афродита досадливо морщится, но даже это выходит у нее очаровательно.

– Конечно, виноваты. У каждой, кого он целовал, имелся шанс на любовь и спасение. Вместо того чтобы плакать и проклинать судьбу, следовало бороться, как ты. Хотя, признаться, за последние несколько дней я в тебе разочаровалась, моя девочка. Тебе не стоило отпускать его на набережной. Это был неверный ход.

– Откуда вы знаете, где мы находились?

– Я богиня. – Взгляд у нее спокойный, безмятежный, как море в солнечный день. Неужели глаза могут быть такого потрясающе зеленого цвета? – Я знаю все. Итак, Лира. Я готова дать тебе один шанс, и он будет последним. Мне понравилось, как ты прошла первую часть испытания, но потом ты сдалась. За это ты умрешь через трое суток, если не успеешь себя спасти. Докажи на деле, чего ты стоишь.

Ох уж эти древние боги и их любовь к испытаниям!

– Почему вы испытываете меня, а не Валентина? – вырывается у меня.

Знаю, звучит жалко, но как же это несправедливо! Афродита в ответ строго смотрит на меня.

– Кто тебе сказал, что я его не испытываю?

Она удобнее откидывается на спинку стула. Сквозь платье я различаю маленькие соски на ее идеальной груди. Древние скульпторы, должно быть, лишались разума, если Афродита являлась им позировать для статуй – по легенде, она иногда так поступала.

– Итак, Лира, если ты выполнишь три задания, которые получишь от меня, и никому не расскажешь о них, я сохраню тебе жизнь. Принимаешь вызов?

Я с облегчением киваю. Как же я горда, растрогана и счастлива, что она решила меня защитить!

– Вот первое испытание. До первого луча солнца ты должна принести мне три предмета: каменный нарцисс, сердце астры и Меч Вечности.

В растерянности я смотрю на часы. Сейчас половина второго ночи. Светает незадолго до четырех часов. Времени слишком мало.

– Но где я все это достану? – лепечу я, и под серьезным взглядом Афродиты понимаю: вопрос неправильный.

– Если справишься, найдешь меня в розовом дворце. Принеси мне все это до зари, или второму испытанию не бывать. Удачи, Лира. Покажи, на что способна, и пожалуйста, не разочаруй меня.

С этими словами она растворяется в воздухе. Не уходит, а просто… исчезает. Я таращусь на то место, где она только что сидела. Зачем-то подхожу и трогаю кресло. Оно теплое. Мне не почудилось, она была здесь.

Мысли у меня начинают стремительно бежать сразу во всех направлениях, опережая друг друга. Где достать каменный нарцисс в Петербурге? А может, это вообще какая-то загадка, метафора? Я зажмуриваюсь и стараюсь дышать глубже. Нарциссы и анемоны – символы Афродиты, так что недаром она попросила именно этот цветок, но где такой найти?

И как же мало времени! Будить всех в Коммуналке и расспрашивать – слишком долгий путь. Мой единственный шанс – быстро и блистательно догадаться самой. На фасадах моего Петербурга каменных цветов и растений множество: маки, ирисы, подсолнухи, незабудки и, конечно, бесчисленные лилии. Вот только нарциссов я не помню.

К счастью, в новых временах есть свои преимущества. Я достаю телефон, захожу в Интернет – любимую игрушку людей – и вбиваю запрос «каменные нарциссы на фасадах Петербурга». Нахожу архитектурную статью с фотографиями, скрупулезно собранными каким-то смертным. Там написано, что нарциссы есть на двух фасадах: доходный дом Дурнякиной на Серпуховской улице и дом Зайцева в Большом Казачьем переулке. Эти улицы недалеко, успею и туда, и туда. Потом я смотрю на часы и понимаю, что время бежит быстрее, чем мне хотелось бы. Пока я размышляла, прошло уже десять минут. До рассвета не больше двух часов, а мне нужно еще много чего найти.

Значит, вот он, главный вопрос: с какого адреса начать? Мне надо действовать без промаха, ведь вполне может оказаться, что про задание с каменными нарциссами я все поняла неверно и беготня вдоль фасадов будет пустой тратой времени. Дом Зайцева ближе, но я уже уяснила, что Афродите не по душе простые решения. Она любит храбрецов. «Следовало бороться», – сказала она, а значит… я выбираю тот особняк, который дальше от Коммуналки.

На эмоции и переживания времени не трачу, чувствую себя как перед выстрелом из лука: спокойной и собранной. Имеет значение только цель и ничто другое. Я вытаскиваю мешочек с камнями порталов, который храню под матрасом. Их осталось всего три, а потому тратить сейчас не буду, они точно пригодятся мне позже.

Смотрю на карту в телефоне. Машин такси, как назло, совсем мало. Люди уже спят, ночью желающих везти пассажиров куда меньше, чем днем. Я натягиваю кроссовки и выбегаю на улицу. Пешком здесь минут пятнадцать – это быстрее, чем ждать машину, которая неизвестно когда приедет. А если поторопиться, уложусь и в десять.

Буквально вылетаю на Московский проспект и мчусь так, будто от этого зависит моя жизнь. В общем-то, так оно и есть. Ночь еще совсем темна, и никогда еще я так не боялась рассвета.

* * *

Дом Дурнякиной – это прекрасный особняк начала двадцатого века. Стиль модерн в человеческой архитектуре мой любимый. Я лихорадочно осматриваю здание, задыхаясь от быстрого бега. Нарциссы украшают фасад между четвертым и пятым этажами, снизу их едва различишь. А еще я не уверена, что они каменные. Вдруг это гипс?

Но даже если это именно то, что мне нужно, как достать оттуда цветок? Оторвать от стены? Физически амуры не сильнее людей. На секунду я жалею, что рядом нет Авроры – как здорово было бы с кем-нибудь сейчас обсудить! – но потом вспоминаю, что Афродита велела никому не рассказывать о нашем уговоре. Я справлюсь сама.

Прикрываю веки и касаюсь ладонью стены. Да, все это выглядит безумным и невозможным, но люди подумали бы то же самое, если бы узнали, что рядом с ними по городу бродят амуры с луками и стрелами, а статуи способны в любой момент ожить и отправиться на вечеринку.

Я – амур Петербурга, его ровесница, мы родились вместе, и сейчас он обязательно поможет мне не умереть. Смотрю направо, на особняк, расположенный через дом от того, который украшен каменными нарциссами. Вот теперь я вспомнила это место. На том доме, прямо под крышей, есть четыре маскарона в виде довольно пугающих лиц с открытыми ртами. Их головы увенчаны лавровыми венками, и я никогда не могла понять, что это за создания – при мне они не оживали.

– Здравствуйте. Прошу, помогите мне, – твердо произношу я и иду в сторону нужного дома.

Минута, и я стою перед ним. Улица пуста и темна, фонари тускло горят, смертные давно легли спать. Ближайшая к углу каменная маска, только что смотревшая перед собой пустым взглядом, скашивает глаза на меня.

– Здравствуйте, – отвечает она надтреснутым каменным голосом.

Человек от такого наверняка пришел бы в ужас. Я лишь вежливо улыбаюсь.

– Меня зовут Лира, я амур. Пожалуйста, достаньте мне вон тот нарцисс.

– Как приятно, когда к тебе обращаются! – произносит каменное создание. – В последний раз со мной говорили давным-давно. Обидно, когда тебя не замечают. Ладно люди, что с них взять, но и такие, как вы, проходят мимо, не здороваясь.

Из стены по сторонам его головы вдруг показываются руки, потом он вытягивает из стены и остальное тело. Оно словно бы собирается на моих глазах прямо из каменной стены. Создание получается ростом с человека и похоже на статую римского воина. Правда, для статуи этот римлянин слишком уж подвижный. Переползает по стене на соседний фасад, потом на нужный мне дом. Перемещается он легко, как белка: руки и ноги цепляются за каменную кладку, на долю секунды будто приклеиваясь к ней и сразу же свободно продвигаясь дальше.

Существо подбирается к одному из каменных нарциссов и срывает его вместе со стеблем, легко, словно это обычный цветок. Спускается по стене и учтиво протягивает его мне.

– Для прекрасной дамы.

Я принимаю цветок. Он размером с настоящий нарцисс, не больше, но очень тяжелый, как будто и в самом деле каменный. Смотрю вверх: на том месте, где он находился, просто слом камня. Люди подумают, что цветок отвалился от времени и разбился, упав со стены.

Интересно, зачем он Афродите? Я сжимаю искусно вытесанный каким-то смертным каменный стебель. Надеюсь, я несу ей то, что нужно, но времени передумать уже нет, остается только надеяться.

– Когда у нас в Коммуналке амуров будет следующая вечеринка… если я до этого не умру, обязательно приглашу вас к нам зайти, обещаю. От всей души благодарю за помощь.

Хранитель фасада выглядит довольным. Он кивает и перемещается обратно на свою стену. Добравшись до родного места, втягивается в стену, словно растворяясь в ней, наружу выглядывает только голова в лавровом венке. Она косится на меня и подмигивает, а потом замирает неподвижно, пустым взглядом уставившись на другую сторону улицы.

Я рассматриваю цветок. Тонкая, изысканная работа. Итак, нарцисс у меня есть, и теперь мне нужно сердце астры. Афродита любит цветы. Про то, зачем ей меч и где его взять, предпочитаю пока не думать.

Сейчас, в июле, ранние астры уже начинают цвести, кое-где я видела их на городских клумбах. Но как забрать сердце цветка? Жаль, я не Брианна – древний амур, получившая в подарок от Аполлона способность забирать душу любого цветка и его аромат. Может, надо обратиться к ней? Хм…

Я перекатываю эти мысли в голове, когда меня осеняет. Астра – это ведь не только цветок, но и… Мы ведь столько раз вспоминали ее за последнее время! Возлюбленная Лео, которую убил Валентин. Конечно, ее сердце рассыпалось в пепел вместе со всем телом, и произошло это лет пятьсот назад, и все же…

Вдруг это тоже метафора?

Часы на мобильном показывают два часа ночи. До рассвета меньше двух часов, а требуется достать еще два предмета, причем неизвестно, где их искать. Снова нужно сделать выбор. Бродить по городским клумбам в поисках цветущих астр? Будить Брианну? Или – самое безумное – искать того, кто может рассказать мне про Астру с большой буквы, амура, погибшего на городской площади под бой часов?

Все, что связано с Афродитой, должно быть о любви. Решаю верить в это до последнего.

Я делаю выбор, и остается только надеяться, что он верный.

* * *

Лео давным-давно отправлял мне свой адрес на случай, если я «опять выстрелю не в того и буду нуждаться в немедленной помощи», но я никогда не решалась к нему прийти. Он старше, успешнее, а я просто девчонка из Коммуналки. Он всегда был добр ко мне, и не хотелось ставить его в неловкое положение. Скорее всего, адрес он дал мне просто из вежливости.

Но сейчас я этим адресом воспользуюсь. Такси все-таки пришлось вызвать – на поездку я трачу двадцать минут, но пешком получилось бы еще дольше. Проблема в том, что камнями порталов я воспользоваться не могу, ведь для этого нужно четко представлять себе место, куда хочешь попасть. Даже жаль, что я не удосужилась побывать у Лео раньше, сейчас это бы помогло.

Итак, половина третьего ночи. Я стою перед новеньким жилым комплексом, сжимая в руке каменный нарцисс. Ворота заперты, и я отчаянно трезвоню в домофон, набрав номер квартиры Лео.

– Лира? – хрипло произносит его заспанный голос. – Что ты тут… Ладно, заходи. Шестой этаж.

Раздается писк, створка открывается, и я влетаю в нее. Лео встречает меня у двери своей квартиры, одетый в шелковую пижаму. Мы виделись совсем недавно, когда он помогал мне вытащить стрелу из смертного бедняги и исправить неудачный выстрел, но сейчас создается впечатление, будто с тех пор прошла вечность. Я смотрю на его красивое, добродушное лицо, и с неожиданной остротой понимаю, что мрачное лицо Валентина кажется мне куда привлекательнее. Что за ерунда!

Лео, ни о чем не спрашивая, пропускает меня в квартиру. Она, конечно, роскошная, но удивительно небольшая. Дверь в спальню распахнута, и я невольно бросаю взгляд на разворошенную постель. Лео один. Даже странно. Я думала, он из тех, кого кто-нибудь обязательно греет по ночам.

– Выглядит так, будто дело смертельно важное, иначе ты бы не пришла. Кофе? Вино? Водка?

Я с благодарностью киваю, сама не зная, что именно хочу подтвердить. Мне просто приятно, что он понимает серьезность ситуации. Аврора, Лео, Сатир Паныч, Афродита – у меня куда больше помощников, чем я могла бы себе представить еще неделю назад. Недаром люди говорят, что друг познается в беде.

Лео не переспрашивает, просто заходит на маленькую светлую кухню с новеньким ремонтом, наливает в два стакана что-то похожее на портвейн и протягивает мне один. Я пью залпом, с трудом различая вкус. Лео насмешливо щелкает языком и пьет сам. Каменный нарцисс я кладу на стол, поскольку он уже всю руку мне оттянул. Лео смотрит на него с вопросом, но любопытства не проявляет.

– Ты знаешь, что могут называть сердцем Астры? – спрашиваю я, решив пропустить вступление.

Лео давится и кашляет, потрясенно уставясь на меня. Я только сейчас понимаю, что лично с ним мы про его несчастную любовь не говорили ни разу в жизни, все истории о нем рассказали мне другие. Но по взгляду Лео заметно, что никто ничего не выдумал, Астра действительно существовала и она была важна для него.

– Почему… – его голос срывается, и он начинает снова, поставив стакан на стол, – почему ты спрашиваешь?

Я не могу выдать Афродиту – это одно из условий нашего соглашения.

– Извини, Лео, я не могу ответить, но поверь, это вопрос жизни и смерти. Мне рассказали о том, что… что с ней случилось, и я… я очень тебе сочувствую. Но умоляю, скажи, ты знаешь, что это может быть? Если нет, мне пора, времени совсем мало.

Лео садится за стол и откидывается спиной на стену. Смотрит на меня. Мне он всегда казался легкомысленным любителем приключений. Никогда бы не подумала, что такому, как он, любовь может принести боль, но, похоже, так и есть. И она приносит ее до сих пор. Валентин был прав: любовь и свобода – противоположности. Лео уже половину тысячелетия не может освободиться от истории, которая случилась так давно. Смертных любовь тоже ранит, но те хоть живут со своим страданием не так долго.

– Ну что ж… – очень тихо произносит Лео, я едва разбираю слова даже на этой ночной кухне, погруженной в сонную тишину. – Если я отдам тебе ее сердце, это действительно тебе поможет?

Я изо всех сил киваю.

– Ты потом вернешь его мне? – спрашивает он, и мне тяжело слышать затаенную боль в его голосе.

Впервые я понимаю, каким хорошим другом Лео был мне все минувшие столетия, не требуя ничего взамен.

– Не уверена, – шепотом отвечаю я, потому что не могу ему соврать.

Я понятия не имею, зачем Афродите сердце Астры и что она собирается с ним делать. Лео несколько секунд молчит. Я не решаюсь торопить его.

Потом он лезет обеими руками себе под воротник и бережно расстегивает тонкую серебряную цепочку. Я часто замечала, что Лео ее носит, но никогда не видела, что на ней. Думала, просто какое-нибудь неброское элегантное украшение в его стиле. Но когда он застегивает цепочку снова и протягивает мне, на ней подвеска в виде серебряного сердечка. Грубоватая старинная работа. Это древняя вещь, я чувствую исходящую от нее силу. Когда я беру цепочку из рук Лео, он сжимает пальцы вокруг нее, но потом с усилием разжимает их.

– Мы попросили Гефеста сделать нам парные подвески в знак того, что отдаем друг другу свои сердца, – глухо поясняет Лео и снова откидывается спиной на стену. Его взгляд не отрывается от украшения в моих руках. – Надели их друг на друга, показывая, что я принадлежу ей, а она – мне. Скрепили наш союз узами. Забавно, что, говоря о любви и браке, мы используем слово «узы», правда? Можно бы даже сказать «кандалы».

Я молчу, не в силах вымолвить ни слова. Не в силах уйти и оставить его таким печальным, даже если мое время стремительно подходит к концу.

– Когда Астра рассыпалась в прах, моя подвеска рассыпалась вместе с ней. А ту, что надела на меня она, я ношу с тех пор. И как сейчас помню ее смерть. Каждое мгновение.

– Ты носишь подвеску даже… даже когда ты… м-м-м… с другими? – почти шепчу я.

Несмотря на свою работу, сложные правила любви и скорби для меня – тайна.

– Конечно. В том и смысл. – Лео криво усмехается. – Я принадлежу ей, даже когда я с другими. Так я решил.

– И ты просто отдаешь мне такую ценность, ни о чем не спрашивая?

Лео строго смотрит на меня.

– Ты еще слишком юна, чтобы понимать, что такое быть амуром, Лира. Судьба управляет и нами, и смертными. Вероятно, именно она привела тебя сегодня ко мне на кухню. И когда судьба приходит, сопротивляться ей глупо и бессмысленно. В конечном итоге она всегда оказывается права. Когда Астра умирала, она улыбалась. Улыбалась и смотрела мне в глаза. Знаешь, при жизни она могла бы показаться многим очень хрупкой девушкой. Многим, но только не мне. Когда она рассыпалась на тысячи солнечных лучей, в ее васильковых глазах словно бы читалось «мы еще обязательно увидимся, Лео». Уходя в вечность, она все равно не теряла ни оптимизма, ни любви ко мне. Не теряла наши чувства, но покорно приняла свою неумолимую судьбу.

Я понимаю, о чем он говорит. С той же покорностью я надела маску, которую нашла на вечеринке. С той же покорностью Аврора продолжает всем гадать, хотя ее предсказаниям никто не верит.

– Ладно. – Лео встает. – Иногда я думал… может, положить этому конец? Может, я достаточно времени провел в трауре? Забирай и беги, Лира. По-моему, ты спешишь.

Я сокращаю между нами расстояние и крепко обнимаю его. В этом нет ничего сексуального, просто попытка выразить благодарность, которая не уместилась бы в слова. Лео хмыкает и похлопывает меня по спине.

– Ох, дорогая, как много приятных вещей в жизни начинаются с теплых объятий!

Ну вот это уже тот Лео, которого я знаю. Шуточка про секс всегда наготове, даже если ситуация совсем не располагающая.

– Ты знаешь, где искать Меч Вечности? – интересуюсь я.

Лично я даже выражения такого никогда не слышала. Но часы, висящие на стене кухни, показывают, что время у меня еще есть, что я действительно могу успеть выполнить задание Афродиты, если потороплюсь. Лео вздрагивает, и я понимаю: «О да, про меч он слышал».

– Это меч, который способен убить кого угодно, – сообщает Лео. – Любых существ, не говоря уж о людях. Древнее, могущественное оружие, которое тоже выковал Гефест, когда… а, долгая история, не буду тратить твое время.

– Умоляю, только не говори, что он хранится где-нибудь в Греции. Туда я точно не успею.

Лицо Лео искажает мрачная усмешка.

– О нет, я знаю, где он хранится. Здесь, в Петербурге, у амура по имени Валентин. Вряд ли ты его знаешь.

Мое сердце пропускает удар.

– Почему этот меч у… у него?

– Очень много лет назад он выменял его на кое-что ценное. Валентин всегда был со странностями. Хотел убить себя, ведь по-другому амур от жизни избавиться не сможет. Ну разве что кто-нибудь его поцелует.

– Но не убил… – выдыхаю я.

Лео смотрит на меня вопросительно, без слов спрашивая: «Неужели ты все-таки знакома с Валентином?». Нет уж, я не буду сейчас углубляться в эту историю, иначе мы надолго тут застрянем.

– Видимо, передумал, – пожимает плечами Лео. – Если честно, мне все равно, почему. Я всегда недолюбливал этого типа, и это взаимно. Но меч у него, так я слышал. Он живет в особняке, который люди называют домом Бранта. Не уверен, что он хоть когда-то оттуда выходит.

Я вытаскиваю из кармана мешочек с камнями порталов. Сжимаю в руке каменный нарцисс и серебряную цепочку. Ломаю камень портала, представляя себе столовую в доме Валентина.

– Будь с ним осторожна! – успевает крикнуть Лео мне вслед. – Валентин на все способен!

О да, я буду. Пожалуй, я даже лучше Лео представляю, на что способен мой убийца.

Глава 13. Меч Вечности

В доме темно и тихо, очертания мебели в столовой едва угадываются. На несколько мгновений я замираю на месте. Пусть и глупо, но у меня такое чувство, что Валентин ждет меня, что он вот-вот бесшумно выйдет из темного угла, сверля меня своим прохладным, опасным взглядом.

Десять дней назад я впервые пришла в этот дом как обвинитель. Потом приходила несколько раз как любовница. Теперь я пришла сюда как вор.

Я выжидаю. Ничего не происходит, и я осторожно начинаю свой путь по темным коридорам и комнатам. Задача найти здесь меч кажется невыполнимой, но я уже поняла: Афродита не тратит свое покровительство на трусов.

Вряд ли ценный меч лежит на виду, но вдруг Валентин украшает им какую-нибудь стену? Смотрю в оба, но подсказок нет. Комнаты выглядят скучными, пустыми, почти одинаковыми. Я нахожу кабинет, умоляя, чтобы Валентина там не было. Его нет. Видимо, он спит в своей огромной удобной кровати, а может, его и вовсе нет дома.

На стенах кабинета оружия не обнаруживается. Я открываю шкафы один за другим. Там довольно пусто – за свою долгую жизнь Валентин накопил удивительно мало вещей.

Я бросаю взгляд в окно, и сердце сжимается от тревоги. Небо определенно посветлело, рассвет не за горами.

Что же мне делать? Я хмуро думаю о том, чтобы разбудить Валентина и спросить: «Милый, в память о нашем сексе расскажи-ка мне, где прячешь меч, выкованный самим Гефестом, богом огня? Ну тот, которым ты собирался себя убить?». Но провал этого плана очевиден сразу, нечего даже пытаться.

И тут мне приходит в голову гениальная, по-настоящему гениальная идея.

* * *

Я ищу гостиную с камином – именно тут я нашла Валентина в свой первый визит сюда. Приходится немного побродить, но в конечном итоге гостиная обнаруживается. К счастью, Валентин на оттоманке не спит, комната пуста.

В тот день Валентин плеснул в меня жидкостью из тяжелой стеклянной бутылки, которая стояла на столике. Я думала, там коньяк, но это оказался эликсир. Похоже, Валентин держит его здесь замаскированным под алкоголь на случай нежданных гостей.

Бутылка по-прежнему на месте. Я тихонько открываю ее, чтобы не звякнуть стеклянной пробкой. Делаю глоток. Морщусь. О да, это не коньяк.

Я выпиваю все, что осталось. Магическая сила сразу начинает расти во мне, это странное, почти мучительное ощущение. Я не давала ей никакого приказа, никакой задачи, и сила просто беспокойно клубится внутри, ожидая, пока выскажу свои желания. Я опускаю пустую бутылку обратно на столик.

«Хочу найти Меч Вечности. Приведи меня прямо к нему», – уверенно думаю я.

Эликсир оказывается мощным, поскольку я сразу чувствую, как меня тянет куда-то. Повинуясь этому зову, я бесшумно ступаю по отполированному полу. Он приводит меня в дальнюю комнату, где я еще ни разу не была. Она тесная, с одним окном, которое выходит во двор. Здесь мало мебели: лишь узкая кровать, стол и стул. Даже моя комната в Коммуналке просторнее и ярче, эта же похожа на аккуратную и чистую тюремную камеру.

Небо за окном больше не черное. Оно серое.

Я торопливо оглядываюсь по сторонам. Зов ведет меня к столу. Я осматриваю выдвижные ящики. Они слишком маленькие, чтобы внутри поместился меч, и к тому же пусты. Однако зов не утихает, и я осторожно сдвигаю стол, стараясь не шуметь.

О, да. Теперь, когда я убрала его с дороги, видно: одна из половиц прилегает к поверхности чуть хуже, чем другие. Я подцепляю ее пальцами и тяну вверх. В нише под полом лежит меч.

Он в старых кожаных ножнах, на ручке нет драгоценных камней. Услышав его название, я представляла себе что-то куда роскошнее. Меч Вечности похож на рядовое оружие римских солдат, которое я видела на картинах. Я вытаскиваю его и возвращаю половицу на место.

Достаю меч из ножен. На лезвии нет особых знаков, оно даже не выглядит слишком острым, но я сразу улавливаю смутную силу, которая исходит от клинка. Убрав его в ножны, я направляюсь к двери.

Мне удается выйти в коридор и свернуть в анфиладу комнат, но на этом моя удача подходит к концу. Я запоздало думаю, что следовало пожелать, чтобы эликсир не дал хозяину дома проснуться, пока воровка не покинет особняк.

Увы, поздно. Валентин стоит передо мной, и под его тяжелым взглядом я невольно съеживаюсь.

* * *

Он еще никогда так не смотрел на меня. Со скукой, вызовом, желанием – да. Смотрел так, будто я его раздражаю, возбуждаю, забавляю, привожу в замешательство. Но сейчас он уставился на меня, как на врага.

Он молча делает выпад в попытке вырвать меч у меня из рук, но я выпила столько волшебного эликсира, что все мои чувства обострены, выкручены на максимум. Я дергаюсь в сторону, и его рука хватает воздух. Взгляд Валентина ясно говорит, что он этого так не оставит и я не выйду из его дома с мечом. А возможно, не выйду из него вовсе.

Времени на разговоры он не тратит. Я надеялась выгадать немного времени, пока он спрашивает: «Лира, что ты делаешь?», или «Зачем тебе меч?», или «Как ты его нашла в моем тайнике?».

Увы, Валентин пропускает эту часть и предпринимает новую попытку меня схватить. На его лице холодная ярость – то ли меч ему так дорог, то ли он настолько ненавидит, когда влезают в его дом. Он пробует схватить меня за горло, за руки, но я изо всех сил сосредоточиваюсь на желании спастись, призываю всю силу эликсира, и несколько минут мне удается с поразительной скоростью уворачиваться от его атак. Драться по-настоящему я не умею. Древние в этом деле мастера, но я родилась в изнеженные времена, когда это умение уже не являлось обязательным.

А потом Валентин делает удивительно ловкий, молниеносный выпад, хватает меч за ножны и дергает на себя. Мне едва удается удержаться на ногах, и он пользуется тем, что я хоть немного потеряла баланс. Валентин коротко размахивается и бьет меня рукоятью в живот. Я резко выдыхаю, а он рывком вытаскивает меч из ножен, сгребает меня рукой за волосы и приставляет лезвие к моему горлу.

Я замираю. От металла исходит ощущение смертоносной магии, и пару недель назад я бы вскрикнула от страха, если бы подобная штука оказалась так близко ко мне. Но за это время я свыклась с перспективой того, что умру, и даже не вздрагиваю.

Мы замираем, тяжело дыша. Наверное, Валентину хочется увидеть на моем лице страх. Он сильнее надавливает лезвием на мое горло. Кожу оно не разрывает, но мне больно, и все же… не страшно, нет. Тот медленный, отравляющий по капле страх смерти, которым пропитаны последние десять дней, куда хуже.

Я тихо выдыхаю и смотрю Валентину в глаза. Они по-прежнему полны ярости.

– Что ты делаешь? – холодно интересуется он. Его лицо так близко, что я чувствую дыхание на своей щеке. – Решила убить себя, не дожидаясь вторника?

Значит, он тоже помнит, что я умру в ночь со вторника на среду…

– Может, я решила убить тебя, – еле слышно выдыхаю я.

– Тебе это не поможет, – грубо отрезает он. – Даже если я умру, наш первый поцелуй не отменить.

Первый поцелуй… у людей это звучало бы романтично, у нас же убийственно.

– Лира, рассказывай, что ты здесь делаешь. Иначе я тебя убью.

– Убьешь еще раз? Ты уже подарил мне отсроченную смерть своим поцелуем, – срывается с моих губ прежде, чем я успеваю себя остановить.

Вообще-то умереть – последнее, чего мне хочется. Но каждый раз, когда Валентин бросает вызов, меня наполняет непрошеное желание этот вызов принять.

Его взгляд темнеет. Очевидно, он и в самом деле думает о том, чтобы это сделать. Представляет, что испытает, если избавится от меня прямо сейчас.

– Знаешь, о чем я думаю? – горячо выдыхаю я и замечаю, что меня почему-то трясет. Это страх, волнение, азарт? – Убивать меня сейчас тебе невыгодно. Придется убирать столько крови. Избавляться от тела. Просто подожди пару дней, я умру и так. Отчистить пепел куда легче.

Валентин сжимает губы, будто ему неприятно все это слышать. Потом он резко убирает меч от моей шеи и вставляет в ножны. Я уже достаточно четко вижу его лицо. В комнате заметно посветлело, рассвет совсем близко.

Нарцисс тяжело оттягивает карман моих домашних брюк, а вот цепочка Лео совершенно неощутима. В другом кармане у меня мешочек с двумя оставшимися камнями порталов. Я осторожно запускаю туда руку и высвобождаю один из складок бархатной ткани, чтобы он был наготове.

– Говори, – негромко приказывает Валентин.

Только вот исполнять его приказы я не обязана. Валентин по-прежнему сжимает клинок в руке, но на сей раз он хотя бы в ножнах. Я шагаю ближе, чтобы наши тела оказались совсем близко. А потом накрываю губами губы Валентина.

Мне нужно всего лишь отвлечь его внимание, но поцелуй неожиданно приятный. Опасность и спокойствие одновременно. Будоражащее, почти запретное удовольствие и вместе с тем что-то знакомое, уютное. Эти губы я уже много раз целовала. Валентин единственный, кого я касалась вот так, и поцеловать его еще раз – это наслаждение, от которого у меня все согревается внутри.

Валентин не отвечает, но я продолжаю скользить губами по его губам, и вскоре он мне уступает. Приоткрывает рот, встречает мой язык своим. На несколько секунд я забываю обо всем. Меня поражает, как много я испытываю от простого соприкосновения губ. А потом делаю то, что должна сделать.

Я призываю всю оставшуюся силу эликсира, поскольку мне нужно всего одно удачное движение. Дергаю к себе меч с силой, которой у меня никогда раньше не было, и одновременно разбиваю камень портала, не доставая руку из кармана. Я точно представляю себе, куда хочу попасть.

Валентин отрывается от моих губ, пытается выхватить у меня меч, но мы уже растворяемся, и его руки хватают воздух. Я провела его, и Валентин это понимает. На его лице читаются разочарование и злость, и я виновато улыбаюсь, показывая: мне жаль, что приходится так поступить, но жизнь дороже, чем его хорошее мнение обо мне.

В следующую секунду я уже стою на пустынном в этот час Невском проспекте. Передо мной розовый дворец. Люди называют его Строгановский дворец, но это здание всегда казалось мне слишком прекрасным, чтобы его использовали люди. Их архитекторы лучшие, но жизнь в такой красоте больше подойдет тем, кто сам является воплощением красоты и вечности.

Когда Афродита сказала, что будет ожидать меня в розовом дворце, я сразу подумала об этом здании. Оно прекрасно, и оно подошло бы ей, как никакое другое в городе. Интересно, Афродита всегда живет в Петербурге или обитает сразу везде, как солнечный свет или ветер?

Сжимая меч в ножнах, я толкаю тяжелую деревянную дверь. Конечно, она не заперта.

* * *

Интерьеры здесь роскошные. Повсюду золото, колонны, старинная мебель и огромные раскидистые растения. Афродиту я нахожу в зимнем саду. Не ищу нарочно, просто шагаю, куда ведут ноги, и попадаю в пристройку со стеклянными стенами.

Афродита бродит вдоль растений с серебряной лейкой, поливая то одно, то другое. Ее босые ноги бесшумно касаются пола, светло-голубое платье шелестит на ходу. В огромных старинных вазах, наполненных землей, цветут нарциссы и анемоны – символы Афродиты. Тут и там по цветам порхают мотыльки.

Я пересекаю порог, и в ту же минуту сад заливает теплый, яркий свет первых лучей солнца. Афродита с улыбкой оборачивается ко мне, не выпуская лейку. Я подхожу к ней и раскладываю на маленьком столике с гнутыми ножками три предмета: каменный нарцисс, отломанный от здания на Серпуховской улице, серебряную подвеску Лео и меч, выкованный Гефестом. Афродита удовлетворенно кивает. На меня накатывает облегчение. Неужели я правильно поняла, что ей нужно? Значит, теперь у меня появился шанс на жизнь.

– Ты доказала, что ты хороший хранитель города.

Афродита касается каменного нарцисса.

– И хороший друг.

Она проводит рукой по серебряному сердцу на цепочке.

– И хитрый, искусный воин.

Ее розовые пальцы ласково дотрагиваются до меча.

– Недаром же мои амуры вооружены смертельными стрелами. Люди представляют вас милыми невинными созданиями, но любовь – это тоже война, и ей нужны свои Ахиллы и амазонки. Поздравляю, Лира. Первое задание ты выполнила.

Она берет нарцисс и втыкает его в огромную каменную вазу, наполненную землей, где растут его собратья. Как только цветок оказывается там, он начинает оживать. Его каменная оболочка растворяется, и через несколько секунд нарцисс становится неотличим от десятков других, растущих вокруг него.

– Теперь он дома. Сила любви способна раскрошить даже камень. – Афродита улыбается, но я не настроена вести лирические беседы. Затаив дыхание, я жду второго задания. – А что касается вот этого…

Она возвращается к столу и берет с него подвеску Лео.

– Любовь – это свобода. – Афродита задумчиво изучает сердце, которое покачивается на цепочке. – Надевать на свое сердце такие нерушимые оковы скорби – значит упускать главное. Нужно радоваться тому, что любовь приходила, а не рыдать о том, что она ушла, понимаешь?

Я на всякий случай киваю. В голове шумит от волнения, я и свои-то мысли едва слышу. Афродита, видимо, замечает, насколько я взволнована, поскольку усмехается и замолкает. А потом нежно выдыхает на подвеску, и та рассыпается в прах. Серые хлопья еще несколько секунд висят в воздухе, а после исчезают и они.

– Ну вот, – удовлетворенно произносит Афродита и элегантно стряхивает с пальцев пепел. – Так лучше.

Оранжерею заливает утренний свет, в котором цвета кажутся ярче, а бледная кожа Афродиты словно сияет изнутри. Богиня касается меча, но ничего о нем не говорит.

– Второе задание ждет, – объявляет она, развернувшись ко мне. – Идем.

Я покорно следую за ней. Интерьеры по пути я едва замечаю: много мрамора и золота, свежие цветы, но никаких личных вещей. Все-таки Афродита вряд ли живет здесь. Не думаю, что богиня любви утруждается интересом к таким земным благам, как недвижимость.

Афродита приводит меня в спальню, которая выглядит дорогой и красивой, но бездушной, как интерьер музея. Трудно представить, что кто-то засыпает, упав на это идеально расправленное покрывало, вытканное розами. А потом Афродита взмахивает рукой, и кровать начинает меняться. Розы на покрывале становятся… живыми.

Я потрясенно наблюдаю за тем, как цветы обретают объем, а их зеленые стебли, мирно лежавшие на покрывале, обрастают пышными листьями и острыми, как иглы, шипами. Такой магии я не видела никогда. Поистине, Афродита – повелительница не только сердец, но и цветов.

Воздух наполняется восхитительным ароматом цветущих алых роз. Покрывало исчезло полностью, и матрас тоже, как и каркас кровати, и подушки. То, что недавно являлось обычной человеческой кроватью, теперь полностью состоит из туго переплетенных цветущих стеблей.

Афродита удовлетворенно стоит перед кроватью, и мне приходит в голову глупая мысль, что она сейчас скажет: «Пересчитай цветы за минуту, я достаю секундомер». Но, конечно, это было бы слишком просто.

– Вот твое второе задание, Лира, – торжественно произносит Афродита. – Ты должна соединиться с кем-нибудь на ложе цветущих роз.

Я непонимающе моргаю. Конечно, богине положено говорить о любви, но не может же она иметь в виду…

– Соединиться… в каком смысле?

Я едва узнаю собственный голос. Сейчас он звучит скорее как робкий шелест.

– В том самом, о котором ты подумала, – ласково отвечает Афродита, поворачиваясь ко мне. – Тебе надлежит заняться любовью на этом ложе с любым партнером на твой выбор. Вы оба должны быть полностью обнажены. Вам запрещено использовать магию, чтобы защититься от шипов или приблизить развязку. О, и еще нельзя вставать с ложа, вы должны полностью находиться на нем от начала вашего взаимодействия до конца. Задание я посчитаю выполненным, если вы оба достигнете экстаза. Время на выполнение не ограничено.

Я таращусь на Афродиту, не в силах поверить, что ее пухлые розовые губы произносят все эти ужасные слова. С другой стороны, об этой богине никто и не говорил, что она добра. «Я назвал бы ее скорее устрашающей, как и саму любовь» – вот как охарактеризовал ее Валентин.

Глядя на ее идеальное, нежное, округлое лицо, я бы решила, будто такое совершенство не может запросто рассуждать о сексе на раздирающих кожу шипах роз, но Афродита невозмутима и, конечно, даже не краснеет: зрелая, уверенная и сексуальная. Почему-то я не сомневаюсь, что сама она перед таким заданием не отступила бы.

– Но… – голос подводит, и я прокашливаюсь, – получается, нам нужно совершить акт любви, лежа на… вот этом. Но это же больно.

Афродита бросает на меня снисходительный взгляд.

– Напомню, что ты хочешь спастись от смерти, а это не шутка, Лира. Ты же не думала, что все будет просто? Каждое задание сложнее предыдущего, так и должно быть.

Боюсь даже представить, каким будет третье. С другой стороны, если не выполню второе, то уже и не узнаю.

– Хорошо, – бормочу я, не успев даже подумать, как справиться с подобной задачей, – я… я это сделаю.

– Так и знала, что ты не отступишь! – Афродита выглядит удивительно дружелюбно для той, кто обрекает свое создание на мучения. – Теперь я оставлю тебя. Если ты не справишься, больше мы не увидимся.

Ответить я не успеваю. Как и в прошлый раз, она растворяется в воздухе без следа. Я подхожу к устрашающему ложу и провожу по нему ладонью в надежде, что шипы не колются.

Резко отдергиваю руку, поскольку колются, и еще как. Они точно разорвут кожу, если лечь на них всем весом. Чтобы убедиться, я сажусь на край кровати и тут же вскакиваю. Даже в одежде это просто невыносимо, но есть и кое-что похуже. Первый шок уже отступает, и я думаю о самой сложной части задания.

Я-то ладно, я спасаю свою жизнь и смогу потерпеть. Но где найти того, кто без всякой причины согласится на подобные страдания?

Мне сразу представляется лицо Валентина, но эту мысль я с гневом отметаю. Он чуть не перерезал мне горло мечом, да и… Валентин ведь жаждет, чтобы я умерла, с какой стати ему меня спасать?

Потом я думаю о Лео. Нет, не могу его о подобном просить. Он и так помог мне и помогал всегда, а я отняла у него драгоценную подвеску. И что теперь, приду с просьбой заняться со мной сексом на орудии пыток, которое расцарапает его до крови? Нет уж, не могу так поступить с ним.

Придется выдумать другой способ. Я задумчиво покидаю розовый дворец и пешком направляюсь в Коммуналку.

Глава 14. Шипы и розы

Пан, который на моих глазах недавно варил в кухне болотную жижу, мне знаком, но очень поверхностно. Мы попадаемся друг другу на глаза уже пару сотен лет, но едва ли перекинулись десятком фраз. А учитывая, сколько панов и нимф обитает в измерении нашей Коммуналки, до этого дня я даже не знала его имени.

На общей кухне Коммуналки я выясняю у нимф, что его зовут Ацис и что он живет в небольшой комнатке в дальнем коридоре Коммуналки. Отыскав нужную дверь, я стучусь в нее и слышу приглушенный хмык. Решив, что это разрешение войти, я заглядываю внутрь.

Комната Ациса похожа на лес. Пол устилает мох, потолок образован переплетением веток, деревья являются частью стен. Воздух влажный и теплый, как в лесу после летнего дождя. Ацис возлежит на ложе изо мха и читает толстую книгу. Глядя на его лежбище, я сразу понимаю, что кровать из роз вовсе его не удивит. Шипы он, конечно, вряд ли одобрит, но паны все-таки известны своей выносливостью и силой. Если что-нибудь ему пообещать…

Увидев меня, Ацис искренне удивляется. Я его понимаю: он тоже, скорее всего, даже не представляет, как меня зовут.

– О, привет… – начинает он и вопросительно смотрит на меня.

– Лира. – Я просяще улыбаюсь. – Извини, что так врываюсь. У меня к тебе есть одно предложение.

В процессе изложения, в чем конкретно оно состоит, я мямлю, путаюсь в словах и кое-как доношу до него, что мне необходима «компания в постели», но постель крайне неудобная и состоит из роз с шипами, а для чего все это – сказать не могу.

– У меня есть хорошие вещи, – умоляющим тоном соблазняю я. Все ценное я собиралась передать Сатиру Панычу по завещанию, но теперь появилась надежда, что оно мне не понадобится, а значит, могу делать со своим добром что хочу. – Прошу, идем. Можно я покажу их тебе? Заберешь все, что понравится.

Шкура у панов толстая, любые повреждения на ней со временем заживают, но, конечно, в процессе все равно будет мало приятного. Я готова отдать Ацису все, что у меня есть, лишь бы он согласился помочь.

Он откладывает книгу, встает и с сомнением следует за мной. Я вижу, что он совсем не уверен, стоит ли со мной связываться, но на мои богатства посмотреть интересно. Среди существ, живущих в Коммуналке, амуры считаются высшими, и пану приятно, что к нему обратились.

В своей комнате я выдвигаю из-под кровати коробки, куда сложила все более-менее ценные предметы, и предлагаю Ацису забрать хоть все. Но он опускается на корточки и придирчиво изучает содержимое коробок. Я вспоминаю его комнату и задумываюсь, где он вообще хранит вещи. Среди ветвей? Под подушкой из мха?

– Мне нравится вот это, – наконец говорит он, выуживая из залежей ожерелье с зелеными камнями, которое я после революции купила на блошином рынке.

Украшение прекрасное. Возможно, человек, который продавал его, раньше был аристократом.

– Я добиваюсь расположения одной дриады, – совершенно серьезно, без улыбки поясняет Ацис. – У нее зеленые глаза. Это дорогая вещь. Сделаю ей хороший подарок, тогда она, возможно, станет благосклоннее.

Вот уж действительно, за последние две недели я узнала о ближних больше, чем за сотни лет до этого. Я думала, паны – те еще беспринципные гуляки, а оказалось, бывают среди них и романтики.

На уговоры взять еще что-нибудь Ацис не поддается. Он относит добычу к себе, возвращается и объявляет, что готов идти.

* * *

До розового дворца мы добираемся на старой машине, которую водит Ацис. Всю дорогу я старалась концентрироваться только на одной позитивной мысли – Ацис набросил личину обычного человека, что психологически весьма упрощало то, зачем я к нему обратилась.

Когда мы заходим, дверь по-прежнему открыта. Смертных внутри нет. Может быть, в обычное время тут какой-то их музей, который сегодня закрыт, вот Афродита и нашла здесь пристанище? Интересно, тут вообще есть зимний сад? Сейчас я понимаю, что сад, в котором мы говорили с Афродитой, показался мне немного призрачным.

Когда мы доходим до спальни с ложем из роз, все глупые мысли из моей головы вылетают. Оно на месте, выглядит все таким же смертоносным, неудобным и, надо признать, красивым. В комнате сладко пахнет розами.

Ацис тяжело вздыхает.

– Ну и причуды у вас, амуров!

– Прости, пожалуйста, – виновато бормочу я. – Я хочу этого не больше тебя, но… в общем, вопрос жизни и смерти.

Ацис кивает, демонстрируя, что ему доводилось видеть всякое. Может, он и удивлен, но уж точно не шокирован. Я объясняю ему условия: раздеться полностью и не покидать кровать. Он невозмутимо начинает снимать одежду.

В комнате очень светло, утро совсем недавно разгорелось в полную силу. Я задергиваю шторы, чтобы было не так неловко лишаться одежды. До меня наконец-то доходит, что придется не только лежать на этом пыточном столе, но и заниматься любовью с дружелюбным, но все же совершенно нежеланным паном. А ведь надо еще, как сказала Афродита, достигнуть экстаза!

Какая сложная задача. Я стягиваю с себя одежду и обувь, стараясь не делать страдающее выражение лица, чтобы не обидеть Ациса, который был так добр ко мне и согласился помочь за какую-то побрякушку. Закончив, я обнаруживаю его совершенно голым. Наготы Ацис не стесняется, но да это было бы странно для пана, игривого духа лесов. На мое голое тело он тоже смотрит без страха, но и без интереса. Мы просто оказались в ситуации, когда нам придется соединиться – ничего личного.

Ладно, тянуть не будем, пора начинать. Я осторожно ставлю колено на край ложа и морщусь от боли. Во что же я ввязалась… Не сдержав стон, я забираюсь на кровать и растягиваюсь на спине. Прикрываю глаза. Шипы впиваются в кожу так, что хочется кричать. Какое там возбуждение! Ацис карабкается следом за мной, кривясь от дискомфорта. Впрочем, он не орет и не собирается уходить – это уже неплохо.

Я тянусь к нему и сжимаю рукой его мощное плечо.

– Спасибо, – повторяю я. – Иди сюда.

Он подползает ближе, но тут нас прерывают.

– Как интересно. И что же здесь происходит? – раздается знакомый голос.

* * *

Меня затапливают разом стыд, страх и почему-то облегчение. Я приподнимаю голову и обнаруживаю застывшего в дверях комнаты Валентина. Он одет в черное и явно зол, а я – какой позор – рада его видеть.

Возможно, он следил за мной, чтобы отнять свой драгоценный меч. А может, выяснил, что Афродита в городе. В любом случае, сейчас он здесь и смотрит на открывшуюся перед ним картину с легким отвращением, непониманием и, пожалуй, гневом. Гнев, скорее всего, направлен на меня. Еще бы, украла меч и отправилась развлекаться с каким-то паном!

Я вспоминаю, где видела меч в последний раз. Он лежал на столике в оранжерее, и Афродита не забирала его оттуда. Хотя вдруг она вернулась за ним позже? А может, оранжерея и вовсе была иллюзией. Как бы то ни было, вряд ли древнее оружие до сих пор валяется среди растений. Если Валентин начнет допрос по поводу меча, мне нечего будет ему сказать. Я сжимаю зубы и молчу.

Впрочем, пока он ни о чем и не спрашивает. Своей размашистой походкой он приближается к ложу. Ацис, кое-как повернув голову, одаривает его вопросительным взглядом. Без страха, просто с выражением «Кто ты такой и не обнаглел ли ты врываться в такой момент?». Конечно, Ацис в курсе, что это один из амуров, но он определенно не робкого десятка.

– У тебя интересные вкусы, – тянет Валентин и касается ложа рукой. – Если хотелось немного боли, так бы и сказала.

Ответить мне нечего, поэтому я продолжаю молчать. Лежать очень больно, и если бы не необходимость выполнить задание, я бы пулей слетела с кровати. Но перед Валентином мне всегда хочется выглядеть сильной. Буду слабой – и он меня сожрет, не подавившись.

– Я занята, – после небольшой паузы резко произношу я. – Чего тебе надо?

Я ожидаю услышать вопросы про меч, но он, как ни странно, оставляет их при себе.

– Не буду даже спрашивать, Лира, – вздыхает Валентин и проводит кончиками пальцев по моей голой лодыжке. Я дергаю ногой и тут же морщусь от боли, поскольку от резкого движения шип до крови разодрал кожу. – Ты придумала очередной безумный план спастись? Кто тебя на все это надоумил? Лео? Твоя подружка-предсказательница? Сатир Паныч?

Первое: он в курсе, что мы дружим с Авророй. Как же он нагло врал, когда изображал, будто даже имени моего не знает! Второе: Валентин, судя по всему, довольно близко знаком с Афродитой, но и ему, этакому умнику, не приходит в голову, что я выполняю ее задание. Похоже, они не виделись так давно, что подобной мысли у него не возникает. Мне вдруг становится приятно, ведь впервые я знаю больше, чем Валентин.

Конечно, ничего ему разбалтывать я не собираюсь, просто упрямо смотрю в ответ. Валентин еще несколько секунд изучает мое лицо, а потом стучит костяшками пальцев по плечу Ациса и говорит:

– Проваливай.

– Нет! – выпаливаю я. – Мне нужно… нужно, чтобы он остался.

– Уверен, как-нибудь справлюсь и без него, – холодно замечает Валентин и принимается расстегивать рубашку.

Ацис бросает на меня вопросительный взгляд. Он не гневается, не боится. Разборки амуров его не касаются, но он обещал мне помощь. Я улыбаюсь дрожащими губами. Поверить Валентину или нет? Как ни странно, сейчас, когда я чувствую себя такой уязвимой и глупой, лежа голой перед двумя мужчинами, пока шипы до крови царапают мою кожу, мне легче сказать себе правду.

Я хочу, чтобы Валентин остался. Я до слез рада его видеть. При мысли о том, чтобы сделать это с ним, в животе все сжимается. Доверить ему себя, когда я в настолько глупом и унизительном положении… в этом есть что-то до боли интимное. Я еще раз всматриваюсь ему в лицо, пытаясь решиться. Если он насмехается надо мной…

Однако Валентин не насмехается. Уставился на меня с каким-то одновременно усталым и мягким выражением, пока его пальцы расстегивают рубашку. На мои глаза внезапно наворачиваются слезы. Доверять кому-то оказывается куда труднее, чем я себе представляла.

– Иди, Ацис, – дрогнувшим голосом произношу я. – Подари украшение своей любимой, мы тут справимся. Ты мне очень помог.

Ацис без дальнейших вопросов слезает с кровати: он только рад, что удастся избежать подобного опыта. Я вижу, что его голые колени до крови располосованы шипами. Как же тогда выглядит моя спина? Ацис подхватывает с пола свою одежду и уходит, не тратя время на то, чтобы натянуть ее на себя. Очевидно, боится, что я передумаю и попрошу его остаться.

Когда за ним захлопывается дверь, Валентин сбрасывает рубашку. Я не двигаюсь, лихорадочно вспоминая условия испытания. Вряд ли сейчас они считаются нарушенными. По словам Афродиты, нельзя вставать с ложа от начала взаимодействия до конца. Ацис, строго говоря, никакого взаимодействия начать не успел, так что…

Валентин спихивает с ног обувь, а после раздевается полностью. Его взгляд ни на секунду меня не отпускает. Я лежу неподвижно, как статуя, поскольку малейшее движение причиняет слишком сильную боль.

Он со вздохом осматривает ложе и забирается на него. Видеть, как он морщится, приятно. Валентин причиняет себе боль ради меня. В этой мысли есть что-то извращенно-возбуждающее. И кстати…

– Зачем ты вообще явился? – шепчу я, когда Валентин, с трудом сдерживая гримасу неудовольствия, ложится на бок рядом со мной.

– Сначала я не собирался вмешиваться в твои развлечения, но потом все же решил узнать, зачем ты украла у меня меч.

– Существуют эликсиры, которые позволяют узнать, где сейчас находится тот, кого ты ищешь, – догадываюсь я.

Валентин кивает и проводит ладонью по моему голому плечу. Я вздрагиваю – то ли от неожиданности, то ли от холода.

– Условия такие: нельзя вставать, пока все не закончится. Нельзя применять магию, чтобы себе помочь. И нам обоим надо, ну… – я вздыхаю и чувствую, как расслабляюсь под прикосновением Валентина, который продолжает гладить мое плечо, – дойти до кульминации.

– Мне нравится, как ты бесстыдно лежишь на ложе из цветов, а потом стесняешься сказать, что нам нужно сделать, – насмехается Валентин.

Я поворачиваю к нему голову, и он проводит второй рукой по моему лбу.

– Кульминация, как ты выражаешься, у тебя вряд ли получится быстро. Ты очень бледная, – констатирует он с невозмутимостью человеческого врача, который ставит диагноз.

У меня даже находятся силы покраснеть: чувствую, какими горячими стали щеки.

– Ну так хоть немного получше, – удовлетворенно кивает Валентин и садится.

Я замечаю кровоточащие царапины у него на боку, и мне становится тошно. Да уж, кульминация под вопросом.

– Есть одна идея.

Валентин закрывает глаза и делает нечто такое, что от удивления у меня приоткрывается рот.

* * *

Люди изображают амуров пухлыми крылатыми малышами с луком и стрелами. Насчет малышей они ошибаются, и мне всегда казалось обидным, что духов любви, соединяющих сердца и тела взрослых людей, рисуют в таком неподходящем обличье. Но вот насчет луков и стрел люди правы. Как и насчет крыльев.

И крылья, и оружие мы ради удобства делаем невидимыми, и если лук и колчан со стрелами мы скрываем от взглядов, только находясь среди людей, то крылья скрываем даже друг от друга. Я никогда не видела крыльев Авроры, а она не видела моих. Уверена, своим любовникам они их тоже не демонстрируют.

Показать кому-то крылья, сделав их видимыми, считается у амуров высшим знаком доверия. Примерно на том же уровне, что и поцелуи – ну разве что от демонстрации крыльев никто не умирает. Лично я своих никому не показывала и даже наедине с собой не раскрывала их давным-давно.

И вот сейчас Валентин внезапно раскрывает свои крылья. От неожиданности я вздрагиваю – и от самого факта, и от того, что крылья оказываются черными. Если хоть что-то мне известно о крыльях амуров, так это то, что они всегда белые.

Получается, не зря его прозвали Темным Амуром. То ли они у Валентина сразу были такого цвета, то ли почернели со временем, как его душа. Я завороженно пялюсь на крылья. Они огромные. Я впервые узрела крылья другого амура, и это… потрясающе, если честно. Протягиваю руку и касаюсь перьев. Перья раздраженно распушаются в ответ, и я убираю руку. На ощупь они грубее и жестче, чем мои, но теплые и очень живые.

Как на такое реагировать, я не знаю, поэтому Валентину приходится заговорить первым.

– Это просто разумно, – поясняет он заносчивым тоном, которым, похоже, маскирует неуверенность. Вряд ли он направо и налево светит крыльями, при его-то характере. – Ты забыла, что у каждого амура всегда при себе есть защита от падения с высоты или… ну, например, шипов. Сядь.

Я с трудом сажусь, подрагивая от боли. Валентин раскрывает свое огромное крыло шире и пытается уложить его на кровать. О да, он определенно давно ими не пользовался и потерял сноровку.

– Ложись, – грубо припечатывает он, и я осторожно перебираюсь бедрами на его крыло.

У меня вырывается вздох облегчения. Я уже так привыкла к мучительному ощущению, с которым рвется моя кожа, что лежать на теплых перьях кажется блаженством. Валентин обнимает вторым крылом и ложится на меня, чтобы самому тоже быть подальше от шипов.

– Хорошим тоном было бы показать мне свои, – шепчет он.

Лицо Валентина очень близко, я улавливаю его знакомый аромат, тепло его дыхания, и на душе у меня вдруг становится спокойно.

– Не знала, что в наших отношениях есть место хорошему тону, – произношу я очень тихо, чтобы не спугнуть тишину в комнате. – Я… никому их еще не показывала.

– Я догадался.

Валентин касается носом моего виска, и я издаю сдавленный смешок. Как ни странно, мне почти хорошо: знакомая тяжесть его тела на моем, теплые крылья под спиной. Царапины ноют, но эта боль воспринимается совершенно незначительной.

Я с трудом вспоминаю, как ощущается желание раскрыть крылья. В юности мне нравилось любоваться ими, но как же давно это было! Под лопатками щекочет, и они проступают из воздуха так легко, словно никогда и не исчезали. Они белоснежные, меньше и легче, чем у Валентина, и выглядят хрупкими. Ощущать их приятно. Я не могу вспомнить, почему так давно не раскрывала их даже наедине с собой.

Крыльями я обнимаю Валентина, чтобы хоть куда-то их деть. Дотрагиваюсь перьями до его спины, и он тихо стонет. Мне хочется открыть шторы на окнах, чтобы рассмотреть выражение его лица.

На несколько секунд мы замираем неподвижно, глядя друг на друга. Все это так непривычно, так ново, и я с трудом вспоминаю, что затеяла эту авантюру ради спасения собственной жизни. Сейчас я кажусь себе такой оглушительно живой, что трудно представить, будто все это может через пару дней просто оборваться.

Я дразняще провожу крыльями по спине Валентина, и выражение его лица становится очень открытым. В его глазах сейчас есть что-то сломленное, печальное, что-то, что он обычно не показывает, и я глажу его снова и снова, чтобы прогнать эту грусть. А потом ерзаю на его крыльях, устраиваясь удобнее. Это вызывает у Валентина неловкий смешок, и я не понимаю, приятно ли ему. Повторяю движение, а потом кладу ладони на плечи и целую его в губы.

Он сразу отвечает, ласкает мои губы, стонет. Я ласкаю его руками, крыльями, языком, демонстрирую доверие и, как ни смешно, благодарность. Валентин здесь, он рядом, он пришел мне на помощь, когда это было так нужно. С ним очень хорошо. То, что с Ацисом стало бы болезненной возней на острых шипах, с Валентином превращается в волшебный обряд, секрет, разделенный на двоих.

Шипы колют наши голые ноги, но это уже не мучительно, наоборот – добавляет происходящему остроты. Я чувствую, что Валентин возбужден, что ему тоже нравится, и это заставляет меня желать его еще сильнее, а мое желание сильнее подстегивает его. Это игра, молчаливый обмен репликами, шаги навстречу, как в танце.

– Розы тебе идут, – шепчет Валентин между поцелуями.

Такое впечатление, будто эти глупые слова срываются с его губ помимо воли – он увлечен и не так уж сильно думает о том, что говорит. От этого в груди разливается тепло. Я провожу кончиком крыла по его позвоночнику и обхватываю ногами его бедра.

– А тебе идут крылья, – бормочу я и, только озвучив свои мысли, тоже понимаю, что никогда не сболтнула бы такую ласковую банальность, будучи в своем уме.

Выясняется, что быть не в своем уме удивительно приятно. Валентин мягко хмыкает и входит в меня. Сегодня это ощущается особенно ярко. Мне так хорошо, что на глазах выступают слезы. Когда мы только познакомились, я обещала себе не плакать при Валентине и ни о чем его не просить, но сейчас я плачу и прошу.

– Пожалуйста, – голос у меня срывается, – не уходи. Никуда не уходи.

Я едва понимаю, что говорю, но все повторяю и повторяю эти не имеющие смысла мольбы. Валентин наклоняется к моему лицу, касается губами моих щек и губ, сцеловывает с кожи слезы и шепот. Его такое по-настоящему заводит: он мелко подрагивает, зрачки расширены, движения бедер становятся отрывистыми и жесткими. Я крепче сжимаю его крыльями, коленями, всей собой, и дыхание у него срывается, словно он давится им.

Если Валентин хотел, чтобы я оказалась в его власти, то невозможно быть более покорной. Я лежу под ним на ложе из роз, шипов и листьев, и в этом есть что-то древнее. Как будто мы вовсе не в особняке на Невском, а в Древней Греции, где боги Олимпа ходят по земле среди существ и смертных и их способен увидеть каждый. Я разгоряченная, взмокшая от наших движений, обнажившая крылья. У меня в глазах слезы от удовольствия, мучительной близости и какого-то огромного чувства, которому я не знаю названия. И я все еще умираю. Валентин отнял мою жизнь, и пока я не спасу ее, она принадлежит ему. Он держит нить моей жизни в руках так же, как держит в руках меня всю, я вся – для него, открытая, нежная и послушная.

Что-то из этого я, похоже, произношу вслух, поскольку Валентин стонет, прижавшись лбом к моему лбу, и волна удовольствия накрывает нас одновременно. У меня по щекам катятся слезы, я со стоном впиваюсь губами в губы Валентина, и он издает тихий вскрик, будто умираем мы оба, и это не моя, а его нить жизни может оборваться в любую секунду, если я слишком сильно потяну за нее.

Для меня выставлять оценки близости – что-то новое, но этот раз определенно был лучшим, десять из десяти. Мы не боролись за превосходство, и даже, как это ни смешно в подобной ситуации, не торопились. Каждая секунда стала наслаждением, и я не могу перестать хвататься за плечи Валентина, даже когда наше дыхание выравнивается и он придавливает меня всем телом. Мы дышим в одном ритме. Мне так хорошо, что после такого смерть представляется не настолько страшной.

Если я испытала нечто подобное, земная жизнь точно прошла не зря.

Глава 15. Третье испытание

Я не сразу замечаю, что шипы больше не колют мои ноги. Они втянулись в стебли, и теперь ложе сплетено из мягких листьев и ароматных нежных цветов. Валентин с усталым стоном ложится на бок рядом со мной, по-прежнему обнимая меня крыльями.

– Ты довольна? – спрашивает он, не открывая глаз.

То ли снова хочет подтверждения, что секс с ним – лучший, то ли намекает на то, что какой-то цели я точно достигла, ведь раз ложе преобразилось, значит, мы все сделали правильно.

Я жду, когда материализуется Афродита и объявит задание выполненным, но, судя по всему, она придет ко мне, лишь когда я останусь в одиночестве. Недаром же велела никому не рассказывать, что она устроила мне проверку. Поэтому я просто киваю. Не сумев побороть искушение, обнимаю Валентина и прижимаюсь к нему всем телом. Скоро мне нужно будет уходить, но пока…

– Почему мы именно здесь? – лениво интересуется Валентин, поглаживая мой бок. – Это музей. Сегодня выходной, но все равно, что, у вас в Коммуналке места для ложа из роз не нашлось?

Ну надо же, он действительно не догадывается, что в деле замешана Афродита. Если продолжать сейчас беседу, я рискую нечаянно ее выдать и тогда лишусь ее покровительства. Я с сожалением отрываюсь от Валентина и сползаю с ложа. Оно больше не кажется опасным. Листья роз приятно шелестят, цветы мягко касаются моей кожи.

Я торопливо одеваюсь, и мои сборы больше похожи на побег. Валентин следит за мной, приподнявшись на локте. Бросив на него короткий взгляд, я с непонятным стыдом и неловкостью думаю, что он смотрится на этом ложе совершенно уместно. Примерно так же он мог лежать среди роз в древности – прекрасный обнаженный амур, созданный для любви. Я в ужасе заставляю себя выбросить из головы подобные глупости и натягиваю кроссовки.

– Спасибо, Валентин. – Голос у меня хриплый и севший, будто я кричала, хотя ничего такого не помню. – Правда, спасибо.

– Не за что. Ты ничего не объяснишь, так ведь?

Я виновато киваю и, не оглядываясь, сбегаю от него. К счастью, вслед мне не раздается ни одного вопроса.

* * *

На улице Афродита меня не встречает, но я оправдываю это тем, что вокруг слишком много людей, которые могли бы подслушать нашу беседу. Нужно остаться одной, тогда она явится. А потому несусь в Коммуналку, не в силах ждать такси. Мне надо двигаться, дать выход бешеной энергии, которая кипит внутри.

Было бы очень неловко наткнуться сейчас на Ациса или Аврору и что-то им объяснять, но, к счастью, в свою комнату я влетаю беспрепятственно. Однако Афродита не ждет меня и там. Какое-то время я наворачиваю круги по комнате. Потом начинаю звать богиню любви: сначала тихо, потом громче. Падаю на колени. Умоляю явиться мне и дать третье задание.

Возможно, Афродита занята и не слышит меня. А может, она и не планирует приходить. Эта мысль застает меня врасплох, поскольку я не сомневалась в ее помощи и ведь выполнила, выполнила задание! Только вот богиня любви переменчива и капризна, как сама любовь. Она не приходит.

В конце концов я падаю на кровать и засыпаю, даже не приняв душ. Прошлой ночью я не спала ни секунды, и теперь сон накрывает меня, как купол темноты и тишины. Когда вскакиваю, не представляю, сколько времени прошло. Свет за окнами вечерний. Это все тот же день или уже следующий? Сколько времени мне осталось?

Одно очевидно: Афродита не приходила. От нее нет записки, нет ничего, что намекнуло бы на ее присутствие. На всякий случай я зову ее снова, не получаю ответа и отправляюсь в ванную.

Настроение у меня обреченное. Часы в телефоне говорят, что сегодня вторник, восемь часов вечера. Я проспала больше суток – вот уж прекрасный способ провести остаток жизни. Я умру сегодня в полночь. Осталось всего несколько часов.

Я долго лежу в ванне с пеной, мрачно уставясь в стену перед собой. Мне не страшно, просто тяжело на душе. Что я сделала не так? Почему Афродита больше мне не помогает? Где ее искать? Древняя богиня – не та, кому можно позвонить по телефону или написать сообщение. В розовый особняк я идти не собираюсь: понятное дело, ее там нет. Уже наступил вторник, а человеческие музеи закрыты для смертных только по понедельникам. Вместо Афродиты там сейчас толпа туристов, суровые билетерши и сонные охранники.

После ванны я надеваю длинное белое платье, которое при разборе вещей сохранила для своего последнего дня. Самый подходящий наряд для умирающего амура: платье, как у весталки из Древнего Рима. Я сушу волосы и оставляю их распущенными.

Нужно пойти к Авроре и просто посидеть с ней. Может, даже посмотреть какой-нибудь фильм. Чем еще мне занять последние часы?

– Молодец, Лира, – раздается нежный голос за моей спиной, когда я уже шагаю к двери, чтобы выйти в коридор.

Я медленно оборачиваюсь. Афродита сидит в кресле возле окна. Лучи заката окружают ее мягким, почти мистическим ореолом. Я вижу ее, и полные детской обиды вопросы вроде «Где вы были?» и «Почему бросили меня?» тают на губах непроизнесенными. Я склоняю голову, демонстрируя, что покорна ее воле, в чем бы та ни состояла. Афродита нежно, мелодично смеется.

– Мне нравится, как ты держишься. Второе задание ты успешно выполнила, поздравляю. Я нарочно не приходила раньше. Хотела убедиться, что ты не впадешь в отчаяние. И жизнь, и любовь полны неизвестности. Достойно принимать судьбу – важнейшее качество для амура.

Ох уж эти древние и их любовь к бесконечным проверкам на прочность!

– Подойди ближе, – приказывает Афродита, и я покорно направляюсь к ней.

Афродита поднимает меч в ножнах, который стоял прислоненным к креслу, а я только сейчас его заметила, и протягивает мне. Я беру. Тот самый меч, который я украла у Валентина.

– Это – единственное оружие, помимо поцелуя, которое способно уничтожить амура. – Голос у Афродиты мягкий и убаюкивающий. Он куда лучше подошел бы для сказок или признаний в любви, чем для таких жестоких слов. – Чтобы убить амура, нужно отрубить ему крылья, когда они видны и осязаемы.

– Я должна отрубить себе крылья? – заторможенно спрашиваю я.

– Не себе, – ласково произносит Афродита. – Отправляйся к своему возлюбленному, усыпи его бдительность и отруби ему крылья. Этим ты докажешь свою верность мне, и я сохраню тебе жизнь.

Я холодею.

– К какому… возлюбленному? – мямлю я, уже зная, что она ответит.

– К Валентину, конечно. Не обманывай себя, моя девочка. Как еще ты назвала бы ваши отношения?

С моих губ не слетает ни звука. Определить наши отношения с Валентином сложно, но куда важнее другое. Когда я слышу приказ убить его, до меня наконец доходит: Валентин нравится мне. Мне приятно проводить время в его компании, разговаривать с ним, дразнить его и позволять дразнить себя, заниматься с ним любовью. И даже если мои чувства невзаимны, они имеют для меня ценность. При мысли о том, чтобы убить его, у меня подгибаются колени. Я не испытываю желания мстить, не радуюсь возможности с ним расправиться.

– Но зачем? – едва слышно спрашиваю я. – Мне говорили, он ваш любимец. Почему вы так с ним поступаете?

– Он был любимцем когда-то. Но он закрыл свое сердце, а с закрытым сердцем долго не проживешь. Все, кто не понимает сути любви, рано или поздно бывают за это наказаны.

Прекрасная и устрашающая. Афродита устремляет взгляд прямо на меня, и в нем такая власть, что ослушаться кажется физически невозможным.

– Но… это ведь неправильно. Мне придется убить его, чтобы самой выжить? А если я этого не сделаю, умру сама?

Афродита царственно кивает.

– Разочаровавшись в любви, он когда-то выменял этот меч, чтобы убить себя, – бесстрастно сообщает она. – Так пусть за это его сразит и любовь, и меч. Такова справедливость.

Я мотаю головой и кладу меч на стол. Афродита задумчиво смотрит на меня, склонив голову к плечу.

– Именно Валентин сделал это с тобой. Он убил тебя, играл с тобой. Он сам сказал тебе, что не полюбит, что не способен на это. Ты ничего ему не должна, Лира. Не жалей его, как он не жалел тебя. Спасай себя и живи дальше, живи свободно. Это твой последний шанс.

Вот он, выбор. Момент, который решает твою судьбу.

– За пятьсот лет Валентин убил пятнадцать амуров, Лира, – продолжает Афродита. – Знаешь почему? Он злился, что не может быть счастлив. Злился, что не способен любить сам и что по-настоящему никто не любит его. Он хотел полностью равной и полностью свободной любви, но ее не существует на свете. А он, как злой мальчишка, наказывал всех вокруг за то, что жизнь не исполняет его капризы. Валентин – преступник, ты просто совершишь возмездие. – Афродита вкладывает меч мне в руку. – Отомстишь за все погубленные им души.

Я слабо сжимаю рукоять меча. Афродита права. Валентин никого не жалел, так почему мне так жаль его? Чтобы избавиться от этой постыдной слабости, я вспоминаю Астру, первую убитую им девушку. Она ни в чем не была виновата, она любила Лео, а Валентин погубил ее. И погубит многих, если я его не остановлю. Я смотрю на меч и сжимаю его крепче. Нужно наступить на горло своим глупым чувствам и сделать то, что должно быть сделано.

У меня остался последний камень портала. Вот и повод его потратить.

– Ну и умница, – говорит Афродита. – Будь сильной, выполни задание, и я сохраню тебе жизнь.

Она растворяется в воздухе, но сейчас меня это не шокирует, я вообще едва замечаю, что осталась одна. Мысли ворочаются в голове тяжело, как валуны. Нужно все продумать. Валентин сильнее меня, он не позволит мне так просто к себе подобраться.

Он выслеживал, охотился и убивал пятьсот лет. Так же Валентин поступил и со мной. Я копаюсь в своих вещах и нахожу длинный, давно вышедший из моды плащ. Потом нахожу кожаный пояс. Опоясываюсь мечом, а сверху надеваю плащ, призванный скрыть мое оружие. Амуры – не только милые помощники влюбленных. Мы стрелки, к оружию нам не привыкать.

Теперь мне нужен эликсир, который поможет подобраться к Валентину. У меня его, конечно, нет. Я направляюсь к Авроре, а если она не сможет помочь, обойду хоть всю Коммуналку. За окном уже стемнело, но меня накрывает странное спокойствие. Торопиться некуда.

* * *

В комнате Авроры царит полутьма. Шторы плотно задернуты, горят только несколько свечей. Она сидит за столом и всматривается в хрустальный шар. Давненько Аврора его не доставала, а ведь когда-то так любила гадать на нем!

Услышав, что дверь открылась, Аврора поднимает на меня воспаленный взгляд.

– О! – бодро восклицает она, и я сразу понимаю, что моя подруга немного не в себе. – Лира, ты тут! Не волнуйся, время еще есть. Я что-нибудь придумаю. Мне кажется, вот-вот получится! Я чувствую, верное пророчество уже близко, надо просто помочь ему явиться.

Я подхожу к ней и обнимаю, нежно прижав головой к своему животу. Так вот почему Аврору давно не видно. Чтобы меня спасти, она использовала единственное, что у нее есть: умение предсказывать. Комната завалена картами, исписанными листами бумаги, огарками свечей, камнями, кристаллами – хорошо хоть нигде не видно дохлых птиц. Судя по безумным глазам Авроры, ее усилия пока не увенчались успехом.

– Аврора, не нужно, – ласково произношу я. – Я нашла способ спастись.

– Какой? Я помогу, рассказывай!

– Не могу сказать, прости. Но кое-чем ты и в самом деле можешь помочь. У тебя найдется какой-нибудь эликсир, с помощью которого можно заставить кого-нибудь впасть в сон, или исполнить твой приказ, или что-то в этом духе?

Взгляд Авроры немного проясняется.

– Есть! Храню на случай, если на меня кто-нибудь нападет. Сейчас, погоди!

Она вскакивает и начинает копаться во всех ящиках. У нее дерганые движения амура, который мало спал и выпил слишком много кофе. Не представляю, как она ухитряется что-то найти при таком скудном свете, но вскоре Аврора издает победный вопль и вскидывает над головой руку с маленьким флаконом.

– Действует быстро. – Она торжественно вручает мне флакон. – Надеюсь, еще не выветрился.

– Нужно, чтобы ее объект это выпил?

– Нет, ты чего. Это было бы слишком долго. Если на тебя нападают, как заставить обидчика что-то пить? Просто вылей каплю себе на кожу – на руку, например, – и коснись обидчика. Это зелье работает при контакте.

Точно как то, которое выплеснул мне в лицо Валентин. Я вспоминаю, как он размазывал эликсир по моему лицу, и мне становится не по себе. Как я могла подумать, что между нами есть чувства? Наверняка у его добрых поступков имеется какое-нибудь циничное объяснение, которого я просто не знаю.

– Это зелье не погружает в сон, просто замедляет, затормаживает. Дает возможность скрыться. Подойдет?

– Да! – горячо киваю я и обнимаю Аврору, осторожно, чтобы не задеть рукоятью меча. Не хочется объяснять ей, что я собираюсь делать.

– Лира. – Аврора берет меня за обе руки. Лицо у нее торжественное, глаза сияют. – Я верю, что ты спасешься. У меня хорошее предчувствие! Пусть оно будет тебе вместо предсказания, ладно? Ты моя лучшая подруга. Мне будет одиноко и скучно, если ты умрешь, так что не вздумай. Возвращайся ко мне, как только сможешь. Я буду ждать.

– Я очень тебя люблю, – искренне говорю я. – И вернусь. Обязательно.

Мы отрывисто киваем друг другу. Амуры – стойкие воины любви, мы должны уметь прощаться без слез.

* * *

Стоит выйти в коридор Коммуналки, я сразу ломаю камень портала, представляя себе столовую в доме Валентина, и мгновенно переношусь туда. Вокруг темно. Я крадусь к двери мягко, как пантера. Валентин наверняка дома, и я найду его.

Когда я шагаю через анфиладу комнат, у меня внезапно возникает такое ощущение, что все повторяется, что я снова попала в то утро, когда впервые посетила этот дом, только сейчас вокруг тьма. До меня доносится тот же звук, что указал мне тогда, где искать хозяина: потрескивание разожженного камина и шум, с которым в огонь падает деревяшка, взметая искры.

Я вытаскиваю из кармана плаща флакон, который дала мне Аврора. Хочу нанести терпко пахнущую жидкость только на кончики пальцев, но потом в странном мстительном порыве смазываю зельем еще и губы. Их сразу начинает покалывать мятным холодком.

Направившись на звук потрескивающих дров, я оказываюсь в зале с молочно-белыми стенами. На окнах темные шторы, перед камином оттоманка, на которой, небрежно опираясь на локоть, как на древнем пиру, полулежит Валентин.

Когда я переступаю порог, он поворачивает голову в мою сторону. Как и в тот раз, моему появлению он не удивляется.

– Почему ты всегда разводишь огонь летом? – тихо спрашиваю я.

В неярком свете пламени, отбрасывающем на стены причудливые тени, мне невыносимо выдерживать зрительный контакт. Валентин смотрит так, словно понимает, зачем я пришла, и мне от этого тревожно.

– Холодное сердце не греет. – На его губах появляется слабая, кривая усмешка, но глаза не улыбаются. – Зачем ты здесь? Не спится без моих объятий?

Бросаю взгляд на часы, которые висят на стене. Без двадцати двенадцать. До полуночи всего двадцать минут.

– Я пришла, потому что ровно тринадцать суток назад ты приговорил меня к смерти, – выдыхаю я, стремясь распалить в себе гнев. – Пришла к тебе как жертва к палачу.

– Как драматично. – Валентин плавно встает с дивана. Я с вызовом смотрю на него, пока он идет ко мне. – И что, ты явилась взывать к моей совести? Прости, мне нечего тебе сказать.

– Врешь, – выдыхаю я.

Сокращаю расстояние между нами и целую его в губы. Руками хватаю его за щеки и не позволяю отпрянуть. Мой поцелуй голодный и злой, и Валентин сразу это чувствует. Мы всегда удивительно хорошо понимали друг друга без слов. Он дергается, хочет отодвинуться, но я держу его со всей силой моего отчаяния.

Когда я наконец отрываюсь, Валентин шумно выдыхает. Взгляд у него туманный.

– О… – протягивает он и касается пальцами своих губ, – вот как…

Я запоздало соображаю: чтобы отрубить ему крылья, нужно их видеть. Стоило подумать об этом заранее. Но главное – зелье сработало. Валентин не сможет со мной бороться. Глядя ему в глаза, я вытираю рот рукавом плаща. Тринадцать суток назад он убил меня поцелуем, а теперь я убиваю поцелуем его.

Валентин делает слабое движение, будто пытается выхватить что-то у меня из рук, но его холодные пальцы едва задевают мою ладонь. Колени подгибаются, и он оседает на пол, упираясь ладонью в паркет. С трудом поднимает голову и смотрит на меня.

Я расстегиваю застежку плаща под горлом, и он падает, обнажая висящий у меня на поясе меч. Однако его появление не вызывает у Валентина никаких эмоций.

– А я думал… ты под плащом… будешь голая, – бормочет он. – Это было бы… гораздо… лучше.

Я вытаскиваю меч из ножен и приставляю к горлу Валентина. Так же, как недавно он приставил этот клинок к моему горлу.

– Ты убийца, – хрипло произношу я, не зная, кому хочу напомнить это: себе или ему. – Если спастись может лишь один из нас, пусть это буду я.

– Справедливо, – кивает Валентин.

Рука у него подламывается, и он заваливается на пол всем телом. Теперь он не сводит с меня глаз, лежа на спине. Я тут же делаю шаг назад, чтобы Валентин не смог схватить меня за ногу. Снова касаюсь его горла острием меча. Наверняка все это просто трюк, чтобы продемонстрировать, как он ослабел, но стоит зазеваться – и мне конец. Нельзя недооценивать амура, особенно древнего.

В комнате становится очень тихо, и внезапно я чувствую себя убийцей. Злодейкой. А вдруг злодейка в этой истории именно я?

– Крылья, – говорю я дрогнувшим голосом. – Покажи их мне. Иначе я убью тебя.

Чтобы доказать серьезность намерений, я крепче прижимаю меч к его горлу. Валентин лежит на спине и смотрит на меня. Мы будто поменялись ролями – теперь он повержен, он в моей власти, а я распоряжаюсь его жизнью.

– Если я покажу их, ты и так убьешь меня, и куда эффективнее, – бормочет Валентин. Я едва разбираю слова. – Знаешь, я и сам пытался это сделать. С Мечом Вечности я знаком лучше тебя.

– Ты не спрашиваешь, зачем я это делаю, – вырывается у меня.

Валентин прикрывает веки, будто устал от нашей беседы.

– Это и так ясно. Ты спасаешься. Понятия не имею, как моя смерть тебе поможет, Лира. Насколько я знаю, проклятие поцелуя все равно не исчезнет. Но…

Валентин опирается на локоть и приподнимается. Потом, кое-как собравшись с силами, садится. Я держусь на расстоянии, настороженная, едва не дрожащая от напряжения.

Это должен быть момент триумфа. Момент наказания моего врага. Но почему-то мне не радостно, просто грустно и совершенно не хочется причинять ему боль. Инесса советовала прислушиваться к своим желаниям. А что, если это справедливо не только в постели? Нет уж, сейчас я в своих желаниях несвободна. Мне нужно сделать то, что велела Афродита.

Валентин садится, небрежно положив локти на согнутые колени. Ладони висят расслабленно и бессильно, он не старается меня схватить, но я не буду терять бдительности.

Он поднимает на меня взгляд и делает крылья видимыми. Они огромные. В прошлый раз мы лежали, когда Валентин раскрыл их, и я только сейчас могу оценить их истинный размах. Мне запоздало приходит в голову, что Валентин легко выбьет меч из моих рук, для этого ему и тянуться ко мне не надо – один удар такого крыла собьет меня с ног.

Однако крылья неподвижно замирают в воздухе темной громадой. Они отгораживают от нас свет камина, и создается впечатление, будто вокруг сжимается тьма. Внутри меня – та же тьма.

Все это очень удобно, даже чересчур. Если бы мы боролись и я одолела Валентина в схватке, было бы легче, но он сидит с настолько усталым видом, словно ему не особенно интересно, что я собираюсь его убить. Он не ценил чужие жизни, отнимал их без сожалений, но, как выяснилось, не ценит и свою.

На часах без четверти двенадцать. Лицо Валентина очень бледное по сравнению с его одеждой и крыльями. Он смотрит на меня взглядом, которого я не понимаю: печальным, сдержанным, выжидающим.

Я провожу кончиком меча по его горлу, потом касаюсь острием крыла. Валентин даже не вздрагивает, застыл, словно статуя. Представляю, как берусь за его крыло одной рукой, а второй отрубаю его. Я справлюсь. Потом я представляю, как рассыпаюсь в пепел и никогда больше ничего не чувствую. С этим я, пожалуй, справлюсь тоже. Две чаши весов. Какая перевесит? Тяжелый меч оттягивает руку. Ловкий выпад – и Валентин отнял бы его. Только вот он не двигается.

* * *

Вспоминаю, как Валентин расстегивал рубашку, не отрывая от меня глаз, пока я лежала на ложе из колючих роз. В его взгляде сквозила мягкая, почти добрая насмешка. Он увидел, что мне больно, и не задал ни единого лишнего вопроса – просто пришел мне на помощь.

Вспоминаю, как он сидел за ноутбуком в своем кабинете и изображал, будто настолько увлечен написанием очередного романа, что не слышит моих приближающихся шагов.

А потом он сломал стрелу, которой я выстрелила в него, но не выгнал меня. Мы целовали и ласкали друг друга, он стал моим первым мужчиной, и он спросил «Как тебе?», когда мы закончили, а после предложил вымыться вместе. Тогда мне было стыдно это признать, но я с удовольствием приняла бы с ним душ и осталась бы спать всю ночь в его объятиях. Однако мы ни разу не сделали ни того, ни другого.

Далее я вспоминаю, как Валентин нашел меня в Михайловском сквере. Зачем? Раньше я сказала бы, чтобы поиздеваться над тем, как плохо я работаю. Но это неправда, он поддержал меня, даже похвалил мой выстрел. В его присутствии я как никогда ясно почувствовала, насколько важно мое занятие, насколько одиноки и хрупки люди, которых я соединяю с помощью данной мне силы.

И конечно, я вспоминаю лицо Валентина в потеках сажи, нависшее надо мной в горящем доме больше ста лет назад.

Все эти моменты сейчас кажутся в разы важнее, чем головокружительный секс, который был у нас, чем мелкие разногласия, и даже… Я зажмуриваюсь. Ладно, Лира, признай это, не ври себе. Все это сейчас даже важнее, чем поцелуй на вечеринке. Мстить за тот поцелуй – значит забыть обо всем прочем. О прекрасных, важных моментах, которые я пережила благодаря Валентину.

И тогда до меня наконец-то доходит. Возможно, это было очевидно, но уж точно не для меня. Я влюблена в Валентина. По-настоящему, по уши влюблена. Мне хочется быть рядом с ним. И меня так пугает это желание, что я готова сбежать на край света, лишь бы не испытывать его.

Я прерывисто выдыхаю. Смотрю ему в глаза. Все это время я целиком и полностью была сосредоточена на его способности полюбить меня. Но, как выяснилось, куда важнее другое. То, чего я раньше не замечала. Я оказалась способна полюбить его.

И сейчас, под занавес нашей истории и моей жизни, это важнее. Во все времена ради любви убивали и умирали: существа, боги, люди. С чего мне считать себя исключительной?

Хочется улыбнуться, и я улыбаюсь. Все становится очевидным, мои мысли ясны и прозрачны, как вода в фонтане Нептуна. Я всегда хотела быть свободной, но… убить свою любовь – не путь к свободе. Все равно я не смогу с этим жить, так не лучше ли умереть в назначенный час с высоко поднятой головой? Я не хочу убивать Валентина. Я всей душой хочу, чтобы он жил. А свои желания, как учила Инесса, нужно слушать.

Меч оглушительно звякает о паркет, когда я бросаю его на пол.

– Всего одна просьба, – произношу я, и собственный голос кажется мне властным, уверенным, как никогда прежде. – Знаю, вряд ли ты меня послушаешь, но… не убивай никого больше. Пожалуйста. Сердце – не игрушка, и чужие жизни тоже. Повзрослей.

Больше мне нечего сказать. Вот теперь все закончено, и на душе у меня воцаряется необъяснимый покой. Единственное, что еще нужно сделать за оставшиеся минуты – сбежать подальше от Валентина и запереться в какой-нибудь пустой комнате, чтобы там спокойно обратиться в пепел. Сомневаюсь, что это очень аппетитное зрелище, и такой маленький каприз я еще могу себе позволить: не оставлять своему любимому подобных воспоминаний. Пусть запомнит меня прекрасной, ведь как бы он ни огрызался, я такой и была.

Я разворачиваюсь и направляюсь к двери.

Глава 16. Крылья

Я не успеваю пройти и трех шагов, когда Валентин хватает меня за локоть и разворачивает к себе. Он двигается стремительно и тихо. Я не услышала, как он поднялся на ноги. Это лишний раз доказывает, что если бы он хотел выхватить у меня меч, легко сделал бы это даже под действием зелья Авроры.

Он крепко держит меня за плечи и смотрит в глаза. Крылья по-прежнему заслоняют мне свет камина, и лицо Валентина тонет в полутьме. Я опускаю взгляд ниже, почти уверенная, что в его руке меч, которым он сразит меня, но тот так и валяется на полу, ловя слабые отблески огня.

– Ты просто невозможна, – хрипло произносит Валентин и целует меня в губы.

Я пробую его оттолкнуть. Часов я не вижу, и душой овладевает страх, что полночь уже наступила. А вдруг я начну рассыпаться в пепел прямо сейчас? Но Валентин крепко удерживает меня на месте и настойчиво целует. Вкуса этого поцелуя я не чувствую, все мои силы уходят на то, чтобы освободиться. Зачем он это делает? Чтобы красиво попрощаться? Ну так мне уже не до красоты, мне пора спасаться от позора и мирно умирать в одиночестве.

– Перестань, – бормочет он, коротко касаясь моих губ своими, когда я не успеваю убрать лицо. – Пожалуйста, Лира, хватит. Поцелуй меня как следует. Надеюсь, это меня убьет, а ты выживешь, поскольку мне пора признать очевидное: я тебя люблю. Сильнее и дольше, чем ты меня. Но ты ведь тоже немного любишь, да? – Он продолжает бороться со мной, пытается прижаться ртом к моему рту. – Зачем ты отказываешься от шанса на спасение, чтобы меня спасти? Зачем, глупая ты девчонка? Я не сопротивлялся, я бы дал убить себя, ну не упрямься ты, целуй! Мне не хотелось даже себе признаваться, но я не желаю, чтобы ты умерла. Осталось всего семь минут! Давай же!

Я отпихиваю его все слабее. Его слова медленно доходят до меня, как сквозь туман. Валентин… любит меня? Я ему нравлюсь? Недоверчиво смотрю ему в лицо. Может, это шутка? Он смотрит в ответ открыто, почти с мольбой, а потом приближает лицо к моему. Наши губы почти соприкасаются, и на сей раз я не сопротивляюсь. Но тут что-то происходит.

Невидимая сила растаскивает нас в стороны, тянет меня к дальней стене и вбивает в нее. Я вскрикиваю от боли и понимаю, что Валентина прибило к противоположной. Крылья он успел спрятать, и сейчас, пробуя подняться на ноги, выглядит удивительно человечно.

– Полагаю, ты испытываешь незнакомые чувства, Валентин, – нежно произносит знакомый голос.

Афродита заходит в комнату своей царственной походкой, как всегда без обуви. Она в темно-алом платье, и даже в скупом свете камина ее красота поражает. Афродита наступает на лезвие меча и задумчиво проводит по нему аккуратными пальчиками своей босой ноги. Потом оборачивается ко мне.

– У нас запутанные отношения еще с древности, – мягко поясняет она. Я силюсь отлипнуть от стены, подойти ближе, но не получается и рукой пошевелить. – Покровительство, дружба. Возможно, даже немного любви. Мы сходились и расходились сотни лет. Обидно, что у столь прекрасного амура столь каменное сердце. Впрочем, моя сила, сила любви, способна раскрошить даже камень. Помнишь тот нарцисс, Лира?

Я в панике кошусь на часы. Без пяти двенадцать.

– Ты… – В обращенном на Афродиту взгляде Валентина бешенство. – Это ты ее ко мне подослала? Ты ее подучила, как меня завоевать? Браво, Афродита! Все прошло успешно. Она нажала на все нужные рычаги, я у ее ног.

Валентин зол, он пытается освободиться от невидимых оков, которые богиня надела на него, но я вижу и кое-что еще: он испуган. Валентин, такой независимый и храбрый, боится ее.

– О да, моя дорогая, – кивает Афродита, будто читает мои мысли, и с улыбкой приближается к Валентину, – он боится любви. Бедный мальчик! Я для него воплощаю то море эмоций, которое он не способен переплыть. Ты убивал амуров, чтобы почувствовать хоть какую-то власть над любовью, да? Мне очень жаль. Ты можешь убивать ее в себе, в других, но я… – она элегантно опускается на одно колено и смотрит Валентину прямо в глаза, из-за чего тот яростно сжимает зубы, – не подчиняюсь тебе. Я не мешала тебе сотни лет, Валентин. Позволила убивать, позволила бросить работу, которую ты столь блестяще выполнял. Ты ждал, что я развею тебя в пыль? О, ты ждал этого! – Афродита гладит его щеку. – Ты просил об этом, раз уж не хватило духу самому себя уничтожить, но я не являлась тебе так долго. Но вот теперь я здесь. – Она ласково гладит Валентина по волосам и смотрит на часы. – Ей осталось жить четыре минуты. Я сама с собой заключила пари: ты, который считал себя неуязвимым для любви, однажды точно кого-нибудь полюбишь. А я понаблюдаю, как эта любовь разобьет тебе сердце.

– В ней было хоть что-то настоящее? – глухо интересуется Валентин, неподвижно уставясь на меня. – Или ты нарочно создала ее настолько совершенной, чтобы мучить меня?

– Все было настоящее, – ласково отвечает Афродита. – Просто для каждого рано или поздно найдется подходящая пара. Кому, как не амуру, это знать?

Она берет Валентина за руку и нежно поглаживает ее второй, словно утешает в потере, которая еще не произошла. Мне становится страшно. Не за себя, за него. Не хочется оставлять его с жестокой, переменчивой богиней, для которой мы все – игрушки, всего лишь способ доказать ее правоту.

– Я наблюдала за вашими первыми встречами в волшебное зеркало и сразу поняла: наконец-то ты проиграешь. Впервые с тех пор, как начал свой поход против моих амуров, ты проводил с жертвой так много времени и получал от этого такое удовольствие. Знаешь, испытывать тебя мне было куда интереснее, чем ее. – Афродита баюкает ладонь Валентина в своих. – Я пришла к ней после того, как ты покинул ее на набережной. О, к тому моменту искра интереса и желания уже разгорелась в пламя, я в таких вопросах не ошибаюсь. Ты прекратил играть с этой девочкой, поскольку понял, что любишь ее, и не захотел причинять ей боль. А еще тебе было стыдно за содеянное. Поэтому ты решил не обременять ее своей компанией. Ты признаешь, что это знак любви?

– Да, – выдыхает Валентин и беспомощно смотрит на часы. Он веками играл с чужими жизнями, а теперь, похоже, впервые чувствует, что и сам стал жертвой чьей-то игры. – Спаси ее. Ты же можешь!

– Я предлагала ей спасение. Она достала для меня пару милых безделушек, принесла мне жертву на ложе из роз, но с последним заданием – убить тебя – не справилась и за это умрет.

– Афродита, прошу, – сквозь зубы цедит Валентин. Его лицо искажено злостью, болью и страхом. – Пожалуйста. Спаси ее, пусть я умру уже наконец. Мне не дорога жизнь.

– Именно поэтому ты будешь ее продолжать.

– Не будь такой жестокой.

– А что, это позволено только тебе? Надо же нам, бессмертным созданиям, как-то забавляться, проводя вечность. Не волнуйся, ты будешь жить еще очень долго, я позабочусь об этом. Ну а пока давай понаблюдаем, как Лира рассыплется в прах. У тебя место в первом ряду.

Я шумно выдыхаю. Афродита не даст нам приблизиться друг к другу, это точно. А часы вот-вот пробьют полночь. Как ни странно, я испытываю удивительно мало сожалений. Похоже, мое желание исполнилось и Валентин полюбил меня. Забавно, что это меня уже не спасет, но… от самой мысли об этом я чувствую себя счастливой, как юная человеческая девчонка, чье сердце только что пронзила стрела амура, успешно выполнившего задание.

Omnia vincit Amor, et nos cedamus Amori. Все побеждает амур, и мы покоримся амуру.

– Знаешь, я… я прекрасно провела время. – Я слабо улыбаюсь, не сводя глаз с Валентина. Хочу налюбоваться на него, пока могу, даже если потом уже не буду ничего помнить. Не желаю тратить на Афродиту свои последние минуты. – Помнишь, ты спросил: «Как тебе?» Мне было просто прекрасно, Валентин. Будь счастлив. Я серьезно.

– Чем я могу заплатить за ее жизнь? – глухо спрашивает Валентин, не глядя на Афродиту. Он смотрит только на меня и на часы. – Не тяни время: я знаю, ты игрок, любовь – игра, жизнь – игра, у тебя точно есть ответ на мой вопрос, ну же!

– Ну хорошо, – задумчиво протягивает Афродита. Она сидит на полу, обняв колени в длинном платье. – Отдай Лире самое дорогое, что у тебя есть. Отдай ей свободу. Проведи с ней бок о бок остаток вечности, никогда не покидай ее, никогда не обращай внимания на других женщин. Тогда я ее, так и быть, помилую. Мне любопытно за этим понаблюдать.

– Согласен, – выдыхает Валентин. – Не убивай ее.

Минутная стрелка приближается к полуночи.

– Нет, – резко возражаю я.

Теперь я понимаю куда больше, чем раньше. Как я ухитрилась провести амуром триста лет, не представляя, что такое любовь? Неудивительно, что успехи у меня были так себе. Но пока не испытаешь всех этих мучительных чувств на себе, никогда не узнаешь, каково это для бессмертных и для смертных.

Я знаю своего – как ни странно произносить это слово даже мысленно – любимого. Валентин ценит свободу больше всего на свете, он сам много раз так говорил. Потеряв свободу, он сразу разлюбит меня, я начну тяготить его, стану обузой, а не счастьем. Похоже, высшее проявление любви – отпускать. Дать свободу тому, кого любишь.

– Я отказываюсь принять твой дар, – произношу я и закрываю глаза. Все-таки придется обратиться в прах прямо перед Валентином, теперь никуда не деться. – Давай не будем себя обманывать, остаться с кем-то навечно против твоей природы. Я действительно хочу, чтобы ты был счастлив. Не подведи.

Вот теперь я по-настоящему смирилась со своей гибелью и ухожу без сожалений. Я испытала все грани любви, и сладкие, и горькие. Как ни странно, мои последние тринадцать дней стали лучшими за всю мою долгую жизнь.

* * *

Раздается первый удар часов, мелодичный и едва слышный. На вечеринке, в ту ночь, когда мы с Валентином впервые поцеловались, этот звук казался мне оглушительным, словно поступь рока, но сейчас я принимаю его с нежностью. Вот и все. Это совсем не плохой финал.

Валентин с отчаянием взирает на меня, и я внезапно чувствую, что сила, впечатавшая меня в стену, исчезает. Он, похоже, чувствует то же самое, дергается всем телом и заваливается вперед, едва успев выставить перед собой ладони. Глаза у него расширяются от безумной надежды. Все эти дни он сдерживался, но сейчас смотрит на меня без всякого притворства, без фальшивой холодности. Смотрит так, будто хотел бы меня сожрать, сделать своей, а после снова и снова делать меня своей, никогда не удовлетворяясь. Голод, желание обладать, отчаяние, неуверенность – это все уродливые и прекрасные детали, из которых состоит любовь.

Часы бьют второй раз, третий. Мое тело становится легче, из него уходит вес и, возможно, жизнь. Не желаю опускать взгляд и наблюдать за тем, как исчезаю. Хочу смотреть на Валентина, пока у меня еще есть глаза.

Валентин бросается в мою сторону и оступается. Восстановив равновесие, пересекает комнату, опускается на колени и целует меня. Я страстно целую его в ответ. Как же хорошо, что Афродита смягчилась и решила дать нам шанс попрощаться! Умереть с поцелуем на губах не так уж плохо.

Мы целуемся как безумные. Валентин обнимает меня, я цепляюсь обеими руками за его рубашку, мы будто лишаемся тел, превращаясь в столкновение губ, языков, в нежные, голодные, жадные прикосновения. Я не сразу понимаю, что тел мы все-таки не лишились – даже я. Где-то вдалеке бьют часы, а затем затихают. Я все еще в объятиях Валентина, ощущаю его горячие ладони, запах моря и дыма, гладкие волосы под моими руками, влажный жар поцелуев.

Смерть все не приходит. Наверное, она задержалась еще на минуту. Наверное, она не может забрать тех, кто так страстно цепляется друг за друга. Потом губы начинает саднить, и я различаю на них вкус крови. Кто из нас кого укусил? Я с трудом отрываюсь и обнаруживаю, что Валентин с безумным видом уставился на меня, шарит взглядом по моему лицу, а ладонями – по телу.

– Я жива? – лепечу я.

Он кивает. Я кладу ладонь на его грудь, туда, где под рубашкой торопливо бьется сердце.

– Ты тоже… – Я быстро кошусь на часы. Пять минут первого. – Но почему?

– Потому что вы выполнили мое задание так, как нужно, – мягко произносит Афродита. Обернувшись, я смотрю на нее через плечо Валентина. Надо же, я успела забыть о ее присутствии. – Поцелуй в полном балансе, равная сила отдана и принята, нет ни слабой стороны, ни сильной. Я, как всегда, была права: любовь способна растопить каждое сердце. Спасти то, что казалось обреченным. Любовь – это высшая сила на свете, и вы доказали свою преданность ей.

Афродита подходит к нам, шелестя длинным платьем. На ее лице строгое выражение. Мы таращимся на нее с пола, не в силах выпустить друг друга из объятий.

– Живите так, как хотите, мои маленькие. Будьте свободны и счастливы. Любовь – это не оковы, а высшая свобода в мире. Сходитесь, расставайтесь, возвращайтесь друг к другу, попрощайтесь навсегда, если захотите. Главное, больше не отступайте от своего пути и никогда, никогда не смейте говорить, будто не верите в любовь. Она верит в вас – разве этого недостаточно?

– Я не умру? – спрашиваю я, не в силах в это поверить. Голос звучит жалко и тихо, с умоляющими нотками. – Я очень хочу жить. И чтобы он тоже жил.

– Вы оба будете жить, Лира. Более того, все, кхм… так скажем, жертвы нашего легендарного Темного Амура благодаря моей магии обязательно со временем обретут новые воплощения. Я задумывала так с самого начала и решила сделать это, если когда-нибудь наш красавчик с седой прядью пройдет свое самое главное испытание – испытание истинной любви. Что же касается вашего будущего, у вас есть работа, выполняйте ее хорошо. Вас ждут влюбленные сердца и полные надежд пары. Валентин, лук и стрелы найдешь в спальне. Хотя… – Афродита безмятежно улыбается, и на ее розовых щеках появляются ямочки, – не бросай писать книги. Мне они понравились, я все прочла. Ты так тонко понимаешь любовь! Мне было обидно, что ты столь дивно о ней пишешь, но не тратишь свой дар на предназначение, ради которого создан.

Валентин взирает на нее с выражением, которого я еще не видела на его лице. Как будто тот, кто для него очень много значит, сделал ему лучший в жизни комплимент. Я не ревную – пусть он будет счастлив не только со мной, не только от того, что делаю я. Пусть просто будет счастлив, даже если однажды для этого я ему уже не понадоблюсь. Любить – значит давать свободу, и мое сердце понимает это, но мои руки продолжают цепляться за Валентина, не выпуская ни на секунду.

– Omnia vincit amor, et nos cedamus amori, – удовлетворенно произносит Афродита, глядя на нас. – Знаете, смертные приписывают эти слова своему поэту Вергилию, но сказала их я. Он записывал за мной. – На ее губах расцветает мечтательная улыбка. – Прекрасный, печальный смертный. Несколько вечеров под цветущими деревьями он внимал мне, как не внимал ни одной смертной женщине, а потом я внимала его стихам. Романтика не устареет никогда, и нет в мире сердец, которые ей бы не покорялись. – Она обводит нас смеющимся взглядом, затем подходит к мечу, по-прежнему лежащему на полу, и поднимает его. – Вы как прекрасная античная статуя, изображающая влюбленных. Приятно, что жизнь может удивить, даже когда она вечная, правда?

Афродита прижимает к груди меч и растворяется в воздухе. У меня возникает мучительно острое предчувствие, что мы никогда больше ее не увидим или не увидим очень долго. Я поднимаю руку в знак прощания, стараясь глазами выразить свою безмерную благодарность. Валентин кончиками пальцев гладит мое плечо, глядя на то место, где только что стояла древняя богиня.

– Я тебя люблю, – тихо признаюсь я, как будто до сих пор кто-то не понял. Но мне нужно, просто необходимо озвучить свои чувства.

– Знаю. – Бархатный голос Валентина мурашками отдается у меня во всем теле. Неужели у нас и вправду есть шанс? – Я тоже люблю тебя, Лира. Как ни грустно это признавать.

– Грустно? – Я издаю слабый смешок. – Не ври. Когда я рядом с тобой, ты сходишь с ума от счастья.

– Не льсти себе.

– Не льсти себе сам!

Мы одновременно сжимаем объятия крепче, не в силах выпустить друг друга. Никогда не перестанем друг над другом насмехаться, ведь любовь бывает и колючей, как ложе из роз, но это не умаляет ее силы.

– Никаких обещаний, – шепчу я ему в грудь. – Я буду жить своей жизнью, ты живи своей. Не бойся, я не повисну у тебя на шее.

Валентин медленно проводит ладонью по всей моей спине.

– Но когда мы в постели, пожалуйста, виси. – Он касается губами моего уха, и я обреченно закрываю глаза. Как же это приятно. – Я могу вечно любоваться тем, какой дикой ты становишься в моих руках. Вот сейчас я тоже на это полюбовался бы.

Я послушно обхватываю руками его шею, и Валентин подхватывает меня на руки. Легко поднимается с пола, словно я не такая уж тяжелая. Пока он несет меня в спальню, я просто наслаждаюсь близостью, ощущением того, что я жива и он жив, но как только Валентин опускает меня на кровать, в моей голове вспыхивает не такая уж приятная мысль.

– Аврора и наши ребята в Коммуналке! – восклицаю я и порываюсь встать. – Они ведь беспокоятся. Не знают, выжила я или нет. Мне нужно…

– Подождут, – припечатывает Валентин со знакомой мрачной интонацией, и я смеюсь. – Уверяю, через пять минут ты про них и не вспомнишь.

– Но потом я… пойду… – Он принимается целовать мою шею, и мысли тут же начинают путаться. – Она моя лучшая… подруга… но потом могу… вернуться к тебе. Если… хочешь.

– Я подумаю, – бормочет Валентин, касаясь губами ключиц, и резко стягивает платье с моих плеч.

* * *

– Не отдам, – твердо произносит Аврора, сложив на груди руки. – Ты сама их выбросила!

После моего спасения прошло уже три дня, и пусть я сразу, ну буквально через час после полуночи, бросилась к ней, она до сих пор дуется, что я так много всего скрывала. С тех пор мы много плакали, обнимались и болтали. Я раскрыла ей все детали, а потом пересказала Валентину наши с ней разговоры.

Мне хочется их познакомить, но Валентин заявил, что лучше нарочно поедет в Грецию и прыгнет там со скалы, чем будет терпеть визг моих подружек. Я ответила, что готова хоть сейчас познакомиться с его друзьями, жаль, что у него их нет. Аврора после моего предложения завопила, что если окажется с Валентином в одной комнате, вцепится ему в глотку за все, что он сделал.

Похоже, мы не скоро дружески посидим за бокалом вина втроем, но я не буду терять надежду.

– Ну отдай хотя бы половину! – умоляю я и пихаю Аврору ногой.

Я так усердно готовилась к смерти, что вынесла почти все свое добро на помойку. Аврора, как выяснилось, нашла его и забрала себе, чтобы оплакивать меня, прижимая к сердцу мои вещи, а потом сложить из них поминальный костер. Правда, теперь я жива и здорова, и вещи мне снова нужны, а она не хочет их отдавать.

– Больше не буду скрывать от тебя важного. – Я глажу ее волосы. – Пожалуйста, прости меня.

Аврора тут же смягчается и взирает на меня более благосклонно.

– Ладно, я прощу тебя, если признаешь, что мое предсказание перед вечеринкой было идеально точным. Напомню, я говорила: «Предчувствую невероятное событие: темное, стремительное, с нотками амаретто, нотками безлунной ночи». Ну?

– Ты лучшая из предсказательниц, – послушно произношу я, и Аврора расплывается в улыбке.

Полчаса спустя я направляюсь к выходу из Коммуналки в синем платье, выуженном из мешков, которые Аврора мне все-таки вернула.

– Лира, мы собираемся на днях устроить вечеринку! – Инесса ловит меня в коридоре. – Приглашай своего ухажера, с кем ты там спишь! А у меня на примете чудесный новый юноша: он как мороженое с соленой карамелью.

Сколько же бедных смертных Инесса свела с ума!

– Ухажер не придет, он нелюдимый, – качаю я головой, но Инесса протестующе машет руками.

– Это маскарад, Лира! Ничего с ним не случится! А если стесняется, пусть наденет костюм средневекового рыцаря вместе со шлемом. Мы вас ждем!

В главном зале Сатир Паныч бренчит на гитаре. Я улыбаюсь и выхожу в солнечный июльский день. Сегодня у меня важное дело, точнее, целых два.

* * *

Лео я обнаруживаю в его любимом кафе с видом на реку. Солнце жарко светит, прямо как в то утро, когда я подкараулила его здесь, чтобы попросить об услуге после неверного выстрела. Как же давно это было!

На открытой веранде заняты несколько столиков, и за одним из них я вижу Лео. Это его любимое место для завтраков, и обычно я находила его здесь с очередной смертной красавицей, но сейчас он один. Сидит, пьет кофе и смотрит на воду.

Заметив предмет в моей руке, Лео удивленно поднимает брови. Я подхожу и протягиваю ему букет нарциссов.

– Ты трагически влюбилась в меня? – спрашивает он с улыбкой, но я впервые замечаю, что взгляд у него никогда не бывает особенно веселым. – Когда ты явилась ко мне ночью, я сразу подумал: что-то тут не так. Прости, Лира, ты милашка, но мое сердце занято.

– Оно уже свободно, – замечаю я. – Я отдала твою подвеску Афродите, и она спалила ее в прах. Сказала, что надевать на сердце такие нерушимые оковы скорби – значит упускать главное. Нужно радоваться тому, что любовь приходила, а не рыдать о том, что она ушла.

Лео настолько ошарашен, что все-таки принимает у меня из рук букет.

– Ты видела Афродиту?! Никто из наших не встречал ее сотни лет. Уж извини, Лира, я тебе не верю.

– А ты поверь.

Он долго смотрит мне в глаза, потом медленно выдыхает. Поверил.

– Спасибо за всю твою помощь, ты настоящий друг. Будь свободен и счастлив, – искренне желаю я и киваю на букет: – Любимый цветок Афродиты. До встречи, Лео. Хотя я постараюсь отныне стрелять только в тех, в кого надо. Аврора мне нагадала, что нужно больше думать о работе.

На губах Лео расцветает слабая, но искренняя улыбка. Глядя на него, я размышляю о том, что никогда в жизни не выдам ему, что его возлюбленную убил тот, кого люблю я. И Валентину не позволю этого сделать. Пусть эта тайна останется похороненной навсегда. Им обоим пора жить дальше. И мне тоже.

Мы киваем друг другу, и я шагаю по направлению к двери, спиной чувствуя взгляд Лео. Краем уха я улавливаю разговор двух официантов у стойки. Они беседуют шепотом, но слух у меня хороший.

– Я завидую тому парню! – стонет один. – Вечно с ним какая-нибудь роскошная дама, но это уж слишком: ему цветы подарили! Как бы я хотел, чтобы хоть раз в жизни девушка вот так по мне сходила с ума …

– Все в твоих руках, – говорю я и подмигиваю ему.

Смертные живут любовью и живут так недолго! Пусть все у этого парня будет хорошо. Надеюсь, однажды я найду его в заявке на картонке кремового цвета.

* * *

Валентин ждет меня, расслабленно полулежа на крыше в своей любимой позе. Он показал мне это место накануне. Признался, что часто приходит сюда полюбоваться на воду. Еще одно увлечение, которое мы разделяем.

При виде меня он лениво улыбается, и я сажусь рядом с ним. Делаю крылья видимыми, поскольку ему нравится их касаться, но я еще ни разу не раскрывала их вне дома. Здесь никого нет, река сияет далеко внизу, а у меня веселое, игривое настроение. Валентин шумно выдыхает и проводит по моему белому крылу, а потом раскрывает свои, черные как ночь.

Я нахожу ладонью его руку и сжимаю ее. Валентин поворачивает ко мне лицо, и я коротко целую его в губы. За последние три дня мы столько целовались, что уже ясно: больше мы от этого не умрем. Еще один драгоценный подарок, который сделала нам богиня любви.

– Привет. Как твое утро? Я ругалась с Авророй, но все-таки вернула себе одежду, – сообщаю я, указывая на свое синее платье.

Валентин издает низкий стон, от которого мне хочется возбужденно поежиться.

– Оно ужасно, – протягивает он и проводит ладонью по моей ноге, делая вид, будто придирчиво изучает ткань. – Так и хочется немедленно снять с тебя эту возмутительную тряпку.

Для верности я еще раз изучаю крышу. Мы вышли сюда по чердачной лестнице, замков там нет, но, надеюсь, у смертных в столь солнечное утро есть много других важных дел.

– Ни в чем себе не отказывай, любовь моя, – разрешаю я.

Я жду, что Валентин от моих ласковых слов раздраженно поморщится, но его взгляд становится мягким и насмешливым. Это не обидно, наоборот, у меня возникает ощущение, будто я вернулась домой. Хотя какой дом может быть у вечных существ, живущих дольше, чем любое здание, выстроенное человеческими руками?

– Тогда придется тебе их убрать, дорогая, – негромко замечает он и проводит крылом по моему крылу. – Иначе я не смогу тебя раздеть.

– А если не уберу? – Я обнимаю его крыльями. – Неужели тебе придется терпеть мое ужасное платье?

– Какая беда! – выдыхает Валентин.

Он роняет меня на крышу и целует в губы. Его поцелуй восхитителен: нотки амаретто, нотки безлунной ночи.

Меня уже уносит горячая волна желания, но я успеваю подумать о том, что смертные от поцелуев точно не умирают. Пусть целуются каждый день. Особенно в этом городе – городе любви. Таков совет их верного амура, который всегда будет рядом с ними.

Глоссарий

ГЕРОИ

Лира – главная героиня, молодой (конечно же, только по меркам своего народа) амур, живущая в Коммуналке с другими амурами в Санкт-Петербурге.

Валентин – главный герой, древний амур, искусно владеет магией эликсиров. В мире обычных смертных является писателем.

Лео – обаятельный ловелас, амур, один из лучших духов любви Санкт-Петербурга.

Аврора – лучшая подруга Лиры, прорицательница.

Сатир Паныч – управляющий Коммуналки в Санкт-Петербурге, вечно пьяный, но не вечно молодой (да, даже по меркам волшебного мира!) сатир. Неравнодушен к игре на гитаре, шумным вечеринкам и прекрасным нимфам. Но кто мы такие, чтобы его осуждать за это?

Инесса – роскошный суккуб, при виде которой земные мужчины теряют дар речи. Имеет странное увлечение – сравнивает каждого своего любовника с каким-то определенным десертом.

Ацис – пан из Коммуналки Санкт-Петербурга.

Астра – некогда истинная возлюбленная ловеласа Лео.

Самира – одна из амуров, которые веками ловко устраивали свою жизнь в мире людей и нежились в роскоши, представляясь Самантой. Была хозяйкой косметического бренда, обещавшего земным женщинам невероятную красоту.

Брианна – одна из прекраснейших древних амуров. Когда-то получила в подарок от Аполлона способность забирать душу любого цветка и его аромат, напитывать им свои роскошные черные волосы и белоснежную кожу.

МИФОЛОГИЧЕСКИЕ СОЗДАНИЯ И УПОМЯНУТЫЕ БОГИ

Афродита – персонаж древнегреческой мифологии, богиня красоты и любви, одна из двенадцати олимпийских богов. Также почиталась как богиня плодородия, вечной весны и жизни, богиня браков и даже родов, а также как «детопитательница». Создатель и руководитель всех амуров.

Аполлон – персонаж древнегреческой и древнеримской мифологии, бог света, покровитель искусств, предводитель и покровитель муз, предсказатель будущего, бог-врачеватель, покровитель переселенцев, олицетворение мужской красоты. Любвеобильный бог, щедро одаривающий своих пассий магическими дарами.

Гефест – персонаж древнегреческой мифологии, бог огня, искусный кузнец, покровитель кузнечного ремесла, изобретений. Создал подвески для влюбленных Лео и Астры, а также выковал Меч Вечности.

Нептун – персонаж древнегреческой мифологии, верховный морской бог, один из трех главных олимпийских богов. Часть духа этого великого древнего бога обитает в одном из мест силы амуров Санкт-Петербурга – в фонтане в Воронихинском сквере.

Морфей – персонаж древнегреческой мифологии, бог добрых (пророческих или лживых) снов.

Амуры – духи любви, созданные Афродитой для соединения пар. Разбираются в магии эликсиров. Главные артефакты амуров – волшебные лук и стрелы. Могут жить вечно.

Сатиры – персонажи древнегреческой мифологии, лесные божества, демоны плодородия, жизнерадостные козлоногие существа, населявшие греческие острова. Сатиры ленивы и распутны, проводят время в пьянстве и охоте за нимфами.

Пан – персонаж древнегреческой мифологии, бог пастушества и скотоводства, плодородия и дикой природы.

Инкуб – персонаж средневековых легенд, распутный демон, который ищет сексуальных связей с женщинами.

Суккуб – персонаж средневековых легенд, распутный демон, который ищет сексуальных связей с мужчинами.

Нимфы – персонажи древнегреческой мифологии, божества природы в облике девушек, олицетворяющих различные живительные и плодоносные силы земли, природные объекты и явления.

Атланты – персонажи древнегреческой мифологии, титаны, которые держали на плечах небесный свод.

Кариатида – статуя, изображающая задрапированную женскую фигуру в качестве опоры антаблемента, арки или иной конструкции, которая заменяет колонну, пилястру или пилон.

Ундина – персонаж мифологии народов Европы, человекоподобное существо женского пола, связанное с водоемами, нивами и полями.

Сильфида – персонаж средневекового фольклора, дух воздуха.

Химера – персонаж древнегреческой мифологии, огнедышащее чудовище с головой и шеей льва, туловищем козы и хвостом в виде змеи.

ЛОКАЦИИ

Коммуналка – магическое портальное измерение для проживания амуров. Главная Коммуналка с момента основания Санкт-Петербурга располагается именно в Северной столице России и находится под управлением Сатира Паныча.

Фонтан «Малый Нептун» – фонтан, расположенный в Воронихинском сквере, место, которое словно магнит притягивает пораженных стрелами амуров людей. Вода в нем обладает магической силой, доступной только для амуров. Незримо связан с магией самого Нептуна.

Особняк Бранта – памятник архитектуры в стиле модерн в Санкт-Петербурге, расположенный по адресу: улица Куйбышева, д. 4, построен в 1909–1910 годах по проекту архитектора Роберта-Фридриха Мельцера для петербургского предпринимателя Василия Эммануиловича Бранта.

Дом Мальцевой – доходный дом в Санкт-Петербурге, расположенный по адресу: Невский проспект, д. 77, улица Пушкинская, д. 1, вместе с соседним домом-близнецом построен архитектором Павлом Сюзором для супругов-домовладельцев Мальцевых.

Дом Дурнякиной – прекрасный особняк в стиле модерн, расположенный на Серпуховской улице, построен в 1902 году по проекту военного инженера А. К. Зверева для А. П. Дурнякиной.

Строгановский дворец – дворец в стиле позднего барокко на пересечении реки Мойки и Невского проспекта в Санкт-Петербурге, построен по проекту архитектора Бартоломео Франческо Растрелли в 1753–1754 годах. Ныне филиал Государственного Русского музея.

АРТЕФАКТЫ

Лук и стрелы – главные «рабочие» артефакты амуров, с помощью которых те соединяют пары.

Камни перемещения – уникальные артефакты, способные при разламывании перемещать их владельца в пространстве.

Эликсиры – разного рода магические снадобья широкого спектра действия, которые часто применяются амурами для выполнения разного рода личных и профессиональных задач.

Меч Вечности – могущественный древний артефакт, способный уничтожить вечных амуров.

Спасибо за выбор нашего издательства!

Поделитесь мнением о только что прочитанной книге.

Санкт-Петербург, Россия. Храм Спаса на Крови

Дворцовая площадь в Санкт-Петербурге, Россия

Панорамный вид на Петропавловскую крепость в Санкт-Петербурге, Россия

Примечания

1

Фейд (от англ. fade – постепенное исчезновение, переход) – это техника стрижки, при которой волосы постепенно меняют длину от короткой к более длинной или, наоборот, создается плавный переход между различными длинами.

Content

Алексей Гришин
Мой Тёмный Амур

От автора

Плейлист

Глава 1. Исправленный выстрел

Глава 2. Предсказание со вкусом амаретто

Глава 3. Последствия

Глава 4. Стрела в сердце

Глава 5. Падение

Глава 6. Соблазн

Глава 7. Двое

Глава 8. Три правила

Глава 9. Подарок

Глава 10. Опоздание

Глава 11. Одиночки

Глава 12. Афродита

Глава 13. Меч Вечности

Глава 14. Шипы и розы

Глава 15. Третье испытание

Глава 16. Крылья

Глоссарий

Примечания