Надежда Ожигина

Седьмая сестра

Иллюстрация на переплете Анастасии Светлаковой

© Ожигина Н., текст, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Часть I

Чужая свадьба в готическом стиле

1

– Осторожно, двери закрываются. Следующая станция – «Парк культуры». Уважаемые пассажиры, поезда по Сокольнической линии ходят с увеличенными интервалами. Будьте внимательны. Пользуйтесь наземным транспортом!

Неживой голос перевел объявление на английский, добавил про забытые вещи и необходимость держаться за поручень. Можно подумать, в образовавшейся давке кто-то мог куда-то упасть!

Я стояла, плотно прижатая к двери с насмешливой надписью «Не прислоняться», и старалась прикрыть руками футляр. Может, выйти на «Парке культуры»? Пересесть на Кольцо и спокойно доехать до Трех вокзалов?

Идея хороша, но, увы, запоздала. Голос каркнул название станции. Двери открылись, вагон с трудом выплюнул плохо пережеванных пассажиров. Я рванулась к выходу, но оттуда уже накатывали новые волны, настоящие валы перекошенных лиц, потных тел и озлобленных криков. Кого-то впихнули обратно, у кого-то сорвали рюкзак с плеча, кому-то что-то прищемило дверью, и послышался сдавленный мат. Меня накрыло потоком, вновь ударило о двери напротив, вжало сильно – не продохнуть, и футляр уперся в грудную клетку, почти ломая ключицу.

Рядом истерически вскрикнула женщина: ей едва не выбило поручнем руку. Парнишка сбоку шепнул: «Щас сдохну». Мужик в майке с покемоном хмыкнул: вперед, будешь первым, кого похоронят стоя!

Московское метро. Час пик. Увеличенные интервалы.

Как меня угораздило?

Поезд качнуло, женщина взвизгнула и наступила на ногу парню, сидевшему возле поручня и уткнувшемуся в телефон. Тот поднял голову, блеснул очками. Вздрогнул, увидев ад во плоти, точно вынырнул с глубины и только сейчас заметил, что на вагоне расходятся швы от концентрации пассажиров. Вынул из уха наушник, спрятал в карман смартфон.

Уступил женщине место – ну надо же, очнулся, спящий красавец!

На «Кропоткинской» желающих выйти не было. Но еще пять активных просочились в вагон, завывая, чтобы проходили в центр, потому что всем нужно уехать.

Поезд нырнул в туннель, пролетел немного и встал, как вкопался, добавляя остроты ощущений. По вагону пронесся могучий выдох, многоногий и многорукий зверь под названием «пассажиропоток» приготовился подыхать от нехватки кислорода. Уже в третий раз за эту поездку. Да что там случилось, в конце-то концов? Ретроградный Меркурий захватил все дома? Человек упал на рельсы? Ну так доставайте его оттуда, пока люди в вагонах не задохнулись!

Дернулись, поехали – вновь скрип тормозов.

Парня слегка закрутило потоком и нежданно прижало ко мне.

Я давно буравила взглядом его макушку. Ненавижу, когда парни так вот пялятся в телефоны или делают вид, что спят. Что ж, лучше поздно, чем никогда, может, действительно зачитался? Интересно, откуда он едет? «Университет»? «Проспект Вернадского»? Вряд ли дальше, такие, как он, не могут жить на окраине. Что-нибудь понтовое на Воробьевых горах…

И зачем это парню такая грива? Мне бы хоть половину этой густоты и мягкости, падающей волнами на широкие плечи! Зависть – скверное чувство. Я утешалась тем, что от хорошей жизни люди на метро не катаются. Может, у него машина сломалась? Или жена все деньги отжала? Или папочка, эмгэушный профессор, лишил наследства за неуспеваемость?

Стоя к нему впритык, я попала в капкан ароматов. Потертая кожа куртки, пахнущий травой браслет на запястье, дорогой парфюм, полынный шампунь. И что-то еще, такое мужское, от чего перехватило дыхание. Даже не раздражает, что темные пряди волос задевают лицо и шею, щекочут…

Ну и проклятый футляр между нами. Вот оно, женское невезение. Сейчас бы прижаться щекой к его куртке и после месяц не умываться!

Парень заметил кофр, выгнул бровь. Резко выставил руки, упираясь ладонями в створки дверей, по обе стороны от моей головы. Уставился на подбородок. Только этого не хватало!

Знаю я этот взгляд, направленный на кожу под челюстью. Изучающий метку слева на шее, красно-коричневое пятно, как засос, как укус волколака. Вечное тавро, несмываемое. Отметина от инструмента.

Я прислушалась к его музыке. Что-то звенящее, напряженное. Будто осы над цветущими липами. Будто провода на опорах ЛЭП. Иногда так надрывно звенит натянутая до предела струна, задетая медиатором.

Улыбка чуть тронула его тонкие губы, глаза за очками прищурились – и руки распрямились одним рывком, отжимая от меня толпу.

По вагону пронесся стон, кто-то матюгнулся сквозь зубы. Незнакомец продолжал улыбаться, а я впервые за всю поездку отлепила от себя черный кофр и выдохнула, опуская руки.

– Что там у вас? – спросил незнакомец. Голос тоже звучал приятно. Как-то элитно-дорого, под стать парфюму и кожаной куртке. – Скрипка, альт? На чем играете?

– Скрипка, – благодарно улыбнулась я. – Спасибо, боялась, раздавят.

– Пустяки, – чуть сморщился парень. Видно, кто-то от щедрот пихнул его в спину. – Удивительная история, – доверительно продолжил он. – Захотелось побыть среди людей, но не рассчитывал на столь плотный контакт.

Он взглянул на меня и отвел глаза. Правильно, на что тут смотреть? Я не модель и не актриса: обычное лицо, волосенки, собранные в конский хвост. Профессиональная метка на шее от подбородника скрипки. Ничего, чтобы привлечь такого красавчика.

– Не сочтите за наглость, но как вас зовут?

Это что-то новое в системе подкатов. «На чем играете? А как вас зовут?»

А вы с какой целью интересуетесь? Записываете в блокнот имена своих жертв? Всех, попавших под властное обаяние?

– Аля, – ответила я. Мне не жалко, подумаешь, тайна. Тем более что я Алёна, просто с детства ненавижу все эти приколы про «Алёнушек и Иванушек».

– Аля. – Он словно попробовал имя на вкус, даже языком причмокнул на «л». Тоже мне, звуковой гурман. – У меня к вам интимная просьба.

Ух ты! Даже сердце скакнуло, а брови недоверчиво полезли на лоб. И пощечину ему не влепить – нет простора, чтоб замахнуться.

Парень хмыкнул, снова взглянув на меня.

– Не могли бы вы снять мне очки и убрать в нагрудный карман? Понимаете, я читал… А потом все как-то быстро случилось. Я тоже боюсь, что раздавят, – торопливо добавил он.

В самом деле, интимная просьба. Я зажала ногами кофр и потянулась к его лицу, умоляя про себя машиниста постоять на месте еще немного. Очки очень личный предмет, не менее ценный, чем скрипка. Мои пальцы коснулись высоких скул, тронули тонкие дужки. Изящные стекла, оправы нет, все будто парит над переносицей. Вагон чуть качнуло, я сдвинулась с места, почти позабыв про кофр между ног. Встала немного плотнее, в самую гущу запахов, в эпицентр притяжения. Боже, из этого парня можно афродизиак разливать по флаконам! Намазывать пастой тело и волосы, как чокнутый Парфюмер. А потом продавать втридорога. Как вам такой стартап?

Дужки скользнули по его вискам. Я аккуратно сложила очки, ухватилась за отворот куртки, чтобы надежнее запихнуть в карман. Пальцы словно провалились в пекло, их обожгло биением пульса, и гудением мышц, и жаром кожи, и чуть сбитыми ударами сердца.

– Меня зовут Григ, – шепнул в самое ухо, тоже довольно интимно.

– Очень приятно, господин композитор. Вот ваши очки, берегите их.

Что мне осталось, кроме иронии?

И для верности застегнула нагрудный карман на молнию с подвеской в виде звезды. Хоть не в узкие джинсы попросил убрать. И так чуть не насиловал в людном месте! Впрочем, будем честны: при чем тут насилие?

Машинист неразборчиво каркнул в динамике, поезд заскрежетал по рельсам, будто прорывался сквозь баррикады, отстреливаясь от бандитов, но главное – мы поехали.

После «Охотного ряда» толпа наконец поредела. Но парень стоял, руки в стекло, не желая выпускать меня из ловушки.

– Где вас можно услышать, Аля? – очень вежливо спросил Григ.

– В переходе на Казанском вокзале, – привычно сгрубила я.

Стану я рассказывать первому встречному, что лишь недавно закончила Гнесинку и пока не нашла работу мечты, перебиваясь халтурой! Я лабала в ресторанах, пилила в кафе, играла в случайных оркестрах, пятой скрипкой в девятом ряду. Даже в электричках иногда промышляла. И еле сводила концы с концами.

Григ усмехнулся, опустил руки. Жестом предложил присесть на освободившееся местечко, то самое, где так долго читал, не замечая давки. Я качнула головой и отвернулась к стеклу.

Стало свободнее, появился воздух. Вагон притих, отдыхая от склок. И послышалась долгожданная мелодия: шорох, гудение рельсов, отраженный от стенок туннеля гул. Так звучал лишь московский метрополитен, и я невольно задвигала пальцами, зажимая на грифе невидимки-струны.

В отражении я видела Грига: он стоял и, чуть склонив голову, удивленно следил за моей рукой. Потом вдруг снова коснулся стекла, ударил пальцами, снова и снова, выдал нервную дробь. Бит дополнил музыку поезда, скрип вагонов, сипенье дверей, объявление новой станции. Григ тоже слышал мелодию и украсил мои струны ударными.

Так мы стояли, беззвучно играя, словно на невидимой сцене, а потом вагон вдруг опустел. Я спохватилась, схватила кофр и птицей вылетела из дверей, чуть не пропустив «Комсомольскую». Закинула лямки за спину, сдвинула с шеи наушники, врубила «Грозу» Вивальди – самую подходящую музыку, чтобы шустро скакать по ступенькам, на ходу проверяя часы. Споткнулась, оглянулась на поезд и снова увидела Грига.

Он успел выпрыгнуть следом, прорвавшись сквозь строй пассажиров. Стоял на платформе и смотрел на меня с каким-то мрачным укором.

Я пожала плечами и побежала дальше. Некогда рефлексировать. Ночью подумаю о знойном красавце, услышавшем музыку московской подземки. Но до концерта всего два часа, и Элен меня точно убьет, если не успею переодеться. Такими халтурами грех разбрасываться, на такие свадьбы зовут нечасто!

Задыхаясь, я мчалась по Комсомольской площади в сторону Каланчевской улицы, под мост, под железную дорогу и дальше, туда, где стояла громадина гостиницы «Ленинградская».

2

Почему-то всегда при виде высоток перехватывало дыхание. Умели же строить люди! Сколько разных историй я слышала: и про зэков, и про тайный план Сталина по обороне Москвы, и про аккумуляторы магии, держащие купол над городом.

Теперь, вплотную подобравшись к гостинице, давно входящей в систему «Хилтон», я смотрела на нее снизу вверх, будто микроб на великана. Должно быть, с тех сказочных высей, из заоблачных далей под зеленым шпилем Комсомольская площадь казалась крохотной, а ведь ростом гостиница не задалась, самая низкая из «сестер», как называют сталинские высотки в путеводителях по Москве. Седьмая сестра. Младшенькая.

Я стояла, задрав голову, в ушах на репите гремела «Гроза» – Вивальди как никогда был в тему. Уникальная скрипичная партия, все мое тело плавилось, когда я слушала ее звуки. Каждый нерв резонировал и дрожал, будто натянутая струна.

Шпиль высотки приманивал и отталкивал одновременно, словно возносил в небеса и опрокидывал обратно на землю. Сквозь Вивальди прорывалась другая музыка: ветра, стали, бетона, кварцита, золота и керамики, сплетенных воедино чьей-то дерзкой мыслью, сотворившей чудо на разрухе и в голоде. Башня звучала, и мне захотелось вынуть скрипку из кофра, тронуть струны смычком и сыграть мелодию «Ленинградской».

Из массивной крутящейся двери выскочила Элен, такая чопорная в униформе, что мне захотелось смеяться.

– Алька, ты что застыла? Боже, в каком ты виде!

Элен ухватила меня за запястье и потащила в гостиницу. Вход как крыльцо русского терема: церковная роспись над головой, вращающаяся дубовая дверь, такая массивная, даже не верится, что способна стронуться с места! Настоящий портал в другую реальность.

– Знаешь, Элен, я читала…

– Да-да, эта дверь – шедевр, чуть ли не первая «вертушка» в Союзе. И ее разрабатывал целый НИИ. Я потом проведу экскурсию. Алька, поторопись. Концертное платье есть у тебя? Откуда ты взмыленная такая?

– В «Лужниках» была на прослушке. А где можно переодеться?

Внутри меня придавило роскошью. Будто попала в церковь. Все эти колонны и люстры, световой потолок и росписи, кованые решетки и витражи… Дом Господень, не человеческий. Как можно в этом жить?

– Видишь статуи львов? – шепнула Элен. – Жди меня возле правого.

Застучала по мрамору шпильками, зашептала что-то девушке в форме, томящейся за стойкой регистратуры. Та понимающе закивала.

Медленно я добрела до статуи, крутя головой во все стороны. Вблизи геральдическое кошачье, держащее в лапах щит, оказалось кем угодно, только не львом. Может, пантера? Или гепард? Явно нерусская морда, и щит у нее иностранный. На натертых до блеска лапах – внушительного вида когти, острые, даже на вид неприятные. Такими бьют в спину добычу, а потом догрызают клыками, с которых разве что слюна не течет. Еще одно украшение, неуместное в нормальной гостинице.

– Потрешь лапу – и желание сбудется, – хихикнула сзади Элен. – Это у нас примета на счастье, видишь, как полируют?

– Да в метро куча станций с такими приметами, – хмыкнула я в ответ. – Если на станции стоит статуя, обязательно у нее что-то затерто до дыр. Руки, ноги, носы собачьи.

Воспоминания о метро вызвали легкую дрожь, будто кто-то провел по спине до отвращения холодными пальцами. Ароматы потертой кожи, травы, парфюма и мужского пота. Жар чужого тела, тонкие губы, почти коснувшиеся мочки уха. Невероятно интимный, соблазнительный миг: я, закусив губу, касаюсь чужого лица и снимаю очки в невесомой оправе…

Под насмешливым взглядом Элен я потерла кошачью лапу, думая лишь о парне в метро, с которым вряд ли еще столкнусь, но который так же, как я, слышал музыку московской подземки. Статуя рыкнула в моей голове, тяжело, недовольно. Озлобленно.

Достали ее желаниями, работает без выходных.

– Идем уже, – протянула подруга, дергая меня за рукав. – Сначала покажу бальный зал. Когда будешь готовиться к выступлению, постарайся соответствовать антуражу.

Мы поднялись по лестнице, свернули – и снова попали в сказку: позолота, лепнина, колонны, росписи. Так и видишь здесь дам в пышных платьях и кавалеров во фраках. Впрочем, сейчас знаменитый зал выглядел как ресторан. И сказка была скорее мрачная. В духе творений Гофмана.

Темные скатерти на столах, расшитые золотыми узорами. Массивные канделябры, восковые витые свечи. Белые розы и лилии с нарочитой небрежностью накиданы среди сверкающего хрусталя. А из столов вырастают деревья: на витиеватых чугунных подставках возвышаются цветочные композиции, тоже лилии, розы и еще орхидеи. Удушающий аромат – как петля на шее приговоренного. И как будто бы пахнет ладаном.

На небольшом возвышении – отдельный столик для молодых, под расшитым золотым балдахином. Проход по центру свободный, и напротив балдахина – эстрада в цветах, венский стул, два канделябра с толстыми церковными свечками.

Сюда бы не скрипку, сюда бы орган и соответствующий репертуар, в этом бархате и позолоте Баха играть вдохновенно!

Акустика в зале хорошая, но по позвоночнику – мурашки толпой.

– Элен, а тут точно свадьбу справляют? В таком антураже не «горько» кричать, а кадилом над гробом помахивать!

– Значит, так, дорогая, – встала в позу Элен. – Как им нравится, так и чудят. Свадьба заявлена в готическом стиле, всякие оборотни и вампиры. После «Сумерек» популярная тема. Гроб внесут – значит, будет гроб, это вообще сейчас хайп крутецкий. Люди непростые, бабла немерено. И тебе за концерт отстегнут. Как вы оплату зовете? Лавэ? Здесь оно аж с пятью нулями! Так что, подруга, не подведи, вишлист я тебе высылала.

– Высылала, – кивнула я.

Вынула из кофра скрипку. Встала на возвышении, чужая среди цветов и теней. Обычная девчонка в джинсах и майке, в курточке оверсайз нараспашку. Наушники на шее, с огромными чашками, взрывающими черно-белый зал диссонирующей бирюзой.

Но стоило тронуть струны смычком, как я растворилась в звуке. И композиции из вишлиста заполнили темный зал, юркими нотными станами обвили столы и колонны, отразились от потолка и мелодично звякнули в витражах и в хрустале бокалов.

– М-м-м, – оценила Элен, – неплохо. Тамады на банкете не будет. Театральная труппа, какие-то игры, иллюзионисты и оперный тенор. Ты заполняешь паузы. Под тебя, моя милая, будут кушать, поднимая бокалы за молодых. Банкетный фон, поняла? Не обращай внимания. Сыграешь хорошо, еще позовут.

– Для улучшения аппетита? – Я и не думала обижаться. Если платят такие деньги, что Элен протянула в конверте, можно стерпеть и чавканье, и пьяные вопли, и поцелуи. Я не в той ситуации, чтобы строить из себя примадонну. Не первый год по ресторанам пилю.

– И для этого тоже, – согласилась Элен. – Все, теперь едем наверх. Вот тебе ключ от номера, там еще не прибирались. Двухместный, но спали в одной кровати. И съехали раньше времени. Можешь остаться там до утра.

– Н-да-а-а-а, – протянула я. – Сервис в «Хилтоне» за гранью фантастики.

– Зато бесплатно, – рассмеялась Элен. – Чего тебе еще, привереда? Расслабишься, примешь душ. От тебя несет по́том и мужским парфюмом, явно не твой аромат.

Я понюхала руки, опустила голову к майке. Так уж и несет, не придумывай, Ленка, просто дымка на память о Григе. Но такая, что жаль отмывать.

– Елена Антоновна! – позвал кто-то. – Там проблемы в ресторане «Джанус».

– Бегу! – крикнула в пространство Элен. – Алька, твой номер на восьмом этаже. Между прочим, с охренительным видом. Сама дорогу найдешь? Ну и умничка, встретимся здесь через час. Скрипку не забудь, я тебя знаю!

Она убежала, стуча каблуками. А я убрала инструмент, еще раз осмотрела готический зал и поспешила обратно в холл, а оттуда – в помпезную алтарную нишу, где в этой странной гостинице располагались лифты.

Нужный номер нашелся сразу, ключ поупрямился, но пиликнул.

Я поежилась, шагнув за порог. Душно и неуютно. Будто я нетерпеливая горничная, что заглянула в номер без стука и застала разобранную постель, халаты, сброшенные у шкафа, мусор на полу, кавардак на трюмо. Не сумев одолеть смущения, невольно постучалась в ванную комнату, готовая ойкнуть и выскочить прочь. Никто не отозвался, я включила свет и лишь после этого немного расслабилась.

Одна кровать была смята, белье на ней сбито в комья. Вторая – с нетронутым покрывалом, лишь подушки утащили для большей мягкости. Бывают в гостиницах такие обломы: заказываешь двухместный номер, мечтаешь о широкой кровати, а получаешь две отдельные койки, которые нереально сдвинуть. Вот и приходится спать на одной. Вернее, не спать всю ночь. Немудрено, что съехали раньше.

Кстати, любопытно взглянуть, как оформлен номер для новобрачных. Тоже в готическом стиле? Черный шелк в лепестках алых роз? Пакет с донорской кровью вместо шампанского? Печень жертвы в качестве легкой закуски?

Немного освоившись с обстановкой и с невольным вуайеризмом, я подошла к окну и приоткрыла створку, чтобы хоть как-то проветрить номер.

Вид и правда был невероятный: на высотку у Красных Ворот, за которой в туманной дымке тянулся шпилем в закатное небо знаменитый дом на Котельнической. И опять мне послышалась музыка, будто кто-то натянул незримые струны от одной башни к другой, соединяя шпили. Связывая трех сестер из семи. Захотелось достать смычок, высунуться наружу и взрезать тишину быстрыми звуками, затопить ими Москву. Жаль, окно не открылось полностью, должно быть, хватало людей, которые боялись такой высоты. Осторожность превыше всего.

Я смахнула с трюмо упаковки от сэндвичей, собрала в ведро кожуру от бананов. Мне ведь нужно где-то наводить марафет, разложить тени, тушь, украшения! Под руку попался смятый комок: неплохая бумага, с серебристым вензелем. Рядом валялся вскрытый конверт без опознавательных знаков.

А что, если кто-то подсунул под дверь? И постояльцы, прочитав записку, быстро свалили на ближайший вокзал? Кто их засек? Богатая женушка, подловившая мужа с любовницей? Или здесь что-то серьезнее?

Я расправила ком бумаги. Если записку не уничтожили, ничего тайного в послании нет. Мне бы задуматься на минуту, не лезть в чужие секреты! Но любопытство оказалось сильнее.

На дорогом фактурном листе по центру напечатали короткую фразу: «Он сегодня будет на свадьбе!»

И все, больше ни строчки, ни подписи. А номер опустел за пять минут, даже видимость порядка наводить не стали!

Что-то сегодня случится. Кто-то заявится в готический зал и попытается испортить праздник. И я окажусь в центре событий. Неловко и страшно, до одури. Почему-то тоже захотелось сбежать, вернув Элен гонорар. Но с другой стороны… А я тут при чем? Какое мне дело до чувств невесты или счастья вампирского жениха? Я просто фон для принятия пищи, меня наняли вместо музыкального центра, так дороже, престижнее, особый шик! Да и Ленку подставить я не могу, мы ведь со школы дружим.

К тому же такие деньжищи мне больше нигде не светят. Расплачусь с долгами, схожу в ресторан. Старинные ноты куплю в коллекцию – давно присмотрела на блошином рынке. Сошью концертное платье, подберу к нему аксессуары.

Надо было послушаться голоса разума! Довериться интуиции! Но под грузом свалившегося списка желаний они быстро перестали вопить.

Что делать в такой ситуации? Правильно, потянуть с себя майку, джинсы и быстренько отправиться в душ. Смыть под напором горячей воды одуряющий запах чужого тела, что мерещился на кончиках пальцев. Самообман чистой воды.

Но как же хорош был Григ! Как непозволительно, недостижимо красив!

В эти волосы хотелось запустить пальцы, к этому телу мечталось прильнуть, кожа к коже, ощущая дрожь каждой мышцы. Вообразив себя, хоть на миг, яркой пышногрудой красоткой, способной привлечь такого мужчину!

Эротические флюиды сбежавшей из номера пары все еще витали вокруг и будоражили мое сознание: выйдя из душа без ничего, я упала на застеленную кровать и лежала с минуту, пялясь в закат, что тек акварелью над соседней высоткой. Если б окно открывалось, я бы встала нагой на подоконник и подставила кожу теплому ветру, мечтая о длинноволосом парне, с которым случайно свела судьба.

Шрам пульсировал на запястье, будто сработала напоминалка: мало тебе прошлого раза? Хочешь разбиться снова? Забудь!

Боль отрезвила, резанула по нервам. Слишком сильно меня приложило в прошлом, чтобы увлекаться теперь. Я наскоро вытерлась простыней, сдернутой с чистой кровати, просушила волосы феном. Оставалось всего полчаса, чтобы привести себя в товарный вид и не посрамить репутацию гостиницы «Ленинградская».

3

Вниз я спустилась при полном параде: черное атласное платье в пол – без рукавов, плечи открытые, – лаковые туфли на шпильках. Макияж «смоки айс», кровавые губы – вполне себе готический стиль. Волосы завиты и собраны в узел, сколоты эффектным эгретом-змеей. На шее – бархатка с изящным кулоном: алый камень в окружении кристаллов поменьше. Не рубин с бриллиантами, разумеется, но зато граненые стеклышки сверкают, как витрина под Новый год. Издалека – отличный эффект.

На правой руке – перчатка до локтя, атласная, под старину, с петелькой, накинутой на средний палец. Левая рука сегодня свободная. Вообще-то перчатки ношу из-за левой, но сегодня она в антураже свадьбы. Нет нужды закрывать.

Я осмотрела себя в зеркале лифта и осталась довольна картинкой. Если б не пресловутый кофр, сошла бы за гостью высокого общества. Татуировка на левом предплечье изумительно сочеталась с нарядом.

Мою руку до локтя обвивали розы с мощными колючими стеблями. Они словно прорастали из вскрытой вены, из приметного длинного шрама на тыльной стороне запястья. Розы были черные, крупные, на их шипах трепетали бабочки, пронзенные насквозь, попавшие в ловушку коллекционера-садиста. В самой гуще роз, возле локтя, пел умирающий соловей, и его кровь стекала по стеблям, чтобы напитать корни.

Мне тогда было очень плохо. Мне тогда было очень больно. И мне было почти никак, когда я делала татуировку, чтобы скрыть белесый рубец, памятку о предательстве и малодушии.

Жаль, что у Ленки были ключи и она меня вовремя отыскала. Я не хотела больше играть, не хотела встречаться с предателем в тесном богемном кружке музыкантов. Увы, я снова на сцене. А может, это и к лучшему. Как я могла отречься от музыки ради придурка с раздутым эго? Да он вылетел через год из Гнесинки. А я продолжаю жить и играть!

К сожалению, татуировка мешала, розы подходили не к каждому платью. И не к каждому мероприятию. Приходилось прятать их под перчаткой. Но сегодня – пусть все обзавидуются. Эта свадьба ломает шаблоны!

Элен мой вид пришелся по вкусу. Она бережно взяла меня за запястье, покрутила, рассматривая наряд. Провела большим пальцем по шраму.

Бедная моя Ленка, притащившая в тот день огромную пиццу, чтобы подбодрить подругу детства. И нашедшая эту подругу в окровавленной остывающей ванне.

«Все хорошо, – улыбнулась я ей, без ненужных, бессмысленных слов. – Ты же знаешь, давно отболело, проросло стеблями и раскрылось цветами».

«Дурочка, – ответила Ленка, тоже без слов, одними глазами. – Все у тебя впереди. Играй, наслаждайся каждым мгновением! И помни, что ни один мужик не стоит нашей жизни и крови!»

Так мы и прошли в бальный зал, вместе, рука в руке.

Гости уже собирались, их рассаживали по местам, сверяясь с банкетками на столах и длинным списком на элитном картоне. Я достала скрипку, отдала кофр Элен, села на стул в ожидании старта. Мне хотелось увидеть невесту! Но и гости в зале собирались занятные. Эдакий слет вампиров. Бал Сатаны в «Ленинградской»!

Интересно, где их гримируют? А фраки они шили себе на заказ или брали напрокат в костюмерных? Почему-то казалось, что на заказ. Причем дома хранится еще с десяток, разбавленный сюртуками и тренчами. Нужно обладать особым талантом, чтобы так непринужденно эти тряпки носить. Ну или въевшейся под кожу привычкой.

Почему у спутниц осовремененных дракул вместо причесок на головах – последствия урагана? Хотя некоторые шляпки-цилиндры, водруженные поверх начесов, были дьявольски хороши: с алмазными черепами, огромными бантами и густыми вуалями. Корсеты, шнуровки, чулки с подвязками. Суини Тодд и миссис Ловетт, сбежавшие с далекой Флит-стрит на свадьбу к московским любителям готики.

Один из разодетых вампиров неторопливо подошел ко мне.

– Меня зовут Петр Иванович, – очень галантно представился он и сам ухватил мою левую кисть, почти присасываясь к ней губами. Было видно, что розы и бабочки произвели на него впечатление. – А как к вам обращаться, сударыня?

Спасибо, хоть не Петр Ильич, везет сегодня на композиторов!

– Аля, – ответила я, тщетно пытаясь выдернуть пальцы из его навязчивой хватки. Наскоро придумала псевдоним: – Альберта. Петр Иванович, отпустите, мне этой рукой весь вечер играть.

Жутко и неприятно, до озноба пробрало от того, как он держал мою кисть и оглаживал шрам на запястье, как проявилось в холеном лице что-то плотоядное и опасное. Может, виноват был грим? Обведенные черным глаза и пухлые кровавые губы?

– О, простите великодушно, Альберта. – Он тотчас отступился, прижал руку к сердцу растопыренной пятерней. – Засмотрелся на ваше тату. Вы специально к свадьбе кололи? Или это переводной рисунок? Очень красиво и символично.

– Ошибки молодости, Петр Иванович. Извините, мне нужно подстроить скрипку.

Он рассмеялся, сделал шаг назад, вновь обретая вид респектабельного бизнесмена, немолодого, но еще привлекательного, по прихоти молодоженов играющего в глупые игры. К нему в пару просилась модель, обвешанная бриллиантами, с ногами сразу от головы, но увы, такой женской роскоши поблизости не наблюдалось.

– Аля, – склонил голову Петр Иванович, – я хотел обсудить с вами программу. Молодые скоро приедут, у вас десять минут на подготовку. Начните со свадебного марша Вагнера, потом пройдитесь по кинофильмам. Вы изучили вишлист невесты?

Я кивнула. Впервые на свадьбе мне заказали музыку Вагнера. А к ней приложили внушительный список из слезливо-романтичных вампирских историй вместе с песнями Queen из «Горца». Сплошное веселье и позитив, необходимые в семейной жизни.

– Разбавляйте Фихтером и прочей мутью, какая придет на ум. Не смотрите так удивленно, Альберта. Как видите, пара у нас необычная. Моя племянница начиталась ромфанта и слегка поехала на этой почве. А жених настолько влюблен, что потакает глупым капризам. Знаете, что самое смешное, Аля? Развлекаются они, а платим мы. Нам бы и заказывать музыку, а? Чтобы выпить, потанцевать от души. Ладно, – Петр Иванович философски махнул рукой, – чем бы дети ни тешились, лишь бы жили долго и счастливо. А где ваши ноты, Аля? И этот, как называют? Пюпитр? Вам не принесли? Я сейчас позвоню…

– Не нужно, Петр Иванович, – успокоила я вампирского дядюшку. – У меня хорошая память. Назовите номер из списка, и я вам сыграю. Хотите?

Я действительно не жаловалась на память, если дело касалось музыки. Достаточно было один раз услышать, и я не просто играла мелодию, а перекладывала нотную запись под различные аранжировки и самые экзотические инструменты. Вот и теперь: я ни разу не смотрела фильмы про кровососов, но прослушала все музыкальные темы и готова была повторить, переделав инструменталки под скрипку.

– Хорошая память – это прекрасно, – одобрил Петр Иванович, останавливая мой порыв. Но помутневший взгляд выдал его с головой. Бизнесмен успел нарисовать картинку, как я играю ему одному где-нибудь в Москва-Сити, в роскошном пентхаусе с видом на реку. И из одежды на мне – только татуировка.

Ладно, потом обижусь. Не кусают кормящую руку. Почему-то в сознании богатых людей девушка-музыкант немногим отличается от эскортницы.

– Альберта, – вновь подал голос вампир, справившись с горячей фантазией. – Сегодня я ваш дирижер. Старайтесь следить за моей рукой. Я дам вам знать, когда музицировать, а когда на время прерваться. Или играть потише.

– Будете крутить регулятор громкости? – не удержалась я.

Бизнесмен одобрительно улыбнулся. Снова бросил взгляд на тату и ушел встречать молодых. А я едва не забыла про Вагнера, с любопытством разглядывая невесту.

Она была хороша. Нереально красива. Белые волосы под черной фатой создавали иллюзию негатива. Длинные ноги, чулочки в сеточку, высокие сапоги на платформе. Поднятая корсетом грудь. Рядом с нею жених казался каким-то серым, невзрачным. Самым обыкновенным парнем, урвавшим счастливый лотерейный билет. Фрак, кружевная манишка, на лице минимум грима. И настороженный взгляд, будто кто-то вот-вот отнимет сокровище, выдернет прямо из жадных пальцев. Какая любопытная пара!

Петр Иванович дернул плечом. Я опомнилась, вскинула скрипку. Зазвучал лиричный марш Вагнера из оперы «Лоэнгрин», и гости заторопились к столам. После марша почти без паузы я взрезала «Танго смерти», не обращая внимания на жесты беспокойного бизнесмена. Я обожала эту музыкальную тему, плевать мне было на все указания.

Невеста схватила жениха за руку, потянула парня в проход. И своевольное танго обернулось их первым танцем в роскошных декорациях бального зала. Свечи горели, хрусталь сверкал, мелодия обвивала колонны.

Я творила музыку и их судьбу, отдаваясь танго, растворяясь в нем. Лишь в укромном уголке души зародилось сочувствие к несчастной невесте. Как же ненавистна ей эта свадьба, если мысли о смерти рождают танец!

Петр Иванович качнул головой, признавая мою импровизацию. И погрозил предупредительно пальцем. Я согласилась, прикрыв глаза. Дальше – лишь по его указке. Мне подумалось, что подчиняться ему – верный способ не наделать ошибок и не ухудшить нелепый сценарий. Отчего-то мысль о подчинении показалась хоть и глупой, но довольно приятной. Будто вместо бархатки на шее проявился шипастый ошейник.

Я сыграла еще пару мелодий и сделала паузу в сете – ради речи родителей, от души поздравлявших молодоженов. Если я правильно поняла, им дарили шикарную квартиру в центре и мазерати последней модели. Чтобы я так жила, господа!

Потом на сцене солировал тенор, певший арию Демона. Снова я, под звон бокалов и вилок. На песне из кинофильма «Горец» про живущих вечно и лишенных любви невеста опасно заблестела глазами и Петр Иванович сделал жест, приказывая сменить композицию. Так сказать, переставил пластинку. И я снова ему подчинилась, хотя всегда растекаюсь в желе от звучания «Who want to live forever». Но в самом деле, зачем добивать и без того несчастную девушку? Потом себе дома сыграю.

Постановку неизвестной мне труппы я не стала смотреть. Там был склеп и вроде как гроб и любовь до гроба, само собой. Я с удовольствием отошла к колонне, давая отдых спине, и мечтала лишь об одном: как сниму проклятые шпильки. Насладиться покоем мне не позволили, почти сразу уха коснулся шепот:

– Вы такая умница, Аля. Это редкое сочетание: артистическая натура и понимающая душа. Только эта безделица, – шеи коснулись жадные пальцы, как будто хотели сомкнуться на горле вместо черного бархата, – вам совсем не идет. Вы должны носить настоящие камни…

– Да, возможно, – прошипела я. И торопливо вышла из зала, на свежий воздух, к Элен. Свои десять минут перерыва я хотела провести на свободе.

Ленка выглядела напуганной. Даже загнанной, будто за это время успела решить кучу проблем, но на пятки уже наступали новые.

– Как там у вас? – спросила она, когда я упала на ступени лестницы и скинула чертовы туфли. – Хоть в бальном зале, надеюсь, порядок?

– Девушку выдали за нелюбимого, а в целом пока идет гладко.

– Фиг с ней, Алька, это их проблемы. У меня вся гостиница взбунтовалась! Постоянно что-то ломается, хлопает, бьется, рвется. Недовольна старушка сталинская, бунтует, норов показывает. Электронные ключи не работают, лифты стоят, а в них люди! Бармена ударила током кофемашина, Аля! Одного из гостей обварило в душе! Скорая приехала, и что ты думаешь? Врачи тоже застряли в лифте.

– Оу, – прониклась я. – Ну, в этом плане у нас все спокойно. Готика, свечи, танцы. Счастья нет, но это фигня. Ладно, пойду дальше лабать, пожелай мне удачи в бою.

Элен махнула рукой и сбежала. Я не стала рассказывать очумелой Ленке о том, что на свадьбе ожидается гость, который никого не обрадует. И о том, что ко мне пристает мерзкий тип, так отстойно, что хочется вымыться с хлоркой. Зачем добивать подругу?

Я вернулась к концу представления. В самый эффектный момент, когда главный герой нехитрого действа – вампир, ну кто же еще! – поднимает к небу кровавую чашу и пьет за счастье молодой пары. Мне оставался самый маленький сет, четыре простые композиции, а потом мое место займет квинтет, и под их нетленки начнется бал…

Я же свалю в свой неубранный номер, упаду на застеленную кровать. Или сразу отправлюсь в душ, потому что хмельной Петр Иванович меня запачкал алчными взглядами. Он вальяжно развалился за столиком, а казалось, что стоит за спиной, все сильнее сжимает пальцы на горле и в голове раздается шепот про драгоценности, яхты, про красивую недолгую жизнь…

«Почему недолгую?» – испугалась я, очнувшись от сладких видений. И мерзавец сразу отвел глаза, поднимая бокал за невесту.

Напоследок я оставила Вагнера, но гостям уже было на него наплевать. Изысканная антуражная готика успела смениться русским весельем: за столами шумели, спорили, обсуждали какие-то сделки, сплетничали и целовались взасос. Невеста почти успокоилась, почти смирилась с замужеством, зашептала что-то на ухо мужу, а тот и рад придвинуться ближе. Сыграй я сейчас композицию Шнурова, элита внимания не обратит, даже подхватит с пьяным азартом, подпоет полный текст без цензуры!

Но я работала не для них. Почему-то стало отдельным кайфом играть Вагнера в «Ленинградской», будто срастаясь с ней через музыку, вплетаясь душой в этажи высотки. Вагнер в церковных интерьерах гостиницы звучал удивительно хорошо, и мне хотелось продолжить, продлить…

Я очнулась от тишины, охватившей готический зал. Будто кто-то выключил звук, но не мой, остальных гостей.

Петр Иванович замер, подняв вверх ладонь и забыв ее опустить. Все молчали, но смотрели не на меня. На нежданного гостя с огромным букетом, обвязанным черной лентой. Сотня белых роз, не меньше! Как он их держит в одной руке? Как их вообще можно держать? Впрочем, у парня сильные руки, кому это знать, как не мне?

Он был в черном, что называется, total black: застегнутый наглухо тренч с черными эполетами, узкие брюки, ботинки. Бархатный бант, собравший волосы в низкий хвост. Идеальный вариант на поминках, вызывающий – даже на готической свадьбе. На его фоне белые розы смотрелись до одури дерзко, будто пробоина в образе. Будто царапина в заливке тушью.

Все смотрели на парня: гости, невеста, резко отпрянувшая от жениха и вскочившая из-за стола. На него во все глаза пялилась я.

Парень не разменивался на толпу. Его взгляд пробивал мое сердце, изучал концертный наряд с усмешкой, обидной до неприятия.

Григ смотрел лишь на меня.

4

Пауза провисела недолго.

Как только я опустила смычок, Григ, будто ждал тишины, удовлетворенно кивнул и отвернулся к гостям. Ну разумеется, Аля! Он тебя вообще не узнал! С такого расстояния, в гриме, в платье. Да к тому же очки не надел.

Вряд ли он даже запомнил тебя, девочка из метро.

Теперь он смотрел на невесту, а та заполошно шептала:

– Григ, ты пришел, пришел!

Но этот шепот пропал в гневном окрике:

– Господин Воронцов! – Петр Иванович взвился со стула. – Вас на праздник не приглашали!

Григ чуть склонил к нему голову и протянул розы невесте.

– Поздравляю, Клара, отличный выбор. Эти цветы – символ союза между нашими семьями. И пожелание счастья.

Жених удержал Клару за руку и рывком усадил обратно на стул. Он кромсал гостя ненавидящим взглядом, буквально распиливал на куски. Никто не принял роскошный букет, тогда Григ просто швырнул его на пол. Лента развязалась, розы рассыпались, по зале прокатился то ли стон, то ли вой.

Григ повернулся к Петру Ивановичу:

– Господин Кондашов, зачем нагнетать? Я здесь по воле отца. Он позвонил и просил зайти поклониться вашему Дому. Сказал, у Тамары случился припадок. Поверьте, я сам не рад, что прервал такое веселье.

Здесь мне почудился легкий сарказм. Интересно, что еще за Тамара?

Григ же тем временем отчеканил:

– Что ж, позвольте откланяться.

Гости завороженно глядели на розы, лежащие на полу. Кто-то тихонько скулил от ужаса, словно эти цветы под ногами были как брошенная перчатка. Как граната с выдернутой чекой. Все посматривали на Кондашова, а тот хмурился и давил в себе гнев. Наконец, как мне показалось, разум одержал верх над чувствами: Петр Иванович подошел к Григу и приобнял за плечи.

– Извини, Григорий Андреевич, мы тут давненько гуляем. Много вина, эмоций. Пьянит. А ты, драгоценный, как погляжу, все розы скупил на Трех вокзалах? Тяжелый букет, колючий. Признайся: не удержал?

– Не удержал, – согласился Григ, не пробуя вырваться из лживых объятий. Видимо, тоже выправлял ситуацию, хотел обойтись без войны.

Какая еще война? И с кем? Кто, черт возьми, эти люди? Кто такой ты, Григ Воронцов, которого боится даже Петр Иванович?

Кондашов тем временем отпустил Грига, наклонился, ухватил пару роз. Тотчас, словно дождавшись знака, из-за столов подорвались гости, стали поднимать, собирать в букет, да так бережно, словно саперы, обезвреживающие смертоносный заряд. Мой взгляд притянула лента. На ней золотыми буквами, сверкавшими в огоньках свечей, было выведено жутковатое: «Вечный союз, вечная память!» И это поздравление новобрачным?

Когда этой лентой связали розы, Григ склонил голову и собрался уйти, но Клара вдруг вырвалась из рук жениха и закричала:

– Сыграй мне! Одну песню, Григ, прощальным подарком!

Григ улыбнулся равнодушной улыбкой, обернулся на Кондашова. Петр Иванович скривился так, словно у него разболелись все зубы. Но дозволил согласным кивком. Видимо, купился на «прощальный подарок».

– Он не будет играть для моей жены! – гневно вскочил уязвленный муж.

На него зашикали со всех сторон:

– Мишка, сядь, не до твоих закидонов! Клара твоя, что ломаешься? Григорий Андреевич, просим, просим!

Готические дамы даже пищали от переполнявшего их восторга и требовали шампанского. Клара один раз взглянула на мужа, и Михаил покорно заткнулся, сел, обхватив ладонями голову. Как мне показалось, заплакал от избытка ненависти в крови.

Какая интересная свадьба!

Откуда в руках у Грига взялась электрогитара, тоже черная, лаковая, сверкающая, я не успела заметить. Зацепила взглядом лишь кофр, который спешно убирали к стене.

И куда он ее воткнет? Я весь вечер играла акустику, живой звук без микрофона. Но у сцены уже проявился какой-то навороченный комбик, и я снова не знала откуда. Рядом суетились вампирские гости, проверяя аппаратуру. Впрочем, я вспомнила, что в постановке гремел гром и сверкали молнии, были какие-то шумовые эффекты…

Мысль мелькнула и растворилась, потому что Григ шел по проходу с гитарой. Он подбирался ко мне. Я давно уже стояла, проклиная шпильки, уступив ему единственный стул. Он быстро вспрыгнул на небольшую ступеньку и встал вплотную, инструмент к инструменту. Торопливо сказал, косясь на публику:

– Вы меня не знаете, я вас не знаю.

– Истинная правда, – согласилась я. Тут даже спорить глупо. Чем дольше я на него смотрела, тем чаще задавалась вопросом: кто он такой, парень из подземки?

Он смотрел куда угодно – на руки, на скрипку, на подключавших гитару вампиров. Только не в лицо, демонстративно. Но вдруг как-то глухо рыкнул и ткнул взглядом в Петра Ивановича, словно пронзил его сердце шпагой. Тот лишь фыркнул в ответ. Тогда Григ схватил меня за руку, ту самую, левую, с татуировкой. И тоже провел пальцем по шраму, не просто провел, зацепил кожу ногтем, оставляя на запястье царапину.

– Что ты делаешь? – зашипела я. Игровая же рука, бесценная!

– Перебиваю чужую метку, – холодно ответил Григ, наконец взглянув мне в глаза. – Впрочем, если в финале бала мечтаешь оказаться в его постели, не буду мешать, голубки.

Если бы не смычок в кулаке, я бы влепила пощечину. Но то, как дернулся Петр Иванович, слегка примирило с царапиной. И то, как очистилось что-то в душе, будто от сердца оторвали спрута, склизкого, уже присосавшегося, оставившего мерзкие шрамы. Я не знала, что происходит, но ощущение было такое, будто Григ снова отжал толпу и появилась возможность дышать.

– Что ты будешь играть? – Я сменила тему, оставив на потом вопросы.

– «В пещере горного короля». – Он тоже не тратил время на ругань. – Гитарная импровизация. Отчего-то Клариссе нравится Григ.

– Эдвард или Григорий? – не удержалась я.

– Без разницы, – отмахнулся он, вновь чиркая ногтем мне по запястью, на этот раз до кровавой отметины. – Попробуй мне подыграть, хоть немного. Когда будет соляра, молчи, не встревай. Но разбавь основную партию. Эти твари знают негласное правило: те, кто играет со мной на сцене, находятся под личной защитой. Поняла?

– Да ни фига подобного, – огрызнулась я, потирая запястье и поднимая скрипку.

Он уже потерял интерес, развернулся к гостям, улыбнулся Кларе. Лишь слизнул с ногтя кровавую каплю, демонстративно, для Кондашова. Тот гневно матюгнулся в ответ.

А потом готический бальный зал прорезали аккорды электрогитары, чистые, резкие, но такие чужие в этих старинных колоннах с лепниной, фресками, витражами и фарфоровыми вазами под Китай. Акустический эффект был потрясающий. И всю вампирскую нечисть буквально прибило звуками к стульям!

Никогда не думала, что Эдварда Грига можно так играть на гитаре, но топот троллей откликнулся в сердце, заставил его биться сильнее. Мой случайный знакомый играл бесподобно, все ускоряя темп. Я встала вплотную, чтобы видеть пальцы, летящие по грифу гитары, сильные, юркие, длинные. Мне бы тоже подключить к усилителю скрипку, но увы, сегодня в руках акустика, а с другой стороны, если взять чуть ниже и задавать басовый ритм…

Я ударила смычком по струнам, резко, яростно, вложив всю душу, всю свою жажду свободы, будто вырывала из сердца успевшие прорасти семена подчинения Петру Ивановичу, вычищала из мозга его паутину. Словно раскаленным прутом выжигала все оставленные негодяем метки. Я с тобой, мой горный король, кем бы ты ни был, выбираю тебя! Ты попробовал мою кровь на вкус, и теперь я шинкую душу, чувствуя твою музыку, будто стала гитарной струной! Выгибаюсь и отзываюсь звоном на каждое движение пальцев!

Я добавляла марш, разбавляла, заменяла ударные и духовые. Моя скрипка рвалась на волю, как птица, раненная в силках. Я чувствовала запах пота Грига, травяной аромат волос, слышала электрический гул, что шел не от гитары, от его кожи. Такому, как он, усилитель не нужен, он заставит петь инструмент простым прикосновением пальцев…

Это удивительное ощущение, когда с кем-то играешь в унисон как дышишь. На одной волне, на одной вибрации, каждой порой кожи, каждым нервом, движением. Неизведанное прежде, но такое желанное. Каждый музыкант ищет партнера, не в жизни, не в сексе. В музыке!

Но чувствовал ли это Григорий?

Когда началась сольная партия, та самая обещанная соляра, безумный бесноватый запил, я даже сделала шаг назад, чтобы дать ему простор, не мешать припадку, не попасть ненароком под гитарный гриф. Но мелодия не отпускала, разламывала и собирала вновь, никогда еще так остро и ясно я не осмысливала музыку Грига, никогда не отдавалась так полно и чувственно. Невероятный кайф, сродни наркотическому приходу! И невероятный сольник. Воронцов был виртуозом от бога! Сколько он нот извлекал в минуту? Не получалось считать, слишком быстро мелькали пальцы по струнам.

На самой пронзительной, бешеной ноте резким порывом задуло все свечи. Жалко звякнули витражи, заплакал хрусталь бокалов. Мрачная темень надвинулась, взяла нас в кольцо, сдавила.

– Играй! – приказал Воронцов, вновь ведя основную партию.

Я послушно вскинула скрипку, взяла первую ноту на ощупь, продолжила в полную силу, разрезая воздух смычком. Почему-то почудилось, что мы отбиваемся, я даже развернулась к Григу спиной, и движения смычка походили на взмахи сабли или катаны. Кто мог напасть из темноты? Я ощущала плечами, лопатками мокрые волосы Грига, он тоже посылал звуки во тьму, будто боевые заклятья. Но постепенно снижал накал, успокаивал мелодию и меня, приводил в чувство дикую свадьбу, о которой я успела забыть.

– Или вы зажигаете свечи, – бросил Григ поверх остывшего марша, что еще выводили пальцы, – или я долбану электричеством. Считаю до трех…

Не потребовалось. Отчего-то электрический свет напугал вампиров сильнее музыки. Все очнулись, заойкали, зашуршали. Дружно щелкнули зажигалки, и колонны вновь осветились уютными мерцающими огоньками.

– Спасибо, – очень вежливо сказал Григ, разом обрывая мелодию.

– Вам спасибо, – так же подчеркнуто вежливо отбил выпад Петр Иванович. – Сыграно, как всегда, гениально.

Зал чуть не треснул от аплодисментов. Все подскочили с мест, заорали.

– Ты отработала сет? – вполголоса уточнил Григорий.

Я кивнула. Он молча схватил меня за руку – левую, все еще сжимавшую скрипку, – положил пальцы поверх запястья, прикрывая мой чертов шрам, почему-то привлекавший всю эту публику. И потащил за собой сквозь толпу, что-то вопящую от восторга. Я не могла разобрать ни слова, я оглохла, онемела, ослепла, словно все нервные окончания отказали с последним аккордом марша из пещеры горного короля. А все эмоции растворились в бесподобном сольнике Грига, остались лишь апатия и усталость.

На выходе ждала посеревшая Ленка.

– Алька, что это было? Во всей гостинице скачок напряжения, пробки вылетели и такой, знаешь, вихрь! Будто торнадо в центральном холле!

Пробки вылетели? А как же…

– Позаботьтесь о вашей подруге, – негромко прервал ее Григ, высверливая Элен недоверчивым взглядом. – Заприте в номере и никого не пускайте. Охраняйте от этих. – Он оглянулся на залу. – Иначе разговор будет другим.

Элен очень серьезно кивнула в ответ, всматриваясь в лицо Воронцова. Поклонилась ему почему-то по-японски, прижав руки к бокам. Схватила меня и потащила к лифтам.

Ленка, и ты туда же? Тоже увлеклась ролевыми играми?

Но как, черт возьми, играла гитара, если в гостинице выбило пробки?

Григ на прощанье вскинул вверх руку, сложив пальцы в рокерскую «козу», и вернулся в бальную залу, расшаркиваться с вампирским сообществом.

Часть II

Сбежавший десерт

1

– Прими душ и оденься, только скорее, – жестко попросила Элен. – Прости, что втянула тебя в этот ужас. Я буду ждать в коридоре.

Я хотела поспорить с подругой, но Элен так упорно таращилась на мою несчастную левую руку, что я растеряла все аргументы. С ума они посходили, что ли?

Вытолкав Ленку из номера, я заперлась и шумно вздохнула. Потом спряталась в ванной, за еще одной дверью и хлипким, ненадежным замком. Да такое выбивается на раз-два! Меня ломала мерзкая дрожь и сминала, как салфетку, усталость. Я выложилась в «Пещере» досуха, так что теперь подгибались коленки. А еще по милости подруги детства я попала на слет извращенцев, главный из которых в гадких фантазиях меня отымел, как дешевую шлюху, и, по-видимому, съел живьем. До сих пор было тошно от масленых взглядов и непристойного шепота.

Торопливо залезла под душ и там, под горячей водой, смогла наконец успокоиться. Я вылила на тело весь гель из тюбика, содрала с лица вамп-макияж, возвращая себе прежний облик и, хотелось надеяться, прежнюю жизнь. Было страшно до омерзения.

Моя личная музыка изменилась, что-то сломалось в судьбе, вывело на кривую дорожку, темную, неуютную. Будто мало мне прочих проблем!

Да откуда вы все взялись, Воронцовы, Кондашовы, Клариссы! Жизнь выжимала меня и гнула, от одной подначки приводила к другой, и за каждой чертой был прыжок в бездну. Зачем мне вампиры в анамнезе?

Я вышла из душа нагая, как ведьма, ощущая себя Маргаритой. Для усиления образа вернула на шею бархатку, влезла в ненавистные шпильки. Осмотрела себя в зеркало на трюмо: нет, ничего во мне не улучшилось. Я не стала богиней с роскошной фигурой и с дивной светящейся кожей от того, что весь вечер играла для демонов. Все то же жалкое зрелище. Мокрые волосы по плечам, так себе грудь, худющие бедра…

В дверь постучали, потом ударили – резко, с размаху, с ноги.

Я схватилась за простыню, закуталась в нее в тот момент, когда сработал электронный замок и дверь во всю ширь распахнулась.

В дверном проеме маячил Григ. И это было уже чересчур.

– Какого дьявола? – взвизгнула я, готовая впиться ему в лицо.

– И ты с ними? – ответно взъярился он, врываясь в номер и хлопая дверью. – Где эта дрянь, отвечай!

Я поспешно отступила к окну. Схватила со столика пепельницу, примерила в руке, как снаряд. Больше оружия для самозащиты в номере не нашлось. Разве что чертовы шпильки!

Грига колотило от ярости. Он метнулся в ванную, заглянул под кровати, прыгнул к окну мимо меня, чтобы проверить шторы, подставляя спину и голову под удар идиотской пепельницей. Наконец дернулся к шкафу, распахнул обе створки и замер.

– Где они, Аля? – спросил у шкафа.

– Съехали, – злорадно ответила я. Меня снова трясло, как припадочную. – Под зеркалом лист бумаги, прочти. Видимо, там про тебя?

Григ стремительно подошел к трюмо.

– Элен выдала ключ от номера, потому что нужна гримерка. – Я не стала дожидаться вопросов и атаковала сама. – Постояльцы получили письмо и умчались раньше срока в туманные дали. Очень тебя испугались. Григ, а кто такая Тамара, с которой случился припадок?

– Моя сестра, – признался Григорий. Он не смотрел на меня, ну и в самом деле, на что тут смотреть. Очень медленно сунув записку в конверт, усмехнулся отражению в зеркале. – Я вообще не собирался на свадьбу. Тамара – задушевная подруга Клариссы, лучше представителя семье не найти. И вдруг – сообщение от отца. Пришлось спешно отменить репетицию и обшаривать цветочные магазины. А пройдя через этот бардак и истерику Кондашова, я узнаю на ресепшене, что сестра кувыркается здесь с любовником! Знаешь, ее ухажер… Стоп, подробности ни к чему. Извини, я был зол, напугал тебя. Кто-то ловко это подстроил.

– Ты любил Клариссу? – спросила я. И прокляла любопытный язык, да какого черта, не мое это дело! Или все-таки уже мое?

– С какой стати? – окрысился Григ. – Ее фантазии – ее беда. Она с детства завещана Михаилу, это договор между Домами… – Тут он запнулся и сбавил тон, осознав, что снова наболтал лишнего. – День сегодня тяжелый, нервный. Давай выбираться из этой ловушки?

– Отойди от зеркала, я стесняюсь.

Григ взглянул на мое отражение, демонстративно пожал плечами.

– Зря, тут стесняться нечего. Я подожду возле двери.

Потом посмотрел напрямую, без зеркальной поверхности между нами. Подошел, разглядывая тату.

– Красиво. Но непростительно глупо. И поступок, и это творение. Что у девушек вместо мозгов? Так еще и розы рисуешь, будто метку на теле ставишь! Психология жертвы.

Психология жертвы? Я не знала, что на это ответить, хлопала, как дура, ресницами и открывала рот. Впрочем, на споры сил не осталось. И эмоции осыпались, как листва с деревьев.

– Подруга посоветовала цветочки? – уточнил безжалостный Григ. – И с тех пор ни радости, ни удачи? Аля, купи напульсник. Или фенечек наплети, прикрой от взглядов вскрытую вену.

Он притянул мою кисть, осмотрел при электрическом свете, изучил подушечки пальцев, изрезанных отметинами от струн. Вздохнул так, словно ломал все принципы, по которым жил до встречи со мной. Снял браслет со своей руки, тот самый, с травяным запахом. Затянул на мне ремешок из кожи, служивший основой травам. Ткнул ногтем в пронзенного соловья в переплетении роз:

– Ничего не скажешь, эффектная штучка. Заготовка для обряда на скорую руку. И зачем мне лишние проблемы сегодня? Ответь, девочка из метро!

– Что ты почувствовал, когда мы играли? – встречным уколом спросила я, жадно вдыхая травяной аромат. – А в подземке, когда барабанил в стекло?

Григ закрыл глаза и кивнул. Молча развернулся и вышел из номера. Ни в чем не признался, но я догадалась: он тоже почувствовал наше родство. Не человеческое, куда там. Общность мысли, общность судьбы. Переплетение нотного стана.

Я собралась за пять минут. Вместо шпилек – разношенные кроссовки, вместо платья – потертые джинсы и привычная курточка оверсайз с объемными рукавами, натянутыми до самых пальцев. Любимые наушники с бирюзовыми чашками заменили на шее бархатку. Кофр – за спину, вместительный шопер со шмотками – на плечо, телефон – в карман. Наконец-то самая обычная я! Только запястье щекочет браслет, подарок от прекрасно-опасного Грига.

Он действительно дожидался за дверью, все такой же, в парадном тренче. Разве что волосы распустил и смотал на кулак черную ленту. Подготовился к драке, словно боксер.

Рядом топталась Ленка. Григ по новой высверливал ее взглядом, будто решал уравнение. Или готовил допрос с пристрастием, заранее вынеся приговор. С таким взглядом инквизиторов играть в сериалах! Стало жалко подругу детства, ведь она хотела как лучше. Григ дернул бровью, я огляделась.

В сумрачном коридоре лежали рядком шесть девиц в униформе, почему-то с простынями и полотенцами: вязать упрямицу, затыкать ей рот, перекручивать щиколотки и запястья. Я едва не свалилась в обморок, составляя компанию горе-эскорту. Интересно, как Петр Иванович оформил доставку в апартаменты: заказал меня голую, в туфлях и бархатке? Мне поэтому пригрезился бал у Воланда? Стало жутко и мерзко, когда представила продолжение свадебного банкета. А если бы в номер не вломился Григ? Я вам кто, героиня хоррора? Что за прелюдии, господин Кондашов?

– Проще спуститься по лестнице, – жалко пискнула Ленка. – Сегодня отель чудит, Сталина поминает.

Григ обозначил улыбку, кивнул, мол, Сталина на вас не хватает. И решительно потащил меня к лифту.

– Алька, где ты его подцепила? – зашипела мне в спину Элен. – Лифты стоят, застряли, что он творит, скажи ему, Алька!

– На лестнице засада, не так ли? – Григ ткнул пальцем в тусклую кнопку вызова. Что-то загудело, завыло, дернулось. Лифт ожил, заработали механизмы, замельтешили цифры. Кабина спешила на восьмой этаж, будто падала с оборванным тросом.

– Мамочки! – взвизгнула Ленка. – Разобьется, там же люди, спаси их! Пожалуйста, притормози!

Я не очень-то поняла, кого заклинала Элен, но кабина поехала медленнее, хотя Григ недовольно хмурился и ворчал, что нет внутри никого. Ни людей, ни нелюдей, ни прочих тварей вроде лярв недобитых. Элен сразу взяла себя в руки, включила повелительный тон и замашки администратора:

– Сможете оживить остальные? Там-то точно люди сидят. Как вас там, попробуйте вызвать? Раз уж в Дон Кихота поиграть захотелось!

Григ матюгнулся, посмотрел на меня. С видом мученика ткнул и в другие кнопки. Лифты заработали, чудо чудное!

– Сегодня магнитная буря. Проблемы по всей Москве.

Григ погладил стену длинными пальцами, бережно, словно дикого зверя, готового укусить. Двери в кабину бесшумно открылись, и мы молча поехали на первый этаж.

– Пойдешь впереди, – приказал мой заступник вконец ошалевшей Элен. – Если дверь не сработает, я ее выбью. Потеряете музейную ценность.

– Да поняла я, – вяло огрызнулась подруга. – Подумаешь, рыцарь на белом коне. Сам хоть в курсе, во что ввязался? Тебе же аукнется…

– Ой ли? Ты мне угрожаешь, душнила?

Я молчала, не зная, как реагировать. Эти двое понимали больше, чем я, о том, что происходит сейчас со мной! Григ – плевать, он сам как из сказки, мрачной, страшной, без хеппи-энда. Но Элен? С ней-то что не так? С милой девочкой, знакомой с детства? Задняя парта, шпаргалки, мальчики, двойки по физкультуре – я же знала о Ленке все! Любила ее как родную сестру!

Дверь-вертушка сработала без проблем, и мы оказались на свежем воздухе. Над гостиницей клубились грозовые тучи, пахло недавно прошедшим дождем. А ведь с утра не обещали осадков!

В темноте мигнула одинокая фара, и Григ потащил меня прочь от Элен. Та кричала вслед, чтобы я звонила, как только приду домой. И чтобы не тащила к себе в квартиру незнакомого маньяка с улицы! Можно подумать, знакомый маньяк – это желанный гость в моем доме.

У обочины ждал мотоцикл, стильный, черный, сверкающий хромом, с вынесенной вперед вилкой и высоким рулем, с рукоятками, украшенными кистями и оплеткой из мягкой кожи.

– Это чоппер? – выдохнула я восхищенно.

Григ кивнул и протянул мне шлем.

– А ты?

Черная лента с руки моментально обернулась банданой.

– Садись уже, Золушка двадцать первого века. Пока карета не обернулась тыквой и не прискакал лысеющий принц.

Я мигом устроилась позади Грига и наконец сделала то, о чем мечтала еще в метро: крепко обхватила руками за талию и прижалась всем телом к спине. Григ завел мотор и поехал – через бордюры, по клумбам, прочь от гостиницы «Ленинградская», из которой выскочил Петр Иванович и что-то матерно заорал нам вслед. На нем буквально висла Элен.

– Куда едем? – крикнул мне Григ.

Я бы рада ответить красивому байкеру, что мне нужно в Новую Москву, в Подольск, в Можайск, да куда угодно, лишь бы ехать с ним, наматывая километры дороги и врастая в его теплую спину, ощущая под ладонью стук сердца, до обидного спокойный и ровный.

Увы. От гостиницы «Ленинградская» до моего жилища было десять минут езды по прямой. Даже в этой мелочи не везло.

– В Сокольники, – неохотно призналась я, впервые в жизни жалея, что прописана в таком неудачном месте. Поправила кофр за спиной и добавила: – Высади возле храма, оттуда дойду пешком.

Григ пожал плечами и прибавил газу.

2

Мы действительно доехали слишком быстро, с Русаковской лихо вырулив на Маленковскую, а оттуда – в сонную тишь Песочного переулка. Григ тормознул мотоцикл перед въездом во внутренний дворик, выставил длинные ноги, удерживая равновесие. Мне было очень стыдно, но я не спешила от него отлипнуть: не было сил разжать руки.

Боюсь, за эти минуты гонки у меня началась реакция. Я наконец-то испугалась того, что случилось и чего не случилось. Мне казалось, я липкая до непристойности, меня вымазали чем-то пахучим, гадким и теперь вовек не отмыться. Моя склеенная душа, собранная по кусочкам, как разбитый кувшин, вновь начала распадаться, истекать скопившимся гноем.

Как-то вдруг навалились все ужасы вечера: угрозы, намеки, взгляды и жесты. Из какого дерьма меня вытащил Григ? При мысли, что вот сейчас он уедет, а я останусь одна, накрыло приступом паники.

Я сдернула с головы мотоциклетный шлем, прижалась лицом к черному тренчу и разревелась в лопатки Грига.

Он тоже замер, застыл каждой мышцей, вся его поза выдавала растерянность. И так сделал больше, чем собирался, а его наградили бабской истерикой! Но не оттолкнул с омерзением, не скинул прочь с любимого байка, продолжал удерживать мотоцикл ногами. Лишь, помедлив, снял руку с руля и сжал ладонью мои дрожащие пальцы, вцепившиеся в плотную ткань костюма.

От этого стало немного легче.

– Что я делаю не так, скажи? Почему все время такая лажа? – жалко всхлипнула я, вымочив слезами его длинные волосы.

– Разве ты одна? – удивился Григ. Он говорил отстраненно и тихо. – Все косячат и все лажают. Редко кто играет партию жизни, ни разу не выдав фальшивой ноты. Что в сольнике, что в оркестре. Весь мир человеческий – отстойник природы…

Я продолжала комкать пальцами тренч. Я даже не знала, кто он такой. Зачем он со мной. Где его искать. И отчего рядом с ним я чувствовала себя в безопасности, хотя другие боялись Грига до красных кругов в глазах.

– У тебя хороший район, – решил сменить тему Григ. – Свежий воздух, парк для прогулок. Но лучше держаться освещенных дорожек. – Он усмехнулся и добавил мрачно: – Если доживем до зимы, покатаемся на коньках.

– Можно летом на роликах. – Истерика сходила на нет, и я отчаянно шмыгала носом.

– Ролики – без меня, – передернул плечами Григ. – Ролики мне не по статусу. Слезай, девочка из метро, я сделал для тебя все, что мог. Дома отключи телефон, запрись на все замки и цепочки, закрой окна, вруби телевизор погромче. И завтра ни с кем не общайся. Особенно с этой своей Элен. Больше я за тебя не в ответе, и так целый день потратил впустую.

Я покорно слезла, вернула шлем, достала из кармана куртки платок. Неромантично прочистила нос.

– Ну вот, – фыркнул прекрасный рыцарь, – а я хотел попросить на память. Принцессы обычно дарят платки, но с соплями уже перебор. Хоть туфельку подари на прощанье, прибью к стене как военный трофей.

– Мы еще встретимся? – спросила я, сунув руку в объемный шопер.

– Как ноты лягут, – ответил он. – Есть мелодии, которым сложно противиться. Но лучше бы нам не играть дуэтом.

Григ сказал так серьезно, что слезы высохли. Он имел в виду отношения, но во мне вдруг не к месту проснулась скрипачка. Не просто проснулась, а взбеленилась. Я бы даже сказала, полезла на стенку. Понятно, Григорий – непризнанный гений, виртуоз гитарной струны, а я – мелкая неудачница, что работу не может найти! Но зачем же так опускать?

В кулаке оказалась зажата туфля – как раз достала из шопера. Ей и ударила, целя в сердце, стремясь причинить ему боль. Острым, опостылевшим каблуком. Сердце Грига отозвалось стеклянным треском. Так и знала, что оно изо льда!

– Очки, твою мать! – рявкнул Григ. – Ополоумела с перепугу?

Я снова прицелилась шпилькой, но он перехватил мои кисти, заломил руки назад, до боли свел за спиной, приблизился вплотную, впритык, шепнул в самое ухо:

– Не умею гасить истерики, за столько лет не довелось…

– Учись, – шмыгнула носом я, растекаясь лужицей в его объятьях. – Новый опыт – хорошая штука.

И ткнулась губами в шею, лизнула ее языком, теряя остатки воли.

– Не уверен, что так уж хочу. – Григ снова выдохнул в ухо, и от этого стало горячо внутри, куснул зубами за мочку, но не успел уточнить, чего он хочет или не хочет.

В нас ударило потоком света. И оглушило приказом:

– Господин Воронцов, отпустите девушку. Отойдите на десять шагов и положите руки за голову!

В мелодию майского вечера вплелись неприятные шорохи и щелчки, от которых вспоминались фразы, подслушанные в кино: «снять с предохранителя», «живыми не брать», «стрелять на поражение». Я почувствовала, что ноги слабеют, но уже не от близости поцелуя – от прорвавшего все заслоны ужаса.

Эмоциональные качели, полет нормальный!

– Вашу ж мать, – вздохнул Воронцов, нехотя разжимая объятья. – Я же говорил: дуэт обречен. Не стоило даже пытаться.

– Что им нужно? – Я снова вцепилась в Грига, выполнявшего грозный приказ и поднимавшего руки. Обхватила его за талию, прижалась, ища защиты.

– Тебя спасают, – рассмеялся парень. – Решили, я тебя ем в подворотне. Аля, отпусти, хуже будет. Не время говорить с позиции силы…

– А ты можешь съесть? – удивилась я. Вскользь, мимоходом, лишь бы что-то сказать. Мне, в общем, уже было по фигу. Качели понеслись в обратную сторону. Истерика вышла на новый виток. Меня так достали за сегодняшний вечер, что хотелось рвать и метать. И агрессия, зацепившая Грига, нашла себе новую цель.

– Эй, кто вы такие? – заорала я, гневно размахивая лаковой шпилькой. – С какого Шопена к нам привязались? Мы вас трогали? Нарушили какой-то закон? Я что, не могу возле дома поцеловаться с красивым парнем? Который, на секундочку, спас мне жизнь?

– Эм, – очень емко ответил кто-то, прикрываясь светом прожектора.

Бесит! До чего бесит, то свечи убогие, то софиты в лицо! Никаких условий для творчества!

Я прислушалась и уловила звук – легкий треск мотора, электрический гул. У скрипачей сильные кисти, и моя туфелька устремилась в атаку, как ракета класса «земля – земля», со всей дури запущенная в полет.

Снова раздался звон, и освещение убавилось вдвое. Стали видны силуэты людей и машина, за которой спрятались гады.

– Фара, – прокомментировал Григ. И от души расхохотался. – Аля, ты бесподобна! Успокойся, девочка из метро, не воюй с Бюро, не теперь. Я постараюсь уладить дело, только больше ничего не ломай.

Я не успела задать вопрос или ответить на глупую шутку. Откуда-то из темноты двора в нас полетели карты. Обычные игральные карты – дамы, десятки, тузы. Семерке удалось зацепить щеку Грига, оставив кровавый след, и я осознала, что они острые, целая колода белых ножей в отместку за мою несчастную туфельку. Карты светились во мраке, вспыхивая красным и синим.

Григ рыкнул и дернул меня за плечо, прикрывая собой как щитом. Он круто умел рычать, каждый раз меняя эмоцию! Сейчас почудился холодный гнев, усилился гул рассерженных ос, что был его личной мелодией. Порывом налетевшего ветра выбило вторую фару. Ударом шаровой молнии вырубило все фонари, и в окутавшей улицу мгле нас двоих окружило защитным кольцом. Пять тонких огненных линий, напоминающих нотный стан, проявились в темноте, подчиняясь Григу. И летящие смертоносные карты осыпались пеплом, коснувшись их. На нотоносцах проявились знаки – альтерации, скрипичный ключ, акколада. Проступили ноты, тяжелые, мрачные: Григ творил песню ответной атаки…

– Курсант Обухов, прекратить! – Новый голос перекрыл какофонию звуков. – Двадцать дней карцера за своеволие. Немедленно отправляйтесь в контору!

В темноте кто-то ойкнул, карты погасли.

– Но, Вадим Никанорыч… – прогундели в ответ.

– Выполнять! – рявкнул сердитый начальник и, услышав торопливое «есть», смягчился: – Иди уже, горе-вояка. Еще станешь на сборах байки травить, как бился с Григом за красну девицу. Григорий Андреевич, поговорим?

– Слушаю, господин Фролов.

Голос Грига был холоден и спокоен. Он до боли впился в мое плечо, давая понять, что лучше не рыпаться и веселье закончилось не начавшись. Будто метил меня синяками.

– Только музычку развейте, голубчик. И фонарики зажгите, мне неуютно.

Нотоносцы мигнули и будто втянулись под хищные ногти Грига. Уличные фонари разгорелись с противным жужжанием, как разбуженные шмели.

– Вы со свадьбы такой нервный, Григорий Андреевич? Гляжу, и сувенирчик с собой прихватили. Это что же было? Десерт?

Испуг и отупение отступали, и я поняла: десерт – про меня. Заменитель свадебного торта на блюде. Еще бы и торги провели, кому достанется первый кусочек!

– Эмоции у девочки вкусные, сладкие. Как прошло-то, Григорий Андреевич?

– Тройной союз заключен, – равнодушно ответил Григ. Эдак даже с ленцой, будто все еще был на приеме и вел светскую беседу о московской погоде. Но пальцы на моем плече сжимались все крепче, до хруста тонкой ключицы. – Не без помощи девочки, кстати.

– Так понравилась? Самому захотелось?

Григ опомнился, отпустил плечо. И скрючил ладонь в атакующем жесте.

У меня занемела рука, но я тоже приготовилась к драке. Где там вторая туфля?

– Я шучу! – заворковал Фролов, подходя наконец вплотную. – Голубчик, не стоит злиться. Зачем бы нам разносить Сокольники? Славный район, дремотный. Просто удивительно, согласитесь: чтобы вы, с вашим каменным сердцем…

– Она красиво играла, – с вызовом пояснил Григ.

– А вот в это верю, – закивал Фролов. – На музыке вы, негодник, повернуты.

Он уставился на меня. Я прожигала его взглядом в ответ. Терпеть не могу, когда обо мне говорят как о бездушной вещице. Черт возьми, как о еде! Вот же гадское гадство!

Вадим Никанорович вблизи оказался вполне симпатичным дядькой, степенным, с округлым брюшком и добродушной улыбкой. Но я слышала его музыку и отчетливо понимала: убьет и меня, и Грига, если представится случай. Ну меня-то убьет наверняка. А Грига очень сильно попробует. С Григом вроде понятно, а меня за что?

Долбаный вечер опасных встреч!

Милый дядя ласково качнул головой, щелкнул пальцами – и музыка стихла. Так резко, что тишина оглушила, едва не свалила с ног. Одарил лучезарной улыбкой.

– Кажется, вас зовут Аля, – осторожно протянул туфлю. – Это ваш предмет туалета?

– Туфелька по праву моя! – Григ азартно перехватил добычу. – Теперь уж точно прибью на стену. Разбитая фара стоит того.

– Воля ваша, милейший, – хмыкнул Фролов. – Но зачем вы, моя красавица, обнимаетесь с незнакомцем? Да еще с таким грозным, что патруль кромешников вынужден идти на крайние меры?

– Обнимаюсь с кем хочу, – огрызнулась я. – Никто ваш патруль не вынуждал. Только романтику обломали. Почему не обнять человека, спасшего из дерьма?

– Эм, – притворно вздохнул Фролов. – Если бы человека. Григорий Андреевич, друг сердечный. Вы позволите нам тет-а-тет покалякать? Уточнить, так сказать, детали свадебки? Список гостей, меню? Мы ведь за этим и ехали…

– Я вам не друг сердечный. – Григ чуть повысил голос, и его внутренний выводок ос нацелил грозные жала. – Не заигрывайтесь, господин Фролов. Я, надеюсь, свободен?

– О, разумеется, к вам нет претензий! Вы у нас сегодня герой. Неожиданно, но приятно, всегда бы так, господин Воронцов.

Григ устало потер виски и спросил у ночного неба:

– На хрена мне все это, хотел бы я знать?

– Благотворительность наказуема, – отозвался довольный Фролов. – Итак?

Я хотела кинуться к Григу, вцепиться в него, прорасти всеми иглами, ветками, корнями, зубами вгрызться, выть, чтобы снова меня защитил. Но не смогла сдвинуться с места. А он как будто отпрыгнул в сторону, лишая меня покровительства, так далеко вдруг оказался: на дороге, у храма Воскресения Христова, уже в седле черного байка.

– Не стану мешать, – согласился с Фроловым, сдал меня, продал в рабство. – Но выдвигаю условие: девушку вернете домой. И приставите курсанта в охрану. Кондашов налепил ей метку на шрам, так что ночь предстоит веселая.

– Ого! – всполошился Фролов. – Погодите-ка, Григ, Григорий!..

Но мотор уже взвыл, байк рванул – и через миг Воронцов растворился в чернильном мареве. Остался лишь запах парфюма и мерзкая боль в плече.

– Аля, – одернул меня добрый дядечка, состроив умильную рожу. – Не нужно о нем горевать. Найдете нормального парня. Вы попали в серьезный замес. Вышли живой из такой передряги! Поверьте старику: все идет как надо. Мы лучшее, что с вами случилось сегодня. Садитесь в машину, деточка. Ночевать останетесь в нашем Бюро, за решеткой, в отдельной камере. Обещаю устроить со всеми удобствами!

3

Бюро Кромки, или агентство «Брюс», как мелькало иногда в разговорах по рации, приютилось в парке Останкино, в неприметном павильоне в стороне от главных дорог. Странно, я ведь гуляла в парке после концерта во дворце Шереметевых, что давал на Дне города мой квартет, даже сюда забрела, будто кто-то тянул за ниточку, с тропинки на мягкую травку. А павильона не видела…

Над входом красовался загадочный герб, вырезанный из цельного камня. Заключенная в щит роза ветров, сверху – рука с дубиной, а внизу – лента с надписью «Fuimus». Что еще за «фуимус» такой, интересно?

– Это не дубина, – буркнул Фролов, хотя вслух я ничего не сказала. – Маршальский жезл, символ воинской славы. А «фуимус» – по латыни «мы были». Оба элемента, чтоб вы знали, барышня, взяты с герба Якова Брюса.

– А при чем тут Брюс? – удивилась я. – Это шереметевская усадьба!

– Один из Шереметевых был из Школы, завещал павильон Бюро… Впрочем, это не важно. Проходите, Аля, наш разговор будет долгим.

– Я хочу есть и спать, – апатично откликнулась я. Не осталось у меня энергии для исторических экскурсов. Для всех этих Брюсов и Шереметевых, с Воронцовым бы разобраться!

Но послушно шагнула вперед. И вздрогнула от того, как изменилось звучание мира. Ощущение такое, будто нас взяли и утопили в бассейне. Звуки стали глухими, далекими, еле пробивающими толщу воды. Влажность повысилась, и вязкость воздуха, все наполнилось капелью и бульканьем, захотелось насухо вытереть руки. Перехватило дыхание, будто шею сдавили ошейником. Я почувствовала, что тону́, хотя видела себя в тихом парке на травке, среди отцветающих кустов сирени.

– Дышите, что за фантазии? – хлопнул меня по спине Фролов. – Вот что метки чужие делают! Покажите-ка запястья, милочка. Это что за браслетик? Снять!

– Ни за что! – Я отпрыгнула в сторону, поднесла к лицу травяной браслет. Сразу стало легче дышать, вернулось чувство реальности. Просто ночь, старый павильон, сирень непролазная, шелест дубов…

И черта, проведенная по земле. За которую я шагнула.

– Глазам не верю! – прошипел Фролов, всматриваясь в мой браслет. – Знать бы, что эта вещичка у вас, во время схватки в Сокольниках… Впрочем, пустые мечты. Вы действительно играли дуэтом с Григорием?

Я кивнула и опустила рукав, прикрывая и браслет, и запястье. Молча прошла в раскрытую дверь, оказавшись, как внутренне и ожидала, в убогой пародии на ментовку. Фролов провел меня в кабинет, указал на деревянный стол, обитый зеленым сукном. Рядом стояло несколько кресел, я выбрала одно, пристроила шопер. Наконец-то сняла кофр со спины.

– Вы скрипачка? – спросил Вадим Никанорович. – Да не бойтесь, Аля, садитесь. Я даже браслет ваш не трону, хотя очень велик соблазн. Оберег, отданный добровольно, да еще и самим Воронцовым, – это в наши дни дорогого стоит. Чем же вы его зацепили?

Я пожала плечами. Откуда я знаю? Тем, что хваталась за него и канючила, весь тренч залила слезами. Тем, что очки разбила туфлей. Жалко, хорошие были очки…

– Обухов, пойди-ка сюда, сынок!

В коридоре что-то негромко лязгнуло, будто открылась дверь в камеру. В кабинет заглянул симпатичный парень примерно моего возраста. Я с интересом уставилась на таинственного метателя карт.

Темноволосый, подтянутый, ростом чуть ниже Грига, но плечи широкие, как у пловца. Короткая модная стрижка, брови густые, прямой тонкий нос. Глаза карие, дерзкие, непокорные. Смотрят на мир с прищуром, с вечным вызовом дуре-судьбе. Такому плевать, с кем драться. Хоть пьяному навалять, чтоб не лез, хоть с Григом силой помериться.

– Сгоняй-ка, голубчик, на ВДНХ, купи пожевать трем полуночникам. Барышня как к фастфуду относится? В этот час только бургер с картошкой…

– Пойдет. Все что угодно схомячу. На свадьбе меня ели, а не кормили.

– Ну а как вас не кушать, радость моя? – начал было сволочной Фролов.

Но Обухов его перебил:

– А как же гауптвахта, Вадим Никанорыч?

Фролов потешно замахал руками.

– Да ступай уже с богом, голубчик. Это ж я перед Григом строгость развел. Мол, виновный наказан, и делу конец. Ты ж, шельмец, его зацепил! А чего сорвался, скажи на милость? Григорий, считай, единственный, кто способен вести переговоры.

– Фара же лопнула, – буркнул Обухов, разве что ножкой не шаркнул. Мол, признаю, накосячил, но по объективным причинам. – Я потом смекнул, что это она. Психанула, значит, из-за любовника.

– Из-за кого? – подскочила я, хватая со стула шопер.

– Брысь отсюда, – вмешался Фролов. – Успеете подраться, малые дети. Жрать охота. И спать охота. Не только вам, звезда неземная. Мы тоже целый день на ногах. Данилка, не экономь, родимый, ночь сегодня вдвое растянется.

Обухов козырнул и скрылся, только грохнула входная дверь.

– Уф, – подытожил Вадим Никанорович. – Аля, устраивайтесь, отдыхайте. Может, хотите прилечь? В соседнем кабинете диванчик имеется.

Я проигнорила его вопрос. Достала телефон, отключила. С тоской подумала о горячей ванне.

– А телик в вашем хозяйстве есть? Нужно звук врубить на полную громкость.

– Воронцов посоветовал? – уточнил Фролов. Очень серьезно, мигом собравшись и растеряв полусонную мягкость. – Это дело, это он молодец. Включу-ка я глушители от греха. Сейчас жалею, что мы так с ним столкнулись. Но кто ж мог подумать, что Григ… Понимаете, со стороны… В общем, страшно смотрелось. У Обухова сестра так погибла, вот курсант и сорвался на ровном месте. Я чаек поставлю, не возражаете?

Фролов вышел куда-то с электрическим чайником, вернулся, зашуршал пакетом с конфетами. Вручил мне «Мишку на севере».

– Обязательно расскажите мне, Аля, чем Григория так достали. Не теперь, а когда поедим. Говорить на голодный желудок вредно, а думать – еще и противно. Но он был вздрючен как никогда. Словно вызов бросал кому-то, вытаскивая вас из болота. Я бы подумал про амурные стрелы, но сердце Грига холодное, как, простите, кусок дерьма мамонта, сохранившийся в мерзлоте.

Интересное сравнение, есть над чем поразмыслить. Спасибо, Вадим Никанорович, вы разнообразили этот вечер!

Обухов вернулся неожиданно быстро, с двумя огромными пакетами вкусностей. Долетел на реактивном ранце? Или карты вместо стелек подложил в кроссовки?

Мозг сбоил, бунтовал, и сознание отказывалось воспринимать чертовщину, навалившуюся за долгий день. Я устала, устала, устала! Не было уже сил пугаться, удивляться, отрицать увиденное. Я отыграла программу на свадьбе, где меня собирались съесть, если верить словам Фролова. Я видела, как один крутой парень метал, будто дротики, обычные карты и те светились во тьме, как демонические артефакты из фэнтезийных фильмов. А другой крутой парень из-под ногтей выпустил сияющий нотный стан! И погасил фонари в округе.

Какое-то агентство «Брюс», затерянный в реальности павильон…

– Барышня, – подал голос Фролов, – кажется, вы собирались хомячить? Налетайте, пока не остыло. Друг сердечный, Обухов, а зачем так много?

– Я вызвал Люську и Патрика. – Курсант выдал лыбу на пол-лица. – Вы устали, я в карцере на двадцать суток. Кому отбиваться от Кондашова?

– Не дерзи, – осадил наглеца Фролов. И обернулся ко мне: – Стоит признать, что Петр Иванович – это серьезное испытание. То, что вы живы, прелестная Аля, – диво дивное, не стану врать. Ох, господин Воронцов! Что же вы сотворили такое? И главное, шельмец, соскочил красиво! Вроде как нанял нас для охраны. А, Данилка? Классно подставил?

– Должен будет, – с набитым ртом проворчал неугомонный курсант.

– Нет, голубчик, его не припашешь. Это мы ему в обратку должны. Он нам свидетеля со свадьбы сберег, хотя хата Григория с краю. Как и всегда, если подумать. Аля, что-то хотите спросить?

Я торопливо прожевала бургер, вытерла рот салфеткой.

– Вадим Никанорович, а Григ – он кто? Оборотень или вампир? И те остальные на свадьбе? Упыри-вурдалаки?

Обухов подавился картошкой. Фролов почесал затылок.

– Вот насмотрятся по телику всякой дряни! «Сумерки» у них, понимаешь, романтика. Вампир спасает прекрасную деву!

Курсант хрюкнул молочным коктейлем и мрачно буркнул под нос:

– Гад он, тварь бессердечная. Если сравнивать, Ганнибал Лектер рядом с Григом чистый младенец!

Фролов покачал головой.

– И этот телика насмотрелся. Обухов, не сгущай! Понятно, что Воронцов не подарок, но с ним можно дело иметь. Удивляет порой, я бы сказал. Ну а если серьезно, Аля, Григорий Андреевич – рок-музыкант, кстати, довольно известный. Знаете, это все: клипы, контракты, поклонницы. Погуглите на досуге.

– У него скоро концерт на «ЦСКА Арене», реклама по всей Москве, с каждого столба – разукрашенный лик, – добавил Данила Обухов.

– Ладно, курсант Навигацкой школы! – замахал руками Фролов. – Сбереги немного еды для товарищей и перестань отсвечивать. Аля, я чаю покрепче налью. Кладите сахар, ешьте конфеты. Для снятия стресса – самое то. И давайте уже разговаривать. Вопрос первый, естественно, о наболевшем: как вы познакомились с Григом? Второй: как оказались на свадьбе, кто пригласил, зачем именно вас?

Я отхлебнула чаю. Он оказался настолько крепким, что я от возмущения даже проснулась. С упреком посмотрела на садиста Фролова. Сделала новый глоток. От терпкости занемел язык, но стресс действительно отступил, отошел в сторонку, притаился на время. Подмигнул, будто старой знакомой. Мой вечный спутник и друг.

Я рассказала Фролову что знала. Про эпическую встречу в метро. Про случайную заботу Грига. Умолчала о музыкальной теме подземки, которую Григ тоже услышал.

– Вот откуда коллапс в метро! – Обухов вклинился в разговор, забыв о приказе молчать. – Сегодня поезда шли с интервалами, кого-то затоптали в толпе, на скорой увезли в Склифосовского. А это Григ развлекался! Ох, впаять бы ему, мерзавцу…

– Обухов, иди в карцер! – устало погрозил пальцем Фролов.

Курсант заткнулся, но никуда не ушел.

Я рассказала про свадьбу. Как меня пригласила подруга, про всю эту готику, странный плейлист, что хотели послушать во время банкета. Вспомнила остальных музыкантов, тенора и театральную труппу.

– Проверяй! – приказал Фролов.

Обухов спешно полез в смартфон.

– А вы, барышня, куртку снимите. Давайте уже, не стесняйтесь. Вообразите, что я добрый доктор!

– Какой же вы добрый? – отшутилась я. – Хоть слышите, как вы звучите?

Фролов полоснул по мне острым взглядом, будто препарировал по живому, потом закашлялся, увидев тату. Черт возьми, я сегодня звезда! Мужики штабелями ложатся!

Пейте чаек, Вадим Никанорович, полезная штука при стрессе.

Даже Данила отвлекся, перестал ковыряться в смартфоне, восторженно выдал:

– Ух ты ж!

Фролов высказал комплимент покрепче, да так, что уши свернулись в трубочку.

– Можете ослабить браслетик? Хочу посмотреть на ваш шрам, дорогая.

Я чуть сдвинула полоску плетеной кожи.

Фролов тронул пальцем мое запястье, с видимым усилием, будто гору столкнул. Даже пот выступил на висках и потек солеными струйками за воротник рубашки.

– Григ вас тоже пометил, да? Кровью стер след Кондашова. А говорят: не знакомьтесь в метро! Прячьте руку скорее, Аля. Больше с осмотром не лезу. А то сам попаду с инфарктом в больничку. Обухов, где ты, любезный друг? Доброму доктору нужно выпить. До чего же забористы артефакты грозного ордена Су́баш!

Обухов отложил телефон, сунулся в ящик стола, вынул бутыль коньяка из заначки.

– Плохо, Вадим Никанорыч?

Фролов опрокинул стакан коньяка, будто паршивую газировку. Заел конфетой «Осенний вальс».

– Знал, тварюга, что полезу смотреть. Нарочно добавил один узелок. Ох, господин Воронцов, вредное вы существо! А я к вам со всем уважением…

Фролов вытер лоб цветастым платком и посмотрел на курсанта.

– Одного уже нашли, Вадим Никанорыч, – торопливо отчитался Обухов. – Дмитрий Ерохин, солист «Новой оперы», найден мертвым возле гостиницы. Спрыгнул со смотровой площадки. Повреждены голосовые связки, следов насилия на теле нет.

Фролов молча налил еще.

Красивые свадьбы игрались в Москве. Поражали размахом и креативом.

4

Черный байк мчал по полночным улицам притихшей, сонной Москвы.

Гроза погремела и отошла, оставив после себя блестящие от влаги скользкие улицы и режущий ноздри запах озона, смешанный с нотами мокрой пыли и отцветающей в парках сирени.

Григ вернулся к гостинице «Ленинградская», вслушался в нарастающий панический гул – чьи-то крики и стоны, сирены скорой и истошный вой полицейских машин. Слух музыканта уловил и другое: четкую работу парней из Бюро, парой нехитрых формул усыпивших и постояльцев, и не в меру любопытный персонал отеля.

Припозднились гардемарины, не тех полночи ловили на дремотных московских улицах. Интересно, где же вы были, когда кланы планировали торжество, когда выбирали темную мощь гостиницы для подписания тройного союза? Теперь поздно, опустела бальная зала. Нет здесь Кондашовых, и Гордонов нет. Сыграна кровавая свадьба!

Григ невольно напел «В пещере», тихонечко, про себя, отбивая языком по нёбу ритм. Бывают же такие ночи! Судьба играет против тебя, заманивает в ловушку, подставляет перед Изнанкой Москвы, но вместо гибели и позора ты получаешь всё! Столько лет безнадежных поисков, пыль архивов, сотни смертей. Отчаяние, разъевшее сердце, утопившее его в чужой крови…

Не увлекайся, Григ, не теперь! Не верь в появившийся шанс на спасение. Не ведись на болотные огни надежды.

Просто карты сегодня оцарапали щеку. Но до этого легли щедрым веером, и в прикупе упали в руку два джокера. Созвучие. И талисман.

Байк прорезал Москву, как слоеный пирог, с хрустом ломая бульвары и улицы, вспарывая мост через ленту реки. Воздух – вязкий черничный джем. Ночное солнце – ломтик цуката, лимонная цедра с ванилью. Горьковский парк, Нескучный сад. Вкусная аура тления от могил Донского монастыря.

Воронцов припарковался в привычном месте, коротким движением изящных пальцев с подсвеченными алым ногтями укрыл чоппер от любопытных глаз. Прошелся пешком, огибая лужи, наслаждаясь мирной прогулкой. Легко вспрыгнул на монастырскую стену, схожий с хищной стремительной птицей. Прислушался к тишине.

Девочка из метро в безопасности. Пусть он отдал ее врагам, но лучшую защиту сложно найти. Ее цепко держит лицевой мир со всеми проблемами и неудачами, но скрипачка чувствует музыку сущего. Людей, предметов, явлений. В шипах девочки запуталась птица, умирает с пронзенным сердцем и поет кровавую песню. Кто-то пытался ее уберечь, спрятать изнаночные петли души, а они пробивают ткань жизни, выворачивают наизнанку. Не зря Кондашов так завелся, и Фролова ждет интересная ночь.

Но Бюро не выдаст скрипачку.

Она первая, кто расслышал Грига. Вписала собственные дерзкие ноты в творимую им мелодию. За столько лет холода и одиночества нашлась созвучная ему душа!

Григ кратко вздохнул, нахмурился. Довольно лирических отступлений.

День завершен, на задворках ночи уже чувствуется рассвет, кровавый, как вскрытое горло. Тройной союз заключен. Пора держать ответ пред главой.

Он спрыгнул со стены и очутился под узорчатым двойным окном, чуждым Донскому монастырю. Возле памятной таблички, пояснявшей невеждам, что наличники сняты с Сухаревой башни. То немногое, что осталось от дома. От былой мощи ордена Субаш.

Зыбкое марево окутало Грига, будто растащило на молекулы тело. Миг – и под монастырской стеной остался лишь отзвук мелодии, похожей на гул рассерженных ос.

Нервы сдали, и я расплакалась, совершенно по-детски сорвавшись.

Меня снова догнал липкий страх, накрыло ощущением близкой смерти. От того, что погиб талантливый парень, спевший на свадьбе арию Демона, сделалось так тоскливо, будто он умер из-за меня, подставился под пули, закрыл от кинжалов. Принял удар, предназначенный мне. Если бы не Григ Воронцов…

Называйте его кем хотите: гадом, бедствием, холодной тварью! А он спас меня, слышите, вы! Не хотел, но вывез в безопасное место!

В прорвавшей все барьеры истерике я кричала этот вздор в лицо Фролову. Давясь слезами, вспоминала девиц, ждавших меня в коридоре. Если бы не Григ, где бы я была? Ублажала Петра Ивановича? Поиграла бы на скрипочке, покричала в койке, захлебываясь болью и унижением. А потом, как несчастный Ерохин, сорвалась со смотровой площадки гостиницы?

Говорите что хотите, плевать. Агитируйте, умоляйте одуматься. Называйте демоном во плоти. Этот человек – мой ангел-хранитель! И я верю ему, уяснили, Фролов?

– Может, у нас таблеточки есть? – озабоченно бормотал Вадим Никанорович, роясь в какой-то коробке. – Конкретно накрыло барышню, жаль. Надеялся на конструктив. Ну же, звезда небесная, немедленно прекратите рыдать! Почему Григорий оказался на свадьбе? Он же не камикадзе, Аля, и из одной симпатии к вам не сунулся бы в этот гадюшник!

– Он и не должен был, – всхлипнула я, отпихивая Обухова с пачкой салфеток. – Ждали Тамару, сестру Воронцова.

– Ого! – как-то хищно оживился Фролов. – Вы и про Тами знаете? Аля, у вас девять жизней? Зовете Тами по имени! Не боитесь с ней встретиться в полночный час и проверить душу на прочность?

– Как услышала, так и зову. – Я вяло огрызнулась и шмыгнула носом. Стало немного легче, все-таки есть польза в женской истерике, а то слишком много эмоций скопилось, и хоть бы одна положительная. – Можно мне еще чаю?

Обухов вышел с чайником, а Фролов снова подсунул конфету. За одну, не слишком долгую, ночь я умяла недельную норму сладкого. Ну и фиг с ним, для кого мне беречь фигуру? Кому я нужна, кроме чудовищ?

– Воронцова приезжала на церемонию, чтобы подписать ваш дурацкий союз. – Я швырнула фантиком во Фролова. – Как подруга невесты.

Наверное, я предавала Грига, выдавала что-то не слишком приятное, какую-то мрачную семейную тайну. Но он сдал меня, как ненужную вещь, передоверил агентству. Мысли путались, спотыкались, цеплялись друг за дружку, глаза слипались. У меня не осталось сил. Я так устала, словно жизнь забирали, выцеживали по капле и скоро сосуд опустеет. Мне хотелось выложить все, что знаю. И уйти отсюда на свежий воздух…

– Аля, очнитесь, голубушка! – мягко позвал Фролов, зажигая какую-то свечечку. – Вы сказали, что Тами прислали письмо? Одна строчка – и все? А конверт?

– Просто конверт без адреса. Разве можно напугать родным братом?

– А это смотря какой брат, – вяло отшутился Фролов. – Ай, как скверно-то, кто б мог подумать. Тройной союз нужен всей Москве как гарантия от беспредела. Это мирное соглашение, Аля. Пять лет кропотливой работы лучших переговорщиков нашей столицы. Кондашовы пожертвовали счастьем наследницы, орден Субаш наконец дал согласие. Тами – идеальный парламентер, но она похотлива и суетна. А ее последний любовник вызывает изжогу у Грига. Выходец из Южной Кореи, выкрал у ордена артефакт…

– Мне пора, – неприязненно выдала я, чувствуя зуд в ногах. Если честно, уже задыхалась от нехватки кислорода и мерзких тайн, что выливал на меня Фролов.

– Вот и чай, – перебил Вадим Никанорович. – Как не выпить чайку на дорожку? Ну и славно, хорошая девочка. Вы же сами хотели узнать про Грига, а теперь гнушаетесь слушать! Разумеется, Тами сбежала, едва прочитала записку. Ради сестры Григ Москву спалит, что ему жизнь одного негодяя.

– Кто б мог подумать, – пробурчал Обухов, вновь подсовывая мне конфету, – что холодный Григорий способен на чувство.

– Брось, курсант, – отмахнулся Фролов. – Даже мертвой душе нужен свет во тьме.

– Снова восхищаетесь Воронцовым? – послышался незнакомый голос, звонкий, таящий насмешку. – Ай-ай, Вадим Никанорыч, хватит петь дифирамбы врагу.

Я едва повернула голову, чтобы рассмотреть вошедшую. Молодая женщина лет тридцати, полноватая и курносая, мокрые волосы липнут к плечам. И звучит необычно, неправильно, будто украла чужую мелодию. Словно кто-то хрустит каблуком по фарфору, добивая осколки судьбы. Так могла бы звучать я сама…

Она эхо? Существо без мелодии? Разве такое возможно?

– Людмила, – представилась незнакомка. – Командор, на улице жесть.

Фролов заговорщицки подмигнул и прижал палец к губам.

– Да подумаешь, мадридские тайны, – надула губы Людмила. – Гроза началась, я вся вымокла. Так что дайте скорее еды.

Она хотела налить себе чаю, но курсант отчего-то ей не позволил. Данила ловко выхватил чайник прямо из рук Людмилы, сунул пакетик остывшей картошки и вновь удрал в недра конторы, обещая Люсьен кипяточку покруче.

Я посмотрела на чашку, которую крутила в слабеющих пальцах, потом – внимательнее – на Фролова. Тот, не особо скрываясь, прятал конфеты в карман.

– Как же не вовремя ты появилась, – погрозил обиженной Люсе. А мне протянул лист бумаги. – Аля, голубушка, последний вопрос, и я отпущу вас на волю. Вы сказали, на бумаге был вензель. Сможете вспомнить какой? Нарисуйте хотя бы в общих штрихах. Вдруг зацепка появится? Я должен понять, кто мутит воду и срывает мирный договор Изнанки. Кто смеет расставлять ловушки Григорию и злить самого Кондашова.

Я послушно взяла карандаш и задумалась. Нарисовала петлю, вторую, добавила завиток. И вдруг поняла, что это змея. Даже услышала шелест бумаги, схожий с шипением разозленной рептилии. Стебли травы и тело змеи, скрытые в изящном наборе линий, но, не вслушавшись в эту мелодию, полную угрозы и яда, ни за что не угадаешь тайный смысл вензеля.

– Мамочки! – ужаснулась Людмила. – Только этого нам не хватало. Отпуск отменяется, да, начальник? А я уже билеты купила…

Фролов гневно пристукнул рукой, так, что опрокинулась чашка, и отравленный чай потек по столешнице. Его лицо потемнело, как темнеет предгрозовое небо, а глаза, наоборот, побелели, словно вобрали речные туманы, и зрачки почти растворились в вязком кисельном крахмале. Он будто ослеп, руководитель агентства, моментально, по щелчку пальцев. Волосы растрепались, зашевелились на нездешнем ветру. Запахло солью и йодом, водорослями и смолой, порохом и кровью далекого боя. На лбу Фролова загорелся знак, напоминающий розу ветров.

– В камеру ее, – приказал Фролов, и я снова услышала музыку: рокот волн, треск парусины и дерева, гибельное дыхание девятого вала. – Будет сопротивляться, прикрутите цепями к койке. Не калечить, за это особый спрос. Обухова в охрану.

Я подскочила с места, тратя последние силы на дерзкую попытку побега. Не удалось, даже шагу не сделала. Кто-то стиснул мои плечи, встряхнул, оторвал от пола и потащил, унизительно сунув куда-то под мышку, будто пыльный ковер.

Видимо, подоспел и Патрик, которого вызвал Данила.

– Григ! – отчаянно крикнула я, пытаясь пнуть мерзавца коленом. – Григ, на помощь, они… они…

Людмила перекрестилась.

– Да не к ночи помянут будь демон! Дура, кого зовешь? Нас же и так атакуют!

– Голубушка, постарайтесь уснуть, – помахал ручкой Фролов, вновь обретая манеры барина позапрошлого века. – Тут уж без вас разберемся, бабьи загибы нам ни к чему. Только туфли ей не давайте в руки, Обухов, проследи, родной!

5

Камера где-то в подвале. Сломанный замок на решетке и курсант, привалившийся к стене напротив с зажатой в пальцах последней картой. Там, наверху, еще шел бой, слышались заклятия, стоны и крики, там Бюро отбивало атаки бесчисленных слуг Кондашова. А по подземелью гулял сквозняк и растекалась вонь из-за пробитой каменной кладки. Должно быть, там проходила труба, отводившая нечистоты из усадьбы в Останкино, и по забытому всеми коллектору призраки Изнанки проникли в Бюро.

Данила Обухов иссыхал, обращался в мумию, истончался. Его голову опутывали клейкие нити, похожие на паутину. Сначала они загасили карты, потом забрали энергию тела. Последними погасли глаза, но Данила упрямо смотрел на меня, пугая стеклянным взглядом. На щеках курсанта стыли злые слезы, оставляя белесые полосы.

Кондашов стоял рядом, невозмутимый среди тюремных руин. Нити тянулись от его пальцев, словно он свихнувшийся кукловод, потерявший интерес к сломанной кукле, пытавшейся его обыграть. Петр Иванович улыбнулся страшной сытой улыбкой, добирая остатки энергии, допивая последние капли таланта. Обухов дернулся и затих, на губах проступила пена. Паутина втянулась обратно в ладони, куда-то под тонкую кожу, под линии ума и сердца.

– Натерпелась, бедняжка, – проворковал Кондашов, подходя ко мне мягким звериным шагом. – Ничего, скоро будем дома, и ты сыграешь мне Вагнера…

В ужасе я отползла подальше, насколько позволили цепи. Это Патрик меня приковал. За что? Даже сбежать не могу! Я посмотрела на кандалы, плотно обхватившие оба запястья. Где-то под металлом скрывался браслет…

– Григ! – шепнула я в темноту. Как молитву, как вызов судьбе. Как самое мощное заклинание, оберегающее от кошмаров.

Кондашов отшатнулся, как от пощечины. Сдержанно рассмеялся.

– Грига мы тоже схватили. Если пойдешь со мной добровольно, я пощажу Воронцова. Ты ведь в долгу перед ним, Альберта, время оплачивать долг. Просто скажи мне «да», и договор будет подписан.

Я в ужасе смотрела, как слуги мерзавца вытаскивают из дыры в стене избитого в кровь Воронцова. Как Кондашов подходит к нему, тянет полную паутины ладонь к спутанным волосам…

– Нет! – Это вырвалось против воли. «Нет» вместо нужного «да», способного выручить парня, ввязавшегося в драку из-за меня.

Воронцов поднял голову, подмигнул: все правильно, девочка из метро.

А вонь утихла, растаяла, воздух пропитался ароматом травы, вплетенной в кожу браслета. Кровавые брызги сорвались с руки, из шрама на запястье проросли побеги, утыканные шипами, стебли роз зазмеились по камере, ударили по Кондашову…

– Нет! – снова крикнула я, пытаясь взмахнуть рукой. – Будь ты проклят, подлец, получай!

В ответ слабо звякнули цепи. Раздалось ворчанье курсанта:

– Вот лучше б карцер на двадцать суток. Что я, сиделка при истеричке? Аля, очнитесь. Или лучше уж спите. Вы не мельница, хватит руками махать.

Я открыла глаза, проморгалась. Посмотрела на Обухова рядом с койкой. Бледный курсант зевал во весь рот и потирал затылок, но был жив и здоров, счастье какое!

Кажется, наверху шел бой, кто-то шипел заклятиями, пахло порохом и соленым ветром. Карты светились в пальцах Данилы, но курсант сидел, прислонившись к нарам, и меланхолично тасовал колоду.

– Снова туз пик! – крикнул во тьму.

– Да и хрен бы с ним, – ответили басом.

Патрик. И этот сидит в подземелье. А кто наверху? Фролов и Людмила? Что творится в вашем проклятом Бюро, если бьются женщина со стариком, а здоровые лбы скучают в укрытии?

– Рядом проходит коллектор. – Я снова звякнула цепью.

– Мы знаем, – хохотнул Патрик. – Дамочка, мы тут, по-вашему, кто?

– Спасибо, Аля, – улыбнулся Данила. – Вы так мило о нас заботитесь.

– Эти стены разве тараном пробьешь, – хвастливо пояснил богатырь. – Тройная кладка, заговоренный цемент!

Он стукнул кулачищем по кирпичам и вдруг отшатнулся в испуге.

– Что за звук? – заволновался Данила. – Патрикей, почему гудит?

– Там пустота, – успел шепнуть Патрик.

И его разметало взрывом, погребло под обломками кладки, которой он хвалился минуту назад. Обухов подскочил, метнул в пролом всю колоду разом. Но оттуда уже протянулись нити, похожие на паутину, коснулись лица, заползли в ноздри, в рот, заполнили серой мутью глаза…

Кто-то порвал мои цепи, поднял на руки, потащил наружу.

– Нет! – Я надрывалась криком, он выходил, будто гной, отравляя собой все живое.

– Аля, – ласково позвал Кондашов. – Чем они тебя опоили?

Я снова сморгнула слезы и забилась в объятьях хозяина.

Не было больше подземной камеры, не было решетки и трупа курсанта. Роскошная квартира с панорамными окнами, парящая над Москвой-рекой. Внизу огни мегаполиса, лента реки – как сукровица из-за встающего солнца.

– Ты так кричала, девочка. Снова приснился кошмар? Мы давно забрали тебя из Бюро, ты вернулась домой, очнись, дорогая. Ужас остался в прошлом.

Но ужас пропитал мое настоящее, отражаясь в огромных стеклах.

Кондашов держал меня очень нежно, почти баюкал в руках. Он сидел на огромной кровати, застеленной черным шелком, но даже на темной ткани выделялись заскорузлые пятна. В изголовье на металлических прутьях крепились цепи с браслетами, с потолка над постелью свисал мощный крюк, чтобы вздергивать жертву на дыбу.

Руки Петра Ивановича бесстыдно гладили мою кожу, жадно изучали безвольное тело, нагое, если не считать драгоценностей и черной бархатки на шее. На запястьях – ссадины от кандалов, кости болели, мышцы трещали, и вся я, как открытая рана, в засосах, порезах, следах от плети. Звучала одной тонкой нотой – жалкой, надрывной, пугающей. Моей мелодией стала мольба об избавлении от позора, о быстрой и безболезненной смерти…

Кондашов подхватил меня, поднес к окну. Над столицей разгорался рассвет, пачкая красным дома и парки, наполняя кровью вены реки. Москва-Сити сверкал разноцветной игрушкой, щерился небоскребами в лицо встающему солнцу.

– Аля, просто скажи мне «да», – снова попросил Кондашов. – И я отпущу в полет свою птичку, даже мучить напоследок не стану. Одно слово, и ты свободна. Пока же упрямишься и молчишь, я буду тебя смаковать, как вино, глоток за глотком, каплю за каплей. Твои эмоции сладкие, чистые, тобой насытиться невозможно!

Он ударил меня спиной о стекло, оставляя на нем кровавые пятна, прижал плотнее, встал между ног, властным жестом раздвинув колени…

– Григ! – беззвучно прошептала я, представляя рядом с собой Воронцова.

Снова пахнуло травами, запульсировал на запястье браслет. Из-под кожи проросли шипастые стебли, обвили Кондашова, разорвали на части…

– Интересный способ защиты от морока, – совсем близко хихикнул Фролов. – Курсант, ты, гляжу, натерпелся, голубчик. И так и эдак тебя испытали, и огонь, и вода, и медные трубы, а вся слава опять досталась Григорию.

– Обухов – кремень, Вадим Никанорыч, – весомо заверил Патрик. – Такие соблазны, я аж взопрел, а он знай колоду тасует.

– Снова туз пик, – вздохнул рядом Данила. – Что за дурной расклад.

– Вы отбились? – Я схватила Фролова за руку.

Людмила хмыкнула, Патрик заржал, так что эхо от стен отразилось.

– Дамочка, вы не в себе! К чему такой драматизм? Ну сунулся с десяток бойцов к барьеру, так их патрули повязали. За кого вы нас принимаете?

– А коллектор?

– Ах, эти? – удивился Фролов. – Не волнуйтесь, драгоценная Аля. Тех, кто шел сюда по трубе, случайно смыло, простите, дерьмом. Окунулись по самые уши. Они думают, если линия старая, то я сбросить туда ничего не смогу? Отмоется Кондашов нескоро и пованивать будет долго. Обухов, родной, ты пришел в себя? Проводишь до дому прекрасную барышню? Смотрите, голубчики, он покраснел!

Я никак не могла прийти в себя. Мне казалось, сейчас спадет пелена и все начнется по новой. Обухов погибнет, и болтун Патрикей, исчезнут Людмила с Фроловым. Я не хотела обратно в кошмар, туда, где я стала рабой Кондашова.

Людмила подала чашку чая. Я безумно хотела пить, но схватилась за тонкий фарфор и зашвырнула напиток подальше, осколками и кипятком едва не поранив Патрика. Тот ругнулся и отошел подальше, примирительно подняв обе руки: мол, претензий не имею, все понимаю. Прогрессирующая паранойя – это еще цветочки после череды наведенных иллюзий!

Я молча собрала свои вещи, недовольно потирая запястья. Следы от наручников сходят долго, а у меня концерт! Мысль о любимом квартете почему-то вернула в реальность, убедила, что все кошмары и мороки растаяли в солнечном свете. Будут репетиции, выступления, рестораны и электрички. А вот на свадьбах сыграю нескоро, если вообще решусь.

Москва и так переполнена фриками, а тут с Изнанки тени полезли!

Откуда в столице нечистая сила? Чем занимается Бюро Кромки? Ловит демонов или ведет учет, чтобы не слишком наглели? Петли считает: лицо, изнанка? Подумаешь, кружок «Умелые руки», сборище любителей вязать на спицах!

Не хочу ничего понимать. Хочу спать. Сначала отмыться в горячей ванне, потом выпить бутылку виски, прямо из горла, залпом. Завалиться в кровать не на черный шелк – на обычную простыню в цветочек, спрятаться под одеялом. И забыть вот это вот все!

Даже Грига, если иначе никак. Только отпустите в нормальный мир.

За дверью Бюро я осмотрелась. Пахло дождем и сиренью, но еще почему-то порохом и соленой водой океана. Слышалась музыка шторма, трещали мачты и паруса. Знатный вы враль, господин Фролов, говорите, патруль всех повязал? Хотя это не он, а Патрик…

– Не обижайтесь, Аля, – как-то робко буркнул курсант. – Я отвезу вас домой, у меня машина у телецентра. Прогуляемся вдоль пруда?

Приклеился ведь, не отдерешь. Интересно, чем я его соблазняла? В тех наваждениях он падал замертво в попытке меня защитить. Или Патрик говорил про последний морок, тот, где Кондашов попытался… Ой-ой!

Наверное, я покраснела, вспоминая ускользнувшие раньше детали. Как умоляла садиста пощадить меня и убить, а за это предлагала такое, о чем в реальности и думать противно. Неужели я говорила вслух?

Обухов заметил мое смущение и сам засопел сердитым ежом. Пошел рядом, плечо к плечу, потерянно глядя под ноги.

– Это был наведенный морок, зов на кровавую метку. Если б не решетка с цепями, если б командор не включил глушитель… Вы бы просто ушли с Кондашовым, улыбаясь глупой счастливой улыбкой.

Меня передернуло от отвращения.

– А если б осталась дома? Не поехала с вами в Бюро?

– Тогда бы Григ не спал в эту ночь, – без тени сомнения отрезал Данила. – Он гад и мерзавец, Аля, но любит играть до конца. Отбивался бы под вашими окнами, разорвав подписанный договор, и обесточил в азарте Сокольники.

– Кто он такой? – задумалась я и по напрягшейся фигуре курсанта поняла, что снова ляпнула вслух.

– Дьявол в людской личине, – нахмурился Обухов, сбавив шаг. – Вы словно бабочка, Аля. Летите на яркий свет. Как птица, бросаетесь на шипы, чтобы напитать их кровью. Он вырвет ваше сердце и съест, щурясь от наслаждения. И это не аллегория, это его стиль жизни.

Григ помогал даже в кошмарах – я не хотела сдаваться, но на этот раз сдержалась, смолчала. Потому что в реальности он уехал, сбагрив меня Фролову. Уступил место на сцене, резко оборвав выступление. И дальше отдувались курсант и его боевые товарищи.

– Спасибо, Данила, вы меня спасли. Да еще и натерпелись всякого.

Обухов взглянул, улыбнулся. Хитро прищурился на яркое солнце.

– Да уж, Аля, после такого… Может быть, перейдем на «ты»?

Я поперхнулась словами, воздух стал горячим и терпким, солнце придавило всем весом к земле. Меня расплющило и расплавило от накатившего чувства стыда. Я кивнула Даниле, не сказав «да». Как долго теперь это слово будет царапать горло?

В полном молчании Обухов повез меня обратно в Сокольники. Проводил до самой квартиры – молча. Без слов отобрал ключи, отпер дверь. Получив негласное разрешение, проверил две комнаты, санузел и кухню. Вышел подышать на балкон.

Очень тактично хранил молчание, но улыбался ехидно и руку на прощанье сжал с таким видом, будто согласен на все условия, что я озвучила в мороке. И уже подписал договор без раздумий и сожалений.

Почему я его не придушила? Почему не влепила пощечину?

Почему, забираясь в горячую ванну, думала о красивом курсанте и о том, как он будет справляться с эротическими фантазиями? Да еще и в красках представляя детали?

Часть III

Исподние петли

1

Пробуждение было тяжелым.

Голова гудела, тело болело, будто меня сбил самосвал, а потом покатался туда-сюда для усиления ощущений. Во рту вонюче и мерзко, как в засохшей илистой луже.

Надо меньше пить, дорогуша. Бутылка в одну морду уже перебор.

Отражение в зеркале напугало отечностью и взъерошенным видом. А также слегка удивило. С какой стати оно еще здесь? Почему не сбежало в далекие дали после бурной вампирской свадьбы?

Как-то смутно помнилось, что там случилось, в их печальном загробном мирке. Но, должно быть, банкет удался. Об этом говорят мешки под глазами, дряблые щеки и пакля волос. Чтобы так выглядеть с утра, нужно много пить. Беспросветно и беспробудно. Так что… Вечность вам в печень, господа упыри. Гонорар уплачен, совет да любовь.

Но до чего же противно жить, даже с пачкой денег в кармане.

Запястье левой руки зудело, будто искусанное комарами. Его поминутно хотелось чесать, раздирая ногтями в кровь. Какой-то браслет вчера нацепили, вот и началось раздражение. Снять к чертям и в помойку? Жалко!

Милый такой браслетик, стильный. Кожа, по всему, дорогая. Пахнет приятно, так, будто рядом прошел офигенски красивый мужик и провел по спине ладонью…

Ага, а я тут такая звезда: нечесаная, неодетая, с опухшей харей и вонючим ртом! Соблазнительница на десять баллов!

Хмыкнув, я побежала в душ, приводить себя в чувство к вечерней репе. Репетиция, или коротко «репа», была назначена на семь часов вечера, а я исхитрилась проспать до полудня. Алкоголичка и дебоширка!

Под браслетом кожа продолжала гореть. Я оттянула его чуть в сторону и покрылась мурашками с головы до пят, упав в муравейник воспоминаний. Тыльная сторона запястья пестрела кровавыми точками. Ранки подсыхали, зудели, и смотрелось это, будто всю ночь руку кололи иголками. Или сквозь меня прорастали шипы.

Я вдруг ясно увидела их, вылезающие из-под кожи побеги, длинные шипастые стебли, хлестко бьющие по врагам. Моя татуировка пробилась наружу и спасала меня… От кого?

Запах трав ударил в ноздри, окутал мозг, раскурочил поставленную кем-то защиту, снял блокировку памяти. Лица Фролова и Кондашова, Данилы, даже Люсьен и Патрика завертелись, замельтешили. Готическая невеста, сбежавшая сестрица Тамара…

Григ. Прекрасно-опасный Григ, подаривший браслет-оберег.

Голова взорвалась от прилива крови, стало нечем дышать, стало жарче жить. Изнанка мира пробила реальность, дополнив простую гамму мрачными аккордами готики. Я кое-как добралась до гостиной и потеряла сознание.

Сколько я была вне себя? Сколько бродила по дальним мирам, полным причудливых тварей? Какую музыку слушала на сколах эпох и фантазий? Мой бедный мозг отказывался работать, устроив глобальную забастовку. Но в нем царил поучающий шепот: «Дочка, наш мир – полотно, сотканное из надежд и свершений. А у всякого полотна есть две стороны и два узора. То, что светло с одной стороны, оборачивается тенью с другой. Если встретишь самого черного монстра, загляни на изнанку его души, там отыщешь свет и надежду!»

«Родная, наш мир полон магии, но большинство утратило веру. Переплелось лицо и изнанка, исподы бродят среди людей, питаясь их силой и страстью. Плодят себе подобных зверей, мешая кровь голубую и алую. Слушай музыку мира, родная, музыка не обманет, чистый звук не ведает лжи!»

Но музыка была… немузыкальна. Трезвонила снова и снова, протяжными гудками мучила душу. Вскрывала черепную коробку, пытаясь добраться до разума.

Голова гудела, болела. Кажется, я рассадила затылок, когда упала на пол в гостиной. Дверной звонок надрывался, и кто-то упорно долбил кулаком, словно надеялся дырку проделать и посмотреть, что со мною стряслось.

Обухов? Решил в гости зайти?

Не вовремя, господин курсант. Я валяюсь на полу в непотребном виде. Мне бы холодное к голове, чтобы перестала взрываться от звуков, а вы в дверь стучите, как чокнутый дятел.

Я села на полу, осмотрелась. Комната плясала, как скоморох, качалась и прыгала, гремела паркетом. Когда бешеный танец слегка утих, я встала, держась за диван, и по стеночке поплелась в коридор, чтобы впустить курсанта. Пусть заварит мне чаю, приготовит поесть и отыщет таблетку в аптечке. А я его поцелую. Потом. Если захочет, как сказано в фильме. Но сначала верну себе товарный вид.

За дверью, распахнутой настежь, обнаружился, увы, не Обухов.

Там стояла растрепанная Элен с покрасневшими от слез глазами. Подруга с трудом давила истерику: напридумывав всякие ужасы, она явно успела меня закопать и крест на могилке поставить.

– И чего ты приперлась в такую рань? – недовольно буркнула я, забыв, что уже далеко за полдень.

Ленка в ужасе уставилась на меня, словно я оправдала все ожидания и готовилась отойти в мир иной. Она спешно шагнула в квартиру, протягивая руку к моим волосам. И сразу отскочила обратно к лестнице, испуганно мельтеша ресницами.

Ей будто удавку на шею накинули, напрочь пережав кислород. Или кислотой плеснули в лицо – таким красным в синеву оно сделалось. Элен прижалась к перилам и придушенно прохрипела:

– Аля, позволь войти! Клянусь, не замышляю дурного. У тебя же кровь в волосах, я помочь хочу, Алька, впусти!

– Проходи, кто тебе не дает? – искренне удивилась я, уступая подруге дорогу.

Что за выступление на вольную тему? Всегда врывалась, как к себе домой, открывая дверь запасными ключами, а тут мнется и умоляет…

Элен вздохнула свободнее, перестала растирать руками лицо. Шагнула за порог, как по тонкому льду, с опаской пробуя паркет под ногами.

– Мне нужен чай, – заявила я, возвращая подругу в реальность. – Компресс на затылок и таблетку от боли. Я сама не могу найти, не помню, куда убрала аптечку.

Ленка освоилась окончательно, деловито прошлепала в кухню. Вынула из морозилки сосиски, приложила к ссадине на затылке. Достала коробку с лекарствами. Подруга всегда лучше знала, где и что у меня лежит. Пять минут, и вскипел электрический чайник, а в прозрачном заварочном раскрылся цветок с ярким жасминовым ароматом.

Жизнь обретала краски и звуки, становилось легче дышать.

– Алька, – строго сказала Элен, возвращая администраторский тон и манеру поучать без малейшего повода. – Мне можешь верить, честное слово. Но на будущее запомни: если кто-то просит о праве на вход, лучше не позволяй. Не разрушай чары порога – это сильный оберег против исподов.

– Сама-то чего? – хмыкнула я. – Сотню раз уже заходила. От тебя не спасает ни порог, ни дверь, ни даже цепочка с двумя замками. Помнишь, мы с Лешкой такие – романтика, свечи, шампанское, он в труселях, я уже без. А тут ты с сериалом и чипсами!

Ленка хмыкнула, вспоминая. Сцена вышла эпической: Лешка лапает меня, как одержимый, норовя пристроить на стол, а Элен жизнерадостно орет в коридоре, что, пока этот лох не видит, можем смело схомячить чипсы с беконом! Может, из-за частых явлений подруги Леха меня и кинул? Так ведь импотентом недолго стать.

Элен вроде расслабилась, подмигнула, но сразу пришла в себя. Печально подала мне любимую чашку. Пояснила специально для отупевших:

– Это все в прошлом, Аля. Извини, но сейчас есть браслет. Он обнулил твою жизнь, былые связи и разрешения. Тот парень со свадьбы – дерьмо, но он сделал доброе дело, теперь вижу, что ты под защитой. И ночь провела спокойно.

– Спокойно? – подпрыгнула я, сатанея от белой кипучей ярости. – Ленка, во что ты меня втянула? Говори, кто такой Кондашов! Что еще за Изнанка мира? Меня заперли на ночь в подвалах Бюро, и вообще – кто ты такая?

Элен в испуге уронила блюдце, осколки разлетелись по полу. Дивная аллегория разбитой вдребезги дружбы. Я вспомнила, с кого начался этот ужас. Вновь зазвучал голос подруги, жизнерадостно врущей в трубку о легкой и денежной подработке, всего-то десяток песен сыграть!

Я заплакала, жалко, навзрыд; я ни в чем ее не обвиняла, но Элен присела на корточки, обняла мои ноги и тонко завыла, как ободранная бродячая псина:

– Аля, прости! Я лярва, но я же не виновата!

Я попыталась оттолкнуть ее прочь и пролила чай из чашки. Кипяток попал на руки Ленке, а она даже не дернулась. Будто вовсе не почувствовала боли ожога. На коже подруги не осталось ни пятнышка, та даже не покраснела!

Ленка отревелась, подняла грустный взгляд, всматриваясь в мое лицо:

– Удивлена, подруга? Я давно не живу, что мне твой кипяток? Если только надумаешь сварить целиком. Аля, я лярва уже пять лет. Эмоциональный паразит, пиявка. Простейшее в мире исподов. Я выпила маму, убила ее, а вчера едва не сгубила тебя, лишь бы меня не тронули.

Я по-прежнему разглядывала ее руки. С неосознаваемой надеждой ждала волдырей, запоздалого крика боли, мольбы вызвать скорую и не тупить. Но руки Элен оставались целы – ни красноты, ни лопнувшей кожи. Мраморная бледность, как у древней статуи.

В детстве Ленка была смуглянкой, загорала до черного в хорошее лето, ее даже дразнили цыганской приблудой. А потом она съездила в Сочи. И вернулась бледнее снега в горах. Рассказала, что познакомилась с парнем, влюбилась до обморока, до полусмерти и провела с ним все время в отеле, даже моря ни разу не видела. Бурный курортный роман, завершившийся слезами и тайным абортом. При таком-то стрессе как не стать другой? Не измениться и внешне, и внутренне? Из романтичной девушки выросла вдруг практичная стерва, администратор в гостиничном бизнесе. У нее даже музыка поменяла тональность! Стала жестче, выше, пронзительнее. От прежней Ленки – лишь пара привычек. От прежней тусовочной жизни, от толпы знакомых и ухажеров – несколько самых близких людей. Среди них, разумеется, мама. И я, с младших классов делившая с ней козырную заднюю парту.

– Расскажи мне все, – попросила я, гладя ее прохладную руку. – Только знаешь, чай не покатит, тут нужно хряпнуть чего покрепче.

Я принесла из гостиной непочатую бутылку виски, благо еще с периода Лешки у меня хранился запас разного дорогого пойла. В холодильнике нашелся засохший сыр и сервелат в нарезке. Элен достала с полки стаканы, покорно села за стол, подцепила ногтем кусок колбасы.

– Да чего тут рассказывать, Алька? Я последнее дерьмо и грязь под ногтями. Низшая тварь Изнанки. А тогда казалось – нашла судьбу.

Встречаются в жизни такие принцы, что вырезают нам сердце и съедают его, сладострастно щурясь. С детской белозубой улыбкой.

2

– Он был красив, как луна над морем. Весь такой светлый, прозрачный. Чистый, как этот виски в стакане. И так же бил по мозгам.

Бутыль опустела наполовину, и Ленка ударилась в лирику. Всякий раз, когда мы напивались вдвоем, Элен падала в литературщину, выдавая такие эпитеты, что авторы ромфанта курили в сторонке. А казалось бы, обычная девушка, администратор в престижном отеле.

– Я в нем растворилась, как в кислоте, и кайфовала от этого. Дура! На самом-то деле страшный процесс: вот ты была, и вот тебя нет, все мысли и чувства уже не твои. Тебя разжевали и проглотили, впитали, пустили по венам, как приятный пряный коктейль. В юности часто мечтают о такой беспросветной любви, чтобы через час после знакомства – уже в постели, и вся кожа в засосах, и между ног настоящий пожар от того, как долго и часто… И так десять дней подряд. А потом он сказал, что я умница и хорошо продержалась. И если не умру через месяц, то семена во мне приживутся. Мол, настал его период деления и он оказал мне честь. Выпил досуха, выжал до капельки, а потом наполнил собой до краев, подарил вместо жизни нежизнь. Деление, ты понимаешь? Вегетативное размножение! Мы не люди, мы мхи и лишайники, лианы вокруг стволов.

Ленка залпом заглотила порцию виски, кинула в рот ломтик сыра. Прожевала и завершила рассказ:

– Потом он исчез, Алёнка. Не вот эта фигня: собрал вещи и слился, «извини, я женат, двое детей». Просто растаял в воздухе, сквозняком ушел в открытую форточку.

Она смахнула слезу. Я смотрела, как дрожат пальцы, которыми она сжимает стакан, и не чувствовала былой злости. Бывают такие принцы: наплетут о большой любви и презрении к презервативам, а потом раз – у тебя СПИД, а он уже с новой крутит роман.

– Я подумала сначала, он о ребенке. У меня случилась задержка, тесты показывали две полоски. В отчаянии пошла на аборт, хоть и считаю это убийством. Но зародыша во мне не нашли. Просто кровь стала мертвая, вязкая, и весь организм перестроился. Пропала нужда в ежемесячных циклах. Как в той клинике всполошились, когда получили результаты анализов! Хотели меня удержать, провести больше тестов и опытов… Я не помню, как выбралась, Аля. Только сладкое чувство сытости. Руки в чужой крови, и как облизала их языком.

– А потом? – Я погладила ее пальцы.

– Уже не так интересно. – Ленка осторожно вынула руку и долила по стаканам виски. – Нашлись учителя и наставники, пристроили в Дом Иллюзий. Сломали, согнули, пришили к Изнанке. Ведь у всякой вещи есть лицо и испод, почему же такому не быть у реальности? Раньше по-всякому называли. Навь, владения Чернобога. А сейчас придумали бренд: Изнанка! Звучит? Согласись, звучит. Но по сути, как было исподнее, так никуда и не делось. Вся грязь и мерзость сущего мира.

Элен была так плоха, что я отзвонилась дирижеру квартета и отпросилась с репы. Соврала про внезапный насморк, зато про адский концерт в голове рассказала чистую правду. И получила совет меньше пить, потому что моим перегаром несет даже из телефона. Музыканты всегда друг друга поймут!

– Алька, поверь, я тебе не вредила. Брала понемногу, самую малость. Но маму свою загнала в больничку, не умела еще контролировать силу. Близкие всегда под ударом, поэтому лярвы живут одиноко. Два инфаркта мамы – моя работа. Я питаюсь злостью и страхом, вот и довела до нервного срыва. Болячки, больницы, лекарства, тоска. Ни единого светлого дня для самого родного существа на свете. Мама уходила, а я сыто скалилась. Лишь когда ее руки остыли в моих… Когда кладбище и гранит над могилой, холодный, бесчувственный, неживой…

Я помнила Ленку в те дни. Как она в голос орала на кладбище и проклинала ту встречу в Сочи. Тогда я не разглядела связи между смертью Ленкиной мамы и случайным курортным романом, решила, подруга помешалась от горя.

А все оказалось страшнее. За два года свести в могилу самого близкого человека, подарившего тебе жизнь, не просто убить, а съесть заживо, смакуя каждый кусочек…

Кем нужно стать, Элен, чтобы наслаждаться подобной пыткой? Чтобы быстро оправиться от удара, заняться собой, построить карьеру? Администратор в гостинице – сытное место для лярвы. Люди приходят, уходят, почти всегда негатив от того, что не работает душ или лифт, или от цен в гостиничном баре. За каждой дверью – роскошный обед, кушай, причмокивай от удовольствия!

Я вспомнила и о своих печалях. Роман с одаренным саксофонистом, надеждой и гордостью курса. Как быстро погасла наша любовь! Как изменился характер Лешки! Как вдруг растворился его талант, утонул в самомнении, пьянстве, наркотиках! Он во всем обвинил меня и был прав. Ведь рядом крутилась лярва! Возможно, меня Ленка жалела, но Алексея терпеть не могла, подначивала и унижала. У него были планы и перспективы, его звали в лучшие оркестры столицы, а в итоге он расстался со мной и вылетел с последнего курса училища. Говорили, вернулся в родной городок и стал учителем музыки в школе.

Если можно выпить талант и эмоции, то в падении Лешки виновата Элен. И в нашем разрыве тоже. В моей попытке уйти. В сделанной татуировке, оказавшейся подобием коктейльной трубочки, что воткнули во вскрытую вену.

Я помнила, как Ленка примчалась тогда, как тащила меня из ванны, как рычала и билась в истерике, вызывая скорую, бинтуя мне руку.

Она по-настоящему любила меня, единственную подругу, берегла как умела, заботилась. Ревновала ко всем парням, что пытались со мной флиртовать. А когда поняла, что с Лешкой серьезно, съела его без сожалений. Да еще и мной закусила, заставила набить черные розы, чтобы пить привлекательность и энергию. Я жила вполсилы, в половину таланта, без удачи, без веры в себя. Убежденная в том, что никому не нужна и не интересна парням.

«Подруга посоветовала цветочки? – вспомнился ледяной вопрос Грига. – И с тех пор ни радости, ни удачи?»

Верно, мой случайный защитник. С тех пор ни радости, ни удачи, ни уверенности в завтрашнем дне. Все выпито жадной лярвой. До дна. Ленка всегда пьет залпом, сколько бы ни налили.

Тогда почему я жалею ее? Что это? Стокгольмский синдром? Сострадание жертвы к мучителю? Я ведь читала такие истории. Девушки влюблялись в насильников, жертвы аварий начинали встречаться с теми, кто спьяну их сбил. Почему так устроен человеческий мозг? Почему мы сочувствуем тем, кто причинил нам боль?

Я ведь продолжаю любить Элен, будто родную сестру, сижу рядом и глажу холодную руку, вместо того чтобы выставить вон и сменить все замки на двери.

Но разве она виновата? Ее заразили и выбросили как салфетку, которой промокнули губы. Она даже могла умереть, потому что поверила любимому!

Снова память подкинула образ: Воронцов совсем близко, впритык, его губы у самого уха, и я таю, будто десерт. Что случилось бы дальше? Десять дней секса и остатки жизни на блюдечке? И Фролов, и Обухов испугались, что Воронцов меня съест. Григ, неужели и ты?!

Ленка упорно прятала взгляд. Догадалась, что я просекла историю, и про себя, и про Лешку. Вот и пялилась в опустевший стакан, будто видела в нем ответы на все философские вопросы мира.

– Кто такой Кондашов, Элен? – Я не решилась спросить про Грига. К тому же Ленка и не знала его, впервые вчера столкнулась, называла просто парнем со свадьбы. Но заказчик-то ей известен, элегантный вампирский дядюшка!

Ленка зябко поежилась, посмотрела в окно. Там сгущались майские сумерки, трогая лилово-розовой кистью крыши домов напротив.

– Я всего лишь низшая лярва, – покачала она головой. – Разве посмею осуждать господина и оспаривать его приказы? Знаешь, бывают такие боссы. Гордость нации, бизнес-элита, здоровая пища, по выходным – дорогое вино за партией в гольф.

– А потом этот правильный босс, – понимающе подхватила я, – отправляется в придорожный фастфуд и наедается всякой дряни!

– Нет, – натянуто рассмеялась Элен. – Так низко хозяин не падает. Ему подают дорогие блюда, терпкие коктейли таланта и боли. Это он ценит, господин Кондашов, отчаяние одаренных. Сука!

Она помолчала, кусая губы, вновь посмотрела в окно, с вызовом гладиатора, окруженного голодными тиграми.

– Я, конечно, сволочь и лярва. И не сумела ответить «нет», когда вместо торта заказали тебя. Но я бы ему не позволила. Гостиница – моя территория, Кондашов на ней просто гость. Рядом с «Ленинградской» я могу дать отпор! Тот парень со свадьбы ошибся, лестница правда была свободна. Я вела тебя к запасному выходу, там дожидалось такси…

– Ты могла промолчать о халтуре, – тихо напомнила я.

– Они раскопали могилу мамы, чтобы… В общем, я им должна. Будь осторожна, Алька. Кондашову нужна именно ты. Не как еда или бухло, он учуял исподнюю силу!

– Да как он вообще про меня узнал?! – заорала я на Элен, тщетно гася в себе панику. Только этого не хватало для полноты ощущений!

– Он понял, что я связана с «Ленинградской», и приставил ко мне шпионов. Боссу доложили: у этой лярвы есть задушевная подруга детства. Лярвы всегда одиноки, наш голод слишком силен. А ты продержалась несколько лет. Алька, давай удерем из столицы! Пусть я утрачу связь с «Ленинградской» и будет сложнее тебя защищать… Свалим вместе к Черному морю, попытаемся начать все сначала!

– Ты не пробовала его отыскать? Того гада, что тебя обратил? Ты ведь его любила!

Элен печально вздохнула, будто не видела смысла в ответе. Даже если отыскать негодяя, жизнь не прокрутить в обратную сторону. Не выдавить из тела смертельный яд. И счастливого брака им не видать: лярвы всегда одиноки.

– У меня скоро важный концерт, – напомнила я Элен. – Помечтаем о море позже? Этой ночью в агентстве «Брюс» надавали пинков твоему Кондашову, окунули в дерьмо по маковку. Думаю, пара недель у нас есть, пока этот гад отмоется! Я сыграю, и мы все обсудим. Море – звучит заманчиво!

Ленка округлила глаза и хихикнула, заторопилась с вопросами…

Но тут снова забарабанили в дверь, яростно, нетерпеливо, потом ударили бедром и плечом, явно пытаясь выбить.

Элен взвизгнула и кинулась в коридор, прихватив со стола пустую бутылку.

Дверь вылетела со второго удара, жалобно хрустнув замками.

– Вообще-то звонок работает, – с обидой крикнула я из-за спины подруги. – А я не настолько пьяна, чтобы не открыть дорогому гостю. Ленка, только бутылку не бей, задолбаюсь потом собирать осколки, а толку в «розочке» никакого. Заходи, курсант Навигацкой школы! У меня как раз завалялся ром и оттаяла пачка сосисок.

Обухов с презрительной миной оглядел боевую стойку Элен, без опаски шагнул за порог и одним неуловимым движением отобрал у нее бутылку.

3

– И куда я попал, дорогие дамы? На собрание алкоголичек? На игру «Покайся в грехах»? И как, драгоценная Аля? Грехи подруге отпущены? Зря.

Обухов быстро обжился на кухне, хряпнул рома, одобрил сосиски. Посоветовал активней закусывать, пока пьянство не стало призванием.

– У нее же на морде написано, – ткнул курсант вилкой в Элен. – Ты для нее конфетка, припрятанная на черный день. Запри вас обеих в камере, и подруженька тебя выпьет досуха.

Карточная колода курсанта лежала на столе рядом с бутылкой. Очень демонстративно лежала и отсвечивала синевой.

– Ленк, – посоветовала я подруге, – главное – не делай резких движений. Обухов – мастак в карты играть.

– Вижу, – вздохнула Элен, не сделав даже попытки к бегству, хотя дверь по-прежнему скалилась покореженными замками. – Почему ты его называешь курсантом? Да еще какой-то Навигацкой школы? Я же чую, он капитан Бюро с лицензией на зачистку. Тот, кто ходит по кромочным петлям. Кромешник.

Обухов шумно выхлебал ром, обмакнул в кетчуп сосиску. От этого тотчас сделалось жутко, будто смерть подобралась к порогу и заглянула внутрь квартиры.

– Потому, неразумная низшая, – доверительно пояснил он Элен, – что Бюро Кромки основал Яков Брюс. Может, слышала о таком? Больно много всякой дряни исподней понаехало в Россию при царе Петре. Вот и пришлось чисткой заняться, вновь опричнину развести, новых кромешников воспитать. Под прикрытием Навигацкой школы, что Брюс обустроил в Сухаревой башне, обучался особый отряд бойцов, способных учуять исподов и пресечь беззаконие тени.

– Вы поэтому гардемарины? – Я расхохоталась в пьяном восторге. – Курсанты школы – вот это все? Шутка юмора, понимаю! И Фролов ваш звучит как корабль в бою, угодивший в самое сердце шторма!

Обухов мрачно взглянул на меня, плюхнул в тарелку порцию кетчупа.

– Нужно ставить тебя на учет. Подруга – лярва, Кондашов залип, будто сопливый мальчишка. Да еще и музыка мира мерещится. Чую, чую исподнюю кровь!

– Нет уж, хватит с меня мрачных сказок. – Веселиться сразу же расхотелось. – Я человек и хочу им остаться. Или пришел меня арестовывать? Ну так знай: без боя не дамся! И Ленку обидеть никому не позволю! Ну, где тут шпилька вчерашняя? А это припоминаешь, Данила?

Я выставила руку с браслетом. Обухов в ответ огладил колоду, ласково, будто кота. Чихнул от запаха обережных трав.

– Хорошую штучку тебе подарили. Полюбуйтесь, Елена, какое плетение, на обе стороны солнцеворота. Так просто зубками не вопьешься. Каждый узелок что удар под дых! Да не зыркай так, лярва безмозглая. На фига арестовывать Алю? Мне заняться в агентстве нечем, кроме как запирать девиц, отпускать и снова ловить по Москве? – Даня снял верхнюю карту с колоды и предъявил туза пик. – Все время выпадает, гаденыш!

– Ой! – испуганно вскрикнула Ленка.

– Ну а я про что? – огрызнулся курсант. – Я за тебя волновался, Аля. На звонки не отвечаешь, на репетиции нет. К дому подхожу – лярвой воняет, густо так, знаешь, смачно. Будто тухлым яйцом обмазали. Они же, лярвы, как слизни. Одна проползет, тропинку наметит, а там и другие скопом шуруют. На вскрытую мертвечину.

– Я не слизень! – Элен опять разревелась. – Я бы Алю не тронула… Никогда! Я оставляла отводящие знаки!

– Гм, – Обухов отодвинул стакан, – отводящие, но все-таки знаки. Ты не загоняйся, лярва, я стер. И свои отметки чиркнул на стене, благо весь подъезд разрисован. Аля, не в службу, а в дружбу: перестань с ней водиться и в дом не впускай.

Я демонстративно встала со стула и обняла Элен, прижав к груди ее голову.

– В дружбу, говоришь? Да что ты знаешь о дружбе! Мы с Ленкой за партой вместе сидели, делились рассказами о первой любви. Однажды отбились от пьяных гопников, и если б не Ленка с ее айкидо… Думаешь, я поверю тебе и не пожалею ее? Нет, курсант, такого не будет. Где вы были с вашим Бюро, когда Элен заразилась? Выдали мерзавцу карт-бланш? А я видела, как ей плохо, она же с крыши спрыгнуть хотела!

Обухов мрачно тасовал колоду.

– А вчера где отсиживался Фролов? Или вы не знали о свадьбе? Это у Ленки не было выбора. Когда за горло берет Кондашов, требуя жертву для праздника, сопротивление бесполезно, даже я понимаю. Но у вас-то выбор был, я права? Чтобы спасти не только меня, но и театральную труппу и тенора. Кому интересны случайные жертвы! Главное, что союз заключили, треклятый тройной союз! Чтобы не делить территорию заново.

Курсант выдернул карту из середины колоды. Снова мелькнул туз пик.

Глаза Обухова загорелись вдруг красным, будто лопнули все сосуды, сделались опасными, хищными.

– Подслушала пару фраз и думаешь, что все поняла про Изнанку? Жизнь такая нелепая штука, что цитатами ее не проймешь. Все в ней шиворот-навыворот, Аля. Давно смешались лицо и испод, опасно ходить по кромке.

– Только музыка подскажет истину, Даня.

Ленка продолжала рыдать, заливая слезами мою футболку. Интересно, за что мне все это? Стою, как дура, перед курсантом в мокром хлопке на голое тело, обольстительно прилипчивом и прозрачном. Да еще и соски торчат от прикованного к ним жаркого взгляда. Что там вспоминает гардемарин? Какую из иллюзий веселой ночки? И почему внизу живота разгорается жаркое пламя?

Обухов с трудом отвернулся, убрал колоду в карман.

– Туз пик всегда обман и предательство. Это ночь, зима, удар в спину. Думай впредь, кому доверяешь!

Он встал, вытер губы платком. Неприязненно взглянул на Элен, обойдя по широкой дуге. В коридоре молча обулся, завязал шнурки на кроссовках. Обухов был недоволен собой, тем, что опять повелся на эротику в моем исполнении. За компанию был недоволен и мной, разозлен сделанным выбором. Будто я намеренно сделала шаг с лицевой стороны на исподнюю.

– Эй, – с вызовом окликнула Даню. – А дверь кто будет чинить? Мне так и жить нараспашку?

Курсант оглянулся, дернул щекой. Чуть слышно прищелкнул пальцами. Я едва различила музыку ветра, а потом заломило зубы, будто кто-то поставил запись и прокрутил в обратную сторону. Обухов вышел, а дверь за ним с хрустом встала в проем, приросла, склеилась сломанным деревом, щелкнула стальными замками. Эффектно!

Жаль, посуда сама не помылась. И выпитый ром не вернулся в бутылку!

Но хоть новую дверь не заказывать. И на том спасибо, герой-любовник.

На кухне Элен догонялась ромом, хлебая прямо из горлышка.

– Он ведь прав! – зажмурилась и икнула, вытирая обожженные губы. – Аля, ты знаешь: он прав. Туз пик – скверная карта в раскладе. Держись подальше…

– Да не хочу! – заорала я на подругу. – У меня больше нет никого из родных – это ты можешь понять? Сделаем как решили: я отыграю концерт, мне заплатят. И свалим вдвоем из Москвы. Поедем к морю, скоро сезон, устроюсь в ресторан на халтуру. Как-нибудь проживем без Бюро, Кондашова и прочих исподов. Видишь, как дверь починилась сама? Вдруг удастся перемотать и твою историю, Ленка?

Элен хмыкнула и высморкалась в салфетку.

– Ты всегда была сумасшедшая. Я твоим талантом кормилась, а ты хочешь меня спасти? Аля, я не стою тебя. Зато знаю, чем расплатиться. Помнишь амулет моей мамы? Я принесу его на концерт!

Амулет Ленкиной мамы я помнила.

Серебристая звезда с пятью лучами и рубиновым камушком в серединке. На лучах какие-то знаки, похожие на иероглифы. Красивый кулончик, но без затей, пять-шесть сантиметров в диаметре. В Ленкиной семье полагали, что кулон приносит удачу. Если верить фамильной легенде, то бабушка Ленки сперла звезду у любовницы члена политбюро. Офигенская удача, ухихикаться можно.

Но звучал амулет бесподобно: будто тысяча колокольчиков, колыхающихся на ветру. Щелкнешь ногтем и наслаждаешься, забывая сомнения и тревоги. Я любила в детстве играть с амулетом, меня словно магнитом тянуло. Честное слово, выкрасть мечтала, спрятав за бархатной обивкой футляра!

А Ленка, оказывается, просекла эту нелепую детскую страсть! И смекнула, чем одарить. Ну вот как на нее сердиться? Лучше действительно вывезти к морю, дать ей продышаться соленым воздухом. Отыскать урода, что сгубил подругу. Уж он-то должен помочь, хотя бы попытаться спасти. Потому что иначе я возьму браслет Грига и выдавлю из него всю нежизнь!

– Аль, – попросила Элен, когда мы переместились в гостиную и включили телик, просто для звука, чтобы не дергаться от шорохов в тишине. – Аль, расскажи мне все, что случилось. Кто этот бешеный Обухов? И что за красавчик на байке тебя вытащил из гостиницы?

Я не стала играть в партизанку и кочевряжиться миру назло. Описала в деталях вчерашний вечер, мстительно добавляя трагичности и сгущая черные тени. Чтобы стыдно стало подруге детства за сотворенную подлость.

Ленке действительно было стыдно. И страшно до перестука зубов. Она плакала, когда я рисовала картины, подкинутые иллюзией: как стала наложницей Кондашова, как он убивал паутиной Данилу и снова меня насиловал. Снова, и снова, и снова.

Зато при имени Грига подруга взвизгнула так, что звякнули стекла в серванте:

– Григ Воронцов? Это был он? Наследник ордена Субаш?

Я демонстративно прочистила ухо и уставилась на подругу, требуя объяснений.

– Да он же первый красавчик Изнанки, – слегка порозовела Элен. – Только всех посылает далеко и надолго, но я бы сумела его привлечь. Если б только вчера поняла… Таких парней не делят, подруга!

Она снова что-то утаивала, прятала на донышке сердца, но я не стала ее торопить. Успеем наговориться всласть, обсудить все беды и горести.

– Было бы чем делиться. Сдал меня, как зонтик, в Бюро. И уехал в далекие дали. Лучше скажи, что за Субаш такой? И вообще: Григ – он кто? Вампир?

Ленка хмыкнула, подозрительно щурясь.

– Что, зацепил? А кто клялся, что больше ни с одним мужиком после измены Лешки? Григ – не вампир, он чаротворец. По-современному – чародел. Человечиной не гнушается, но подпитку берет от природы, что сейчас ужасно немодно. Твой кромешник уже рассказал, что Брюс основал Бюро Кромки по зачистке от исподов и прочей нежизни. Еще была Навигацкая школа. Но помимо них в Сухаревой башне – если сокращенно, то Субаш! – находилась лаборатория Брюса, в которой вырастил он чародела для защиты самого Петра Первого. Но когда чародел обрел полную силу, Петр внезапно скончался. Брюс был в раздрае, а вредный колдун порешил, что нет над ним больше хозяина. Разлаялся с Брюсом, изгнал кромешников из полюбившейся башни. От того чародела и пошел орден Субаш. А Григ – колдунский наследник. Вот кто запал на тебя, подруга, вырвал из лап злодеев, и уж этого я не прощу!

Пьяная Ленка хихикала и больно тыкала мне под ребра, пытаясь пощекотать. Я не знала, где сказка, где быль, где кончалась шутка и начиналась реальность.

Григ – чаротворец, иначе колдун. Это первый факт биографии. Он питается силами природы? Да. Если конкретно, то электричеством. Звучит как ЛЭП и искрит как кабель, что оборвало грозой.

Григ опасен. Это факт второй. Он устроил коллапс в метро, чтобы полакомиться человечиной, напитаться досыта негативом сплющенной в вагоне толпы.

Он меня спас. Это третий факт. И мне плевать на первые два, потому что собираюсь его отыскать. Крепко обнять и сказать спасибо. А еще попросить за Элен.

Ленка права. Я сумасшедшая. Я совершенно безумна.

Не умею вовремя останавливаться. Не умею и не хочу.

4

На Воробьевых горах я оказалась почти против воли. Просто ехала с репетиции, пересела на красную ветку метро, но вместо родных Сокольников поехала вдруг в обратную сторону и опомнилась уже на «Спортивной».

Никогда со мной не случалось такого, чтобы вместо севера поехать на юг.

Но что-то тянуло, звало. Крутилось в голове, будто трек на репите: я хочу найти Грига и спасти подругу. Григ обязательно должен помочь!

Почему он что-то мне задолжал, разум не отвечал. Не придумал пока ответа. За четыре прошедших дня Воронцов ни разу не вспомнил о девочке из метро. Где-то жил, что-то ел, кем-то дышал. Увы, не мной. Однозначно.

Намечтала себе разных глупостей, а теперь впадаю в ступор в метро, вспоминая его руки и волосы, то, как коснулась тела под курткой. А еще – как лизнула шею и почти напросилась на поцелуй, который обломали кромешники!

Где же тебя искать, Воронцов? МГУ казался подходящей локацией. Конечно, прежние версии разлетелись как туманная дымка, потому что ты явно не профессорский сын, не студент, не звезда факультета. Но зудело под браслетом, прорастало шипами: нужно ехать на Воробьевы горы! Может, твой оберег подсказывал? Задавал направление, тянул за руку?

Я бродила кругами по парку и любовалась высоткой. Фоткала на смартфон. Все-таки до чего красиво! Самая-самая высотка Москвы, рекордсмен по площади, по этажности, по техническому оснащению, по всему! Окруженная настоящим дворцовым парком! Волшебный вид с Воробьевых гор, лента Москвы-реки. Чудесный солнечный майский день.

Но увы, ни намека на Грига.

Я трижды обошла главное здание, проклиная кофр за спиной и задирая голову к небу, будто Воронцов, как супергерой, должен был появиться на одной из башенок и помахать мне рукой. Я даже представила его там: высокого, длинноногого, с развевающейся гривой волос. Неизменный тотал блек, тренч с эполетами, лаковые ботинки…

А потом сознание помутнело, меня словно окутал туман, вязкий, болотный, липкий: показалось, что Григ спрыгнул ко мне, спикировал вниз головой, будто птица.

Я вскрикнула и отступила на шаг, затряслась, замахала руками, пытаясь избавиться от тумана. Но лишь увидела, как он падает, как разбивается о плитку внизу, как застывает в нелепой позе, скомканный и покореженный.

Нужно меньше гулять по майскому солнышку.

Привидится же от перегрева!

Сердце стучало и прыгало, норовя пробиться сквозь ребра и кожу. Я схватилась за грудь, засеменила ногами, будто стрит-данс танцевала. Все еще отступая, споткнулась о высокий бордюр. Успела осознать, что не Григу, а мне валяться на первой травке с переломанной шеей…

Но упала не в траву, а в чьи-то объятья, зависла, недотянув до газона сантиметров тридцать, не больше. Вот ведь проклятое воображение! Чуть голову себе не расшибла, пытаясь спасти Воронцова, которого в парке не было, да и быть не могло. Даже хуже: я чуть не разбила скрипку, потому что падала всем весом на кофр, болтавшийся за спиной!

Чьи-то руки терпеливо удерживали, их хозяин молчал, дожидаясь, пока я приду в себя. Сильные руки, мужские. С тонкими пальцами музыканта. И дыхание теплое, свежее, ласкающее ухо и шею… Григ?

Я так резко развернулась, что все же упала, прямо на колени в траву. Под весом футляра согнулась, опираясь на обе ладони, будто кланялась земно спасителю. Поза покорности, блин. После иллюзии Кондашова я стала профи в БДСМ!

И конечно же, взглянув исподлобья, обнаружила, что это не Григ. Стыдоба!

Совершенно незнакомый мне парень сидел рядом на корточках и смотрел с удивлением. Его губы чуть изогнула улыбка, робкая и такая нежная, будто лепесток розы. В глазах светились смешливые искорки. Он сдерживался из последних сил, опасаясь, что мне неловко и больно, но не справился, улыбнулся шире, обнажая ровные крупные зубы.

И мне сразу захотелось улыбнуться в ответ.

– С вами все в порядке? – спросил незнакомец, поднимая с травы мой смартфон.

Когда я успела его потерять? И ведь хватилась бы только дома! Что и говорить, не задался денек, просто череда катаклизмов.

– Надеюсь, вы не ушиблись?

Говорил незнакомец с легким акцентом, заметно смягчая согласные.

Азиат. Японец, китаец? Или вообще кореец? Кто знает, как различить? Это ведь МГУ, тут и студенты, и просто туристы буквально со всех концов света.

Впрочем, для меня разницы не было, и дело не в шовинизме. При всей любви к европейским лицам, я не могла не признать: передо мною на корточках сидел самый красивый мужчина в мире и смотрел с сочувствием и интересом. А я кланялась ему на восточный манер, как обретенному господину, признавая право и власть.

Интересно, о чем думают боги, когда создают таких мужиков? Получают эстетический кайф? Развлекаются, предвкушая мучения женщин? Делают ставки на чьи-то души, переписывают сценарий Троянской войны, меняя гендерные роли героев, как это модно в кинематографе? Я бы точно сражалась за такого красавца, осаждая новую Трою!

Из чего лепили это лицо? Где взяли столько тепла и света? Как выстраивали тонкие связи мышц, этот нос, и скулы, и лоб? Четкую линию подбородка, густые брови и волосы, мягкой волной прикрывшие уши? Какие драгоценные камни обратили боги в глаза, большие, блестящие, такие темные, что зрачок затерялся в антрацитовой радужке?

В воздухе запахло вдруг миндалем, горьким, как цианистый калий. Оттого ли, что я отравилась, впустив в душу образ прекрасного принца? А может, от формы миндалевидных глаз, в сиянии которых я отражалась назло всей исподней Москве?

А как он звучал! Как звучал!

Я забыла, зачем шла и куда, кого хотела найти. Я просто слушала перезвон капели и журчание ручья на камнях, легкий изумительный шелест, будто касались друг друга чешуйки из нежного перламутра, подрагивая на ветру в горах.

– Ксилофон. Или бяньцин, – окончательно забывшись, сказала я вслух, найдя инструментальный источник звука, похожий на эту мелодию.

– Мне показалось, что скрипка, – с возросшим удивлением проговорил незнакомец. – Вы носите ксилофон в футляре? А как он туда помещается?

Судя по возникшему беспокойству, мой случайный спаситель решил, что я все-таки стукнулась головой. Или повредилась рассудком. Что ж, он был недалек от истины.

Азиат помог мне подняться, поддерживая под локти, и оказалось, он выше меня. Конечно, достижение так себе, мои метр с кепкой переплюнуть легко. Но если поставить его рядом с Григом, они были бы почти вровень.

От одной этой мысли перехватило дыхание. Азиат против Грига, и за мной право голоса! Кастинг на конкурс «Мистер Вселенная»! Выбор очевиден, но легко бы мне дался? Я ведь не знала, что сердце способно так сжиматься от мужской красоты! От восточного очарования – непостижимого и волшебного.

Он был полной противоположностью Григу, за исключением цвета волос. Утонченный, внимательный и тактичный, в светлых джинсах и бледно-серой рубашке с закатанными рукавами, с накинутым на покатые плечи белым джемпером тонкой вязки. А когда надел на нос очки, дужку которых сжимал в кулаке, сделал это настолько изящно, что я невольно закусила губу, любуясь им как чудесной картиной, выставленной в Музее Востока.

Ох, спасайся, кто может, девчонки! Я могу, но вряд ли хочу.

Столько лет прожила в глупых надеждах, а нормальных парней почти не встречала. И тут, как по спецзаказу, за неделю – трое молодцев как на подбор! Да таких, что хочется всех сграбастать, утащить в гарем и предаваться разврату. Дедушка Мороз, я плохая девочка, подари мне побольше подобных мальчиков!

Даже если с ними ничего не светит, так хоть подышать одним воздухом…

Азиат изучал мои губы, покрасневшие от прикусываний. Интересно, как долго мы с ним стоим, изображая садовые статуи? Хорошо хоть прохожих в аллее нет, никто не тычет в нас пальцами. Лишь пара студентов обжила скамейку и листает потертую методичку. Май – суровое время зачетов!

– Я китаец, – несколько странно представился незнакомец. – Не смущайтесь, девушка, я привык, в России путают восточные нации. А почему вы упомянули бяньцин?

Ну и как теперь объясняться? Выдать первому встречному про музыку мира? Да меня Обухов арестует и не выпустит из подвалов Бюро!

– Я скрипачка, – тоже странно откликнулась я. Ну а что, отличная пара: скрипачка и китаец, сюжет оперетты! – У меня с детских лет есть игра. Я рассматриваю лица людей и пытаюсь найти аналогии среди музыкальных инструментов мира.

– Подождите-ка! – поперхнулся китаец. – Мое лицо напоминает бяньцин?

Я представила длинную палку с подвешенными к ней кусками нефрита – ну, просто китайцу подошел бы нефрит, было в нем что-то от древних династий. Камни разного размера и веса, по ним бьют молоточками для извлечения звука… Оценила картинку и согнулась от хохота, вновь едва не рухнув в поклоне.

– Я не это имела в виду! – простонала, умываясь слезами. – Звучание, императорский камень…

Получилось не очень учтиво, зато очень путано и нелепо, но китаец выгнул красивую бровь, покивал с пониманием и вновь улыбнулся. Будто солнце выглянуло из-за туч – столько света подарила простая улыбка. Рядом с ним и солярий не нужен, грейся в лучах, мурчи от блаженства.

Почему-то он не спешил уходить, разглядывал меня и улыбался. Я подумала, что нужно представиться, мало ли, чего он там ждет, вдруг восточный этикет не позволяет облапать девушку и слинять! Вдруг он должен на мне жениться, чтоб не запятнать бесчестием род? В глаза смотрел, за руку держал… Если что, я за, имейте в виду!

– Меня зовут… – Я осилила фразу, достойную скверного разговорника.

Но напрочь забыла об окончании, потому что наконец различила ее – опасную музыку Грига. Осиный рой загудел вдалеке, отозвался дрожью потревоженной ЛЭП. Будто пролетел реактивный лайнер: ты слышишь звук, но не видишь источник. И лишь по белому следу в небе строишь смешные догадки.

Я снова забыла обо всем на свете, закрутила головой, словно радар, настроенный на чужую волну. И увидела вдалеке знакомую куртку, гриву темных волос; воздух сделался предгрозовым, хотя по-прежнему светило солнце.

– Извините! – слабо пискнула я, поправила кофр и рванула за Григом, оставляя китайца в немом удивлении, таком милом на безупречном лице. – Спасибо за помощь, мне нужно спешить!

* * *

– Девушка-загадка, – вздохнул Юэ Лун, стирая с лица улыбку. – Надо же, бяньцин из нефрита! Настоящая русская сумасшедшая.

Он проследил, как скрипачка несется, не разбирая дороги, как черный футляр бьет по спине, как заплетаются ноги…

– Снова упадет? Нет, устояла. Ей бы шнурки завязать на кроссовках. Интересно, кто этот парень? За какие грехи стал объектом охоты? Вдруг он украл ее сбережения! Или обесчестил сестру! А может, она чокнутый сталкер?

Юэ Лун мечтательно сощурил глаза и прищелкнул пальцами от любопытства.

Бумажный талисман с тихим шелестом полетел сквозь парк осенним листом, прилепился на черный кофр.

Двое студентов покинули лавочку, забыв на ней методичку. Поспешили вслед за скрипачкой и вдруг замерли посреди дороги, будто стукнулись лбами о стену.

Юэ Лун вновь улыбнулся. Не светло, не тепло, но с пониманием.

Издалека его разглядывал парень, тот, за которым гналась скрипачка. Расстояние вдруг уменьшилось, будто кто-то вырезал кадры и подклеил их ближе друг к другу. Еще три шага – и ты в поле атаки.

Длинноволосый отвел за спину руку, словно готовил удар. Юэ Лун, напротив, сложил тонкие пальцы в знак защиты и отражения. Потом от души рассмеялся.

– Ну хорошо, хорошо. Я понял. Ты здесь хозяин, я – гость. Кто я такой, чтоб влезать в ваши игры? Нравится бегать по жаре – наслаждайтесь.

Он вновь щелкнул пальцами, взрывая пространство, перечеркивая полосой тумана яркий солнечный день. В дымке растаяли силуэты студентов, их белесые ауры укрыли китайца, окутали плечи прозрачным плащом. Тихо звякнули камни бяньцина.

Аллея опустела, лишь на скамейке шуршала страницами методичка с нечитаемым китайским названием.

Часть IV

Когда горечь становится ядом

1

Грига я не сумела догнать. Ну разумеется, а как иначе! В плане везения я полный ноль. Исчез, растаял, перестал звучать, так резко, будто я разом оглохла. Не хотел меня видеть? Пусть. Но зачем так позорно сбегать?

Зато ветер принес легкий шепот с потрясающим мягким «ш»: ну хорошо, хорошо… Черт бы побрал Воронцова! Я ведь даже не представилась тому красавцу, и себя он не назвал, вот же непруха. Если б не Элен и ее проблемы, разве бы я убежала так быстро? Что подумал обо мне милый китаец?

Аллея уже опустела. Вроде и не было перспектив на роман, а все равно обидно. Верно говорят мудрые люди: за двумя зайцами побежишь – ни одного не поймаешь. Законный итог: и Григу я не нужна, и с иностранцем сойтись не успела. Конечно, в запасе оставался Обухов, единственный проявивший симпатию, тоже в моем вкусе парнишка. Ну, такой вариант, на крайняк. Потерялся на фоне азиатского айдола.

Ох и крутит меня от нехватки любви! Первым встречным на шею бросаюсь! Где вы раньше были, красавцы с Изнанки, принцы из страшной сказки?

И все-таки Григ Воронцов. Теперь я знаю, где вести поиски. Территория МГУ огромна, но гораздо меньше, чем вся Москва. Браслет к тебе тянется, помнит хозяина, а значит, прижму тебя к стенке. Мне нужна помощь, снова. И я ее получу!

Я сидела в гримерке и все это думала вместо подготовки к концерту. Перебирала в безвольной памяти образы трех парней, подкинутых щедрой судьбой, чтобы напомнить, каково быть девушкой! В меру привлекательной, в меру талантливой, не хватающей звезд с небес, но ведь и не отсталой дурнушкой!

Я могу быть другой. Чуткой, заботливой. Я умею варить борщ и резать салаты, я даже рубашку могу погладить, не подпалив рукава! В приболевшем воображении черная рубашка сменялась серой, тренч обращался джемпером, а очки владельца то теряли оправу, то снова ее обретали.

Да я бредила наяву!

Ленка сдержала слово, заскочила в гримерку перед концертом. С торжественной улыбкой вручила звезду, будто высший орден России. Она даже цепочку успела купить, серебряную, витую, чтобы я могла надеть амулет и спрятать его под концертным платьем.

– Никому не показывай! – поучала Элен. – Удача не любит посторонних глаз. Фортуна всегда играет вслепую, не нарушай темноты и тайны.

Не иначе, успела хряпнуть подруга. Для храбрости и за мой успех. Такой слог, такие эпитеты! Только спьяну и подберешь.

Элен сама застегнула цепочку, спрятала под локоны пышной прически под девятнадцатый век. Обошла меня кругом, будто статую, любуясь со всех сторон.

– Красивая ты, Алька, завидую. Пусть звезда тебе светит в ночи и вытащит из этой клоаки. Даже если мне не отмыться, у тебя есть шанс прожить долго и счастливо.

Я притянула ее к себе и обняла, крепко-крепко. Пусть говорят что хотят, пусть сама Ленка ругает себя и винит во всех смертных грехах, всегда ее буду любить! В ней – мое детство и юность, первая любовь и прыщи, первые страшные тайны «только чур никому-никому!». Я никогда ее не предам, все брошу, переломаю жизнь, потому что сестер не выбирают, за них бьются до последнего вздоха.

Элен затихла в объятьях, нас словно связало ее амулетом, самым драгоценным подарком, который подруга могла отдать, – памятью о загубленной маме. Кулончик тихонько позванивал, сплетая в единое целое наши души, мечты, стремления. А когда я сбежала на сцену, показалось, меня вырывают с корнями, отделяют от плодородной почвы, что подпитывала все эти годы.

Или это были чувства Элен, потому что в реальности я стала кормом, подпиткой для зараженной лярвы, тем самым заветным леденцом из детства, что можно было лизнуть и бережно закрутить обертку, оставляя чуть-чуть про запас?

Где-то возле сердца звенел амулет, подстраиваясь под новый ритм.

Я не увидела Ленку в зале, впрочем, не до этого было. В мыслях о подруге, Григе, китайце не находилось места для нот. Я запуталась в очередности песен, трижды слажала в одной композиции, и товарищи по квартету косились на меня в изумлении. Уж кто-кто, но я не могла сфальшивить! Однако вновь не попала в ноты. В четвертый раз, для вселенской гармонии.

В антракте дирижер меня пропесочил, приказал собраться, перестать дурить, выпить похмелин и начать работать. Под занавес играли самое сложное, и меня ждала сольная партия. В зале, между прочим, сидит режиссер из Союза кинематографистов, вдруг позовет саундтреки лабать? Нельзя облажаться, звезда моя!

Это я и сама понимала. Даже если сегодня последний концерт и с берегов Черного моря мне будет на все плевать. Со сцены уходят красиво, с гордо поднятой головой! А не бегут перепуганной крысой, замучив несчастную скрипку.

Пусть отныне не взлетать к музыкальным вершинам, не побеждать на конкурсах и не блистать в оркестрах. Пусть ждет меня серая жизнь халтурщицы в ресторане на пляжном курорте – даже этот трешовый музон нужно сыграть до конца. После концерта получу гонорар, а еще через неделю…

Через неделю. От этого факта сбивалось дыхание, будто оглашали мой приговор. И палач уже ждал с топором у плахи.

Не так уж просто оставить Москву – город, в котором прожила всю жизнь, пропиталась звуками уютных двориков и торжественных площадей. Нелегко отказаться от странного воздуха – такого насыщенного и густого, что можно мазать на хлеб как масло. Трудно представить день без мелодии, что порождает столица.

– Самойлова, тебе полегчало? – Дирижер нарисовался в дверях и поманил меня пальцем. – Детка, не стоит бухать в одиночестве, я охотно составлю компанию, только молю: соберись! Хотя бы соло не завали, а то закидают нас помидорами. Ты пришла в себя? Ну и умничка. На сцену, публика ждет.

Я вышла, сжимая скрипку в руке. С прямой спиной села на стул. Посмотрела в темнеющий зал, точно заглянула в могилу.

Почти сразу обнаружилась Ленка: подруга сидела в первом ряду, нервно комкая программку концерта. Будто чуяла, в каком я раздрае. Помахала рукой в знак поддержки. Только легче от этого мне не стало. В глазах появилась какая-то резь, словно песок просочился под веки, и сразу же зачесалось запястье.

Почему померещилась сытая тень на холодном лице Элен? Даже губы подруги сложились, будто обхватили коктейльную трубочку. Она чмокнула и облизнулась, смакуя пряное пойло, что смешалось в моей душе, взбитое шейкером переживаний.

Как ты можешь, лярва! Я же готова выломать жизнь в попытке тебя спасти!

Дирижер сделал знак, взметнулись смычки. Но я показала, что не готова, и перекинула скрипку в неповрежденную правую руку. А левую, с обережным браслетом, прижала к груди, к амулету звезды. Запахло травами, остро, сладко, так, что разом прояснился затуманенный мозг. Я увидела, как перекосило Элен, как ощутимо она поперхнулась. Закашлялась, подавившись слюной, а может, моими соками, которые пила, не стесняясь. Ей опять пережало горло, лицо покраснело и сморщилось.

Да я же устрица из анекдота: меня снова пытались высосать, а я хамила в ответ!

Григ Воронцов подарил оберег и лишил Элен доступа к пище. Но умная лярва сообразила, каким подарком меня подкупить! Подвесила на шею звезду, поближе к тревожному сердцу, вскрыла ауру чередой сомнений, необходимостью все изменить, пожертвовать собой ради счастья подруги. И все с такой милой улыбкой, с таким искренним желанием защитить! Ленка, что за подлость ты сотворила?

Кашель Элен не утихал, по залу пошла цепная реакция. Так всегда: закашлял один – другим тоже нужно прочистить горло. Ленка сделала знак рукой, мол, будет ждать у служебного входа, и поспешила из зала.

Едва она скрылась за алой портьерой, мне словно вернули желание жить. Я успокоилась, вспомнила ноты. Браслет перестал жечь кожу, и я вскинула любимую скрипку, прижав инструмент к подбородку. Сделала знак дирижеру, что теперь все в полном порядке. Мне хотелось играть, заставлять струны петь, плыть над залом вместе с мелодией. Без Элен, глумившейся в первом ряду, я стала сильнее и тверже, потому что раздумала уезжать. Мое место – в Москве. Мой пульс, мое сердце бьется в унисон со столицей. Без присосавшейся лярвы в анамнезе будут открыты любые дороги!

Я никогда еще так не играла, не выкладывалась в соло целиком, безоглядно, будто выступала в последний раз в жизни перед отправкой на казнь. Моя скрипка собрала воедино квартет, и нас даже вызывали на бис – так клево получилось в итоге.

Я ощущала, что рождаюсь заново, дышу, осязаю мир, фениксом восставая из пепла.

Обухов, милый кромешник, ты прав! Жизнь без лярвы полнее и ярче. Но как решиться на разрыв, не подскажешь?

Есть такой вид азартной игры, где ставка не деньги, не драгоценности. Мы кидаем на кон кусочки души, ошметки сердца, огрызки любви. Так хотим выиграть хоть немного тепла, что готовы рисковать снова и снова. Но получаем лишь холод предательства. И проигрываемся подчистую.

Какой жалкий, но неизбежный итог!

Я не слушала поздравления дирижера и подколки товарищей по квартету. Не повелась на бутылку шампанского и виноград с ананасами. Собралась в рекордные сроки: скинула платье и туфли, влезла в потертые джинсы. Футляр – за спину, шопер – на плечо, наушники – на шею, смартфон – в карман. Только музыку в дорогу включать не стала, нет в богатом плейлисте композиций под мое настроение.

У служебного входа меня ждала Ленка. Милая храбрая девочка, с которой в детстве и в огонь и в воду, и лупить мальчишек в мужской раздевалке после подножки на физкультуре, и добывать журнал из учительской, чтобы подчистить двойку.

Подруга, сестра, родная душа. Мерзкая жадная лярва!

Я не знала, о чем говорить с Элен, как смотреть ей в глаза. Трижды пыталась снять амулет, но он приклеился к шее и прорастал в меня где-то под горлом. Для начала пусть забирает подарок, на фиг такая удача!

Значит, пыталась меня спасти? Если гостиница «Ленинградская» подчиняется только тебе, а Кондашов в отеле не властен, то и девушки в униформе с полотенцами на изготовку были твоей импровизацией. Захотела меня повязать и подороже продать Кондашову? А тут из номера вышел Григ и внес коррективы в продуманный план. Григ умеет быть максимально эффектным. Прирожденный переговорщик с убойными аргументами!

Я вылетела на задворки театра «Фиона», в котором выступал квартет.

Удивилась царящей вокруг темноте, безлюдию и беззвучию.

Маленький садик за ажурной оградой, неподалеку шумная улица. Еще не так поздно, подумаешь, девять, должны быть сумерки и движуха!

Но вокруг давила запредельной тишью мрачная безлунная ночь.

Она сковала меня, обхватила за шею, затянулась удавкой на горле.

Я пыталась хрипеть:

– Ленка, ты где? – но вышло так глухо и стремно, что я сама испугалась.

Глубокая тьма спутала ноги, остановила дыхание. Я в ней увязла, как в тоскливом болоте, без возможности вырваться на свободу. Черные нити протянулись ко мне, обмотали коконом, удержали. Как будто я купила билет и заняла законное место. Козырное место в первом ряду – самое дорогое в театре.

Потом темноту взорвал свет. Такой яркий, что заслезились глаза, а когда удалось проморгаться, я увидела летнюю сцену в саду и в круге прожектора под навесом – Элен в разорванном платье. Подруга лежала на деревянном настиле, разрисованном алыми знаками. Пахло кровью и по́том, воздух полнился криком, прорвавшим заслон тишины.

Над телом Ленки нависла тварь, вобравшая в себя боль и ужас внезапной безлунной ночи. Тварь вскинула руку с кривыми пальцами и длинными, как ножи, когтями. Ударила в грудь Элен, пробивая кожу и ребра. Стиснула полумертвое сердце. Безжалостно вырвала прочь из груди.

Я услышала легкий хрип, с которым из подруги ушла нежизнь. И завизжала, неожиданно громко, кромсая ультразвуком чернильную ночь.

2

Тело подруги детства билось в последней агонии, я рвала связки в отчаянном визге и продиралась сквозь мглу – вопреки рассудку не обратно в театр, а на помощь погибшей лярве, все еще надеясь кого-то спасти.

Тень сжимала в когтистой лапе пульсирующее сердце Элен – перекошенное, уплотнившееся, истекающее лиловой кровью.

Над летней сценой театра струился едва различимый шепот, летели слова заклятия на неведомом мне языке. Сердце трепетало, знаки алели, заклинания разрывали воздух. Но я слышала: что-то пошло не так! В жертвоприношение закралась ошибка, лишая ритуал нужной гармонии. Некто забирал силу лярвы, а она оказалась невелика.

Тень склонилась над вскрытым телом, внимательно всмотрелась в лицо, ткнула когтем в стекленеющий глаз Элен. Тот вытек, словно гной из нарыва.

Тогда страшная тварь обернулась и погрозила мне скрюченным пальцем.

Черные нити наконец порвались, ночь отпустила и меня, и время. Тень брезгливо отпихнула тело Элен и спрыгнула со сцены ко мне. Почти в тот же миг я ощутила свободу и по инерции побежала вперед, на сцену, на помощь Ленке.

Чем я могла ей помочь? Почему не спешила в обратную сторону, от тени и жутких когтей, нацеленных теперь на меня?

– Отдай! – Тихий шепот добил мой разум, и так заглохший от кровавых ужасов. – Отдай его мне и живи спокойно!

«Амулет! – догадалась я и вскарабкалась на помост. – Ему нужен амулет звезды!»

Да я бы с радостью отдала, честное слово, я ведь не дура! Не героиня романа, готовая сражаться за последний дар безвременно погибшей подруги!

Вот только снять звезду не могла – она уже приклеилась, проросла. Без помощи Элен мне даже цепочку не удалось ни расстегнуть, ни порвать. Дар лярвы впитался куда-то под кожу, и серебро заструилось в крови, поражая изнутри вены, оплетая кружевом сердце.

При мысли, что тень меня схватит, кинет на доски рядом с Элен и повторит обряд, я едва не теряла сознание. Подползла к подруге на четвереньках, затрясла в припадке коченеющий труп, требуя чуда от мертвой:

– Ты и так неживая, Элен. Вставай! Вытащи нас из ада!

Ленка пялилась на меня полным ужаса уцелевшим глазом.

– Отдай! – повторила тень, устремляясь к возвышению летней сцены.

Рунические знаки вновь загорелись, полыхнули алым, взрезали вены. Кровь хлынула на доски из-под браслета, заполняя невидимые борозды, выводя четкий огненный круг, будто лазером прожигая сцену. Тварь взвыла с каким-то глубинным отчаянием, явно теряя добычу. Прыгнула в огонь, сдирая когтями нарисованные на помосте руны.

Я не могла шевельнуться: боль перекрутила все тело, выжимая меня как белье перед сушкой. Я свернулась калачиком в центре круга, истекая кровью на радость Изнанке. Даже молиться не получалось, никак не вспоминалось, кому и зачем.

Моя смерть нависла надо мной в раздумье, гадая, как подступиться.

И я не слышала ее музыки. Беззвучие – истинная смерть мироздания.

«Забери амулет! – умоляла я, не в силах сказать ни слова. – Он мне не нужен, бери! Только спаси от боли!»

В бреду почему-то казалось, что тварь пытается мне помочь.

Но звезда уже растекалась по венам жидким серебряным пламенем. Чтобы вытащить, нужно вырвать сердце. Да пожалуйста, только скорее!

Черная рука с кривыми пальцами легко коснулась моей груди…

В окружающем мраке вдруг что-то вспыхнуло, в уши прорвался звон. Я увидела карту, одну, вторую, десятку червей и бубновую даму. Карты сияли, звенели, восьмерка крестей взрезала мантию, скрывавшую убийцу Элен. Пиковую двойку тень отразила, отправив обратно хозяину, вскинула руки к навесу – и одинокий прожектор погас, погружая садик в кромешный мрак, объявляя финал затянувшейся пьесы.

– Аля! – хрипло позвал курсант, вновь рассыпая карты. Не как оружие – как фонари. – Аля, где ты? Жива?

– Не очень, – честно призналась я. – Больно, Даня, спаси меня…

– Тебя ранили? – Он прорвался ко мне, вскрыв колодой чернильную пакость вокруг. – Аля, держись, я сейчас. Я отвезу тебя к доктору Павлову…

– Здесь тело Элен и какие-то знаки!

– Все потом. Сначала спасаю живых.

Курсант подхватил меня на руки, понес прочь из сада в неверном сиянии пламенеющей смертоносной колоды. Удивительно, но кофр со скрипкой так и болтался у меня за спиной. Я даже шопер не потеряла, когда корчилась на сцене от боли! Поразительная цепкость рук. И беспримерная жадность. Не пропадать же концертному платью! Новое, всего раз надела!

– Алька! – шептал обеспокоенный Обухов. – Девочка, у тебя кровь на руке. Вот платок, завяжи, где поранилась.

Я не знала где, не хотела искать. Я пригрелась в объятьях курсанта и загнанно дышала в ключицу. Куда он меня тащил? Зачем? Тоже байк? Совсем как у Грига…

Обухов завел мотоцикл, подсадил меня на сиденье, отобрал футляр, перекинул за плечи. Сам сел сзади, укрыл кольцом рук и полами широкой куртки. Я спрятала лицо у него на груди и отчаянно мечтала проснуться. Но кошмар не хотел отпускать.

Потому что мы не просто поехали, мы рванули с отчаянным взвизгом колес, спасаясь от черных нитей и юрких настырных теней, бегущих за нами по стенам домов. Улица, по которой мы мчались, нарушая все ПДД, окунулась во мрак, клубящийся, жуткий; мы были как лайнер, попавший в грозу; вокруг все грохотало, взрывалось, било прицельно молниями, в которых едва угадывались фары встречных автомобилей. Черная туча спустилась с неба и придавила мир, байк увяз в ее непроглядном мраке.

Меня по-прежнему держали за сердце, подбираясь к артериям кривыми когтями!

– Капитан Обухов, агентство «Брюс». Прошу прикрытия у кромешников! Увожу свидетеля по Садовому кольцу, атака с привлечением магии. Черные водоросли, пятый уровень. Буря высшего магического круга, скорее! Передайте Фролову: нужна зачистка. Театр «Фиона», сцена летнего сада. Труп лярвы в окружении рун.

– Элен, ее звали Элен! – заорала я на Данилу. – И плевать на вашу Изнанку!

– Жаль, Изнанке не плевать на тебя.

Курсант прошипел мне в макушку ругательство, на ходу отстреливаясь колодой, и продолжил вызывать агентство. Ему не было нужды пояснять, куда мы так отчаянно рвемся. Меня снова везли в Бюро Кромки, под защиту командора Фролова и его веселой команды. Меня возвращали в Останкино.

Туча все сгущалась, била прицельно, ослепляя светом фар, оглушая сигналами мчащихся навстречу авто. Больше всего я почему-то боялась не твари, бегущей у нас за спиной с утробным алчным рычанием. Я боялась, что Даня потерялся во мраке, выбрал не ту дорогу и в реальности мы шарашим по встречке, чудом избегая аварии. Что вот-вот расшибемся насмерть, столкнувшись с автобусом или маршруткой. Монстры прогресса на дорогах столицы пугали сильнее исподней твари!

Наконец стало светлее. Где-то в небе полыхнули прожекторы, будто глаза чудовища. Я услышала шум вертолета, а потом сверху кто-то эффектно спрыгнул, десантировался на проезжую часть, позабыв раскрыть парашют.

– Даня, сваливай по Самотёчной! – раздался звучный приказ.

Курсант резко повернул мотоцикл влево. Я выглянула из-под руки Данилы и сразу узнала Патрика. Тот стоял посреди дороги и, раскинув мощные руки, раскрывал погоне объятья. Просто стоял и ждал, но за его плечами выстраивалась крепостная стена, такая, что не пробить тараном.

Обухов притормозил, тоже оглянулся на Патрика.

– Не играй с этой тварью, она сильнее! Бей, второго шанса не будет!

Патрикей широко улыбнулся, и стена устремилась навстречу тени, принимая на себя мощь атаки. Черные нити оплели кирпичи, прошили насквозь цемент. Переплелись корнями растений, способными крошить даже горы. Наконец-то я услышала звуки: шелест листвы, журчание ручья. Будто кто-то приоткрыл невидимый занавес, за которым притаился оркестр. Ручей вырос в полноводную реку, и та вышла из берегов. Корни расшатали вековую кладку, вода просочилась между камнями, раздвигая их в стороны.

Патрик покачнулся, но устоял, выправил защиту, ударил сам. Вскинул навстречу реке кулаки. Новая стена перекрыла Садовое – ледяной торос, заморозивший разом корни, и нити, и воду. Но тварь не стала биться о лед, с легким звоном взлетела над новой преградой, царапнув по верхушке когтями, засветившимися нежно-зеленым пламенем. Торос пошел трещинами, помутнел, потом взорвался осколками, раня случайных прохожих, выбивая окна окрестных домов, придавливая машины.

– Дурак! – крикнул Обухов, снова газуя, увозя меня с развороченной улицы, заваленной телами и тающим льдом.

– Кто она такая? – взвизгнула я, прячась под курткой гардемарина.

– Или кто такие, – поправил курсант. – Командор, атакует группа инцов! Используют теневую магию. Трио, хороший баланс. Наймиты. Дирижера пока не чую.

Это он проорал в пространство, выкручивая руль в узких улочках, путая след по московским дворам. Я не успевала читать таблички, вроде проехали парк и больницу, я давно утратила ориентиры и затерялась в пространстве.

Но тени упорно шли по пятам, не сбиваясь, не веря обманкам, которые рассыпал курсант, швыряя карты колоды. Асфальт под колесами сделался влажным, мотоцикл скользил и терял баланс. Корни взламывали покрытие, пробивались сквозь заплатки российских дорог, по обычаю сделанные на скорую руку.

– Где же кромешники? – ругался Обухов, с трудом лавируя между ямами. – Почему прислали одного Патрикея?

Карты кромсали черные нити, но те все равно оплетали колеса, норовили разорвать бензобак. Проросшие из-под асфальта лианы обвили мою ногу и сдернули с байка. Я больно ударилась, рассадила колени, звезда внутри резанула по сердцу так, что я закашлялась кровью.

Обухов выматерил Изнанку, круто разворачивая мотоцикл. Карт в колоде осталось немного, но он приготовился к бою.

Я не знала, чем мне помочь курсанту, просто ползла под его защиту, выдирая ноги из цепких лиан. Я не могла отдать амулет и выкупить сразу две жизни, звезда не хотела меня покидать даже ради спасения бренной плоти.

По иронии, мне наконец удалось прочесть табличку с названием улицы. Даже удивительно, за какие мелочи цепляется разум в минуты опасности.

Улица Советской Армии. Класс! Самое место героически сдохнуть!

– Командор! – взвыл в эфир мрачный Обухов, в прыжке подбираясь ко мне.

Но на помощь пришел не Фролов.

Сначала я услышала звук. Мощный раскатистый рокот, гневный до мурашек по телу. Он разом заглушил и лес, и реку, и шуршание черных нитей. По миру хлестнуло оголенным кабелем, все вокруг заискрило и замигало: фонари, свет в окрестных домах, трехцветные глаза светофоров.

Я повернула голову и увидела фигуру в кожаной куртке, длинные темные волосы и пять огненных плетей нотного стана, полоснувших по рвущимся к добыче теням.

– Довольно! – спокойно приказал Воронцов. То ли нам, то ли неведомой твари.

Вода закипела, корни обуглились, нити издали отвратительный запах сожженной гниющей плоти.

Обухов тотчас подскочил ко мне, не сводящей глаз с мрачного Грига, подхватил под мышки, вернул на байк. Ударил ногой по кикстартеру, заводя безотказный мотор.

Воронцов оглянулся, кивнул курсанту. Движением бровей приказал уезжать.

Я хотела к нему, рвалась обратно, но Григ снова взмахнул рукой. Его нотный хлыст зацепил дорогу, та вспыхнула двумя рядами огней, будто взлетная полоса. Данила прибавил газу, взял разгон по скользкой поверхности, байк буквально взлетел над асфальтом, стартовал в звездное небо, опираясь на магию Грига.

Мы перемахнули Сущевский Вал и оказались в Марьиной Роще, под прикрытием адской карусели огней, электрического цунами, вставшего могучей волной над развязкой.

А вдалеке, за световым потоком, продолжали хлестать по неведомым тварям пять полос нотного стана. Григ сочинял для убийц Элен краткий и страшный реквием, только я его уже не расслышала.

Едва мы очутились в Марьиной Роще и снова коснулись дороги, я дернулась в объятьях курсанта и потеряла сознание.

3

– Петр Иванович, разрешите? – Василевский, преданный секретарь-болванка, замер на пороге полутемного зала.

Кондашов, не оборачиваясь, дернул бровями, но Васильев уловил колебания воздуха и прочел в них согласие господина. Дозволение на проход в кабинет и краткий доклад по существу.

После безумного штурма Бюро, на который его толкнул то ли голод, то ли неумение признавать поражение, Петр Иванович предпочитал одиночество.

Подчиненные думали, что он злится. Строит планы пламенной мести, так сказать копит дерьмо, чтобы ответно залить Бюро, от подвалов до купола крыши.

Жаль разочаровывать Дом Иллюзий, предвкушавший кровавые разборки с агентством, но глава Старшего Дома держал эмоции под контролем. В ту ночь он сражался не с агентством «Брюс», а с Григорием Воронцовым, пытался поставить на место мальчишку, в гневе не осознав, что чародел сдал добычу Бюро и отошел в сторонку. Свел в бою двух злейших врагов и наслаждался зрелищем. Ах, Петр Иванович, так глупо подставился, аж самому забавно!

Теперь Кондашов просто ждал и анализировал факты. Он предчувствовал сердцем зверя, что надвигается катаклизм. Череда неотвратимых бедствий, что навсегда изменит Москву. Кондашов был политиком и бизнесменом, знал, как греть руки на руинах страны, выковыривать из пожарища ценности, а затем путать след и уходить от ответа.

Он помнил исподние войны, как чистили Москву от заезжих, отстаивая права Домов и исконные территории. Не хотелось повтора до нервного тика.

Кто-то пытался сорвать договор. Кондашов, заливая злость коньяком, поднесенным кланом Горной гряды, побеседовал с главой Субаш, дотянувшись паутиной до канала связи. Выслушал, что узнал старый хрыч. Свел воедино все странности свадьбы. Записку, присланную Тамаре, ее поспешное бегство от возможного гнева старшего брата. Эффектное появление Грига, которого заставили играть на гитаре.

То, что любимой племяннице испортили брачную ночь, вызывало у Кондашова изжогу. Клара шипела и истерила, грозила немедленно подать на развод, если ей не выдадут автора шутки, чтобы сладостно мучить в подвалах, отрезая каждую ночь по кусочку. Не давала покоя дядюшке, высасывая голубую кровь.

Увы, единственную улику забрал все тот же Григ Воронцов. Прихватил и письмо, и конверт. А после выходки в «Ленинградской» Воронцов был последним исподом, с которым Кондашов стал бы общаться. Увести с семейного алтаря уже распятую жертву – дурной тон даже для Грига, главного беспредельщика Субаш.

Кондашов пытался понять и принять свою тягу к похищенной Григом скрипачке. Казалось бы, увезли из-под носа, порядком раздразнив аппетит, – да и черт с ней! Мало ли в столице вкусной еды?

Но душу царапало до крови. Трепало самолюбие, кромсало в клочья. И все чудилось то сокровенное, сладкое, что показывал Але в иллюзиях! Так трясло, аж слюной исходил!

Извращенная любовь на старости лет? Проросшее вдруг желание обзавестись семьей? Что-то в ней цепляло до пытки. Остро-сладкое, пряный соус, без которого жизнь вдруг сделалась пресной. Как эта девочка сопротивлялась – сначала в гостинице, потом у кромешников! Неумело, на ощупь, но эффективно!

Когда из шрама на запястье скрипачки вдруг проросли черные розы и хлестнули колючими стеблями… Это было красиво до одури, темная эстетика во плоти. Полный рот слюны и трепет в коленях. Такого лет сто уже не было. А может, все сто пятьдесят.

Василевский терпеливо стоял за спиной, дожидаясь внимания господина.

Славная болванка, с понятием. Личный подарок Матвея Гордона, виртуоза марионеток. Дом Манекенов умел творить слуг. А еще покорных рабов, пригодных и в шахтах, и в офисе, и на шелковых простынях.

Глава клана вздохнул, сосредоточился. Вскинул руку, выстреливая из ладони пушистым клубком паутины. Та упала на голову секретаря, оплела, проникла через ноздри и уши, через рот и глазницы напрямую в мозг, подключаясь к нейронным связям. Петр Иванович смог увидеть – без ненужных и ненадежных слов – все, что хотел сообщить секретарь. Словно скачал информацию с диска.

Нападение на скрипачку. Незнакомые исподние тени. Лярва с вырванным сердцем. И бесподобный Григорий, хлещущий энергией как бичом. До чего эффектное зрелище, никакой кинотеатр не нужен! Даже современная графика, что используют в фэнтезийных фильмах, не раскроет во всех деталях, на что способен разгневанный Григ.

Это не просто удар по инцам. Предупреждение Кондашову. Девочка все еще под защитой. А ведь не скажешь, что этот айсберг способен биться за женщину!

Любопытная деталь, и приятная. Всегда полезно узнать, что у противника есть свои слабости – тоненькие ниточки, из которых в будущем можно сплести паутину.

Петр Иванович сел за стол, зажег свечи, достал из верхнего ящика лист бумаги, перо и чернильницу, расставил и разложил по местам. Даже в век прорывного развития техники и искусственного интеллекта не стоит отказываться от привычек. Ноутбуки, компьютеры, телефоны. А лучше думается при свечах.

К тому же чертов прогресс сыграл злую шутку с Изнанкой. Снова выделил орден Субаш. Кем был бы Григ в девятнадцатом веке? Никому не известным дворянчиком, офицеришкой на побегушках, знаменитым лишь именем предка. А теперь – везде электричество! Всюду его власть и сила! Ну а мы по старинке, неторопливо, своим умом, не искусственным.

При свечах надежней и жить, и не жить. Не то что думать о важных вещах.

Кто гонялся за неугомонной скрипачкой? Кому она так приглянулась? А лярва? Ее-то за что доконали? Неужели пыталась спасти подругу?

Поди разбери женское сердце. Наделают гадостей ближнему, а после защищают до кровавой пены. Будто желание навредить ставит тавро на жертву. А где тавро, там и забота, кто же отдаст скотину волкам! Ведь Элен не хотела уступать скрипачку, пришлось и подмаслить, и пригрозить. Материнские кости поднять, прикопать на спокойном кладбище, где сторожа подобрее.

А чем все закончилось? Пустотой. Вырванным из-под ребер сердцем, причем без всяких литературных аллюзий.

Прелестная картинка сложилась. Кондашов знал только одну исподку, рвущую сердца из груди. Да и Воронцов побуянил, обесточил половину района, а убивать никого не стал. До чего занимательно жить!

Тени, что гнались за скрипачкой, тоже изумляли сверх меры. Они не были материальны. Скорее отражения или призраки. Сильные некогда твари, вызванные талисманами. Или короче – инцы. Их способности заставляли задуматься. Потому что в мегаполисе вроде Москвы давно уже не встречались исподы, творящие чары из природных явлений. А тут – корни, вода, черные водоросли. Натуральный продукт, без примесей, без использования электричества, людских пороков или страстей. Чистый воздух без угарного газа. Снова понаехала лимита!

Или кто-то сделал рейд по провинции, захватил ду́шицы неупокоенные в местах скопления силы, насобирал в лукошко способных инцов по глухим таежным лесам. А теперь отправляет на дело, не опасаясь быть узнанным.

Но все-таки… Что-то еще. Цепляет иголкой разум, не позволяет расслабиться. Чиркает перо по листу, выводит загогулины, черточки, точки. Потрескивают восковые свечи, пахнет горелыми спичками. Покой, тишина в самом центре столицы, высоко-высоко над Москвой-рекой. Вспышка света от сквозняка, как случайное озарение…

Непристойная ругань Клары в дверях, взрывающая уют и покой.

– Дядя, какого вампира! Не офис – сплошные ловушки!

– Заходи, – поманил ее Кондашов, отвлекаясь от рисования. – В этот раз ты явилась кстати.

Клара фыркнула, плюхнулась в кресло, задирая на стол длинные ноги в кружевных чулочках до середины бедра. Сапоги на шнуровке столкнули бумаги, разложенные в аккуратные стопки. Белая прядь упала на щеку, перемазанную театральным гримом. Ну просто утренник в детском саду. Подумаешь, вызов режиму!

– Что еще? – вздохнул Кондашов.

– Мне не нравится этот муж! – оправила юбку Кларисса, прикрывая алые подвязки на бедрах. – Выбери для меня другого, заклинаю изнаночной стороной!

Петр Иванович не стал отвечать. Мишка Гордон, конечно, не принц и не ангел и проигрывает Кларе в силе исподней, но красивый, любящий, умный. Будущий родовой глава. И болванки делает неплохие, у парнишки талант к построению связей.

– Другим можно по любви, а мне нельзя? – капризно надулась Кларисса, пиная со стола пресс-папье.

– Тамаре? – Петр Иванович ввернул в разговор нужное имя. – Хочешь, как она, скрываться в глубинке, спасаясь от злобного брата?

– Не хочу, – окрысилась Клара. – У меня нет брата, хвала Изнанке.

Кондашов так мечтал о свадьбе, думал, церемония успокоит бунтарку. Куда там, стало еще сложнее. Стоило немного пожить с Михаилом, вырвавшись из-под строгой опеки, и племянница забила копытом, требуя свободы во всем.

– Слышала, твой кусочек торта пытается скушать кто-то еще? – мстительно ковырнула Кларисса. – Гоняется за ней по Москве, не замечая кромешников? Хочешь, приведу ее, дядя? Добуду тебе скрипачку, почищу, на блюдечко положу. Наплодишь с ней наследных тварей, переженишь, как карты лягут. А мне дозволь жить по-своему!

– С Григом, что ли? – ответно уколол Кондашов. – Так твой ненаглядный сорвался с катушек, носится по столице на байке и следит, чтобы лакомый кусочек со свадьбы никто не скушал вместо него.

Кларисса снова скривилась, будто выпила отвар мухоморов. Брякнула по полировке столешницы ногтями со стальным маникюром.

– Ну и черт с ним, запал на дешевку. За этой лабушкой подбирать не стану.

Потом улыбнулась куда-то в пространство.

– Хочу изменить прическу. И готика надоела. Мне Тами подсказала дельную мысль: сейчас в моде бойфренды с Востока! Ее новый парень – кореец, прикинь, подцепила чувака на концерте. Поет в каком-то бойз-бенде, у них это кей-поп называется. Попа, кстати, что надо, и все остальное… Там еще восемь красавцев осталось, можно составить гарем. Азиатское фэнтези рулит, я уже заказала подборку.

Кларисса всегда была в тренде. А значит, на смену вампирским сагам придут дорамы и аниме. Как сложно быть дядей в современном мире, полном неисчислимых соблазнов! Бедный Мишка, ждут тебя катаклизмы. А ты только привык к черной помаде! Интересно, когда придет мода на домоседов и парней-подкаблучников?

Кондашов смотрел на Клариссу и складывал в уме новый ворох задач так, как любил, в аккуратные стопки. Проверить корейский бойз-бенд, каждого кандидата. И еще любовника Воронцовой пробить по базам Изнанки. Кто до беспамятства очаровал милую сердцеедку Тамару? Кто так выбесил ее несравненного братца?

Азиатский след проявлялся, как проявляются детали на пленке, брошенной в нужный раствор. Позитив – негатив. Спасибо, Кларисса. В кои веки твоя болтовня полезна.

Инцы, служившие, предположительно, Тами, могли быть отловлены в дикой Азии. Силы природы против сил города, Восток против Запада, снова.

Клара продолжала вещать об искусстве, напрочь забыв о цели визита, а Кондашов изучал рисунок, созданный подсознанием. Небольшой лист бумаги на рабочем столе был покрыт завитками и росчерками, слишком сильно похожими на иероглифы. Казалось, еще немного – и Петр Иванович их прочтет, но значки ускользали, прятали смысл, складывались в новые символы.

Воздух напитывался пряным ветром, летящим в Москву с востока.

Кондашов щелчком пальцев позвал Василевского и велел собрать представителей кланов в банкетном зале отеля «Пекин».

Со сталинских времен в экзотичном «Пекине» останавливались исподы Востока, именитые заклинатели, представители школ и диаспор, приезжавшие с дарами к Вождю. Вот заодно и проверим, кто поселился в отеле. Кто понаехал на этот раз и атакует столицу, забыв прежние договоры.

4

Море было соленым и теплым. Таким ослепительно-синим, будто небо случайно проткнули иголкой, оно протекло и растворилось в воде. Пахло магнолией и можжевельником. Темными густыми мазками расчерчивали пейзаж кипарисы.

Мы с Элен стояли в двух шагах от обрыва и смотрели то вдаль, то на волны внизу.

– Когда боги хотят наказать, они делают нас слепыми, – с горечью упрекнула Элен, чуть подталкивая меня вперед. – Я хотела жить, понимаешь, Алька?

Я кивнула, а она рассмеялась каким-то холодным озлобленным смехом.

– Что ты можешь понимать, овечья душа? Всепрощающая и всеблагая! Я согласилась на фарс со свадьбой, чтобы познакомиться с Тами. Я ждала ее, подругу невесты, как ждут чуда в новогоднюю ночь. Тебя предала, себя предала, уступила гостиницу Кондашову. Все ради знакомства с Григом! Единственным, кто мог бы спасти, вытащить из этого ада. И чего добилась? Поссорилась с ним! Не узнала Воронцова, правда, забавно?

– Григ способен тебя излечить? – Я не верила в целительский талант Воронцова, но все равно задохнулась надеждой. – Почему ты сразу не сказала, Элен?

Ленка посмотрела со знакомым прищуром.

– Есть вещичка, которая ему – позарез. Один маленький артефакт, утерянный когда-то орденом Субаш. Компонент исцеляющего ритуала, который спасет Тамару. А уж ради прекрасной Тами Григ совершит невозможное. Знаешь, самоотверженность Грига давно стала шуткой в исподних кругах. Сальной такой, лоснящейся. Будто он любит Тамару далеко не братской любовью. Оттого не замечает прочих красавиц. Оттого ненавидит ухажеров сестры. Я могла бы заключить договор и получить пусть не прежнюю жизнь, но богатство, защиту и статус. Если б не ты, дорогая.

Море лизало прибрежные скалы, как щенок лижет руки хозяина. Ластилось и виляло хвостом. Обнажало клыки подводных камней в ожидании свежего лакомства.

Элен снова подтолкнула меня к обрыву. На один незаметный, крохотный шаг.

– Ленка, я знаю, где искать Грига! Еще не поздно заключить договор, мы все исправим, сестренка!

Я впервые ее так назвала. Искренне, от души. Потому что любила всем сердцем, словно родную сестру, единственную близкую душу, способную принять мои слабости, не осудить за них, но помочь!

Элен скривилась и цыкнула зубом, будто съела что-то нестерпимо горькое.

– В том-то и дело, что поздно. Вещицу я упустила. Она даже не у тебя. Видишь ли, она – в тебе! Достать ее можно единственным способом: провести ритуал изъятия сердца.

– Ты же сама отдала амулет! Вскрыла меня, как консервную банку!

– Ошиблась, но кто же знал. Столько лет носила звезду, и она была твердой, как лед. А ты впитала ее, будто крем.

Еще шаг под напором ладони.

– Однажды они до тебя доберутся, Воронцов и его ненаглядная. Однажды предъявят счет, и Григ вырвет у тебя из-под ребер сердце, как вырвали его у меня. Вот тогда мы вновь встретимся, Аля. Здесь, у синего моря забвения. Но захочу ли я столько ждать?

Только теперь я заметила, что в груди у Элен дыра и платье залито темной кровью, мертво-сизой, неприятной на вид. Из-под ткани прорываются обломки ребер, скалятся щербатой улыбкой. А в воздухе остро пахнет грозой, и звуки вокруг потеряли гармонию.

Из моих ушей и ноздрей тонкими струйками стекло серебро, что-то загорелось внутри, засаднило, согнуло в приступе кашля.

Из синего-синего моря, из влажной искристой глубины, вдруг вынырнул изящный блондин с ослепительно-голубыми глазами, взлетел над водой, заспешил к обрыву и протянул руки к Элен.

– Вот и ты, моя королева! Как долго я ждал! Принесла звезду?

Ленка лукаво улыбнулась в ответ и пнула меня ногой, заставляя шатнуться к самому краю – угощеньем былому любовнику. Засохшим куском пресловутого торта, с которым никак не могла расстаться.

В этом был ее мерзкий план: заставить меня бросить дом и друзей, променять талант и мечты на убогую халтуру за рюмку вина. Сломать без жалости, без сантиментов. Заманить на черноморское побережье, в то самое место, где встретилась с суженым. Доставить ему и звезду, и пищу.

Блондин, прекрасный и светлый, как пар над водой в предрассветный час, смотрел на Элен с обожанием. Жертва возложена на алтарь, свечи зажжены, ножи заточены.

Но я уже не была едой.

Из запястья прорастали колючие стебли, а в жилах струился серебром амулет, расплавившийся в жаркой крови. О такую, как я, обломают зубы исподы покруче двух мерзких лярв, больше ни на что не способных!

И все же было противно и больно от того, что даже в посмертии Ленка меня предала. Она просто хотела выжить и не видела другого пути. Изувечила нашу дружбу, вывернула меня наизнанку, но как же легко себя оправдала! Так горько, что слюна становится ядом и проедает нутро!

Я зажмурилась и плюнула в Ленку, возвращая подаренную отраву. Лярва зашипела от боли и злости, а я ударила подругу детства, хлестнула стеблями в тот самый миг, когда закатное солнце рухнуло в бездну воды. Его свет излился багряной кровью под ноги обольстительному исподу, зависшему над поверхностью моря. Небо нахмурилось, потемнело, окрасилось в тотал блек. Мгновение – и обрыв перед нами, и море внизу, и штрихи кипарисов сбрызнуло соком взошедшей луны, едким, густым, лимонным.

Вода под блондином вдруг всколыхнулась, зазвенела виртуозным стаккато звезд. Мелькнула спина неведомой твари, длинной сверкающей чешуей, с гибким хребтом, украшенным гребнем.

«Морской змей? Или дракон? – удивилась я, упираясь ногами в острые камни обрыва. – Откуда бы в наших морях?»

В памяти всплыл, как медуза со дна, солнечный день на Поклонной горе. Лешка, тычущий указательным пальцем в фигуру мощного змея, порубленного, как колбаса. «Зачем Георгий Победоносец, – смеется захмелевший от пива Лешка, – издевается над трупом дракона? Зверь валяется без башки, а в него тычут палкой и топчут копытами! Между прочим, реликтовый вид. О, гляди какой птеродактиль!»

В Лешкиных словах был здравый смысл, но жгучий стыд за его поведение приглушал доводы разума. Нельзя так вести себя в парке Победы!

А теперь невероятная масса воды закручивалась в водоворот, множащий лунные искры, ранившие испода-лярву осколками внеземных витражей. И стучало в голове: дракон! Все говорят, что святой Георгий в древности победил дракона! Но на многих иконах монстр – с гибким чешуйчатым телом, свитым в тугие кольца. Опасный летающий змей, от которого спасали Москву. Не его ли потомок в данный момент взбивает море в соленую пену?

Из воды поднялись острые струи, пронзили насквозь тело блондина – шею, легкие, печень и сердце. Закричали в унисон сразу двое: испод – от боли, Элен – от ужаса. А потом их, как пятна, отстирали с Изнанки. Насовсем. Без права перерождения.

Снова запахло магнолией, кипарисами и можжевельником. Оглушили треском цикады, звезды проступили на нотном стане, зарождая мелодию космоса.

Все будет так, как и должно было быть. Даже если будет наоборот.

Не жалей о подруге, она давно умерла, а оболочка сгнила и распалась. Прах к праху, гниль к гнили – таков исход.

– Вкус-с-сно! – услышала я легкий шелест, не ушами, а внутренним исподним слухом, к которому привыкла с детства. – С-с-сладкие твари, с-с-сочные. Обожаю души с гнильцой!

Над поверхностью помрачневшего моря проявилась рогатая голова, зашевелила ноздрями, втягивая влажный соленый воздух. Дракон вынырнул из глубины, поднялся вертикально над хлестнувшими волнами, слегка изгибаясь могучим телом. Посмотрел на меня глазами-звездами, пригвоздил к месту кратким взмахом ресниц.

Он был утонченно красив, привораживал извивами тела, заплетал кольцами длинный хвост, увенчанный костяной пикой, острой, словно клинок. Нефритовая чешуя на брюхе сменялась антрацитовой ближе к хребту, вбирала в себя лунный свет и рождала зеленоватые всполохи. Я упала на колени перед драконом и утонула в волшебной музыке, порожденной его полетом, переплетением черных колец, ровным стуком звериного сердца, гулом крови под чешуей. Смотрела в пылающие глаза и блуждала средь звезд, обернувшись кометой.

– Вот оно что, интерес-с-сно, – вновь послышалось в шуме прибоя. – Так далеко и так близко, придется ждать полной с-с-силы! Ты звенишь, как бяньцин, и течешь серебром, но не ты нужна мне, глупая девочка, верящая в добро. Мне нужны вос-с-семь звезд. Я с-с-спас твою жизнь, теперь ты в долгу. С-с-сумеешь собрать все час-с-сти?

Черные розы вопреки моей воле угрожающе метнулись навстречу дракону и сгорели в лимонном пламени круглой и едкой луны. Дракон не заметил жалкой попытки освободить сознание.

– Я чувствую с-с-сталь. Бетон. И с-с-свист ветра под облаками. С-с-спасибо за подс-с-сказку, дитя. Возвращайс-с-ся в клетку под толщей земли. Я приду за тобой в финале.

Невероятный зверь улыбнулся, взмахнул усами, закрутился спиралью и нырнул в прохладную глубину, в переплетение бликов и волн.

Меня вырвало серебром и пеплом, оставшимся от стеблей.

Закрутило в вихре, швырнуло на нары в подземной тюрьме Бюро. Такие привычные жесткие нары, прям-таки дом родной, а не камера.

– Командор, Аля очнулась! – услышала я голос Данила. – Как себя чувствуешь, цветочек аленький?

С минуту я пыталась настроиться, прежде чем поняла: цветочек аленький – это я. Поздравляю, Данила Обухов, так мое имя никто не коверкал, ты безоговорочный лидер!

– Вы схватили убийцу Элен? – спросила я вместо приветствия.

Обухов жестом пригласил на выход.

Я помнила все, что случилось вчера. Как погибла Ленка – театрально, на сцене! Как Данила спас от неведомой жути. Помнила Грига и полет над шоссе. А еще – допрос с пристрастием от Фролова. Я требовала у командора Бюро немедленно разыскать убийцу и расстрелять без суда! Я жаждала крови той мерзкой твари, хотела спустить ее капля за каплей, иссушить, а потом разорвать на клочки!

– Голубушка, и это все из-за лярвы? – уныло отбивался Фролов. – Конечно, мы будем искать, нам гастролеры в Москве не нужны. Во время погони на Садовом кольце пострадали десятки простых людей, незнакомых с исподним миром. Это требует разбирательства. Что же до лярвы…

– Она Элен! – Меня колотило, будто схватилась за электрический кабель. – Чем вы лучше нее? Колдовать умеете? Не так часто жрете людей? Так знайте: сама отыщу убийцу. И разберусь с ним без вашей помощи. Я отомщу за подругу!

Даня картинно прочистил ухо. Командор не снизошел до демонстрации чувств, лишь едва заметно пожал плечами.

Мне казалось, они уже сделали выводы, но со мной обсуждать не хотели. У Бюро ведь свои резоны, им выгоднее поторговать информацией, кого-то прижать, чтобы сидели смирно, кого-то выдворить из столицы. По-тихому, без кровавых разборок. Подумаешь, лярве вырвали сердце!

А когда я стала дерзить, разбила любимую чашку Фролова и пинком сломала ножку стола, меня от греха повязали и сунули в клятый подвал, предварительно заткнув рот конфетой. Усыпляющий «Мишка на Севере» подействовал безотказно. Вот только сон приснился такой, что лучше бы мне вообще не спать.

В кабинете кроме Фролова обнаружился помятый Патрик: он колдовал над сломанной ножкой, неумело орудуя молотком. Людмила сидела в углу на диване и листала какой-то журнал, с брезгливым видом наблюдая за Патриком и изредка подавая советы. Фролов прихлебывал чай и жевал бутерброд с колбасой. Идиллия!

Никто не хотел бегать по городу в поисках неведомого маньяка. Всем плевать на гибель Элен! Ничего, я вернусь в МГУ и отыщу там Грига. Он дрался с прислужниками черной твари, значит, сумеет найти ее и…

– Аля, голубушка, хватит мечтать. – Фролов отложил нехитрый завтрак и вприщур посмотрел на меня. – У нас есть гипотезы без доказательств. У Элен, – тут он скривился и выделил голосом имя подруги, – вырвали сердце в ритуальном круге, что уже дает неплохую зацепку. Но в этом, дражайшая Аля, ваша беда и наша проблема.

– Потому что сердца вырывает Тамара? – Я вспомнила сон и слова Элен, не только про сердце, про Грига тоже, весь этот гадкий бред про излишнюю любовь брата к сестре.

– Аля, радость, вы меня удивляете. Ничего от вас не утаишь. Понимаете, милая барышня, у каждого в этом непрочном мире есть небольшое хобби. Тами не исключение.

Я опустила голову и села рядом с Людмилой. Вчера умолчала про амулет, который искала тварь, а сегодня узнала, что серебро – компонент лекарства для Тами. Но звезды больше не было, растворилась в крови. Был ли смысл сообщать о ней в Бюро Кромки?

– Самое печальное, государыня Аля, – продолжал издеваться Фролов, – что Григ Воронцов не поможет, как мечтается вашей душе. Он так геройски вчера сражался, только припозднился, правда, голубушка? За вами охотились, могли убить, а он не спешил на подмогу. Знаете почему? Патрули кромешников показали, что сначала Григ примчался в театр. Изучил следы на летней веранде. И стер знаки, все до единого! Уничтожил улики еще до того, как Обухов отправил в «Фиону» зачистку! А потом отказался давать показания, в крайне оскорбительном тоне послав меня лично по неблизкому адресу. Стар я, моя драгоценная, в такие-то дали ходить!

Я таращилась на командора, хлопая ресницами как заведенная, а Вадим Никанорович пил чаек.

– Не спешите с праведной местью, вам не справиться с орденом Субаш. Не марайте белые рученьки. Предоставьте кромешникам битвы с исподами, в конце концов, это наша работа. Но непременно поведайте, Аля, откуда узнали про сердцеедку.

Я проморгалась и села обратно под сочувственным взглядом Людмилы.

– Чаю хочешь? – спросила она, обмахивая меня журналом. – Я нормальный сделаю, не отравлю. Или сама завари пакетик.

Мысли путались в голове, сталкивались, разлетались. Броуновское движение в абсолютно пустой черепушке, гулкое эхо там, где еще недавно был мозг. Я кивнула Людмиле, мол, ей доверяю. Зябко съежилась под взглядом Фролова, морозным и подозрительным.

– Элен рассказала во сне. Про Тамару.

– Хорошая подруга, – одобрил Фролов. – Подставила, а после покаялась. Вы поболтали – и все, дорогуша? Не томите, мы ждем подробностей, с пафосом и слезами, с отпущением всех грехов…

– Нет, – опять разозлилась я и швырнула в командора стопкой журналов. Они разлетелись по всему кабинету, к явному огорчению Людмилы. – Прощания не получилось. Потому что из моря вылез дракон и съел Элен вместе с подельником.

– В смысле «дракон»? – буркнул Патрик, в изумлении доломав молотком многострадальную ножку стола.

– В прямом, – отчеканила я. – Длинный, узкий, чешуйчатый. С рогами, усами, короткими лапами. Изумительно красивый при свете луны. Такой же наглый, как вы. Сказал, я должна за спасение, но за мной он прискачет в финале.

– Цвет? – хрипло спросил командор, поперхнувшись крошками бутерброда.

– Антрацитово-черный, – отчеканила я. И с болезненной радостью оценила, с какой скоростью исчезают все краски с лица Вадима Никаноровича.

Люсьен разбила очередную чашку. Обухов матюгнулся в сердцах. Патрик стукнул себя по лбу, забыв, что в руке молоток.

Черный дракон прилетел в Москву.

Дракон скорби, гнева и мести.

Часть V

Со-здание

1

Непривычные ощущения при контакте с шайкой кромешников: в кои-то веки не стали удерживать! Даже прилипала-курсант. Уходя из Бюро, я сполна оценила выражение «немая сцена»: гардемарины замерли кто где стоял и таращились друг на друга. Разве что Патрик завалился набок и выронил молоток, приложив руку к разбитому лбу. Но это, как говорится, не в счет: производственная травма при исполнении. По лицу здоровяка стекала кровь, но подобные мелочи его не парили, он в ужасе смотрел на Фролова.

Я махнула рукой и ушла на волю. К солнцу, весне, ароматам сирени. Но не чувствовала суеты пробуждения, что случалась в Москве в долгожданном мае. Не видела света и счастья, что царили в парке Останкино, желтков одуванчиков, мельтешения бабочек. Не слышала перезвона лучей, суеты жизнерадостных воробьев в зазеленевшем кустарнике. Не замечала многих деталей, из которых раньше состоял мой мир.

Удивительная вещь – женское сердце. Вроде и не знала я Воронцова, подумаешь, встретились пару раз. Охренительный парень, с этим грех спорить, но не сошелся же клином свет… Или сошелся, мне на беду?

Потому что болело в груди нестерпимо. Жгло кислотой отчаяния. Я ведь даже мечтать не смела о внезапном бурном романе, но я слышала Грига и, казалось, понимала, как никого другого! Мы были связаны общей мелодией, встретились в метро не случайно! Нашли друг друга в огромном мире…

Наивная, глупая девочка, на кой ты ему сдалась? Он наследник ордена Субаш, сильнейший испод столицы. Поступает по-своему, хамит Фролову. Любит сестру Тамару.

Знать, что Григ причастен к убийству, было так мерзко, что ныли зубы. Но даже в полубреду опрокинувшей меня любовной горячки я могла сопоставить факты. И сделать выводы в пользу того, на что намекал Фролов.

Григорий увидел Элен в гостинице и почувствовал амулет. Он так долго разыскивал эту звездочку, компонент целебного эликсира, что не мог упустить заветный трофей. Сам ли Григ загнал Ленку в ловушку? Или просто проговорился сестре? Вряд ли расскажет об этом. Вряд ли откроет всю правду, когда придет меня убивать в круге с алыми рунами. Когда вынет сердце и выцедит кровь, чтобы снова собрать амулет.

Я просто девочка из метро. Случайно спасенная жертва, которую было забавно увести из лап Кондашова. Подаренную жизнь не грех и забрать, не так ли, прекрасно-опасный Григ?

Вспомнилось, как Воронцов эффектно появился во время погони. Что он сказал? «Довольно!» Только это слово, почти приказ. И те, кто преследовал меня, подчинились.

Ну зачем крушить всю Москву? Григорий знает, где я живу. Подгадать момент для убийства будет не так уж и сложно.

Я не мечтала о нем, не смела. Но тянулась, как тянется плющ к стволу молодого дуба. Мне хотелось обвить его руки-ветви, прижаться всем телом, дотянуться до кроны. Когда я успела упасть в него, утонув с головой в ощущениях, когда позволила эти мысли?

В его грозовой пучине не выжить, там нет ни света, ни воздуха.

Вот о чем говорил Григорий, когда я липла к нему с поцелуями. Есть мелодии, которым сложно противиться. Но нам никогда не сыграть дуэтом. Разная тональность, разные цели.

Я тряслась в метро, вытирала слезы, не стесняясь взглядов попутчиков. Пересела на Кольцо на «Проспекте Мира», доехала до «Комсомольской». Тут бы новую пересадку сделать, вернуться домой, в Сокольники… Но меня потянуло наверх. Прощаться.

Захотелось снова пройти маршрут. От метро до крутящейся двери гостиницы.

В этот раз я никуда не спешила. Медленно шла вдоль площади и смотрела на острый шпиль со звездой. Будто что-то тянуло к верхушке, приманивало общей судьбой. В моих жилах тоже сияла звезда, била серебром в оголенные нервы. Чудился задорный голос Элен, убеждал, что пара мелодий на свадьбе – это предел мечтаний для такой бездарной скрипачки, как я. Куча денег за вечер «пиликанья», и никаких проблем!

Я удивлялась, как медленно осознание гадкого поступка Элен пробивалось в сердце и в мозг. Я отказывалась принимать информацию, раз за разом находя оправдание. Слишком ее любила, слишком привыкла верить. Я всегда была на стороне Элен, чувствовала, что так будет правильно: если она предала, я не должна платить той же монетой. Так хотела ее спасти…

А ведь лучшая подруга меня продала, даже не в рабство – в качестве пищи. Отвезла на остров к дикарям-каннибалам, выбросила на берег из лодки и умчалась в туманную даль, энергично работая веслами!

Так ли не прав Григорий, став соучастником преступления? Он оставался логичным во всем. Взявшись однажды меня защищать, устранил опасную лярву, присосавшуюся к душе. Не позволил сестренке мной пообедать. Пусть Воронцов уничтожил улики, но ведь дело не только в безопасности Тами, как хотел показать циничный Фролов. Он и мне помог в самый нужный момент!

Но до чего же больно, каждой клеточкой, каждым вдохом и выдохом, так царапают душу осколки мечты! Больше нам не сыграть дуэтом. Не побеседовать запросто о том, что за лажа творится вокруг. В лучшем случае, встретив меня, он пройдет равнодушно мимо. В худшем – убьет, чтобы вырвать сердце для ненормальной сестры.

Я не помнила, как крутанула вертушку, как миновала львов. Меня будто схватили за руку и тащили мимо ресепшена к бальному залу и дальше, в помпезно-алтарный лифтовый холл. В крови гудело, в ушах звенело. Внутри зарождалось наивное чувство возвращения под отчий кров. Почему? Если бы знала ответ!

Я с самого рождения жила в Сокольниках, в квартире, доставшейся нам от бабушки. Вот уж кто был совершенством! Красивая, с элегантной прической, в нарядном струящемся платье из зефирно-воздушной ткани, какую в послевоенные годы было непросто достать. Я ее видела на фотокарточке, которую мама тщательно прятала на дне ящика с ветхим тряпьем. Когда в детстве читала Толкина, мне казалось, эльфы – такие.

Мама сказала: она рано погибла. Как такое могло случиться? Разве гибнут эльфийские королевы? В детстве втайне от мамы я сочиняла истории. Красавица с фотографии влюбилась в чудесного парня и сбежала с ним по морю на корабле с огромными алыми парусами. Или вернулась в сказочный лес, подчиняясь неведомой магии. Что угодно, только не смерть в подворотне от ножа случайного урки! Мама плакала, вспоминая о ней, и твердила, что бабушка стала частью какого-то важного эксперимента, от которого зависела судьба страны.

А еще эльфийка была скрипачкой. Гениальной, известной не только в Союзе. И скрипка в потрепанном кофре, привычно болтавшемся за спиной, тоже ее наследство. Самое нужное, важное. Круче квартиры в Сокольниках или шкатулки с золотыми колечками, которые мама продавала на рынке, если жизнь брала нас за горло.

Почему мне вспомнилась бабушка? Почему казалось, что я делаю шаг в ту придуманную страну, где эльфийка скрывалась от жестокого мира вместе с возлюбленным принцем?

Я всего лишь шла по гостинице, невольно вслушиваясь в разговоры.

Персонал на все лады обсуждал отсутствие администратора. Вспомнилось, как Элен похвасталась: «Это моя территория!» А теперь без нее ничего не работало. Лифты встали намертво, двери заклинило. В баре что-то, по слухам, сгорело, да так капитально, что вонь разнеслась на три этажа, а еще…

– Ночью кто-то вломился в офис! – шептала девочка на ресепшене скучающему носильщику. – Перерыл все вещи Елены Антоновны, там такой кавардак, с ума сойти! А я не могу дозвониться…

Кто-то искал амулет! Пробрался внутрь, обманул охрану. Инцы Тамары устроили шмон? Плохо же они знали Элен: она сроду ничего не хранила в офисе!

Я хотела объяснить это вздорной девице, но получился лишь сип. Что-то склизкое, мерзкое, точно ил, вновь перекрыло горло. Наконец прокашлялась:

– Этой ночью Елену Антоновну убили возле театра «Фиона». Так что незачем ей звонить. Лучше сообщите в полицию, что кто-то взломал ее кабинет.

Девица зависла, носильщик тоже. Застыли, разинув рты.

Я осмотрела безмолвную парочку, сглотнула горечь и пошла мимо львов в знакомый до ужаса бальный зал, прощаясь с Элен, проходя весь путь заново, каждым жестом и шагом вспоминая тот вечер, когда жизнерадостная подруга подавала меня на стол славному вампирскому дядюшке.

Я прощалась и с той наивной Алёной, что верила подлой лярве!

Не хочу ее так называть, но слишком ярок кошмар в Бюро, когда Ленка вновь предала мою душу. Почему? Почему, почему?! Я ведь надеялась ее исцелить!

«Ленинградская» ласково вела меня за руку. Львы приветственно зарычали и едва приметно кивнули. Я мимоходом коснулась того, кому загадала новую встречу с парнем из московской подземки. Ты хорошо потрудился, котик, выполнил желание глупой девочки, только встреча не принесла ей счастья.

Я не знала, что творилось в моей голове, все плыло, как в рассветный час, когда над озером сгущается туман и мешает разглядеть берега. Я зависла в лодке между прошлым и будущим и не видела вокруг ничего, кроме молочной густой кисеи, медленно проникавшей в сознание. А где-то на дне притаился дракон. Выжидает и ухмыляется, страшный символ мести и горя, готовый обрушиться на Москву.

Смогу ли я расплатиться, если дракон выставит счет?

Никого у меня не осталось. Ни подруги, которую считала сестрой. Ни парня, в которого умудрилась влюбиться после стольких дней неверия и одиночества.

Так хотелось выдавить яд из сердца, что из зала я побежала к лифтам, совершенно забыв, что они не работают. Но гостиница с тихим шелестом раскрыла двери ближайшей кабины, хотя я не успела коснуться кнопки.

Что остается потерявшему все, чем дорожил в переломанной жизни? Наделять душой предметы и здания. Будем дружить, «Ленинградская»?

И снова беспощадная память подкинула образ Грига, как он стоял возле лифта и гладил стену, точно дикого зверя, пытаясь успокоить, вступить в контакт. Он ведь слышал голос гостиницы! Чувствовал ее гнев и боль!

Я ткнула в кнопку восьмого этажа и быстро поехала вверх под изумленно-возмущенные крики не успевших запрыгнуть внутрь постояльцев. Не хотела ни с кем общаться, даже рядом стоять в кабинке. Верила, что «Ленинградская» поможет открыть тот двухместный номер, где Григ повязал браслет на запястье. Хотелось еще раз все это представить, прежде чем вырвать занозу.

Лифт вздрогнул, двери открылись. Я сделала шаг в коридор, на мягкий, идеально чистый ковер, затканный алыми звездами.

То, что это не восьмой этаж, я услышала сразу. Совсем другая тональность. Измененная высота звука рождала незнакомую доселе мелодию.

Маленький коридорчик, живо напомнивший мне приемную партийной шишки из прошлого. Пара диванов, обитых бархатом, столик, картины на стенах. В полу – аккуратная дорожка лампочек, словно взлетная полоса. И ковер, и лампочки, и узор на обоях – все подсказывало мне направление. Подталкивало к двухстворчатым белым дверям.

Новое чувство пробилось в сознание. Невозможное чувство уместности!

Я не проникла без спросу в тайные комнаты «Ленинградской» – это она меня провела и разрешила увидеть.

Волнительно, как бывает лишь в детстве, когда открываешь коробку с подарком. А еще безопасно и радостно, словно в объятиях мамы. Такое волшебное чувство покоя, что я присела на мягкий диванчик и пять минут расслаблялась. Ничего не саднит, не болит. Не разъедает душу. Слезы больше не льются из глаз. Потому что я дома. Наконец-то дома.

Гостиница подмигнула мне лампами, дунула в лицо ветерком.

Я кивнула ей, встала с дивана и решительно распахнула двери, ведущие в неизвестность.

2

За дверями прятался просторный номер, обставленный в стиле модерн, по советским временам – с избыточной роскошью. Несколько комнат, много света и воздуха, зеркала, хрусталь, красное дерево. Дисковый телефон, крошечный ламповый телевизор, дополненный круглой линзой для увеличения картинки. Шикарно!

Спальня, гостиная, кабинет. В последнем ждал стол, номенклатурный, массивный, обитый зеленым сукном, с малахитовой чернильницей и уютной лампой. Дубовое кресло с львиными лапами, обтянутое натуральной кожей.

Легко представился его владелец: в военном френче, с золотыми погонами, с рядами орденов на широкой груди. Косой пробор, черты лица – словно вырезанные из гранита. Волевой взгляд и все такое по списку, как показывают в фильмах про советский период.

В этом кабинете решалась судьба не только пережившей войну страны – всего зарубежного мира! Вон и карта висит на стене, утыканная флажками. Правда, сложно с ходу понять, что означают все эти флажки.

Напротив стола – книжный стеллаж, от пола до потолка.

Честно, я готова была увидеть собрание сочинений Ленина, «Капитал», постановления съездов партии и прочие литературные ужасы, которые знал наизусть каждый политработник. Что-то такое в кабинете нашлось, под самым потолком, не дотянуться. Интересный подход к священным текстам, но я понимала владельца.

Потому что на нижних полках стояли сокровища настоящие: первые издания Пушкина, Гоголя, прижизненное издание Достоевского и Лев Толстой в многотомнике, переплетенном в кожу, с золотым тиснением по корешку. Вся классика русской литературы, дореволюционная роскошь, журналы, подшивки, сборники. Изумительные справочники по ботанике с дивными гравюрными иллюстрациями. «Птицы России», «Животный мир». «Великокняжеская, царская и императорская охота на Руси» – мечта каждого библиофила!

А еще была целая секция с нотами! И я боялась на них дышать, перелистывая страницы. Да у меня же руки дрожали, и хотелось немедленно достать скрипку, чтобы раствориться в звуках, вымыть из сердца всю горечь, что поселилась во мне от предательства самых близких в мире людей. Музыка лечит любые раны – это я знала точно, ее магия безгранична, ее власть над миром безмерна. Ею можно подчинить и даже убить.

А раритеты, что я держала в руках, были книгами заклинаний, которые дано прочитать лишь избранным.

Моя невинная слабость: старинные пожелтевшие ноты. Я разыскивала их в интернете, на книжных развалах, блошиных рынках. Изредка удавалось добыть что-то стоящее, досоветских времен, но и цену платить приходилось немалую.

А тут несколько полок богатства! Восемнадцатый век, девятнадцатый. Поздние списки средневековых подборок с переложением под современность. Голова кружилась от счастья. Будто кто-то вручил мне волшебную лампу и джинн исполнял желания!

Но все-таки я не утратила бдительность. Не запрыгала от восторга, повизгивая как сумасшедшая. Не кинулась к скрипке в музыкальном азарте. Жизнь кое-чему научила за последние несколько дней. Провела через пытки, стыд и предательство, протащила через кровь и смерть. В мире, где исподнее лезет наружу, волшебство не дается даром. Все имеет страшную цену, тем более в Пещере Чудес.

В комнатах пустынно, но чисто: ни пылинки даже на книжных полках, паркет натерт до зеркального блеска, окна прозрачны настолько, что жутко к ним подходить.

Кто-то прибирается в тайных комнатах, предназначенных для партийной шишки, кто-то ежедневно следит за порядком, ждет возвращения господина. Я бы не удивилась, увидев на мраморном столике чашку горячего кофе со сливками.

Ощущение было странным: мелодия скрытого номера обманывала, увлекала, оплетала скрипичной партией. Здесь никто не успел пожить. Не насладился уютом спальни, не любовался закатом в гостиной. Не читал за массивным столом. Все приготовили, разместили, расставили книги на полках. Замерли в ожидании. Но никто не въехал, не сломал тишину, не успел оставить частичку себя.

Не было отзвука былого владельца.

Разве что дальний выстрел.

И везде торчали петли Изнанки, ощутимо щекотали голые нервы.

Меня словно толкнули под руку и повернули голову в сторону. Только тогда, с чьей-то подсказки, я заметила еще одну дверь в смежную с кабинетом комнату.

Створка терялась в панелях узорчатого мореного дуба, которым обили стену. Потайная дверь в тайной комнате. Что может быть загадочнее и романтичнее?

Я по-прежнему чувствовала себя в безопасности. Верила, что меня защищает гостиница. И сохраняла бдительность.

Казалось бы, еще одна комната. Зачем она мне сдалась? Мало чудес на сегодня?

Но любопытство сильнее разума, оно выскребает нервы и мозг, ест поедом изнутри и толкает на разные глупости. К тому же я уже прошла через всякое. Чем меня могут здесь напугать? Поразить? Ранить больнее?

Дверь скрипнула и отворилась.

Очень милая комната. Ни ржавых цепей, ни орудий пыток. Ни кошмарных чудовищ, скалящих зубы. Много света, приглушенного кремовым тюлем. Белый рояль по центру. Рядом удобный стул и пюпитр на небольшом возвышении. Коллекция инструментов на стенах и специальных подставках.

Почему-то первым в открывшейся студии меня впечатлил идеальный звук: несмотря на пустоту, никакого эха. Звукоизоляция невероятная, отражение от стен мягкое, камерное – репетируй и наслаждайся!

И лишь вторым поразил скелет, сидевший в кресле возле окна.

Если бы не военный френч, тот самый, с погонами и орденами, кости давно бы распались. Френч удерживал скелет, придавал достоинство, сохранял военную выправку и поворот головы. Череп пробит, на полу лежит маузер и фотография красивой женщины, похожей на эльфийскую королеву.

Глянцевой эмалью блестит корка давно ссохшейся крови.

Хозяин тайных покоев был мертв, очень-очень давно.

Нет смысла пугаться. Ни единой причины – оплакивать человека, которого не обнаружило следствие. В те стародавние времена никто не услышал выстрела из-за хорошей звукоизоляции комнаты, никто не нашел этой студии и несчастного генерала, решившего свести счеты с жизнью.

Но горло сдавило удавкой, снова стало больно и горько, захотелось реветь и биться в истерике от ужаса накатившего прошлого. Я кинулась прочь из могильного склепа, спряталась в спальне, упала в кровать, завыла, заколотила руками, вспоминая портрет эльфийки у ног застрелившегося генерала.

Гостиница притушила свет и как будто задернула шторы. Иначе я не могла объяснить навалившийся полумрак, укутавший меня с головы до ног, словно ватное одеяло. Истерика накатила и схлынула соленой океанской волной, оставляя пустынный берег со склизкими медузами скорби. Было так пронзительно тихо, что хотелось прочистить уши; я впервые не слышала музыки мира, будто утратила эту способность.

Но потом раздался легкий хруст и шаги, скрежет костей по паркету. Я не видела причину, я уткнулась в подушку и надрывно глотала слезы.

Звуки стихли возле кровати: окутанная синим светом рука прошелестела рядом со мной, я даже почуяла ее холод, увидела сквозь сжатые веки отсветы мертвого пламени. Что-то стукнуло о прикроватную тумбочку. Я догадалась, что неистлевший скелет поднялся из кресла в маленькой студии и принес фотографию бабушки, ту самую, что прятала в ящике мама.

Я рискнула открыть глаза, увидела костяные пальцы и сукно военного френча. Пробитый череп склонился ближе, стремясь поделиться тайной…

– Тебе здесь нравится, Соф? – Сергей Сергеевич протянул руку и коснулся ее волос.

Женщина, легкая, как летний ветер, пропахший вереском и малиной, задумчиво улыбнулась в ответ.

– Ты сомневаешься? – удивился он, оглядывая гостиную. – Это лучшая квартира в Москве! Одно из самых высоких зданий, гениальная задумка товарища Сталина. Какой вид, какой воздух, Софи!

– Мне здесь нравится, – улыбнулась она и ускользнула в студию.

Села за рояль, снова задумалась, заиграла неожиданно ломко рвущую душу «Элегию». Почему-то не на любимой скрипке или забытой на стойке в углу раритетной виолончели, предназначенной для Массне. Она мучила клавиши и педали, будто выцеживая из крови собственную тоску и безысходность, прощаясь с чем-то неуловимо важным.

Что она провожала? Свободу? Возможность внезапного бегства?

Оба знали, что этот эксперимент привяжет ее к столице, накрепко прикрутит к Сергею, лишая возможности выбора. Но ведь выбора не было изначально!

Неужели София не понимала? В каком сказочном мире она жила, если верила в чудеса? С тех пор как раскрыли ее связь с Изнанкой, на что можно было надеяться?

– Мне страшно, – тихо призналась Софи, обрывая Массне на щемящей ноте. – А если что-то пойдет не так? Сереженька, ты ведь не бросишь дочь? Поклянись, что ты ее не оставишь!..

– Соф, не выдумывай, все будет в порядке. Да, ты первая из семи, кто станет со-зданием по ритуалу основателя Якова Брюса, но поверь: все просчитано до мелочей.

Она снова помолчала – такая тонкая, полупрозрачная, будто облако, закрывшее солнце в майское утро. Ей было зябко и неуютно, настолько, что он начал сердиться.

Все для нее в этой квартире! Мелочи и безделушки на полках стояли так, как хотела она. Ноты и книги, белый рояль. Даже неширокий балкон, опоясывающий шпиль по периметру! Архитекторы Поляков и Борецкий эту деталь не планировали – и без того конструкция башни вышла тяжелее расчетной. А ведь под башней – воды двух рек, и из-за слабого грунта пришлось использовать сваи! Но Софи захотела балкон – и получила инженерное чудо для прогулок на свежем воздухе.

– Что случилось с исподом, Сережа? Тем, кто открыл секрет ритуала?

Он нахмурился, как и всегда, когда Соф касалась политики. Но ответил, сухо и скупо, просто констатируя факты:

– Он погиб при разрушении башни, София. Сухарева башня попала под снос в плане реконструкции центра столицы, и колдун лишился исподней силы. Дочь чародела потеряла рассудок, ее закрыли в специальной клинике. А сын по-прежнему где-то в Сибири…

– Ты погубил Воронцова… – Она закрыла лицо руками. – Гриша был знаменитостью, его ценили при дворе Николая, знали в Париже, в Милане! Виртуозный пианист, талант от Бога, а ты его на рудники…

– Гражданка Вознесенская, не забывайтесь, – очень тихо и властно одернул он. – Помните, с кем говорите. Продолжим беседу о ритуале. Мы досконально изучили все записи, так что осечки не будет. Да и поздно идти на попятную. Твоя кровь окропила первый камень закладки, а теперь освятила звезду на шпиле. Твоя музыка пропитала гостиницу от бетонных свай в основании до мельчайших деталей декора. Ты теперь – не скрипачка, Софи, ты – воплощение этого здания, сила, энергия, мощь! Не просто исподка-аристократка, сжигающая души игрой на скрипке. Нет! Ты теперь на порядок выше. И только так я могу наконец открыто тебя защищать.

Она слушала и молчала. Она знала исподним чутьем, что в мире нет постоянных вещей. Вселенная изменчива и текуча, всем правит импровизация. Невозможно спланировать целую жизнь, даже проведя ритуал. Стерва-судьба улыбнется с Изнанки и перепутает ноты.

Сергей Сергеевич понимал, что Софи тоскует по Григу, с которым когда-то играла дуэтом в лучших салонах Москвы. Но разве это имело значение? Разве мог Воронцов быть соперником доверенному кромешнику Сталина?

Младший Воронцов там, где должен быть: раздирает в кровь руки и легкие. У Самойлова не было выбора: занявшись проблемой со-зданий по личному приказу товарища Сталина, он был должен свалить орден Субаш и вынудить старого Сухаря раскрыть секрет ритуала.

Генерал мотнул головой: не любил вспоминать надменного Грига, его гневный взгляд на последнем допросе, будто не он отправлялся в ссылку, а сам подписывал приказ о казни. Может, Григ его проклял? И сегодня проклятие коснулось бедной Софи?

Самойлов достал коробочку из голубого бархата. Из чехольчика вынул иглу. Соф поморщилась, протянула руку. Осторожный укол в указательный палец, капелька крови, как лиловый цветок. Щелчок крышки выпускает на волю сияние простенькой серебристой звезды, украшенной темным рубином. Кровь капает на камень, шипит, растворяется. Соф качает из стороны в сторону, будто невиданной силы ветром. Потом все стихает, она слабеет, падая прямо в его объятия.

Сергей Сергеевич шепчет нежно, касаясь губами уха:

– Любовь моя, вот и все. Завтра проведем ритуал. А пока носи амулет на груди, приучай звезду к биению сердца. Совсем скоро ты станешь свободной. Неуязвимой, всесильной. Моей…

Сон течет полноводной рекой, сметая крошки сознания. Сон бросает на камни реальности, шепча формулы заклинаний над давно истертыми знаками. Тело скручивает от боли, растягивает на кровати с хрустом костей и сухожилий.

Хочется выть и свернуться клубком, но руки и ноги не подчиняются. Я распята на кровати, на чистой простыне. Из тела медленно проступает звезда, сияя багряным рубином, перемигивается со звездой на шпиле. Общая судьба и сущность. Паника и боль побеждают, накрывают меня с головой.

Это страшно, когда ломают тело. Это больно, когда уничтожают душу.

Каждая клетка моего организма будто насыщалась бетоном, тем самым, которым залили тысячу четыреста свай. Я читала, как это делали. Как вбивали чугунные трубы, как заполняли бетоном, укрощая влажные грунты. Как насиловали выбранный клок земли, заставляя принять на плечи груз много тяжелее того, что мог вынести жалкий участок, пропитанный водами подземных рек.

Я ощущала их в себе, эти трубы: грубый чугун вгрызался в живот, пробивал руки и ноги, взламывал клетку ребер.

Сваи пробивали кости насквозь, рвали в клочки сухожилия. Из изрезанных жил кровь била гейзерами, заливая серебристо-алым кровать. Меня выворачивало наизнанку от запредельного воя, внутренности шли горлом наружу, а сердце падало глубже, в желудок, малодушно спасаясь от адского жара.

На простыне проявились нарисованные когда-то руны, иссиня-черные знаки, похожие на иероглифы. И я загорелась вместе с кроватью.

Моя плоть теряла форму и смысл, ее подменяла другая, накрепко связанная с высоткой, со всем ее мрамором и порфиром, с величием мрачного терема, с церковными лифтами и холлом со львами. Мои ноги становились колоннами, руки – шпилями, зрачки обращались окнами. Из меня выжимали живую душу, сцеживали по капле. Сквозь меня проращивали арматуру, пробивая легкие и селезенку, выкручивая позвоночник, разбирая его на части, как лего.

Я теряла себя, насовсем. Память гасла, как разбитый фонарь, разлеталась на осколки вместе с любовью к тому самому Григорию Воронцову, что когда-то пленил мою бабушку. Не бывает таких совпадений, но сейчас даже это не трогало.

В мире не было ничего, кроме боли. Ни любви, ни тоски, ни иного страдания. Чистая боль, без примесей. Боль убитого тела.

3

Над Москвой громыхала, плевалась водой, хлестала огненной плетью гроза. Ветер носился по улицам, гнул деревья, швырялся листвой в стены Донского монастыря. Стучал и выл угрожающе в узорчатые нездешние окна, норовя прорваться в портал.

– Неуютно, – проворчал дряхлый старец, подкатывая кресло поближе к печке. Узкие полупрозрачные кисти потянулись к жаркому пламени, и оно притихло, поблекло, а тени выросли по углам. – Понимаешь, что это значит? К чему эта музыка за окном? Ты подвел и меня, и сестру. Упустил амулет, никчемный мальчишка!

Григ слушал грозу как рок-оперу, наслаждаясь каждой нотой и фразой, ощущая энергию купола, растущего над притихшей Москвой. Древнее заклинание наконец обретало завершенность и смысл. Последняя точка на карте столицы пропитывалась исподними чарами, закрывая проект советских времен, гениальную задумку Сталина. Проект, построенный на обмане и краже раритетов ордена Субаш.

Гостиница «Ленинградская» обретала свое со-здание.

Седьмая сестра рождалась на свет.

«Что ж, господин Самойлов, бездарный кромешник и убогий лжец! Потомок Софии вступил в права, кровь открывает путь к высшей силе. Вам пригрезилось в прошлом, что вы победили? Но от вас лишь кости остались, а орден Субаш сумел устоять!»

– Молчишь, бесполезный? Жалеешь слова? – не хуже грозы бушевал старик. – Смеешь строить свою игру, презирая мнение главы ордена? Полагаешь, я вконец обессилел?

Григ мимолетно дернул плечом, взял бутылку, наполнил бокал.

Нет смысла спорить со старым отцом, которого сломали об колено режима и вышвырнули на задворки истории. Древний Андрей Воронцов, державший в страхе Москву белокаменную, здесь и сейчас походил на мумию, поднятую из саркофага. Это он, а не Григ, проиграл Самойлову, выдал секреты Брюса. И только решением Грига до сих пор остается символом ордена, живой угрозой исподам Москвы.

Даже теперь становилось зябко от осознания мощи Сталина, которому командор Самойлов принес на блюде рецепт бессмертия. Насколько могуч был Вождь, если Андрей Воронцов, крутивший императорскими дворами, сдал артефакты Сухаревой башни и наследие Якова Брюса!

Интересно, что ты почувствовал, уверенный в собственной силе Сухарь, когда ломали родные стены? Как хрустел твой хребет, как трещали кости? Как крошились зубы в пробитом черепе? Полагал себя вправе диктовать Вождю?

Григ был с сестрой у Черного моря, но и оттуда услышал вой в грохоте битого кирпича. Истошный, отчаянный, полный муки, пробирающий до селезенки. Говорят, так воют гиены в ночи. Григорий ни разу не слышал гиены, но этот тягостный вопль низвергнутого тирана пронес в памяти сквозь долгие годы.

Ты выложил правду в попытке спастись, как-то выправить положение ордена, который сдирали с Изнанки, будто заплатку с кафтана. Впоследствии, лицедействуя, играя в благороднейшего из отцов, ты бахвалился, будто выменял тайны, пытаясь спасти Тамару. Ложь! Тебе не было дела до болезни сестры! И никого ты не спас. Грига закопали в Сибири, а Тамару, хрупкую нежную Тами…

Не хотелось вспоминать, откуда и как разъяренный Григорий выкрал сестру. Что позволил ей сделать со всеми мерзавцами, что глумились в клинике над бывшей княжной. Как в последний момент уберег часы, снятые с легендарной башни, как угрозами и посулами убедил отдать окна из Сухаревки на хранение в Донской монастырь. Как шептал на ухо партийным чинам, мол, зачем уничтожать кирпичи, из которых сложена башня? Лучше пусть служат народу, станут основой для новых дорог!

Пока целы те кирпичи, спрятанные глубоко под асфальтом, пока светятся два окна, укрытые в монастыре, будет жить и отец, глава ордена Субаш, больше известный в миру как Сухарь. Единственный опыт чернокнижника Брюса, первое со-здание петровской Москвы.

«Милостивый мой государь! Перед отъездом твоим государским был мне твой государев указ, чтобы в англицком граде Лондоне сойтись с мужем в науках великим Ньютоном и прознать про разные тайны его и того чудного собрания, на коем присутствовать сам изволил. И я зело старался исполнить достойно, по всяк день прилежно вникая в премудрости и погружаясь в пучину древних герметичных наук. Безмерен кладезь мудрости сего почтенного мужа, и хранит его собрание бессчетно томов по одной лишь любезной мне астрологии! Что ж до того, что ты, государь, изволил назвать натуральной магией, зарожденной эллинами в стародавнее время, то открываются здесь просторы обширные да великие.

Доношу тебе, милостивейшему государю, что поведал мне сей ученый муж восьмого числа сего месяца с дозволения некого Кристофера Рена, с которым дружбу крепкую свел, о вещице тайной, над коею бьются, а разгадать не сподобит Бог. Воистину видел у них безделицу – кусок безвестного мне металлу с чертами и резами зело странными. И с табулы той со всем прилежанием срисовал для твоей государевой надобности али забавы подробный чертеж. По заверениям Кристофа Рена, зело увлеченного всякими зданьями и планами застройки стольного града, на той табуле начеркана ничтожная часть заклятья, что способна срастить человека живого и камни, для примеру, крепосцы Тауэр, дабы впитал человече силу и мудрость древней постройки. Такоже мнится мне, государь, что многие мысли умны у Рена, и, коли представится случай, начеркаю тебе план, государь, по герметичной перестройке Москвы с учетом зодиакальных знаков и сильных волшбой заповедных мест, что зовутся меридианами.

А пока же зело желаю к сентябрю докончить учение, дабы, как ты повелел твоим государским указом, возвратиться на родину и служить тебе.

За сим вручаю тебя, моего милостивого государя, в сохранение всещедрого Бога, а сам остаюсь твоего царского величества всенижайший раб и холоп Якушко Брюс, всеуничиженно челом бьет».

Гроза раздирала небо когтями. Пахло пряно, по-весеннему ярко: землей, листвой, а еще червями, полезшими на теплый асфальт.

Отец перестал браниться, лишь смотрел вприщур из-под белых бровей, испытующе, с хитрецой. Ждал от наследника действия, достойного подлости минувших дней.

Когда от резиденции ордена остались лишь кирпичи да фундамент, надежно укрытый новой дорогой, а все документы, какие нашли, забрал самодовольный Самойлов, Сухарь смотрел по-другому. Жалок был обворованный князь, испод, возомнивший себя господином покрасневшей от флагов Москвы.

Когда Григ самовольно покинул каторгу и открыл проход в Теневую башню, куда вытащил из застенков отца, Андрей Воронцов лил горючие слезы, прославляя сыновий долг и любовь. Тогда коробило от сладких речей, истекавших из древнего пугала.

А сейчас передергивает от намеков на расправу с непокорным наследником, вновь пренебрегшим наказом главы. Будто бы в прошлом неглупый отец растерял в одиночной камере все способности к логическим выводам. Будто не чуял возросшей мощи некогда слабого музыканта, творившего чары из семи нот, размещенных на нотном стане.

Раньше ты мог отдавать приказы – и половина Москвы вставала на задние лапки, чтобы с лету поймать сладкую кость. Но не теперь, отец.

– Между прочим, – мерзко засмеялся Сухарь, потирая зяблые руки, – в стольный город пожаловал гость. Из далекой восточной земли. Жаждет кровушки моей и твоей. Мечтает украсть разработки Брюса. Что ж, бесполезный сын, вдруг да сбудется проклятье того азиата, что обратил меня в склад кирпичей, сотрудничая с нечестивым шотландцем? Мнится мне, что исподний потомок прилетел отомстить за деда, обернувшись черным драконом…

Некому было слушать все предположения Сухаря. Грига уже не было в комнате с окнами, уцелевшими от Сухаревой башни. Обнажившись по пояс, он вспрыгнул на стену, вскинул руки, активируя татуировки, и взлетел над испуганной темной Москвой.

…Фролов Вадим Никанорович, нынешний командор кромешников, тоже следил за грозой. Он не верил гидрометцентру, как умудренный опытом россиянин, но не любил погодных явлений, не предсказанных внутренней магической силой.

Не простая гроза разыгралась над притихшей в страхе столицей – в ней чудился разгул древних стихий. Такие грозы он видел дважды с тех пор, как приехал из Петербурга сменить пропавшего без вести командора Сергея Самойлова. До сих пор ему ставили в пику, что не был Фролов коренным москвичом, мол, как можешь, заезжая бездарь, управлять Бюро Кромки и гардемаринами без исподней истории, без замшелых корней?! Почти сотню лет попрекали, слава богу, теперь есть достойный ответ. Но послевкусие с языка не слизать, и с местными исподними кланами ох как непросто разграничить влияние!

– Исподняя гроза, – подтвердил Обухов. – И в честь чего такой фейерверк?

– А ты связывай факты, милсдарь курсант, – ласково посоветовал командор. – Лярву в театре убили – раз. Григорий-не свет-Воронцов стер улики и отказался сотрудничать. А дружила лярва с некой Самойловой, известной под именем Аля.

– Внучка пропавшего командора?

– Если только приемная, – протестующе хмыкнул Фролов. – Аля – внучка Софи Вознесенской, а та погибла в день ритуала, потеряв амулет звезды.

– Ой! – взволнованно вскрикнула Люська, даже прикрыла губы рукой. – Если верить отчету Самойлова, Софию ведь убил Воронцов!

– Ага, – согласился ехидный Патрик. – Самойлов целый роман написал. Вендетта за разрушение ордена, личная ревность, любовные муки. Но такого за Григом отродясь не водилось, дерьмо мамонта не способно страдать!

– Погоди, – осадил его Обухов, спешно доставая из сейфа колоду. – Обвинения с Воронцова сняли, а Самойлов бесследно исчез, тем самым подняв волну подозрений. Речь сейчас не об этом. Аля – утерянная Седьмая? Кровь от крови и талант во плоти?

– А еще у нее амулет звезды, который искали у лярвы, – весомо дополнил Фролов. – Лярва же работала администратором в гостинице «Ленинградская»!

Все дружно уставились в небо, по-новому взглянув на грозу, бушевавшую над Тремя вокзалами.

– Инициация? – догадалась Люська. – Аля одна, без защиты…

Фролов поспешно активировал рацию:

– По коням, гардемарины. Внимание всем кромешным постам! Объект – гостиница «Ленинградская», усиленная охрана. Никого не впускать, особенно Грига! Убил он в прошлом мадемуазель Вознесенскую или Самойлов его подставил – это, милсдари, не важно. Ради утраченного амулета Григ пойдет на любые мерзости.

Он стоял на узком балконе, не предусмотренном планом строительства. Укрывался за каменными зубцами, как за стеной древней крепости. Ливень бил по обнаженным плечам, капли стекали по татуировкам. Где-то внизу, у входа в гостиницу, выстраивались цепью кромешники, заставляя нервничать редких прохожих.

Он стоял в шаге от эпицентра и вслушивался в музыку ритуала.

Потоки воды, беспощадный ветер, особенно резкий под шпилем, бьющий прицельно под дых. Истеричные звуки скрипки, рвущиеся из-за стекла огромных, идеально прозрачных окон, невидимых на лицевой стороне. Девушка на влажной кровати, надорвавшая связки в беззвучном крике, распятая собственной болью и играми воображения.

Он мог бы пройти сквозь стекло, сжать ее руку, снять напряжение. Но прилетел не за этим. Сколько можно пасти заблудшую душу, отравленную печальным прошлым?

За потоками воды, в застеколье, в роскошно обставленном номере маячил скелет генерала: прямой, как шпала, в военном френче, весь обвешанный орденами, как елка.

Столько лет, а ненависть не угасла, не отмылась кровавой рекой. Как вы были удивлены, предводитель партийной ячейки кромешников, когда Григ вошел в тайную студию! Вон и дырка в черепе – такая ровная, будто вырезали по лекалу. Потому что стрелял Григ не пулей – звонкой исподней яростью, укрощенным электричеством сжигал мозг. За Тамару. И за Софи.

Знали бы вы, командор, кем была ваша избранница! Софи не любила Грига, лишь включила его в комбинацию, разглядев в музыканте пешку, способную выиграть партию. Последнего тамплиера, хранителя тайной святыни. Ее угнетала несправедливость, в том числе ваша, Самойлов. Вы не посмели бы красть и лгать, прочитав ее сердце, не так ли?

Но вы попросту дали другое название улице Вознесенской, предпочтя замазать предательство и не поверить пророчествам. Будто стертое имя меняло реальность. Отменяло грядущие беды. Отныне там улица Радио. Бедна фантазия большевиков.

Григ отвернулся от окна в гостиную и вновь посмотрел на тучи.

Он не любил вспоминать тот день, когда Софи Вознесенская призвала его на этот балкон, открывая доступ в гостиницу. И назначила свидание в парке «Сокольники», чтобы вернуть амулет тому, кого считала законным владельцем. Он презирал свои руки, горячие от лиловой крови. И забавные ролики на ремнях, свисавшие из матерчатой сумки. Были такие раньше, просто колесики на платформе, крепились к обуви ремешками, Софи все время звала покататься… Почему так врезалась в память именно эта мелочь? Потому ли, что из мелочей складывается целая жизнь, управляя тем, что несет грядущее?

Прошлое остается в прошлом, как бы ни хотелось переиграть, исправив ноты нехитрой пьесы.

В настоящем Григ стоял на балконе, возвращая Софии долг. И когда в скоплении свинцовых туч мелькнул антрацитовый силуэт, без раздумий хлестнул по небу, выпуская из-под пальцев пять тонких нитей, зудящих от электричества.

Одного ты не знаешь, отец, глава старинного ордена Субаш. Твой никчемный сын прочел древние знаки, застывшие на летней сцене театра. Прогоревшие впустую иероглифы. Твой наследник выправил формулу, учел все ошибки и недочеты, возникшие при убийстве лярвы. И сумеет достать амулет из сердца намеченной жертвы.

Главное – не действовать силой, подружиться с со-зданием, добиться доверительных отношений, а затем подвести к самой кромке отчаяния. Чтобы девушка сама захотела избавиться от тяжкого груза башни, выросшей за спиной.

Дракон вынырнул из чернильной тучи, норовя спихнуть Грига с балкона, и получил удар в брюхо, по нефритовым нежным чешуйкам, звеневшим колокольчиками на ветру. Если слушать музыку сущего, недочеты композиции легко устранить. Так внезапная атака врага превращается в элементарную гамму, которую можно перечеркнуть.

Гигантский дракон сам был как туча, как клубы смоляного дыма. Он легко ускользнул от выпада, затерявшись в свинцовой завесе.

Григ не пытался его уничтожить, не лез на рожон без подготовки. Просто отгонял от добычи, вновь и вновь полосуя молнией небо. Аспидный летающий змей на миг свился в замкнутое кольцо, закрутился, оборачиваясь легкой дымкой, намеком на человеческий контур. Григ услышал тихое шуршание струн, зажатых в смертоносный аккорд, а затем ощутил на себе всю мощь убийственной атаки циня. Покачнулся, хлестнул в ответ, ставя метку на коже дракона, обернувшегося человеком. Укол, репост, заклятие вдогонку – все по правилам фехтования. Чешую не пробить, а вот тонкая кожа треснула, как изящный фарфор, мазнула лиловым по небу.

Кромешники наконец разглядели, что в ворохе туч давно идет бой. Их слаженный удар задержал дракона, и Григ отступил к окну, под защиту гостиницы «Ленинградская», ее новорожденной связи с со-зданием.

Скелет Самойлова скрежетал внутри, бесновался по ту сторону застеколья, но Григ показал ему средний палец и перестал обращать внимание. Он выставил защитный барьер и, держась за живот, наблюдал, как столичная кромешная рать бьется с тенью в свинцовых тучах. Потом сделалось зябко до дрожи, мир покачнулся и посерел, и почему-то с трудом получилось вытереть мокрые губы, соленые, лиловые, как у вампира, что поперхнулся обедом. Пускай.

«Силен, аспид, – думалось в полудреме. – Давит даже через защиту. И вся королевская конница, и вся королевская рать… Музыка как оружие. В этом мы с ним похожи. Много ли в мире бойцов-музыкантов? Семиструнный цинь – неплохая зацепка. Нужно спросить у отца…»

Воронцов вскинул голову, улыбнулся змею, ведущему бой в небесах в тщетной попытке разметать кромешников и добить противника на балконе. Дракон тоже понимал, что ошибся, открыл карты в игре раньше времени, купившись на мнимую беспомощность Грига. Они ведь даже не начали бой, так, размялись парой ударов. Гневный дракон разбивал все атаки, но не мог одолеть двойного барьера: веерной защиты ордена Субаш и величия гостиницы «Ленинградская», охранявшей обретенную плоть и кровь.

– Не так просто меня убить, – подмигнул Григ дракону мести и гнева. – Многие пытались, тебе не чета.

Он снова показал средний палец, уже не скелету, а серым тучам, в которых постепенно таяла мгла, проливаясь весенним ливнем. Устроился у стены, зажимая рану левой рукой, и заснул, как сидел, на полу, ощущая себя бродячим псом, побитым, но отстоявшим право на заветную сладкую кость.

4

Который день было шумно в обычно тихой Немецкой слободе.

Пыль висела плотная, душная, забивала легкие, хватала за горло, будто мстили разбитые камни, рвали в клочья здоровье своих палачей. Грохот стоял и скрежет, плач сиротливый, жалобный. Кто-то стенал, кто-то пел гимны, не жалея истерзанных легких. Кто-то тихо и обреченно шептал слова отходной молитвы.

На улице Вознесенской сносили кирху, известную в народе как Старая обедня.

Шептались, что из тех работяг, кто первым ударил по стенам кувалдами, уж никого не осталось в живых: мол, покрылись язвенной сыпью и снаружи, и изнутри, в ежечасье сгорели, задохлись, в назидание большевистским варварам, дабы не касались нечестивцы святынь.

Да разве остановит исподняя месть осененных благим партийным приказом! Коли есть постановление Моссовета, разберут и растопчут в пыль хоть пирамиду египетскую! Вавилонской башни не пощадят, если вдруг возродится под темной луной.

Суетились рабочие, торопились, гремели на всю улицу инструментами. Отмахали кувалдами и кирками, теперь взялись за лопаты. В отдалении украдкой крестились бабки и жалели шепотками «немчуру лютеранскую». Вроде и дела нет православным, а все не по сердцу, когда храмы ломают. Старались немцы-то, бились за церковку, или, по-ихнему, за кирху, подписи собирали в защиту, письма засылали аж в самый ВЦИК, но толку с этого – кот чихнул. Плачь не плачь, а не осталось и камня от основательной Михаэлькирхе, снесли старейший лютеранский храм вместе с пристроенной колокольней. Сколько бед пережила Михайлова церковь: горела в пожарах, строилась заново, крепла верными прихожанами. Но позарился на земли вокруг ЦАГИ – аэродинамический институт. Моссовет дал добро на снос – и вот результат, любуйтесь: церковь не просто сровняли с землей – вгрызлись в фундамент, в основы основ, тревожа могильные плиты. Говорят, все, что сыскали внутри мало-мальски ценного и полезного, всякие оклады и канделябры, сдали под расписку в музеи столицы, да кто же этому верит? Вон, глядите, опять поднимают, не дают спокойно лежать во гробах! И костюмы на скелетах чудные, это ж с каких времен упокойники? А звезда-то, звезда горит! Что солнце ясное, аж глазу больно!

Капитан Самойлов слушал бабок вполуха. Пыль и правда стояла вокруг такая, что военный френч стал блекло-серым, а короткий ежик волос за день будто бы поседел. Не спасал платок, прижатый к лицу: Самойлов ощущал себя по самое горло наполненным строительным мусором, осколками камня и ржавчиной.

Когда в Михайловской церкви обнаружили древнее кладбище, по памятным плитам смекнули, что зарыты здесь важные люди. Сочинили рапорт наверх, все по уставу, по правилам. Но какому-то охотнику за древними кладами приспичило вскрыть запечатанный гроб. Все, кто рядом оказался, рухнули замертво, сраженные непонятным недугом, а на два километра от лютеранской кирхи людям виделись страшные сны, пророчащие многие беды.

С той минуты раскопки кладбища перешли под строгий надзор Комитета Изнаночной Кромки, КИК. Факт существования Изнанки столицы и загадочного Комитета, что боролся с исподней нечистью, был строжайшей тайной НКВД. А посему обсуждался в каждом приличном доме по секрету и замогильным шепотом, в виде баек и анекдотов, страшных историй на ночь, а то и как высшее достижение передовой советской науки!

Спустя триста лет безупречной службы ставшее городской страшилкой Бюро (или, по-современному, КИК) продолжало штопать дыры на ткани сущего, подтягивать петли, контролировать нечисть. Власти сменялись, а Бюро работало, не позволяя исподним домам захватить управление лицевой стороной. Подавляло бунты, отражало атаки, распыляя, где нужно, беспамятный газ, особого рода галлюциноген, подменяющий воспоминания. И обнаружение под лютеранским храмом могилы, запечатанной древним проклятием, попадало под его юрисдикцию.

Так что дальнейшим вскрытием плит и зарытых под ними гробов занимались кромешники-гардемарины, как их неизменно называли в народе.

Самойлов отчаялся отряхнуться, закурил, травмируя легкие табачными смолами вдогонку к пыли, прислушался к говорливым бабкам, вовсю обсуждавшим последний рейд супротив Манекенного Дома. И откуда, интересно, у них информация? Где тот щедрый источник сплетен, неиссякаемый, неистребимый, что позволяет всем старым девам и прыщавым институтским юнцам быть в курсе событий исподнего мира? Что придумать, какой взять ключ, чтобы перекрыть подтекающий кран?

Самойлов стоял, курил и внимательно следил за эксгумацией.

Потому что здесь и сейчас творилась сама история!

В том самом запечатанном гробе лежало тело мужчины, почти не тронутое гнилью и тленом. Длинные белые волосы, отросшие за три века, вились по плечам, будто их расчесали и уложили к торжественной встрече. Тонкие пальцы – белые кости под прозрачным пергаментом старческой кожи – мирно покоились на груди, отказываясь рассыпаться прахом. Из гроба пахло церковным ладаном и еще почему-то порохом, морем, соленым ветром и выбеленной парусиной. От этой дисгармонии ароматов Самойлову хотелось заплакать и упасть на колени, целуя гроб великого генерала, реформатора и птенца из гнезда. Неужели он, капитан Самойлов, отыскал пропажу трехсотлетней давности?!

Звезда ордена Андрея Первозванного на камзоле времен Петра Первого. Знамя, которое не спутать ни с чем, герб, знакомый любому кромешнику! Из-под плит, оставшихся от лютеранской кирхи, извлекли на свет божий тело отца-основателя Комитета, ученого и чернокнижника, фельдмаршала Якова Брюса!

Курсанты работали бережно, поднимая гроб с телом легенды. С тем же уважением извлекли из земли еще три гроба с женой и детьми. Давно утерянные останки, по силе равные мощам святых. Предмет поклонения КИК! Разобрать на кусочки нетленной плоти, на частички, на мелкую пыль, раздать отделениям по всей стране. Разве найдется в Советском Союзе оберег мощнее, чем этот?

Самойлов не удержался, огладил рукой древний камзол, поправил волосы Брюса дрожащими повлажневшими пальцами. И нащупал в нагрудном кармане ветхий лист, готовый рассыпаться в прах. Жестом остановил курсантов и осторожно, боясь дышать, вытащил кусочек пергамента, исчерканного непонятными знаками. Гардемарины завороженно притихли, а он сложил добычу в конверт, пропитанный ограждающей магией, запечатал укрепляющим заклинанием.

Позже, в Комитете, оставшись один, Самойлов тайно вскроет конверт и переснимет на чертежную кальку найденное наследие Брюса, крохотный ключ к большому архиву, сокрытому другом Петра в священной Сухаревой башне.

Пока же конверт исчез во внутреннем кармане военного френча, а капитан отдал приказ переправить останки Брюса на исследование к профессору Герасимову.

Самойлов не учуял, что за всеми работами по разбору кирхи и эксгумации тел следит еще один нечеловек. Длинноволосый, мрачный и черный, чем-то похожий на ворона, тот разглядел и кусочек пергамента, и звезду, и знамя прародителя Брюса. Услышал, куда отправляют кости. И исчез, растаял за миг до того, как Самойлов цепким взглядом бульдога впился в охающую толпу, наконец распознав среди пыли и гомона искристый след испода.

Не знал предприимчивый капитан, ухвативший шанс получить повышение, что наутро в лаборатории знаменитого на весь мир профессора не отыщется даже крохотной косточки от священных останков Якова Брюса. А расшитая серебром звезда будет выдрана с мясом из ткани камзола и лишена сердцевины с булавкой, под которой Сергей Самойлов не сумел учуять тайник.

Не осталось в ограбленной лаборатории и запечатанного заклятием конверта. От найденного клочка пергамента сохранился лишь торопливый набросок на ненадежной чертежной кальке. Наследие Якова Брюса, основателя Бюро Кромки, вновь прибрал к рукам орден Субаш, не любивший делиться тайнами.

Мысли путались в голове, не позволяя разделить сон и явь, вынырнуть из омута прошлого, чтобы окунуться в реальность.

Что за церковь сломали во сне? Куда делись останки Брюса и что за иероглифы были написаны на ветхом клочке пергамента? Молодой Самойлов, еще капитан. Григ Воронцов в плаще черной кожи; если б не длинные волосы, стянутые в низкий хвост, – вылитый гэбист из киношки про довоенный период. Зачем они мне приснились? Какое отношение древний пергамент имел к истории моей бабушки?

Интуиции хватало, чтобы понять: любая мелодия в симфонии прошлого играется неспроста, каждой ноте найдется свое объяснение. А значит, отрывок с находкой пергамента, приправленный вязкой церковной пылью, прозвучал в подсознании в нужный момент. В миг затянувшейся пытки мне сыграли увертюру истории, чьи отзвуки слышались до сих пор.

Тот пергамент, украденный Григом, но срисованный капитаном, видимо, был ключом к расшифровке древнего ритуала. Последней каплей дождя, что разрушает плотину, переполненную талыми водами.

Мне представилось, что капитан Самойлов отыскал в руинах лютеранской церкви, в запечатанном гробу Якова Брюса, старинную нотную запись. Сумел сыграть начало мелодии, возродив ее в красной Москве, и оживил призраки прошлого.

Есть такие произведения, что меняют ход всей истории. И такие особые ноты, что пробивают сердца насквозь.

Погоня за тайнами Якова Брюса привела к ссылке Грига, болезни Тамары и разрушению башни, бывшей оплотом ордена Субаш. К гибели моей бабушки, которую Самойлов пытался спасти.

От прошедшей ночи, кроме странного сна, помнилось главное: боль. Боль, крутившая тело, как тряпичный жгут, из которого выжимают соки, все до капли жидкости организма – кровь и пот, мочу и слюну. Даже слез во мне не оставили, выдавили, встряхнули и повесили сушиться под шпилем башни, на крепкой пеньковой веревке.

Но сейчас, ясным солнечным днем, отмытым прошедшей грозой, дышалось глубоко и свободно, боли не было, лишь счастливая легкость, словно в венах гулял наркоз, опьяняя мозг, утешая тело. Даже крови не было на простынях, будто их успели сменить.

Я прислушалась к себе и вздохнула. Как мало нужно человеку для счастья! Всего лишь чтобы отпустила боль, чтобы прекратилась мерзкая пытка, изменившая структуру каждой клетки внутри, вывернувшая наизнанку и окончательно приметавшая душу к исподней стороне мироздания.

Черт их знает, что со мной приключилось, что за ритуал сжигал меня заживо, распяв на влажной кровати, но сейчас ощущения были стремные. Я будто бы стала гостиницей, зданием! Я слышала гудение лифтов, жар духовок на кухне, звон бокалов и чашечек в помпезном сталинском лобби.

«Ленинградская» – это я? Прекрасное и жуткое чувство, потому что не хотелось исподней доли и вот этого всего в приложение к жизни. Я не рвалась в супергерои, не хотела спасать галактики. Клятая Изнанка! При просмотре киношек про всяких марвеловских суперменов я неизменно жалела их, обреченных на бесконечные подвиги и лишенных простых человеческих радостей вроде выходных возле телика с чипсами и бутылочкой пива.

Музыка, приключения, поездки по разным странам в компании любимого человека – вот предел моих глупых мечтаний.

Большая сила – это всегда безмерно большая ответственность!

Мне не хотелось так жить. Все эти годы, каждый день и час я стремилась к одному – к свободе! Внутренней, внешней – любой. Став воплощением московской гостиницы, я теряла многое, суть и смысл жизни в самом начале пути!

Ленка, во что ты меня втянула? Да, теперь Кондашов не страшен и защита Бюро не так уж важна. Я сумею навести порядок в гостинице, и московским исподам придется искать новый банкетный зал под дурацкие свадьбы в готическом стиле.

На моей территории и в ее окрестностях больше никого не съедят…

Но за что меня так, Элен? Разве я просила о подобной власти?

Слезы снова стекли на щеки. Едкие, жгучие до ожога, не вода, а синильная кислота! Анестезия закончилась, боль вернулась и разъела нутро. На этот раз безысходная, тупая душевная боль.

Жила, никого не трогала. Хотела играть в оркестре, ездить с гастролями по Европе, слушать музыку мира. Мечтала на самом донышке бродячей скрипичной души о толике тепла и женского счастья: муж, дети, семейные ужины…

Я понимала эльфийскую бабушку, которую кромешник Самойлов приговорил к заключению в клетке, похожей на русский терем. Здесь уютно, всего в достатке, вид на Москву обалденный. Но хотела ли Софи Вознесенская для себя подобной судьбы? Прагматичному генералу, мерящему жизнь по линейке и привыкшему ходить, чеканя шаг, разве понять душу скрипачки, вольной экзотической птицы?

Настроение из солнечно-радужного вновь сделалось свинцовым, как туча. Таким же тяжелым и ядовитым, опасным для здоровья в больших количествах, как этот токсичный металл. Из вредности и от отчаяния я затормозила все лифты, перекрыв движение тока в гостинице. Будто схватила ее за горло, мстя громадине невесть за что.

Я вам в сторожа не нанималась!

Что будет, если разрушить гостиницу? Разобрать по камушку до фундамента? Подточить грунтовыми водами те самые легендарные сваи? Я утрачу силу, но обрету ли свободу?

В глубине души я понимала, что здание тут ни при чем. «Ленинградская», как и я, не выбирала судьбу. Ведь если верить городским легендам, все сталинские высотки строили в нужных геолокациях с прицелом на древнюю магию на каких-то меридианах. И плевать всем было на грунты, неподходящие для высоток. Но мне хотелось ее снести, как снесли лютеранскую церковь из сна, пробудив в новой реальности седовласого старца в гробу.

Вспомнив о постояльцах, томящихся в тесных лифтах, я вернула электричество в жилы гостиницы. Люди уж точно не виноваты в моем приступе депрессняка. Я даже настроила кофемолку к благоговейной радости бармена. Просто так, от щедрот души. Будто всю жизнь занималась ремонтом.

Как учит библия оптимиста, нужно искать плюсы во всем, даже на кладбище среди крестов. У меня есть красивый дом, богатая нотная библиотека, безопасное место с чудесными видами и возможность закрыться от Кондашова. Больше не будет проблем с питанием, коммуналкой и прочим бредом, придуманным слугами дьявола. Квартиру в Сокольниках можно сдавать, потихоньку избавляясь от кучи долгов, а заодно и от горьких мыслей, связанных с Лешкой и подругой детства. Тратить деньги на инструменты и брендовые шмотки согласно статусу. Новая жизнь на вершине мира. А вдобавок к этому великолепию прилагалась студия для репетиций и роскошный белый рояль. Крутяк?

Жаль, что музыки никто не услышит в этих заоблачных высях.

Да к тому же к роялю и студии приписали скелет генерала, для экзотики и антуража. Так сказать, пунктик в контракте мелкой строкой. Но скелет можно скинуть с балкона. Или пристроить к хозяйству в качестве секретаря. Пусть показывает, где что припрятано в созданной им квартире-клетке.

Кстати, а где Самойлов?

Скелет обнаружился у окна в гостиной. Всей фигурой – прямой спиной, угрожающе вскинутыми руками, сведенными за спиной лопатками, выпирающими из обветшалого френча, – покойный Самойлов выражал возмущение и готовность сражаться даже в посмертии, видимо, до последней косточки, раз уж крови в нем не осталось. Был он страшен и смешон одновременно, удивительная какофония чувств. Но с другой стороны, чего мне бояться? Это он тут случайный гость, задержавшийся в доме Софи и зачем-то сохранивший сознание. Да он даже не родственник, так, опекун, давший маме свою фамилию! Интересно, кого он там караулит?

Я поспешила к окну, замутненному каплями ливня, упавшего на Комсомольскую площадь и умывшего три вокзала. В каждой капле отражалась двойная радуга, режущая воздух световыми мечами. Из-за этого делалось больно смотреть, но я все же разглядела чью-то фигуру у стены рядом с окном.

Я вышла на балкон, вдохнула в грудь воздуха, прочищая легкие от известки, каменной крошки и прочей дряни, которой меня накачали во время темного ритуала. Самойлов пытался преградить мне путь, удержать за полы одежды, за волосы. Но я кинула взгляд в его сторону, и скелет генерала, сохранивший душу в переплетении белых костей силой моей гостиницы, тотчас сник и покорно отступил назад.

Здесь, наверху, под облаками, даже над чадным духом бесконечного потока людей, машин, автобусов и поездов, дышалось свободно и жадно. Воздух потрескивал от озона, и в растрепанных волосах заискрились крошечные разряды статического электричества. Но я почти сразу забыла, что хотела продышаться на вольном ветру. Мне казалось, что волосы встали дыбом вовсе не из-за грозы.

На узком балконе рядом с окном привалился к стене полуголый Григ. Его плечи и лопатки покрывали перья иссиня-черной татуировки, будто крылья, растущие из спины. А поперек живота, в бледно-лиловых разводах, сочился сукровицей глубокий порез, нанесенный неведомым мне оружием. Природная музыка чаротворца была такой слабой, что я испугалась. Григ то ли спал, то ли впал в беспамятство, истекая лиловой кровью, волосы спутались в колтуны, и пурпурно-синяя лужа натекла на гранит балкона, напитывая старый цемент.

Часть VI

Борщ на кухне и скелет в шкафу

1

Где-то внизу, у стилобата гостиницы, слышались крики и вой сирены. Я перегнулась за каменный выступ и успела заметить Фролова, изучающего звезду на шпиле. Помимо командора там был и Обухов, и еще с десяток незнакомых кромешников, распылявших по округе какой-то газ.

Я поспешно прижалась к стене, закрывая собой Воронцова.

Неужели открыта охота на Грига? Это он сражался с агентством «Брюс»? А может, кромешники нашли доказательства причастности Грига к убийству Элен? Тогда почему «Ленинградская» позволила врагу подобраться вплотную?

Сколько вопросов раздирало мозг! Сколько эмоций рвало душу в клочья!

Если Григорий убил Элен, разве не должна я теперь отомстить? Воспользоваться его отключкой и вышвырнуть со своей территории? Самойлов поможет, я в этом уверена! Он сделает это с садистской ухмылкой. Стоит только отдать приказ – и тело наследника ордена Субаш полетит за ограду балкона, с высоты в сто пятнадцать метров, если от общей высоты гостиницы вычесть зеленый шпиль со звездой! Такой полет и приземление не выдержит и чаротворец.

То-то Фролов внизу обрадуется подарку! Экспресс-доставка, сервис на уровне. Система «Хилтон» во всей красе.

Но пусть прошел всего день с небольшим, чувства и мысли успели рассыпаться колким стеклянным дождем сломанного калейдоскопа, а теперь сложились иначе, в новый цветной узор. Моя преданность и любовь к Элен стали частичкой прошлого. Я тосковала по смешливой девчонке, всегда готовой на любой кипеж и тянувшей меня за собой. Та девчонка не предавала дружбу и потому была так дорога. Что же до новой Элен – эту девушку я не знала. Мутация вывернула ее душу, подменила моральные принципы. Убийство матери, попытка продать, как десерт на свадьбу, подругу детства – всему находились причина и достойное оправдание. «Ах, Аля, разве могла я иначе?» Да, черт возьми, ты могла! Хотя бы рассказать, не быть лицемеркой, не предавать то, что осталось!

Так зачем же мне мстить за нее? С какой стати? Если Воронцова признают виновным, пусть отвечает перед законом. И то я подумаю над вопросом, выдавать его кромешникам или нет. Пусть живет в «Ленинградской», как Джулиан Ассанж сидел в эквадорском посольстве. Размещу с удобствами, напою, накормлю. А захочет расплатиться – возьму натурой!

Предоставить убежище наследнику ордена, богатого тайными знаниями и кладами петровских времен, – не такой уж плохой стартап для со-здания «Ленинградской».

А если Григ убил мою бабушку? Вон Самойлов скрежещет зубами и ритмично гремит костями, словно чокнутый барабанщик! Ненавидит Грига, и гадать не нужно. Из френча выпрыгивает, чтобы показать: Воронцов – опасный преступник, подлежащий уничтожению! Дай волю безумному генералу, он бы костер пожарче развел из собрания сочинений Маркса. Аутодафе для чернокнижника. Тоже мне, инквизитор, порождение террора тридцатых годов!

Я склонилась над Григом, пощупала пульс, коснувшись жилки на шее. Так боялась почувствовать мертвенный холод, превративший в статую сильное тело, что едва не заорала от радости. Потому что Григорий был жив, дышал ровно и излучал такое тепло, что к нему хотелось прижаться покрепче.

Не собирался он умирать! Просто спал в безопасности на балконе, утомленный недавним боем. Интересно, кто его так достал? Вряд ли Фролов и курсанты Бюро!

Я отвела в сторону волосы, любуясь его лицом. Таким спокойным в эту минуту, светлым, почти доверчивым! Кончиками пальцев провела по щеке, коснулась уголка губ. Мой прекрасно-опасный принц слегка улыбнулся в ответ. Ему снилось что-то хорошее, доброе, в отличие от мира вокруг, от судьбы, протащившей сквозь революцию, каторгу, две войны. Кем он был в той давней реальности? Блестящим молодым кавалером? Софи говорила, Григ играл на рояле, виртуозно владея клавишами, как теперь – шестью струнами электрогитары. Талантливый музыкант, офицер… Как случилось, что он стал пугалом для кровожадной Изнанки Москвы? Ведь его считали исчадием ада, монстром в личине обычного парня…

И почему мне совсем нет дела до того, кем видит его Фролов?

– Если кромешники и командор попытаются подняться наверх, не пускать! – Я сказала это вслух, не веря себе. Не веря в себя и в магию слов.

Но гостиница ответила гулом лифтов, рыком львов и щелчками электронных замков дверей. Никто сюда не войдет без моего разрешения. Я впервые прочувствовала всю магию, гранитно-бетонную мощь доставшегося мне союзника! Бюро Кромки не сможет сюда пробиться, потому что теперь за моей спиной высился шпиль сталинской башни!

Знал ли Фролов об этой квартирке? Здравомыслие подсказало, что нет. Доступа не получил. Иначе агентство «Брюс» давно бы забрало тело Самойлова. И не действовал бы сейчас генерал издевательским скрипом на нервы. Лежал бы покойно на Ваганьковском кладбище, а то и под Кремлевской стеной!

Значит, здесь, над рельсами и вокзалами, на перекрестье многих путей, Григ Воронцов в безопасности. Теперь я его защищаю, спасаю от неприятностей. От такой метаморфозы с ума сойти можно!

Я легонько коснулась ключицы, осторожно потрясла за плечо. Воронцов лишь слегка покачнулся, падая в мои объятия. По спине прошла волна адского жара, потом набежали ледяные мурашки. При мысли, что, пока он лежит без сознания, я могу трогать его где хочу, все лицо покраснело, как вареная свекла. Потому что хотела я много где!

– Спокойно! – свистящим шепотом я приказала сама себе. – Без маньячества и насилия! Не настолько все плохо в твоей личной жизни, чтоб привязывать Воронцова к кровати.

Стоило это озвучить, как разные сладострастные образы заполонили сознание, и так помутненное случайной близостью. Мне хотелось его объятий, поцелуев, бредовых признаний, жарких стонов и страстных хрипов, заменяющих слова любви. Так хотелось, что жгло изнутри и раздвигало колени!

Он убийца бабушки? Да плевать! Какое мне дело до разборок прошлого? Кто я, героиня китайской дорамы, чтоб идти с мечом на обидчика?

Впрочем, до жаркой постели, к которой можно привязать Воронцова, было до обидного далеко. Как минимум десять шагов по балкону, вся гостиная и половина спальни. Как я его донесу? На себе? Вот этими слабыми ручками, не державшими инструментов тяжелее скрипки?

– Генерал, не поможете мне? – Почему-то верилось, что скелет Самойлова готов к переноске тяжестей, словно бывалый грузчик.

Сергей Сергеевич показал рукой, будто сбрасывает Грига с балкона. Тот самый небрежный жест, о котором подумалось минутой раньше.

– Нет, – жестко ответила я. – Хочу отнести его на кровать и оказать первую помощь.

Самойлов звонко прищелкнул челюстью и отступил в гостиную.

Ну и ладно, ну и подумаешь. Я вспомнила, как в фэнтезийных дорамах хрупкие китайские женщины в неудобной обуви и одежде волокли мужиков на спине, при этом мило беседуя с ними и присматривая за детьми. Героические времена, достойные подражания.

Так неужели русская баба, та, что коня на скаку остановит (на кой ляд жеребец ей сдался, было интересно со школы), уступит хоть в чем-то азиатским красоткам?

Закинув безвольную руку Грига за шею и на плечо, я попыталась встать, увлекая его за собой. Неожиданно получилось проще, чем рисовало воображение. Казалось, во мне вместо костей хрустнул стальной хребет «Ленинградской», я впитала ее исподнюю силу, сама сделалась будто свая, несущая груз в тысячи тонн. Что мне Григ Воронцов – так, пушинка, перекинул на плечо и забыл, наслаждаясь московскими видами!

Но Григ был выше, и это мешало. Его ноги волочились по полу, оставляя лиловый развод на граните. И его обнаженные руки, безвольно свисавшие мне на грудь, то и дело цепляли разные точки, чем заметно тормозили процесс. А еще мягкая грива волос и дыхание, согревавшее щеку…

– Адекватнее, дорогуша! – вновь приказала я. – Парень изрезан каким-то гадом, нужно осмотреть его рану. Пока слюни пускаешь до непристойности, он истекает кровью!

Самойлов преградил путь в гостиную, изображая пиратский флаг: руки крестом под скрипучим черепом. Мол, не пустит, скотина во френче, ни за какие коврижки.

«Ты не пройдешь!»

Тоже мне Гендальф!

Я отшвырнула скелет генерала небрежным жестом руки. Даже не заметила, что сотворила, кажется, и не коснулась вовсе, но его откинуло в сторону, едва на косточки не разметало. И правильно, потому что нефиг! Какой дурак препятствует девушке, волокущей в кровать любимого парня?

В том, что я всерьез запала на Грига, сомнений, увы, не оставалось. Я тянулась к нему каждой клеткой кожи и кайфовала от прикосновений, тонула в его ароматах и буквально растворялась в рассерженном гуле дикого осиного роя. Казалось бы, эти звуки должны раздражать и внушать тревогу, но я беспокоилась лишь о Григе, тащила на себе как подорванная. Бережно уложила в постель, пристроила голову на подушке. И едва смогла разжать руки, отлипнуть от рельефной фактуры пресса.

У постели обнаружился таз с водой на специальной подставке. Гостиница легко отзывалась на сумбурные приказы со-здания. Я торопливо смочила губку и провела по животу Воронцова. Кто его ранил и чем? Насколько опасен порез?

Черные перья татуировки, покрывавшей плечи и спину Грига, казалось, меняли свое положение, колыхались от прикосновений. Мои розы тянулись к перьям, норовили вырваться из-под браслета, оплести, оставить себе.

– Тебя боятся исподы Москвы и в довесок агентство «Брюс». Как ты вообще исхитрился пораниться? – ворковала я, отжимая воду, лиловую от исподней крови. – Я, конечно, мечтала затащить тебя в спальню, но не на своем же горбу!

Еще раз провела губкой по ране и застыла, оцепенев. Никакого пореза не было! Не осталось даже приметного шрама, потому что остатки рубца торопливо втягивались под кожу. Вся эта кровь и рваное мясо оказались акварельной обманкой, сошедшей с тела от теплой воды?

Григ в кровати от души потянулся и, не выдержав, рассмеялся:

– Ну здравствуй, девочка из метро. Твоя первая мысль была самой здравой: обойдемся без насилия, хорошо? И так облапала без стеснения!

Чаротворец приподнялся на локте и насмешливо скалился во весь рот.

Я схватила с подставки тазик с водой и одним, хорошо рассчитанным, махом опрокинула на мерзавца.

2

Григ не успел заслониться. Ни рукой, ни заклинанием, ни барьером.

Вода окатила его с головой, он сидел в теплой луже и хлопал ресницами, на которых сверкали капли. Вымокли длинные волосы, прилипли к груди и шее. Влага потекла по спине и предплечьям, по черным перьям татуировки, делая бесподобного Грига схожим с упавшей в канаву вороной.

От подобного сравнения я рассмеялась, истерически, уронив в бессилии таз. Он громыхнул и укатился в гостиную, потревожив валявшегося там Самойлова. Было слышно, как скрипит генерал, как силится собрать воедино кости, как отбивает марш челюстями, выстукивая непрерывным потоком самую черную брань Изнанки.

– Недурно для столь скудной фантазии, – одобрил взъерошенный Григ, прислушавшись к звонким зубным кастаньетам. – Мне всегда казалось, что мат в Бюро проходят отдельным пунктом. А знаешь, девочка из метро, раньше ведь так развлекались: прокалывали грелки в постелях, чтоб отомстить обидчикам. Но проблема в том, что я высохну, а ты будешь спать на мокром матрасе. Да и чем я тебя обидел? Тем, что выжил в неравном бою?

– Издеваешься? – возмутилась я и прихватила подставку.

Григ сделал вид, что страшно напуган.

– Хочешь меня добить? Ну изволь. Представляю, что напишут в исподних газетах! Григ Воронцов замочен в постели очаровательного со-здания… А всего-то хотел полежать в тепле! Давненько не доводилось спать в нормальной кровати, с мягким матрасом и перьевой подушкой. Роскошь советских времен!

– А где ты обычно спишь? – От любопытства я забыла про гнев и снова хихикнула, представив Грига, спящего на насесте. Или вниз головой, как летучая мышь.

Григорий веселья не разделил, страдальчески сморщился и честно ответил:

– На узкой матросской койке с тонким соломенным тюфяком. Не забывай, я из ордена Субаш, где не любят неженок и чтят устав. Не водилось перин в Сухаревой башне.

Он вылез из стынущей лужи, с отвращением осмотрел штаны. Я сбегала в ванную за полотенцем, подумав, притащила халат.

– Там есть батарея и фен, чтоб просушить твои джинсы.

– А душ принять можно?

Торопливо кивнула. Сама хотела ему предложить. Побоялась, что снова кольнет насмешкой.

– Спасибо. – Григ накинул халат, чтоб не смущать меня голым торсом. – И за приют, и за помощь. За то, что решила держать оборону, не пуская наверх командора. Фролов действительно не сможет войти, пока ты ему не дозволишь.

Мне хотелось многое ему сказать, но, кроме банальщины про долг и платеж, все важное словно застряло в горле, не пропихнуть на язык. А банальности говорить не хотелось. Так что я стояла, молчала, хлопала на него глазами, открывая и закрывая рот. Ну чисто рыба в аквариуме. Григ подождал, наслаждаясь картинкой, потом дернул плечами и вышел из спальни. Вскоре из-за двери в ванную комнату, граничащую с уютной кухонькой, послышался плеск воды.

В этот миг, осознав, что происходит, я словила запредельный кайф. Я будто бы сделалась домохозяйкой, дождавшейся мужа с работы. Вот, пришел, принимает душ, а я преданно жду на кухне! И не важно, сколько лет мужу, нашу разницу в годах страшно считать. То, что он маньяк и убийца, которого боится Изнанка, – такие пустяки, господа. Даже если, отмывшись в ванной, он задушит меня пояском от халата, чтобы достать амулет из сердца, – не будем думать о такой ерунде.

Меня за последние дни так часто пугали, что надоело бояться. Достали!

Есть лимит у любого страха. Порог, за которым наступает апатия. Или обрушивается эйфория, заполняя избытком эмоций искусственно нагнетенный вакуум. В моем случае эмоции шкалили, но и это было не важно.

Важно, что Григ устал, сражаясь на балконе неведомо с кем, стопудово проголодался, я должна его накормить. Не дураки ведь придумали, что путь к сердцу мужчины лежит через борщ! Интересно, чем кормят монстров?

Едва я додумала эту мысль, подкупающую новизной, даже осмотрела запястье, готовясь делиться кровушкой, где-то в углу прозвенел колокольчик. Слух еще ни разу меня не подвел: источник звука нашелся быстро. Это оказался металлический люк, встроенный в стену кухни. Сдвинув щеколду в сторону, я открыла дверцу и в офигении выкатила из темноты поднос, уставленный блюдами и кастрюльками.

– Пахнет аппетитно, – заметил Григ, нарисовавшись в дверном проеме. – Решила загладить ошибку и побыть гостеприимной хозяйкой?

– Я не решала, – промямлила я, приоткрывая одну из крышек. В кастрюльке оказался украинский борщ с пампушками и зеленым луком.

Живот отозвался голодным урчанием. Ну разумеется, у Фролова меня даже чаем не напоили, а в гостинице стало не до обеда со всеми исподними ритуалами. Сколько же я не ела? Нужно срочно наверстывать!

– Оно само! – оправдалась я, пытаясь поднять тяжелый поднос.

Григ подошел, отпихнул меня в сторону и легко перенес все кастрюльки до круглого стола в углу кухни, застеленного скатертью с бахромой.

– Аля, – сказал он серьезно, расставляя все это богатство и следуя каким-то встроенным в гены правилам сервировки стола. В отличие от меня Воронцову приходилось обедать в приличных домах, с кучей столовых приборов и девятью переменами блюд, а не грызть засохшую пиццу на полу за просмотром боевика. – Сегодня ты стала со-зданием. Гостиница откликается на любое твое желание. Ты захотела поесть, причем непременно в моей компании. И получила обед, рассчитанный на двоих.

– Так уж на двоих, – огрызнулась я, слегка уязвленная тем, что он лучше меня понимает, что сегодня произошло. Но потом подсчитала количество блюд и сразу признала, что проиграла: – Ну не выкидывать же теперь!

Григ внимательно посмотрел на меня, словно банальный обед возлагал на него обязательства, которые он не хотел выполнять. Даже скривился на миг, как от внезапной боли. Глубоко вздохнул и согласился:

– Ладно, девочка из метро. Я, Воронцов Григорий Андреевич, наследник ордена Субаш, принимаю твое приглашение. Я готов разделить с тобой хлеб и соль. Только знаешь, – он снизил патетику в тоне, – больше так не дури. Не приглашай к столу в своем доме разных сомнительных личностей. Потому что застолье – не простой прием пищи, это допуск за порог и общность судьбы. Ты втащила меня за периметр, прочертив по полу кровавую линию. Ты пригласила меня к столу. Отныне в любой момент я смогу войти сквозь балконную дверь и твоя башня меня накормит.

– Да хоть лопни от обжорства, – смутилась я, доставая из буфета тарелки. Кто же знал, что в исподнем мире каждая фигня имеет значение? – Кстати, если хочешь убить меня, я и тут выдаю карт-бланш. Я так устала за последние дни, что словами не рассказать. Хочешь меня выпить, наследник? Вырвать сердце и забрать амулет? Вот твой браслет, снимай! Только сначала давай пообедаем? Я умираю от голода…

Что-то изменилось в лице Воронцова, мимолетно, едва ощутимо. Натянулась кожа, заострились зубы. По ресницам прошел грозовой разряд. Злее зажужжал осиный рой, совсем рядом, оглушая электрическим гулом. Почти сразу он совладал с рвущейся на волю темной энергией. Отвернулся к окну, упрекнул:

– Снова глупости, Аля. Следи за словами. Мы ведь теперь враги.

– Да почему мы должны быть врагами?

Он невесело улыбнулся моему отчаянному протесту.

– Потому что я опоздал. Нужно было сразу убить ту лярву и отобрать амулет. Впрочем, даже это… Не важно.

Мы помолчали: Григ – у окна, я с тарелкой в руках – у буфета. Лишь Самойлов скрипел в гостиной, действуя на нервы обоим.

– Ты со-здание, Аля, Седьмая сестра. Купол над Москвой замкнулся, последняя фигура встала на доску, и ошибка протяженностью в восемьдесят лет наконец-то исправлена на радость Фролову. Отныне ты союзник Бюро.

Почему-то в голосе Грига мне слышалась неподдельная грусть. Но что его так расстроило? То, что нас раскидало по разные стороны кем-то построенной баррикады? Или что он упустил амулет, способный спасти Тамару?

– К черту, – взмахнул рукой Григ. – Я уже принял твое приглашение. Но сидеть за столом в таком виде… – Он критически осмотрел халат и передернул плечами. – Придется исследовать гардероб, наверняка Самойлов припас для себя костюмчик-другой.

Вместе мы вернулись в гостиную, и Григорий эффектным жестом сдвинул дверцу встроенного шкафа-купе. Я даже охнула от удивления! Там, на бархатных плечиках, висели шикарные платья, старомодные, но эффектные. В самый раз для сольных концертов! Отыскались и мужские костюмы, весьма элегантного кроя в отличие от военного френча. Исключительно для выхода в свет под ручку с прекрасной дамой.

Григ выбрал сорочку из беленого льна и строгий черный пиджак. Я добавила к набору свободные брюки и тонкий шнурок вместо галстука. Брюки он откинул, оставив джинсы, а шнурком перевязал просохшие волосы.

Самойлов исскрипелся в негодовании, у меня аж челюсти разболелись. Все время казалось, что я на приеме у скверного зубного врача. Дожидаюсь с талончиком в коридоре, и вот-вот подойдет моя очередь. Жесть!

– Тебя тоже достал? – ухмыльнулся Григ. – Вот что, доблестный генерал! – Он ухватил Самойлова за френч и подтащил поближе. – Скелетам положено быть в шкафу!

И прежде чем Самойлов сумел извернуться, а я – хоть чем-то ему помешать, закинул бедолагу в платяной шкаф и запер дверцы на ключ.

– Что ж, со-здание «Ленинградской», позвольте проводить вас к столу. – Григ галантно подал мне руку. – Судя по отзывам, твои повара весьма недурно готовят. Проверим?

Я ухватила его под локоть, оценивая в зеркалах, как нелепо мы выглядим. Григ в пиджаке с чужого плеча, раза в полтора шире, чем нужно. Ну и я, красота неземная, с всклокоченными волосами, в пропотевшей футболке и в джинсах, забрызганных непонятно чем.

Мелькнула мысль о красивом платье, но есть хотелось уже нестерпимо. Да и поданные гостиницей блюда не располагали к романтике. Ровно то, о чем мне мечталось в миг отправки заказа: борщ, котлеты, пюрешечка, салатик из помидоров. В следующий раз закажу шампанское, свечи и фуа-гра!

Воронцов о романтике тоже не думал, он, как и я, хотел просто поесть. Принял у меня тарелку с борщом, плюхнул туда сметаны, схватил ломоть черного хлеба. Дальше мы просто звенели ложками, с энтузиазмом хлебая борщ.

– Обалденно!

– Угу! Добавки?

– Валяй!

Вот и весь разговор за обедом.

Лишь когда с первым было покончено, а от котлет и пюре не осталось даже кусочка, довольный Григ Воронцов подал голос, запросив у гостиницы кофе.

Звякнул в углу люк доставки, мы изъяли оттуда изящные чашечки с двойным эспрессо и капучино, фарфоровую подставку с эклерами и тонкие блинчики на меду. Григ понюхал свой кофе и блаженно фыркнул, подцепил эклер, откусил половину.

– А кормят тебя обычно ухой и разваренными макаронами?

Воронцов лениво махнул рукой. Мало ли ресторанов в Москве, где ему по щелчку подадут все изыски, на какие способны шеф-повара?

– Если ты наелся, рассказывай. – После сытного обеда и пары эклеров резко очнулось мое любопытство и накинулось на разомлевшую жертву. – С кем ты подрался, Григ Воронцов? И почему на моем балконе?

Наследник ордена Субаш изящно промокнул губы салфеткой и откинулся на спинку венского стула, глядя с ехидным прищуром.

– За тобой прилетал черный дракон, бедная девочка из метро, хотел похитить принцессу из башни. А я, как рыцарь на белом коне, как странствующий Ланселот…

Он рисовался, несносный Григ, сочинял для меня страшную сказку. Но, вглядевшись, оборвал балаган и спросил предельно жестко и собранно:

– Уже встречалась со змеем раньше? Можно подробнее, Аля?

Я кивнула, думая лишь о том, что Григ не прятался от ареста, он пытался меня защитить. Заслонил от атаки дракона, решившего требовать долг с глупой девушки на краю обрыва. Спас меня. Как и всегда.

А я его замочила в постели! Хвастаться, что говорится, нечем.

3

– Аля! – напомнил о себе Воронцов. В его голосе не осталось намека на теплоту или смех. – Где ты встречалась с драконом?

Интонации можно колоть, как лед, и добавлять в коктейли. Столкнись я с таким Григом в метро, даже разговаривать бы не стала, не то что знакомиться с неприятным типом. Только теперь я прочувствовала, насколько Григ старше и опытнее, насколько он из другой эпохи. Я как будто заглянула в бездну, что всегда разделяла нас: воспитания, образования, выпавших испытаний. Моя жизнь на лицевой стороне, которая мне казалась несчастной, была легкой, что тополиный пух, на фоне биографии Грига.

Воронцов был мудрее, сильнее. Он пытался помочь и приказывал…

Только с чего это вдруг? Может, Григ и привык командовать солдатами пред ликом самого императора, я-то не на плацу! И вообще, что за мода меня допрашивать? Лезут кому не лень…

– Не нужно упрямиться, девочка. – Григ смягчился, хотя и с большим опозданием, меня уже перемкнуло. – Просто скажи, что он хотел, как выглядел, о чем говорил. Это важная информация и для тебя, и для меня.

Я молчала, как рот зашили, словно язык онемел. Так уж устроен мой организм, с самого детства, со школы. Мама называла меня партизаном, когда при малейшем давлении я замыкалась в себе и слова застревали в горле. Партизаном на допросе – ни больше ни меньше. А в роли фашистского офицера в данный момент выступал Воронцов.

Григ скрипнул стулом, резко встал на ноги.

– Вечер перестает быть томным.

Он подошел близко-близко, обнял меня за талию.

– В такие минуты, Аля, я чувствую себя стариком, не умеющим разговаривать с молодежью и просекать их закидоны. А впрочем… Есть один способ, исключительно для нас с тобой.

Крепко сжал мою левую руку поверх травяного браслета, провел ногтем по старому шраму, активируя татуировку – все эти розы, шипы и птицу, отчего заполошно забилось сердце. Я снова попала в волну его запахов, растворилась, как сахар, в жаркой близости тела, поплыла от объятий и шепота, от легкого прикосновения губ. Молча ему подчинилась, когда потянул за собой.

Но не в спальню, увы и ах. В студию с белым роялем.

– Возьми скрипку, девочка из метро. Помузицируем вместе?

Разумеется, чем нам еще заняться?!

Разве можно думать о чем-то другом рядом с чучелом вроде меня?

Потертый кофр уже стоял в студии. Я ведь скинула его на пол в спальне, прежде чем утонуть в ритуале! Снова шутишь со мной, «Ленинградская»?

Григ в пиджаке с чужого плеча смотрелся за роялем престранно, особенно рядом с пятном засохшей черт знает когда темной крови. И рядом с чужим маузером. Воронцов заметил мой взгляд, ухмыльнулся, будто вспомнил какую-то гадость, сотворенную им в далеком прошлом. Картинно положил пальцы на клавиши.

– Что будем играть? – уточнила я, бережно доставая скрипку.

В эти сумасшедшие дни я почти не касалась струн и смычка и даже не ожидала, что настолько соскучилась по инструменту. Самая верная моя подруженька, я рада, что ты вернулась домой. Скрипка Софи Вознесенской. И ее же белый рояль, зазвучавший под пальцами Грига неожиданно мрачно и грозно. Тяжелые аккорды повисли в воздухе, напоминая знаки вопроса.

Не было знакомой тропы, сплошное бездорожье импровизации. Но она увлекла, потянула, поглотила меня, будто трясина, я увязла и с головой погрузилась в тягучую темную жижу. Воронцов стоил своей репутации и восторгов покойной Софи. Его пальцы гипнотизировали, привораживали, словно во время игры он выпустил из-под ногтей те убийственной силы потоки, что служили ему оружием.

Он шинковал меня каждым пассажем, каждой нотой на нотном стане. Единственным способом выжить стала ответная партия. И я ударила смычком по струнам, выплескивая гнев и отчаяние, беспросветную любовь и одиночество. Я злилась на судьбу, вручившую мне бесполезную силу каменной башни вместо тепла и уюта в объятьях любимого человека. Я не к этому стремилась, не об этом мечтала… А тут еще черный дракон!

Импровизация Грига замедлилась, он внимательно слушал истерический отклик, неровный, напыщенный и визгливый, на пределе прочности смычка и струн. Снова усилил напор, вновь утих. Мы будто фехтовали в полутемной студии, среди загоревшихся вдруг свечей. Резкими движениями смычка я отражала атаки Григория. Или отвечала на его вопросы? В музыке рассказала то, о чем не смогла словами?

Я играла про дружбу с Элен и предательство лучшей подруги. Я вплетала в партию тему Бюро и сон, приснившийся в подземелье. Снова из моря восставал блондин, сломавший судьбу Элен. А затем появлялся дракон, серией резких нот, антрацитово-черных, сверкающих в ярком свете луны. Дракон, выпивший силу тех, кто привык высасывать ее из людей. Проглотивший исподние души Элен и ее возлюбленного кавалера, слизавший их, будто крошки, случайно оставшиеся на столе.

Григ оборвал мелодию резко, как топором рубанул. В студии стало темно, последний аккорд затушил все свечи. Так тихо и темно, будто я оглохла и ослепла одновременно. Потом проявилось дыхание Грига, близко, вплотную, впритык. Кожу тронул жар его тела, ухо опалило чуть слышным шепотом:

– Вот и все, девочка из метро. Зачем было так упираться?

Такое чувство, что меня избили, а потом с упоением изнасиловали, подавив никчемное сопротивление! Новый приступ злости накатил как цунами, я попыталась ударить Грига, но тот был наготове и скрутил мои руки.

– Прости, что пришлось взломать тебя, признаю, получилось грубо. Музыка, как отмычка, вскрывает любые замки. Не бойся дракона, Аля. И расскажи все, что знаешь, Фролову. Сила змея теперь не страшна.

– Дракон наложил заклятие? – наконец догадалась я. Лучше поздно, чем никогда. – Я поэтому молчала, как ненормальная? Григ, я хотела все рассказать…

Григ отпустил мои руки и коснулся пальцем щеки. Из всех чувств осталось лишь осязание, и простое прикосновение дернуло нервы, точно струну. Эта дрожь отдалась Григорию, он легко усмехнулся, читая меня как раскрытую нотную запись. Играл с листа на моих инстинктах!

– Не доверяй дракону. Ты ничего никому не должна. Та лярва и ее ухажер не могли тебе навредить, браслет бы им не позволил. Змей никого не спасал, глупышка, просто обедал в свое удовольствие.

– Хорошо, – легко согласилась я, стараясь прижаться плотнее к Григу.

Но он отступил, растворился во тьме.

– Мне пора, – долетел приговор, уже откуда-то из гостиной.

– Свет! – потребовала я у гостиницы, разъяренной фурией кидаясь вдогонку.

Сколько можно динамить, Григ?

Комнаты засияли так, что стало больно глазам. Воронцов уже успел снять пиджак и расстегивал пуговицы на рубашке. Я уперлась взглядом в его живот и прикусила губу. Ненавидела Грига в эту минуту и презирала себя. Потому что хотела его до судорог, здесь и сейчас, прямо в гостиной, раз уж в кровати мокрый матрас. А потом на балконе, в кабинете, в ванной, на белом рояле, снова и снова!

Приказать гостинице закрыть все выходы и да здравствует сексуальное рабство? Интересно, Григу пойдет ошейник?

Воронцов скептически выгнул бровь и кратким жестом обесточил комнаты, оставив скромное бра в коридоре. Он мог вырубить свет во всей «Ленинградской», и разве существовали двери, способные удержать чаротворца?

– Мне пора, – повторил он с нажимом, словно маленькому ребенку, у которого отнимали игрушку.

Я упрямо перекрыла путь на балкон.

– Моя очередь задавать вопросы. – К черту мою озабоченность, этот дьявольски соблазнительный торс, плечи и все остальное! – Ты наследник ордена Субаш и знаешь все о со-зданиях. Во что меня превратили, Григ? Как теперь с этим жить?

Он посмотрел с сочувствием, но заметно расслабился. Разговоры его напрягали чуть меньше, чем попытка насилия с моей стороны. Тоже мне, двухсотлетний монах, давший обет безбрачия! Неужели я такая уродина?

– Тайны ордена касаются ордена, – выдавил Григ сквозь невольный смех, видимо, снова прочел мои мысли. – Но кое-что могу рассказать. Мой отец – со-здание Сухаревой башни, единственный удачный опыт Брюса. Яков Брюс пытался спасти императора, но, увы, не успел. Хотя, может, и к счастью, не мне судить. Большую часть архива из башни украл твой костлявый приятель, что беснуется в платяном шкафу. Полагаю, генерал вел дневник, он из тех, кто фиксирует любую подлость. Я бы поискал его записи, один из томов Карла Маркса может оказаться с сюрпризом.

– Это все? – уточнила я, чувствуя раздражение и усталость, давящую, многотонную, что обрушивалась на плечи.

– Когда проснешься, поезжай в МГУ, разыщи Маргариту Некрасову. В архивах – вся история башен, проекты Сталина по наброскам Брюса. Аля, ты не одна. Ты Седьмая сестра, последняя в списке. Шестеро сами придут за тобой, все расскажут и все объяснят, пристроят к работе в Бюро. Мне действительно пора, внучка Софи…

– Ты мой дедушка? – ляпнула я, ухватившись за крохотный шанс оправдать его сексуальный игнор.

Воронцов от души рассмеялся.

– Только внучки мне не хватает! Аля, очнись, ты Седьмая, и над Москвой крепнет купол защиты. Это означает геноцид Изнанки, башни ставили для контроля и устранения исподних тварей, мешавших власти большевиков. Я должен позаботиться об ордене Субаш. Девочка, мы враги…

– Я не искала такой судьбы! – не выдержав, закричала я, бросившись на него с кулаками. – И не собираюсь с тобой воевать! Не хочу быть башней, зачем мне это?

Григ опять перехватил мои руки и печально улыбнулся в ответ.

– А разве я искал своей, глупая девочка? Когда мрачный Сухарь, глава ордена, взял из приюта меня и Тамару, кто-нибудь спросил, о чем мы мечтаем? Кого волновали детские слезы, когда он творил двух монстров из перепуганных малышей? Судьбу не выбирают, она приходит и берет за горло, перечеркивая все, чем дорожил, во что верил и что любил.

Он решительно шагнул на балкон. Черные перья татуировки вдруг обрели объем, затрепетали на холодном ветру, распушились, сложились в могучие крылья.

– Не обманывайся, девочка из метро, ты достойна кого-то почище, не замаранного грязью столетия, не пропитанного кровью по самое горло. Наши партии не играют дуэтом, как бы мы ни звучали вместе.

Воронцов легко вспрыгнул на зубец парапета, оттолкнулся от него и взлетел, даже не кивнув на прощанье. Мелькнул силуэт в темнеющем небе и затерялся в сумерках.

Я хотела бы улететь вместе с ним, но разве меня спросили? Кому какое дело до моих хотелок и ненаписанных вишлистов? Этот путь для меня закрыли, запаяли, повесили сотню замков на двери. И не то чтобы я враждую с Григом. Он решил судьбу за двоих и оплавил душу клеймом. Обозначил границы общения.

Было больно и обидно до слез. Но Изнанке плевать на обиды и страхи. Я бесчувственная башня, пережиток эпохи. Груда гранита, бетона и стали, зачем-то набитая изнутри капризным человеческим мясом, снующим вверх-вниз по мраморным лестницам.

Меня даже высоткой назвать нельзя, потому что небоскребы из Москва-Сити обыграли МГУ и «Украину», что уж говорить о «Ленинградской».

Самая маленькая из сестер. Та, что опоздала с эффектным стартом на восемьдесят с лишним лет. И от этого можно с ума сойти.

Хотя… Куда уж сильнее?

4

Я стояла на балконе и слушала.

Гудение электричества в проводах, гул разозленных ос. Яркий насыщенный звук, раздражающий все рецепторы разом, таял в вязких московских сумерках, уходил куда-то на юг. Внизу сигналили автомобили, пели рельсы под тяжестью поездов, копошились люди со смешными мелодиями, отражавшими простые желания.

Моя печаль рвалась из груди вместе с серебряной кровью. Сердце было отравлено болью и пыталось застыть окончательно.

Я сбежала в студию, схватила скрипку и вернулась на балкон с инструментом. Чувства душили, раздирали на части. Единственным способом выжить стала новая импровизация, выпускающая любовь на волю.

Не судьба!

Эти два слова я твердила как заклинание, втискивала пальцами в каждую ноту и отправляла в полет над Москвой.

Наша встреча в метро оказалась ошибкой. Ты увидел футляр и узнал его. Заинтересовался не мной, инструментом, принадлежавшим Софи Вознесенской. Помогал не мне, а внучке Софи, потому что в прошлом ей задолжал. Теперь все долги оплачены.

Мне казалось, я умираю от боли. Вот сейчас доиграю и спрыгну вниз, чтобы из сломанной грудной клетки выкатилось дурацкое сердце, пропитавшееся серебром, но не утратившее способность страдать. Два года близко не подпускать мужчин, убеждать себя, что с любовью покончено, – и так обжечься на первом встречном!

Но если Григ Воронцов – не судьба, может быть, завтрашний день порадует новым знакомством? Слабо верилось в такой исход, в то, что поутру мужики будут штабелями ложиться при виде распрекрасной меня, но спасительный оптимизм, отдающий идиотизмом, куда лучше глухого отчаяния, уронившего женскую самооценку ниже фундамента «Ленинградской».

В конце концов, этот старый хрыч годится мне как минимум в деды! Он подкатывал еще к моей бабке, а его соперник на любовном фронте издевательски гремит костями в шкафу, пытаясь выбраться из ловушки! Я на себя баллоны качу, считаю бездарностью и уродиной, но вдруг у чертова Воронцова инструмент между ног сточился, так сказать, за давностью лет и частотой использования? Срок годности вышел – и все, хана!

Не знаю, как люди внизу восприняли мой гомерический хохот, долетевший откуда-то из-под шпиля. Я вообще сегодня в ударе. Лапаю парней, обливаю водой, потом диагностирую им импотенцию из-за отсутствия интереса. Разумеется, так проще, чем признать ущербность и тотальную непривлекательность.

Но с другой стороны, кто знает. Может, заниженная самооценка лишь последствия общения с лярвой? Пройдет неделя, другая, мой сексуальный баланс восстановится и начну отбиваться от кавалеров? Кстати, есть же на свете Обухов, очень милый гардемарин, оценивший меня по достоинству. Вместе будем чистить Москву от нежити вроде наследника Субаш, чем не семейный подряд? Внешне он мне приглянулся, да и карты силен метать, а клин всегда вышибают клином! Пословицы и поговорки не дураки придумали, их народ веками оттачивал и проверял на собственной шкуре.

Неожиданно все изменилось. Мое отчаяние растаяло дымкой, унесенной прочь поездами на четыре разные стороны. Хорошо царить над четырьмя вокзалами, выпуская мелодию в небо, отправляя ноты на волю, будто певчих птичек из клетки. Летите, родные, там свобода и ветер и мягкие черные перья, сорвавшиеся с татуировки…

Нет, о Григе больше думать не нужно. Эта горечь растворится на языке, как растворяется вкус лекарства. Воронцов нарисовался на моем пути, чтобы спасти от лярвы. Он отыграл увертюру и сгинул, а теперь на сцену выйдет солист, чтобы вести основную партию. Главное – верить, искать и ждать. Впереди у меня долгий путь, пропитанный магией Брюса.

Москва звенела и пела, взрывая воздух гудками, клаксонами, голосами людей, лаем собак… Но теперь я услышала кое-что новое. Шесть музыкальных произведений, вплетавшихся в общий гомон, в концерт затемненной столицы. Шесть невероятно красивых напевов, потянувшихся к моей высотке.

Я узнала их сразу, проявившимся даром, набравшим силу особым чутьем. Я потянулась к ним разумом, каждой клеткой тела, смычком и скрипкой. Я словно кричала «ау!» в лесу, заслышав знакомые голоса. Не зная исподов, стоящих за музыкой, я без проблем различала здания. Ноктюрн Красных Ворот, марш здания МИД, токкату дома на Кудринской площади. И мощную симфонию МГУ, сплетающую все мотивы.

Церковная соната моей «Ленинградки» полетела навстречу, слилась, впилась, отразилась в многоголосье улиц, очищая от скверны артерии города. Я звала сестер, просила о помощи, толком не зная, зачем мне все это.

Не хотела быть башней, но стала со-зданием. Мечтала о свободе, но тянулась к своим. Мое новое племя, семья, способная защитить и утешить. Словно дикий гусь, я кричала во тьму, надеясь вернуться в стаю.

Я играла сонату, и над Москвой натягивались новые струны: от здания к зданию, от шпиля к звезде. Семь амулетов прожигали сердца, вытаскивая исподнюю магию. Над семью шпилями вспыхнули молнии, искристый заряд пробежал по струнам, активируя заклинания, замешанные на лиловой крови в далеком сорок седьмом году при закладке первых камней.

Наверное, где-то внизу запускало фейерверки агентство «Брюс», открывало бутылки с шампанским под отеческим взором Фролова. Прятались по норам исподы Москвы, уходили под землю по рельсам метро, скрываясь от яркого света. Выли в голос ненасытные лярвы, лишаясь привычного ужина.

Мне хотелось, чтобы все было так. Чтобы жертва не стала напрасной. Чтобы жизнь и карьера одной скрипачки послужили благому делу и защите простых людей. Я молила «Ленинградскую» стать им защитой.

По щекам текли слезы, горячие, едкие; мне казалось, они оставляют шрамы на белом, как известка, лице. Судьба зла и любит шутить по-черному. Ей мало Софи Вознесенской. Мою душу хорошенько встряхнули и втиснули в предначертанный путь скрипачки из позапрошлого века. Познакомили с Воронцовым. Поселили вместе с Самойловым, наплевав на то, что он давно умер и превратился в набор костей. Кстати, как там мой новый сожитель?

Когда нити окрепли и перестали дрожать, а музыка сталинских высоток утихла, я вытерла слезы, отложила скрипку и выпустила генерала из шкафа.

– Вы так это все представляли, Самойлов?

Скелет закивал, часто-часто, если б мог, прослезился бы вместе со мной. Не от горя, конечно, от искренней радости и с чувством исполненного кромешного долга. Погрозил кулаком улетевшему Григу.

– Обойдемся без жалких угроз, – сморщилась я от глупого жеста. – Что вы можете ему сделать? Косточку подарить на память? Лучше скажите, где ваш дневник. Занимательное чтиво на ночь – вот что спасет от эротических грез!

У Самойлова отвалилась челюсть. Смачно стукнула о позвоночник, я и не знала, что такое возможно. Впрочем, он генерал и кромешник, должен хоть что-то такое уметь!

Дальше доблестный командор так энергично замахал руками и затряс отрицательно головой, что чуть было не разлетелся по комнате. Цирк с кромешником вызывали? Первый сеанс бесплатно, эксклюзив гостиницы «Ленинградская»!

– Вот что, Самойлов! – прикрикнула я. – Хватит паясничать, надоело. Или будете мне помогать, или сдам ваши мощи Фролову, а то от скрипа мозг выкипает. Вы живы лишь магией «Ленинградки», так что извольте…

Сергей Сергеевич собрал воедино кости и скрылся в студии с белым роялем. Как он встал во главе Бюро с таким отстойным характером?

Я пошла за ним, уговаривая, как убеждают ребенка, не желающего делиться игрушкой. Все равно ведь найду дневник. Просто самой придется полазить и перебрать книги на полках, на это уйдет куча времени, а в Москве ситуация непростая…

Самойлов стоял у рояля, внимательно вслушиваясь во что-то далекое, игнорируя все разумные доводы. В костлявой руке сжимал маузер, каким-то чудом подобранный с пола. То ли целил в меня, то ли в дар протягивал. В общем, опять удивил. Нужен ли мне скелет-маньяк? Со скелетом-то были сомнения…

Белые костяшки тронули клавиши. Мерзкий звук, до зубовного скрежета, от отвращения – мурашки по телу. До чего неприятная штука – жизнь!

А ведь четверть часа назад за роялем сидел длинноволосый красавец, играл для меня, задавал вопросы. Откровенно насиловал музыкой. И как хорошо мы звучали вместе!

Самойлов вновь шибанул по клавишам, уже не пальцами, кулаком. Я подошла, игнорируя маузер, чтоб отогнать от рояля. И попалась в ловушку генерала, в остаточное заклятие, наведенное совокупностью факторов: оружием, кровью, костями и звуками. Провалилась в последнее воспоминание.

– Воронцов, как вы сюда попали?

Здесь, в тайной квартире под шпилем, истинный глава ордена Субаш смотрелся дико и неуместно.

Голый по пояс Григ, покрытый татуировками перьев, криво усмехнулся в ответ.

– Прилетел. Не ждали, Самойлов? Я как-то тоже на вас не рассчитывал. А впрочем… Может, и к лучшему. Сдайте архивы ордена, как пишут у вас в протоколах, на добровольной основе. Все, что выкрали из Сухаревой башни.

– Изъял, – поправил Самойлов, упрямо держась своей версии. – Конфисковал у врага народа на пользу Отечества и революции.

Он по-прежнему сидел на стуле рядом с белым роялем. Он всегда здесь сидел, когда играла Софи, восторженно следя за нежными пальцами, ласкавшими черно-белые клавиши. «Весь наш мир, – говорила она, – бесконечная нотная запись. Нет Изнанки и нет Лица, только клавиши, черные, белые, а в переплетении света и тьмы рождается мелодия мира! Мир соткан из песни, но об этом забыли…»

Ее голос еще звучал в этой студии, слышались аккорды последней элегии, вдумчивые и тягучие, такие печальные, что сердце стыло. Софочка сама ее сочинила, предчувствуя их разлуку, невероятная женщина, с которой Самойлова свела судьба. Он помнил миг их случайной встречи, спаливший реальность в пламени страсти. И свое потрясение в тот момент, когда понял, что ей не семнадцать, а без малого сто двадцать пять… Как ошеломил Сергея тот факт, что женщина, предначертанная кем-то свыше, была создана задолго до его рождения, ждала суженого и дождалась! Почему все закончилось так страшно и глупо?

Самойлов вскинул голову, посмотрел на Грига. Во взгляде проявилась смоляная ненависть.

«Архив тебе подавай?!»

– Очнулись от вселенской скорби? Как мило. – Голос Грига был спокоен и холоден. Каждое слово сочилось издевкой и вызывало сердечные спазмы. – Я пришел за архивом ордена Субаш, который вы утаили от этой своей революции.

– Убирайся! – рявкнул Самойлов, выхватывая маузер из кобуры. – Как ты проник за периметр? Я приказал никого не пускать, особенно тебя, проклятый убийца!

– Убийца? – расхохотался Григ. – Это ваша версия, командор? Блаженны верующие глупцы, но самообман – страшный грех. Впрочем, это защитный рефлекс, спасающий мозг от разрушения. Не бойтесь, я помогу. В финале этой случайной пьесы.

Григ иронизировал и насмехался, но в глазах полыхал тот же костер, что сжигал изнутри Самойлова. Чистая, горячая ненависть. Сбежавший из ссылки испод, которого командор кромешников приговорил гнить в Сибири до скончания дней. Наследник великого ордена, утратившего мощь и силу. Григ полосовал Самойлова взглядом, точно саблей рубил наотмашь.

Что-то изменилось в опальном исподе, что-то новое проявилось в нем, опасное, неизведанное, будто в сибирской мерзлой земле он не утратил остатки магии, а отыскал новый источник. Вместо того чтобы сгинуть, Григорий Воронцов стал только сильнее и подавлял сырой мощью, испугавшей Самойлова.

– Как ты попал в гостиницу? – мрачно повторил командор, целясь в сердце соперника. Ходили слухи, что сердца нет, а вместо него вставлен камень… Вот и проверим эту легенду!

Григорий взглянул на маузер и заложил руки за спину.

– Ой ли, господин командор. Это ведь ее территория, а не Бюро кромешников. Софи дозволяла мне здесь бывать, так что ваши протесты не в счет!

Перехватило дыхание. Резко, как перекрыли кран. Отчаянно, до лицевого спазма, так, что мерзавец заметил и снова расхохотался.

Он бывал здесь прежде! Конечно, бывал! Софи впускала его в эти комнаты, предназначенные только двоим. Полуголого, с распущенной гривой, скалящего белые зубы. Как больно…

– Вернете архив, и я вас прощу. Ради нашей общей подруги. Неужели не наигрались, Самойлов? Неужели еще не поняли, что тайные знания Якова Брюса никого не могут спасти? Он пытался вылечить императора, но не успел, увы. Вы хотели помочь Вождю и тоже слегка припозднились. Какая нелепость, если подумать, какой ироничный виток истории! Эти записи прокляты, генерал. Даже попытка спрятать Софи в этой роскошной клетке нелепа до отвращения.

Слова Грига не имели значения. Все его насмешки таяли в воздухе, не проникая в мозг. Самойлов стоял и смотрел на убийцу Софи Вознесенской. Не пуля убивает и не рука, сжимавшая револьвер. Убивает тот, кто толкнул эту руку, изменил направление выстрела. Тот, кто вложил оружие в липкие от ярости пальцы.

Откуда ты взялся, Григ Воронцов? Почему София – его София – с такой нежностью о тебе говорила? Зачем допустила сюда, в гостиницу, в квартиру и, может быть, в спальню? Что делать, если малютка Анна, взятая под опеку, на самом деле дочь Воронцова?!

Самойлов закрыл глаза и выстрелил. С пяти шагов, как в мишень. В сердце испода, едва прикрытое черными перьями татуировки.

Почти сразу он поднял веки, так хотелось увидеть пулю, прорезающую бронзу кожи под темноватым соском. Ошметки мяса и брызги крови, лиловую струйку, стекшую с губ. И стекленеющий взгляд того, кто виновен в недавней трагедии и в придавившем Самойлова горе. Он хотел запечатать в памяти цепенеющее тело врага, оседающее возле рояля, на котором недавно играла Софи…

Но увидел совсем другое. Минуты расплющились, растянулись, потекли, как расплавленное серебро. Григ едва слышно прищелкнул пальцами, и то новое, странное, страшное вырвалось из-под маски испода, зажужжало, как выводок ос, надвинулось. Свет мигнул раз, другой, «Ленинградскую» охватила дрожь моментального выгорания.

Пуля не застыла, не упала на пол, но, подчиняясь приказу врага, слегка изменила свою траекторию. Срикошетила от торшера, от колонны, от бронзовой статуи. И впилась в висок генерала Самойлова, укусила смертоносной осой, напитанная жгучей злобой истинного главы ордена Субаш.

Последним, что увидел командор кромешников, была насмешливая улыбка и холодные глаза Воронцова…

Беспамятство и темнота оказались недолгими, будто жизнь.

Первым, что увидел Самойлов, поднимая отяжелевшие веки, была все та же улыбка и убийственный лед в жестоких глазах.

– Не так-то просто меня убить, господин генерал-лейтенант. Снова рикошеты не в вашу пользу. Что ж, продолжим беседу. Сделаю скидку на то, что вы помешались от горя. Но ведь за все нужно платить.

На полу был прочерчен круг, медленно гасли руны, напитанные электричеством. Самойлов сразу узнал ритуал, страшное откровение из архива Якова Брюса. С испугом и мольбой посмотрел на Грига.

– Я предупреждал, – пожал плечами Григорий. – Если б вы были благоразумны, отдыхали б теперь с чистой совестью. Ну а так – не обессудьте, господин командор. Ваш дух задержится в «Ленинградской», пока не найдется наследница нашей прелестной Софи. Надеюсь, это будет Тамара.

Самойлов потерянно сел на стул. Он был мертв каждой клеткой тела, но душа трепыхалась, жила, захлебывалась черной памятью. Заключенная в темницу яркая искра, которой отказали в покое.

Воронцов неторопливо вышел из студии, было слышно, как он роется в кабинете, скидывая на пол старинные книги. Вернулся мерзавец с многотомником Маркса. Нашел, будь ты проклят во веки веков!

– Пустое, – не глядя отмахнулся Григ. – Я проклят давно и не вами, не тратьте ошметки души. Изрезали Маркса, ну как вы могли! Все равно что вырвать страницы из Библии.

Он потрошил том за томом, вытаскивая части архива из вырезов в книжных блоках. Вернул только личный дневник Самойлова, наскоро пролистав.

– Это сохраню для наследницы башни. Пусть наслаждается чтением. А где остальное, господин командор?

– В запасниках Оружейки! – мстительно проскрипел Самойлов, с усилием двигая челюстями. Голосовые связки уже отказали, намертво застыли в изумленном вскрике, речь становилась все неразборчивее, но главное злодей уловил.

– Вот и славно, – легко согласился Григ. – Пусть полежат, я не против. Заберу при первой оказии. Итак, я ищу амулет звезды и собираю части архива, чтобы воссоздать ритуал. В ваших интересах мне помогать, а иначе не знать вам покоя, Самойлов.

Он собрал бумаги, погасил в зале свет. И Самойлов остался в кромешной тьме. На долгие-долгие годы.

– То есть Григу вы помогать не стали? – на всякий случай уточнила я, с опаской поглядывая на маузер. – И куковать вам тут до скончания века?

Интересный способ покончить с жизнью, душевный такой, с фантазией. Три рикошета – и пуля в висок! Эффектнее, чем в кино!

Как и Григ, я вышла из студии. Прошла в библиотеку, приставила лестницу. Пятый том из собрания сочинений Маркса. Спасибо за помощь, господин генерал. Вот и дневник, изучу на досуге. А сейчас буду спать назло всей Изнанке, на своей территории, под черным солнцем.

Часть VII

Слишком много драконов

1

На следующее утро ни свет ни заря я отправилась в МГУ на поиски Маргариты Некрасовой. В вагоне метро удалось присесть, я прислонилась головой к поручню и проспала всю дорогу до Универа, старательно изгоняя из памяти ощущения сырого матраса, пропитавшегося ароматами Грига. И скрипучего генерала в студии. Почему он не рассыпался в прах? Ведь гостиница «Ленинградская» обрела со-здание и наследницу! Или в давнем проклятии Грига наследницей считалась Тамара?

За завтраком – сырники со сгущенкой, блинчики с красной икрой и капучино в фарфоровой чашке – я наскоро пролистала дневник.

Кое-что меня зацепило так, что захотелось схватить канделябр – представительский, чистая бронза на малахитовом основании – и переломать им Самойлову кости!

…Они стояли вместе на перроне, моя Софи, вся из чистого света, и он, мрачный, как гробовщик, патлатый, как иноходец. Испод, я их сердцем чую.

И ведь опоздал на десять минут, задержался на совещании! Кто же посмел встречать на вокзале женщину капитана кромешников с правом немедленной зачистки? Да еще так, с букетом пионов, которые Соф обожает! Я пион не люблю, нелогичный цветок, ни аккуратности, ни дисциплины. Лепестковое месиво. Ненавижу загадочный оттенок – кремовый. И не белый, и не розовый, невзрачное «между». Соф смеется, что в Бюро Кромки слишком не развито чувство цвета.

А по этому длинноволосому видно: разбирается в цветах и оттенках. Отличает кремовый от лососевого. Руку целует, галантная крыса, с таким видом, что хочется в морду дать. Запросто, по-плебейски. Чтобы знал, кому кланяться, недобиток.

Но главное – Соф. Она светится. Улыбается, беззаботно щебечет, будто снова провалилась в период «до» – так она шутит с музыкальным уклоном. До Октябрьской революции и победы пролетариата. Она счастлива, и хочется застрелиться. Предварительно убив ее и его. И положив всю вокзальную публику очередью из пулемета максим как ненужных свидетелей. Так больно и стыдно за эти мысли, что горло саднит от воя, зажатого накрепко челюстями.

Нельзя срываться, капитан Самойлов. Ты – не бандит, ты – кромешник. Перед тобой – враг народа, испод, посмевший дерзко пялить глаза. Устранить его, всего-то делов!

Впрочем, когда черный франт повел Софи к выходу с вокзала и барским жестом подозвал авто… Я осознал в полной мере, что взять его будет непросто.

Черный ЗИС-101, сверкая глянцем, мягко подкатил к хозяину. Личный водитель вылетел, что пробка из взболтанной бутылки шампанского, чтобы открыть дверь перед дамой. Кстати, и шампанское там нашлось, в корзинке для пикника. Вкусно пахнуло сдобой от теплого, прямо из печки, багета, длинного, как любит Софи, с ароматной хрустящей корочкой. А значит, были в проклятой корзинке и сыр с плесенью, и икра. И какая-нибудь редкая ягода. Сволочь!

То, что мне давалось потом и кровью, все эти тонкости этикета и расшаркивания по ковру – под ее чудачества и привычки, – этот гад вытворял с такой легкостью, с какой уличный катала гоняет шары.

Чувствуется: одного с ней круга. Что ж, господин из Парижа, круги нынче уже не те! Извольте соответствовать новым реалиям!

Пока истекал кровавой слюной из-за прокушенного языка, ЗИС уехал, оставив меня в одиночестве. Но уже через час я знал, что имею дело с орденом Субаш, наводившим ужас на всю Москву.

Григорий Андреевич Воронцов. Это имя заставляет задуматься. Отключить все чувства, в том числе жажду мести. Выстроить идеальный план, холодный, как смертоносное лезвие, – устранения конкурента в частности и целого ордена при оптимальном раскладе. Я не дворянин, не музыкант, натура не утонченная. Зато упертый дворовый пес, волкодав эпохи террора. И за свое буду грызть клыками, драть когтями, упиваться кровью.

У Воронцова есть слабое место. Безусловная болевая точка.

У точки имеется конкретное имя. Тамара. Томочка. Тами.

Десятка, центр мишени.

Снимай с предохранителя, целься, пли!

Я едва не проехала Универ, перелистывая дневник Самойлова.

Вот так из-за ревнивого гада разрушились судьбы и сломались жизни. Его присутствие в моей башне все сильнее действовало на нервы. Как будто мало мне стука костей и клацанья челюстей по ночам! Осознавать, что в соседней комнате скрипит не злосчастный влюбленный, застрелившийся от неизбывного горя, а предатель, сволочь и крыса… Перебор, даже для моей души, всегда готовой оплакать гадских гадин вроде Элен.

Или все-таки я изменилась? Стала жестче, сильнее, спокойнее? Что говорится, сменила тональность?

Собираясь на Воробьевы горы, довольно долго топталась у зеркала, изучая себя так и эдак. Удивительное событие: мне понравилось! Это магия со-здания так подействовала? Мне добавили десятку к очарованию вместе с прокачкой других скиллов? Или развеялось влияние лярвы, наложившей заклятие «серой мыши»? Элен так хотелось, чтобы подругу не заметили, не полюбили, упаси Изнанка, не взяли замуж! Оставили лакомый кусочек в заначке, тот заветный сказочный леденец, что можно тайком облизывать.

От отвращения передернув плечами, я вслушалась в объявление:

– Следующая станция – «Проспект Вернадского». Осторожно, двери закрываются…

Подхватила шопер, кофр со скрипкой, дневник, ринулась к выходу, подвывая:

– Пропустите, простите, разрешите пройти!..

Пихнула в спину какого-то парня, выходившего из вагона последним. Тоже зачитался, студент. Он чуть обернулся, придержал двери, позволяя мне пронырнуть под рукой. Я выскочила на платформу и застыла, обмахиваясь дневником: рывок получился что надо, с таким спортивным энтузиазмом нормы ГТО покорять! Подумаешь, ужас – остановку проехать! Не последний же поезд, в конце концов. Вернулась бы, зачем рисковать, что скрипку прищемит дверьми.

Хотя в последние несколько дней метрополитен чудит. Добрый дядечка имени Ленина, увешанный орденами, обросший легендами и мрачными сказками, возится с потеряшкой, подсказывает пути. Монетка взлетела и повисла в воздухе, не может решить: орел или решка. Башней остаться и себя потерять? Силу утратить и сгинуть навеки? А вдруг упадет на ребро и покатится, будто яблочко наливное да по блюдечку с синей каемочкой…

Сегодня, разнообразия ради, меня вышвырнули из вагона. Ну и где ты, моя судьба?

– Оу, Скрипачка! – раздался голос, от которого сердце сначала заглохло, а потом с разгону долбанулось о ребра.

Я обернулась, на этот раз медленно, чтобы снова не пасть перед ним на колени. Все та же улыбка, как лучик солнца, пробивший свинцовые тучи. Все та же смешинка в темных глазах. Разве что волосы чуть отросли и сильнее оттеняли лицо, добавляя загадочности и утонченности. Клятая Изнанка, какие губы! Он что-то говорил, но простые слова улетали в пространство, не цепляя сознание: их подменили звуки бяньцина. Я наслаждалась нежной мелодией, даже пальцами шевелила в такт. На вид – дебилка дебилкой.

– Вы в порядке?

Разумеется, я в порядке. Надо почаще бывать в МГУ, эта территория полна сюрпризов! Я кивала, мычала, теребила футляр, разглядывая Китайца. В прошлый раз он представился несколько странно, и я мысленно звала его так: Китаец. Попросту, без затей. Но, став башней, исхитрилась забыть, что под грешным московским солнцем гуляет подобная красота!

Сегодня на нем лазурные джинсы, местами потертые до белизны, голубая футболка и светлый пиджак. Кремовый – вот совпадение. Элегантные кроссовки, на вид такие, что цену страшно представить, тоже светлые, без единого пятнышка. Словно переобулся в вагоне, специально, чтобы девушку поразить.

Я всмотрелась в книгу в руке. Что он там читал, прислоняясь к дверям? Мураками. «Кафка на пляже», с ума сойти! Причем русский перевод, не китайский!

Он заметил внимание к книге, протянул, с опаской, как дикому зверю. Подманивает? На «кис-кис» берет?

– Китаец, а читаете японского автора. – У меня наконец-то прорезался голос, да и разум вдруг подключился к сети, вот уж достижение века!

– Я знаю японский и люблю Мураками, – поделился новостью азиат, радуясь осознанным фразам. – В данном случае пытаюсь понять, как ваш непростой язык справляется с мировоззрением Азии. Пока у вас мало или нет переводов моих фаворитов в китайской прозе. Изучаю на примере Японии.

– Это про парня, что говорил с котами? – похвалилась я интеллектом. – А еще там была мелодия, открывшая проход в загадочный мир.

Я чуть было не ляпнула про мир «изнаночный», но вовремя спохватилась. Не хватало проколоться на втором свидании!

– У Мураками музыкальные книги. Он меломан и знает толк в магии, свойственной семи нотам. Говорят, у него сорок тысяч пластинок, сумасшедшая коллекция винила! И каждое утро перед работой он проделывает простой ритуал: ставит пластинку и слушает, наполняется музыкой до краев, потом начинает писать. Перекладывает ноты в буквенную запись, создавая персонажей и диалоги. Когда читаю, я слышу музыку, даже в переводе на ваш язык, пусть он и сглаживает массу аллюзий, понятных жителю Азии.

Мы уже не стояли на месте, а медленно шли к эскалатору, рассуждая о музыке, литературе, качестве переводов. Потом ехали вверх, и я забралась на две ступеньки выше Китайца, чтоб удобнее было общаться и смотреть друг другу в глаза.

Лишь на улице, при свете дня, когда мы перебрали музыкальные темы в творчестве Мураками и дошли до физического факультета, Китаец спохватился, сделал руки кольцом, как в дорамах про мир уся, и торжественно поклонился.

– Я не представился при первой встрече. Юэ Лун, вечный студент.

Я старательно скопировала поклон, так все-таки лучше, чем русский с замахом и до матушки сырой земли. Особенно если ты не в кокошнике и не в расшитом сарафане до пят.

– Аля С… – Я осеклась. После прочитанного в дневнике не хотелось носить эту фамилию. Придется наведаться в паспортный стол. – Аля Вознесенская, к вашим услугам.

– Аля… – Юэ Лун пропел мое имя, катая на языке. – Как это красиво: а-ля. Есть созвучие с французским и с нотой ля, которая вам очень подходит. Вы знаете, в китайском префикс «а» означает… С чем бы сравнить на русском? Уменьшительно-ласкательное значение, чуть сложнее по смыслу, но пока пусть так.

– Аля и так уменьшительное. – Меня позабавил анализ фонетики. – Полное имя – Алёна. С греческого – «солнечная», «сияющая».

– Еще красивее, – улыбнулся Китаец.

И я не стала с ним спорить.

– А что означает ваше имя? – Покончив с официальной частью, мы, не сговариваясь, пошли в обход здания МГУ, любуясь видом на высотку.

Китаец рассмеялся и потряс головой:

– Не подумайте, что я хвастаюсь, Аля, но и мне досталось хорошее имя. Юэ пишется как «луна» или, если по-русски, «лунный», потому что в китайской традиции сначала идет фамилия. Ну а Лун – «дракон», разумеется.

Я замерла в удивлении: еще один дракон, перебор для Москвы, понаехали, понимаешь. Хоть не черный, и на этом спасибо!

Юэ Лун меня понял по-своему.

– Это тоже традиция, Аля. Все в Китае мечтают быть карпами, что прыгнут в ворота дракона. Символ упорства и счастливой судьбы. Может, поэтому мне нравятся книги, в которых происходят странные вещи за пределами зримого мира? Вот, например, Мураками. Он филигранно сплетает миры. Вам не нравятся драконы? Но почему? В России ведь был Змей Горыныч…

– Давно вы прилетели в Москву?

– Уже больше года. А это важно? Я ведь признался, что вечный студент. – Юэ Лун непонимающе хмурился. – Этот Юэ обучался в Гарварде, в Оксфорде. Вот поступил в МГУ. Люблю учиться и путешествовать!

– Вы правда студент? – Я округлила глаза, пытаясь сгладить неловкость.

– Считайте меня коллекционером дипломов, – снова расслабился Юэ Лун, выдавая очередную улыбку, добавлявшую солнца и зноя чудесному майскому утру.

– В России это вообще не проблема. Закажите на сайте, стоит недорого. Зачем тратить время на корочки?

– На корочки? – не понял Юэ Лун.

И я полчаса объясняла наивному китайскому парню, что образование в России ничего не значит, а диплом, как правило, никому не нужен. Важны только знания и умения, а каким образом ты их получил – это твое личное дело. Поэтому дипломы народ покупает просто как сувенир, чтобы похвастаться перед друзьями.

Юэ Лун не одобрил, но промолчал. Неужели реально фанатик учебы? Встречались мне раньше всякие бо́таны, но такой экземпляр – впервые!

Какое-то время бродили молча. Потом Юэ Лун спохватился:

– А зачем вы приехали в универ? Да еще со скрипкой? Работать?

Он кивнул на смотровую площадку, где было не протолкнуться от голубятников и остервенелых фотографов, ожидающих молодоженов.

Если б я знала зачем. Не в смысле «зачем приехала», а на фига поперлась со скрипкой! Черный кофр прилепился к спине вместе с тканью тонкой рубашки, заменившей по случаю жаркой погоды привычную курточку-оверсайз. И там, на спине, воцарились тропики, душные, влажные, неприятные. Такие, что не хочется показывать парню, сошедшему с обложки журнала. Что он там спрашивает про работу? Да упаси Изнанка от здешней мафии!

– Только не в МГУ! – отсекла подозрения Юэ Луна. – Я приличная барышня, не халтурю на улицах, играю в солидных оркестрах. А здесь ищу одного человека.

Сплошное вранье и выпендреж! И про оркестры, и про приличную барышню. Да и Китаец снова завис, постигая трудности перевода. Как объяснить иностранцу, что по-русски «халтура» означает «работа», причем сделанная на совесть, просто вне основной? Притом, что вне сленга фрилансеров, дизайнеров и музыкантов «халтура» – это она и есть, полная фигня, сотворенная наспех.

А в довесок к вранью я открыла миру классный способ оперативного розыска. Хоть в патентное бюро заявляй! Гулять по парку с красивым парнем и ждать, что Маргарита Некрасова отыщется сама собой!

– Хотите, я вам сыграю? – неожиданно предложила я.

Сразу разволновалась, занервничала: не хватало еще слажать перед Китайцем. Но меня распирало неведомым счастьем, предчувствием чего-то значительного, что вот-вот случится прямо здесь и сейчас.

Вдруг зачесались подушечки пальцев, перезвон бяньцина перебила мелодия самой мощной из семи столичных высоток, та симфония, что я слышала на закате, стоя под шпилем гостиницы. Дело даже не в Юэ Луне: я почувствовала, что так правильно, просто сыграть, не под заказ, обозначить присутствие «младшей сестры».

Юэ Лун не спорил, он хотел меня слушать – это чувствует каждый бывалый скрипач, да и вообще артист – вовлеченность публики в представление. Он присел на скамейку и смотрел с интересом, как я открываю кофр, прикладываю к подбородку скрипку. Но спросил очень тихо, практически шепотом:

– Снова ищете… того парня в куртке?

Надо же, Китаец заметил, за кем я рванула в первую встречу. Не просто заметил, запомнил. И сделал неправильный вывод. Неприятный и очень болезненный.

– Нет, – слишком резко ответила я, для верности рубанув, точно саблей, смычком. – Я ищу женщину, библиотекаря. Она работает в универе.

И, не дожидаясь дальнейших расспросов, взрезала первую ноту.

2

Я играла симфонию МГУ для единственного слушателя в мире людей. И для всей Изнанки Москвы, заявляя о своем появлении, о готовности сражаться с исподами.

В моей импровизации сложилось все: мрамор, порфир и блеск звезды, бетонная пыль, могучие сваи, вбитые в самые нервы земли, кровь и пот многих тысяч строителей, пропитавшие мощный фундамент, полифония окон, стаккато величественных барельефов, многоголосье студентов разных стран, религий и возрастов. В основную тему вплетались мелодии шести башен из Лицевого корпуса, как назвал их в заметках Самойлов. Сюита «Дорогомиловской», ставшей впоследствии «Украиной», токката дома на Кудринской, ноктюрн «Красных Ворот».

Я растворилась в музыке, вплетая ноты своей гостиницы, я следовала за смычком, будто волшебной палочкой призывала сестер на помощь. Я мечтала знать, понимать, чувствовать, как они, уже прошедшие долгий путь в борьбе за спокойствие лицевой стороны. И в то же время не хотела такой судьбы, отрицала ее, боялась. Почему все так глупо сложилось? Почему нельзя просто сидеть на лавочке, греться на солнце, болтать с Юэ Луном о музыке в литературе и подшучивать над Китайцем, измазавшим нос в мороженом? Мне привиделось это так ясно, что сердце, напитанное серебром, зазвенело от нестерпимой боли. Следуя за сладкими грезами, перечеркнутыми тенью башни во мне, смычок напоследок взвизгнул, оборвав импровизацию на щемящей ноте, похожей на волчий вой. На очень одинокий надрывный вой, нацеленный в яркий кругляш луны. Эффектный финал, не поспоришь.

Мой слушатель подскочил со скамейки, то ли поддержать, то ли утешить. Он явно разбирался в скрипичных партиях, чувствовал все нюансы. Юэ Лун прочел всю тоску в переплетении нот! Единственный, кроме Грига, кто смог…

Впрочем, вынырнув из омута музыки, я обнаружила, что он не один. Народ собрался со всего парка, даже голубятники замолчали, будто им заткнули тряпками рты.

– Вы сейчас сыграли о здании? – снова шепотом спросил Юэ Лун, касаясь моей руки. – Вот об этом, об универе? Сталинский ампир, семь высотных зданий, идея новых доминантных точек в ландшафте советской Москвы…

Я знала, что ты не прост, Китаец. Умеешь слушать чужую игру. И слышишь больше и глубже, чем хочешь показать даже мне! Слова – лживы, а звуки – истинны, да?

Его шепот что-то стронул в окружающем мире, невольная публика забила в ладоши, награждая нестройными аплодисментами. Несколько впечатленных ценителей протолкались к футляру, шелестя купюрами.

Я поспешно захлопнула кофр, замахала руками, мол, денег не нужно, просто порыв души. Собирать сторублевую мзду при Китайце было неприятно и стыдно.

– Нарушаем, гражданочка? – послышался голос, осуждающе-официальный до крайности. До зубовного скрежета и боли в висках.

Толпа вокруг рассосалась на раз. У скамейки осталась лишь я и скрипка. И бесстрашный Юэ Лун – пятнышком света на помрачневшем ландшафте. Китаец выдал улыбку, фирменную, сногсшибательную, особый магический заряд феромонов, пробивающий сердце навылет.

Подошедшая к нам элегантная дама заметно смягчила тон. Но слова остались холодными, как надгробие на кладбище в январе:

– На территории Московского университета концертные программы проводятся только на строго отведенных площадках и с разрешения администрации.

Она была молода, лет тридцати пяти, вряд ли больше. Несмотря на жару – в темном костюме: твидовая юбка ниже колена, блузка, строгий пиджак. Длинные волосы связаны в узел, ни волосинки мимо. Либо отсутствие макияжа, либо сверхдорогой натуральных оттенков «мейкап вроде есть, но его как бы нет». Туфли на невысоком каблуке, стильные и удобные. При всех попытках убить привлекательность – невероятно красивая леди.

Кто она в МГУ? Какой-то администратор? Кто еще готов в наше время примерить лук пятидесятых годов? Или сегодня косплей в «совьет стайл»? Если да, то первое место за ней, идеальное попадание в образ.

– Выступления в парке, – продолжила дама, – с целью получения нелегитимных доходов…

– Не было выступления, – вклинился в строгую речь Юэ Лун. – Девушка сыграла на скрипке, впечатлившись величием универа.

– И желая при этом впечатлить вас? – неожиданно съязвила администратор.

– Что, безусловно, ей удалось, – искренне улыбнулся Китаец. – Этот Юэ в восторге!

И подмигнул непреклонной леди.

Незнакомка фыркнула с неодобрением. Эти двое уделяли друг другу неоправданно много внимания, будто мой незаконный экспромт был лишь предлогом для встречи. Кого? Союзников? Или противников? Участников грядущего мезальянса?

Юэ Лун изучал незнакомку так пристально, с таким явным мужским интересом, что я ощутила себя дурнушкой, лишней на празднике жизни.

Есть в природе такие училки с виду – сухари и чулки с заплатками, но распусти им узлы на затылках, накрась губы поярче, сними пиджаки и отстойные блузки – и получатся женщины-вамп, хоть сейчас в стрип-клуб или на трассу.

Во мне медленно разливалась желчь. Недовольство собой и ситуацией прожигало неведомым ядом. Вот только что все было красиво, я играла, Юэ Лун восхищался. Но приперлась эта коза канцелярская…

– Вы исполнили композицию, и я видела в руках у людей купюры…

Успокаиваться стерва не собиралась. Настоящая дракониха, честное слово!

Я молча открыла футляр – пустой! без единой бумажки внутри! – бережно упаковала скрипку. Выжидающе посмотрела на незнакомку. Та кивнула:

– Вам придется пройти со мной для выяснения всех обстоятельств. Оставайтесь на месте, молодой человек, – осадила администраторша Юэ Луна. – Сопровождение нам ни к чему.

– Аля, я вас подожду, – мгновенно нашелся Китаец. – Если не выйдете через час, позвоню в службу спасения!

– Юмор? – хмыкнула незнакомка. – Все шутки шутите, Юэ Лун? А между тем, у вас пересдача. И отсутствие объяснения, по какой такой сверхважной причине вы пропустили вчерашний экзамен.

– Этот Юэ все объяснит! – Юэ Лун выдал традиционный поклон. – И сдаст математику, честное слово. Я же готов, Маргарита Рудольфовна, хотите, отвечу прямо сейчас? Или пересдам вам чуть позже, лично?

Он снова сверкнул глазами из-под умопомрачительной челки, но теперь даже я врубилась, что Китаец ерничает и кривляется, дразнит по старинной привычке. И что подобные пикировки случаются не впервые.

– Эта Марго не принимает экзамены, – отвергла шута Маргарита Рудольфовна. – Бросьте паясничать, Юэ Лун. И отключите чары, вы же знаете: меня не пробить.

– Сердце-скала, – подтвердил Юэ Лун и подмигнул уже мне. – Аля, если что, я свидетель: вы играли не для наживы. Не пугайтесь, Маргарита Рудольфовна мягче, чем хочет казаться.

– Идите уже, пустомеля, – отмахнулась женщина от Китайца. – У меня от вас голова трещит как переспелый арбуз. Вечно болтаете чушь. В ваших руках, Юэ Лун, должен быть учебник по матанализу, а не «Кафка на пляже» в дурном переводе. Даже если вы вундеркинд и окончили престижные вузы, это не повод лениться и саботировать рабочий процесс. В повторении – суть науки! А вы, Аля, идите за мной, я избавлю невинную деточку от неподходящей компании.

Я покорно пошла к высотке. Оглянулась на оставшегося в парке Китайца.

– Как высокие горы и текущие воды, мы еще свидимся, Аля! – крикнул мне вслед Юэ Лун, помахав на прощанье рукой.

– Процитировать правильно и то ленится, – дернула за рукав Маргарита Рудольфовна. – Хватит пялиться, прямо смотри. Шею выкрутишь или споткнешься. «Как не стареют зеленые горы, как вечно текут изумрудные воды…» Мир неизменен, и мы в нем встретимся. Отсылки на «Троецарствие». Либо можно использовать такую трактовку: «Исполинами синими горы, изумрудными водами реки», в дословном переводе – «Воды в реках в Шу изумрудные, горы в Шу – темные». Это уже строки из поэмы «Вечная печаль» великого Бо Цзюйи. В общем контексте – печаль императора от разлуки с погибшей возлюбленной. А то, что Юэ Лун прокричал, скорее название песни, знаменитой китайской мелодии, исполняемой на гуцине. Трогательная легенда о дружбе, порожденной единым пониманием музыки. В Китае есть понятие «родственной души», а у нас прижилось – «созвучие».

– Расскажете? – попросила я. Теперь, когда строгая администраторша резко сбавила официальный тон, общаться с ней стало проще.

Цинь – потрясающий инструмент, немного похожий на наши гусли. Или на семиструнную арфу в горизонтальной плоскости, по манере работы пальцами, по звучанию, тональности и чистоте. Сходство с гуслями – скорее внешнее, ну и принцип использования похожий: цинь укладывают на низкий стол, зажимают струны, извлекают звуки. Но славянские инструменты создавались скорее для радости и развлечения на пирах. Китайские – для созерцания и вдумчивого единения с природой вокруг. Я мечтала услышать гуцинь вживую, классическую китайскую музыку в исполнении аутентичного мастера, даже подбила дирижера квартета на совместный поход на концерт. В начале июня в Москве в Малом зале консерватории выступит известный пекинский ансамбль. По Гнесинке расклеили объявления, но билеты мы урвали лишь на балкон, весь партер раскупили посольства и гламурные столичные шишки. Модно ценить культуру Китая, даже если ты в музыке полный профан…

– Аля. – Маргарита Рудольфовна щелкнула пальцами у меня перед носом, фокусируя внимание на себе. – Все рассказы и беседы на задушевные темы отложим до подходящего случая. Для начала нам нужно с тобой познакомиться. А еще раньше я сделаю выговор. Никогда – слышишь, сестра? – никогда не играй мелодию башни вот так запросто, при посторонних!

Я очнулась и посмотрела внимательнее. Маска строгой училки спадала с нее, будто грим смывался после концерта. Я увидела молодую женщину со столетней мудростью в печальных глазах. Я прислушалась и поняла: то, что чудилось мне музыкой здания, исходило не от башни, но от нее, красавицы в старомодном костюме. Ее личная тема совпадала с высоткой, дополняла ее и подчеркивала.

– Маргарита Некрасова, МГУ, можно просто Марго. Проректор Московского университета по вопросам исподов.

– Аля Вознесенская, «Ленинградская». Простите, я всего второй день как со-здание и не придумала способа лучше…

– Девочка, я все понимаю… – ласково начала Марго, но тут меня прорвало.

– Я была уверена, что вы библиотекарь! А еще… Юэ Лун. Он испод?!

Марго взмахнула рукой, призывая к тишине и порядку. Присмотрелась к моей перекошенной морде и рассмеялась так искренне, что слегка отлегло от сердца.

– Балабол он и тунеядец! Хотя, отдадим ему должное, весьма очаровательный тунеядец и талантливый балабол. Он заклинатель даосской школы, помешанный на современных науках. Загорелся биоинженерией. Вдруг. И не нашел варианта получше, как поступить в МГУ. Для коллекции, ведь в Москве не учился. После всех Гарвардов-Оксфордов ему скучно на первом курсе, но это не повод нарушать дисциплину. – Она посмотрела с прищуром. – Что, успел зацепить? Не советую. Даосы – создания сложные, монахи, почти отшельники, если не в миру, то в душе. Юэ Лун осовременился за время учебы, растерял отрешенность и утонченность. Но школа есть школа, согласна?

– Почему он так странно о себе говорит? Этот Юэ сдаст, этот Юэ готов…

– Вежливая форма в Китае, устаревшая, но все же в ходу. Иносказательная замена «я»: этот Юэ, этот студент, этот уважаемый господин.

– Последнее тянет на шизофрению.

– Не без этого. Теперь ты расскажи: откуда идея с библиотекой?

– Мне сказали, у вас есть архивы по со-зданиям и Якову Брюсу…

– Кто сказал? – напряглась Марго, прихватывая меня за запястье.

Разумеется, за левое, не промахнулась! Четко поверх старого шрама и травяного браслета Грига. Почти сразу отдернула руку. Всмотрелась в легкий ожог на ладони.

– Ничего себе новости! Ты права: тебя нужно срочно оформить в читальный зал МГУ.

3

Хотела прорваться в библиотеку? Да еще и в закрытые секции, недоступные прочим студентам? Размечталась, дорогуша, у тебя нет доступа, будь ты хоть трижды башней!

Разумеется, я туда не попала даже в обществе Маргариты Некрасовой. Но она и не пыталась нарушить правила. Просто ткнула в неприметную кнопку в лифте. И мы вознеслись к самому шпилю.

Здесь, в ее личных покоях, в самой охраняемой точке башни, мне выдали несколько пожелтевших папок, медицинскую маску на жестких резинках и пару белых перчаток.

– Исторические документы, – пояснила Марго учительским тоном, не терпящим возражений. – Будь любезна соблюдать аккуратность. Если захочешь перекусить, попроси Долли, она приготовит. Но не вздумай жевать за чтением!

Упомянутая Долли бочком показалась из неприметного уголка.

– Меня Дашей зовут, – улыбнулась она, тепло и немного смущенно. – Вечно Марго усложняет. В былые времена все исподы коверкали русские имена, непременно на французский манер. Подчеркивали принадлежность к высшему обществу. А какой в этом смысл? Все вернулось к истокам. И снова в почете исконно русское.

В роскошном жилище Марго Долли казалась простой приживалкой, домработницей на побегушках. Приготовить поесть, сварить кофе покрепче, пока профессор Некрасова занята научной работой. Если не было поручений, Долли садилась возле окна, вышивала или вязала, так уютно, что в строгих комнатах, и впрямь похожих на читальные залы, глянцевые и стерильные, делалось по-домашнему славно. Она дополняла Марго в ее холодном великолепии, смягчала и оттеняла, иногда работала переводчиком с заумного языка на нормальный, поясняя фразы сестры, достойные научных симпозиумов.

Долли мне сразу понравилась, на вид скромница и простушка, слегка уставшая от выпавшей доли. Но я слышала, как она звучит. Ее музыка – сталь и бетон, стрекот моторов и крик «от винта!» и еще что-то тайное, темное, будто плесень, заполонившая стены, – не позволила мне ошибиться и посмотреть свысока.

Я сразу представилась полным титулом, нелепым и непривычным, заслужив одобрение Маргариты Некрасовой и вызвав новое смущение Долли.

– Дарья Сорокина, Кудринка. Ну, в смысле, со-здание Дома на Кудринской. Раньше была площадь Восстания, но вернули прежнее имя. Улицы часто лишают названий, меняют, как клички у собак или кошек, попавших к новым хозяевам…

– Не чаще, чем бордюры и плитку, – съязвила великолепная Маргарита. – Сестры обычно у меня собираются, но сегодня в гостях только Долли, наша Пятая сестра и душа компании.

Вдвоем они смотрелись как лед и пламень. Если первая вымораживала, подавляла окружающих интеллектом, вторая была славная, теплая, согревала и расслабляла, как трещащий в морозы камин, как пламя свечи у кровати, когда ты лежишь с интересной книжкой под мягким вязаным пледом. Невероятный эффект!

Отчего-то привиделось, как Долли-Кудринка все дни проводит у Марго в универе. Нужно побольше узнать о высотке, известной как Дом авиаторов: что-то странное там творилось. Ни с того ни с сего почудилась фальшь, хотя Долли была как на ладони. Милая, вся такая своя. Вся такая хюгге, как говорится.

– Мы решили распределить старшинство по высоте строений, – тем временем поясняла Долли. – Прости, но тебе досталась самая низкая башня, поэтому будешь Седьмой.

– Я не против.

Интересно, с чего бы ей извиняться?

– Я вообще не впиливаю, что происходит, и в первые ряды не стремлюсь.

– Впилишь, – опробовала слово Марго и по виду не оценила. – Долли сегодня всех обзвонит, устроим всеобщий сбор, скажем, завтра вечерком, после занятий. Небольшой фуршет для своих, за которым обсудим проекты и цели. А ты постараешься объяснить, откуда пророс на твоем запястье травяной браслет ордена Субаш.

– Если захочу, – огрызнулась я, отступая и невольно пряча за спину руку. – Не вы надевали – не вам и снимать.

– Ой-ой! – искренне расстроилась Долли. – Представляю реакцию Норы!

Марго зыркнула на подругу, и та покорно ушла в закуток, где занялась рукоделием. Насколько я могла оценить, вышивала Кудринка мастерски: ровная гладь, стежок к стежку, проявляла на канве высотное здание на фоне лилового неба. Не иначе как подарок властной сестре. Наверняка не первый.

– Изучай документы, Аля, – посоветовала мне Марго. – Может, что-то из этих записок вправит тебе мозги. Дашенька, у меня скоро лекция, поухаживай за гостьей, как ты умеешь: чаек, кофеек, конфеты.

Когда Марго вышла, Долли вздохнула и ласково улыбнулась:

– Я и обед могу заказать, но в целом здесь нет разносолов, какие бывают в отелях. Простая и сытная еда из столовой, урываем с профессорского стола.

– Ну и славно, – фыркнула я. – Все равно за чтением есть запретили.

Села за предложенный стол, похожий на монстра из «Ленинградской», – обитый зеленым сукном, с лампой, прикрытой зеленым плафоном. И с львиными лапами вместо ножек. Открыла первую папку, предварительно натянув перчатки, будто и впрямь раритеты читала. Пристроила рядом дневник Самойлова. И утонула в прошлом.

Папка называлась «Лицевой корпус», а ее содержимое начиналось с бумаги, подписанной чьей-то размашистой подписью: «Расследование учинить!»

1928 г., май

Докладная записка на имя командора КИК Федотова А. И. капитана кромешников Самойлова С. С. по вопросу останков Якова Брюса, найденных при сносе Михаэлькирхе, лютеранской церкви в Немецкой слободе (улица Вознесенская).

Товарищу Федотову А. И.

Докладываю Вам, что при сносе лютеранской кирхи Святого Михаила по улице Вознесенской (распоряжение Моссовета от января 1928 года, подтверждено постановлением Президиума ВЦИК от 7 мая 1928 года) среди прочего были изъяты с церковного кладбища останки ранее захороненных прихожан. В число вскрытых захоронений попало несколько могил, имеющих историческую ценность. Так, были эксгумированы останки Иоганна Шлезвига-Гольштейнского, датского принца, жениха царевны Ксении Годуновой (пометка: извлечены), а также величайшая святыня КИК – останки Якова Вилимовича Брюса (пометка: извлечены), его жены и двух дочерей (пометка: извлечены).

Тело фельдмаршала Брюса извлекли из гроба, несшего ядовитые чары, убившие при вскрытии бригаду рабочих, и передали для исследования и реконструкции облика сотруднику КИК профессору Герасимову. Однако в ту же ночь останки исчезли вместе с найденным при них документом особой важности. Более ничего ценного из лаборатории не пропало, следов взлома не обнаружено, отпечатки исподней магии если и были, то стерты. Из улик на столе осталась звезда – орден Андрея Первозванного, – ранее украшавшая камзол фельдмаршала. Булавка крепления оказалась сломана, видимо, под ней скрывался магический артефакт. Судя по тому, что сама награда оказалась непригодна ворам, предварительное следствие сделало вывод: взломщики знакомы с силовой магией и принадлежат к исподнему миру.

Таким образом, речь идет об ордене Субаш. Осмелюсь предположить, что прочие исподние Дома Москвы не стали бы разбрасываться артефактами как никчемными безделушками.

В связи с этим прошу дозволения учинить расследование и начать сбор улик, доказывающих причастность ордена к данному инциденту. Считаю необходимым принудить Субаш к выдаче всех бумаг, касающихся Якова Брюса. Есть основания полагать, что архив фельдмаршала, присвоенный орденом, может содержать информацию, интересную не только КИК, но и самому товарищу Сталину. Открытия великого Якова Брюса способны еще послужить Отечеству и укрепить влияние большевиков не только в стране, но и во внешнем мире.

Капитан КИК с правом зачистки

С. С. Самойлов

На май приходилась и сумбурная запись в дневнике Сергея Самойлова:

Я поздно учуял след. Когда долго работаешь в КИК, обретаешь вместе с магическим даром особый нюх на исподов. Нас травят отварами и реактивами, изменяя людскую природу на каких-то глубинных уровнях, мы корчимся в муках на больничных койках, крепко привязанные ремнями, а на нас ставят опыты, снова и снова, пока не постигнем науку Брюса и его стремление очистить мир. Мы становимся быстрее, сильнее, обретаем магический путь. И Изнанка для нас начинает искрить, будто оборванный кабель.

След был чистый и сильный, как его хозяин. Впрочем, сажал я исподов мощнее, воистину опасных и смертоносных. Этот же, по ощущениям, был нечеловеком мирным. Слух взбудоражил Изнанку, вот и пришел посмотреть, кого откопали кромешники.

Через миг я забыл о незваном госте. Потому что увидел ее!

Она шла по улице и светилась. Исподка, я это сразу увидел, но казалось, что ангел небесный спустился и идет, не касаясь земли. След Изнанки горел вокруг головы, оплетенной косой, будто короной, и казался священным нимбом, как их рисуют на церковных иконах.

Прекраснее женщины я не встречал. Не видел волшебнее существа.

И все-таки помнил о долге.

Подошел, отдал честь, представился. Она и не думала исчезать, глядела на меня с любопытством, будто я, не она, был диковинным зверем. Назвалась в ответ:

– Софи Вознесенская.

– Эту улицу назвали в честь вас? – Широким жестом я обвел окрестности. Мы стояли на улице Вознесенской, все еще пыльной от работ по сносу.

Софи рассмеялась и не ответила, изучая развалины церкви.

– Вы действительно откопали фельдмаршала? – задала она встречный вопрос.

Я кивнул и предложил против правил:

– Хотите взглянуть? Правда, тело иссохло… и мы готовы к транспортировке…

– О, я хочу, – встрепенулась Софи, ласково касаясь моей руки. – Мне действительно любопытно.

Я провел ее по завалам, бережно контролируя каждый шаг. Не противился притяжению, плыл по течению ее голоса, растворялся в волшебном очаровании, что излучала Софи. Я видел: даже мои подчиненные, проверенные службой гардемарины, растаяли при виде красавицы, сотканной из света и теплоты.

– Подумать только, – сказала Софи, склоняясь над гробом Брюса. – Столько лет не знали, где искать останки! Но все тайное становится явным, не правда ли, товарищ Самойлов?

Слово «товарищ» в ее устах звучало точно ругательство.

– Фельдмаршал так долго скрывался, но КИК нашел его и в могиле. А вы знали, что Яков Брюс до последнего был предан Петру и искал лекарство от недуга царя? После коронации Екатерины, где нес ее корону впереди Петра, Брюс закрылся в Сухаревой башне, чтобы продолжить работу. Когда император был при смерти и весь двор делил наследие государя, Яков Брюс продолжал изыскания.

Она неосознанно гладила руку, лежащую поверх камзола, склонившись над старческим телом с длинными белыми волосами.

– Он работал, торопился как мог, но все равно опоздал. А император так верил в него, что именно Якову Брюсу завещал проведение похорон…

Тут она словно очнулась и посмотрела мне прямо в глаза:

– Не все тайны нужно доставать из земли. Оставьте их вместе с прахом, Сергей. Во тьме гроба и в сырости старой могилы.

Мое имя в ее устах прозвучало как небесная музыка.

– Яков Брюс помог государю?

– Не успел, – прошептала она. – Не провел ритуал, и Петр не воскрес. Какое счастье, что все так сложилось. Есть тайны, к которым не прикасаются, – древние, будто корни мира, разбитые части одной скрижали, что хранят отдельно Восток и Запад…

Я прозевал тот момент, когда Софи Вознесенская исчезла, оставив легкий запах духов и отзвуки печальной мелодии, заполнившей улицу ее имени. Никто из моих подчиненных также не уловил переход с лицевой стороны на исподнюю.

Но после разговора с Софи я всерьез увлекся историей Брюса…

Более поздняя запись:

Теперь, когда башни построены и ее звезда вскормлена кровью, я думаю: все неслучайно. Мы встретились в тот момент и заговорили о Брюсе, чтобы я разгадал его тайны, вскрыл архивы и воссоздал ритуал. Чтобы смог спасти милую Соф с помощью древнего чародейства. Она распознала во мне судьбу, увидела грядущего благодетеля! Подтолкнула к чудесным открытиям, меняющим лик эпохи!

Но иногда, в минуты раздумий, тяжких, словно надгробие, я размышляю о странных вещах. Софи появилась ровно в ту минуту, когда я нашел ветхий пергамент. Не побоялась десятка кромешников, работавших при эксгумации. Подобралась вплотную, чтоб взглянуть на тело, ощупала камзол в том самом месте, где ранее лежал документ. А когда поняла, что я взял пергамент, попыталась внушить мысль об опасности… Неужели еще тогда вступила в заговор с Воронцовым? Работала на орден Субаш? Или попросту была духом улицы, носящей ее фамилию, потомком хранителей древней тайны?

Она со мной или против меня?! Мысли путаются, переплетаются, им тесно в коробке черепа, кажется, что подозрения пробивают висок, как пуля.

Это быстро проходит, почти как вспышка. Не сомневаюсь ни в себе, ни в Софи.

Люблю до боли, до хрипа. Верую и спасу!

– Аля! – повысила голос Долли, окликая, видимо, не в первый раз. – Сделай кофе-брейк, дорогая. Как раз и выпечку принесли.

Я неохотно закрыла папку, выныривая в современный мир. Нужно встать, размять ноги и плечи, а то вся спина затекла. И кофе хочется, аж скулы сводит.

Долли сварила прекрасный кофе. А ведь нужен особый талант, чтобы такой приготовить в походных условиях, чтобы все идеально совпало: запах, цвет, горчинка и терпкость, дразнящие вкусовые рецепторы, отзвуки чистой магии – плавкий жар над землей, треск огня и тамтамы бразильского карнавала.

Теперь, попав в еще одну башню, я оценила сполна, как заботился о Софи Самойлов. Сколько продумал деталей, как выстроил логику интерьера, чтобы возлюбленной было удобно – есть и спать, заниматься музыкой, принимать ванну, в конце концов!

Квартира Марго под шпилем самой известной высотки была похожа на что угодно, только не на жилье. Музей, библиотека, читальный зал плюс пространство для научной работы. Узкая кровать в дальнем углу, спрятанная за книжным шкафом. Крохотная кухонька два на два метра: переносная плитка на полторы конфорки, микроволновка и холодильник, похожий на лоток для торговли мороженым. В нем были свалены бутылки пива, эскимо на палочке и коробки с пиццей.

– Марго ненавидит готовку, – пустилась в объяснения Долли, пока я дегустировала дивный кофе и изучала пространство. – Когда собираемся с сестрами, заказываем доставку из ближайшего ресторана. Раньше Марго была, как бы сказать?.. Эталоном эмансипации! Черные юбка и водолазка, капля рубина на шее, неизменный длинный мундштук и воронье гнездо на голове. Порванные в клочья сердца любовников, стихи в толстых литературных журналах… Богемные рауты, травка, абсент. И ночь напролет говорить о поэзии, цитируя всех подряд.

– Надо же, – удивилась я. – А теперь по ней и не скажешь.

– Времена меняются, и мы тоже. Марго нравится преподавать, вот и строит из себя училку. К тому же Маруся – она со-здание МИД – выдвигает Маргариту Некрасову в президентский Совет по науке. Так что образ снова изменится, и мировоззрение тоже.

Долли протянула блюдо с ватрушками. Я охотно взяла одну, надкусила. Совет президента, ну надо же! Пойдет так и дальше – и я разгуляюсь, воспользуюсь новыми связями! Кто знает, может, в Кремле сыграю? Сольник, для высших чинов государства.

– Есть обывательская теория, что фундаментальные виды науки – закоснелые образования. Но нужна особая гибкость сознания и удивительное бесстрашие, чтобы пойти на прорыв в той точке, где все доказано и решено…

Долли говорила, прославляя Марго, – это быстро наскучило, так что я молча жевала ватрушку и бесцельно бродила по комнатам.

На редких участках стен, не заставленных стеллажами с книгами, висели гравюры и вышивки несомненно работы Дарьи Сорокиной. Иногда попадались интересные постеры. Перед одним из них я залипла, не донеся чашку до рта.

В интернете выскакивают творения, лишенные авторства и исходной ссылки, ставшие народными мемами. Порождающие тьму новых легенд.

Эта картинка была из таких. Здание МГУ возвышалось во всей красе, под ним был неровный срез почвы, а дальше вниз уходило корнями мрачное продолжение башни, еще на три высоты универа, мощный подземный комплекс, построенный неизвестно кем и непонятно, с какими целями. Картина завораживала скрытой в ней магией, тревожной музыкой, сложной, давящей. Вызывающей в серебряном сердце предательский резонанс. Проработка деталей впечатляла разум, убежденность в существовании исподней силы порождала опасные сказки.

– Жуткая вещь, согласись? – Долли заметила мой интерес и подошла поближе. – Есть еще картина с Большим театром, но здесь уместнее МГУ.

– Жуткая. – Я даже не спорила. – Это Изнанка Москвы?

– Нет, – рассмеялась Долли. – Просто городская легенда о тайном подземном городе. Тебя многому придется учить, сестра. Исподняя магия – да, ощущается. Но Изнанка – это не место на карте и не источник силы. Изнанка – сообщество избранных, красивая обертка, нейминг. Ну допустим, так назвали бы блог. Или элитный клуб. Поняла? Есть же разница в названии пьесы и в наборе нот, родивших мелодию. Абсолютно разные вещи, правда?

Я не стала ее поправлять. Долли явно не разбиралась в музыке и не знала, что название композиции зачастую аннотация к нотной записи, краткий пересказ произведения. Но вот название сборника… Н-да. Здесь составители позволяли больной фантазии разгуляться и в погоне за эффектным словцом иногда сочиняли такую чушь!

Выходит, Изнанка – просто обложка? Представителям темной силы нравится так себя называть? Красиво звучит, возражать не стану. А еще, вспоминая Элен, соглашусь: исподнее исподним останется, как ни подтасовывай факты и ни подменяй понятия.

4

Одолев две ватрушки и наслушавшись Долли, я вернулась к чтению документов. Судя по всему, учиненное следствие ожидаемо зашло в тупик. Мне попалась докладная записка Самойлова на имя командора Федотова, в которой предприимчивый капитан просил о недельной командировке в Петровскую подгорную слободу. Это поселение на берегу Клязьмы разрослось вокруг кожевенной мануфактуры, основанной по приказу Петра и шившей лосины для русской армии. Интерес же для следствия представляла не сама подгорная слобода, а заброшенная усадьба Глинки, расположенная неподалеку.

Я загуглила и узнала, что, во-первых, лосины времен Петра – не балетные колготки, как мне представилось, а штаны в обтяжку из лосиной кожи, служившие элементом обмундирования войск. Во-вторых, что подгорная слобода – вовсе не королевство гномов, где правит Король-под-Горой, а город Лосино-Петровский. Ну и в-третьих, что усадьба Глинки принадлежала Якову Брюсу. Более того, в ней он и умер.

В дневнике командора Самойлова событиям той давней командировки отведено страниц десять или одиннадцать, исписанных убористым, четким почерком.

Даже странно, что меня отпустили. Что я мог здесь отыскать? Руины? Вот этого добра в Глинках в избытке. Запустение и разруха, полуразвалившийся барский дом, служивший Брюсу лабораторией. На территории усадьбы – школа и организованный недавно приют. Всюду шастают беспризорные дети, только доставленные из распределителя. Хотел бы я знать, чем они питаются и где берут дрова на растопку.

Но фигурки в лохмотьях, как дикие кошки, удирали при виде меня напролом сквозь кусты, ныряли в крапиву, уходили от погони, как бывалые воры, скидывая березовые полешки, точно орудия преступления.

Отлавливать их я не пытался, не за этим сюда приехал.

Шел вдоль прудов по подъездной дороге, и тут из мутной воды на меня посмотрели чьи-то глаза. Жуткие, незрячие бельма пристально следили за незваным гостем. Там, в позеленевшей от травы глубине давно нечищеного водоема, проступало чье-то лицо, белое, бескровное и прекрасное.

Понадобилась вся выдержка, весь накопленный боевой опыт, чтобы не выпарить магией мерзкую темную жижу. Через миг я наконец осознал, что смотрю в глаза утопленной статуи, заросшей слизью и илом. Интересное местечко, ничего не скажешь. Топят мраморных богов без суда и следствия.

Ко мне прискакал смотритель поместья, опираясь на ветхий костыль. На левой ноге старика не хватает ступни и голени, штанина свободных портков завязана странным узлом, то ли порчу отводящим, то ли долг закрывающим. Есть обряды в исподнем мире, «жертвенная плоть» называются. За половину ноги можно немалую силушку выпросить. Или расплатиться мясцом и кровушкой, костью белой да жилами прочными за оказанную великую милость.

Из исподов старик, но клейменый, протягивает руку печатью вперед, точно справку о досрочном освобождении. Полысевший, беззубый хищник, неспособный более укусить.

– Милости просим, товарищ начальник, – кланяется, скрипя костылем, преданно смотрит в глаза. – Детишки у нас тут балуют немного, давеча храм едва не спалили. А так все спокойно, двадцать лет, почитай. Не трогают, значит, наследство Брюсово, ну и барин ни на кого не серчает.

– А раньше серчал? – спросил для порядка и оглянулся на пруд. – Что это, морда исподняя, у тебя в пруду статуи киснут?

– Ну так как же! – закивал, заскакал вокруг, подобострастно лыбясь. – После смерти потомков Якушки много хозяев здесь побывало, да не все были шотландцу по сердцу.

Я развернулся к старику и ударил, магией, не рукой. Чтобы помнил пес свое место! Кто тут «Якушка» тебе, бес паршивый!

– Не гневайтесь, кромешный начальник, – залебезил старик, кое-как поднимаясь с земли. – Многие письма царю подписаны: твой, мол, холоп Якушко Брюс.

– А ты, стерва, к царю себя приравнял? Перед Петром все холопами были.

– Так таперича революция, нету царей, а холопы высоко.

Надо же, идейный испод. Ну-с, что еще расскажешь?

Он вел меня в дом по разбитой дорожке, заросшей бурьяном и лебедой, показывал усадьбу и лицедействовал, пытаясь бездарнейшей пантомимой показать, как здесь было красиво. Я терпел, поскольку при этом шельмец рассказывал преинтересные байки.

– …Доченьки умерли во младенчестве, и прямая веточка Брюса засохла. Племянник унаследовал, опосля – его сын, тоже Яковом нареченный. Ну а как помер и этот, усадьбу признали выморочной, оставшейся без хозяина значит, да выставили на торги. Забрали землицу купцы Усачевы, сначала отец, после сын. Этот построил бумажную фабрику, производство наладил да занемог. Дело в убыток пошло. Смекнул, что землица ему не рада и что прежний хозяин, чаротворный барин, сживает его со свету. Продал усадьбу почти за бесценок. Купили Алексеевы, прядильню наладили, но тоже смекалистые оказались, сбагрили дом купчихе Колесовой. Вот вы про статую в пруду спросили, так ейный это приказ. Стыдоба и позорище, значит, когда мраморные мужики и бабы в непотребном неглиже по парку расставлены. Всех античных богов и героев собрала и в пруду утопила. Да только с тех самых пор не было ей покоя. Стал являться Глафире призрак Якова Брюса! Баба спать перестала, чуть от страха не тронулась, ну и драпанула, только юбки мелькали. Дом достался торговцу Лопатину. Этот купец все по хлопку работал, превратил усадьбу в хлопковый склад, а утопленные статуи велел разбить, чтоб осколками укрепить плотину. Тоже не задержался. Не стерпел фельдмаршал покойный, что в усадьбе мешки с хлопком пылятся. Ударила молния прямо в дом – все и вспыхнуло в единый момент. Сам Лопатин тушил пожар да едва не сгорел, в адском пламени том призрак Якова Брюса узрев. После этого дом возродил, даже башенку с часами не позабыл, задобрить пытался, но Брюс не простил: через пару лет новая молния и уже сгорела вся фабрика. Так-то!

– А последний хозяин?

– Малинин, что ли? А какие к нему предъявы, начальник? Этот и пожить не успел, забрали усадьбу большевики. Мудреное слово такое: национализированный объект.

Мы как раз подошли к самому дому, и я застыл, изучая руины.

Я не фанат архитектуры, не любитель пережитков седой старины. Но все-таки дом фельдмаршала – святыня любого кромешника. Тем более досадно увидеть, как этот дом приходит в негодность. Стекла побиты, штукатурка осыпалась, кирпич и камень крошатся. Часть окон заколочена намертво, колонны на крытом балконе потрескались.

Но в руинах петровских времен ощущалась колоссальная сила. Эти камни и земля впитали столько волшбы, столько сырой бесконтрольной магии, что до сих пор искрило. Немудрено, что купцы и торговцы видели призрак Брюса, хотя его нетленное тело было захоронено под Михаэлькирхе. Слишком много души Брюс вложил в усадьбу, так любил каждый камень и дерево, что не смог отсюда уйти. Подобные проявления в собственном «Пополняемом своде необычных творений и тварей» называл прародитель кромешников «духами места» или «край-модусом», то есть высшим состоянием магии, скопившимся в определенной местности и сформировавшимся в божественный призрак. Если же подойти к вопросу с позиций греческой мифологии, то так мы получали местечковых богов – рек, озер, полей и лесов. Или наших водяных, леших, болотников. Есть еще такая вещь, как намоленность, – в случае чудотворных икон, шаманских кругов или древних капищ. Ну а в Глинках проявился усадебный бог, грозный и беспощадный. Если, конечно, старик не врет.

Я рассматривал медальоны-маски, будто врубленные в оформление окон, и думал о том, что грозный фельдмаршал был не прочь пошутить. А может, подобные рожи в стиле шотландской архитектуры? И Брюс всем давал понять, что, служа России, не забывает корни? Нам показывали на занятиях проекции Рослинской капеллы в Шотландии. И там тоже были сплошные уродцы в оформлении колонн и окон, их зовут «зелеными человечками». Если верить «Спискам волшебных строений», это характерный средневековый орнамент: лица в обрамлении листьев и веток, призывающие весну.

Можно долго и кропотливо изучать теорию в библиотеке, но стоит один раз увидеть, как с разума слетает весь лоск, подаренный образованием. Просыпается в душе что-то темное, древнее, вызывающее на спине мурашки. На меня не просто смотрели маски, внаглую показывая языки! Меня разглядывали и препарировали, будто несвежий труп, принесенный из морга на потеху студентам. Жутко до тошноты!

Я обошел дом по периметру, оставив смотрителя сторожить главный вход. Ни одна маска не повторялась! Я даже срисовал их в блокнот, отметив, какая где расположена. Всего их обнаружилось пятьдесят семь.

Тут случилось что-то сродни озарению. Я сравнил эти маски с тайными знаками, перерисованными с пергамента. И вновь по спине побежали мурашки, столь близкой стала разгадка! Знаков тоже было пятьдесят семь.

Некогда из усадьбы Глинки вывезли тридцать пять повозок, груженных архивами Брюса, коллекциями немыслимых редкостей и научными изысканиями. Все отправили в Петербург. Но магического архива до сих пор не нашли! Полагают, Брюс чаротворные книги схоронил в Сухаревой башне, устроив тайник между стен. Проверить это возможности нет, поскольку в башне засел Сухарь и, как Кощей, охраняет сокровища. Но вдруг мне достался шифр, указующий на скрытое место в усадьбе? Не таится ли ключ к расшифровке в этих демонических масках?

Я вернулся к центральному входу. Показалось, что сторож чем-то взволнован, а след магии стал отчетливее. Такой душный, такой густой, можно ложкой есть, будто пудинг. Я сглупил, не задал вопроса, но уверился, что старик видел Брюса. А значит, я на пути к открытию!

Стоило успокоиться и обдумать все хорошенько.

Усадьбу разграбили не единожды. И былые владельцы, и местные жители, и приютские, бывшие беспризорники. Она горела при купце Лопатине. А значит, в доме искать тайник нужно в последнюю очередь.

Я повернулся к смотрителю. Тот тоже притих и внимательно за мной наблюдал. Слишком внимательно, исподлобья. Будто нож за спиной приготовил.

– А что, подземелья в усадьбе есть? – спросил я, парируя колкий взгляд так, что сторож отвел глаза. То-то, милейший, не вздумай дурить, у меня есть право зачистки.

– Подземелий полно, товарищ начальник, – бодро ответил клейменый испод. – Как же без них в эдаком месте! Говорят, все дома переходами связаны, и под храм есть проход, и даже к реке. Может, прокопано что и за реку, но об том указаний нет.

Он помолчал, помялся, поскакал на одной ноге, будто пританцовывал от смущения. Я ждал, что покажет тайный проход в подземную часть усадьбы, но старик ткнул пальцем в блокнот с рисунками.

– Вот вы, товарищ начальник, карандашиком по листкам чирикали. А неверно срисовали уродцев-то. Разве ж этот улыбается? Он брови хмурит! А тот, наоборот, с языком, что лопата.

Я сличил рисунки – и верно. Одна маска хмурилась вместо улыбки, а вторая высунула язык. Я открыл чистый лист и сделал новый набросок, пошел вокруг дома, сверяя личины. На этот раз сторож запрыгал со мной, отчаянно скрипя костылем.

– Это особенность здешняя, – пояснил, страдая одышкой. – Морды нечистые каменные выражения вдруг меняют. Какая улыбнется, где не просили, какая брови сурово сведет. Про то и в восемнадцатом веке писали, дамы, значит, в дневниках ужасались, требуя валерьяновых капель. Даже в газетах новость была. О Брюсе много небылиц сочиняли, но и правдой чудной не брезговали, иногда попадали в самую точку.

– О чем, например? – Я рисовал, меняя морду у пятой маски.

– О том, что летом пруд заморозил, чтобы гости могли на коньках кататься. Или про девку железную, что прислуживала за обедом. А еще прилетал к кудеснику огнедышащий змей-дракон, и Брюс на нем катался в ночи.

– Что из этого правда, старик?

– Кто знает, – философски вздохнул смотритель. – Аспид был, в том поручусь. Брюс сдружился с одним китайцем, вместе чары творили. Тот и оборачивался драконом, чтоб по грешной земле не ходить, а по скорому из Москвы добираться. На Востоке водятся твари, что пламенем адским плюются, там у них и водные есть драконы, и земные – всякие виды. А у нас что? Один Змей Горыныч, и то сказочный элемент.

Только тут я заметил, что разговор от вполне осязаемых подземелий свернул на тропинку легенд и догадок. Вон, болтун уже вещает о яо, о китайских оборотнях-обольстителях. А на улице заметно стемнело.

– Правда ли, товарищ начальник, что отрыли тело фельдмаршала? Светлым днем, не дождавшись полуночи? Страху в вас нет, капитан кромешный. Разве можно колдовские-то косточки так запросто под солнцем сушить? Недоброе случится со стольной Москвой. Есть пророчество, самим чаротворцем в Брюсов календарь занесенное. Если вынуть из тьмы его тело, придет холод, и глад, и страшный мор и прилетит обратно дракон, чтобы забрать свое!

– Где здесь можно заночевать? – Пришлось осадить словоблуда, пока не приплел казни египетские.

– Собираетесь на постой? – поперхнулся рассказом смотритель. – Товарищ начальник, да как же! Лучше вернуться в поселок и поискать комнатенку какую…

– Я останусь в усадьбе. И мне плевать, если ты против, испод. Обеспечь едой и питьем. И матрас притащи с одеялом! Это приказ, выполняй.

Когда сторож скрылся, я вошел в дом, с опаской косясь на стены. Был бы у меня магомер, он бы зашкаливал от избытка сырца. Бесхозные потоки вихрились над полом, свивались в тонкие смерчи силы. То тут, то там прорывались искры. Сторож прав, безопаснее вернуться в поселок, но, с другой стороны, как добраться до истины, если не рискнуть головой и погонами?

В переплетении магических волн мне чудилась та девушка из слободы, незнакомка у Михаэлькирхе. Сердце билось так громко, что оглушало, губы растягивались в улыбке и с непривычки трескались. Я лет двадцать не улыбался, сам был, как статуя в зеленом пруду, – зарос водорослями обиды и гнева. Но Софи Вознесенская оживила меня одним-единственным прикосновением.

Я добьюсь, я все получу. Девушку, архивы, повышение в КИКе. Чувствую покровительство Брюса, чьи останки извлек из могилы, чей шифр готов разгадать. Я смету все препятствия на пути и урву кусок законного счастья…

Так, бессмысленно улыбаясь и думая о Софи, я бродил по разграбленным комнатам, тронутым гнилью и тленом. Выбирал местечко посуше, без потоков магии и сквозняков. А набрел на следы в многолетней пыли.

Здесь кто-то прошел, чуть приметно и, пожалуй, не так давно. Он ступал осторожно, еле касался, но пыль и магия его выдали: завихрения, росчерки, вмятины. В заброшенных домах крадись не крадись, тебя рассекретит сама разруха!

Тот, кто проник в дом фельдмаршала, четко шел к намеченной цели, не блуждал, не метался от стены к стене. Просто шел, будто в собственном доме гулял, и я снова подумал, что это знак. Что сам Брюс ведет к тайнику.

Вот и столовая, за ней кабинет. А в кабинете у самой печки – приметные полосы и всплески магии. За печной трубой проход в подземелье!

В КИКе я числюсь мастером по тайным замкам и шифрам. Вот и здесь нашел ключ за пару минут. Не из логики тайника, но по видимым отпечаткам магии. Тот, кто шел до меня, торопился, не стер, как полагается, следы чаротворства. А может, не захотел?

Сырой темный лаз. Я спустился так тихо, как умеют кромешники. В конце узкого коридора увидел неяркий свет.

Все-таки свойственна мне романтичность. Ведь успел уверовать, что это Брюс направляет потомка твердой рукой. И как итог – прозевал преступника!

Тот склонился над черным ларцом, вынутым из каменной кладки, и уже выгребал бумаги. Пока сторож-мерзавец развлекал меня байками и прогулками вокруг барского дома, пока я срисовывал гадкие рожи, кто-то проник в подземелье и вскрыл тайник чаротворца!

Он был силен, я это чувствовал, я поймал его след еще там, у входа, когда сторож нервничал и юлил. Я мог сразу схватить негодяя, но отвлекся на каменных человечков.

Я не благородных кровей. Я точно знаю: интеллигентские сопли сгубили немало сыщиков, истинных гардемаринов. Меня воспитала улица и народная революция. А когда подошло время учебы, я выучил один удивительный термин, успешно подменивший закон: превентивная мера!

Кусай первым, пока не укусили тебя.

Я ударил без предупреждения. Без глупых выкриков про арест, без стандартных фразочек «руки вверх!» и зачитывания прав преступника.

Наглость нужно наказывать. Копаться в архивах Брюса под самым носом капитана кромешников…

Мысль я не додумал. Потому что, к стыду своему, не попал. Черный испод сместился с ларцом, всего на полметра, не больше, но собранное заклинание угодило в зев тайника. Следом прилетела обратка, от которой уже еле закрылся я. Поединок испода с кромешником словно дуэль двух фехтовальщиков: у каждого своя техника, финты, коронные трюки, и финальный смертельный удар – особенный.

Но распознать, с кем бьюсь, я не мог, хотя вор отбивался мастерски. Слишком умело и дерзко, будто опытный дуэлянт. Я не видел ни школы, ни источника силы, словно исследовал руку, побывавшую в кислоте – с начисто стертыми отпечатками! Где вы, линии ума или сердца, где обрывок линии жизни? Кто ты, маска, личина черная, время вышло, маскарад окончен!

Так таиться от капитана КИК можно единственным способом. Вор дрался не собственной силой: скрывая школу и Дом, он использовал амулеты! Чаротворные предметы, концентраты магии были не в почете в столице, зато пользовались популярностью в Азии. А может, настырный смотритель не зря толковал о китайском драконе? Тело Брюса достали из-под земли, и дракон вернулся, чтоб забрать свое? Чушь, под грешной луной столько лет не живут даже драконы!

– И долго ты так протянешь? – насмешливо крикнул я, перекрывая проход в подземелье. – Велик ли запас безделушек, впечатляющих наивных девиц?

Я подначивал: амулеты сильны, но мне нужно его разозлить, вызвать на разговор, а то и на бой в полную силу.

Вор не ответил, но оценил: в подземном склепе погас фонарь, погружая все в темноту. Пока я зажигал собственный свет, рассылая во все стороны колкие искры, незнакомец куда-то пропал, лишь в глубине тайного хода раздался торопливый перестук шагов. Убегает, сволочь! Вместе с ларцом!

Я поставил маячок на проход и устремился в погоню.

Ужасающий, провальный день! Ходы разветвлялись и путались, шаги раздавались то тут, то там, метались по всему подземелью. Лишь когда сработал маячок на входе, я осознал, что гоняюсь за призраком, а вор уходит вместе с добычей!

Все же пару листов он обронил, когда прорывался в запечную щель. Я подхватил бумаги, и тут же в руку вцепилась змея, вливая яд в венозную жилу. Меня скорчило от боли, скрутило, согнуло, я свернул шею проклятой гадине, растекшейся вдруг чернильной лужей. Наскоро стянул запястье ремнем. Правая рука, боевая, распухла так, что трескалась кожа. Движения замедлились, голова закружилась.

Во дворе уже стемнело, но взошла луна. Ночное солнце горело так ярко, словно кто-то зажег фонарь, чтобы лучше разглядеть земной балаган. Вор уходил от погони, улетал, почти не касаясь земли. Снова след Азии, среди ихних техник есть особенный бег под названьем цингун.

Кто-то кинулся мне под ноги, хватая листы, норовя порвать в клочья. Смотритель вцепился, и мы покатились. В борьбе я достал револьвер и выстрелил. Бесполезный испод, бессильный, без единой капли магии в жилах! Но пожертвовал собой, прикрывая вора. Это тоже зацепка.

Я все еще бежал на слабых ногах, все надеялся перехватить ларец, когда из пруда вырвались статуи, бело-зеленые, страшные, сбили с ног, оглушили, потащили на дно. Я орал и тратил последние силы, разбивая бездушный мрамор, поднятый магией вора.

Кажется, там, вдалеке, я увидел фары автомобиля. Женский силуэт за рулем. Голоса и обрывки фраз…

…Удалось?..

…Вот ларец. Возвращаюсь! Нужно добить кромешника…

…Я прошу тебя: сядь в машину. Не нужно никого убивать…

…Милосердие – путь к провалу. Оно по карману сильнейшим, а нам грех его проявлять. Ну, изволь, предреки: чем заплатим в грядущем?..

Потом фары мигнули, машина уехала. Я остался на берегу, заваленный обломками статуй. Ко мне бежал народ из приюта, мальчишки свистели от восторга и ужаса.

А я накрепко вбил в память фразу: милосердие – путь к провалу.

5

Удивительно, но и в бумагах, выданных мне Марго, была и докладная об эпичной битве, написанная рукой Самойлова. Не так романтично, как в дневнике, правда, и без излишнего драматизма. Сухой язык казенной записки.

В ней говорилось, что в усадьбе Глинки при попытке осмотреть поместье Самойлов подвергся нападению сторожа и неведомого сообщника. Сторож убит, сообщник сбежал.

В ходе обыска главного дома усадьбы обнаружены документы особой исторической ценности. А именно: заметки Якова Брюса с приложенным планом перестройки Москвы. План составлен с учетом скопления магических меридианов, а также рекомендаций, данных лично Кристофером Реном, ныне покойным архитектором из Англии. Вторым же документом было письмо, написанное графу Брюсу собственноручно Петром Великим. Оба артефакта отправлены в лаборатории КИК для восстановления и анализа и требуют усиленной охраны.

При осмотре тела смотрителя выше клейма бессилия исполнительной службы КИК обнаружилась старая татуировка: змея, обвившая башню. Такие татуировки были в ходу у ордена Субаш. То, что змея растеклась чернилами, доказывало, что смотритель-испод сумел выпустить ее из руки, несмотря на клеймо кромешников.

Самойлов полагал, что орден Субаш, как наследник многих тайн Якова Брюса, мог умышленно перепрятать архив, а также использовать китайские техники во время битвы и поспешного бегства.

Выводы, как мне показалось, были высосаны, будто яд из раны, и наскоро сплюнуты в сторону. Но поверх докладной записки красовалась начальственная резолюция следующего содержания:

«Учинить дознание по вопросам деятельности ордена Субаш в Москве и прилегающей области. Капитана С. С. Самойлова за проявленный героизм и добытые ценные сведения представить к награде и присвоить ему внеочередное звание (майор КИК) с соответствующим окладом и расширением полномочий. Дело о пропаже останков Я. В. Брюса и дело о похищении архива в Глинках объединить по косвенным уликам и передать майору Самойлову. Командор КИК Федотов А. И.».

Вот так, господа гардемарины! Человек провалил задание, профукал ценные документы, а его повышают в звании, орден на грудь цепляют! Бардак испокон веков.

В бумагах из папки «Лицевой корпус» нашлась и фотокопия письма Петра Первого. Вот что император изволил писать своему верному Якушке Брюсу:

Min Her

Письма твои я принял и на последнее ответствую. Чертежик с табулы математика и магика англицкого Ньютона разглядел со всем прилежанием. Дружбу сию одобряю, зело полезна она может статься для государства Российского. Про табулу все разузнай и изволь ко мне дать знать подлинно. Потому как, может стать, сия вещь есть безделица вздорная, но пришло ко мне разумение изрядное прошлой ночью. Видали мы у того Ньютона книжицы зело любопытные, про пирамиды каменнотёсные да про башню высокую Вавилонову, кою Ньютон зиккуратом назвал. Учинилось в ту пору столпотворение, да порушено вседержителем Богом. А коли взаправду имелось заклятьице, что сплавляло живую кровь и неживые каменья? И все громадины древние, на меридианах магических взросшие, были повязаны с государями и управителями стародавних земель?

Разузнай все подлинно про резы на табуле, и ежели ответ какой сыщете, то великое дело будет, за которую вашу прилежность зело благодарствую и хвалю.

Но за науками герметичными не забудь, ваша милость, о делах зело важных. Надобно сыскать человека толкового, кто доподлинно бы сообщил об размерах маштов и раинов корабельных и яхтовых, и чтобы табулу размерную сделали обо всех ранговых кораблях. Такоже, ваша милость, изволь вызнать об калибрах мортиров и подробные чертежи написать, а буде явится возможность из них побросать, отведай сие непременно. И сразу вышли цыдулу.

За сим, ваша милость, прощаюсь с тобой и предаю в сохранение Божие.

Piter

Я долго сидела над этим письмом, перечитывая так и эдак. Все-таки неведомый вор, в котором мне чудился Григ – по необъяснимой причине! – потерял бумажку особой важности. Письмо Петра, в котором он напрямую рассуждал о заклятиях и делился мыслями с Яковом Брюсом, будущим чаротворцем и чернокнижником государства Российского.

Что за ум был у императора! Как он схватывал на лету! Из короткой записки Брюса, где тот упомянул некую «табулу» – табличку неведомого металла, вывести логически цепь рассуждений, ведущих аж к Вавилонской башне и пирамидам египетским! В самом деле, для чего древним людям требовалось столько трудов, чтоб воздвигать эти громадины? Тщеславие, гордыня перед богами? Или вполне ощутимая надобность приумножить силу и годы жизни?

Я поймала себя на том, что еще немного, и сама начну поминутно вставлять всякие «зело» на старославянский манер. А ведь впереди была папка, озаглавленная как «Проекты Брюса»! Срочно сделать скачок в истории, сбить «зело велеречивые цыдулы» казенным языком докладных записок!

Про «машты и раины» я доперла сама, отгадала в них «мачты и реи». Так что, на всякий случай погуглив и узнав, что проклятые «зело» – это всего-навсего «очень», а загадочные «цыдулы» – записки или послания с изувеченного французского языка, вытащила наугад бумажку, рубящую сплеча родным канцеляритом советских времен:

Народному комиссару обороны

Товарищу Сталину

Объяснительная записка касательно присутствия в небе над центральными районами г. Москвы мистического явления, опознанного очевидцами как черный дракон или змий: узкий, длинный, с двумя крылами и двумя же короткими лапами. Официальное объяснение: принявшая форму дракона дымовая завеса, оставленная новым бомбардировщиком 2-го воздушного флота люфтваффе, после того как самолет был сбит средствами Московского корпусного района ПВО. В действительности же мистический зверь имел место быть: прорвав аэростатный заслон, он пролетел над Кремлем, но был героически сбит самолетами 6-го истребительного авиационного корпуса и рухнул в Москву-реку недалеко от Кремля.

Следом в реку были сброшены авиабомбы, вызвавшие некритические затопления некоторых прибрежных территорий. Задействованные впоследствии водолазы тела неведомого чудовища на дне реки не обнаружили.

Командор Кромешно-Изнаночного Комитета по обороне

Федотов А. И.

Уточнение по поручению

Народного комиссара обороны

товарища Сталина

Никаких оснований полагать данного змея секретным оружием вермахта нет. Напротив, в ходе сражения с иноземным черным драконом был поврежден не только один из самолетов 6-го истребительного авиационного корпуса ПВО, но и германский бомбардировщик, прорвавшийся в центр следом за змеем. Самолет люфтваффе был сбит черным ящером и отброшен змеиным хвостом обратно за пределы Москвы.

Цель атаки дракона не выяснена, однако есть основания полагать, что монстр разыскивал Сухареву башню, снесенную в 1934 году в рамках Генеральной реконструкции Москвы. Таким образом, вину за атаку дракона следует возложить на остатки ордена Субаш и с пристрастием допросить находящегося в заточении бывшего главу ордена Андрея Воронцова.

Майор КИК по обороне

Самойлов С. С.

Я смотрела в бумажку и видела тучи. Они клубились в моей голове, просачивались под ресницы, норовя разразиться грозой. Слишком много драконов! Слишком.

И это в наших краях, где и Змея Горыныча тыщу лет не сыскать! Повывелись драконы в стороне московской, порубили их на колбасу и выставили на Поклонной горе в назидание неразумным исподам. Может, выловили тушку того, боевого, сбившего самолет люфтваффе? И покуда ящер не обратился в камень, покромсали ломтями и пустили на памятник?

Воображение нарисовало картинку, как куски дракона вытаскивают из запасника Бюро Кромки и эффектно раскладывают на постаменте, стараясь выставить поаппетитнее. Что за бред лезет в голову с голодухи! Все-таки две ватрушки и кофе – скверный заменитель обеда. Сейчас бы разносолов родной «Ленинградской»! Или пиццу в микроволновке погреть, как не раз случалось в Сокольниках.

Ладно. Голод – ничто, познание – все. Грызем дальше гранит науки!

Значит, в военные годы Сухарь, он же Андрей Воронцов, был арестован КИК. Интересно, а где был Григорий? Неужели и он защищал Москву? Представить, что Григ скрывался в малине и спекулировал краденым хлебом, я категорически не могла, при всей богатой фантазии. Стоит порасспросить, где он воевал, на чьей стороне. И про дракона подробности выведать. Надо же: реликтовый змей сбит истребителями ПВО!

Тут по спине побежали мурашки: а если в Москве настоящей, нынешней, я встретила того самого дракона-разведчика из далекого сорок первого? Ведь его сбросили в реку, а потом не смогли найти. Я успела почитать про китайских драконов – воду они уважают особо, многие считают родной стихией. Змей упал и выжил, а теперь вот всплыл, поднялся из исподнего моря, учуяв активацию амулета! Он тогда прилетал за архивом Брюса, припозднился на жалкий десяток лет, а теперь вот опять…

Что «опять», я не успела додумать: в комнаты под шпилем центрального здания вернулась блистательная Маргарита, Первая сестра из семи.

– Ничего себе усидчивость! – изумилась она. – Все еще читаешь архивы? Моим бы студентам такую упертость.

Долли кинулась варить кофе и греть плюшки в микроволновке. Марго наскоро сжевала одну, сладко потянулась, но уже через миг оправила блузку и юбку, вновь превращаясь в идеал педагога.

– У меня совещание, – сообщила она, отказавшись от предложенных Долли закусок. – На завтра мой день расписан, так что встретимся вечером после шести. Кудринка, обзвони сестер, устроим фуршет-знакомство. Как-никак обретение седьмого со-здания, даже такого слабого, это огромное счастье. Аля, не обижайся. Когда-то нас всех выбирали по наличию мощной внутренней силы, а ты стала башней случайно.

– Я вообще не рвалась в вашу компанию, – обиженно буркнула я, но Марго уже убежала, звонко цокая каблуками.

Настоящая скаковая лошадь, причем лошадь ученая и чрезвычайно подкованная по большинству вопросов!

– Не сердись, – примирительно сказала Долли, покорно споласкивая чашку Марго. – Чисто профессорская привычка сообщать студентам, что о них думает.

– Бывают такие, – кивнула я, до краев наполняясь неприязнью к Первой. – Рубят правду-матку в лицо и ломают хрупкую психику попавших под раздачу студентов!

Долли спокойно домыла посуду и вернулась в свой уголок рукодельницы.

– Марго не права, и она это знает. Оттого и пытается уколоть. Раньше я одна была исключением, а теперь появилась ты и подтверждаешь правило. Не все башни выбирали по наличию силы. И не все добровольно стали со-зданиями.

Я молча ждала продолжения.

– Например, я, – улыбнулась Долли. – Была кухаркой на даче одного… Впрочем, пока без имен. Неплохо готовила и убирала, в постели согревала – это тоже обязанность, практически прописанная в договоре. Вот и все мои таланты, сестренка. Вся невероятная сила. Тот человек – вот где сила и власть! – не был исподом, но очень хотел быть причастным к мистическому проекту. Рекомендовал меня, грешную, в благодарность за неоценимые услуги, оказанные государству. И никто даже выдохнуть против не смел! А я такой участи не хотела. И уже устала быть со-зданием, Аля, только способа освободиться нет. Башню свою ненавижу! Такие твари ее населяют, словами не рассказать. Стены гниют от обилия злобы, от предприимчивых аферистов, что без устали делят подвалы и цоколь. Я устала бороться и жить устала. Только у Марго и спасаюсь.

– Но все-таки, – робко вклинилась я, – как-то же можно вычистить? Напрячь сестер, имеющих власть и вхожих в райские кущи. У тебя есть знакомства в МГУ и в МИДе…

– Перестань! – ожесточилась Долли. – Советовать всяк горазд. Да тебе повезло, Седьмая, что твоей гостиницей заправляла лярва! Эта тварь высасывала весь негатив и чистила ауру здания!

Вспомнилась Элен и ее предательство, снова сделалось больно и тошно, горло перехватило криком, идущим откуда-то из нутра. Хотелось в сердцах посоветовать завести себе такую подругу, исключительно в целях очищения башни!

С трудом, но сдержалась. Геройский поступок. Видно ведь, что Кудринке плохо, причем так долго, что представить страшно. Неожиданно для себя предложила:

– Я, конечно, слабый испод, здесь Маргарита права. Но могу заглянуть к тебе в гости и послушать мелодию здания. А хочешь, устроим скрипичный концерт для твоих арендаторов и постояльцев. Музыка очищает! Я в это верю, и ты поверь. Все еще можно исправить, Даша.

Простое русское имя привело Кудринку в чувство. Она заморгала, часто и жалко, силясь поверить в сказку. В то, что придет добрая девушка, попиликает немного на скрипке – и душа воспылает любовью к ближнему, а аура башни засияет во тьме.

Инфантильность Кудринки была круче моей, а ведь музыкальные люди очень часто отказываются взрослеть, мотивируя уход от реальности игрой в непризнанных гениев.

Наверняка, просто сто пудов, Кудринка обращалась к сестрам. И башни ей помогали, по доброте душевной вмешиваясь в чужие разборки. Такие, как МИД и МГУ, деятельные и упертые, сделали до фига и больше, чтобы вычистить дом на Кудринской площади. Но в решающий момент активного действия, когда нужно было приложить собственные усилия, Долли вставала в позу, закатывала глаза и говорила: «Ой, ну все!» Мол, это ничего не исправит и ей не хочется никого напрягать. Пусть уж идет как идет.

Если так, то Ленин не прав и кухарка неспособна управлять государством. Впрочем, это было доказано и без страданий Дарьи Сорокиной.

Оставив Пятую в приятных мечтаниях, что снова кто-то возьмется за дело, вообще-то доверенное лично ей, я покинула центральный корпус. Из-под шпиля меня выпустили без проблем, лифт подчинился, поехал вниз. Видимо, здание МГУ признало во мне родную душу, представителя древнего племени.

В парке не нашлось и следа Юэ Луна. Не то чтобы истово верила, что красавчик Китаец будет ждать у порога, как оставленный у магазина пес. Просто хотелось его увидеть, полюбоваться чеширской улыбкой и продолжить прерванный разговор. О Мураками, литературе вообще, о музыке и прочих интересных вещах. Прикопаться к имени, расспросить о драконах, которых расплодилось вокруг так много, что начинало подбешивать.

Увы, вместо этих интересных вещей я устало села в вагон, пытаясь принять всю информацию, что дал мне визит в МГУ.

Подземка пела, гудела рельсами, пристукивала ксилофоном на стыках. Механический голос объявлял, объявлял… Предупреждал и просил быть внимательнее. Но кто же слушает объявы в метро!

Часть VIII

Музыка бьет наотмашь

1

В знаменитом банкетном зале, под часами, на тринадцатом этаже ночное собрание Домов Изнанки перетекло сначала в завтрак, потом в разгульный обед, но ощутимых результатов не принесло. Петр Иванович Кондашов благосклонно кивнул музыканту, самому стойкому из нанятой труппы. Провел пальцами по белоснежной колонне, напоминавшей диковинный стебель какого-то внеземного растения, и решительно вышел на открытую террасу отеля «Пекин».

Отсюда, как писали в путеводителях, открывались альбомные виды на исторический центр Москвы, в том числе и на семь высоток, возведенных по сталинской прихоти. Кондашов выбрал террасу, с которой был различим стройный силуэт «Ленинградской».

Профукали гостиницу, иначе не скажешь. Запредельный источник силы, узел магических меридианов, издревле отмеченная земля, на которой воздвигли трансформатор с антенной, увенчанной рубиновым усилителем. Каждая из семи башен транслировала на лицевую сторону столь мощный магический импульс, что он покрывал собой территорию на многие километры в диаметре. Теперь, когда найдено седьмое со-здание, проклятая полусфера замкнулась.

Купол давил ощутимо, даже Кондашова потряхивало. Казалось бы, цель Изнанки – новые переговоры с кромешниками, попытки отстоять привилегии. Но нет, проявился азиатский след, как-то местами, частично. Не бывает такого в темной Москве, чтоб никто ничего не видел! Обязательно попадались мелкие мушки слухов, намеки, отголоски, гремучие сплетни, дрожали на тоненьких нитях сплетенной Кондашовым шелковой сети.

А сейчас паутина молчала. Никто, ничего, ни о чем.

Как говорила Кларисса, «жесть»!

Клара оказалась единственной, кто добыл мало-мальски весомый козырь. Она связалась с Тамарой, скрывавшейся от брата в лесах Подмосковья. Новый любовник Тами был певцом из Южной Кореи. А на кратком письме, подброшенном в номер, Тамара запомнила вензель: переплетение диких трав и змея, ползущая среди стеблей. Кореец даже письма не читал, увидел загадочный вензель и кинулся собирать чемоданы.

Это наводило на мысль, неутешительную, опасную, но конкретика лучше догадок. Кто-то грозный в Россию пожаловал, наделенный великой силой.

Вот спроси любую нечисть России: кто таков Кондашов? Намекни парой слов на Дом Иллюзий, паутинку нарисуй в уголке письма. Кто честь отдаст, склонится почтительно, а кто и в землю мордой падет, моля о пощаде и милости. Что говорится, слава – дым, но летит впереди паровоза.

Тот кореец знал, с кем имеет дело. Он же не Грига Воронцова боялся, он испугался забавного вензеля с травками и змеюкой. А где его искать? Непонятно. Кларисса говорит, на каких-то дачах, но, если Тами напугана, ее нереально выцепить. Тамара умеет прятаться, сматывать реальность в защитный кокон. Каждый день в этой гонке играет против, быть корейцу иссушенному до дна, с вырванным сердцем в обломках ребер. Ах, если б его спасти! Он бы все на радостях рассказал…

Мечты, господин Кондашов.

Весь подконтрольный Северный Жуз преданно бьет земные поклоны, но молчит, упрямо молчит! Миндальные глаза приезжих исподов расширяются при словах о змее, а подлые рты замыкаются намертво. Даже здесь, в «Пекине», в центре Москвы, травы и змеи вызывают трепет. Остальные просто не в теме – ни кавказские кланы, ни цыганские таборы. В Доме Веселья лишь жмурятся, мол, не наша забота, гость дорогой, но, если какой слушок, конечно, Петр Иванович, дурмана и девок не пожалеем, лишь бы выведать информацию!

И с Седьмой получилось глупо. Кондашов взглянул на гостиницу и мысленно застонал. Внучка Софи Вознесенской! Он ведь сразу понял, что дело нечисто, вычислил исподнюю душу, познакомиться решил, присосаться. Нужно было деликатнее и бережнее. Работу предложить хорошую, белую, деньгами приманить, окутать богатством. Чтобы не было нужды убегать вместе с Григом, чтобы стала Аля ручной, ластилась к хозяину, ждала подарка. Там бы и с гостиницей проблему решили, обернулась бы башенка Лицевого корпуса главной цитаделью Изнанки!

Нет же, полез напролом, голову потерял… Как жаль!

До сих пор является в сладких снах, как облизывает языком черные розы татуировки, забираясь все выше по локтю. Вкусные эмоции, запредельные. Будто не он, а она роковую метку оставила, расцарапала ноготками сердце…

Внутри банкетного зала кто-то расшумелся, поднялся грай, точно спугнули стаю ворон. Сложно с братьями из солнечной Азии и с горделивых Кавказских гор, вечно бахвалятся, что-то делят, обиды древние вспоминают. Все время пытаются обмануть – не по злобе, по торговой привычке, без которой базар не базар! Жаркое солнце, жаркая кровь, все с избытком, все чересчур. Если обед, то ломится стол, можешь забыть о диете и спорте. Если же драка, то сразу ножи и кровная вражда на пять поколений.

Вот и сейчас Северный Жуз, союз азиатских исподов, суетно ищет, куда примкнуть, за кем померещится главная выгода.

Новый крик, немного испуганный. А вслед за ним понеслось, как из помойной ямы:

– Э, братишка, спрячь балалайку! Достала китайская тягомотина. Умеешь на домбре, вот скажи, смогёшь?

– Успокойся, брат! – Кто-то встал на защиту ни в чем не повинного музыканта. – Хорошо играет, душевно. Ты чего обкурился, родной, чем кальян заправлял, поделись, а? Разве ж то балалайка? Совсем ты фармазон некультурный.

– Кто некультурный? – взъерепенился первый. – Я некультурный? А ты кто такой?

Слабо тренькнули струны. Кондашов вздохнул. Нужно спасать артиста, пока не попал в замес. Ведь и в самом деле играл хорошо, расслабляюще, ненавязчиво. Под такую музыку приятно думать и обсуждать вопросы государственной важности.

Дверь на террасу открылась, выпустила на волю кумар от кальянов, скопившийся под потолком. И злосчастного музыканта. Тот жадно втянул свежий воздух, прижимая к груди семиструнный цинь. Заметил Кондашова, засомневался, оглянулся на полутемный зал. Петр Иванович улыбнулся и сделал приглашающий жест рукой. Таланты и поклонники, пьеса в двух частях. На ловца и зверь, мой драгоценный.

Труппа артистов подобралась крутая. Танцовщиц быстренько расхватали, растащили по кабинетам, а вот музыканты держались долго, отрабатывая гонорар. Они оделись на древний манер, будто ограбили костюмерную очередной китайской дорамы. Длинные халаты-ханьфу с расшитыми поясами и летящими рукавами, в которых, если верить дорамам, умещалось полмира и кошелек в придачу. Тонкие ткани покрыты вышивкой, такой легкой и утонченной, что хотелось приблизиться и рассмотреть, изучить каждый стежок. Кроме ханьфу на всех музыкантах были изящные полумаски, то ли чистое серебро, то ли умелое серебрение, имитация старины.

Кондашов, выбирая репертуар, заказывал не песни, а набор инструментов, точно прораб в строительной лавке. Были пипа, бамбуковая флейта-дидзы, флейта-сяо, шен. И конечно, гуцинь, разве можно обойтись без китайского чуда, названного «драгоценностью мудрецов»! Он-то и оказался самым стойким из всех. Вернее, его владелец.

Петр Иванович прищелкнул пальцами, и мгновенно один из столиков на безлюдной и тихой террасе накрыли расшитой скатертью и уставили кувшинчиками с вином, чашками с рисом, овощными закусками.

– Проходите, любезный, – позвал Кондашов. – Располагайтесь где вам удобнее. Дайте отдых чудесным пальцам, извлекающим столь дивные звуки. Выпьем по чашке вина, любуясь ослепительной панорамой.

Музыкант чуть запнулся, но спорить не стал: поклонился – согласно образу, под прямым углом, сложив руки в кольцо. Бережно пристроил в сторонке гуцинь, присел, оправив рукава халата.

Лето в Москве, а несчастный китаец с эдакой кучей тряпья на плечах! Даже Кондашов скинул пиджак, оставшись под солнцем в светлой рубашке с расстегнутым воротником. А этот бедолага – в ворохе тканей да еще и в маске на пол-лица! Интересно, как в этом костюме в древности в туалет ходили? И сейчас-то проблемно на унитазах, а тогда, в отсутствие современных удобств, – в белых шелках по выгребным ямам?

– Жарко, – признался наймит, верно истолковав любопытство хозяина.

Голос бархатный до мурашек, ниже, чем ожидал Кондашов, при эдаком хрупком телосложении.

– В древности все было слишком, что на Западе, что на Востоке. У нас ткани одна на другую, вроде термоса для тела под нещадным солнцем. А как справлялись железные рыцари, идущие крестовым походом? Каково им было в песках Палестины?

Кондашов самолично взял в руки чайник, наполнил чашки прозрачным вином. Предложил гостю палочки и закуски.

Тот кивнул с благодарностью, приподнял чашу, благословляя московского барина, хозяина исподнего Дома. Но едва пригубил, поставил на стол, жадно набросившись на закуски. Ну конечно, это Москва златоглавая успела и позавтракать, и пообедать. А несчастный гуцинист все играл и играл, пачкая кровью струны из шелка.

– И как на ваш современный вкус все излишества старины дремучей? – Кондашов благодушно подвинул тарелки поближе к изможденному музыканту.

– Чертовски неудобно, – признался тот, звеня по фарфору чашки изящными палочками из бамбука. – Рукава – сплошное мучение. Это в фильмах все красиво и просто: ткани развеваются по ветру, подчеркивая стать героя. И оружие, и место хранения, и салфетка после обеда. А по жизни вечно – то макнешь не туда, то вокруг руки обмотает, будто сам себя спеленал. И подол еще, не порвешь, так споткнешься. Но что поделать, дорамы рулят, посетители жаждут аутентичности.

Он очень складно говорил по-русски, лишь слегка смягчал и тонировал звуки. За серебряной маской не разглядеть, кто там спрятался в глубине: закрыты и нос, и скулы, видна только нижняя часть лица и темные глаза из щелей-бойниц. Но по шее, по ярким красивым губам и по тонкому контуру подбородка рисовался некто весьма привлекательный, что лишь раздразнивало аппетит.

– Маску не снимете? – предложил Кондашов, жестом намекая на жаркое солнце. – Здесь ветерок, будет полегче.

– Мне уже лучше, – улыбнулся гость, хорошо улыбнулся, радостно, видимо, утолил первый голод. – А маску нельзя снимать по контракту, пока не останусь совсем один. Тот, кто привез нас в Москву, – голос стал тише и намного серьезнее, будто бы китайский артист опасался прослушки в отеле «Пекин», бывшей вотчине НКВД, – в общем, он заставил поклясться, что мы никому не откроем лиц, даже товарищам по проекту. Пока лик остается в тени́, Тени не овладеют телом.

Кондашов вздрогнул и всмотрелся внимательнее. Что ж, неведомый торговец искусством выиграл первый раунд: серебро хорошо экранировало, защищая владельца от сторонней магии. Любопытство уже зашкаливало.

– Имени тоже не назовете? – спросил Петр Иванович конспиративным шепотом.

Музыкант рассмеялся и допил вино.

– Синг Шё, но прошу, сохраните секрет. Это творческий псевдоним, переводится как Звездный Змей.

Кондашов снова наполнил чаши.

– Вы ведь слышали, кого я ищу. Не могли не слышать, не так ли?

Синг Шё напряженно кивнул. Прислушался к каким-то загадочным звукам, то ли внешним, то ли внутри себя. И порывисто встал из-за стола.

– Осталось пять минут, и контракт закрыт, уважаемый господин Кондашов. Вы заказывали труппу до трех часов. Продления договора не будет.

Петр Иванович оценил и порывистость, и намеки. Синг Шё мог просто соврать, сослаться на усталость, в конце концов. Молодой китаец хотел сотрудничать!

– Тогда сыграйте мне напоследок, – ласково предложил Кондашов. – Что-нибудь изящное для созерцания этих прекрасных видов. Я где-то читал, что игра на гуцине – один из способов духовной практики. Так захотелось постичь искусство! – И положил на столик визитку.

– Я даю уроки, – улыбнулся Синг Шё, краем глаза взглянув на кусочек бумаги. – Напоследок, говорите… Ну хорошо. Поиграем, господин Кондашов.

Синг Шё вскинул цинь на соседний столик стремительным, отточенным жестом, будто вытащил меч из ножен. Коснулся шелка сбитыми пальцами, вызывая вибрацию струн. Потекла мелодия, пролилась на Москву, наполнив спокойствием и прохладой, будто летний прозрачный дождь. Словно кто-то омыл стекло, сквозь которое Кондашов слишком долго смотрел на родные пейзажи. Все засияло, пробужденное звуками, заискрилось, задышало беззаботно и радостно.

Впервые за очень долгие годы Кондашов почувствовал себя свободным. И от забот, и от собственной силы, точно скинул с груди поминальный камень.

Но мелодия затихла, и чужая иллюзия осыпалась пылью с натруженных плеч.

– Вы улыбнулись, – заметил Синг Шё. – Что услышали, господин Кондашов?

Это звучало как вопрос на экзамене: ответишь правильно – заслужишь доверие.

– Я увидел, как сталинские высотки – эти здания, там, вдалеке – обернулись крутыми горами, уходящими в небеса. А дороги внизу стали реками, величавыми и могучими.

Синг Шё помолчал, кивнул.

– Я сыграл вам старинную песню, Gāo shān liú shuǐ, «Высокие горы и текущие реки». Так в древности мастер Ю Боя, играя мелодию на гуцине, узнал в молодом дровосеке по имени Чжун Цзычи родственную душу и друга: тот понял его музыку без лишних слов. Что ж, я отвечу на ваш вопрос, только умоляю, не здесь.

– Адрес устроит? – спросил Кондашов, ткнув пальцем в прямоугольник визитки.

Синг Шё с подозрением огляделся. Торопливо кивнул, закусив губу.

– Вы на машине? – спросил гулким шепотом. – Заберите меня со служебного входа. Но учтите: мои уроки вам обойдутся недешево.

Петр Иванович довольно кивнул. Вокруг головы молодого китайца уже собрались лоскутки паутины. Скоро она заплетется в кокон, и неясно, кто заплатит дороже!

– Только халатик оставьте, – улыбнулся он гуцинисту. – Я тоже ценю аутентичность.

2

Человек в подземелье жалко скулил, уже не пытаясь порвать кандалы. Или нечеловек? Кто теперь разберет?

Кто различит в ошметках мяса, в груде ребер, прорвавших кожу, в переломанном позвоночнике былого красавца-гардемарина, гордость противуисподней роты? Всего-то и было грехов у парня: четырежды отправлен на гауптвахту за чрезмерную любовь к питию и амурным приключениям в чужих альковах. Вроде спьяну болтал супротив Петра, и сие попало в доносы. Кто-то крикнул в запале: «Слово и дело!» – и судьба болтуна решилась. Только из лап князя-кесаря Федора Ромодановского перехватил штрафника и пьянчугу заступник всеблагой Яков Брюс «для тайных дел государевых». И вот они, дела сии тайные. Подобной муки и под самоличными пытками главы Преображенского приказу и обер-палача Ромодановского не постиг бы несчастный курсант.

Жизнь в нем еще теплилась, еще трепыхалась, мозг продолжал стучаться в виски, но сердце в груди взорвалось, будто жгучий порох в мортире, чей ствол поражен пустотами.

Страшно до судорог, до спазма горла.

Они видели, как курсанта заковали в кандалы посреди мрачной залы – аккурат по центру обширного круга, исчерканного колдовскими знаками. Граф прорезал те руны в холодных камнях, пальцем прорезал, горящим, как огнь. Знаки пылали, что жидкий металл, пламя факелов металось под столь сильным ветром, яко ж штормовые грозные вихри, а на деле было так тихо, что за горло хватало удушьем. В глотку несчастного влили силком эликсир из стеклянной бутыли, отчего он завыл, изрыгая пламень, а вены вздули, взбугрили кожу. Чаротворный яд побежал по жилам, и от адовой боли курсант задохся, опосля стал рвать цепи, что тонкие нитки, почти вырвался, но тут сердце не сдюжило, разлетелось бомбой в клочки, выворачивая наизнанку тело.

Их осталось в застенках – пять душ заклейменных, измученных виденным зверством, а пуще – ожиданием собственной казни и равнодушием командора. Граф не жалел лихого курсанта, горевал лишь о сорванном эксперименте, исследовал увечное тулово, сотрясаемое в конвульсиях. Так дергает тела на поле сечи, когда сносит головы летящим ядром, а ноги продолжают бежать в атаку и руки сжимают кровавый клинок.

Товарищи жались подальше к стене, но Андрей Воронцов, упрямый узник, сидел у самой решетки. Наблюдал, искал способ к спасению, подстерегал малый шанс к побегу.

– Снова неудача, min her? – спросил голос откуда-то из теней, заползавших все сильнее в территорию круга. – Сколько солдатушек тебе надобно, чтоб подобрать верный ключ? Не дается тебе коварная табула нашего друга с брегов Альбионовых?

– На все воля Господа, государь. Озарит и меня благим пониманием, – отвечал не в меру задумчивый Брюс. – Совестно людей божьих пытать, но иначе как дознаться до истины? Встретился я, герр Питер, в слободе с одним китайским торговцем. Обещал тот порыться в ненужном хламе, вдруг да найдется решение…

– Китаец, значит? – взвеселился голос, принадлежавший Петру, коего рискнул Воронцов, младший курсант Навигацкой школы, назвать с похмелья «самим Сатаною». – Ох, тянет, Якушко, тебя на Восток, хоть и все пути пробиты на Запад, от дремотной Азии к европейской мысли…

– Мнится мне, что ответы там. Не сладить Западу без Востока, ибо в слиянии сила великая. Не хватает европейскому разуму восточной души и хитрости…

– Отец?

Андрей Воронцов встрепенулся и с трудом разжал закаменевшие пальцы, впившиеся в подлокотники кресла.

Григорий проявился в полумраке башни и внимательно осмотрел главу ордена: нет, все в порядке, пока не издох.

– Где ты шлялся? – сварливо спросил Сухарь. – Умчался, дозволения не спросив, дома не ночевал. Великую волю заполучил? Полагаешь, хватит силенок в открытую со мной насмерть сразиться?

Григ привычно включил игнор на брюзжание старика. Каждый раз реагировать – жизни не хватит. Зачем тратить нервные клетки? Но сегодня хотелось узнать о событиях прошлых дней. А значит, придется многое вытерпеть.

– Вчера ты говорил о драконе, прилетевшем в Москву с Востока. Что ты знаешь о нем? Помнишь те времена, когда Брюс колдовал в нашей башне?

– В моей башне! – моментально взорвался Сухарь, еще придавленный обломками памяти. – В башне, где Брюс, подлец и палач, пытал курсантов Навигацкой школы, увечил моих товарищей! Что мы ему сделали? В чем провинились? Учились всему, что было дозволено, в холодных продуваемых классах, где зуб на зуб едва попадал. Согревались иногда питием заморским, зеленым вином да телами горячими…

– Я спросил про дракона, – напомнил Григ, обрывая доклад о забавах курсантов. – Верно ли, что Яков Брюс познакомился где-то с китайцем? Слышал еще про японца, которого Брюс взял под крыло: экспедиция нашла того на Камчатке, вырвала из лап камчадалов. Этот тоже подходит на роль дракона.

– Японца не знал, – отмахнулся Сухарь, разобиженный равнодушием сына. – Того б на порог не пустили, не то что в подвалы башни. Да он и исподом-то не был. Вроде языку обучал японскому, переводчиков готовил для государя. Впоследствии окрестился Гаврилою. А вот китаец… Китаец был. Красивый и странный ликом, что ангел. Кожа белая, брови густые и волосатости нет на лице. Глянет из-под пушистых ресниц – сердце сбивается с ритма. Брюс говорил, на китайских картинах небожителей так малюют.

– Китаец – дракон? – надавил Григорий, равнодушный к чужой красоте.

– Дракон, – подтвердил Сухарь. – Непохожий на европейского, одноглавый, летучий и изрыгающий пламя. Он летал, будто скользил по потокам, опираясь гибким телом о воздух. То ли змей, то ли ящер доисторический, морда рогатая да усатая. Я-то сразу учуял исподнюю мощь, а вообще по сей день благодарен: когда граф привел того в подземелье, из узников оставался лишь я. А он отсрочил мою погибель.

– Отсрочил? Каким же образом?

– Ох, сынок, – рассмеялся Сухарь, – ты сегодня любопытен без меры. Чем отплатишь за отцовскую доброту? Дракон отыскал для Брюса безделицу, оказавшуюся обломком табулы, что хранилась в Англии у Ньютона. Объединив две половинки, они разгадали секрет заклинания, оттого я жив до сих пор, Григорий.

– Записи хранились только в Сухаревой башне?

– Часть магических дневников я не успел захватить: Брюс их спрятал после смерти Петра в Подмосковье. Ты ведь сам откопал те бумажки в двадцать девятом году! Пытался утаить, я помню, сынок, не принес добычу в отцовские руки. Софи Вознесенская дурно влияла, расстарался ради красавицы, собственный орден привел к погибели. А знаешь ли, что творится с со-зданием, когда ломают святую башню, что проросла в его сердце?

– Вернись к дракону, добром прошу. – Терпение Грига, и без того невеликое, иссякло, как в засуху мутный ручей. Из ногтей проросли ярко-желтые нити, оплетенные багровым сиянием.

– Напугал! – вновь развеселился Сухарь, заскрипел в своем кресле, заплакал от смеха. – Что ты можешь, никчемный, против меня? Ни знаний, ни силы – гонор один. От Тамары и то больше пользы. Ладно, уважу твое любопытство. Брюс отправил письмо Ньютону, где рассказывал обо всех шагах, приведших к удачному эксперименту. Да только англицкий маг к той минуте сам откинул копыта. Иронично, не так ли, сынок? Возможно, валяется это письмо в каком-нибудь пыльном королевском архиве. А что до дракона – я бился с ним, тяжко ранил аспида азиатского. Надеюсь, издох по дороге в Китай. В этом месть Сухаря за погибших товарищей: я отнял у Брюса лабораторию в башне, выселил прочь Навигацкую школу и новоявленное Бюро Кромки. Я прибрал к рукам бумаги фельдмаршала, пока тот рыдал над телом Петра в промозглых дворцах Петербурга. Когда Брюс умер, сразился с драконом. А тот, истекая исподней кровью, проклял меня и потомков моих. Мерзко так проклял, вспоминать неохота, что прошипел израненный гад. Что еще тебе интересно, никчемный?

– Владел ли дракон из эпохи Петра каким-нибудь инструментом? Музыкальным, я имею в виду. И зачем вернулся в Москву сегодня?

Сухарь в кои веки посмотрел с интересом, окончательно выходя из спячки. Оглядел наследника с головы до пят.

– Если спрашиваешь, значит, успел подраться. Выжил в битве – ну что ж, хвалю. Против змея выстоять трудно. Тот дракон и вправду играл на диковинном инструменте цинь. Не просто играл, а сражался звуками, совсем как ты, неразумный сын. Когда мы бились в последний раз, дракон порвал на цине все струны, но сумел оцарапать заклятием. Улетая, обещал, что потомки его придут в белокаменный город, чтобы вернуть амулет звезды. – Сухарь помрачнел, нахохлился, вспомнил о чем-то страшном, кровавом. – Если можешь, останови его, сын, нацепи ошейник, подчини своей воле. Иначе хана Москве златоглавой. А за ней и миру конец.

Синг Шё склонился над Кондашовым. Расплетенные черные волосы шелковой завесой упали на маску, почти скрывая глаза. Петр Иванович шевельнул губами, комкая пальцами простыни.

– Хотите что-то сказать? Осталось в запасе заклятие? – ласково улыбнулся Синг Шё и выдернул из головы Кондашова изящную заколку с нефритовым стержнем.

На кончике шпильки скопилась кровь и белесые кусочки мозга, которые Синг Шё слизнул языком, раздвоенным, как у змеи.

– Я предупреждал, господин Кондашов, мои уроки обходятся дорого. Вот вам еще один: охотник на дракона всегда должен помнить о чешуйчатой тени за своей спиной.

Синг Шё поднялся, оглядел ханьфу. Тонкие шелка поменяли оттенки с небесных в гранат и сливу. Любопытно, как исподняя кровь умеет разнообразить палитру.

Брезгливо скривившись, Синг Шё сорвал с себя маскарадный наряд и оказался в современном костюме: легкие светлые брюки и рубашка с оборванными рукавами. Почему высокая мода выбрала «рваный» стиль, для Синг Шё оставалось загадкой. Иногда, примеряя костюм, присланный модельером, он смеялся, настолько вещь казалась подобранной на помойке или вышедшей из смертельной драки: все драное, кое-как залатанное, с прорехами и грубыми швами. А вот сейчас этот стиль подошел. Можно сказать, слился с пейзажем.

В апартаментах Петра Кондашова разбились все зеркала, хрустели осколками под ногами, но огромные панорамные стекла отражали стройную фигуру в белом посреди разгромленного пространства. Этот лофт придется отмывать неделю, они честно постарались испортить жизнь клининговым службам Москвы. До чего сильный попался испод, кто же знал, что столько придется возиться!

Синг Шё вытер руки о полы халата, скинул ханьфу в биокамин, простер пальцы и выпустил яркое пламя, вмиг спалившее испорченный шелк.

– Неудобная одежда, но очень полезная, – поделился он с Кондашовым, все еще плетущим слабые нити, оставшиеся от сознания. – Прежде чем выпью вас окончательно, поделюсь интересной деталью. Трава на том вензеле, помните? Вы так пылко взялись за дело, собирали информацию, трясли народ, мешая наслаждаться кальяном и музыкой… Урок второй: это звездчатка. Представляете, как все просто? Звезды и змея, вот и ответ!

Синг Шё, Звездный Змей, рассмеялся, заливисто, искренне, как ребенок. Кондашов хрипел и смотрел на него, тщетно силясь сплести заклинание. Его мысли словно утекали в пробоину и кружили вокруг вскрытого черепа, Синг Шё их читал как скучную книгу.

Глава вспоминал и складывал: когда выходили из банкетного зала, многие азиаты подскочили, а затем рухнули на пол, подобострастно согнув колени и ткнувшись лбами в ладони. Предельное почтение и унижение, отчего же Кондашов принял все на свой счет? Как не заметил, что гуцинистов двое? Ночью играл один, а этот явился ближе к обеду? А когда охрана внизу попыталась отнять шпильку у мастера Синга, почему Кондашов воспротивился? Так верил в силу Дома Иллюзий? Надеялся на паутину? Где она теперь? Уничтожена, лишь клочья висят в волосах убийцы.

– Паутина в волосах? – возмутился Синг Шё. Нащупал комок, прилипший к виску, осмотрел со всех сторон и отправил в рот. – Вы же знаете китайскую кухню, глава. Мы способны съесть что угодно, в этом преимущество нашего вида. Впрочем, поговорим о деле. Этому достойному доложили, что вы ищете архив Брюса. А еще вы охотились за амулетом, утраченным в пятьдесят третьем году. Амулет упустили, а что с архивом? Есть какие-то результаты?

У Кондашова хватило сил подобрать осколок стекла. Синг Шё взглянул неприязненно, ожидая глупой атаки, но Петр Иванович удивил, сжав осколок в ладони так сильно, что на коже выступили капли крови.

– А-ля! – прохрипел он в ответ, с вызовом глядя на азиата.

– Дешевая информация, – отмахнулся китаец от женского имени. – И без вас догадался, кто стал со-зданием. Что с архивом, господин Кондашов?

Но Петр Иванович замолчал, глядя куда-то вдаль, в заляпанные кровью панорамные окна, на виды искренне любимой Москвы.

В его памяти не было места архиву, там задержались лишь боль и позор. Как он впустил за порог Синг Шё, пытаясь взять под контроль паутиной, и как неожиданно в элитных покоях запахло морем и чешуей и какой-то пикантной пряностью, отчего засвербело в носу. Он чихнул всего раз, одолев наваждение. Всего один раз – и проиграл. Жестокий китаец в изящном ханьфу закрутился, как древний воин в дорамах, воспарил над полом и внутренней силой легко отразил атаки. Не ограничился одним лишь духом, с упоением ломал и живое тело. А когда Кондашов сдержал первый натиск, призвав всю силу Москвы-реки, неприметным жестом расчехлил гуцинь и провел ногтями по шелковым струнам.

Этот звук разрубил что-то внутри, как древний маятник с отточенным лезвием: с хрустом, с чавканьем, с кровавой пеной, вдруг заполнившей рот. А гуцинь все играл, звенел каждой нотой, от вибрации лопнули зеркала. Довершением атаки стала заколка, вынутая из пучка волос – имитации древней прически. Нефритовый стержень легко пробил череп, словно листок бумаги, и вонзился в точку покорности, превращая Кондашова в марионетку.

Он не мог сопротивляться, почти не мог, всеми силами противился приказам убийцы, кусал губы, блокируя звуки, – и все равно поддавался. Тело предавало, покупало покой: глаза шевельнулись, указали на стену, украшенную модной абстракцией.

Синг Шё, не касаясь пола, аккуратно облетел развороченный стол, сдвинул картину, погладил сейф, надежно упакованный в стену:

– Скажете шифр, глава?

Челюсти Кондашова сомкнулись, захлопнулись, будто капкан. Больше ни слова, ни звука! До чего же упрямый испод. Хотя – он глава верховного Дома. Вот только не льву тягаться с драконом.

Синг Шё коснулся струны гуциня.

Словно что-то взорвало пространство вокруг, все ожило, зашевелилось, вернулись звуки и запахи. В апартаменты вбежала охрана во главе с секретарем Василевским.

– Эй, – удивился Синг Шё, – исподние правила едины для всех! Этот скромный воин в честном бою победил главу Дома Иллюзий. Отныне у вас новый хозяин.

– Ну конечно! – ответил нахальный голос, опутанный паутиной. – Глава выживет, а вот ты – покойник!

– С наследницей еще не встречался, мразь!

– Может, сразу кромешников вызвать?

Синг Шё улыбнулся этой горячности, граничащей с неприкрытой трусостью. Ну и глупостью, безбрежной, как океан.

– Неужели и здесь в ходу старинные ритуалы? – обратился он к Василевскому, вставшему чуть в стороне от толпы. – Вы хотите последовать за главой? Ну, извольте.

Струны гуциня дрогнули, опрокинули тишину убийственной звуковой волной. Синг Шё кинулся в бой, вырезая всех, превращая сверкающий небоскреб в царство смерти и разрушения.

3

– А-ля!

Я вздрогнула от острой боли внутри. Сердце резали на кусочки, будто сквозь него прорастала пятилучевая звезда. Рот раскрылся в отчаянном крике, но звуки не пробили барьер – горло перемкнуло от ужаса, должно быть, только поэтому я не рассталась с остатками булочек, съеденных в МГУ. Запястье под браслетом горело – его явно пытались отрезать, кромсали безнадежно тупой пилой, невидимой на лицевой стороне. Кто? Не получалось понять. Какое «понять», я не могла даже думать! Тянулась рукой к экстренной кнопке, а по стеблям татуированных черных роз стекали капли лиловой крови.

…Он не мог сопротивляться, почти не мог, всеми силами противился приказам убийцы, кусал губы, блокируя звуки, – и все равно поддавался. Тело предавало, покупало покой: глаза шевельнулись, указали на стену, украшенную модной абстракцией…

Кондашов, оставивший метку на роковой готической свадьбе, впускал меня в свое тело сквозь рану, пробившую запястье насквозь.

Я увидела залитый кровью лофт, огромные окна в лиловых разводах – те самые, из мерзких иллюзий, что ткал для меня сладострастный паук. На полу столько трупов, что крутит спазмами, хочется не смотреть, не знать… Но я не смею закрыть глаза, смотрю вместе с вампирским дядюшкой, любителем съесть талант на десерт.

Меня бережно поднимают на руки и несут куда-то к стене. У того, кто несет, лицо манекена, оттого текущие слезы взрезают кожу, словно ножи, оставляя то ли дорожки соли, то ли шрамы на гладких щеках. Внутри манекена нет музыки, лишь гудящая пустота. Не человек, программа, созданная для службы хозяину. Владелец поменялся, и систему глючит, подтекает электролит «железа»…

– Это где ж таких делают? – улыбается тень в изящной серебряной маске. – Тонкая работа, шедевр. Знаете, господин Кондашов, у нас тоже забавляются с марионетками, но те больше похожи на зомби, тупое, неразумное месиво. А тут – упаковка и содержимое на высшем уровне магии!

– На пятом конвейере фабрики Гордона.

Манекен открывает рот, выдавливает слово за словом.

Я молчу, я слушаю мысли, звучащие в голове Кондашова, его прощальный поклон со-зданию, не захотевшему стать десертом.

Прости… Прощай…

Что ж, самое время. Лучше поздно, чем никогда.

Позаботься о Кларе, она так молода…

– Сетчатка глаз и отпечатки, тайные панели слева от сейфа.

– Так вы – ключ, господин Кондашов? Глупо все замыкать на себя. Недоверие – путь к провалу. Впрочем, милосердие тоже.

Панель с сенсором ближе, ближе. Загорается тревожная кнопка. Оттого ли, что глазами главы смотрит девочка из метро? И не только мое сознание в этот миг срастается с Кондашовым? Я сама перетекаю, мыслями, чувствами, впитываю боль, досаду и страх, надрываюсь злобным бессилием и тоской по погибшему Дому!

В сейфе что-то вспыхивает и дымит, тень в серебряной маске бьет по дверце, и она открывается сама собой. Там лишь пепел и ядовитый туман, от которого падает манекен, успевший наполнить легкие смрадом. Я падаю вместе с ним, на него, что-то в теле ломается, мерзкий хруст, словно подошвой давят жуков… Неужели это мой позвоночник?

Музыка испода… Ее нужно услышать! Ее нужно выучить, чтобы понять, чтобы узнать в толпе! Тень звучит, точно шелковая струна, как океан под полночным небом, как нефритовые блики луны на волнах… Убийственно красивая песня!

– Вы хитрец, господин Кондашов, – хриплый голос у самого уха, звон серебра кованой маски. – Успели позвонить в службу спасения. Но ведь вы понимаете… А-ля! Смертный приговор оглашен. Я тоже слышу музыку сущего: звуки метро, Лубянка. Это закон детективного жанра – свидетелей убирают. Твоя очередь. Я иду за тобой.

Голос смягчает согласные и по-своему тонирует простые слова, еще миг, я пойму, я узнаю! Звезды и змеи, переплетение трав…

Горит на запястье травяной браслет, выдирая меня из кошмара, обрывая последние нити, связавшие с Кондашовым. Резкая боль, кровавые сполохи, мои глаза вытекают в бездну, и мир окутывает коконом тьмы. Чувствую, как последние силы высасывает в алчную пасть склонившейся серебряной тени. Я все же кричу, отчаянно, громко, кричу в потерявшей границы реальности. И выскакиваю из вагона на незнакомой станции.

Минут через пять я пришла в себя, загнанная, взмыленная, как лошадь. Я забилась в какую-то нишу, ревела, всхлипывала, тряслась. Вопреки всему было жаль Кондашова, по-человечески жаль. Пройдя вместе с ним через боль и агонию, я сумела его простить. Все было мелочным рядом со смертью. Все терялось на фоне шепота, похожего на шелест змеи в траве: «Твоя очередь, я иду за тобой!»

А куда он за мной идет? Я – где? Оказалось, не доехала одну остановку до спасительной «Комсомольской». Выскочила ополоумевшей дурой на мрачноватых «Красных Воротах».

Красивая станция в классическом стиле, но после увиденного ужаса в лофте от красного цвета меня воротило. Кто-то однажды высказал мысль: мол, эффектная станция, проектировал мастер, но похожа на кусок отбитой говядины. И теперь я эту мысль пропустила сквозь сердце, по-прежнему полное сгустков боли. Я почувствовала себя начинкой в рулете, которую завернули в свежее мясо. Жуткая ассоциация!

Куда мне бежать, где спрятаться? Я ведь только стала со-зданием! Я не знала, зачем меня сделали башней, связали с какими-то меридианами, пролегавшими вовсе не там, где учили на географии в школе. Я не умела сражаться! И еще – переживала за скрипку. Инструмент-то чем виноват? Тем, что его владелица вечно сует нос в чужие дела и таскает с собой потертый футляр?

Я хотела увидеть Грига! Такого, как в первый вечер. Пусть ворвется сюда на байке и увезет по туннелям метро! Ну пожалуйста, хочу верить в сказки!

Увы, в наше суровое время принцессы спасаются сами и наманикюренными ноготками выцарапывают мир из дерьма.

Одна остановка до «Комсомольской».

Решение проявилось само: укрыться под сводами башни, взлететь на лифте к зеленому шпилю и долго лежать на полу, наслаждаясь уютом и безопасностью, пока не отпустит проклятая дрожь и истерика не стечет водостоками.

Я шагнула на платформу в ожидании поезда, мысленно удивившись тому, как резко опустел центральный зал. Где пассажиры? Экскурсоводы? Где молодежь со смартфонами, подпирающая ниши в пилонах?

Или реальность снова мигнула, перепутала нити с Изнанкой?

Я крепко зажмурилась, а открыв глаза, увидела все, чего так жаждала: и студентов с рюкзаками, и парня с букетом, и измученный жарой пестрый народ, от офисных костюмов до цветастых юбочек, едва прикрывавших ягодицы хозяек. Они суетились, бродили по станции, кричали в телефонные трубки или слушали музыку, врубив звук на полную. Кто-то даже корябал ключом по стене, проверяя гранит на прочность. Короче, нормальная жизнь подземки!

Только поезд не спешил подъезжать к платформе одной из старейших станций метро.

И все звуки были мертвы, до единого! Даже музыка в наушниках звучала глухо, будто пробивалась из склепа.

На мавзолейной станции не нашлось ни единой живой души!

Меня окружали люди, потихоньку, вальсируя между пилонами, подталкивали к краю платформы. Пассажиры решали свои проблемы, ссорились, мирились, опаздывали, книжки читали, наслаждались прохладой, идущей из глубины туннелей. Но звучали при этом как кукла из сна, что несла на руках Кондашова. Полная станция манекенов, и, наверное, на всех витринах столицы не хватало сейчас безучастных подставок для модных вещей и украшений!

Манекены оттирали к самому краю, как некогда – вечность назад! – подталкивала к обрыву Элен. Я уже заступила за черту безопасности, но еще цеплялась за нее кроссовками и не знала, как поступить.

Тупик, дорогая, приехали. Поезд дальше не идет, освобождай вагон!

И ведь не доехала самую малость, хоть прыгай с платформы на влажные шпалы и беги в направлении «Комсомольской», призывая на выручку башню.

На помощь, на помощь! Что еще остается, кроме как взрывать гулкие своды отчаянным мысленным криком?

Даже ноги подгибались от ужаса. Я всматривалась в холодные лица, пытаясь найти хоть проблеск рассудка! Плакал же тот манекен, я видела, вдруг их можно растормошить, снять проклятие, вызволить разум? Нужно попробовать, обязательно, вот только пятки моих кроссовок уже ощутили под собой пустоту…

Неужели та тень в светлом костюме – серебряная тень, змеиная – сумела так быстро меня найти и привести приговор в исполнение? Новая мысль о жутком убийце заставила пошатнуться. Вспомнился лофт с невероятными видами, проступавшими сквозь потеки крови, густой запах моря и чешуи и приторный железный привкус во рту…

Запястье опалило огнем, будто кто-то прижег открытую рану, останавливая чужую кровь. Я невольно вскинула руку к лицу, и коснувшийся меня манекен в ужасе отпрянул от травяного щита. Тогда я сделала шаг вперед, угрожая толпе браслетом. Амулет ордена Субаш вызвал настоящий отлив, так резко расчистилось пространство вокруг.

Я вдохнула запах трав и кинулась в бой. А башня во мне – надо мной, за спиной – вновь сделала стальным позвоночник, влила в руки силу гранитных блоков, наполнила душу церковной сонатой.

Кто-то попытался стащить черный кофр – и отлетел в нишу пилона, замер там сломанной статуей. Я всего лишь толкнула, чтобы не лапал святое, и вдруг такой результат! Ну-ка, проверим исподнюю силушку, хотели отведать – милости просим: кушайте, не обляпайтесь!

В следующие пять минут я ощущала себя богатыршей, по-мультяшному крушащей враждебные орды: махнула рукавом – улочка, поддала кулаком – переулочек.

От пережитого ужаса со мной случилась истерика, и, если бы не башня во мне, я бы сломалась, рухнула замертво от кровоизлияния в мозг. Слишком много всего, слишком странно и гадко, не хочу, не буду, отстаньте уже! Я орала все это в голос, хохотала и плакала, выла и пела, расшвыривая настырные манекены.

Я почти вернулась в реальность, уже слышала гомон людей, объявления на платформах, песню подземных рельсов и ноктюрн ближайшей высотки, Шестой сестры Лицевого корпуса! Еще миг – и прорвется ткань бытия, выпуская меня из иллюзий…

Но вновь стало холодно, до перестука зубов. Разом погасли все верхние лампы, погружая станцию в лиловые сумерки. Недобитые манекены разбежались вдруг, как тараканы, чуя приближение новой силы, дикой и необузданной, спрятались за пилоны, бросились на эскалаторы, освобождая поле сражения.

Инцы пришли из туннеля. Неторопливо, вальяжно. Точно зная, что в этот раз добыча от них не спрячется.

По кровавым пилонам поползли лишайники, пачкая бесценный гранит, оставляя сколы и трещины. Вода просачивалась сквозь стены, натекая в выемки между шпалами, закапала вдруг с потолка, заструилась по ступеням эскалатора. Словно наверху пошел тропический ливень, как уже случалось в столице, и низины подтапливало потоком, с которым не справлялись ливневки и узкие коллекторы старой Москвы. Но, лишь увидев черные нити, насквозь пробившие манекен одетого в строгий костюм мужчины, я узнала, услышала тварей, гнавшихся за мной после смерти Элен. Даже Обухов и Патрик с ними не справились, потребовалось вмешательство Грига… Неужели действительно доигралась? Ну что ж, даже короткую пьесу следует завершать ярко!

Истерика закончилась, но вместо апатии во мне пробудилась гремучая злость.

Да достали уже, в самом-то деле! Что за жизнь такая пошла? Каждую минуту норовят сожрать, угрожают, шипят, за пятки хватают!

Я пнула пробивший гранит темный корень, наступила на него до склизкого хруста, выворачивая ступню. Развелось в метро всякой дряни исподней! То крысы с тараканами, а теперь вот это. Куда смотрят московские власти?!

Я вам не еда! Не слабая жертва! Не перепуганный кролик, застывший перед змеей!

Я Аля Вознесенская, Седьмая сестра, со-здание Лицевого корпуса. И во имя Якова Брюса буду чистить столицу от всякой заразы!

Я вновь призвала силу башни, и гостиница «Ленинградская» проросла сквозь меня всеми зубцами, окружила стенами, как щитом. Из ближайшего туннеля донеслось рычание, послышалась грозная тяжелая поступь. Через миг на платформу кто-то запрыгнул, за ним – второй, встали рядом, как статуи, прикрывая меня с боков.

Я скосила глаза. Ой, мамочки! Бронзовые львы, а может, пантеры, что украшали парадные лестницы в холле моей гостиницы, самовольно покинули пьедесталы, побросали рыцарские щиты и примчались на помощь хозяйке.

Представив, как бронзовые коты мчатся по площади Трех вокзалов до ближайшего входа в метро, чинно едут на эскалаторах, я невольно хихикнула. На душе стало так легко, что впору взлететь к потолку.

– Проявитесь! – приказала инцам. – Все-таки вы в гостях, пришли убивать – соблюдайте правила.

От этой бредовой речи пахнуло махровой бюрократией детства, когда не было еще «Госуслуг», зато «каждая какашка просила бумажку», как утверждала соседка из сталинского дома в Песочном переулке. Я не рассчитывала на отклик, но три тени внезапно обрели черты, некие абрисы в легком свечении, и склонились в низком поклоне.

Захотелось сказать спасибо Конфуцию за привитую им любовь к ритуалам и соблюдению правил. Я пафосно поклонилась в ответ, копируя до мельчайших подробностей позу Юэ Луна в парке: руки бубликом, ладони сцепить, спина под прямым углом. Конечно, для женщин поклон был другим, но этого я вообще не знала, нашли себе китаеведа! Оставалось обезьянничать и кривляться, оттягивая момент поединка.

– За что вы хотите меня убить? – выпрямившись, вопросила я, нагоняя голосом драматизма. Хотела подкрепить свое право хозяина, вольного задавать вопросы, какой-нибудь подходящей цитатой, но, увы, кроме гор и рек, высоких, текущих, зеленых – нужное подчеркнуть! – в голову ничего не пришло. А новой встречи с тремя наймитами категорически не хотелось.

– Таков приказ господина, – донеслось в ответ. Еле слышно, дуновением ветра, сквозняком болотисто-влажным.

Казалось, инцы говорят по-китайски, на повышении-понижении, но я прекрасно их поняла. Изнанка ли смешивала языки в один гремучий коктейль, сводила все к общему знаменателю, как было до Вавилонской башни? Или музыкальный китайский язык так воспринимался именно мною?

– Что ищет в Москве ваш господин? – вновь встал в памяти убийца в серебряной маске, с черной чешуей, прораставшей сквозь кожу. – Возможно, мы сможем договориться? Я за дипломатию, господа, за мирное решение всех конфликтов.

– Мести и разрушения, – ответил один из абрисов, оплетенный черными нитями.

– Восемь серебряных звезд, – прожурчал вслед за ним второй.

Лес же ничего не ответил, лишь атаковал стеблями, норовя оплести котов. Те рыкнули в знакомой манере, выдававшей влияние Грига, и бросились рвать клыками всех, до кого могли дотянуться. По залу прошел хруст и скрежет.

Вода мне была не страшна, я уперлась всеми стальными сваями, что вбили под «Ленинградской», спасаясь от влажного грунта. Но вот черные нити оказались сильнее. Они оплетали лианами, жгли кожу неведомым ядом. Травяной браслет взрывал темный кокон, розы из-под запястья пробивали нити шипами – и все-таки я сдавала позиции, слабела, теряла контроль.

Понаехали!

Отчего-то эта стремная фраза, отдающая шовинизмом, сделалась девизом битвы во мгле, в Изнанке «Красных Ворот».

Понаехали, понимаешь! Амулеты им отдавай! Месть им нужна и разрушения!

Главное, откуда у нас восемь звезд, если высоток – семь? Или приснопамятный Дом Советов, недострой Лицевого корпуса, – то бассейн «Москва», то храм, – успел заиметь звезду? Интересно, кому она назначалась?

Григу? Самойлову? А может… Сталину?

Какие глупости приходят в голову, пока бьешься на пределе сил, пока сдираешь руками, когтями, зубами липкую темную мерзость. Металлическим котам хоть бы хны, а мне, живой, не заслониться от ударов стрекучих щупалец, которыми обернулись нити. Мне больно, больно и горячо…

Но все же, где восьмая звезда? Куда пропала? Кто ее охраняет?

Нити подбили колени, оплели голени, дернули. Вода обернулась тонким мечом, подступая к самому горлу.

Понаехали, твари!

– А ну, расступись! – раздался задорный девичий голос. – Нельзя на недельку метнуться в отпуск, чтоб в Москве не случился бардак! Вы что устроили в моем доме?

Она рухнула откуда-то сверху, будто прыгнула бомбочкой в озеро, пробивая ногами все толщи воды. Приземлилась королевой на клетках пола, светлых и бурых, в самый раз для шахмат. Уперлась каблуками в гранит, взмахнула гибким мечом. Рыжая коса, толстенная, словно сплетенный канат, взметнулась, отбивая атаку корней.

– Седьмая пусть отдыхает! – скомандовала пришлая девушка, озаряя мрак задорной улыбкой и россыпью веснушек по вздорному носику. – Кошаки, прикрывайте с тылу. И не дайте тварям уйти!

Она врезалась в трио инцов так буднично, что я расслабилась. Села, скрестив ноги, в ближайшей нише, призвала целительную силу гостиницы и стала смотреть долгожданное шоу под названием «Можно я отдохну, а за меня подерутся другие?».

Между тем под сводами «Красных Ворот» закончилась драма «Убей Аленушку», быстренько промотали титры и пустили китайский боевичок «А ну стой, я сказала, а то порешу!» с рыжей бестией в главной роли.

Она прыгала, крутила сальто, садилась на шпагаты, зависала в воздухе, дралась всем, что попалось под руку, даже схваченным за хвост кошаком. Беспощадно рубила тонким мечом, отсекая от теней сгустки силы.

Рыжая, мелкая, верткая. Тонкая, как игла.

– Как тебя зовут? – крикнула я неугомонной Шестой сестре, со-зданию «Красных Ворот».

– Вар-р-р-вар-ра! – рубанула она в этот миг, почти полностью лишая внутренней силы тень, управляющую корнями. – Ва́рварка, можно Варька. Но про косу шутить не советую, достали аллюзии с русскими сказками.

– Понимаю, – хмыкнула я. – Меня зовут Аля, Алёна. И мне тоже опостылели подколки с козлятами и копытными лужами.

Рыжая в пируэте, которому обзавидовались бы примы балета, показала знак одобрения. Соседка по району мне очень понравилась.

– Лихо у тебя получается, – искренне одобрила я, осознав, что Варька не убивает, а загоняет троицу в круг, вычерченный тонким мечом. Берет, так сказать, с поличным, может, и права зачитает, если они есть у теней!

– Привычка, – отмахнулась Варвара. – Я единственное со-здание, кого угораздило жить над метро. Из башни – проход в вестибюль, это ж додуматься было нужно! А оттуда всякое лезет, особенно по ночам. Так что доставлять посылки Фролову для меня в порядке вещей. А ты, сестренка, отлично держалась. И звери твои – просто монстры, гляди, как чернявого измочалили!

Бронзовый кот – правый, судя по лапам, – затащил в круг ошметки инца, выпускавшего ядовитые нити. Остальные уже бились в ловушке старославянского заговора, укрепленного пятиконечной звездой. С момента появления Варьки они были обречены, потому как на территории башни никто не может сравняться с со-зданием.

– Вот и все, теперь чай с ромашкой и разговор по душам, – хмыкнула довольная Варька. – Лезут во все щели, погляди на них! А мне потом прибираться…

Она не успела договорить: один из инцов внутри поклонился, признавая поражение в поединке, сотворил какой-то знак уцелевшими пальцами. В круге разгорелось свечение, что-то зашипело, пахнуло плесенью… А когда спецэффекты угасли, среди черт и резов охранного круга в лужице черной жижи валялся тоненький корешок, усохший и дохлый, как мышиный хвост.

4

– Они что, сбежали? – удивилась я, когда мрачные теневые мелодии стихли.

Варвара задумчиво пялилась в круг, почесывая подбородок.

– В какой-то степени, – согласилась она. – Оттуда мне их не достать. Но впервые вижу, чтоб инцы исчезали в круге. Жизнь – интересная штука, сеструха! Надо бы звякнуть Фролову.

– Тени сами устранились?

– Прикинь! А на кой к тебе привязались? Нет, так-то ясно: хотели прикокнуть. Желание сомнительное, но понятное. А с фига на территории башни? Погоди-ка, роднуля, тебя что, зацепили?

Варька схватила меня за локоть, выворачивая предплечье.

– Аккуратней! – предупредила я, беспокоясь за чумовую Шестую.

– Вау, – одобрила Варька браслет. – Знатная фенечка, тоже хочу. Плетенье-то какое, поперек да навыверт! Откуда кровища, сеструха?

Я сдвинула браслет ордена Субаш и задрала до локтя рукав, демонстрируя любопытной Шестой все сразу: и порез, и татушку.

От черных роз и соловья Варвара впала в экстаз. Заявила, что с этой картинкой мы выловим всех исподов в округе. Я буду гулять по паркам в ночи, а Шестая – рубить в капусту тех тварей, что слетятся на огонек. Зачетно?

Она была девчонка-девчонкой, только-только со школьной скамьи. Экстерном окончила техникум, готовилась прокладывать магистрали, но попала в проект Лицевого корпуса. Стала со-зданием высотного дома для работников железных дорог и Министерства путей сообщения. Такие девочки дерзко бросали уютные родительские дома и ехали в тайгу, в Сибирь, на Урал – прокладывать трассы, возводить города, в холод, в голод, в отсутствие быта и примитивной санитарии. Потому что, как в старой песне: партия сказала «надо!». И когда Варваре Осокиной партия кое-что шепнула на ухо, она со всем комсомольским пылом ответила заветное: «Есть!»

Как же она отличалась от Кудринки! Той ответственность и сила свалились на голову, придавив и лишив желания жить. А Варька, получив к башне в довесок всех подземных чудищ в метро, да еще в придачу четыре вокзала вместе с неживой «Ленинградской», весело тащила тяжкую ношу, что говорится, от звонка до звонка. И откровенно ловила кайф от битв, загадок и приключений. Единственная из сестер, она реально дружила с Бюро и обрадовалась, когда поняла, что я знаю многих гардемаринов.

А вот история Кондашова, показавшего мне убийцу, заставила Варьку напрячься.

– Увы, сеструха, – решила она, – чаек с пряниками отменяется. Нужно метнуться в Деловой центр и прикинуть масштаб разрушений. Инфа тебе досталась полезная, за такую реально пойти на убийство. А потому безопасней всего сразу выложить все кромешникам. Кондашов, царствие ему темное, был скотиной, каких поискать, но мужик оказался стальной. Под пыткой придумал позвать свидетеля!

– Обошлась бы без этих видений, вот честно, – вяло урезонила я Варвару.

В отличие от Шестой я не чувствовала азарта, не была охвачена горячностью боя, не стремилась и дальше рвать и метать. Мне хотелось домой, под пледик, заказать какао с вкусняшкой и рефлексировать пару дней, стараясь изгнать кошмары. Драйв угас, сердце остыло, начиналась реакция. Мне было страшно – до одури. Хотелось все бросить и сбежать из Москвы! Накатывала апатия, пробивались первые нотки депрессии.

Тот план, что придумала когда-то Элен, звучал теперь пределом мечтаний: уехать к морю, снять комнатушку и лабать по местным кафешкам популярные мотивчики для отдыхающих!

Я сползла по пилону, села на корточки и закрыла лицо руками.

Кондашов! Мой кошмарный враг, сильный, способный поспорить с Григом, Фроловым и бог весть с кем еще, был убит, влегкую, запросто! Тот серебряный масочник и не вспотел! А еще убийца использовал музыку, кромсал ею жертву, будто ножом…

Варька позу эмбриона в отключке ожидаемо не оценила. Только пнула несильно кроссовкой, призывая продолжить разбор полетов.

– Эх, если б позвали меня, – размечталась Шестая с дурным прищуром, – я бы по ниточке метнулась в тот лофт. Не трясись от ужаса, сеструха, ты че! Дракоша не так силен, как малюют. Он стремный, конечно, но все-таки смертный. Да, убил Кондашова без боя. Но это стратегия, а не сила. Памяти темной Петр Иванович сам рот раззявил и щеки подставил. Не воспринял гостя всерьез, готовился поиграть. А хитрая змеюка прикинулась тортиком, легкой, вкусной добычей. И чем раньше Фролов об этом узнает, тем быстрее поймают гада!

– Так что, возвращаться к реке? – До чего ж не хотелось, но кто меня спрашивал! – До «Библиотеки», а там пересадка, или поверху есть короче маршрут?

– Ни то и ни это, – развеселилась Варвара. – В таком виде возвращаться в метро – радовать желтую прессу и любителей теории второй подземки. Лично я предлагаю метнуться по Кромке вот на этих бронзяшках. Кстати, как ты зовешь котов? Надо дать им кликухи, чтобы не путать.

– Райт и Лефт подойдут? – Я все больше фигела от предложений Шестой. На котах? По Кромке? Еще и метнуться? – У Райта лапы сильнее затерты, он талисманом работает.

– Значит, поеду на Лефте, ага? Сеструха, не дрейфь, прорвемся. По кромочным петлям сметаем путь – дело пяти минут. Еще заценишь такую движуху!

«Бронзяшки» молча внимали, даже рычать не пытались. Но я чуяла: им тоже хотелось домой, спать возле лестниц, прикрываясь щитами.

Увы, так уж устроена жизнь. Кому в ней интересны наши хотелки?

Все-таки современный быт плохо влиял на комсомолку. Нахватавшись модных словечек, примерная девочка Варя не только испортила речь, прежде полную лозунгов. Не просто сменила служение вождю на опасные задачи агентства «Брюс», а неизменное алое знамя – на гибкий поясной меч. Лишенная развалом Союза подвигов во благо социализма, она отыскала выход бившей в жилах кипучей энергии. Ни одна заварушка не обходилась без Варьки Безбашенной, как прозвали ее в Изнанке, хотя башня у Вари как раз была.

Шестая открыто жалела, что не билась с тенями на Садовом кольце, зато радовалась как ребенок, что сегодня их порешила.

Она тщательно собрала останки в ларец, вынутый из рюкзачка за спиной. Пинцетом, как опытный криминалист – окурки на месте убийства. Похлопала котов по загривкам, лихо вспрыгнула на спину Лефту. Я с кряхтеньем влезла на Райта, поправляя многострадальный кофр.

– Я не умею метаться по Кромке! – крикнула неугомонной Варваре, натирающей уши Лефту. Лев-пантера тихо млел и порыкивал, изображая вселенский кайф.

– Звери умеют, – рассмеялась Шестая. – Как-то же к тебе прискакали. Доверься инстинктам и держись покрепче. Ну, понеслась, родная!

Бронзяшки сиганули в туннель. Я завизжала от ужаса и первобытного восторга дикарки, впервые ощутившей скорость.

Это было стремно, ужасно, чудесно. Мы куда-то неслись в темноте, то понизу, то по стенкам туннелей, где-то сворачивали, менялись местами, пригибались к самым холкам котов, чтоб не разбить лбы о встречные трубы. Под лапами хлюпала какая-то жижа, и хотелось верить, что это вода. В одном месте Варька схватилась за меч и кого-то лихо посекла на скаку, так, что лишь ошметки остались.

А потом неожиданно мы прорвались на свет, на лицевую сторону, и целую станцию до перехода неслись по воздуху над толпой ничего не понимающих пассажиров. Кто-то потянулся за телефоном, кто-то орал и показывал пальцем, но мы снова ушли на Изнанку, прежде чем паника стала всеобщей.

– Какие полезные зверики! – восторженно вопила Варвара. – Попозже вернемся, проверим узел, кто-то завелся на этой ветке!

Я не собиралась никуда возвращаться. Не горела желанием с кем-то биться. И мечтала лишь об одном: не свалиться с кота на рельсы.

Скачка закончилась неожиданно: мы оказались в иллюзорном мире, полном вздохов, стонов, обрывков мелодий. Я увидела сгустки белесых корней, отдаленно схожих с грибницей. Они светились и как будто тлели: от бесформенных мотков поднимался пар, уходя к свинцовым тучам вверху. Невозможная какофония звуков, словно в этих мотках сплелись все напевы, все попытки человечества с самых ранних времен, с обезьян, отбивающих ритм на бананах, выразить мысли, надежды, веру в скудном наборе нот.

Совсем рядом извивалась плотная лента, полупрозрачная, ртутная. Казалось, что вырезали кусок заливного и оставили чудовищное желе колыхаться на бесконечном блюде. В желе застыли безглазые рыбы, еле двигая драными плавниками.

Так выглядела в изнаночном мире любимая мною река Москва. А корни тянулись от небоскребов, составивших Москва-Сити.

Варька их наскоро пересчитала, выбрала нужный, поближе к реке, развернула за уши кота. Мы прыгнули, уцепились за корни – и очутились на улице, в круге оцепления агентства «Брюс», под неумолчный аккомпанемент сирен скорой помощи и пожарной службы. Добивалась ли Варька такого эффекта? Вряд ли, судя по резкому возгласу. Но мы бухнулись в ноги господину Фролову: два со-здания и коты. Последние резко перестали отсвечивать и дружно прикинулись скульптурной группой новомодного авангардного автора, даром что замерли на проезжей части. Лишь глаза выдавали в кошачьих эфемерное подобие жизни: зло, настороженно следили за всем, что происходило у башни «Москва», возле комплекса «Город столиц», на набережной и в окрестностях.

Фролов изучал нас с таким лицом, будто у него разболелись все зубы, да еще и ревматизм прихватил. В усталом взоре ясно читалось, что только нас не хватало на месте трагедии. Однозначно Варвара Осокина успела за долгие годы надоесть командору сверх всякой меры. А я, чем могла гордиться особо, почти сравнялась с Шестой за полторы недели. В паре же мы все рекорды побили и довели начальника до предынфарктного состояния.

Ну и ладно, прогнать он нас не прогонит, а если что – сыграю на скрипке. И клянусь, мигрень ему обеспечена!

Варька скромно шаркнула ножкой, косясь на развороченный небоскреб. Оттуда как раз выносили тела в черных глухих мешках, много тел, так много, что сделалось тошно. И заново страшно, приливной волной.

Скольких же убил тот испод, скрытый тенями и серебряной маской?

Звучало у реки просто кошмарно, резкими диссонансными нотами. И пахло мерзко: кровью, мочой, рвотой и отчего-то хлоркой. Будто пространство башни уже начали заливать дезинфектантом.

– Вот жестяра! – прошептала Варька. – Сеструха, я думала, ты загнула, ан нет, постеснялась в подробностях жечь! Кровища скоро в реку стечет, это кто же тут развлекался?

– О чем вы, милая барышня? – немедленно прицепился Фролов. – Расскажите старику, сделайте милость, с какого, простите, хрена вас сюда принесло, да еще и по кромочным петлям? Плюс на трофейных реликвиях, украшавших холл небезызвестной гостиницы?

Мы с Шестой переглянулись. По всему выходило, что я в ответе, а она остается подпевать солистке. Для начала я уточнила:

– Кондашов правда умер?

Фролов кивнул. Он вообще был мрачен, непривычно собран и где-то растерял все балагурство и великосветскую болтливость.

Я вздохнула и потянула рукав, но тут громогласно гаркнули:

– Варька!

Все подпрыгнули, включая Фролова. К нам ломился счастливый Патрик, буквально по трупам в черных мешках. На фоне этой скорбной картины его лыба была до того неуместна, что я невольно шагнула назад, а коты вздыбили шерсть на загривках.

Варька помахала рукой и кокетливо поправила косу, но тут Фролов кинул взгляд на обоих, и диалог оборвался в зародыше. Из-за спины Патрикея, как из-за щита прикрытия, выглянул Обухов, улыбнулся мне, но вопить ничего не стал. Не повторил ошибки.

Лишь сочувственно подмигнул, показав, что готов биться бок о бок.

5

Фролова появление гардемаринов вкупе с их желанием поддержать двух прелестных со-зданий не затронуло с пометкой «вообще никак». Хештег #полный_игнор, продолжаем следствие. Он даже не прокомментировал мой новый статус.

Разумеется, для командора моя инициация не стала новостью, но все-таки было немного обидно. Как-то я привыкла среди людей, что коллеги поздравляют с небольшими победами: переездами, ремонтами, присуждением премии. Или с получением сольной партии в перспективном оркестре Лицевого корпуса. Я понимала, что ему не до этого, но все равно скорчила мину.

Потом вздохнула, как перед казнью, набираясь то ли воздуха, то ли сил, и доложила в подробностях обо всем, что случилось за день. О знакомстве с Марго и Долли, о возвращении из МГУ и о страшной гибели главы Дома Иллюзий. О том, что невольно стала свидетелем, за что поплатилась бы жизнью, если б не вмешательство Вари.

Шестая дополнила мой рассказ, не в меру драматичный и красочный, детальным описанием тварей. Выдала их останки властям. Задумчиво подытожила:

– Тени были явно нездешние, шеф, так, дешевый экспорт с Востока. Их подняли не в нашей стране, ну, по крайней мере, далеко от Москвы. Вся Изнанка в курсе, что Ворота – моя территория, нужно быть тупым, как полено, чтоб там нападать на Седьмую.

– Вы поймали его, командор? – дернула я Фролова. – Я смогу опознать по музыке, Кондашов за тем и позвал…

Фролов долго оглядывал меня сверху донизу, неприлично долго, даже Варька смутилась. Бросил через плечо Даниле:

– У Кондашова был шрам на запястье? Аля утверждает, он ткнул осколком.

Обухов нахмурился.

– Нет. Я лично осматривал тело. Вернее, то, что осталось. Ошметки, сломанная груда костей, высушен до самого дна. Но запястья сохранились, что удивительно. Оба без повреждений. Я еще подумал, что странно…

– Запястья без повреждений, – строго сказал мне Фролов, сделав знак курсанту заткнуться. – Видите ли, милая барышня, мы кое-что смыслим в розыске. Способны прочесть следы и даже слегка, по-дилетантски, слышать музыку сущего. Не так, как отмерено вам, но учуять отзвук струны я могу. Вкупе с опустошенным сейфом и разразившейся над башней грозой это выглядит весьма подозрительно. Кондашов гонялся за архивами Брюса и недавно нарыл один артефакт, опередив Бюро. Глава Дома Иллюзий страстно мечтал возродить ритуал со-зданий и связать себя с этой вот башней. – Он указал на небоскреб, вдвое, а то и втрое превышающий мою «Ленинградскую».

– И что? – устало спросила я, чувствуя, как берет за горло апатия.

– А то, моя драгоценная, – Фролов продолжал сверлить меня взглядом, будто дырку в стене под картину прокручивал, – что мы нашли в сейфе пепел. А согласно следам, к сенсорам сейфа приложили пальцы правой руки Кондашова и отсканировали сетчатку.

– Но он вызвал меня, активировав связь! Через чертов шрам на запястье! – Я сунула ему кровавую метку, совсем забыв о браслете Грига. А командор при виде браслета скривился, как от пощечины. – Он смотрел в эти сенсоры моими глазами!

– Две сетчатки наложились одна на другую, вызвав иллюзию взлома, и включили дезактивацию? – еле слышно предположил Данила.

Спасибо, Данечка, милый! Хоть в ком-то здесь пробудился разум!

Но Фролов взъярился на гардемарина:

– Отстраню, если будешь ей потакать! А вы, госпожа Самойлова…

– Вознесенская, – поправила я голосом ледяным, как айсберг. – Не смейте называть меня этой фамилией!

Фролов поперхнулся. Продолжил тоном, доморозившим все, что не успела я:

– Госпожа Вознесенская, очень прошу: перестаньте покрывать Воронцова и чинить препятствия следствию. Улики против него бесспорны, Грига видели у небоскреба сразу после случившейся бойни. Способ убийства, кража бумаг, гроза, электрические разряды, обесточенная башня «Питер» – все говорит против него.

– Да при чем тут Григ? – удивилась я. – Не слышала его музыки, даже близко там ничто не жужжало, когда погиб Кондашов…

Я моргала и пыталась понять. Раз за разом проваливалась в тот кошмар, что оставил мне Кондашов на память, но Грига там не было, я бы учуяла, его мелодию ни с чем не спутать, этот выводок ос заставлял меня вздрагивать и активировал мурашечный обморок от предвкушения встречи.

– Если он заморочил вам голову, пользуясь вашей влюбленностью, и отправил сюда обеспечить алиби… Это глупо, госпожа Вознесенская, нам надлежит работать вместе, вы не можете покрывать убийцу. Полагаете, должны ему за спасение? Все долги уже списаны, пошел новый отсчет.

– Григ никуда меня не отправлял, что я вам, посылка? Курьер? – немедленно вызверилась я, осознав, в чем меня обвиняют. – Я же вам описала, что видела! И меня попытались убрать как свидетеля, а еще…

– А еще, – ответно взбеленился Фролов, – настоящие свидетели видели, как ваш драгоценный Григ Воронцов выбежал из небоскреба, пытаясь кого-то убить! Хватит, Аля, очнитесь уже! Он заморочил вам голову, наплел с три короба и отправил ко мне. Напавшие в метро восточные тени, по всему, служили Тамаре. Дети ордена Субаш – твари, в которых человечности – кот чихнул. Зачем вы пытаетесь их обелить? Озвучить любимый девиз Григория? «Милосердие – ключ к провалу!»

Я не стала дослушивать. Надоело. Злые слезы застыли в горле, меня трясло от обиды и ярости. Приехала, дурочка, помогать. Забыла, в какой стране проживаю! Уже есть версия, есть козел отпущения, а мои показания – бред влюбленной девицы. Вот так живешь на свете, живешь, а потом узнаешь о себе интересности. Нет у меня, по версии следствия, ни разума, ни чести, ни совести. Одни лишь гормоны и маникюр! Хотя… Маникюр тоже отсутствует.

Что за сексизм, господин Фролов!

– Знаю я этот девиз, командор. Самойлов записал в дневнике. Вывел гигантскими буквами как главный лозунг карьеры. Вот кто был гадом и тварью, идущим к власти по головам! Совсем как вы, господин начальник. Я не лгу, я не слышала музыки Грига, зато знаю, как звучит тот, другой. Не хотите слушать – не надо, гоняйтесь дальше за тенью в маске, он вам еще подкинет работки. Спускайте собак на Григория, как сделал это Самойлов!

Я уже тряслась так активно, будто сидела на электрическом стуле, тут и до припадка недалеко. Слезы потекли и высохли, так горячи оказались щеки. Стало трудно дышать, говорить из-за подступавшей реакции. Так всегда крутило, бессильной злостью, когда сталкивалась с несправедливостью. Да черт с ним, с Григорием, сам отобьется, что я ему, адвокат? Но за что меня нагибать ниже плинтуса? Мы ведь даже не любовники с Воронцовым…

– По времени не сходится, командор, – снова вклинился Обухов. – Если верить показаниям Вари, на Алю напали в тот самый момент, когда видели в небе грозу и Григория. Я тоже хочу его посадить, но не мог он все это придумать, чтобы состряпать алиби. Попросту не успел бы.

– Если б захотел… – начал Фролов.

– То есть, – неожиданно вмешалась Варька, отталкивая в сторону Патрика, норовившего ее приобнять, – мне вы тоже на фиг не верите? Так, господин командор Бюро? То есть, по-вашему, два со-здания Лицевого корпуса Брюса – ни на что не годные дурочки? Вот спасибо, любезный, столько лет притворялись, а тут буквально открыли глаза. Утверждаете, мы заодно с Воронцовым? Ну-ну, начальник, шейте дальше чернуху. Три инца у «Красных Ворот» никогда не служили Тамаре. Исследуйте улики, господин командор, а потом уже стройте выводы. Кроме того, на Седьмую сестру сначала напали марионетки – подчиненные клана Гордонов. Полагаете, Дом Манекенов приперся, чтоб подыграть Григорию?

– Варенька, – смущенно пробасил Патрикей, – Рыжик, не горячись!

Шестая вскинула к небесам подбородок, всем видом выражая протест, и резко дернула меня за руку.

– Пойдем отсюда, сеструха. Жалею, что подбила тебя дать показания этим придуркам. У них уже есть теория, а мы в нее не вписались. Дальше пусть сами копаются. Завтра Марго собирает сходку, там и обсудим в кругу друзей…

Я вырвалась из хватки Шестой, сдвинула с плеч футляр, бережно вынула скрипку. Там, где бесполезны слова, где разум заляпан исподней грязью, а логика потеряла смысл, можно пробиться лишь чистыми звуками. Подумать только, еще с утра я играла для Юэ Луна симфонию МГУ, а теперь… Струны отозвались дрожью и болью.

В звуках скрипки слышались хруст костей и кровавое бульканье, звенела серебром маска испода, шептались оплетавшие его тени. Шумел океан под полночным небом – внутренней печальной мелодией, прорывались нефритовые блики луны, прорезали скопление грозовых туч, зависших над свинцовыми волнами. Летел перебор убийственной песни, дрожали испачканные кровью струны… Скрипке сложно изобразить гуцинь, но восточная мелодия исподволь, нехотя проявилась в сплетенных нотах. Башня «Москва» отозвалась долгим стоном, выхаркнула с кровью новые трупы.

Тот, кто ее утопил в лиловом, убивал не по злобе и не сглупа. Не было состояния аффекта, чистого, звонкого гнева, свойственного Воронцову. Один холодный змеиный расчет. Медленно прорастала звездчатка, шелестела в траве чешуя…

Я не знала, как еще достучаться, и просто играла убийство, то, что смогла услышать, запомнить, навеки пропустить через сердце. То, что связывало меня с Кондашовым, вдруг порвалось с плотоядным чмоканьем и отлетело в небытие.

Я играла и плакала по мерзкому типу, что мечтал довести меня до черты, чтобы выпить гной, разъедающий душу. Я ревела, потому что и палач Кондашов не заслуживал такой участи, хотя он был сожран опасным хищником, которого сам и наметил в жертву.

Кто-то к нам бежал, но я не слушала, насилуя пальцами гриф, я выплескивала скопившийся яд, заслоняясь от мира музыкой. Но шепот пробился, вспугнул, захлестнул, заставил остановиться:

– Господин командор, вы должны посмотреть! На запястье жертвы проявился шрам! Свежий порез от стекла! Его не было, я клянусь, а тут как будто иллюзию смыло, когда барышня заиграла…

Я молча спрятала скрипку в футляр. К черту ваше агентство «Брюс». С какой стати вам помогать? Подозреваете Грига – бог в помощь. Флаг вам в руки, барабан на шею, электропоезд навстречу и манекены на станцию! А Брюса – машинистом состава!

Свистом подозвала котов. Лефт и Райт махнули хвостами, всем видом показывая, что не собаки, но подчинились, притрусили к ногам. Смерили взглядами шефа кромешников, пренебрежительно фыркнули. Умницы котики, что за прелесть! Мне воспитание не позволяло, а они так точно отобразили все порывы чуткой души.

Варька снова отклеила лапищу Патрика от своего локотка, демонстративно отвернулась от командора и подошла ко мне, обняла. Фролов не пытался нас удержать, мы же оседлали котов и, не прощаясь, сгинули, метнувшись по кромочным петлям обратно, полетели по темным туннелям.

Впервые за долгие дни мне было по кайфу, что я не одна. У меня появилась подруга, соседка по району, сестра. Казалось бы, после предательства Ленки я уже никому не открою души. Но… Варвара неровно дышала к Патрику, а выбор сделала в мою пользу. Она верила мне, не кромешникам, хотя долгие годы работала с ними, дружила, сражалась, кокетничала. Наверное, потому, что знала, каково это – быть со-зданием. Пропустить через душу все сваи и камни, рвануться шпилем в московское небо. Я ничем не заслужила доверия, но внезапно оказалась своей, как глупый волчонок, прибилась к стае и сразу стала частью команды.

А Фролов? Клятая Изнанка, при чем тут очередной командор, зацикленный на виновности Грига?!

– Тот, кто подарил тебе фенечку, – Варька ткнула в браслет на запястье, когда мы домчались до «Красных Ворот», – не самый плохой испод. Просто натура у него говенная и репутация скверная. Не обольщайся насчет Григория, он может быть заодно с той тенью. Но в этом мы разберемся сами, внимательно изучив улики, ага?

Она хихикнула и растворилась во мгле, сквозь толщи земли, гранита, бетона поднимаясь домой, в квартиру под шпилем. С потолка долетел еле слышный шепот:

– Если веришь, верь до конца. А я с тобой. До завтра, сеструха!

– До завтра, – ответно шепнула я. – И я с тобой, помогу, чем смогу.

До гостиницы «Ленинградская» я добралась в фиолетовых сумерках. Коты проскользнули по кромке, а я гордо вошла с главного входа, толкнув историческую вертушку.

Тотчас, как по команде, ко мне устремилась девица в форме. А я-то хотела отдохнуть в тишине!

– Госпожа! – истерила девица, отвешивая низкий поклон. – Простите меня, госпожа, в отеле ЧП, я не знаю, что делать!

Интересный концерт намечается. С виду – обыкновенная девушка, и звучит – человек человеком. Отчего же я ни с того ни с сего сделалась вдруг госпожой, решающей все бытовые проблемы? Гостиница крутит ее сознанием? Я влияю на персонал «Ленинградской»?

Не было сил разбираться в деталях. Позже спрошу у Шестой.

– Что случилось? – Вновь прорвалась усталость и апатия надавила на плечи.

– Львы пропали! – разревелась девица, размазывая тушь по щекам. – Мы накрыли тканью их постаменты, мол, животные на реставрации, полицию не вызывали пока. Кто мог их умыкнуть, госпожа? И главное, щиты ведь остались!

– Свидетели есть? – улыбнулась я, наблюдая, как светлый атлас, прикрывающий постаменты, наполняется содержимым. Скатерти на чехлы пустили? Совсем уже офигели?

– Сама видела! – всхлипнула девушка. – Вон оттуда, по правой лестнице, выбежал парень, голый по пояс, красивый такой, длинноволосый, я залюбовалась, а он… Встал между львами, вскинул руки и как крикнет на весь отель: «Просыпайтесь!» Вроде молнии даже с ногтей сорвались, а львы шелохнулись, честное слово, потянулись, как кошки тянутся, зарычали и куда-то исчезли. Только щиты рухнули с грохотом, вон, даже выбоины на полу, плиты придется менять.

Сердце замерло, отказавшись работать. А потом завелось рывками, неровно, как неисправный мотор. Перегрев, господа, вода закипела. Крыша едет в обратную сторону.

Вот вам еще доказательство! Григорий зачем-то приперся в гостиницу, когда на меня напали в метро. Есть свидетельница, господин Фролов, эта девочка даст показания, а ведь на тот момент Кондашов уже умер. То, что у Грига есть пропуск в отель, выданный Софи Вознесенской и подтвержденный моим приглашением, я сохраню в секрете. Не одобрите, обзовете дурой. Но если Грига осудят – с вас ведь станется, господин командор, – найдутся свидетели в его пользу.

Я подошла к постаменту, сдернула снежный атлас. Не скатерть, а штора из банкетного зала, тоже так себе применение. Под шторой обнаружился бронзовый зверь, обхвативший лапами щит. На постаменте у правой лестницы скучал его верный товарищ. По щелчку моих пальцев трещины в плитах срослись, уничтожая улики.

Главное, чтобы несчастная девушка не заметила, что мерзавцы-коты исхитрились поменяться местами. Вон как жмурятся от удовольствия и рычат, облизывая клыки.

«Чтоб ночью сели, как полагается!» – мысленно приказала я.

А вслух успокоила администратора:

– Видите, все в порядке. По Москве идут магнитные бури, случаются разные галлюцинации. Хорошо, дорогая? Ну вот и славно. А если коты снова исчезнут, захотят, скажем так, погулять, просто не поднимайте шума. Отель отведет глаза посетителям.

«Ленинградская» словно подернулась дымкой, заскрипела лифтами, крутанула вертушку. Приняла к сведению просьбу со-здания. Коты блаженно сощурились, предвкушая новые драки с исподами. Засиделись, бедняжки, на одном месте!

Решив проблему с пропажей статуй, я торопливо впрыгнула в лифт и поехала наконец домой, гадая, зачем прилетал Григорий.

Подозрения подтвердились: дверь на террасу была открыта, скелет Самойлова накрепко связан и спрятан под столом в кабинете. Рядом лежала стопка костюмов и френчей военного образца с короткой запиской:

«Продай на “Авито”. Это барахло стоит недешево».

В шкафу же, рядом с концертными платьями и нарядами Софи Вознесенской, теперь висели рядком черные рубашки, пиджак и куртка, вечерний костюм и даже фрак, пахнущие так, что голова шла кругом. Тем особым мужским ароматом, что будоражил во мне все гормоны, мирно дремавшие долгие годы.

Я уткнулась носом в черную куртку и дышала его запахом, снова и снова. Сдернула с вешалки мужскую рубашку, накинула на плечи, прошла на кухню, представляя, как он меня обнимает. Жалкое, слюнявое зрелище, но я не смогла устоять.

На кухне ждал новый сюрприз. Чашка с остывшим кофе, надкусанный бутерброд с колбасой. Засохший эклер на блюдечке.

Против воли нарисовалась картинка: Григ привез часть одежды на смену, чтоб не дразнить меня голым торсом и не рядиться в «барахло» генерала. Будто планировал прилетать, ужинать вместе, ходить в кино! Сел перекусить от щедрот «Ленинградской», дожидаясь ее хозяйку. А потом услышал мой внутренний вопль, истерично зовущий на помощь. Кинулся вниз, разбудил котов, отправил их по Кромке в метро. А сам рванул наперехват дракону! Потому что, если б тот ужас в маске успел добраться до нас с Варварой, мы лежали бы бок о бок у «Красных Ворот», холодные, как мрамор вокруг.

Конечно, вы правы, господин Фролов, я ужасно зависима от Воронцова, я теряю рассудок при его появлении. Как иначе объяснить тот сомнительный факт, что я доела его бутерброд, выпила кофе, целуя чашку с той стороны, где он касался губами? Что упала в кровать в его рубашке, надетой вместо пижамы?

Ведь я понимаю умом, что Григ может быть связан с драконом! Может быть в сговоре с кем угодно. Что вы готовы ему приписать половину преступлений Москвы. Такова репутация Воронцова, маньяка, убийцы, последней сволочи.

Но что же делать, кромешник, если для меня Григорий – герой, вновь и вновь спасающий от погибели? Я – все то, в чем меня обвинили, зависимая влюбленная дурочка, продавшая душу дьяволу. И возможно, еще расплачу́сь за это всем, что дорого в жизни. Но пока я верю ему, а не вам!

Часть IX

Культурные и некультурные встречи

1

Если и мечтала я отоспаться, то судьба вновь обломала по-крупному.

Потому что в восемь утра «Ленинградская» загудела, как стартующий самолет. Перепуганная до смерти, я подскочила, путаясь в широкой рубашке Григория, свалилась с кровати на пол, рассадив обе коленки, и прислушалась к тому, что творится в башне.

После неспокойной и влажной ночи, проведенной в метаниях и полубреду, полном крови, трупов и манекенов, показалось, что снова нападают инцы, присланные оборотнем в серебряной маске. Я даже успела заползти под кровать в каком-то бессмысленном детском стремлении спрятаться в пыльном углу от всех ужасов взрослой жизни. Но сны растаяли в лучах солнца, шарящих, будто грабители, по всем уголкам квартиры, а звуки «Ленинградской» успокоили нервы не хуже настойки пустырника.

Обычное мирное утро, кто-то выезжает, кто-то хочет позавтракать, большинство мирно дрыхнет в кроватях, досматривая сладкие сны. Впору завидовать, а не пугаться. Скучная жизнь обывателей, о которой только мечтать…

Снова гул, неприятный, настойчивый. По паркету заклацал Самойлов, ткнул костяшкой в черный дисковый телефон, надрывавшийся на трюмо в прихожей. Надо же, освободился, я ж тебя оставила под столом в кабинете, не хотела прикасаться к подобной сволочи!

Старинный аппарат с внушительной трубкой, висящей на затейливых рычажках, гудел, подмигивал красной лампой, намекавшей на важность звонка. Я буркнула встрепанное: «Алле?» – и услышала бодрый голос Шестой:

– Неужели еще дрыхнешь, сеструха? Офигеть, время к обеду!

Я проверила смартфон: нет, часы не стоят. Восемь утра, чтоб ей пусто было.

– Короче, – не слушала вздохов Варька, – через час собираемся у Марго, она прорубила окно в расписании. Я у тебя через тридцать минут. Мы же снова на котах по Кромке, Седьмая?

В голосе было столько мольбы и предвкушения скачки, что я невольно хихикнула. Вот не зря говорят в народе: маленькая собака – всегда щенок. Сотню лет разменяла Варвара, а осталась в душе ребенком.

– Может, лучше на метро, без выкрутасов?

– Вот еще, толкаться в час пик! – привела контрдоводы Варька.

Моя попытка доспать полчаса накрылась большим медным тазом.

Я вынесла ей кофе в фарфоровой чашке и два круассана с шоколадной начинкой. Варвара умяла их в пять минут, с восторгом разглядывая котов и поглаживая лапу левому.

Мое туманное будущее вдруг обрело кристальную ясность и заиграло яркими красками! Разумеется, в фантазиях Варьки мы уже крушили всякую нечисть, что прорвалась с исподнего дна. В любое время суток звонит телефон, я прикладываю руку к виску, отдавая честь командиру, коты взнузданы и готовы к рывку. Оружие? Ну, у меня есть маузер покойного Самойлова. Прикуплю к нему серебряных пуль…

Как бы ей намекнуть помягче, что у меня есть планы на жизнь? И разрывание на куски страхолюдин – хобби так себе, не в моем пошлом вкусе? Я унылая мещанка, интеллигенция, непригодная к призыву ни в какие войска. Предел мечтаний – спокойное чтение старинных фолиантов в уютном кресле, а еще музицирование в светлом зале в попытках добиться идеального звука.

Шестая шумно хлюпнула кофе, сдала чашку подоспевшей администраторше.

– Вот! – торжественно возвестила Варвара, вручая скромный мешочек. – Тут пыльца беспамятства, подарок, сеструха. Достаточно кинуть щепотку на ветер. Обычно его выдают в Бюро, но после вчерашнего, как понимаю, ты с ними знаться пока не желаешь. Хотя Обухов тебя защищал! И так смотрел вслед, чуть кофр не спалил! Кстати, зачем ты снова со скрипкой?

Я действительно прихватила футляр, чувствуя себя неуютно без любимого инструмента. Вырабатывалась особая мания, зависимость от смычка и струн, словно они могли защитить. Но с другой стороны, пригодилась же! Только музыку кромешники и услышали, ей почему-то больше доверия, чем самым искренним словам и поступкам. Музыка что-то будит внутри, заповедное, позабытое. Звук – древнейший инстинкт человечества на уровне свой – чужой, он дает иллюзию защищенности и предупреждает о близкой опасности. Самая первая музыка – песни шаманов первобытных племен – собиралась из звуков как привычных с детства, так и запредельно чужих, создавая особую магию.

– Ты снова зависла, Аля? – Шестая махала рукой перед носом. – Погнали, Первая ждать не любит. А собрание через двадцать минут!

Коты управились за пятнадцать. Вылетев из подземки на станции «Университет», они с разгона ломанулись вверх, по стенам главного здания, и домчали нас до самого шпиля, где над изящной «Ротондой», в которой был запрятан музей Земледелия, приютилась квартира Первой сестры.

После с видом великомучеников, покорно несущих крест, Лефт и Райт присели на солнышке, спустившись на крышу предпоследнего яруса, среди колосьев золоченой пшеницы, составлявших вычурные вазоны. Полезные мне достались зверюги. Всегда любила семейство кошачьих, а от этих ни шерсти, ни аллергии, и по углам не гадят. По стенам скачут, как по асфальту. И монстров грызут, будто жирных крыс.

Шестая уже пританцовывала, выстукивая в окно дробный марш. Нужно было цветов на клумбе нарвать, что мы, как лохушки, ломимся в окна без шампанского, конфет и букета? Где романтика, господа?

Нас впустила удивленная Кудринка. Долго-долго моргала, потом выглянула наружу, разыскивая вертолет. Коты ее проигнорили и притворились горгульями на крыше собора Парижской Богоматери, даже позы схожие изобразили.

Долли махнула рукой, досадуя на странности мира, и потащила меня знакомиться.

Со всем подобающим официозом я была представлена Элеоноре Кротовой, Второй сестре Лицевого корпуса, со-зданию гостиницы «Украина».

– Ах, что вы, это слово – такой моветон, остановимся на «Редиссон Хотел», окей?

Ну окей, хотя какая ж ты Редиссон! Разве что упакована по высшему классу, все до единой шмотки брендовые, из самых распоследних коллекций! Хоть сейчас подавайся на конкурс «Мисс мира».

Третьей сестрой, тоже фирмовой, приодетой в заграничные бренды, оказалась Катерина Стрельцова, со-здание высотки на Котельнической набережной. Катерину я видела по телевизору, она вела ток-шоу, снималась в кино и вообще довольно активно использовала жителей дома: актеров, режиссеров, продюсеров.

Меня оглядели с головы до пят, весь мой невзрачный прикид, прическу, вернее ее отсутствие, бирюзовые наушники, драные джинсы и потертый кофр за спиной. Я слышала счетчики в их головах, будто моя стоимость как человека вычислялась по одежде на теле. Я же оценивала их по звуку: сильные, способные к магии, но за мелодией башен – своего почти не осталось, все разменяли на модные фишки и миллионные просмотры на ютубе. Хайп подменил самосознание!

Катерина пожала мне руку, утверждая, что, если со мной поработать, можно скроить что-то стоящее, годное для экрана. Главное, найти особый стиль магии, сочетаемый с обликом «Ленинградской», но этим пусть займется Варвара.

Будто магия – аксессуар вроде сумочки или шляпки.

Тем временем Шестая общалась с Кудринкой, смачно расписывая вчерашний бой и наслаждаясь ужасом Долли. Потом добралась до старших сестер.

Я едва сдержалась от смеха, когда невысокая Варька хлопнула по предплечьям красавиц, возвышавшихся над ней на безумных шпильках, обозвала их Котельней с Окраиной, разодетыми каланчами и бодро потопала в мою сторону, щеголяя разношенными кроссовками.

В отличие от них звучала Шестая как готический собор, как рыцарский замок, привыкший к ежедневной осаде. В ее музыке были металл и порох, рокот таежных лесов и звон непостроенных железных дорог, о которых мечталось в юности.

– Расслабься, Седьмая, не на параде! – улыбнулась мне Варька как доброй подруге. – Этих фиф не стремайся, нормальные бабы, только на шмотках повернуты. Мы ждем Первую и Четвертую, что само по себе напрягает: уж кто-кто, а МИД с МГУ опаздывать не приучены. Тебе есть чем заняться? А то пойдем к Долли, потусим, пока она стол накрывает. Марго расщедрилась на фуршет и пару бокалов шампанского…

Я кивнула на полюбившийся столик, на котором лежали вчерашние папки. Варька их оглядела, поморщилась и больше не лезла с идеями. Я же снова придвинула «Лицевой корпус» и погрузилась в чтение.

В прошлый раз остановилась на том, что Самойлов заполучил документы из тайного архива Брюса: некий план по перестройке Москвы и письмо к фельдмаршалу, написанное лично Петром. Вытащив из папки пачку листов, собранных металлической скрепкой, я наткнулась на новый исторический пласт: после 1929 года Самойлов, а вместе с ним и командор КИКа Федотов буквально заболели архивами Брюса, а через них – уничтожением опасного ордена Субаш.

Из подборки документов удалось узнать, что гражданину Г. А. Воронцову по личной просьбе С. Вознесенской, поддержанной командором Федотовым, было выдана путевка в Ялту, в санаторий к известному психиатру для лечения сводной сестры, Тамары Андреевны Воронцовой, с полным пансионом на целый год. Я пыталась прикинуть по тем временам, сколько стоила такая путевочка, но не смогла представить. Разумеется, Григ медлить не стал, подхватил Тамару под белы рученьки и рванул с сестрой на курорт.

В отсутствие младшего Воронцова начался активный прессинг старшего, главы ордена Субаш, самого Сухаря. Его дергали по допросам, спрашивали о бумагах, пропавших из усадьбы Глинки. Пытались подкупить, убедить, но Сухарь их попытки не оценил, с допросов уходил, если делалось скучно, усилий кромешников его задержать не замечал в упор. А за помощь с архивом назначил цену, да такую, что в докладных записках, отправленных на имя Сталина, Федотов постеснялся ее озвучить.

В общем, вел себя Сухарь неразумно, нарывался, хамил, не желая признать, что ситуация изменилась и в Москве теперь хозяйничают другие, не терпящие конкуренции люди. Его сила была велика, но пришедшие к власти чины и не таких ломали.

Кстати, эти чины не знали, что он колдовское со-здание, искусственно полученный монстр, считали просто сильным исподом, сумевшим в царские времена пригнуть старушку Москву. И если бы не Самойлов!..

Это он убедил командора Федотова в необходимости ареста главы Субаш. Самойлов всего лишь искал архив и хотел покопаться в Сухаревке в отсутствие Воронцова. Разумеется, к этому времени башня, как площадной фигляр, сменила не одну личину: там устраивали филиал Мытищенского водопровода, размещали различные организации, создали Коммунальный музей! Но то было всего лишь прикрытие для колдовского назначения башни – главной резиденции ордена Субаш.

Когда арестовывали Сухаря – несколько строчек в газетных вырезках, зато кипы бумаги в отчетах КИК, – кромешников полегло немерено и ущерба городскому хозяйству было нанесено без счета. Список разрушений по Китай-городу, Садовому кольцу, даже Лубянке едва уместился на двух страницах убористого машинного текста. Орден на то и орден, что состоял не из одного Сухаря вкупе с Григом и Тами. Воронцову поклялись в вечной верности сильные чаротворцы, каждый из которых получил долю силы из-за сопричастности к башне. Оружием ордена Субаш были талисманы и артефакты, созданные некогда Яковом Брюсом. Самойлову пришлось поднять всю Изнанку, посулив передел территорий. Об этом я узнала из дневника, в официальных бумагах КИК не было ни строчки о сговоре с темной братвой, понаехавшей в Москву на кровь революции.

Ради архивов Брюса Самойлов едва не разрушил Кремль, погубил сотни кромешников. А самих бумаг не нашел, хотя обшарил всю башню. Вывод: нужно искать тайники! Всю Сухаревку разобрать по кирпичику до фундамента и подземелий, тщательно просеивая каждый слой. Это походило на сумасшествие, на болезненную одержимость, которую Самойлов оправдывал любовью к истине и еще почему-то – к Софи Вознесенской.

Его жажда сокрушить святыню кромешников, башню Якова Брюса, в которой зародилось Бюро, не нашла понимания у Федотова, зато откликнулась Кагановичу.

У этого видного деятеля тоже отыскалась идея фикс по расчистке столицы от наследия прошлого. И на эту благую почву удачно легли замыслы Брюса по перестройке старой Москвы по английскому образцу светлой памяти Кристофера Рена. В самый мозг пробились двенадцать лучей по двенадцати зодиакальным созвездиям, разбегающиеся от Кремля. А еще геопатогенные зоны и слияние магических меридианов!

Почему Лазарю Кагановичу так уперлась именно Сухаревка? Отчего привиделось в безумных мечтах, как выпрямляет он дерзкой рукой Сретенку и Лубянку, будто проведенные «пьяным сапожником», и выстраивает на их месте проспект, чистый и ровный, до самой Ярославки?

В папке нашлась и бумага за личной подписью Кагановича, в которой значилось, что командор Федотов за «вмешательство в классовую борьбу в вопросах архитектуры и за препятствие претворению в жизнь решения партии и правительства» снят с занимаемой должности КИК и отправлен на Колыму. Новым же командором КИК назначен майор Самойлов как оправдавший доверие партии.

Вырезка из газеты «Рабочая Москва» от 17 августа 1933 года сообщала о сносе Сухаревой башни как мешающей движению транспорта. Ожидалось, что к 1 октября Сухаревская площадь будет очищена.

Кто слил этот инсайд в газету, для истории осталось загадкой. Но Самойлов в дневнике рвал и метал, обвинял всех в измене родине и лично ему, командору КИК.

А меня озарило догадкой, что за спасение башни тайно взялась Софи Вознесенская. Она сумела поднять общественность, видных деятелей архитектуры, но, увы, лишь отсрочила приговор. Слишком многое стояло на кону для Самойлова, чтобы отказаться от сноса башни. Слишком многое он жаждал найти.

Я успела, пока дожидалась сестер, прочесть копию письма архитекторов от 27 августа, умолявших Сталина и Кагановича спасти этот памятник петровских времен. Они обещали представить проекты реорганизации Сухаревской площади с тем, чтобы расширить проезжую часть без сноса красавицы-башни.

Увы, вслед за этим письмом отправился в Крым, где отдыхал Сталин, личный доклад Кагановича. В нем, помимо доводов о расчистке района и обустройстве современного центра, помимо того, что «построена башня Петром I в честь полковника Сухарева, который зверски подавил стрелецкий бунт», впервые в обращении к Сталину упоминается и Сухарь. Каганович докладывал, что древний испод, самовольно захвативший территорию башни, не только утаивает документы мистического содержания, но и дерзко именует себя хозяином Москвы златоглавой, истинным заступником и защитником. Мол, покуда стоит рассветно-розовая башня в белокаменных кружевах, быть ему государем столицы и править ее Изнанкой.

Говорил ли подобное сам Сухарь?

Мог сболтнуть в гордыне и пафосе, но вряд ли в здравом уме.

В папке сохранилась и копия ответной телеграммы от 18 сентября:

«Мы изучили вопрос о Сухаревой башне и пришли к тому, что ее надо обязательно снести. Предлагаем снести Сухареву башню и расширить движение. Архитекторы, возражающие против сноса, слепы и бесперспективны».

Отправлено из города Сочи, подписано Сталиным и Ворошиловым.

А вот что сообщал Кагановичу неугомонный Самойлов:

1933 год, 3 октября

Докладная записка командора КИК Самойлова С. С. Секретарю ЦК ВКП(б) Л. М. Кагановичу

Дорогой Лазарь Моисеевич!

Осмелюсь доложить, что группа архитекторов (как то: академики И. Э. Грабарь, И. А. Фомин, И. В. Жолтовский, А. В. Щусев и иже с ними) состоят в сговоре с орденом Субаш, глубоко враждебным политике партии, или даже тайно являются членами исподнего ордена. Все их попытки отстоять башню не что иное, как саботаж строительства новой Москвы и поиска исторических документов, захваченных и сокрытых орденом Субаш. Также расцениваю их действия как попытку обвинить Советскую власть в необоснованном вандализме.

Однако ж настоятельно рекомендую не взрывать Сухареву башню, а разобрать осторожно, по кирпичам, дабы найти искомое. Ниже привожу краткий список, взятый из разных источников, того, что могут скрывать стены башни, в которых основоположник Брюс спрятал архивы КИК.

Хочу особо отметить, что, если из этого списка хотя бы одна вещица отыщется, сразу станет могущественным артефактом в борьбе за победу мирового пролетариата и послужит во славу Советской власти.

1. Книжица, тайными буквами выписанная из чернокнижия, свод магии черной и белой, кабалистики и прочих чудес, 100 листов.

2. Свод о кудесничестве, чародействе, знахарстве и ворожбе. Русское чернокнижие, собранное русскими знахарями, рукопись скорописная.

3. Книги Орфея, содержащие заговоры, очищения, приговоры для усыпления змей, 4 тома, скорописная рукопись, 8000 листов.

4. Книги Сивилл, двенадцати сестер: прорицание воли богов и предсказание будущего, 12 книг, 12 000 листов, полууставная рукопись.

5. Черная книга, писанная волшебными знаками, коей бесы поклоняются и служат и приводят владельца к власти над миром. По легенде, писана до Ноева потопа, сохранилась на дне морском в горючем камне-алатыре. Ныне спрятана в Сухаревой башне, проклята страшным проклятием на десять тысяч лет. 180 тысяч листов.

Есть иные списки в легендах и мифах, связанных с именем Якова Брюса, но перечислять все занятные книги скрытой библиотеки не вижу особого смысла.

Отдельно подчеркну: библиотеку Брюса некоторые труды возводят к библиотеке Ивана Грозного, утраченной, но, возможно, найденной в ходе постройки Сухаревой башни вместо деревянных Сретенских ворот, куда, по легендам, был проложен тайный ход от Кремля».

Было много проектов, протестов, арестов. Башню не удалось отстоять.

13 апреля 1934 года Сухареву башню начали ломать. Медленно снимали слой за слоем, сбивали кувалдами беломраморный декор. Будто человека пытали с особым сладострастным садизмом.

Тогда-то вдруг и открылись факты, повернувшие ход истории.

В тот миг, когда сняли шпиль и сбили балюстрады наружных лестниц, сидевший в заточении Андрей Воронцов завыл в голос от нестерпимой муки и согласился сотрудничать, лишь бы оставили башню в покое!

У запертого в одиночке узника, отмеченного печатью бессилья КИК, под строжайшей охраной и ежеминутным надзором стали вдруг сами собой ломаться с виду крепкие кости, выпадать зубы и волосы. Кожа слезала буквально пластами, будто пыточных дел мастера изощренно срезали по миллиметру будущий материал для торшера. А ведь в камеру никто не входил!

Шептали, что бесы добрались до отступника, и лишь Самойлов связал в уме факты: мучения Воронцова и постепенное исчезновение башни…

Я читала и пыталась представить, каково это – разрушаться заживо. Погибать вместе с каменным зданием, связанным магией и серебряной кровью впитанного амулета. А ведь мечтала, идиотка такая, разрушить гостиницу «Ленинградская», чтобы вынуть звезду из груди! Против воли я смотрела на руки, истинное сокровище всех музыкантов: что, если пальцы сломаются первыми! Смогу ли я жить, не играя?

Я так плотно нырнула в тридцатые годы, что не заметила, как четыре сестры разом перестали болтать и уставились на вошедших. Лишь когда тишина оглушила, я вскинула голову и захлопнула папку, возвращаясь из неприятного прошлого в еще более неприятное здесь и сейчас.

Потому что в покои Первой сестры, кроме Марго и со-здания МИД, с которой я не успела расшаркаться, вошел командор Фролов и пристально оглядел собрание.

2

– Ну что, голубушки мои высотные, – в бесячей велеречивой манере начал командор кромешников, – наконец-то все сестры в сборе? Увы, ваш банкет в честь долгожданной Седьмой откладывается в приказном порядке и посвящение в таинства вы проведете попозже. Клятвенно обещаю: завершим эпопею с драконом – устроим корпоративный бал в вашу честь. Пока же, драгоценные, не до праздника. Как только объявилась Седьмая и замкнула купол над городом, это сразу аукнулось катастрофой и обернулось многими жертвами.

Сестры дружно обернулись ко мне, а у меня аж челюсть свело. Накатили разом обида и злость и устроили сражение за рассудок. Нашел крайнюю, господин Фролов? Разумеется, проще обвинить во всех бедах дерзкую скрипачку из «Ленинградской»! А то, что меня втянули в игру без объяснения примитивных правил, это кому-нибудь интересно? Задумался ли кто-нибудь из команды, что это, на секундочку, их работа – охранять Москву от исподов?

Захотелось свистнуть котов и уехать отсюда к чертовой бабушке! Разбирайтесь сами с вашим драконом, с какой стати вам помогать? Подкатили слезы, пережало горло…

Варька сделала шаг ко мне, исподлобья поглядывая на Фролова. Даже руку положила на кожаный пояс, в котором прятала меч. Сразу стало немного легче.

– Душеньки, я продолжу, не нужно на меня так смотреть! – вскинул руки Вадим Никанорович. – Дело в том, что с появлением Али замкнулся Лицевой купол и Изнанка Москвы ослабла. Только этим я объясняю тот факт, что Кондашов проиграл без боя! И никто из Дома Иллюзий не смог дать отпор дракону!

Сестры смолчали, но я поняла: они осуждали не меня, а кромешников. И мысли у всех были схожими: командора заподозрили в грубой попытке свалить ответственность на новичка. Господи, я не одна! Даже вздорные Нора и Катерина, даже миролюбивая Долли – все были на моей стороне!

Варька заслонила меня от кромешника. Глухо спросила:

– Есть претензии к младшей?

– Напротив, сударыни, – заворковал Фролов, замахал умильно руками. – Я пришел принести извинения. Госпожа Вознесенская, умоляю, смените праведный гнев на милость, высуньте мордочку из-за Шестой. Варвара Павловна, ну я прошу!

Я наспех смахнула слезы, успевшие скатиться из глаз, и снова предстала пред командором во всей неотразимой красе: нос покраснел, веки припухли, хвост растрепался во время скачки, а причесаться банально забыла.

Словила умильную улыбку Долли, недоумение Норы и чисто материнский взгляд Маргариты. Младшенькая, что с меня взять!

– Извинения официальные? – уточнила Мария Громова, МИД.

– Да куда официальней, Мария Владимировна, – обернулся Фролов к дипломату. – Если угодно, подам письменный рапорт, но пока, уж простите, так. Времени мало, сударыни. Аля, кругом не прав, признаю. Не почуял в вас истинной силы, оттого и не верил, что дали отпор сразу стольким сильным противникам. Ну а главное, посчитал вас предвзятой и не принял предложенной помощи. За это извиняюсь отдельно.

– Драгоценные мои. – Он возвысил голос, обращаясь уже ко всем. – Показания Седьмой подтвердились. Допрошенные нами цыгане и представители Кавказских гор заявили, что Петр Кондашов объявил сходку кланов в отеле «Пекин». Глава искал ответы на два вопроса: кто из сильных Азии посетил Москву и чей вензель нарисован на письмеце, что получила Тамара. Бахти, глава таборов Трех вокзалов, в подробностях описал музыканта, с которым ушел Кондашов: высокий, стройный, черноволосый, одет в старинное ханьфу, на лице – серебряная полумаска, за спиной – семиструнный гуцинь. Все в точности как увидела Аля. А еще ему померещилось – это он подчеркнул особо! – будто представители Азии как-то странно кланялись вслед, вроде Кондашову, а вроде и нет, и все поглядывали на музыканта. Но в этом не поручится и присягать не станет, даже если вздернут весь табор.

– Что-нибудь еще? – уточнила Мария, занося приметы в айпад.

– Имя, сестра! – поклонился со-зданию МИД Фролов. – Его подслушал официант, накрывавший на стол для музыканта. Тот представился как Синг Шё, мол, творческий псевдоним.

– Синг Шё? – переспросила Четвертая и перевела: – Звездный Змей.

– Я же говорила! – не сдержалась я. – Змея в переплетении трав. Звездчатка!

– Звездчатка? – переспросила Марго. – Это же трава, класс двудольных, семейство гвоздичных. Цветет мелкими белыми звездочками. Известно сто двадцать видов звездчатки, почти все они ядовиты. Неприхотливая, терпеливая, неубиваемая трава.

– Впечатляющая справка, Маргарита Рудольфовна. Именно эту траву видела на вензеле Аля и сумела нарисовать. Итак, у нас есть подозреваемый: оборотень-дракон, играющий на гуцине.

– Если это китаец, – снова вклинилась Первая, – будем называть его правильно: яо.

– Пусть будет яо, – согласился Фролов. – Дело ведь не в названии. Если вы, Маргарита Рудольфовна, знаете, как ловить этих тварей, буду сердечно признателен за краткий магический инструктаж.

– Я не сталкивалась раньше с драконами, – покачала головой Марго, – и не занималась всерьез китаистикой. Могу поднять все архивы с работами по мифологии и привлечь китайских студентов.

Судя по посветлевшему взгляду, исподволь брошенному на меня, Первая вспомнила о Юэ Луне. Я улыбнулась в ответ. Привлечь Китайца к фольклорным поискам показалось хорошей идеей. И тут я вспомнила о записке, прочитанной только вчера.

– Наши бились с драконом во время войны! – крикнула я, напугав остальных, и побежала к папке, пока сестры переводили дыхание. – Вот!

Я потрясла листком в воздухе и торжественно зачитала текст.

– Всегда говорил, дорогие мои, войска ПВО – великая сила, – воодушевился Вадим Никанорович. – Пока же, сравнив показания и обдумав бессонной ноченькой всю информацию об этом яо, вынужден признать с сожалением: за ПВО прошлым вечером потрудился господин Воронцов. Он прервал кровавый прорыв дракона и вызвал, скажем так, огонь на себя.

– Он жив? – встрепенулась Нора, как-то слишком взволновавшись упоминанием Грига. – Скорее отвечайте, Фролов!

– Дракон или Григ? – скорчив мерзкую мину, ехидно уточнил командор. – Впрочем, откуда мне знать, любезная? Трупов мы не нашли. Может, они в воду канули, в смысле искупались в Москве-реке? Аля, милая, как считаете, жив господин Воронцов?

Я смутилась и не ответила. Лишь прислушалась к чему-то внутри себя, приблизила к носу руку с браслетом. Запах не изменился, защитное действие тоже. Интересно, браслет перестанет работать, если что-то случится с Григом?

Элеонора смотрела так пристально, что захотелось спрятаться. Этого мне не хватало! Я только обрела Вторую сестру и не думала с ней ссориться из-за парня. К сожалению, рядом с этой красоткой я выглядела сущим пугалом. Нора сделала схожий вывод, поправила прическу и улыбнулась.

– Что-нибудь еще о драконах? – поощряюще улыбнулся Фролов. – Госпожа Вознесенская, вас к нему тянет. Или дракона к вам. Вы первая нарисовали мне вензель, первая увидели дракона в деле, первая с ним заговорили. Обо всем расскажете сестрам позднее, но пока – вдруг что-то еще?

Я подумала и кивнула. Достала из шопера дневник Самойлова, зачитала отрывок про дракона и Брюса.

– Откуда у вас эта книжечка? – хищно потянулся Фролов, но я спрятала дневник поглубже в сумку. – Уж не Григорий ли одолжил?

Нора дернулась. Я мысленно сплюнула и показала ему средний палец, от щедрот музыкальной души. Тоже, разумеется, мысленно. Он нарочно нас стравливает, не иначе.

– Навязчивая идея, начальник? Дневник был в башне. Как и труп Самойлова. Вернее, его кости в военном френче. Ваш предшественник застрелился после гибели Софи Вознесенской.

– Так ты внучка Софи! – вдруг воскликнула Нора, обрадовавшись неизвестно чему. – Это же многое объясняет!

– Родственные связи обсудим позже, – оборвала Вторую Марго. И обратилась ко мне: – Ты нашла в квартире скелет?

– Ух ты! – восхитилась Варвара, проникаясь ко мне еще большей любовью.

– Ничего не «ух ты», даже близко нет, – отклонила я восторги Шестой. – Скрипучий, противный, вечно всем недоволен. Суется куда не просят. Иногда помогает мне по хозяйству…

– Живой скелет? – аж взвизгнула от восторга Варька.

Фролов пялился то на меня, то на шопер, но не рисковал спросить.

– Самойлов слегка задержался в гостинице. Возможно, силой моей «Ленинградки» не развеялся, не ушел за Кромку. Как издохнет окончательно, сдам вам кости. И дневник, когда сама прочитаю.

– Мне отдашь или Григорию?

Заклинило его, честное слово. Скрипит, как заезженная пластинка.

– Полагаю, Григ уже прочитал.

Понимайте, как хотите, господин командор. Не я впускала Воронцова в гостиницу, выдавая ему вечный пропуск!

– Вернемся к дракону? – предложила Кэт, поглядывая на Нору.

Вторая грызла идеальный ноготь, портя дорогой маникюр.

– На чем этот гад играл? На гуцине? Что еще за экзотика?

Я нашла в смартфоне сносное видео, показала, что такое гуцинь. Сестры и Фролов оценили звук. Варька заявила, что надо освоить, потому как «офигенная шняга».

– А где послушать его в Москве? – перебил Шестую Фролов. – Так сказать, насладиться вживую и измерить силу воздействия? Насколько я знаю господ музыкантов – ну, не кукситесь, дорогуша, – их тянет к себе подобным. Вдруг наш яо затоскует, захочет сыграть в окружении понимающей публики, а не для пьяных московских исподов?

– Наверняка есть сообщества, – я пожала плечами, – на фоне возросшего интереса к Китаю. А вообще, скоро концерт в Малом зале консерватории. Мы едва достали билеты, пойдем с друзьями наслаждаться прекрасным!

Сказала – и сердце сжалось. Как долго я не общалась со своими товарищами по искусству! Как быстро променяла мир семи нот на кровищу, монстров и невнятную магию, про которую толком никто не расскажет! Захотелось обратно: репетиции, пьянки, полупустые залы, пиликанье по холодным вагонам пригородных электричек. Такой простой и понятный быт непризнанного музыканта!

Нужно позвонить дирижеру. Как они там без меня? Почему не зовут на сходки?

– Отлично! – одобрил Фролов. – Культурное мероприятие – то, что нужно для поднятия духа. Опять же, на подобный концерт наверняка соберутся любители Азии. Будет кого расспросить о драконах. И вы, Аля, непременно сходите, послушайте гуцинь и окрестности. Ваша удивительная способность мне нравится все больше и больше. Кстати, у меня просьба, Седьмая. Марго не одобрила, но согласилась. Не так ли, Маргарита Рудольфовна?

– Ваша затея мне неприятна, – холодно кивнула Марго. – Если б не уговоры Четвертой… Ну, так и быть, продолжайте.

– Продолжаю, – стал очень серьезным Фролов. – Сейчас сюда поднимется дама, для которой Аля сыграет мелодию, ту, что исполнила возле башни «Москва». Я прошу остальных сохранять спокойствие. Дама заключила с нами союз и готова всячески помогать, чтобы поймать убийцу дяди.

Я вздрогнула при этих словах, и предчувствия меня не обманули. Марго сама распахнула дверь, пропуская в квартиру девушку в черном.

Длинное скромное платье в пол, никакого вычурного макияжа, лишь ярко-белые волосы выдавали в посетительнице Клару Гордон, урожденную Кондашову.

Бывшая готическая невеста одарила всех долгим тоскливым взглядом. Должно быть, сильно любила дядю, если так по нему страдала.

Сестры встретили исподку из Дома Иллюзий убийственной тишиной. Она же кинула взгляд на меня и, конечно, сразу узнала.

– Так это ты Седьмая сестра? – процедила сквозь зубы Кларисса. – Можно было самой догадаться. Я отправила к тебе толпу манекенов, чтобы сделать дяде подарок, а нужно было мчать в Москва-Сити. Дура, какая дура! Небось ликуешь в душе, а, десертик? Избавилась от стариковской опеки?

Что ж за день такой, скажите на милость? Снова у сестер отвалились челюсти. Я всего три дня как со-здание, а такие связи наметились, всю Изнанку Москвы успела достать!

– Ваш дядя погиб как герой, – не приняла я упреков Клариссы. – Мне жаль, что так вышло, честно. Он был ослаблен действием купола, но сумел показать преступника и спас от разграбления тайны клана.

– Пустые слова! – зарычала Кларисса, уже не скрывая слезы. – Я хочу мести, слышите, Сестры? Я хочу видеть проклятого змея, как ту тварь на Поклонной горе, нашинкованным в кусочки. Все, кто уцелел в Доме Иллюзий, отныне будут вам помогать, это мой приказ как наследницы. Умоляю, убейте его, подарите покой Петру Кондашову!

Кларисса покачнулась, хватаясь за стену, и вдруг рухнула на колени прямо перед застывшей Марго. Первая непроизвольно отдернула ногу, а я молча достала скрипку и вновь окунулась в увиденный ад.

Когда из мелодии, созданной скрипкой, проявился вполне осязаемый облик, высокий, темный, в серебряной маске, Клара шмыгнула носом и встала, по-прежнему держась за косяк.

– Кое-что еще, – вспомнила я, обращаясь то ли к ней, то ли к Фролову. Музыка вернула меня в тот миг, когда погибал Кондашов. – Там был секретарь, Василевский.

– Он тоже умер, – уточнил командор.

– Синг Шё проявил к нему интерес. И к технологии марионеток. Спросил, где подобных делают. Василевский ответил про фабрику.

Вадим Никанорович округлил глаза. Мне кажется, он хотел заорать что-то типа «Что ж ты раньше молчала?!», но осекся, вспомнив вчерашний день. Вместо этого переглянулся с Клариссой. Та мрачно кивнула.

– Я с вами, – заторопилась Варька, страшась упустить новый замес.

– И я? – спросила почти безнадежно, но Фролов не принял отчаянной жертвы.

– Нет, вы едете домой, моя музыкальная. Отдыхать, набираться сил. По возможности вспоминать детали. И готовиться к встрече с прекрасным в Малом зале консерватории. Если позволите, мой курсант составит вам компанию на концерте. Маргарита изучает архивы, Мария шерстит иностранцев, нелегально проникших на территорию. Норочка – то же самое, но по своим каналам. Катерина, на тебе люди искусства: музыканты, художники, фольклористы. Уклон – азиатская тема. Долли всех поддерживает, утешает, ну и кормит, само собой. На этом позвольте откланяться!

Он по-военному сдвинул пятки. Взял под локоть Клару и Варьку и вместе с ними провалился на первый этаж, миновав Музей земледелия, перекрытия и коридоры.

Или так показалось?

3

Обратно коты бежали медленно, чуяли мое настроение. Понимали: хозяйке нужно подумать, а не взвизгивать при резких скачках и безумных кошачьих кульбитах. Мы спокойно рысили по мрачным туннелям, изредка взрезаемым огоньками, похожими на точки от сигарет. Тогда Лефт взрыкивал, щерил клыки, и огни исчезали во тьме. На исподней стороне поезда не ходили – некого катать на Изнанке, все добирались самостоятельно, используя артефакты и магический потенциал.

Раньше такие штуки называли попросту «русским духом». Отбивали земные поклоны, вбирая от матушки сырой земли энергию магических жил, иначе меридианов. А теперь – «потенциал», по-научному. Или «внутренняя сила», энергия ци. Нахватались китайских терминов! Все-таки кинематограф, а вслед за ним и литература оказывали воздействие даже на исподние умы России. Все хотели быть в тренде.

Не давал покоя разговор со Второй, случившийся напоследок. И не было рядом Варьки, чтобы поднять настроение.

Элеонора была из тех, кто не любит терзаться сомнениями и откладывать дела в долгий ящик. Она просто взяла меня под локоток и, буравя взором любящей бабушки, ласково сообщила, что имеет планы на Грига. Ну как сообщила… Заявила: «Он мой», не вдаваясь в подробности и объяснения. Типа предупредила глупышку, а дальше совсем не ее проблемы.

С какого перепугу Григ был «ее» и знал ли об этом наследник Субаш, уточнить мне не позволили. Нора одарила улыбкой дракона, готового разорвать на кусочки, и расщедрилась на отстойную фразочку:

– Ты ведь понимаешь, сестренка, он заботится о внучке несчастной Софи. Знаю, роль дедушки ему не к лицу, но… Подумай об этом, окей? Не вмешивайся в чужую игру, правил которой не знаешь.

Развернулась, махнула Третьей, и обе побежали к реке, где их дожидались личные яхты. Вдоволь наобнимавшись, красотки двинули в разные стороны: одна вверх по течению, другая – вниз, салютуя гудками старшей сестре.

Черт возьми, все кругом предлагали игры, правил которых я не понимала. И никто ни словечка не объяснял, не обучал, не поддерживал! Лишь поручали какие-то глупости и обвиняли во всех смертных грехах. Как я надеялась на собрание! А разве стало яснее? Страшнее и гаже – да, а вот понимания не добавило.

И тут еще Нора, Клеопатра египетская. Подумаешь, рабовладелица! Если он твой, почему вещи Грига развешаны в моем платяном шкафу? Или в твоей светлице тоже висит его барахло? Даже представлять это мерзко. Особенно раздражает мысль, что с тобой-то он остается на ночь. Ты ведь не поливаешь водой парня в своей кровати!

Противно так думать и тошно. А не думать уже нельзя, мозг буравит предупреждение, от которого слишком больно, чтобы не принять всерьез. Почему мне нельзя капельку счастья? Отчего парень, к которому тянет, не может остаться со мной?

Мудрые коты не полезли в вертушку, сразу подняли меня наверх, на уютный балкон под шпилем гостиницы. Потерлись о руки, требуя ласки, и вернулись на постаменты. Все это время гостиница творила иллюзию для постояльцев, и те начищали до блеска несуществующие бока, ожидая от котов исполнения желаний.

На Москву стекали чернильные сумерки, догорал затерявшийся в тучах закат, лиловой кровью пачкая небо. После скромного фуршета Первой сестры адски хотелось есть. Вообще у меня нестабильная психика. Чаще в стрессовых ситуациях я теряю намертво аппетит и даже от вида любимой еды выворачивает наизнанку. А иногда – жру как не в себя, подкармливаю депрессию жирным и сладеньким, предпочитая фастфуд.

Сейчас я мечтала о тортике. Калорийном, с масляным кремом и пропитанным коньяком бисквитом. Так мечтала, аж челюсть сводило и живот постанывал от предвкушения.

Но все-таки несколько последних дней кое-чему меня научили. Я капала слюной на плитку балкона, а разум подмечал неприятные странности.

Например, балконная дверь приоткрыта. И штора сдвинута на полметра. А еще неизменный скелет Самойлова не встречает на пороге скрипучим укором.

Тортик подождет, дорогое со-здание. Гости у тебя, снова незваные.

Я шагнула в гостиную и замерла. Огляделась по сторонам. Чуть расслабилась, когда нахлынуло сразу – звуками, запахами, черной рубашкой, аккуратно сложенной в кресле. Григ. Он здесь. У меня. Со мной.

Мой сексуальный Карлсон снова прилетел к Малышу на крышу.

От подобного сравнения я рассмеялась, скинула кофр на диван. Предвкушение сладкого чаепития сотворило особый эротический образ, давший выход безумной истерике. Я отправилась на поиски Грига. Ох уж эти ролевые игры! Впору кричать: «Ку-ку, мой мальчик!» Нужно срочно взять себя в руки, перестать истерически ржать. Что подумает обо мне мужчина в полном расцвете сил? Некрасивая, встрепанная, бесталанная. Так еще и припадочная нимфоманка!

На кухне Грига не оказалось, в ванной тоже, и в кабинете. Но я шла на отзвук мелодии, и жужжание электрических ос сделалось вдруг ярче, отчетливее. Он был в студии, возле рояля, звал меня поиграть…

Я толкнула тайную дверь.

Звуковая волна, тяжелая, мрачная, тут же ударила меня в живот, скрутила, отбросив к стене. Новый аккорд опрокинул навзничь, вышибая искры из глаз. Играл не гуцинь – рояль, тот самый, белый, что стоял в центре зала, но импровизация престиссимо буквально вломила под дых и теперь выкручивала руки, пытала. Еле дыша от боли, проклиная себя за беспечность, за оставленный на диване кофр, я доползла до стоек в углу и схватила какую-то скрипку, висевшую на подставке. Врезала смычком первые ноты, не делая попытки встать с пола.

И как мне показалось, отбила атаку. Вздохнула, подивившись звучанию, богатым, глубоким оттенкам. Поразмыслю на досуге о том, как в коллекцию затесался Гварнери, а пока не помешает подтянуть колки, подстроить скрипку после стольких лет…

Новая волна едва не выбила зубы, так стукнула скрипка о подбородок. Я выругалась вслух, немузыкально, зато от всей широты души. Успела встать на колени и выстроить защитные ноты, начиная понимать смысл этой борьбы.

Пальцы пианиста с убийственной скоростью летали по клавиатуре, он вдалбливал ноты, активировал струны, собирая смертельную пьесу из разбросанных в воздухе звуков. Я же пыталась их отразить, предугадав ход мелодии. Настроиться внутренне на противника, уловить поток импровизации, перестроить струнные колебания и запустить звуковые волны, чтобы остановить атаку, нейтрализовать как в физическом плане, так и на ментальном уровне.

Непростая задача, интересно-безумная. Если б не было так больно и солоно от пропущенных первых ударов! Отчего нельзя объяснить словами, без мордобоя с порога?

Я обозлилась, пропустила выпад, собрала себя в кучку и пошла в атаку. Я тоже умела работать пальцами, увеличивая выборку нот, я уже чуяла прорехи в игре, чтобы ударить всерьез, наотмашь.

Боюсь, в припадке бесконтрольной ярости я смогла бы разнести и рояль, и студию, но Григ выставил электрический щит, обрубивший все волны разом.

Тогда я осела на теплый паркет, едва не разбив скрипку Гварнери, и заплакала, хлюпая носом. Григ тотчас сел рядом, приобнял за плечи, баюкая, как ребенка.

– Потерпи, – прошептал в мокрый висок. – Скоро пройдет, честное слово. Я даже в четверть силы не бил.

– Больно! – пожаловалась я придурку, избившему меня в собственном доме. Музыкальный абьюзер, ну надо же. И ведь испытал наслаждение, гад, от того, что со мной проделал, аж руки трясутся от кайфа.

Он снова погладил меня по плечу, притянул поближе, стиснул сильнее, вытер пальцем кровь с подбородка, медленно слизал языком.

Мамочки, что он со мной сотворил! Ведь сейчас я согласна даже на это. Я сама словила особый кайф, когда разобралась в ситуации. И тянусь к нему с удвоенным пылом, потому что… Хочу продолжения?

Григ опрокинул меня на паркет, прижал к горлу смычок, близко-близко, так, что чувствовался конский волос, острый, как лезвие бритвы. Один рывок – и со-здания нет, только было уже не страшно. Все, что хочешь: ударь, убей! Но скажи наконец, что тебе нужно! Его вес был желанен, жар возбуждал, я потянулась к губам Воронцова, нарываясь на смертоносный смычок.

– Кто-нибудь говорил тебе, что ты идеальная жертва? – хрипло спросил Григорий.

Отчего на нем так много одежды? Теперь я ненавидела шмотки, что Григ притащил в мой гардероб. Хотелось касаться не шелка рубашки, а соленой от пота кожи, впиться губами в черные перья, прокусить их зубами до крови.

Григ застонал под моей рукой, помедлил пару блаженных секунд, с кратким рыком отбросил смычок, вырвался и отпрыгнул к роялю. Что ж, хотя бы не импотент, реагирует на женскую близость. Извращенец, конечно, но это терпимо, в отличие от игнора…

– Не для этого начал игру, – скупо пояснил Воронцов. – Я хочу защитить, а не убить.

Он устало сел у рояля, опустив голову на руки. Но уже через миг очнулся и улыбнулся с привычной насмешкой:

– Извини, зря тебя обнадежил.

– Нравится надо мной издеваться?

– Еще как! – рассмеялся Григ. – Говорю же: идеальная жертва. Но чтобы игры стали острее, ты должна защищаться. Научись призывать к себе скрипку. Тренируйся, используй возможности башни, пусть инструмент прилетает к тебе с пары метров, с дивана, из соседней комнаты. Чтобы не ползать по полу собственной студии. И не таскать неудобный кофр, особенно в такую жару.

– А ты сможешь призвать рояль? – не удержавшись, съязвила я.

– В этом была моя слабость, – предельно серьезно ответил Григ. – Виртуоз-пианист, а инструмент массивный, и роялей в кустах не то чтобы много. Я был слишком ограничен в бою, чтоб представлять угрозу. Однажды Софи Вознесенская спасла заигравшегося юнца, я поклялся вернуть ей долг…

– Ты любил мою бабушку? – перебила я, тоже кое-как поднимаясь с пола.

Григ качнул головой:

– Я никого не любил. Той любовью, что ты имеешь в виду. София не приняла моей клятвы. Впрочем, платить все равно пришлось, позднее, в двадцать восьмом году, когда откопали Якова Брюса.

Он рассказывал, прикрываясь роялем, и потихоньку становился собой, привычным, холодным, будто не пытался меня убить и изнасиловать одновременно с маниакальным блеском в глазах.

– Почему она связалась с Самойловым? – почти простонала я, вспомнив вдруг о прочитанных мерзостях из папки «Лицевой корпус».

– Полюбила. Иначе не объяснить, – пожал плечами Григорий. – Говорят, любовь – отстойная штука, случается влюбляться в дерьмо, не замечая цветущие розы.

Я горячо закивала в ответ, потирая царапину поперек горла.

Боль отпускала меня неохотно, то крутила нутро, то отступала. Было жутко от того, что Григ забавлялся. Просто хотел преподать урок. А я ползаю чуть живая. И это на моей территории, при поддержке магической башни!

– Как ты спас отца? В тридцать четвертом?

– А кто сказал, что я его спас? – неприятно усмехнулся Григорий. – Этот труп с оборванной кожей и переломанными костями толком и не живет. Он никто на лицевой стороне, хотя мнит себя властителем мира.

– Так сильно ненавидишь отца, что втайне наслаждаешься его болью?

– Догадалась! Или услышала? – В его голосе перемешались насмешка и раздражение, ирония и кипучая злость. – В мире нет ни единой причины, по которой Сухаря можно любить. Но тогда я действительно попытался. Бросил в Ялте сестру под присмотром врачей, кинулся в Москву собирать осколки. Аля, тебе лучше прилечь. До чего же ты хрупкая изнутри…

Я позволила взять себя на руки и отнести в кровать. Кажется, начинался жар. Кажется, я бредила, задыхалась, но упрямо потребовала:

– Расскажи!

– Любопытная девочка из метро.

Он без спросу залез в мой смартфон и хладнокровно выкачал фотки, сделанные в МГУ. Пользуясь тем, что сестры не смотрят, я скопировала многие документы, которые не успевала прочесть. Теперь информация из архивов КИК улетала к Григу через блютус. А я лишь бессильно тянула руку, пытаясь остановить процесс.

С лицом Грига что-то творилось, по всей коже проступали черно-синие вены, оплетали скулы и виски чешуей. В глазах проявился оранжевый отблеск, будто рядом запалили костер. А когда он скинул рубашку и аккуратно повесил на плечики, на спине показались не вороньи перья, а кожистые складки и шипастый гребень, протянувшийся вдоль позвоночника.

– Кто же ты? – зашептала я, сминая пальцами простынь. – Зачем убиваешь, крадешь?

Он скосил рыжий глаз и хмыкнул, но отвечать не стал. Кто я такая, чтоб мне отвечать! Просто девочка из метро…

Откуда-то из глубин подсознания, будто косяк серебристых рыбок, потревоженный хищной памятью, всплыли иные слова и звуки, полные предвкушения боли.

«…Так далеко и так близко, а придется ждать полной с-с-силы! Ты звенишь как бяньцин и течешь с-с-серебром, но я знаю с-с-способ тебя излечить…»

Григ приблизился, положил руку на лоб. Стало немного легче от прохладного прикосновения. Боль ненадолго утихла от прилива исподней силы. Я всмотрелась в него – лицо как лицо, красивое до опьянения, но привычное, почти родное. Ни синевы, ни чешуи, ни готовности разрушить Москву, чтоб заполучить амулеты.

– Тебе нужно окрепнуть, стать злее. Сколько продержишься против дракона?

А сколько продержусь против тебя? Ведь сама выдала тебе карт-бланш! Почему же теперь скулю?

«…Ты не нужна мне, глупая девочка, верящая в добро…»

– Если ты будешь рядом, проживу еще целую вечность!

Воронцов еле сдержался, чтоб не влепить мне пощечину, попятился к балкону, закрываясь рукой. Как будто я могла спрыгнуть с кровати и вцепиться в него из последних сил. Зарычал с прорвавшейся болью:

– Да поверь ты уже знающим людям! Я монстр, убивающий всех, кто осмелится меня полюбить! И не тебе переписывать правила…

4

Дальше был жар и бред и полночная агония в мокрой постели.

Башня сгустком магической силы помогала больному телу, но душа рвалась в клочья и не желала спасения. Меня впервые в жизни избили. Не кулаками, не ногами, не плетью, не дубинкой в криминальном районе. Меня искалечили музыкой, сломав внутри что-то ценное, хрупкое, без чего не дышалось и не жилось. Слезы срывались из-под ресниц и высыхали, касаясь щек, не успев скатиться на скулы. Я кусала губы, чтоб не кричать, но выла так, что скелет Самойлова прятался в кабинете, чтоб не попасть под мою в самом деле горячую руку.

Меня ударили музыкой, вонзили ее в тело, как убийственный нож с почерневшим отравленным лезвием, и яд раздирал изнутри. Победили моим оружием. На моей территории. Наказал единственный нечеловек, которому я поверила, просто так, расставил приоритеты. Выявил бреши в защите.

Хотел научить? Возможно. Защитить? Ну разумеется. Только я теперь ни жива ни мертва, девушка в старой высотке, слепленная с ней, как пельмени в пачке, побывавшие на жаре… Клятая Изнанка, до чего же стыдно.

Григ – монстр, убивающий всех, кого выбирает партнером. Вот что снова и снова втолковывал мне Фролов. Вот о чем беспокоился Обухов. Даже Тамара его боялась так, что при упоминании любимого брата без раздумий пустилась в бега…

Кажется, звонил телефон, снова, и снова, и снова. Кажется, Варька бесновалась внизу, пытаясь растормошить котов и заставить подняться к шпилю.

Я никого не хотела видеть в омуте жарких видений, никого не хотела впускать – ни кромешников, ни сестер. Не было ни единой души, способной меня оживить. Кроме того, кто ударил. Лечим подобное подобным, не так ли?

Когда Григ приходил сквозь балконную дверь, доставал из шкафа футболку и смотрел на меня шальными глазами из-под спутанных темных волос, в моей руке проявлялась скрипка. Я не пыталась ее приманить, не плела загадочных заклинаний. Но Григория наконец воспринимала как нужно: опасность, унижение, боль! Все тело напрягалось при его приближении, и ладонь нащупывала смычок в мокрой от пота кровати.

Тот довольно хмыкал, кивал одобрительно, лишь глаза выдавали отчаяние. Будто наши встречи и посиделки, разговоры, наметившийся дуэт дали ему передышку, столь желанную в долгом пути. А теперь он сам все разрушил и накатывает привычное одиночество.

Почему я их раньше не замечала, эти щемящие ноты тоски, что прятались за жужжанием ос и разрядами электричества? Как давно Григорий живет один? С первой жертвы? С третьей, с десятой? Или потребовалась сотня девушек, загубленных звериной натурой? Никого не любил, но ведь симпатию чувствовал? Желание, страсть, вожделение? Отдавал кусочек сердца партнерше, а взамен… Рвал на части ее?

Кто же вы такие, брат и сестра, отчего стали злобными монстрами? Пауки, богомолы… Кто вы такие?

Кажется, я кричала вслух.

Григ трогал прохладной ладонью лоб. Укладывал скрипку обратно в футляр. Поил чем-то горьким и вязким, отдающим болотными травами. Вытаскивал меня из кровати, требуя у «Ленинградской» сменить белье и матрас. Нес в ванную комнату, опускал в воду, пахнущую ромашкой и мятой, ополаскивал от вонючего пота. В этот миг позволял себе ласки, такие рыцарско-пуританские, что хотелось смеяться до слез. Жаль, со смехом были проблемы.

Просыпалась – снова в поту, простыни влажные, на теле рубашка. Рядом никого, только старая скрипка лежит на соседней подушке. И гремит костьми командор.

Иногда тот бредовый Григ отвечал на вопросы воспаленного мозга. Он словно придумывал сказку, убаюкивал меня, как ребенка…

– …Твоя бабушка была гением места. Божеством улицы Вознесенская. Потомком первых исподов, присягнувших Якову Брюсу. После смерти Петра их ветвь отделилась от упавших в интриги кромешников и отправилась вместе с фельдмаршалом в Глинки. София ни разу не видела Брюса, зато дружила с внучатым племянником, генерал-губернатором обеих столиц. Впрочем, он быстро свалил в Петербург по решению Екатерины. Этот Яков Брюс не любил Москву…

– Разве София недостойна любви? Или… Ты убил ее, Григ?!

Тишина в ответ, шорох бархатной шторы возле балконной двери. Глупая девочка из метро. Есть на свете такие вопросы, на которые лучше не знать ответа.

– Что ты хочешь от меня, скажи!

– А сама ответишь, Седьмая? Как ты представляешь совместный дуэт? Эти милые игры в семью, ужины при свечах? Музицирование в ночной прохладе? Удивляюсь себе, как я это позволил! Купился на банальнейшую из приманок. Я иду к своей цели, девочка, я по-прежнему к ней иду. Всего лишь споткнулся о тебя в метро. Или вляпался, как в жвачку, не отдерешь…

– Проваливай, пока я тебе не вмазала!

– Голову не разбей, глупышка. В ней скрывается весь этот бред…

Чьи-то руки приподнимают с кровати, холодные, точно мрамор. Запахи укутывают, как уютный плед. Под ухом бьется сердце, в чуть ускоренном темпе, другие не заметят, но я-то скрипачка! Мягкие губы целуют в висок, мне колко от отросшей щетины.

– Бритву принести не догадался?

– В другой раз. Пей куриный бульон. И хватит уже валяться в постели. Да, я не прав, не рассчитал, забыл, что ты истратила силы. Тебя ранили инцы, потом встреча с сестрами, а тут я со своим экзаменом. Но сколько можно паясничать, Аля?

Бульон сытный, теплый, возвращает жизнь. В моей гостинице такого не варят. Неужели воспользовался плитой? На миг представилось, как Григ Воронцов рубит курице голову на балконе, принося кровавую жертву. А потом нарисовался другой Григорий: в передничке с рюшами на голый торс, с половником у кипящей кастрюли.

– …Я вернулся в Москву в разгар сноса башни. Ее очень быстро, но бережно разбирали на кирпичи. К тому времени командор Самойлов уже получил сокровища ордена. Отец оказался так слаб, что под пытками сдал тайники, не торгуясь.

– Что ты сделал?

– Так, разные мелочи. Кое-кому отомстил. И внушил нужные мне решения. Кирпичи не стали дробить, их использовали при мощении улиц. Пришлось через третьих лиц добраться аж до Максима Горького, чтоб демонтировать элементы декора. Часы с башни ушли в Коломенское, фундамент оказался слишком прочным для слома, его посчитали незначительной мелочью и закопали, как хладный труп. Я не со-здание, Аля, но и мне было больно до звона в ушах. Даже Сухаревскую площадь назвали Колхозной, а над останками башни вколотили, будто осиновый кол, доску почета колхозников! Я как раз изучал на ней список хозяйств, когда меня арестовали. Рядом не оказалось рояля, такое упущение, Аля! А сила амулетов и талисманов рано или поздно подходит к концу. Дальше – суд, клеймо на плече, Сибирь. Вой, когда мерзавец Самойлов с ласковой улыбочкой сообщил, что Тамару поместили в дом скорби. Так себе сказочка, правда? Допила бульон? Молодец…

Сколько дней прошло? Два или все-таки три?

Мы как будто застряли в беспамятстве, провалившись вдвоем в безвременье. Мне казалось, живем так несколько лет, приноравливаясь, учась понимать… Но увы, этот бред не обернулся идиллией. Когда я очнулась на четвертый день, здоровая, полная сил и энергии, как после долгого сладкого сна, в башне не оказалось Грига.

Ни отзвука, ни отголоска мелодии. Лишь на кухне пахло бульоном, а в ванной – ромашковой пеной.

Что ж, Григ меня не убил. Не забрал амулет, за которым охотился. Не причинил иного вреда. Попросту отлепил от подошвы, оборвав случайный недороман.

Хорошенько пострадать мне не дали.

Сначала по смартфону позвонил дирижер и устроил форменную головомойку. Отчего не выхожу на связь? Дома не ночую, пропускаю репы! Надоело играть в квартете? Ну так надо предупреждать! А вообще так дела не делаются, он заключил офигенский контракт, а где прикажете искать замену?

Дирижер орал минут десять, без перерыва на перекур, самозабвенно и радостно, как умеют лишь музыканты, дорвавшиеся до публики.

Я перебила поток красноречия, напомнив, что завтра идем на концерт слушать волшебные звуки Азии в Малом зале консерватории. И вообще, у меня погибла подруга, имею я право уйти в запой?

– Ты даже на похороны не пришла, – укорил сбавивший тон дирижер.

Не пришла, он подметил верно. Даже не знаю, кто Элен хоронил, наверное подручные Кондашова и сослуживцы из «Ленинградской». Не нашла в себе сил постоять над могилой той, кто пытался меня убить. Может, попозже, когда адаптируюсь и почувствую силу со-здания.

– До завтра. Встретимся у Чайковского. – Я торопливо нажала отбой, обрывая поток сочувственной мути, готовой излиться в перегруженный мозг.

Только я отложила смартфон и подумала о сытном завтраке – или ужине? или обеде? попробуй разберись на голодный желудок! – как затрезвонили в дверь.

Убежденная, что это Варвара, – кто еще мог проникнуть на тайный этаж, убедив гостиницу сдаться без боя? – я бездумно рванула створку.

За порогом топтался Обухов, и лишь по его ошалевшему взгляду и полезшим на лоб бровям осознала, что встречаю его нагая.

С диким грохотом хлопнув дверью перед рожей гардемарина, я побежала в спальню в поисках хоть какой-то одежды.

В коридоре скрипнуло, засквозило. Данила, прокашлявшись, робко спросил:

– Аль, можно войти?

– Входи уже, нечисть! – дозволила я, натягивая узкие джинсы.

– Если у тебя проблемы с одеждой, – снова поперхнулся гардемарин, – съездим в Сокольники, заберешь из квартиры… Клятая Изнанка! У тебя тут скелет!

Я вышла в коридор, отпинала Самойлова, и тот покорно свалил на балкон.

– Не смущайся, – ободрила я курсанта. – Кофе будешь? Я закажу, все равно собиралась поесть. Скелет – это ваш командор, иногда помогает мне по хозяйству. Сергей Самойлов, слыхал о таком? Я ведь докладывала Фролову. Покончил с собой в этой квартире, а тот свет не принимает, прикинь!

Обухов заказал себе кофе. С коньяком. Коньяку побольше. В принципе, можно обойтись без кофе, если коньяк хороший.

Я затребовала всякой снеди, вожделенный сладкий тортик и зеленый чай в пузатом фарфоровом чайничке. Вот так, поедая мясо, баклажанные рулетики и камамбер, я рассказала курсанту все, что хотела и что могла. Ни разу не вспомнила Грига, выдернула, как сорняк, из сердца. Зато предъявила полезный навык, призвав из гостиной скрипку.

Даня, если и беспокоился, быстро расслабился от коньяка и моего цветущего вида. Поддался чарам со-здания и слушал с искренним интересом о том, что все эти дни я провела в медитации. Как из музыки творила оружие по подобию драконового гуциня, чтобы бороться с нечистью на его территории.

Лишь иногда позволяла себе мимолетный взгляд в угол кухни.

Там, в неглубокой фаянсовой раковине, одиноко стояла кастрюлька, пахнущая куриным бульоном.

5

Как избавиться от несчастливой любви? Как забыть парня, которым грезишь вот уже три недели? Стереть образ роскошного мужика, оказавшегося вдруг маньяком, абьюзером и бессердечной тварью?

Разумеется, сходить на концерт в Московскую консерваторию!

Ну а что, если клин вышибают клином, то и музыкальные раны нужно лечить с помощью музыки. Окружить себя умелым сплетением звуков, положить разбитое сердце в исцеляющие потоки. Провалиться в волшебную сказку, уплыть по течению грез, бессмысленных фантазий, иллюзий, чтобы, вернувшись, переродиться в начале нотного стана. Сыграть мелодию жизни заново, в более мажорной тональности, проставляя presto над первым тактом.

В общем, все как обычно. Если мне плохо, все кругом обломалось, а жизнь, как напольное зеркало, в которое кинули кирпичом, раскололась на сотню осколков – я выбираю концерт. Причем из московского репертуара – самый необычный и экзотический, открывающий простор для фантазии.

Чтоб увлечься, сойти с ума, кинуться изучать и осваивать… В общем, нырнуть с головой, а когда кислород закончится – какая любовь? к кому?

А тут – прям идеально совпало. И повод, и концерт, и экзотика. Хотя китайская классика, как назло, отсылала меня к дракону. А от дракона по плавной дуге мысль возвращалась к Григу, и случалась яркая вспышка от короткого замыкания. Перегруз, фатальная ошибка системы.

Вот как исхитряюсь в любых обстоятельствах вляпаться в водевиль?

А тут еще названия улиц! Раньше не обращала внимания, но теперь взгляд цепляется намертво в знакомые имена. Рядом с концертным залом вдруг проявился из тени Брюсов переулок! А чуть подальше – Вознесенский переулок, с ума сойти. Кто так заплел все тропинки и ниточки, что, гуляя по разным районам Москвы, я натыкалась на кусочки истории, в которую меня окунули? Кто выдумал этот безумный квест?

Мой любимый квартет во главе с дирижером оживленно махал руками из-под памятника Чайковскому. Бронзовый композитор был ровесником гостиницы «Ленинградская» и большинства высоток, отлитый в 1954 году по проекту скульптора Веры Мухиной. Одной рукой Петр Ильич записывал ноты в тетрадь на пюпитре, а другой задавал нужный ритм звучания. Мухина не дожила до открытия, мотаясь по разным инстанциям, пытаясь достучаться до Сталина, и ее проект завершили другие. А скольких студентов он вдохновил! Сколько у памятника назначалось свиданий, собиралось и распадалось групп, сколько замыслов и молитв услышал бронзовый композитор! Когда-то и я бежала к Чайковскому, опаздывая на полчаса, а злой Лешка бродил вдоль решеток с букетом…

Ну вот, опять занесло не в ту степь. Самое время подумать о бывшем!

Дирижер был искренне рад меня видеть, сразу вывалил на бедную голову список нот, которые нужно найти и переложить в современном ключе для участия в новом проекте. Альтистка тянула за рукав в сторонку, пересказывая последние сплетни. А виолончелист норовил утащить с плеча привычный потертый кофр. Лишь флейтист молчал и смотрел на меня глазами побитой собаки. В чем же он так провинился? Я даже не пыталась понять.

Мы прошли мимо портика главного входа в левый флигель усадьбы, предъявили контролеру билеты. В Малый зал уже стекались колоритные группы желающих приобщиться к прекрасному: почему-то каждый посетитель концерта считал долгом показать увлеченность Азией и недостатка в экзотике не было. Прически с заколками в виде лис, каффы с фениксами и драконами, шелка всевозможных расцветок. Даже мелькнул халат-ханьфу. В противовес бомонду Москвы представители китайской общины, туристы и гости столицы оделись на европейский манер и теперь со скептическим интересом наблюдали, как искусство дорамы влияет на сознание масс.

Скрипку потребовали сдать в гардероб, виолончелист все же свистнул мой кофр и пристроился с ним в небольшую очередь. Флейтист увязался следом. Остальные затеяли репертуарный спор, а я прошла по фойе к бюстам Бетховена и Шопена, выполняя бесхитростный ритуал. Кто-то трет лапы моим котам, а я утираю носы композиторам.

Вдруг дирижер замолк поперек проникновенной тирады, а альтистка округлила глаза до предела, уставившись мне за плечо. Парни, вернувшиеся из гардероба, застыли соляными столбами. Интересно, у меня крылья выросли? Или кто-то гигантский и страшный напал сзади и готов проглотить?

Ответом был отзвук бяньцина, словно ветер качнул колокольчики в храме. И вкрадчивый шепот в самое ухо:

– Вот мы и встретились, А-ля! Как высокие горы и текущие реки…

Сердце сбилось, но тотчас ускорилось, будто кто-то пустил метроном в двести бит, заставляя играть в темпе престиссимо с пометкой agitato. Да куда уж взволнованнее?!

Мои плечи бережно сжали пальцы, тонкие, изысканные, фарфоровые. Я оглянулась, развернулась к Китайцу, даже не пробуя скрыть улыбку. Невозможно стоять с хмурым видом, когда улыбается Юэ Лун.

Одет в белоснежные холщовые брюки с забавными накладными карманами, футболку темно-синего хлопка и потрясающую жилетку, напоминавшую светлый фрак с оторванными рукавами. Вау!

Но сегодня наконец-то и я могла усладить чей-то взор. Вместо привычной курточки, конского хвоста и наушников – красивое светлое платье из коллекции Софи Вознесенской, приталенное, струящееся, с расшитым стразами пояском и перьями на декольте. Перчатки до локтя из небесного атласа. Волосы собраны на затылке в изящный завиток-улитку. Я сама себе нравилась в зеркалах, было даже совсем не жарко, разве что кофр путался в перьях, пока его не отняли.

Но главное – совершенно точно! – я понравилась Юэ Луну. То есть раньше была ему симпатична эксцентричная Скрипачка из парка, а теперь в миндальных глазах проявился чисто мужской огонек.

Что ж, приветствую тебя, обаятельный клин, которым вышибают любовь из вдребезги разбитого сердца.

Отвечая на вопросы Китайца, я рассказала о давней мечте посетить экзотическое мероприятие, о билетах в задних рядах балкона, о друзьях, что глазели на нас, неэстетично разинув рты.

Юэ Лун зацепил их взглядом, улыбнулся, взял меня под руку. И повел к товарищам по искусству, будто даму провожал после танца, галантно возвращая родне. Улыбнулся обольстительной чеширской улыбкой, от которой впечатлительная альтистка улетела куда-то к фрескам, украшавшим потолок консерватории. Парни держали себя в руках, даже как-то сплотились против превосходящих сил. Но китайское очарование пробило брешь и в этой стене.

– Видите ли, друзья мои! – убеждал, почти пел Юэ Лун. – Я собирался в консерваторию с другом, но, увы, друг заболел. И у меня пропадает билет. Согласитесь, что нашей общей знакомой будет лучше в пятом ряду партера, чем в толкотне на балконе. Она мечтает понять гуцинь, но для этого нужно не только слушать, нужно смотреть, обязательно! За движением пальцев, за лицом музыканта. К тому же я смогу рассказать об исполняемых песнях. Вы ее отпустите, правда? Не затаите обиды?

Мой бедный квартет под таким напором лишь смущенно топтался в фойе. А меня почему-то забыли спросить, что изрядно подбешивало в ситуации. С другой стороны, пятый ряд партера. Удобное кресло, чудесный обзор. Откуда такие билеты?

– То есть вы богатый студент? – не сдержалась я, когда Юэ Лун потащил меня прочь от товарищей, как-то резко утративших праздничный вид.

Несколько раз оглянулась на них, пантомимой изображая раскаяние. Торопливо оглядела фойе: ведь должен прийти и Обухов, у кого-то сменявший билеты все на тот же пресловутый балкон.

Юэ Лун с бесподобной улыбкой и непрошибаемым пофигизмом рушил все мои планы на вечер, подменяя минутным порывом.

– Разве я утверждал, что богатый? – рассмеялся довольный Китаец. – Я говорил, что вечный. Конечно, преувеличил немного… Вы кого-то ищете, Аля? Пожалуйста, побудьте со мной. Вы все время куда-то спешите!

Он угостил меня шампанским в буфете, умопомрачительно дорогим, познакомил, как со старым приятелем, с атташе по культуре Китая и каким-то чопорным дипломатом. Похоже, этот милый мажор был влиятелен сам по себе, без тени предков за модным костюмом.

Все любопытнее и любопытнее. Чем он занимается вне учебы? Зачем приехал в Москву? Помнится, Марго упрекала, что Юэ Лун забил на экзамен. Ну и на что же отвлекся Китаец в день моей инициации с башней?

Я прописывала в голове вопросы, явно ища оправдание. Я не кидаю товарищей ради места в пятом ряду, а расследую подозрительный факт с яркой китайской окраской. Вдруг Юэ Лун знает дракона? Вдруг поможет выйти на след?

– Среди ста цветов сливы мэй – самые благородные, среди всех инструментов цитра цинь – самый изысканный! – развлекал меня беседой Китаец. – На гуцине не просто играют, на нем совершенствуют душу и поток внутренней ци. Этому инструменту, А-ля, больше трех тысяч лет. И последнюю тысячу внешний вид не меняется! Даже мурашки по телу, правда? Недаром он под охраной ЮНЕСКО.

Мурашки действительно были, от того, как близко склонялся Китаец, обольщая меня музыкальной сказкой. От того, как прихватывал мои пальцы, накрывая узкой ладонью. Конечно, мои знания о культуре ограничивались просмотром дорам, но я помнила, какое значение в них отводилось прикосновению рук. От того, что вытворял Юэ Лун, делалось жарко и душно, хотя в зале царила прохлада.

– Есть такой термин, «циньжень», «люди циня». В Китае сменялись эпохи – Тан, Сун, Мин, Цин, а люди перебирали струны, раскрывая в музыке душу. Вот сегодня, если верить программке, мы услышим «Песню южного ветра» – одну из древнейших китайских пьес! В нашей традиции, дорогая Скрипачка, не было привычной нотации. Музыка описывалась словами. Я видел древние нотные записи. Это не знаки на пяти линейках, это подробнейшие инструкции, что зажимать и как дергать. Слишком многое остается при этом на откуп фантазии исполнителя. Поэтому истинные жемчужины передавались от учителя к ученику. Циньжень сберегли для нас сокровища мысли, целый пласт философии.

Невероятный кайф – сидеть рядом с Юэ Луном и слушать, слушать. Как много он знал о музыке! Как интересно рассказывал об устройстве гуциня, о его истории, о мелодиях, которые предстояло впитать. И все время держал меня за руку, словно делился внутренней силой, восполняя прорехи энергии.

– В этой программке заявлено, что услышим двух гуцинистов! Ой, прости. Не гуцинистов, веньженей. – Когда мы успели перейти на «ты», для меня осталось загадкой, но получилось легко и просто, словно дружили с рождения. – Я хотела сказать, что сначала ансамбль: гуцинь, пипа, две флейты и шен. А потом просто гуцинь?

– В финале выступит великий мастер, ради которого все и пришли. Вы такое зовете «сольник». Мне нравится этимология слова. Вся соль концерта – в двух дивных мелодиях! Мы услышим в его исполнении «Высокие горы и текущие реки». А еще «Цветы сливы». Чудесно, чудесно!

– Ты отъявленный меломан?

Юэ Лун приглушил детский восторг и недовольно нахмурился:

– Русский язык – язык свободы. Вы так вольно обращаетесь с любыми формами! «Отъявленный негодяй» – понимаю. Высшая степень отрицательных качеств. А меломан? Разве это плохо? Лишь совершенный муж способен понять и прочувствовать музыку.

– Не хотела тебя обидеть. – Теперь уже я, в знак извинения, коснулась руки Юэ Луна. – Просто шутливый музыкальный сленг. Ой, смотри, они начинают!

Музыканты вышли на сцену и с достоинством расселись на стульях. Сердце пропустило пяток ударов, когда я заметила, что их лица скрывают серебряные полумаски. Мысленно перебрала инструменты, которые предстояло услышать. Гуцинь, две флейты, пипа и шен. Неужели это та труппа, которую нанял Кондашов в «Пекине»? Черт! Почему я сижу в партере, вместо того чтоб встретиться с Обуховым, как условлено, на балконе? Почему не могу прямо сейчас поделиться всеми догадками?

Причина сидела рядом, под боком, гладила мою руку, стиснувшую подлокотник, и жмурилась в предвкушении музыки.

Впрочем, когда начался концерт, я тоже забыла обо всем на свете. Не осталось боли, ушло отчаяние, растворилось в чарующих звуках саднящее чувство тревоги. Предательство Элен, равнодушие Грига, мучительная смерть Кондашова таяли, будто соль, залитая крутым кипятком. Я зависла в чувственном вакууме, в темной космической безысходности, а вокруг меня расцветали звуки, создавали образы, дарили подсказки, наполняли душу неведомым смыслом. Почему-то хотелось плакать от счастья, плыть по ласковым звуковым волнам, наслаждаясь покоем и безмятежностью.

– Классический дуэт, цинь-сяо, жемчужина всех искусств, – прорывался в мозг страстный шепот Китайца. – Флейта сяо и семиструнный цинь. Переплетение двух энергий. Бамбук и шелк, инь и янь. Ты хотела услышать гуцинь, но сяо – лунное совершенство. Мелодия подобна влажному дыму, он обволакивает шелк гуциня. Сяо – квинтэссенция даосской веры, когда из пустоты рождается нечто, всеобъемлющее и великое. На звуки сяо слетаются фениксы. Гуцинь же инструмент дракона!

При этих словах я вздрогнула и смогла ненадолго вернуться в реальность.

Юэ Лун расслабился, прикрыл глаза, перебирал в такт музыке тонкими пальцами. Кругом непривычная тишина. Ни шепотка, ни шуршания фантика, ни жужжания фотокамер в попытке тайком щелкнуть эстраду.

Музыка затопила зал, и публика обернулась рыбами, безмолвными, тихими, безучастными, лишь плавники шевелились и чешуя посверкивала в лунных бликах. Многие бездумно двигали пальцами, подобно Юэ Луну, сплетаясь душой с утонченной магией звуков. Я снова обернулась прозрачной медузой и принялась опускаться на дно, наблюдая за сценой сквозь толщу воды под дымно-чернильные переливы сяо…

– Интересная лекция, молодой человек, – послышался немузыкальный шепот, вдребезги разбивший иллюзию. – Умеете подкатить, оценил. Аль, маски те же, я правильно въехал?

Я очнулась, порывисто обернулась, прерывая зрительный контакт с эстрадой.

Сзади пристроился Обухов, внаглую заняв чье-то кресло. Изгнанный им ценитель Востока медленно брел по проходу, шатаясь на ватных ногах.

– Маски те же, – закашлялась я, окончательно пробуждаясь. – Даня, что происходит?

Горел на запястье травяной браслет, и не было больше подводного мира, пронзенного лунным свечением. Весь зал разрезало частой сетью, сплетенной из двенадцати люй, классической нотной системы Китая. Под этой сетью, попавшись, как рыбы, увиденные мной в полусне, подергивались в состоянии транса ценители китайской культуры. Они словно обернулись ароматными чашами, из которых утекала энергия, та самая пресловутая ци, чьи потоки отвечали за магию, а еще за здоровье души и тела.

– Что происходит? – крикнула я, выдирая ладонь из руки Юэ Луна. – Нужно вызвать подмогу…

– Фролов на подходе. Нам приказано соблюдать осторожность. Слишком много заложников, Аленький, про их регалии умолчу.

Ну разумеется, такое событие! В партере собрался весь цвет Москвы. Плюс иностранные делегации и влиятельные люди Китая. Идеальное место для нападения!

Словно подслушав наш разговор, в плавные песни гуциня и сяо ворвались пронзительные звуки пипы, их подхватили дицзы и шен – помесь орга́на с волынкой.

Звуковой волной опрокинуло кресла первого и второго ряда. Люди остались лежать без движения, намертво сраженные музыкой. По залу пронесся сдавленный стон, у многих пошла носом кровь, кто-то захрипел от удушья. Истерические звуки пипы пережимали горло, дицзы и шен добивали, вступая в опасный резонанс с дыханием, подгоняя сердечную мышцу.

– Медлить нельзя! – закричал мне Обухов, вытирая кровь с рассеченной скулы. – Постарайся дозвониться Фролову!

В его пальцах засияла колода карт, наполняясь магической силой. Белые острые прямоугольники с мастями, горящими нездешним огнем, полетели, перерубая сеть, разбивая очарование музыки, норовя изрезать музыкантов на сцене.

Артисты в серебряных масках, казалось, не заметили его усилий, лишь ускорили игру, завышая темп.

Гардемарин был силен, я знала, видела, на что способна колода. Но сейчас капитан кромешников будто продирался сквозь ураган, пытаясь пробиться к первым рядам. Он брел по проходу, согнувшись вдвое, упрямо ругался морскими словечками и стрелял, тасуя колоду, постепенно повышая ранг карты. Валеты и дамы цепляли исподов, норовили впиться в открытое горло, флейтист сяо был вынужден отступить, укрываясь за гуцинистом. Кровь хлестала из раны в бедре, но он все же играл, и упрямый Обухов с каждым шагом делался медленнее, будто сила тяжести возрастала на пути из зала к эстраде. Будто там, под ногами китайцев, колебались не музыкальные, а гравитационные волны. Лишь свет колоды гардемарина пробивал защитные бастионы.

Я сама не заметила, как вскочила. Звуки можно замедлить, это просто волны, механические колебания. Их можно загасить встречной музыкой.

– Скрипку мне! – заорала в пространство. И почти услышала, как там, в гардеробе, щелкают замки потертого кофра и, к ужасу гардеробщика, выдирается из укрытия инструмент Софи Вознесенской.

Не зря Воронцов избивал меня, не зря запугивал снова и снова, заставляя дергать несчастную скрипку. Миг – и в левой руке проявился гриф, а в правой свистнул, как шпага, смычок. Я не пыталась что-то понять, осознать, подвести теорию. Просто приняла чудо как данность. И без лишних сомнений вступила в бой.

Не знаю почему, но я взрезала «Чардаш» авторства Витторио Монти. Возможно, оттого, что венгерский танец был самой быстрой скрипичной партией, которую я освоила.

Без подготовки, без ритуалов, без протяжных минорных частей, сразу в до мажоре, molto più vivo, пальцами в кровь от усилия, от торопливых скольжений по грифу. Зацикливая экспрессивный финал.

Пьеса итальянского композитора врубилась в медитативный Восток, как гусарский эскадрон в пехоту, превращая гармонию в какофонию. Даже зубы заскрипели от диссонанса. Обухов пытался прикрыть, перетасовывая колоду, но меня все равно цепляло и било, заставляя сплевывать кровью: китайский ансамбль почуял цель, достойную объединенных усилий. Даня не мог меня защитить, но, подготовленная Воронцовым, я хорошо держала удар. После Грига было даже не больно – так, укусы надоедливых оводов.

Или я поняла суть игры? И успешно отражала атаки?

– Да кто ты такой? – рявкнул вдруг голос, от которого вздрогнули я и Обухов.

Через миг нас окружил хоровод прямоугольников из тонкой бумаги, ярко-желтых, шелестящих под нездешним ветром, изрисованных чудны́ми знаками. Сразу стало легче дышать, отпустила боль, очистился разум.

– Какого ракшаса сорвал операцию?

Я впервые увидела таким Юэ Луна – гневным, собранным, готовым к битве. И без того светлая кожа приобрела оттенок мрамора, брови сошлись к переносице, глазницы заполнил антрацитовый блеск. Алый рот как открытая рана. Не было больше чеширской улыбки, не было сияния белоснежных зубов – злобный оскал, неприкрытая ярость. То ли заклятия, то ли проклятия, слетающие с языка. Он даже звучал теперь по-другому, будто вспененный океан под осколками лунного света.

– А ты кто такой? – возмутился Обухов.

Только Китаец не слушал. Даосские талисманы, невесомая рисовая бумага, полетели сквозь ураганный ветер и ударили в музыкантов. По сигналу Юэ Луна по всему партеру тут и там замелькали тени: люди, корчившиеся от боли, вскакивали и бросались к эстраде, словно бойцы спецназа.

Но я видела, слышала: отряд Китайца не успевает схватить артистов. Те уже таяли, растворялись, отбиваясь напоследок шальными аккордами.

– Упускаем! – заорал Юэ Лун. – Спугнули, не утерпели полпалочки благовоний! Инцы уходят темным путем!

Вновь полетели во тьму талисманы, окружая инцов ликорисами, проросшими прямо на сцене…

Господи, почему во тьму? Почему так стремительно погас свет, будто кто-то обесточил концертный зал, оставив освещенной лишь ракушку эстрады?

Сердце остановилось, я даже рухнула на колени от скрутившего в узел спазма, а за спинами китайских инцов вдруг грянул во всю мощь орга́н Шуке, пригибая зал, очищая, оглушая все живое и неживое беспощадной BWV 565, токкатой и фугой ре минор Иоганна Себастьяна Баха!

Огромный гэдээровский инструмент, все время таившийся в глубине сцены, играл сам по себе, без органиста. Клавиши вжимались так яростно, что слышался стук костей. А все остальное заполнил звук, выметая бамбук и шелк, заглушая скрипку и крики Китайца, заставляя погаснуть карты и рисовые талисманы.

Первой хрустнула флейта дицзы, потом разбилась на осколки нефритовая сяо, порвались струны на пипе. Струны гуциня выдержали, зато треснул пополам деревянный корпус. Шен просто выпал из рук владельца, склоняясь перед сильнейшим.

Варварство, но эффективное. Жестокость, но своевременная.

Григ, даже не появившись в зале, убил не инцов, но их инструменты, отметая возможность побега. Их магия слишком зависела от извлекаемых звуков. Обессиленные музыканты потерянно опускались на пол в алом круге паучьих лилий, вглядываясь в лица неслучившихся жертв.

К ним уже спешили кромешники, вальяжно шагал по проходу Фролов, словно пленение гастролеров было его личной заслугой.

Бах умолк, точно незримый клавишник решил попить кофе, прервав репетицию.

Я повернулась к Фролову, все еще сжимая скрипку в руке, и вымученно улыбнулась:

– Против лома нет приема, господин командор. Пред Бахом все пусто и суетно…

Часть X

Исподняя кровь

1

Машина петляла по центру столицы, простаивала на светофорах, словила с десяток локальных пробок. Я порывалась идти пешком, хоть к «Ленинградской», хоть в парк «Сокольники», прямо в концертном платье и с черным кофром через плечо, но Юэ Лун вызвал такси.

Пришлось назвать адрес: Песчаный переулок. Почему-то ехать в гостиницу в сопровождении Юэ Луна категорически не хотелось. Все равно нужно вещи забрать: нормальные повседневные платья, украшения, разные мелочи, коллекцию нот, безделушки, оставшиеся от мамы…

Юэ Лун сидел рядом, смотрел в окно и виновато молчал. Пару раз тянулся взять меня за руку, но я спрятала ладони под мышки, будто мерзла и никак не могла согреться, и Китаец оставил попытки сблизиться.

Удивительное дело: таксист ехал молча, даже радио выключил от греха. Очевидно, чувствовал напряг, сконцентрированный на заднем сиденье. Что до музыки – она раздражала, как прикосновение к обгоревшей коже.

– Не сердись, – вновь попробовал подступиться Китаец. – Я не мог тебе все рассказать. Я же не знал, что ты из Бюро!

Объяснять, что я не из Бюро, было как минимум глупо. Плакаться, что я устала от лжи, – о, только не в эту жилетку. Мне было тошно до отупения. Не было желания строить версии, проявлять любопытство, укорять, обижаться. Полный пофигизм, запредельный. Хотелось встать под горячий душ, чтобы смыть наконец всю мерзость, в которую меня окунули. Молодец, сходила на концерт развеяться!

Снова вспомнились тела на полу и в креслах концертного зала. Разбитые инструменты на сцене. Израненные гастролеры, в едином порыве вскинувшие руки и выпившие что-то из плоских бутылочек. Будто подчиняясь приказу извне…

Разругавшиеся чуть ли не до мордобоя командор Фролов и Юэ Лун тотчас забыли про распри и с матюгами кинулись к сцене, а там лишь с прощальным звоном падали возле стульев маски из чеканного серебра…

Второе коллективное устранение, совершенное на моих глазах.

– Кто такой пастырь? – спросила я, припомнив, как Юэ Лун с традиционным поклоном протягивал Фролову жетон. Или верительную бирку? Запуталась. В общем, нечто со странным названием «пайцза», красивую бляху из бронзы, размером с ладонь ребенка, в виде щита с резными краями, украшенного сердоликом. Инкрустация поражала деталями: красно-розовый цветок ликориса, растущий из вспененной желтой воды, собранной из светлого янтаря. Еще там была лента с девизом, не иначе, такая же муть, что и в гербе агентства.

– Проводник душ до моста Найхэ, – ну прям очень понятно пояснил Юэ Лун. – А-ля, ты должна понимать, что значит «тайная операция» и «внедрение под прикрытием». Но диплом МГУ я получу обязательно!

Увы, рядом со мной в такси ехал не обычный студент, не раздолбай-испод, как представила Китайца Марго. Коллега из Китая с неофициальным визитом, что клятвенно подтвердили те самые дипломат и атташе по культуре, с которыми знакомил меня Юэ Лун. Инспектор I класса из Отряда Желтой реки, подразделение Найхэ.

Фу-ты ну-ты. Аж зубы сводит от официоза.

Кромешник – он и в Китае кромешник, пусть у них вместо Кромки был этот Желтый источник, за которым начинается ад.

Ох, что они орали друг другу с Фроловым, обвиняя во всех смертных грехах!

«Подумать только, команда пастырей во главе с инспектором I класса тайно приезжает в столицу и пытается провести захват дракона, чем срывает операцию агентства “Брюс”!»

«А какого ракшаса кромешники лезут в чужую облаву, не понимая всех тонкостей и взаимосвязей китайской культуры?! Кто этот парень, что сорвал концерт? Влез за пять минут до того, как должен был проявиться дракон и собрать разложенные дары!»

«А какого, простите, черта, милостивый государь, вы решили пожертвовать жизнями ни в чем не повинных российских граждан и иностранных туристов? Почему не доложили о теракте в Бюро? Что за мода – использовать как приманку пятьсот человек в зрительном зале?! Да еще и подвергли опасности внештатную сотрудницу агентства “Брюс”!»

«Императорские сокровища так не охраняют, господин командор, как я берег А-лю во время концерта! Посадил ее рядом с собой, выводил из музыкального транса! А кто играл Баха? Кто разбил инструменты, между прочим, важные улики по делу?»

Их крики, взаимные обвинения смешались в моей голове в один нескончаемый хор. Полифония смыслов. Хорошо хоть, Обухов влез между ними, а то бы действительно подрались, не магией – кулаками, как алкоголики из-за бутылки.

Было ясно: Синг Шё, черный дракон, если и присутствовал где-то поблизости, то спокойно улетел строить новые козни. Его сообщники ослабили цепи, пока начальство собачилось, и ускользнули в небытие. Итог экзотического концерта древнекитайской классической музыки – девять трупов, несколько случаев полной потери рассудка, без счета травм, как физических, так и психологических.

Официальная версия – теракт с применением психотропных веществ. Расследование ведется, усиленные меры безопасности, проверки на дорогах, досмотры… В общем, все, что полагается в подобных кризисных ситуациях.

Дане объявлен выговор по требованию отряда Найхэ. Погуглить бы, что это значит. Вроде какой-то мост… Но ведь я видела своими глазами: если бы Обухов не подставился под удар гастролеров, жертв было бы много больше!

Впрочем, Данила не рыпался: он привык к тому, что Фролов раздает наказания ни за что, а через пять минут отменяет. Но меня коробило от лицемерия. Не хотелось выбирать чью-то сторону. Мечталось замуроваться в башне и показывать им фиги с балкона.

Когда вокруг монстры, предатели, твари, трудно самой не запачкаться.

На подъезде к «Сокольникам» пробрало до слез. Как же хотелось проснуться! Вот здесь, сейчас, в родных переулках! Я обычная девочка из метро, не слишком удачливая скрипачка. Живу в понтовом сталинском доме и влезаю в долги, чтоб оплатить коммуналку. Раньше хотела прославиться, стать востребованной, разбогатеть! Осторожнее нужно мечтать, дорогуша. Вот тебе слава, почет и богатство, востребованность – знай отбивайся. А хочется проснуться обычной!

Поболтать по телефону с Элен, договориться о встрече с Лешкой. С дирижером обсудить новый проект. Но Ленка мертва, Лешка уехал, спасая остатки таланта. А дирижер и квартет… Теперь у меня не будет и этого.

Я видела, какими взглядами меня провожали, когда Юэ Лун вызвал такси, оставив кромешников и китайских пастырей разгребать горы трупов в концертном зале. Моя музыкальная банда смотрела так, что делалось ясно: больше меня не пригласят. Никогда, никуда, ни за какие коврижки. Просто потому, что с такими, как я, приличные лабухи не здороваются и с одних нот не играют.

Больно, до чего больно!

– А-ля, не плачь, ну пожалуйста. Я же правда тебя берег! – Юэ Лун помог выбраться из машины и расплатился с таксистом. – Ты самая чудесная девушка, которую я встречал. Красивая и отчаянно смелая. А то, что ты вытворяешь со скрипкой, – настоящее волшебство! А-ля, ну не сердись на меня! Я не виноват, что служу в полиции, это ведь призвание, не работа…

Он ласково притянул за плечи, поймал в кольцо сильных рук. Мы застыли возле решетки, отделявшей внутренний двор от дороги, и мне слишком хотелось тепла, хоть чьего-нибудь, хоть ненадолго, чтобы сразу вырваться из объятий. Я уткнулась носом ему в плечо и задрожала всем телом, а Юэ Лун целовал мои волосы, ласково гладил по спине, по плечам, забираясь пальцами в вырез платья, все глубже и глубже по позвоночнику. Я вскинулась, посмотрела с укором, а он потянулся к моим губам, и не было сил противиться. Ни сил, ни смысла, ни проблесков разума.

Он успел коснуться, согреть дыханием, учащенным, прерывистым от желания, когда на квартал обрушилась тьма. Погасли окна в квартирах, фонари на улицах, подсветка храма. Даже луну затянуло тучами, смыв с деревьев лимонный сок.

Я вздрогнула, вырвалась из рук Юэ Луна, ласкавших меня все настойчивее. Зашипела от боли в запястье, вызванной травяным браслетом. Скользнула в калитку, хлопнула дверцей и побежала во тьме, на ощупь, на звук, долетавший из моего подъезда. Осы бесновались разъяренным роем, грозили изжалить насмерть, а я спешила к ним за спасением! В чернильном мраке – на второй этаж, ни разу не споткнувшись, не оступившись, будто кто поддерживал под руку, темнее самой темноты. Ключ нашелся сразу и с первой попытки воткнулся в замочную скважину, провернулся, открывая проем.

– Входи! – прошептала я сгустку тени. – Тебе разрешаю проход за порог.

– Уверена, что именно мне? – послышался ехидный вопрос.

– Только тебе, всегда!

Меня подхватили на руки, внесли в квартиру, захлопнули дверь. Я снова оказалась в объятьях мужчины, но безразличие улетучилось и каждое движение имело смысл. Каждое слово, каждый звук в темноте.

– Где этот пастырь успел коснуться? – яростный шепот в ухо. Треск запястий, с силой прижатых к стене, боль в вывернутых плечах.

– Везде! – подколка на грани фола. – Рискнешь повторить этот подвиг? Так же, как он, без боли?

Руки Грига комкали платье, касались бедер, груди, стягивали с плеч легкую ткань, губы обжигали поцелуями кожу, спускаясь все ниже, ниже… Я запустила пальцы в его роскошную гриву, с наслаждением перебирала волосы, ликуя каждой клеточкой тела.

– Если б знала, как я хочу…

– Тогда почему не возьмешь?

Я стояла перед ним, обнаженная полностью, только шпильки на ногах и колье на шее, почти как в тот раз, в «Ленинградской».

Григ застыл на коленях, прижавшись губами к напряженному животу, простонал, не скрывая лютой тоски:

– Я убью тебя, девочка из метро. А я этого не хочу. Никому не позволю тебя обидеть, даже себе, клянусь.

Я хотела тоже упасть на колени, обхватить его, удержать, но Григ успел увернуться, вырвался, отступил куда-то в глубину коридора. Сбежал, как и всегда, параноик. Шумно выдохнул в темноте, пытаясь прийти в себя.

– Сам не берешь и другим не даешь! – В сердцах я сдернула шпильку с ноги и с размаху метнула на звук.

– Зато ты даешь! – парировал он, легко увернувшись от туфли. – Экзотики захотелось? Ну-ну! Прямо на улице потекла!

– Ревнуешь? – возликовала я, швыряя вторую шпильку. Раздался звон разбитого зеркала и ехидный смешок вдогонку. – А кто дал право меня ревновать?

– Так пожалуйся в Ассоциацию по защите прав человека!

– Угу, – буркнула я, остывая. – А еще в Федеральную службу по охране памятников архитектуры. Я ведь не человек, я – культурное наследие нашей столицы. Раз мы откатились к исходной черте, может, вернешь электричество людям? Все-таки выходной, телевизоры, готовка, кондиционеры…

– Сколько сострадания, Аля. – Григорий вновь оказался рядом, укутывая меня в покрывало. – Удивительной доброты со-здание!

Вспыхнул свет, даже в моей квартире, а ведь я точно его отключала, отправляясь в театр «Фиона». Как же давно это было! В позапрошлой жизни, а может, раньше.

Григ стоял рядом, взъерошенный, схожий с вороном больше обычного. Неизменный тотал блек в одежде, глаза как угли, с красноватым отливом.

– Почему мы не можем быть вместе?

– Потому что я задолбался просыпаться наутро в кровати рядом с ошметками девочек, рискнувших со мной переспать, – грубо ответил Григ. – Потому что я монстр и это не вылечить чистой любовью и поцелуями.

Он прошел в гостиную, порылся в серванте, выудил бутылку виски. Выпил из горла́ половину, не меньше, выхлебал, будто воду.

– Я не собака на сене, – заявил, с отвращением изучая пряник, успевший превратиться в окаменелость. – Уступлю, когда выберешь пару. Но китайский пастырь мне не по вкусу.

– Ты же не пробовал, – огрызнулась я, отбирая у Грига бутылку. После его откровений и мне потребовалось лекарство. – Но видишь ли, милый, не тебе решать.

– Юэ Лун подставил зрительный зал, чтоб приманить дракона. Я не ангел, случалось убивать и больше, не зря прозвали беспредельщиком Субаш. Но только дракона я не услышал, а люди уже умирали. Не нашлось за кулисами никого, похожего на Синг Шё. Если б не тот гардемарин… Кстати, ему уступлю, правильный парень, я оценил.

– Он меня еще сватает, вы поглядите! – Я сделала вид, что швыряю бутылку. Григ пригнулся, изображая испуг. – Я тоже не различила Синг Шё. Ни гуциня, ни змеиного шороха, ни лунного океана. А ты круто сыграл на органе, маэстро!

– Тот редкий случай, когда в бою пригодился рояль в кустах. На самом деле, я ехал к тебе, чтоб похвалить, девочка Аля. Такая старательная ученица!

– Такой беспощадный учитель! – вернула я комплимент. – Подожди пять минут, хорошо? Я соберу одежду и ноты. А после поужинаем в «Ленинградской» и продолжим наши забавы. Только не бей, как в тот раз, мне завтра встречаться с Фроловым.

– У меня мотоцикл, а не такси. – Григ почесал подбородок.

– Навьючим котов, – отмахнулась я. – Это ведь ты разбудил помощников?

Через четверть часа, в привычном прикиде – в курточке, в джинсах, в кроссовках, – хрустя по осколкам разбитого зеркала, я вручала Воронцову две объемные сумки, куда упихала всю прошлую жизнь.

– Я почувствовал одну странность, Алька. – Григ вышел на балкон и взглянул на луну. – То, что творила китайская труппа… Эта сеть над залом, как паутина. Слишком похоже на практики приснопамятного Дома Иллюзий. Но зрителей не просто отправили в транс – музыканты пытались овладеть их сознанием. А это технология марионеток. В зале собрались известные люди: послы, дипломаты, богема. Сделать их послушными куклами – замысел неплохой. Но откуда дракону известны техники Дома Манекенов, Аль? Мелочь, а цепляет, не отскрести.

– Василевский! – ответила я, наблюдая, как по веткам деревьев скользят коты – сполохами бронзы в лунном сиянии.

– Секретарь Кондашова? – не понял Григ.

Я рассказала обо всем, что увидела в жутком кровавом видении, мысленно млея от «Альки», так мило, по-домашнему прозвучавшей. Григорий мрачно кивнул.

– Этот дракон, будь он неладен, словно мысли мои читает! В тридцатых годах перед арестом я прошел по Москве, вырезая кланы, помогавшие рушить башню. Мстил за себя, за сестру. За отца, которого ненавижу. Благо все жили культурно, в каждом доме рояль как признак достатка. Я тогда никого не щадил. И вот опять – башня «Москва» и трупы…

– Ненавидел отца и мстил за него?

– Противоречивая я натура, не так ли?

На балконе коты не уместились, но Григ справился: навьючил одного и другого, отправив шлепком обратно в гостиницу. Оглядел на прощанье полусонный двор.

– Хороший район, спокойный. Этот дом в тридцать четвертом году построили для Наркомата путей сообщения. Самойлов с трудом выбил жилплощадь. Рядом парк, речушка, купола золотые. Софи согласилась на переезд: в Сокольниках прежде стояла дача того самого Якова Брюса, потомка, с которым дружила в прошлом. По ночам уходила гулять по безлюдным аллеям парка, читала книги в заброшенных дачах, наслаждаясь утекающей жизнью. Улица, у которой отняли имя. Боги, которым не молятся, постепенно исчезают с небес…

Он кратким свистом завел мотоцикл. Тот рыкнул в ночи и взлетел к балкону, мигнул фарами, приглашая к посадке. Я плотнее прикрыла балконную дверь, пристроилась позади Грига, обняла его за талию, прижалась к спине, жадно втягивая запах кожи от мотоциклетной куртки.

– В одном этот пастырь прав. Ты удивительное со-здание. Говоришь тебе: монстр, спасайся! А ты бабочкой летишь на огонь, фанатично работая крыльями.

Я хотела ответить, но сверкающий байк неожиданно взлетел над крышами и понесся по лунным лучам, заставляя взвизгивать от восторга к тайной радости Воронцова.

Словно то, что я его не гоню, прижимаюсь сзади, паря над городом, приглашаю на ужин в ночи, – величайшая драгоценность, счастливый лотерейный билет, в кои-то веки выпавший наследнику Субаш.

2

На летучке в агентстве «Брюс» я была сонная и побитая.

Сонная, потому что всю ночь с упоением вспоминала, с какой страстью Григ Воронцов прикасался к моему телу, с каким жадным аппетитом проглатывал ужин, как расслабленно пил кофе из маленькой чашечки, наслаждаясь каждой минутой покоя.

Разве можно уснуть, когда твоя голова переполнена мыслями и мечтами!

А потом наваливался полутемный зал и люди, корчащиеся на полу, потому что их убивала музыка! Я знала, что сплетение нот, записанное на нотном стане, имеет особую власть над психикой, знала, что музыка может стать триггером, запускающим былые фобии или предопределенную цепь событий. Музыку использовали для гипноза, с помощью правильных композиций манипулировали толпой…

Но музыка как инструмент убийства? Нож маньяка, пулемет на войне… и рояль? Пока не появился Синг Шё с гуцинем, разве думала я об этом? Разве знала предел своего таланта – хрупкая девушка со старой скрипкой?

Если бы раньше кто из знакомых поставил в ряд рояль и убийство, я бы искренне рассмеялась. Ситуация из анекдотов: рояль выпал из окна и задел прохожего, роялем придавило неуклюжего грузчика. А главное – игра на рояле была настолько фальшивой, что слушатель застрелился. Смешно, ага.

А теперь я прочувствовала всем телом, что Григ говорил чистую правду. Если в доме стоял инструмент и Воронцов до него добирался, все живое было обречено. На всех этажах, в подвале, на крыше, на заднем дворе и на улице.

Говорят: сильный боксер, фехтовальщик. Григ был сильным пианистом в этом смысле слова. А фантастическая скорость игры и экспрессия исполнения не оставляли шансов. Он многих убил, извлекая звуки, и рояль пробуждал в нем кровожадного зверя. Заставлял вспоминать о тридцатых годах.

Поэтому я была побитая. Даже подготовленная морально, уже со скрипкой в руке, даже с учетом того, что Воронцов и не бил меня, так, щелкал пальцем, будто смахивал пыль… Я пропустила слишком много ударов, остались порезы и синяки.

А главное – я видела ясно! – ему доставляло особый кайф причинять мне боль, расковыривать раны, видеть меня в крови и в слезах. Такой контраст с тем, что было чуть раньше, с той отчаянной горячностью в шепоте, когда он клялся, что никому не позволит меня обидеть! Даже себе… даже…

Разве можно уснуть, когда душа и тело находятся в таком раздрае? Когда разум видит абьюзера и тело подтверждает все обвинения, а сердце кричит: «Он не виновен! Его сделали таким, превратили в монстра! Моя любовь одолеет все!»

Глупые сказки про чудищ, которых излечивали поцелуями. Сколько красавиц сгинуло, отравленных прекрасной мечтой о том, что еще уступка, еще один порез на руке, разбитая скула, заплывший глаз… и получится исцелить! Ведь раз бьет – значит… Ничего, увы. Простая фраза, а столько веков калечила женские души, становилась смыслом сломанной жизни, оправданием домашних тиранов, выдававших жажду контроля над жертвой за нежность, любовь, невинную ревность…

Токсичные отношения. Хочу ли я снова в них окунуться? Разве мне не хватило Элен и ее уничтожающей личность заботы? Видимо, не хватило.

Даже побитое и униженное, мое тело по-прежнему хотело Грига, каждой клеткой, каждой порой кожи, всего, целиком, до предела. До последнего вздоха.

Я искала ему оправдания, придумывала, как религию, и фанатично верила в благой исход. Неужели я правда идеальная жертва? Бабочка, летящая в темноте на свет оголенного, искрящего провода?

Григ Воронцов за три недели знакомства стал для меня вредной привычкой. Такой, как курение, алкоголь, как тягучий и сладкий наркотик. Интоксикация Григом. Еще один псевдомузыкальный термин. Я знала, что он меня убивает. И не могла отказаться.

Когда Обухов увидел меня в Останкино, побелел, как залежи мела, и пристал с расспросами, кто посмел. Что я могла ответить курсанту? И нужны ли ему были ответы? Разве что пришлось отмазать Китайца, поехавшего меня провожать.

– Это просто тренировка, не парься, – успокоила гардемарина. – Когда ты отрабатываешь удар, неужели инструктор тебя щадит? Когда боксер работает в спарринге, кто подсчитывает его гематомы?

– Это другое дело, – поджал губы взбешенный Обухов. – В конце концов, ты же девушка, Аленький!

– Милый, это сексизм. – Я ткнула пальцем в плечо Данилы. – Все прошло с моего согласия, так что не парься, курсант.

– Закрой ему доступ в башню! Григ тебя выбрал жертвой и играется, словно кот, цепляя когтем за шкурку.

– То есть я глупая серая мышь? Что ж, спасибо за оценку, курсант. Мне и Элен об этом твердила. Я услышала и поняла, не вижу смысла продолжать разговор!

Он хотел меня удержать, извиниться, но Фролов оборвал пикировку, жестом пригласив в кабинет всех кромешников, что успели собраться в Бюро. Мы урвали места за столом, остальные расселись кто где.

За ночь командор сопоставил улики, обдумал увиденное в концертном зале и пришел к тем же выводам, что и Григ.

Синг Шё, победив и иссушив Кондашова, завладел навыками Дома Иллюзий. А попытка создать манекены – «массово, милостивые господа и дамы, я прошу это отметить особо!» – выдала причастность дракона к тайным практикам семейства Гордонов. И позвольте спросить, откуда приезжему знать столь интимные тайны кланов?

Кромешники угрюмо молчали, но Фролов, как всегда, витийствовал и риторически вопрошал. Если бы их командор вовремя услышал мои показания, поверил рассказу смешной скрипачки вместо того, чтоб проталкивать очевидную версию с Григом… А ведь кто-то успел проникнуть в исподний Дом Манекенов, побывал на фабрике, порылся в архивах. Это выяснили Фролов и Кларисса после сходки Сестер в МГУ. Варька, сидящая между мной и Патриком, шепотом ввела нас в курс дела.

Но даже тогда командор не сделал правильных выводов и допустил возможность теракта в Малом зале консерватории.

С несколько раздраженным видом Фролов сделал знак, и на экране проектора появилась фотография Юэ Луна в полицейской форме, в орденах и сиянии.

– Позвольте представить господина Юэ, инспектора I класса из Отряда Желтой реки, подразделение Найхэ. Проник на территорию Российской Федерации по-простому, без чинов и регалий, с первой попытки и без всякого блата поступил в МГУ, господа. Так сказать, совершил под прикрытием тайную операцию. Оружие – талисманы, заряженные внутренней силой или энергией ци, но в отличие от чисто даосских практик не брезгует и магическим словом. Его цель – черный дракон Синг Шё, поэтому полагаю полезной возможную кооперацию. Ваше мнение, гардемарины?

– При чем тут река и что такое Найхэ? – крикнул любознательный Патрик.

Варька демонстративно прочистила ухо.

– Какой миленький! – заворковала Людмила. – Такому парню в кино сниматься, а не исподов ловить на чужбине.

Многие девушки из собравшихся согласно закивали, любуясь Китайцем.

– Зачем он поступил в МГУ? – Этот вопрос задала Марго, третья из со-зданий, посетивших собрание. – Дружба народов не очевиднее?

Фролов кратким взмахом руки остановил балаган.

– Разумеется, драгоценная Первая. Университет дружбы народов тоже идеально служит прикрытием и местом для вербовки иностранных студентов. Но, как пояснил Юэ Лун, если у дракона есть выбор, он всегда выбирает лучшее. Так что инспектор, скажем так, смоделировал возможное поведение гостя столицы и пошел по его стопам.

– Студента Синг Шё нет в наших списках, – выдала сухую справку Марго. – А если инспектор не сдаст экзамены, он будет отчислен с первого курса.

Кто-то хмыкнул. Фролов замахал руками, готовясь объяснять про Найхэ. Но тут из коридора донесся крик:

– Этот Юэ все сдал, Маргарита Рудольфовна! Могу предъявить зачетку!

Сквозь толпу младших кромешников, которым не хватило мест в кабинете, торопливо протолкался Китаец. Без формы, в элегантной гражданской одежде, он выглядел до того восхитительно, что по рядам пронесся единый томный вздох.

Юэ Лун ослепительно улыбался и размахивал в воздухе черной книжечкой.

– Как вы могли сдать экзамены? – немедленно взорвалась Марго. – Без моей печати на допуске?

– Простите, ее поставила Долли, – примирительно вскинул руки Китаец. – Этот Юэ прождал вас полдня в коридоре, и Дарья Васильевна согласилась… Э, как это? Шлепнуть печать! По всем предметам – отлично, управился вчера до концерта.

– Миленький и умненький, – оценила Людмила.

Маргарита вдохнула поглубже, собираясь обрушить на китайскую светлую голову всю ярость российской системы, но Вадим Никанорович хлопнул в ладоши, обрывая нелепый диспут.

– Голубушка Первая, если это так важно, обсудите вопросы дисциплины позднее. А сейчас я надеюсь услышать от гостя всю информацию о Синг Шё. По пунктам, голубчик Юэ, фиксируйте на подкорочку. Кто он такой, черт побери. За каким, как вы изволите ругаться, ракшасом приехал в нашу столицу. Что требуется для его поимки. И как он связан с другими драконами, прилетавшими раньше в Москву. Итого четыре пункта, извольте ответить. Можете в произвольном порядке. Да, совсем забыл: изъясните, голубчик, с какой стати вчера подвергли опасности пятьсот зрителей в консерватории.

Юэ Лун задумался, покивал. Отыскал меня взглядом в группе кромешников, чуть заметно поморщился, разглядев ссадину, горевшую на скуле. Я вспомнила, как вчера убежала, оставив его в одиночестве, – без объяснений, не попрощавшись, грубо оборвав поцелуй. Должно быть, китайский красавчик впервые столкнулся с подобным отказом. Вон и круги под глазами, добавившие им глубины, и улыбка какая-то блеклая. Ну почему так устроен мой мозг? Почему я бегу от заботы и ласки, добиваясь внимания психопата? Как кошка, рванувшая из рук прохожего прямо под колеса грузовика?

– Вам кажется, – начал Китаец, притушив любезность и обаяние, – что вчера я совершил преступление? Если б знали, на что способен Синг Шё, не осуждали б с такой поспешностью. И пятьсот жертв, как вчера на концерте, показались бы допустимой ценой ради поимки дракона.

Обухов скептически хмыкнул, Фролов зыркнул на курсанта, показал кулак. Данила изобразил смирение.

– Мы не знаем, кто такой Синг Шё, – между тем продолжал Юэ Лун. – Звездный Змей – просто творческий псевдоним, как он любит повторять при знакомстве. Никто не видел его лица. Я имею в виду, в человеческом облике. Чаще он носит эффектные маски, но способен менять личины, некий дипфейк, если хотите. Его след – аромат травяного сока в смеси с запахом прелой земли. С недавнего времени я узнал, что он оставляет звуковые следы: гуцинь и шум океана. Гуцинь – боевой инструмент, стихия – вода, так что реки, озера, подземные стоки, грозовые тучи – его союзники. Сущность – оборотень-яо. Все древние семьи яо на учете в отделе Найхэ, но ни один из драконьих кланов не признает подобного сына. Принимая во внимание четвертый вопрос, я подниму картотеки драконов, посещавших раньше Москву. Возможно, Синг Шё – их потомок. Его цель – редкие артефакты и боевые навыки верховных школ. Судя по докладам моих подчиненных, Синг Шё заинтересовали марионетки. А еще архивы Якова Брюса, которые, возможно, хранил у себя глава Дома Иллюзий. Для его поимки, коллеги, требуется самая малость: выследить, где он находится. У меня есть приказ о ликвидации с пометкой «любой ценой».

– Мило, – не выдержал Обухов, демонстрируя ленивые аплодисменты. – Ноль конкретики, да и задача прикольная: выловить в Москве одного дракона.

– Отставить, курсант. – Вадим Никанорыч привычно отмахнулся от гардемарина. – Тем не менее, господин Юэ Лун. Когда вы заявились в столицу (осмелюсь заметить, задолго до, когда мы знать о драконе не знали!), у вас ведь имелся какой-то план?

– Я действительно приехал за год до событий, когда от надежного информатора получил известие о драконе в Москве. Синг Шё не атакует с наскока, это террорист высокого класса. Он готовит почву для операции, прорабатывает адреса и пароли, вербует соратников и выжидает подходящий момент для удара. Я искал его след.

– Что-то долго искали! – снова сорвался Обухов. – Могли доложить в Бюро Кромки, а не бездельничать в универе!

Юэ Лун стушевался, но ответил прямо:

– Этот недостойный инспектор так бы и поступил. Но увы, бюрократизм нашей системы и политическая обстановка…

– Оставим, – поморщился Вадим Никанорович. – Обухов, еще раз откроешь рот без моего дозволения…

– Я могу слушать доклад из карцера! – осклабился упрямый курсант.

Я пихнула Данилу в бок и хлопнула его по губам ладонью. Тот независимо фыркнул, но раздумал немедленно прорываться в карцер. Юэ Лун помрачнел еще больше и перестал смотреть в нашу сторону.

– Чем же дракон так опасен? Тем, что сильнее прочих исподов?

– Он обладает способностью забирать чужие навыки боя. Не знает жалости к людям и оставляет за собой реки крови.

Кромешники переглянулись. Почудилось: все они вспомнили о том, как наследник ордена Субаш прошелся по исподней Москве, вырезая под корень враждебные кланы. Послышался в голове шепот Грига: «Дракон будто мысли мои читает!»

– Ну пока-то он нам помогает, – буркнул скучающий Патрик. – Сколько мы маялись с Кондашовым, пытаясь призвать к ответу. А он только губы облизывал, чавкая нелегальными жертвами!

– Ну ты-то заткнись! – простонала Варька.

– Помогает, – широко улыбнулся Китаец. – Если позволите, этот Юэ проведет урок географии. Что московским коллегам известно о мистической грани Китая?

Кромешники вразнобой зашумели, но Юэ Лун ответа не ждал. Он внезапно сделался холоден, будто вынутый из ножен меч.

– Резня в Лояне, 2002 год. – Шум утих, кто-то еле слышно присвистнул. – Ухань, 2005, катакомбы, полные трупов. Храм Центральной вершины на горе Суншань, 2006 год. Гора Хуашань в 2007-м, монастырь Нефритового источника. Закрытое дело о взрыве в подземельях Запретного города. Лхаса, 2010. Достаточно? Или пройдемся по мировой географии? Трагедия в Глазго, 2012. В этом же году – атака на Кембридж, пропажа коллекции Тринити-колледжа. Кровавый визит в Вулсторп, а затем вандализм в Вестминстерском аббатстве, когда пострадал памятник Ньютону!

При этих словах я вздрогнула и сделала тайный знак Фролову. Командор кивнул и поморщился, видимо, не хотел сдавать карты Китайцу.

– Его след в Великобритании ярок, – продолжал между тем Юэ Лун, не обращая на нас внимания. – Пройдя по знаковым ньютоновским местам, включая архивы Королевского общества, Синг Шё засобирался в Москву, где проявил интерес к тому, кто был другом Ньютона, учеником и наследником, – Якову Вилимовичу Брюсу.

– А пока Синг Шё пировал на просторах Великобритании, наш китайский коллега закончил Оксфорд! – Обухов снова не устоял, даже с места привстал в предвкушении взбучки, но не услышал ни гневного окрика, ни ожидаемых смешков от товарищей.

Всем было просто не до него. Для меня города и даты не имели никакого значения, просто точки на географической карте. А вот кромешники что-то знали, переглядывались в запредельном ужасе, сжимали плотнее губы в предчувствии новых бед, готовых обрушиться на Москву. Видимо, все катастрофы, что перечислил Китаец, проходили по теневому ведомству, не цепляя лицевую реальность. Но то, что случилось в исподнем мире, выходило за всякие рамки.

– Это все черный дракон? – шепнул кто-то. – Мамочка дорогая…

– Да, – будто эхо, отозвался другой. – Пятьсот жертв – пожалуй, пустяк. На фига вчера Данька геройствовал?

– Мы не можем его поймать, – с горечью признал Юэ Лун. – Просто идем по кровавому следу и собираем улики. Но с Москвой случилось иначе. Стала понятна цель. Потому этот Юэ поступил в МГУ: сталинские высотки связаны с именем Брюса. Этот же недостойный инспектор изучал историю метрополитена, перерыл библиотеки столицы в поисках сведений о Сухаревой башне. Сожалею, что работал втайне от вас, но кромешники – кусочек головоломки.

– При чем тут концертный зал? – позабыв о дисциплине, крикнула я. – Брюс не связан с консерваторией!

– Зрительный зал – источник энергии, – ответил за Китайца Фролов. – Забрав жизни и души любителей музыки, дракон атаковал бы дом Брюса, который стоит через улицу, чтоб покопаться в коллекциях. На данный момент весь скрытый фонд эвакуирован в Кремль. С бумагами разберемся потом. Пока сосредоточимся на главном, голубчики. Нужно исхитриться и просчитать следующий шаг дракона.

– У Синг Шё неизменная тактика, – вновь подал голос Китаец. – Во всех городах он находит союзника – самого сильного из исподов. Заключает с ним договор, обещая взамен исполнение самой заветной мечты. Полагаю, что и в Москве…

Юэ Лун не стал договаривать, но народ и не ждал продолжения. Кто-то истерически рассмеялся, кто-то матюгнулся вполголоса. Кто-то пристально взглянул на меня.

– Только не это, – прошептала Людмила.

Уверена: все как один, они представили в этот миг Воронцова.

Самого сильного. Самого дерзкого. Уже напоившего кровью Москву. Наследника ордена Субаш, связанного с Яковом Брюсом.

3

По приказу Фролова Данила Обухов в сопровождении следственной группы, включавшей меня и Юэ Луна, отправился на Красную Пресню, где на территории завода «Рассвет» с начала двадцатого века обитало семейство Гордонов.

Удивительно, но в этих зданиях из красного кирпича, напоминавших замок в готическом стиле, побывала и столярно-мебельная фабрика, и завод по производству гидроагрегатов для авиации. Здесь трудились такие конструкторы, как Королев, Лавочкин, Камов! И никто за целый век с четвертью не разглядел исподнюю резиденцию одного из влиятельнейших кланов Москвы!

Ведь «Рассвет» скрывал не только жилище несравненного семейства Гордонов. Здесь была фабрика манекенов – страшное производство по превращению нормальных людей в послушных марионеток. И фабрика эта в советское время использовала мощности и оборудование машиностроительного завода!

Даже теперь, среди кафе, двухэтажных лофтов и арт-пространств, Дом Манекенов себя не выдавал, разве что множились слухи о призраках и подземных проходах, ведущих к Кудринской площади и к гостинице «Украина» на том берегу Москвы-реки.

К заводу мы шли пешком от метро. Как объяснил гардемарин: чтоб не нагнетать обстановку. Гордоны не любили незваных гостей, и хотя Кларисса, новоиспеченная Гордон, заключила с кромешниками договор, глава клана, Матвей Иванович, мог указать на дверь. А так, пока гуляем по Пресне, прислужники доложат о неприятном визите.

– Все улики спрячут, – проворчал Юэ Лун.

– Так мы же не с обыском направляемся. И вообще, привыкай, любезный. В России тщательнее всего готовятся к внезапным проверкам.

Я в этой компании оказалась исключительно из-за Клариссы. Похоже, прекрасной Кларе нравилось тыкать в меня маникюром и лениво тянуть: мне вот это взвесьте, люблю молодое мяско! А может, я единственная из Сестер, кто сумел уловить ее боль? Я многого не знала об исподнем мире в отличие от других. Марго, Катерина, Мария – все они искренне радовались, что больше нет Кондашова. Я же, пострадавшая от него, но увидевшая жуткую смерть главы, сумела его пожалеть.

Ну вот, за все в мире нужно платить. В том числе за эмпатию не по делу – вместо того, чтоб музицировать в башне, отрабатывая вчерашний урок, шагаю по Красной Пресне и выслушиваю гадости про Дом Манекенов.

Коронная техника этого клана приводила в ужас не только меня: Гордоны поставляли прислугу в прочие исподние дома Москвы. Особенно ценили эту продукцию Дом Счастья и Северный Жуз, охочий до женской покорности.

– Они ломают не всех подряд, – рассказывал по дороге Данила. – В этом Гордоны, так сказать, гуманисты. Их агенты выискивают людей, утративших веру в себя, потерявших цель в жизни, те крупицы смысла, что еще зажигают искры в сознании. Вот когда человек окончательно гаснет, он становится добычей клана. Его внутренняя пустота заполняется перечнем навыков, а в сознание подселяют вирус, обязующий тело служить господину. Из таких получаются хорошие смертники, проститутки и офисные работники. Элитная прислуга исподней Москвы, выполняющая любые капризы и не задающая лишних вопросов. Возможно, нашему коллеге из Азии технология показалась бы привлекательной, но увы, в России без души не живут. Два года от силы – и нет человека: сердце отказывает, рвется в клочья. Это не метафора, реально взрывается, и никто не может понять почему.

Юэ Лун с интересом осмотрел завод, к которому подобрались уже вплотную. Внушительный замковый комплекс из красного кирпича, с зубчатыми башнями, стрельчатыми окнами, мощными ржавыми трубами, перечеркивающими фасад.

– Конечно, – сказал он Даниле, – у этого Юэ свой взгляд на мир и иная форма мышления. Но технология жуткая. В Китае используют особые яды, подчиняющие сознание. Выбирают для этой цели преступников или заклинателей с искаженной ци. А у вас отбрасывают во тьму тех, кто почти достиг просветления, вырастив внутри пустоту Дао, отказавшись от мирских устремлений. Страшно. Все равно что постучаться к отшельнику, вырвать того из медитации, тянувшейся сотни лет, и заставить отплясывать в Цветочном доме.

Мы с Данилой переглянулись. Нет, заглядывать в восточную душу – все равно что брести в темноте. Сто раз споткнешься, разобьешь лоб о стену и все равно ничего не поймешь, не найдешь даже проблеска света.

– Мне не нравится это здание. – Юэ Лун указал на завод. – Оно мертвое даже для тени. Мертвее, чем кладбище под луной.

Я прислушалась и оступилась – так непривычно звучало вокруг. Подобные ноты рождало насквозь промороженное зимнее поле, с которого беспощадной поземкой сдернуло снежный покров. Застывшие жухлые травы, колкие крупинки инея, отражающие лунные блики. И над всем этим – еле слышный звон, затихающий перелив струны.

– Пахнет кровью! – крикнул Данила, мгновенно преображаясь. Колода карт перетекла между пальцами, раскрывшись двумя веерами. – И вроде какой-то травой!

Обухов побежал через двор, к лестнице, ведущей в главную башню. Юэ Лун чуть задержался, выхватывая из рукава талисманы.

– А-ля, останься, – попросил Китаец то ли ласково, то ли жалобно. – Не нужно туда ходить. Лучше вызови командора.

Я почти согласилась с его мольбой: в самом деле, что мне делать в бою, буду мешаться и парней отвлекать. Посторожу территорию, дождусь Фролова с группой захвата. Мне ли тягаться с драконом?

Но в эту минуту из красной башни, нарядной и мрачной одновременно, раздался истошный крик и следом надсадное завывание. Я подумала о Кларе Гордон, но потом с удивлением и паническим ужасом различила гул самолетов, свойственный Пятой сестре.

Там была Кудринка! Долли! И все доводы Юэ Луна, которые тот мог привести, растаяли бесполезной дымкой. Я уже бежала вслед за Данилой, и в левой руке поблескивал гриф, а в правой воинственной саблей отсекал сомненья смычок.

Я не лезла в чужие разборки, я спешила на помощь сестре.

Долли продолжала кричать, как-то глухо, тоскливо, будто в первом вопле выплеснула всю себя, до дна, а теперь балансировала на краю, прежде чем рухнуть в ад. Милая Долли, Даша, красивая рукодельница, заботливая хозяйка…

Ворвавшись в здание завода «Рассвет», я внезапно поскользнулась на чем-то вязком и липком и, наверное, свалилась бы в лиловую лужу, если б не Юэ Лун. Китаец успел, подхватил меня, бережно удержал в объятьях.

– Это ведь Долли кричит, я прав? – спросил почему-то шепотом. – Дарья Васильевна, из МГУ?

– С Кудринской площади, – поправила я, будто это что-то меняло, и сильнее прижалась к Китайцу. Меня колотило от страха.

Весь коридор был как река преисподней: душный, соленый, липкий. Лиловая кровь сменялась алой, а потом вдруг вспыхивала желтым бликом под уцелевшим светодиодом.

Юэ Лун подхватил меня на руки и стремительно полетел, изредка касаясь ботинками пола. Взгляд выхватывал из полутьмы тела, много тел, разодранных, жутких. Безруких, безногих обрубков, от вида которых нервы рвались, как перетянутые скрипичные струны, и больно скручивало нутро. Многие жертвы, я это видела, были с лицевой стороны – алая кровь и ужас в остекленевших глазах, случайные свидетели бойни.

– Не смотри! – приказал Юэ Лун, прижимая меня так плотно, что уже не хватало воздуха, и я пропитывалась его парфюмом с нотками сандала и чабреца.

Но лучше уж так, чем жуткая вонь, что заполнила просторную залу до самого потолка, терявшегося где-то во тьме. Изнутри помещение завода «Рассвет» еще больше походило на замок, возможно, это была иллюзия или параллельное измерение, но витражные окна красили пол сине-зелеными бликами, оттого нагромождение изрезанных тел на черно-белых мраморных клетках было похоже на инсталляцию. Декорация к съемкам фильма о дремучем Средневековье. Если б не удушающий запах.

Судя по вони и вязкой крови, всех убили вчерашней ночью. За полдня помещение успело нагреться, и благопристойный рыцарский зал – с витиеватой мебелью, оленьими рогами на стенах, с жаровнями на треногах – наполнился отвратительным гулом и жужжанием многочисленных крыл. Я лишь крепче вцепилась в Китайца.

– Сюда! – закричал нам Обухов от лестницы, ведущей наверх.

Курсант активировал несколько карт, чтоб осветить место трагедии. В их отблеске я увидела труп, сидящий у первой ступени, – немолодой мужчина, с волосами до плеч и легкой небритостью, которая ему очень шла при жизни, а теперь пугала синюшным оттенком. Смерть стерла краски с его лица, исказила черты гримасой то ли боли, то ли бессилия. Он будто пытался крикнуть тем, кто прятался наверху, предупредить об опасности. До последнего вздоха защищал проход, цепляясь в ноги убийцы.

Я не видела его раньше, может, не обратила внимания или в прошлую нашу встречу обманулась вычурным гримом, но погибший был слишком похож на Михаила Гордона: тот же овал лица, тот же рост и большие голубые глаза.

Когда Юэ Лун пролетел сквозь весь зал, возле тела старшего Гордона шевельнулась смутная тень, живая в этом аду.

Я вгляделась и едва опознала Долли, прижимавшую к губам руку Матвея: милая, кроткая Кудринка походила на ведьму из хоррора. Она уже не кричала, просто сидела с потерянным видом, зареванная, всклокоченная, с расцарапанной ногтями щекой, безумная и опасная. Я ощутила силу высотки, слабый ток под ее ногтями, услышала, как Даша Сорокина, Пятая сестра Лицевого корпуса, пытается влить энергию, оживить, вернуть из-за Кромки убийцу, превращавшего людей в марионеток.

Я смотрела, не верила, но понимала, сочувствовала ей всем сердцем. Может, нам семерым на роду написано влюбляться в бессердечных чудовищ?

Но все-таки – Долли и Матвей Гордон?

– Как она попала в это безумие? – чуть слышно спросил Юэ Лун, оглядываясь по сторонам.

В вязкой жиже на полу отчетливо стыли отпечатки кроссовок курсанта, а других следов не было видно. Но Обухов без раздумий ткнул в угол, на слегка приоткрытый проход под лестницей. Здесь даже воздух был чуть свежее, отдавал прохладой и влажной плесенью, как из подвала с текущей трубой. То есть одна из легенд «Рассвета» на наших глазах обернулась правдой: здесь действительно проложили подземный ход от башни на Кудринской площади, в народе «Дом авиаторов», до завода, где трудились жильцы высотки!

Тайный ход, соединивший две крайности – со-здание Лицевого корпуса и главу исподнего клана, второго по силе в Москве.

Я попыталась обнять сестру, оттащить ее от трупа Матвея, но она зарычала, как дикая кошка, и продолжила бессмысленно расходовать силу, надеясь исцелить и вернуть любимого. Я уже не слышала музыки Гордона, лишь отзвук гуциня – последний удар, оборвавший исподнюю жизнь.

– Синг Шё, – прошептала я Обухову.

Данила покачал головой.

– Здесь убивали иначе. Почерк дракона в Доме Иллюзий был лаконичным и жестким. Он пытал лишь Петра Кондашова, остальных прикончил сравнительно чисто. Здесь же будто метался зверь, раздирая людей как ненужные письма. Прости мне сравнение, но так убивал один нелюдь в середине тридцатых годов. Тот же стиль, тот же кровавый след.

– Между прочим, тот нелюдь играл на рояле! – злым шепотом возразила я. – А здесь ни малейшего намека на клавиши.

– Между прочим, теперь он сменил инструмент!

Хотелось крикнуть, что Григ был со мной, доказательства – на лице и на теле, оставленные жестоким бичом сфокусированной музыкальной фразы. Но увы, я не могла поручиться за несколько часов после рассвета, когда Григорий покинул меня, взведенный до предела жаждой убийства.

Промелькнула мысль: неужели правда? Неужели он мог вступить в сговор с драконом? У Грига есть слабая точка – сестра. Если Синг Шё предложил лекарство…

Я вслушалась до боли в ушах, пытаясь уловить жужжание роя, треск электричества, хоть какой-то отзвук, говоривший об участии Грига в расправе. Но вместо этого зацепилась за прошлое, сдвигая стрелки часов. Некий реликтовый след, остаточные звуковые волны, застывшие в янтаре чужой магии.

Зависший в воздухе предсмертный крик…

– Уводи ребятишек и Клару. Уходите крышами, не возвращайтесь! Они убили Петра Кондашова, теперь наш черед, умоляю: беги…

– Нет, я тебя не оставлю! Почему манекены ему подчиняются?

– Они следуют за музыкой, Мишка, как за дудочкой крысолова. Кто-то нас предал, пустил на фабрику, он сумел понять суть технологии…

Новый голос, вкрадчивый, ненасытный, полный шепота ветра и бликов луны над бескрайней водной пустыней:

– Зачем тебе умирать, глава? Так нелепо и бессмысленно пошло? Выкупи жизнь семейства. Ты ведь жаждешь спасти глупых детишек, что надеются меня одолеть? Так молоды, глупы, беспечны… Мне не нужны их сердца. От вашего клана возьму только женщину, связанную преступной судьбой. Женщину с серебром в груди. Выдай проход, упрямец. И все, кто уцелел, продолжат дышать. За что ты бьешься, глава?

– Тебе не понять! – яростный рык. – Слово «любовь» недоступно дракону.

Последняя атака Матвея Гордона. Стон и хрипы из пробитой груди. Смех, словно плеск волны в океане.

– Не понять. Недоступно. Пускай. Но наш разговор не окончен. Посиди, упрямец, подумай. Послушай, как кричит наверху твой сын и молодые служители клана. Я хочу, чтоб последним чувством, что охватит твою безумную душу, был беспощадный холод от осознания, что ты их не спас…

Я заплакала, вцепившись в курсанта, в его свежее простое звучание, тщетно силясь изгнать из памяти тот самый, последний, выдох Матвея.

«Мишка!» – звенело в ушах, прорывая все мыслимые барьеры.

– Наверху еще трупы, Даня. Там нужно искать Михаила.

Обухов чертыхнулся. С тоской посмотрел на лестницу:

– Господин инспектор, пойдете со мной. Аля побудет с Дашей.

– Нет! – вырвалось само собой, истерическим бесконтрольным воплем. – Я тоже пойду, вдруг что-то услышу. Пожалуйста, ну пожалуйста!

Что угодно, куда угодно, только не оставаться в этом зале, только не в компании безумной Пятой, обнимающей мертвое тело. Лучше как-то действовать, не сидеть в ожидании, утопая в агонии Матвея Гордона.

Парни внимательно меня осмотрели. Юэ Лун сдался первым, протяжно вздохнул:

– Я побуду с Дарьей Васильевной. В самом деле, не следует мучить обеих, оставляя один на один с телами. Если что, зовите на помощь.

Обухов подал мне руку, выдернул из омута чужой боли. Рядом с ним стало проще дышать, я даже вспомнила об инструменте, намертво стиснутом в кулаке, и приготовилась к бою. Так, вдвоем, касаясь друг друга плечами, мы прокрались по кованым ступеням наверх, в сумрачную галерею.

– Направо или налево? – знаком спросил гардемарин.

Я вслушалась и шагнула во тьму правого крыла галереи.

Здесь тоже валялись трупы, уже не так густо, как в нижнем ярусе. Но я едва не рухнула вниз, споткнувшись о ногу ребенка. Совсем юный послушник лежал в проходе, неловко вывернув руку с мечом. Упрямец, решивший прикрыть отступление, побежавший спасать главу.

– Иногда Матвей Гордон собирал молодняк, – поморщившись, пояснил курсант. – Передача знаний новым адептам.

– Это, по-твоему, сделал Григ?

– Нарываешься? – хмыкнул Данила. – Хочешь почитать протоколы с мест его кровавых концертов? Слуги, женщины, дети, даже собаки и лошади… Допускаю, тогда он был невменяем, но прошлое безумие может вернуться. Появление дракона в Москве что-то триггернуло в его голове, цепь замкнулась – и вот опять!

– Я кое-что услышала, – шепнула я, стараясь не думать, не представлять, не впускать в реальность его слова. – Я знаю, из-за чего Синг Шё вырезал Дом Манекенов.

Обухов замер, вытащил карту, чтоб осветить мне лицо.

– Синг Шё разыскивал Долли! Я не сказала внизу, при ней. Но дракон искал женщину с серебром в груди и проход в дом на Кудринской площади. Кто-то проболтался об этой связи. Матвей умер, защищая любимую. Пожертвовал кланом и единственным сыном, лишь бы ее не выдать.

Данила молчал с минуту, поглядывая то на меня, то обратно на лестницу, по которой мы только что поднимались. За эту минуту в его голове сложилась та же цепочка из фактов, что чуть раньше лишила меня равновесия.

Европейский след Синг Шё.

Ньютон – Брюс – и со-здания! Нападение у театра «Фиона», гибель Элен, амулет! Визит в гостиницу «Ленинградская» во время инициации. Тени на Садовом, инцы в подземке…

Я не знала, зачем он бесчинствовал в Азии. Но к нам пожаловал за технологией, созданной некогда Яковом Брюсом.

– Мистер Юэ, у вас все в порядке? – крикнул вниз напряженный Данила.

– Этот Юэ в норме, а что у вас?

– Почему он так разговаривает? – скривился Обухов, заверив Китайца, что нам не угрожает опасность. – Мания величия? Раздвоение личности?

– Вежливая форма в Китае, правда, слегка устаревшая, – нервно хихикнула я. – Не обращай внимания. Проще привыкнуть, чем изменить.

Мы продолжили путь по галерее, следуя за пятнами крови. Курсант распахнул дубовую дверь, третью по счету от лестницы.

– Клара, беги, не медли! Спрячь учеников в Доме Счастья!

– Я останусь! Хочу сразиться с драконом и отомстить за дядю!

– Беги, любимая, я прикрою. Жизнь моя, счастье, заклинаю: спасайся! Он подчинил манекены!

Эти звуки ударили в сердце, окутали болью все тело. Я упала на колени, прижав скрипку к груди. Снова расплакалась от жгучей тоски, что отравила душу.

В центре комнаты лежал Михаил с удивленно-отрешенной улыбкой. Тот, кого в лицо называли мямлей, пинали, притесняли на его же свадьбе, подкаблучник при яркой жене, нелюбимый муж, слабый наследник… Он лежал на спине, полный достоинства, не уронивший чести, сжимая в руке нелепую саблю.

Он казался смешным, никчемным. Хотелось крикнуть: «Зачем оружие? Что ты можешь, домашний мальчик?»

Но я видела и слышала совсем другое. Переломанная мебель, пробоины в стенах, изрезанный паркет под ногами. И звук, мощный, яростный хохот, звон сабли, удивление Синг Шё. Две порванные струны на гуцине.

И лилово-черная кровь на лезвии.

Михаил бился на пределе возможностей и сумел задержать дракона.

– Ранил Синг Шё! – подтвердил курсант, осматривая потускневший клинок. – Тот посчитал его легкой добычей. Но Миша – один из лучших бойцов, хоть и не любит оружия. Не любил, – поправился Обухов, прикрывая глаза Михаила. – Тела Клары нигде не видно. Будем надеяться, что спаслась.

– Сочувствуешь исподам? – шмыгнула я, невольно вспоминая готическую свадьбу, на которой впервые столкнулась с Изнанкой.

В легкой дымке проявилась невеста – белые волосы, черное платье, яркая, как орхидея, опасная, как ядовитый плющ. И рядом сидел жених, в котором я не различила достоинств, кроме безумной страсти и преклонения перед Клариссой.

– Тебе тоже их жаль, – вздохнул Обухов, вынимая из кармана платок.

Думала, вытрет мне слезы, ан нет! Промокнул самый кончик сабли, забирая частичку крови дракона. Что ж, анализ ДНК – хорошая штука, полезная при любом раскладе. Данила хотел забрать и оружие, вывернул кисть Михаила, чтобы разжать сведенные пальцы, но тут снизу донесся многоголосый вой и надрывный крик Юэ Луна:

– Долли, очнитесь, спасайтесь!

4

Не сговариваясь, мы кинулись вниз. Даня прыгнул через перила, я суетливо побежала по лестнице.

В первом зале, до этого полной трупов, снова разгоралось сражение. Юэ Лун рассыпал вокруг талисманы, горевшие желтым в витражных сумерках, и руками выделывал странные пассы, словно собирал кубик Рубика или складывал головоломку.

Долли стояла за его спиной, безучастная ко всему, но живая, клятая Изнанка, живая! Все еще цепляющаяся за Матвея, взглядом, подолом нарядного платья, готовая прикрывать его, а не ведущего бой Китайца. И все-таки, пусть и с мутным рассудком, Дарья была невредима физически.

Юэ Лун, ты ж мой герой!

Инспектор отряда Найхэ извлек из пояса гибкий меч, такой же, как у Варьки Осокиной, и врубился в ряды нападавшей нежити, являя миру красоту кунг-фу.

Их было много, десятка два, и они нападали с отчаянной силой, с презрением к боли, к нанесенным увечьям, даже к потере конечностей.

– Кто они такие? – крикнул Данила, помогая Китайцу колодой карт. – Откуда взялись, ведь не было?!

– Марионетки, – улыбнулся Китаец, буквально озаряя темноту вокруг. Его самого почти не было видно, лишь улыбка сияла маяком во мгле. – Повылазили из-под груды тел. Валялись тут, притворяясь трупами, а теперь решили размяться. Не знаю, что их пробудило, я беседовал с Долли, и тут началось.

Мы с Даней переглянулись, я вскинула к подбородку скрипку.

Манекены подчинились дракону, поймавшему остатки сознания в изысканный музыкальный капкан. Они ждали появления Даши Сорокиной, та должна была посетить завод и забыть обо всем над телом Матвея. Одного Синг Шё не учел: от горя у Пятой помутился рассудок, она выла, кричала, а эти звуки не смогли пробудить манекены. Лишь когда Юэ Лун вывел Долли из ступора, сработала заложенная программа. Разумные фразы Долли активировали ловушку.

– Их слишком много и им все по фигу! – подвел краткий итог курсант, тщетно пытаясь умертвить манекены.

– Руби сухожилия, пусть поползают! – посоветовал милашка-инспектор, вновь заразительно улыбаясь. – Между прочим, в древнем Китае было наказание «человек-палка». Преступнику отрубали руки и ноги…

– Четвертование, «кровавый орел», – парировал Обухов, метая карты. – В этом Европа поспорит с Азией.

– В Европе не было линчи!

– Вам заняться нечем? – крикнула я, отбрасывая марионетку пристрелочной звуковой волной. – После обсудите эстетику казней!

Если Синг Шё с помощью музыки подчинил манекены Гордонов, стоило приложить усилия и внести диссонанс в мелодию, разрушить заклятие изнутри. Я вслушивалась до головной боли в бездушные тела манекенов, пыталась уловить общий ритм и тональность. При этом старалась не думать о том, что до визита в «Рассвет» они были людьми, здоровыми, сильными, просто утратившими веру и цель. Здесь их пытали, выцеживали до последней капли стремление к жизни, а затем превращали в андроидов с программой служения господину. Позже ужаснусь и прокляну клан Гордонов. Хотя кого теперь проклинать? Позже разберусь, чего во мне больше – ненависти или сочувствия.

Китайцу проще, он верит в судьбу. В то, что любое деяние найдет отражение в прошлом и будущем, в то, что все предначертано. Поэтому высшая цель человека как раз недеяние и пустота, отсутствие эмоциональных привязанностей. В этом возможность покинуть клетку и подняться на новый уровень.

Манекены ослабили натиск, кто-то споткнулся, кто-то столкнулся. Кто-то, изувеченный гардемарином, оставил попытки встать на ноги. Мне удалось набором нот вклиниться в перелив гуциня, разрушая магию, отменяя приказ. Ну а что, мне только дай волю, обожаю обламывать чужие планы!

Парни отступили поближе ко мне, Юэ Лун взял Долли под локоть.

– Предлагаю, пока не очнулись инцы, отступить к Кудринской площади. – Китаец кивнул на подземный ход.

Даня всерьез задумался. Долг велел дожидаться Фролова, но он чуял: вскрыты не все ловушки, а с нами полуживая Долли, обмякшая в руках Юэ Луна. Курсант мельком взглянул на меня. Я не знала, что ему посоветовать, но отчаянно мечтала свалить отсюда. Не вдыхать эту вонь, не сражаться с трупами. Если честно, мне тоже хотелось обвиснуть тряпочкой в руках Юэ Луна и развидеть кошмары завода.

Обухов сморщился, но принял решение. Подошел, подтолкнул к проходу.

– Провожу вас в Дом авиаторов, а потом вернусь получать нагоняй. Аля, позаботься о Долли, а мы с инспектором вас прикроем.

План был хорош по всем пунктам: как только я перестала играть, манекены ожили, закопошились. Поэтому мы вбежали в проем и наглухо запечатали дверь.

Едва страшный зал остался за стенкой, со мной случилась истерика. Я не подписывалась на это, не хотела ни с кем воевать, сражаясь за мнимые идеалы! С самого детства меня вели очень простые мечты: выучиться играть на скрипке, потому что на ней играла бабушка. Гастролировать с оркестром по разным странам. Найти хорошего парня.

Я рыдала, уткнувшись во влажную стенку, кажется, меня даже рвало. Слишком много всего, слишком насыщенно, чтобы справилась бедная психика.

Не супервумен, не герой ни разу. Не безумная Мери Сью, что шинкует в капусту врагов, а после идет по трупам, распевая любовные песни. Меня от страха ломало так, что хрустели ребра и позвоночник. В туалет хотелось до невозможности. В горле застряло рефреном: отпустите меня, пожалуйста! Это слишком страшная сказка!

Юэ Лун и Обухов стояли рядом, не зная, как меня утешать. Китаец добыл где-то воды, протер мне лицо мокрым платком. От его заботы и нежности снова затрясло, как током ударило. Обухов поступил мудрее и влил в меня спирт из своей фляжки.

– Боевой запас, – пояснил он Китайцу. – Приводит в порядок нервы и душу.

Спирт упал в сожженное криком горло, вызывая новый мучительный спазм, потом прокатился по пищеводу, взорвался бомбой в пустом желудке. Я едва не потеряла сознание от невыносимой рези, но почти сразу мне полегчало, и второй глоток прошел без последствий. Я осела на пол, прислонилась к стене и ощутимо расслабилась.

– Алька, ну что ты устроила? – вполне разумно укорила Долли. – Ладно я сорвалась, ты чего истеришь?

– Аля с нами всего три недели, – обиделся за меня Данила. – Имеет право, отстань от Седьмой. А вот ты, драгоценная…

Я вернула фляжку, и Обухов замолчал, отвлекся, сделав жадный глоток. После спирт перешел к Юэ Луну, а остатки мы дружно залили в Дашу, вновь замкнувшуюся в себе.

Упертый кромешник мог попрекать: как посмела, зачем влюбилась! Но разве же объяснишь словами? Если сможешь, это уже не любовь.

Долли встретилась со мной захмелевшим взглядом.

– Если любишь, прощаешь всякое за возможность дышать в унисон. Ты ведь понимаешь, Седьмая?

Я оставила вопрос без ответа, огляделась по сторонам.

– Почему я сижу на ковре?

Ковролин был старый и влажный, местами потертый, проеденный крысами, и он, черт возьми, уводил во тьму, как дорога из желтого кирпича. Зачем в подземелье ковер?

– Тут вообще цивильненько, – пояснил курсант. – Лавочки вдоль стен, фонари. Юэ Лун, поверни выключатель. О, смотрите, какие хоромы!

Гардемарин, как всегда, был прав: удивительный подземный ход напоминал церковный подвал. Те же стрельчатые своды, колонны, многочисленные ответвления. Лампы на стенах закрыты решетками, полустертые указатели подсказывают направления.

«Бомбоубежище временной консервации». Павильон метро «Баррикадная». Завод «Красная Пресня». Проход к речному коллектору.

Путь на Кудринскую площадь застелен ковром, в колонны вмурованы ракушки-чаши с кранами в виде пропеллеров. Видимо, из речки Пресня фильтровалась вода для подземных нужд. На тот случай, если именитый конструктор, спеша на завод «Рассвет», запыхается и захочет попить. Все запущенно, но опрятно, и я бы не удивилась буфету, в котором торговали мороженым и бутербродами с колбасой. А еще советскому автомату с газированной водой за три копейки.

Долли хмыкала и шла впереди, опираясь на локоть Китайца. Показывала подземный мир с видом радушной хозяйки. Еще одна скромная радость Пятой помимо готовки и вышивания. Изучение нижней Москвы, диггерство, сотый левел.

Путь до подвалов высотки занял минут десять, не больше, но впечатлений оставил столько, что сгладились ужасы завода «Рассвет».

– Я давно открыла эти ходы, – негромко рассказывала сестра. – Паттерны, они так называются. Бродила здесь целыми днями, с фонариком и запасом еды. А потом столкнулась с Матвеем. Я ведь не знала, что он глава Гордонов. Просто испод, красивый, заботливый, увлекшийся этим подземным царством! Через столько приключений вместе прошли, столько открытий сделали. И с инцами сражались, и с туннельными тварями… Подземный роман что река. Разве можно противиться, как устоять после стольких лет одиночества?.. А потом, на всеобщем сборе, при переделе московских земель… Что поделать, он – Гордон, я – Пятая. Банальный сюжет детектива: роман преступника с полицейским. Хоть душу выверни, хоть с башни прыгай – ничего уже не изменить. Я ведь не комсомолка Варвара, не вложили в меня идеалы светлого коммунизма. Простая баба с простыми мечтами: быть счастливой рядом с любимым. А теперь и этого не осталось…

Она успокоилась, угасла, притихла. Вела не спеша и все говорила, торопясь исповедаться в преступной связи. В общем-то, было ей все равно, Долли даже мечтала о смерти, ждала ее как избавления от жуткой, ноющей боли в груди. Я это слышала и боялась, уже не за себя, за сестру. Не знала, как ее защитить.

Может, сыграть на скрипке? Музыка лечит – проверенный факт. Что-нибудь хорошее, чистое. Элегию Массне, например. Под нее хорошо отпускать страдания, рвущие сердце на ленточки. Пред муками погибшей любви даже китайские линчи ничто, так, развлечение оголтелых садистов.

Бедная погасшая Долли, милая Кудринка с мертвым взглядом. Что теперь будет с ее высоткой? Хватит ли сил остаться со-зданием?

Она сама открыла проход для Обухова и Юэ Луна, шепнув: «Пусть проходят, мне все равно». Позволила проводить себя в комнаты, хозяйничать там, распахивать окна, готовить перекус на уютной кухне. Ей было по фигу, что и как. Она даже поела, немного, с усилием, выпила чашку крепкого чая. Потом заявила, что хочет поспать, выпроваживая нас из квартиры.

Я хотела остаться рядом. Просто посидеть с книжкой в гостиной, ни о чем не разговаривать, не мешать. Но Долли и мне указала на дверь.

Ей снова хотелось выть и орать, выплакать наконец потерю, попытаться смириться и проиграть. Опустошить себя до предела и провалиться в исцеляющий сон.

Видя, что со мной сестре тяжело, я из холла позвонила Марго и попросила срочно приехать. Первая даже не удивилась, узнав о тайном романе. Лишь обещала метнуться по Кромке. И позвать Элеонору с другого берега.

Обухов спустился обратно в паттерну, чтоб кратчайшим путем попасть на завод.

Юэ Лун накинул мне на плечи пиджак, обнял покрепче и повез домой. Не в Сокольники, как я решила вначале. Он назвал таксисту адрес гостиницы, подрывая к чертям всю мою конспирацию.

Часть XI

Неоконченный скрипичный этюд

1

Я открыла Юэ Луну проход в гостиницу, но наверх Китайца не позвала.

Никого не хотела видеть в квартире. Кроме Грига, но об этом я умолчала.

Мы устроились в лобби, заказали кофе. Меня все еще трясло от увиденной бойни и прошившего сердце страдания Кудринки.

Творческие люди ужасно слабы своей непомерной эмпатией, способностью впитывать чужую боль. К нам ломятся в души, выливая дерьмо, накопленное за долгие годы. Мотивируя это тем, что розы нужно подкармливать именно таким удобрением. От этого музыка, проза и живопись – нужное подчеркнуть! – колосятся сильнее, ярче цветут и, разумеется, приятнее пахнут. Нас считают отличной «жилеткой», но, увы, музыканты, поэты, актеры – абсолютно разные люди с таким несхожим барьером принятия, с таким удивительно малым объемом очистных сооружений!

Мои выгребные ямы так давно не чистили, что чужая боль сегодня полилась через край. Меня крутило и мучило, выворачивало за двоих. Слишком страшно было в новой реальности, с исподами, драконами, с Лицевым корпусом. Никакие полученные ништячки не покрывали этого страха и надрывной тоски по прошлому, такому простому и буднично-серому, что хотелось выть об утрате.

Юэ Лун сидел рядом, молчал. Лишь заказал коньяк и вылил рюмку в мою чашку кофе. А еще заставил съесть тортик, сладко-кремовый до отвращения. От подобного рациона стресс на время отступил и притих. Алкоголь и сахар сотворили чудо, я расслабилась и протяжно вздохнула.

– Он тебе не пара, – сказал Юэ Лун, видя, что меня отпустило. – Тот, кто может ждать наверху.

«Интересный концерт, – подумалось мне. – То есть, пока я горюю о Кудринке, он разбирает на пазлы мою вчерашнюю встречу с Григом?»

– Следил за мной? – уточнила я. На всякий случай, и так все ясно.

– Ты так резко сбежала. Узнал, к кому.

– Юэ Лун, послушай…

– Не нужно. Этот Юэ все понимает. Но вы странно смотритесь со стороны. Как две крайности, сведенные вместе. Если на планете соединить два полюса, она разлетится вдребезги. А еще он зверь, я это чувствую. В Китае, встретив такого на улице, я бы вызвал отряд Найхэ. У вас же он запросто бродит по городу.

Я не стала ему отвечать, хотя очень хотелось ляпнуть, чтоб катился в Китай и там командовал. Не хватало еще на московских улицах казнить без суда и следствия!

Юэ Лун, смотревший мне прямо в лицо, с горечью отвернулся. Взялся изучать интерьер, теремно-церковный, неоправданно вычурный для обыкновенной гостиницы. Я заметила, что коты подозрительно следят за Китайцем, и исподтишка показала кулак. Все сегодня меня осуждают: Юэ Лун за Грига, коты – за Китайца. Вот к Григорию Воронцову, кстати, животные проявили лояльность, даже подставили спины, позволяя навьючить вещами. А здесь – настороженность и недоверие.

Коты – такие коты!

– Нравится? – Дурацким вопросом я отвлекла Китайца от статуй.

– Не особо, – вздохнул Юэ Лун. – Слишком много всего намешано. Выдержанность и гармония – вот успех дизайнерского оформления.

Никогда не понять иностранцу широты русской души, когда нужно всего и сразу и чтоб за это никто не казнил!

– Я читал о таких, как Долли, – решил сменить тему Китаец, но облажался на первой же фразе, смутился и выправился как мог. – О таких, какой стала и ты. В МГУ об этом так мало сведений, что везде мерещится гриф «секретно». А вот в Оксфорде, в колледже Церкви Христа, хранятся копии писем, что Ньютон писал старинному другу.

– Кристоферу Рену? – уточнила я.

Пусть не думает, что самый умный!

– Знаешь о нем? – Юэ Лун просиял. – Между прочим, гардемарин не прав. Я окончил и Оксфорд, и Кембридж. Правда, под разными именами. И все из-за этих двух гениев. Кембридж – это Ньютон. Оксфорд – Рен, там он учился, преподавал. Отстроил башню Тома в Церкви Христа и бесподобный Шелдонский театр. А в Кембридже – библиотеку Тринити-колледжа, она так и зовется: библиотека Рена.

– Та, что разграбил Синг Шё?

– Все верно. Рен известен как архитектор, но он ученый, математик, физик, занимался всерьез астрономией. Мне кажется, у него был пунктик: Рен пытался улучшить мир через доработку простых вещей, составляющих бытие. Часы, здания, схемы улиц, формулы и уравнения. В конце концов, этот гений создал Королевское общество. Так вот, в его переписке с Ньютоном упомянут некий «полковник». Его называли именно так в письмах под тайным знаком, а в последнем из них говорилось: «Наш полковник сумел сдвинуть дело, над которым бьемся с десяток лет. Возможно, искомый союз отныне становится явью».

– Полковник?

– Этот Юэ сложил все факты, изучил предыдущую переписку и отыскал зацепку! – Юэ Лун явно гордился собой. – В первом выезде в Европу ваш царь Петр познакомился с Исааком Ньютоном. И, безусловно, с Реном. Влияние барочного классицизма на «петровское барокко» неоспоримо, доказательством этой связи служит Петропавловский собор в Петербурге. Что до полковника, в английской поездке Петра сопровождал Яков Брюс, как раз служивший в подобном чине! Он близко сошелся с Ньютоном и Реном и узнал от них некую тайну, над разгадкой которой трудился в России.

Я слушала его и восхищалась. Юэ Лун рассказывал с такой горячностью, что щеки разгорелись румянцем. Милый, красивый и умный, почему он не встретился мне раньше Грига? Впрочем, речь не об этом. Кусочки мозаики звякнули, собираясь в узор на столе.

– Каюсь, этот мнительный Юэ не верил в возможность со-здания, как вы называете подобный союз. Но, попав в Россию, увидел воочию и перестал сомневаться. То, что укрылось от гениев Англии, разгадал чаротворец Брюс.

– Лучше бы не разгадывал. Быть со-зданием больно и трудно. Ты так пылко сейчас говорил об Оксфорде, – с грустной улыбкой заметила я. – Жаль, что мне его не увидеть.

Отныне и навсегда привязанная к башне на Трех вокзалах, узница в золоченой клетке, пробитая насквозь заливными сваями. Настроение вновь испортилось.

– Хочешь, я тебя проведу? – с видом заговорщика подмигнул Юэ Лун. – Особой магии в этом нет, попробуем обойтись без лицензии. Мы в гостинице системы «Хилтон». Отсюда открыты пути во все страны. Нужна лишь свободная дверь и твое желание увидеть Оксфорд.

– Бредишь? – буркнула я, все еще кутаясь в меланхолию.

– А-ля, что мы теряем, попробовав? Не получится – ну и пусть. Разве чудо не стоит усилий? Повторю: свободная дверь, за которой нет постояльцев.

Дверь в кабинет Элен для этих целей подошла идеально. Я нехотя встала с кресла, шатаясь от усталости и алкоголя, поманила за собой Китайца.

Мне хотелось в Оксфорд, ужасно, до чертиков. Так, что обрадованный организм позабыл про обед и сон. Мне хотелось сбежать из реальности в волшебный мир без забот! Да еще и под гениальным прикрытием: Оксфорд был точкой на карте, с которой начиналась история табулы Исаака Ньютона.

Ну, типа не эскапизм голимый, а попытка разобраться в прошлом.

Я не верила в возможность побега, но послушно замерла перед дверью, представляя в уме красоты, нарисованные Юэ Луном. Он встал рядом, что-то сложил из пальцев, переплел их особым образом, будто шарады загадывал или с глухонемыми общался. Одна фигура, вторая, третья. Прилепил на вход талисман из шуршащей желтой бумаги с нарисованными тушью иероглифами. Притянул меня за плечи, обнял бережно, как фарфоровую статуэтку. Накрыл пальцы своими и положил их на ручку массивной дубовой двери.

Ласково шепнул в ухо: «Оксфорд!»

– Оксфорд! – послушно повторила я и шагнула в темноту кабинета.

Там, куда мы попали, тоже было темно, но я сразу услышала разницу. Удивительно, насколько иначе звучит незнакомый город. Я сделала шаг, другой. Лишь наткнувшись на стол, догадалась, что и в новом мире угодила в офис.

Сердце колотилось как ненормальное, запарывая партию ударных в пьесе, постоянно сбивая ритм. Я прижалась к Юэ Луну и боялась вздохнуть, чтоб не спугнуть иллюзию. Убеждала себя, что это лишь сон, но молилась неведомым силам, чтобы дали поспать подольше, если я задремала в лобби, расслабившись от коньяка.

Китаец в темноте сотворил талисман, осветивший помещение желтым.

Высокие стеллажи, забитые папками с документами, на столе представительские подарки вроде бронзовой чернильницы и пресс-папье – бесполезные вещицы в компании видавшего виды макбука. На специальной подставке – паркер, тоже так себе сувенирчик в эпоху электронных подписей. Престижная коллекция ненужного хлама.

Точно не кабинет Элен!

– Где мы? – спросила я еле слышно, больше всего на свете опасаясь прихода хозяина. Ну, в данный конкретный момент.

– Не узнаем, пока не посмотрим. – Юэ Лун указал на дверь.

– Погоди! – Я почти повисла на нем. – А мы точно сможем вернуться?

В незнакомом городе, в чужой стране, без денег, без документов! Если что, обратной дороги не будет, только через посольство. Я представила, как заявляюсь в консульство с песенкой про потерю памяти, совести и российского паспорта. А меня даже в визовых списках нет! Впрочем, главное – достучаться до консула, у меня же есть связи в МИД! Четвертая поможет вернуться на родину.

Юэ Лун открыл полупрозрачную створку – так выглядела дверь в этой реальности, – и я снова увидела родной коридор и услышала «Ленинградскую». Клятая Изнанка, до чего хорошо!

– Если передумала, пойдем дальше пить кофе, – с улыбкой предложил Юэ Лун.

Но я уже поборола сомнения и настроилась кайфануть. После всех ужасов исподней Москвы оказаться без денег в другой стране – милое приключение, лекарство для снятия стресса.

Юэ Лун вновь что-то сложил из пальцев и налепил на дверь талисман, тот самый светильник, висевший в воздухе. Талисман даоса впитался в стекло, сделался невидимкой. И когда распахнулась дверь, за ней уже не было «Ленинградской».

Незнакомый коридор. На стенах светлых тонов – постеры в тонких рамах, очень легкие абстракции на воздушном фоне. На полу – ковролин, темно-серый, немаркий, с геометрическими узорами. Современный стильный минимализм.

– Тоже «Хилтон», а какая разница, А-ля! – с удовольствием осмотрелся Китаец.

Как будто я строила башню и подсказывала сталинским архитекторам, что еще впихнуть в дизайн интерьера, чтобы выглядело побогаче! И как будто в Китае национальный стиль не пестрит позолотой на красном фоне!

– Будешь выпендриваться, уйду к себе, – опустилась я до шантажа, не без яда поглядывая на Юэ Луна.

Здесь, на чужой территории, меня действительно отпускало. Будто весь груз последних недель остался далеко позади и меня не касался и краешком. До чего хорошо, кто бы знал. До чего спокойно, хотя мы вдвоем явно нарушали закон!

Юэ Лун не купился на мои угрозы, схватил за руку, потащил на выход. Мы пробежали лаконичный холл, уставленный креслами разных видов и высоким столом вроде барной стойки, мимо двух барышень на ресепшене, изумленных нашим видом до крайности. Ну еще бы, не каждый день мимо них проносится стремная парочка – красивый азиат в модном прикиде и всклокоченная скрипачка!

Юэ Лун сверкнул улыбкой девицам, будто ослепил фотовспышкой, мы проскочили на улицу и выдохнули от избытка эмоций.

Гостиница была двухэтажная, зато на удивление длинная, занимала внушительный земельный участок. Называлась непритязательно – Hampton by Hilton. Какой контраст с «Ленинградской»! Было чувство, что я из дворца попала в суровые будни. Поневоле начнешь гордиться порождением сталинского ампира!

Отсюда до центра Оксфорда было примерно три мили, если верить навигатору в телефоне Китайца. Ну, то есть около пяти километров, запросто можно пройти пешком. Но Юэ Лун поступил иначе: подхватил меня на руки и прыгнул на крышу, а потом полетел над домами, изредка касаясь ногой фонарей, светофоров или деревьев.

– Это техника цингун, «навык легкости». Основана на внутренней ци и зависит от степени культивации. Во Франции пытались ее повторить, а получился паркур.

Юэ Лун наслаждался полетом, возвращением в Оксфорд, мной на руках, а потому болтал без умолку. Ощущения были потрясные, особенно когда горизонт буквально пророс башнями Оксфорда, его колледжами и прочими чудесами. Я тихо взвизгнула от восторга, Юэ Лун рассмеялся и пошел на посадку.

Удивительные часы, проведенные в старинном Оксфорде.

Мы начали с колледжа Церкви Христа, осмотрели башню Тома и внешний периметр. За проход в колледж нужно платить, и Китаец скользнул по Кромке, вновь утягивая за собой. Он сказал, я должна побывать внутри. И, чисто по-русски закрыв глаза на «преступление века» – подумаешь, не заплатил за проход! – я очутилась в «Хогвартсе». Потому что именно в этих стенах снимали сцены поттерианы, а столовая колледжа Церкви Христа стала прототипом обеденной залы со свечами, парящими под потолком!

– Между прочим, побратимом этого колледжа является Тринити-колледж в Кембридже.

– И оба ты окончил с отличием, – не удержавшись, съязвила я.

– Иначе зачем учиться? – не принял подколки Китаец.

У нас было всего пять часов в запасе с учетом разницы поясов – не до раскопок в библиотечных архивах. Но зато нагулялись вдоволь.

Из колледжа Церкви Христа мы лугами прошли мимо Мертон-колледжа, чтоб посетить Ботанический сад. Там, среди всевозможных цветов, собранных в эффектные композиции, как и положено английскому саду, я заметила группу плодовых деревьев. На одном из них висели ранние яблоки. Я, опять же по русской привычке, сдернула с ветки запретный плод, надкусила, скривилась от кислоты. Хохочущий Юэ Лун подтащил меня к табличке, заставил прочесть, покопавшись в скудном словарном запасе. Яблоня называлась с претензией – «Спасение человечества»! А я, стерва такая, даже жрать не стала – швырнула кислую мелочь в траву. Короче, подвела человечество.

Мы прошли сквозь сад к Магдален-колледжу, пробрались вдоль реки на его территорию, где под вязами на лугах паслось стадо грациозных оленей. Это было так хорошо, что не хотелось никуда уходить, а просто сидеть у воды, опираясь на спину Китайца, наслаждаться покоем и тишиной. А потом сыграть мелодию Оксфорда, без публики, без никого, чтобы слышали лишь Юэ Лун и олени.

Но ведь в Оксфорде оставались еще Бодлианская библиотека, Шелдонский театр, ротонда Радклиффа! Нужно посидеть хоть полчасика в The Eagle and Child на Сент-Джайлз-стрит, пытаясь представить, как в этом пабе рождались два сказочных мира – Средиземье и Нарния. От возможностей, от архитектуры, от концентрации историй и смыслов голова кружилась, будто от спирта.

Пережитый стресс остался в Москве вместе с Григом, Фроловым, страдающей Кудринкой. Я была счастлива здесь и сейчас, болтая с Юэ Луном о литературе, о Толкине, Льюисе Кэрролле, неразрывно связанных с Оксфордом, шутливо мечтая втереться в оркестр Шелдонского театра и прикидывая, какой выбрать колледж, чтоб освоить в этом сказочном городе, например, историю искусств. Должно быть, стремление Юэ Луна к бессистемному получению знаний и учебе ради учебы оказалось заразным.

Но увы, любая сказка подходит к концу.

Мне невольно вспомнился фильм про Золушку, когда ее вместе с прекрасным принцем уносит в волшебный сад, а потом строгий голос оповещает: «Ваше время истекло! Кончайте разговор!»

Наше время пролетело и скрылось. В Москве ждали разные неприятности: меня – выволочка от Фролова, Юэ Луна – следствие на чужой территории. В Москве продолжал убивать дракон, оставляя жуткий кровавый след.

Оксфорд мигнул огоньками, всплесками тихой реки, просиял на прощанье луной.

Юэ Лун не стал рисковать и пугать девиц на ресепшене, облетел на цингуне вокруг отеля, нашел открытое окно в коридоре.

Нужная дверь без проблем открылась, а я все слушала отголоски Оксфорда и нежные переливы бяньцина. Лишь оказавшись в кабинете Элен, как называла его по привычке, поняла, что застыла в объятьях Китайца, покоряясь его рукам и губам. Поцелуя опять не случилось: я пришла в себя чуть раньше и отстранилась. Но Юэ Лун не настаивал. Улыбнулся мне солнечно, нежно, прошептал на ухо, лаская дыханием:

– Этот Юэ подождет, со-здание. Нас ведь свела судьба.

Из гостиницы «Ленинградская» он ушел не прощаясь. Не дожидаясь неловкой минуты, когда я начну выдумывать сказку про усталость и головную боль.

А я даже не успела сказать спасибо за волшебные часы, что он подарил.

Юэ Лун хотел мне показать весь Китай, все города, где есть «Хилтон». А мне намечтался Альберт-холл в Лондоне, миланская опера, Вена, Париж, множество точек на карте Европы, так или иначе связанных с музыкой.

Я поднялась к себе, улыбаясь совершенно по-идиотски, окутанная атмосферой Оксфорда, будто сказочным плащом-невидимкой.

Но на входе в квартиру дожидался Самойлов, и скелет его излучал злорадство. Наскоро осмотрев помещения, я интуитивно заглянула в шкаф.

Бархатные плечики колыхнулись, застучали в тишине кастаньетами. Пустота, чернота. Безысходность.

Не будет ни кратких свиданий, ни болезненных тренировок.

Григорий Воронцов забрал всю одежду, что до этого притащил в мой дом.

2

Лунный свет пробивался сквозь окна.

В его отблесках экспонаты в витринах смотрелись иначе, объемнее, будто история оживала и каждая вещь творила аккорд в бесконечной мелодии прошлого. Сознание подчинялось иллюзии, дыхание делалось медленнее, погружение в эпоху заставляло тело двигаться в непривычном ритме, плавном, как менуэт.

Гость еще раз обошел все витрины зала под номером двадцать два. Еле различимая тень, скользящая над паркетом. Серебряный звон, шум океана, натянутые лунные струны.

Не поленился, открыл возок, пошарил рукой под скамьями, будто нужный ему предмет могли спрятать подобным образом. В слюдяных оконцах отразилась полумаска из чеканного серебра – много раз, как в фасетчатых глазах насекомого.

Гость пошел по третьему кругу. Вернулся к скульптурному портрету Петра I. Укрытый в тринадцатой витрине портрет был сделан с прижизненной маски работы Карло Бартоломео Растрелли: отличный способ, если подумать, взглянуть в лицо императору. Там же хранились забавные штуки: походная печать императора, государственные печати и чугунный слепок с руки, сделанный пушкарями. Но гостя притягивала скульптура, пробуждая что-то настолько темное, что было страшно заглядывать.

А уж казалось бы, страх изжит, раздавлен, вырван из сердца за столько лет гнева, стыда и боли. Но жизнь – мастерица делать сюрпризы, всегда отыщет что-то на дне, чтоб порадовать грешную душу.

Гость зашипел, вытянул руку, легко, без звона пробивая витрину. Прочное стекло обхватило кисть, обтекло ее, как поток водопада. Молекулы материала, способного останавливать пули и выдерживать направленный взрыв, просто раздвинулись, будто струи, открывая вору богатства внутри.

Интересная техника, любопытно!

Он коснулся скульптуры Петра – и голова императора осыпалась мерцающей пылью. Ответом было ругательство и змеиное шипение, полное гнева.

– Иными словами, – рассмеялся Григ, позволяя себя услышать, – если следовать философии Дао, можно обойти и такие преграды, наполнив их пустотой? Отключить сигнализацию, камеры, войти в непробиваемое стекло? Впрочем, нет, я ошибся; судя по сейфу в доме Петра Кондашова, ты должен видеть, к чему стремишься. А в награду за все труды – лишь пыль и пепел. Досадно.

Синг Шё медленно повернулся, выхватывая взглядом сгусток тьмы у дверей.

– Снова ты, наследник ордена Субаш?

Направленный удар Григ отразил, погасив волну встречным потоком. Стекла в окнах задребезжали.

– Не нужно погрома, – поморщился. – Все-таки мы в музее.

– Я разнес столько музеев… – улыбнулся под маской Синг Шё.

– Ну и как? Разыскал хоть что-то полезное?

Синг Шё взглянул на витрину, в которой успел обернуться пылью оттиск ладони Петра. Снова на московского монстра, прислонившегося к косяку.

– Это подделка, – пояснил Григ, рисуясь и нарываясь. – Ты разрушил барьер, иллюзия тает. Все, что было ценного в зале, хранится в другой коллекции. Между прочим, пока ты не влез, даже кромешники не заметили. Так зачем же крушить? Прорываться силой? Ладно, поговорим о деле. Я пришел спросить: что тебе нужно? Зачем лютуешь в моей Москве?

Новый удар Синг Шё все-таки выбил окна в музее. Григ вновь проявился в дверном проеме и небрежно отряхнул старинный камзол, накинутый на голые плечи.

– Это камзол Якова Брюса? – хрипло спросил Синг Шё, делая шаг вперед.

– Кстати, спасибо за помощь. – Ирония Грига затопила зал, звякнула в осколках стекла. – Я лет сто пытаюсь изъять из запасников вещи и бумаги фельдмаршала, а тут ты со своими гастролями. Выставка в твою честь, оценил? Приманка выложена на блюде, а ты и рад сунуться в пекло: всех убил, все отключил, устроил форменный беспорядок!

Воронцов ударил, несильно, пристрелочно, но и этого оказалось довольно, чтобы со стен упали картины, накренился возок Петра I, а в витрине с оружием чугунные пушки развернули дула, взяв китайца в прицел.

– Пары штрихов не учел – русской лени и привычки срывать все важные сроки. Вещи Брюса из кремлевской коллекции передали в Исторический музей позавчера. Но внезапно заболел куратор. Такая досадная неприятность!

Эти слова он кричал уже с лестницы, торопливо сбегая на первый этаж. Синг Шё стремительно полетел за ним, но гуциня пока не было слышно.

– Что ты узнал о работах Ньютона? – крикнул Григ, выбивая окно и вырываясь на Красную площадь. – У нас много общего, не находишь? Два монстра сумеют договориться. Ведь сошелся с драконом чаротворец Брюс, объединил Запад с Востоком!

Когда Синг Шё выпрыгнул следом, Воронцов отбежал по брусчатке по направлению к Мавзолею. Китаец почуял охранную ауру, идущую от Кремля, но все-таки ударил, уже всерьез, рискуя повредить артефакт, скрытый за подкладкой камзола.

Воронцов не ответил. Зачем?

Синг Шё придавило к брусчатке так, что на камнях осталась солидная вмятина. Древний Кремль нацелился башнями, откликаясь на шепот Грига. Куранты устроили перезвон, набатом отозвались колокола Ивана Великого и всех соборов, скрытых за кремлевской стеной.

Не оказалось на Синг Шё амулетов грозного ордена Субаш, а защитные знаки и талисманы не спасали на чужой территории. Колокольный звон дробил звуки, не было смысла тревожить гуцинь в этих хаотических колебаниях. Когда разом бьют по исподней сути Успенский колокол, Ревун и Медведь, невозможно устоять на ногах.

Грига тоже накрыли звуковые волны, расшатывая, выбивая дух. Но он держался как мог, преклонив колено у Мавзолея и внимательно следя за Синг Шё. Дома, говорят, и стены помогут, вот и Кремль не убил, позволил дышать, учуяв в нем толику Сухаревки.

«Зачем приехал? Кому ты мстишь?» – мысленно спросил Воронцов у дракона.

Синг Шё полосовал его злобным взглядом, пытаясь ползти по брусчатке.

«Я не сын своего отца, и Тамара ему не дочь. Мы не в ответе за грехи Сухаря».

«Вы приняли его покровительство! – наконец-то пришел шипящий ответ. – Считаетесь наследниками, разве этого мало? В Китае семейными узами связывает даже намерение! Тот, кого ты назвал Сухарем, убил прадеда и ответит кровью!»

«Да пожалуйста! Только встань в очередь. Русская традиция, извини».

Синг Шё пригасил пылающий взгляд, а казалось, еще немного – и устроит лазерное шоу в ночи. Новый удар попал в цель: «Слышал, сестрица хворает? Знаю, как излечить!»

Аспид, таким, как Григ, не ставят условия в сердце Москвы!

«Что просишь взамен?»

«Для начала камзол!»

Григ скинул с плеча старинную вещь, скептически осмотрел.

– Этот? – рискнул крикнуть вслух, прорываясь сквозь перезвон. – Да ради бога, держи, фетишист.

Камзол полетел к Синг Шё, китаец извернулся, вцепился руками.

– Между прочим, музейная редкость, я взял эту тряпку в Екатерининском зале, даже не знаю, кто в нем щеголял. Не порви, варвар китайский.

Григ все поглядывал на куранты. Слишком долго, милейший господин Фролов, так-то вы мчитесь на звуки набата? Минута прошла, дольше ждать нельзя, нужно уходить из резонансной зоны.

– Шмотки Брюса я вынес чуть раньше, пока ты занимался разной херней. Твоими молитвами, птеродактиль, орден Субаш вышел из тройного союза. И готов заключить договор. Условия обсудим чуть позже. Если выживешь, гад чешуйчатый.

Послышались звуки сирены, над площадью застрекотало от многочисленных вертолетов, заелозили по брусчатке беспокойные лучи прожекторов. Поймали Синг Шё в перекрестье. Григ воспользовался неразберихой и тем, что преступник в обнимку с уликой обнаружен и обезврежен. Вспрыгнул на крышу ГУМа и устроился поудобнее, чтоб досмотреть финал представления.

К Синг Шё бежали Фролов и Обухов, Патрикей прикрывал их с тыла. Кромешники окружали площадь. Но как только примолкли колокола, над Красной площадью пронесся рев. Стремительный черный дракон взмыл в небо, разметав атакующие вертолеты, и красиво спикировал в кипящую реку, сбрызнутую лунным соком.

– Почему ты не взял камзол? – плакала Софи Вознесенская.

– Потому что ты не просила, – терпеливо ответил Григ, закладывая руки за спину. – Зато я выкрал тело фельдмаршала, и мы можем снова его закопать.

– Захоронить! По ритуалу и с надлежащими почестями!

– Пусть, – не стал спорить Григорий. – Могу разговаривать со всей патетикой и велеречивостью прошлого века, если тебе станет легче.

– За подкладкой камзола, под самым воротом, вышиты тайные знаки! Они подскажут, как вскрыть проход.

– Теперь он в Кремле, не подобраться. Упроси Самойлова сделать выставку.

– Сейчас с ним нельзя говорить о фельдмаршале. Гриша, я должна съездить в Глинки, там фамильный склеп Брюсов. Поможешь?

– Если перестанешь так меня называть.

– Ну прости, мне все время чудится мальчик, подравшийся за сестренку в приюте. Поехали прямо сегодня, Григ?

Она вытерла слезы и улыбнулась. И Григ не смог отказать учителю, увязая все больше, будто в болоте, в тайнах петровских времен.

Я спала неспокойно, все время ворочалась, даже плакала во сне, взахлеб. Казалось бы, должен привидеться Оксфорд, красивые улицы и Юэ Лун. Но когда меня баловал организм?

Разумеется, снились гадости. Мозг не смог принять метания Грига, все анализировал: почему? То приносит одежду, то забирает, подумаешь, неврастеник!

Снова увидел меня с Юэ Луном и окончательно психанул? Или ревность тут ни при чем, а Григ что-то решил для себя, мрачное, жуткое, преступно-кровавое, оттого и забрал вещи из шкафа? Неужели он в самом деле заключил союз с черным драконом?

Если так, он сжигает мосты. Те шаткие конструкции из веревок, что когда-то соединили нас и позволили помечтать о будущем, в котором сложится «мы».

Как его удержать, образумить? Оттащить от самого края пропасти?

Эти мысли отравленными иголками вонзались в мой воспаленный разум, заставляли ворочаться и кричать, лить слезы и повторять его имя, будто магическое заклинание.

А под конец забытья в подсознание ворвался дракон, перечеркнувший рассветное небо узкой чернильной кляксой. В гневе он метался над башней и шипел:

– Ну хорош-ш-шо! Любишь играть? Поиграем! Подпиш-ш-шем с тобой договор, но счет я прос-с-ставлю немалый.

Я широко раскрыла глаза, вслушиваясь и гадая, наяву мне послышалось или в бреду. От вчерашней чудесной расслабленности не осталось даже следа, тело ныло, разом нахлынуло: трупы, завод, Кудринка.

Интересно, как Долли? Смогла оправиться? Или подобные раны не заживают по щелчку пальцев? Помогла ли Марго или в такие минуты хочется убить всех друзей и знакомых, повторяющих банальные ужасы? Типа, все хорошо, не грусти, он бы не хотел, чтоб ты плакала, живи за двоих, терпи… Ничего не хорошо, и терпеть не стоит. Нужно выть, кусаться, бить посуду, орать – лишь такие выбросы негатива хоть как-то помогают разбитой душе, а вовсе не смирение и покорность.

Слезы – защитная функция в стрессовой ситуации. Они так нужны, так целительны, зажимать их внутри – преступление.

Затрезвонил телефон, я метнулась в прихожую. Думала, узнаю что-то о Кудринке, но нервозная Варька отдала приказ:

– Десять минут на сборы – и в штаб! Сегодня ночью дракон обокрал Исторический музей и слегка помял Красную площадь.

– Чего? – удивилась я. Нет, все понимаю, Изнанка, исподы, но есть же в мире святые вещи! – В смысле, помял Красную площадь?

– Того, – огрызнулась Шестая. – Ну, не помял, им самим помяли, в брусчатку вдавило гада. Короче, я тебя жду.

Я попыталась обуть кроссовки, одновременно допивая кофе, сунула чашку Самойлову вместе с недожеванным бутербродом. Схватила скрипку, рванула к балкону.

Второй день недосыпа, достали уже!

3

Совещание в павильоне в Останкино прошло в скромном семейном кругу. По сравнению с недавним собранием народу в кабинете набилось немного.

Сам командор, капитаны-любимчики – Обухов, Людмила и Патрик, – еще пара-тройка полузнакомых. Ну и Сестры из Лицевого корпуса, шесть со-зданий, за исключением Кудринки.

Даже чашек на всех хватило, будто обсуждали не грандиозный провал, а устроили летний корпоративчик. Чай, кофе, печеньки, конфетки. Так мило, что зубы сводит.

Фролов не обзывался «голубчиками» и «сударынями бесценными», вводил высший состав кромешников в курс дела строго по существу.

Курс, надо сказать, был так себе. Обвалился за ночь курс Бюро Кромки, резко подешевели акции. А ведь и так, поделилась Варька, им урезали дотации при Брежневе, а уж в годы перестройки вообще закопали – отсюда и кризис в девяностых годах, разгул исподней преступности. Шеф из пепла поднял Бюро, собрал талантливую молодежь…

– Итак, что мы имеем? – Фролов нахмурился, и Шестая послушно заткнулась. – Скверный прикуп, господа гардемарины. Зная об интересе дракона, я лично договорился там. – Краткий кивок в потолок, но я не поняла, с кем именно. С богом? С администрацией президента? – Мне выдали артефакты Брюса из старых кремлевских запасников. Мы анонсировали выставку в СМИ, запросили питерские музеи, которым досталась большая часть коллекций Якова Брюса. Намечалась грандиозная экспозиция в Государственном историческом музее.

– Почему сдвинулись сроки? – уточнила безжалостная Марго.

Громова молчала, но смотрела с укором, и сейчас за ее плечами была не просто красивая башня, а все Министерство иностранных дел. Чудилось, что за зданием МИД метал гневные молнии Кремль, замолчавший со времен революции, терпеливо сносивший все издевательства, а теперь разбуженный невесть кем. Будто всесильный старик-богатырь пробудился, осмотрел территорию, недосчитался монастырей и храмов в кольце зубчатых стен и пришел в бесконтрольную ярость. До сих пор дрожь стояла по всей Москве, а дорожные службы пилили деревья, сломанные ураганом.

– По вине администрации ГИМ, – поморщился командор. – Куратор выставки заболел, меня не поставили в известность.

– И что, это повод? – начала было Варька, но Четвертая зыркнула из-под челки, и Шестая сразу притихла.

Видимо, Громова знала больше и разбиралась в обустройстве выставок особой государственной важности.

– Почему не поставили караулы?

– Мы поставили! – взъярился Фролов. – Но поскольку открытие выставки перенесли на четыре дня, чтоб приурочить к памятной дате, руководство музея настаивало на смягчении охранных мер. Они были настолько любезны, что обратились в Министерство культуры, и мне категорически рекомендовали – оцените, любезные, формулировку! – ограничить присутствие Бюро Кромки на территории ГИМ.

Мария чиркнула что-то в блокноте, сделав пометку карандашом.

Катя Стрельцова от крика Фролова страдальчески сморщилась, но промолчала, баюкая руку в бинтах. Ее высотка стоит слишком близко к колоколам Кремля, вот и зацепило волной. Катерина сделала все этой ночью, чтоб остановить ураган, ей даже удалось отстоять Зарядье, но цена за подвиг была высока.

Я представила себя на месте Котельни и задохнулась от ужаса. Звон главных колоколов Кремля не перекрыть даже оркестром, что уж говорить о маленькой скрипке! А что я могла еще предъявить, кроме умения наяривать чардаш?

– Что пропало? – снова Марго.

– Поначалу решили, что ничего, – взял слово Данила Обухов. – Ну, то есть ущерб нанесен, дракон порезвился в зале Петра, уничтожил ценные артефакты. Его обнаружили на Красной площади со старым кафтаном в руке. Потом оказалось, что эта вещица висела в витрине Екатерины и к Брюсу отношения не имела. Так что из будущей экспозиции он ничего не украл. Ящики хранились в подвальной комнате, замки нетронуты, печати целы.

– Это возьму на себя, – перебил гардемарина Фролов. – Понадеялся на сотрудников ГИМ, черти их побери! Кинулся искать по столице дракона! А иллюзии поутру развеялись. Мы недосчитались коллекции, запрошенной из кремлевских запасников, и кое-каких экспонатов из музеев Санкт-Петербурга. Вполне вероятно, еще в то время, когда мы окружали дракона на площади, его помощники скользнули по Кромке, унося награбленное добро. Синг Шё отвлек на себя внимание и ушел, когда сообщники скрылись.

– А ведь какая намечалась ловушка, – вздохнул бесхитростный Патрик. – Все подразделения в боевой готовности, засады вокруг музея, на входе магический круг бессилия…

Людмила ткнула его локтем в бок.

– Я должна заметить, господин Фролов, – строго проговорила Громова, – что последствия для агентства «Брюс» могут оказаться плачевными. Вы занимаете это кресло лишь потому, что там, – она тоже ткнула в потолок маникюром, – не знают, кем вас заменить.

– К сожалению, – вступила Марго, буравя Фролова взглядом, – если верить историческим хроникам, со времен Федотова в Бюро Кромки не было достойного командора. И вообще, изначально столицу по задумке Якова Брюса должен был охранять орден Субаш, наследник тайн и традиций.

– Так объявите Воронцова главой! – с улыбкой предложил взбешенный Фролов.

Элеонора вскочила со стула, переводя отчаянный взгляд с командора на Первую и обратно в какой-то ирреальной надежде. Но Марго отставила в сторону чашку и покачала головой. С сожалением. Жестом усадила на место Вторую.

– Прошлое не изменить. Уже ничего не исправить. В лице Григория Воронцова мы имеем лишь то, что заслужили.

– Тогда вернемся к делам насущным, – предложила неунывающая Варвара. – У нас есть еще артефакты, привлекательные для Синг Шё? В кремлевской коллекции, я так понимаю, были не только шмотки, но и книги Брюса из Сухаревки?

– Не магические, – уточнил Фролов. – Обычные записи по алхимии, движению звезд и небесных тел, наработки по архитектуре. Из интересных вещиц – уцелевшее письмо Петра I. Невероятной цены документ. Император вел обширную переписку, сохранились даже записочки, отправленные подчиненным. А вот писем к Брюсу почти не осталось. Удивительный факт, государи мои, ведь с любезным алхимиком и чародеем Петр был особенно дружен, даже назначил Брюса распорядителем своих похорон!

– Чем вы хвастаетесь, командор? – Первую аж передернуло. – Тем, что профукали оригинал единственного письма, проливавшего свет на ритуал со-зданий? Хоть стреляйся от человеческой глупости. Да этому письму цены нет, Фролов! Его бы сейчас исследовать с помощью современной науки, вплоть до молекул и атомов! Сканировать, облучать, обрабатывать магическими реактивами… Кто знает, сколько еще информации хранил этот кусочек бумаги!

Между Первой и Фроловым заискрили молнии. Я услышала, как изменилась музыка, грозя новыми бедами и бессмысленными жертвами в стане союзников. Побледнела и в фальшивом припадке опрокинула чашку с остатками чая.

Пока все суетились, бегали с тряпками, вытирали сладкую лужу, обстановка слегка разрядилась. Обухов взглянул с благодарностью, Люсьен выставила большой палец, быстро, почти незаметно, и снова села, как примерная школьница.

– А ведь в Бюро утечка, – озвучила очевидную мысль Котельня, впервые за все собрание. – Кто-то знал о ловушке в ГИМе и успел сообщить, как полагаете?

Почему-то сразу представилась Долли, ее тайные свидания с Гордоном. Возможно, испод спросил о драконе. Могла ли Кудринка проболтаться о готовящейся операции?

Однако все смотрели на Нору, которая гневно хмурила брови.

– Ну, что уставились? – сорвалась она, делаясь неприятной до крайности. – Я с Григом не виделась несколько дней, лучше Седьмую спросите!

– А при чем тут Григ? – удивилась я. – Мы встречались, но я же ничего не знала! Ни о ловушке, ни о музее. Меня не посвящают в планы Бюро!

Обухов придвинулся ближе, готовясь зачем-то меня защищать. А я по-прежнему не понимала. Было больно от признания Элеоноры. Не встречалась в последние дни, а до этого? Бегала на свидания, услаждала любовника в теплой постельке? Странно, что все отвлеклись от дракона и снова спустили собак на Грига. Или попросту знали больше, чем я? Что весил мой жалкий месяц знакомства против их многолетнего ужаса?

– Кстати, – снова вступила Варька, отвлекая внимание на себя, – а где китайский красавчик? Этот пастырь, или как его там?

– Пастырь теней, или Жнец душ, – дернула бровью Марго, – в китайской мифологии провожает усопших до моста беспамятства Найхэ, из-за которого нет возврата. Если сравнивать, то кто-то вроде Гермеса, но работка у Жнеца попроще и ограничена царством Аида.

– Страсти какие, – одобрил Патрик. – Так где же наш проводник?

– Плескается в речке, – скривилась Стрельцова. – И своих нагнал, настоящий заплыв. Объясняй после этого москвичам, что не стоит купаться возле Кремля. Целое утро от них нет покоя: греются на моем причале, а после снова в воду ныряют.

– А почему у Котельни? Синг Шё упал в воду напротив Кремля!

– Дракон драпанул в мою сторону. Ну и где-то в районе башни эти пастыри потеряли след. Теперь ищут подземный проход в катакомбы, убеждают пустить их в подвалы, мотивируя моей безопасностью. Типа я полная дура и не замечу змеюку! Короче, достали безмерно, жильцы беспокоятся, в чате жалобы. Уберите их от моей высотки, иначе Жнецов поубавится!

Третья воинственно взмахнула рукой, ойкнула от боли и снова умолкла.

– Вернемся к утечке, – предложил Фролов. Милейший Вадим Никанорович явно увидел козла отпущения в моем незабвенном лице и собирался продолжить перекладывать вину на девичьи плечи. Как сказал бы Юэ Лун с неизменной улыбкой, подменять белое черным. – У нас есть доказательства сговора Грига с Синг Шё, черным драконом. Госпожа Вознесенская, вы уверены?..

Я не успела узнать, в чем уверена, а в чем нет. Даже слова вымолвить в защиту Грига. Или попытаться узнать подробности.

Я подпрыгнула на стуле от резкой боли, пронзившей заполошное сердце, там, где струился светлый металл. Лиловая кровь потекла изо рта – и не только у меня, у других сестер! Поперхнулась Варька, закашлялась пурпуром, согнулась пополам Маргарита, у Норы полились кровавые слезы!

– Что это? – прошептала Мария. – Кто кричит? Откуда удар?

Я тоже слышала крик, от которого трескались перепонки, внутренний вопль, полный боли. Неизбывное одиночество, растянувшееся на долгие годы, прорывалось сквозь барьеры души, оглушая, буравя мозг в ультразвуковом диапазоне.

Новый удар, шестерым под сердце. Отточенным ритуальным ножом.

– Долли! – всхлипнула Катерина, размазывая кровь под носом. – Дашенька, сестра, держись, мы сейчас!

4

– Будьте вы прокляты, командор, с вашими совещаниями!

Я не слышала, кто это крикнул, возможно, потерявшая корректность Марго, умиравшая вслед за любимой подругой. Ведь она сидела у Кудринки, когда ее вызвал Фролов! Могла бы биться сейчас за сестру вместо обсуждения провала кромешников!

Мы с Варькой мчались впереди на котах, и в руках Шестой сверкал гибкий меч, а глаза горели адовым пламенем. Хотелось верить, что мы успеем, ведь боль слегка отпустила, смягчилась, стала глухой и терпимой, будто Долли ввели анестезию.

Марго летела, как настоящая ведьма, на прихваченной в агентстве швабре. Горе и гнев изменили лицо, и сквозь вечную училку, образцовую леди, проступила вдруг демоница, яростная, жаждущая убийства. Словно торнадо упало на город, смело весь культурный слой и в открывшейся бездне обнажилось капище, на котором приносили кровавые жертвы. Не было больше интеллигентности, налета образования, осыпались ненужной листвой все дипломы и ученые степени. Остался сухой песок боли и безнадежная ярость женщины, одинокой и неприкаянной, у которой отнимали подругу!

На Кудринской площади мы были первыми, как наконечник копья, как авангард атаки. Вокруг высотки клубились тучи, взрывались молнии, бил в окна ветер, раскачивая звездный шпиль. Внутри дома кричали люди, с нижних этажей пытались спуститься через окна по связанным простыням. Дом тряхнуло, я увидела, как кто-то сорвался и остался лежать у стилобата, окрасив алым асфальт.

Двери парадного входа заклинило, в них бились перепуганные жильцы. В квартирах отчаянно выли собаки, добавляя визгливые ноты в общее звучание катастрофы.

Дом на Кудринской площади лихорадило, как огромное существо. Организм выходил из строя, поднималась температура, искрила проводка, обрывались лифты. Из окна второго объема потянуло дымом и гарью, пожар распространялся с бешеной скоростью, но дом к себе не подпускал. В его теле скопились вирусы, порожденные людским негативом. Дому отказывали в поддержке, не ремонтировали, перестраивали, вносили корректировки, не согласовывая с хозяйкой… И вот теперь башня мстила за все!

Марго волей со-здания потянула дверь, вырывая створки наружу. В проход выпали люди, и самых первых буквально растоптала толпа. Через миг образовался новый затор, расчищать который не было времени: огромная куча из человеческих тел, смятых, покалеченных, орущих от боли.

А дом все дрожал, пульсировал, как огромное серебристое сердце, вскрытое скальпелем потрошителя.

Вокруг башни горели руны. Я не могла разглядеть всей окружности, но услышала, что дом окольцован теми же знаками, что – вечность назад! – увидела на летней сцене театра, в ночь, когда погибла Элен. Я узнала страшные знаки, которые уничтожил Григ!

– Через дверь не пробиться! – крикнула Варька. – Айда по стенам, скорее!

Марго направила швабру вверх, и мои коты изменили курс. Мы пытались прорваться под самый шпиль башни, окутанный черными тучами.

Внизу собирались кромешники, показались еще три сестры. Катя-Котельня крикнула нам, чтоб не оглядывались на тылы, живо выстроила Нору с Марией в подобие треугольника. Раненая рука мешала, но Катерина направила всю энергию своей башни на стабилизацию Кудринки, спасая запертых в доме жильцов. Близость гостиницы «Украина» помогла, заморозила трещины, зазмеившиеся по цоколю. Чуть помедлив, Мария Громова присоединилась, замкнув треугольник.

Мы же летели вверх, где шел бой, неравный и страшный.

Кто с кем бился? Не разглядеть!

Чем смогу помочь – и сама не знала. Просто мчала на выручку милой Долли, измученной, славной, зависимой. Потерявшей желание жить. Я не слышала, что с ней сделали, я почти не ощущала музыки Пятой, зато било в уши жужжание ос, дополненное шелком гуциня.

Башня норовила нас скинуть, сопротивлялась, не верила. Она почти вышла из-под контроля Лицевого корпуса Брюса. Дом на Кудринской площади утрачивал связь с со-зданием, бился в агонии, умолкал. Стихали моторы бипланов, останавливались пропеллеры, умолкало извечное «от винта».

Долли, держись, мы идем! Выживи, Пятая, ну пожалуйста!

Тучи били нас, не пускали, ветер почти скинул Марго со швабры, разметал ее черные волосы, делая воистину страшной. Я подхватила Первую, перетащила на Райта. Кот рыкнул от неподъемного груза, заскользил когтями по стене высотки, но удержался, прыгнул наверх.

– Дом рушится! – прошептала Марго. – Но это не он, а Долли бьется сейчас в агонии, забирая магию всего района.

– Башня сломается? – ужаснулась я.

– Дом удержат, но там, внизу, прорвало канализацию и затапливает бомбоубежище. Если взорвутся трубы, сковавшие реку Пресню…

Я вспомнила о подземных ходах, изрезавших весь район. Паттерны, так назвала их Долли. Под высотным зданием на Кудринской площади пряталось бомбоубежище, законсервированное в перестройку. Если Пресня вырвется на свободу и подмоет опоры паттерн, целые улицы рухнут в ад!

Шестая – единственная из сестер, кто не терзался сомнениями. Слезы и крики ужаса не спасали там, где шел смертный бой. Только действие, контратака. Меч мелькал в ее тонкой руке, отбивая прицельные молнии, Лефт метался по парапетам полуразмытой тенью. Варька прорывалась все выше, и я направила Райта за ней. Кот прыгнул, не удержался, снова заскользил на когтях. Кое-как влез на террасу.

Марго спрыгнула на парапет. Обняла меня, потрепала по взлохмаченной голове. Вся такая грозная, неземная, с глазами раскосыми, как у ведьмы. Хоть иллюстрации с нее рисуй. А может, она знала Булгакова? Лезет же в голову всякая чушь, пробивается в разум на волне истерики!

– Здесь проход к лифту. Я прорвусь изнутри. А ты оставайся на этой террасе и попробуй скрипичным этюдом развеять тучи над башней.

– Там дракон, я его слышу!

– Синг Шё тоже смертен, и я рискну. У меня, кроме Долли, нет близких. Не плачь, мы справимся. Ради нее.

Последние слова Марго процедила, распахивая чью-то балконную дверь, и скрылась во мраке квартиры. Оттуда пахнуло гарью и плесенью.

Я достала скрипку из кофра, с которым уже срослась, будто рыцарь с боевыми доспехами. Посмотрела на жуткие тучи, в которых скрылась Варвара. При чем тут скрипичный этюд, разве дело в репертуаре? Импровизация – наше все. Занавес, рампа, мой выход!

Мелодия полилась сама, будто скрипка ждала лишь команды. За меня играли не руки, а пропитанное болью сердце. Ветер споткнулся о волны звуков, опрокинулся навзничь, будто ребенок, поцелованный океаном, – в пене, в песке, в ракушках. Башня перестала дрожать, будто в музыке скрывалась пилюля бессмертия, облегчившая боль, придавшая сил. Будто я дотянулась до Долли, скребущей по полу в предсмертном хрипе.

Тучи взметнулись выше, под шпиль, зацепились за звезду, раскачали. Я увидела чешуйчатый хвост, отблеск меча и тело льва с разодранным бронзовым боком. Райт взвыл, как дурной, и кинулся к Лефту, полосуя дракона когтями.

Я вдогонку ударила скрипичным запилом, немилосердным для уха, режущим, будто алмаз стекло. В парапет вонзилась когтистая лапа, ломая ограду террасы, сковырнула ажурную башенку, увенчанную тонким шпилем. Райт спрыгнул обратно ко мне, заслонил, впился в дракона клыками и сорвался вниз с пронзительным визгом, смятый жестокой атакой. Исхитрился вцепиться в балкон, выворачивая когти на передних лапах, вернулся, прижался к ноге, грозно оглядывая небеса. Почти сразу из-за туч показалась Шестая с мечом, замаранным алым.

– Силен, гадина, – прошипела сквозь зубы, сплюнула полный рот крови. – Обвился вокруг, не пускает. Марго внутри? Там везде дым! Я за ней. Алька, играй, сеструха!

В этот же миг над притихшим городом, придавленным исподней грозой, с тихим звоном треснул магический свод. Вниз посыпались невесомые стеклышки, слюдяные окошки, стрекозиные крылья. Башня на Кудринской площади перестала поддерживать купол.

– Не смейте, командор! – Крик откуда-то снизу, голосом Маши Громовой. – Нам тут только океанских штормов не хватало!

Внизу тоже шел бой, страшный и яростный. На кромешников напали марионетки, покорные мелодии циня. От реки бежали китайские пастыри, им наперерез ломился отряд присягнувшего дракону Жуза. Но хотя Жнецов было меньше и сверху они казались утесом, который топил беспощадный прилив, я верила в победу Найхэ. На окрестных клумбах расцвели ликорисы, а талисманы умерили пыл исподов солнечной Азии. Жнецы оправдали название, уводили противников за Желтый источник без права возврата через мост Найхэ. Я пыталась разглядеть Юэ Луна, но с такой высоты не видела разницы, не могла отличить своего Китайца от прочих проводников.

Впрочем, я не смотрела вниз. Я играла до кровавых отметин на пальцах, и казалось, что музыка длится века, а на деле прошла всего пара минут, даже Варька еще не скрылась в квартире, оглушенная падением купола.

Я впервые увидела в ее глазах что-то похожее на испуг. Она беззвучно кричала, смаргивая едкие слезы, а потом мимо нашей террасы пронеслась усатая морда дракона, сминая конструкцию, как салфетку.

Меня опрокинуло вниз, следом съехала Варька, коты нас поймали, подставили спины, но сами падали грудой металла, тщетно пытаясь найти хоть какую-то точку опоры. Время растянулось на доли секунды, выворачиваясь наизнанку.

Внезапно дом на Кудринской площади окончательно умолк и ослеп. Свет погас, затянув окна черным, словно веки прикрыл покойнику. А под нами возникла дорога, зыбкая электрическая дуга, давшая шанс котам. Те оттолкнулись, прыгнули, перелетели на малую башню, ломая шпиль, сбивая скульптуры, еще прыжок, и еще… Приземлились! Твари мои ненаглядные, гордость гостиницы «Ленинградская»!

Земля под ногами дрожала от гнева или это подрагивали колени после безумного спуска? К нам бежали Обухов и Патрикей…

Из-под шпиля, в огненном коконе, схожим с шаровой молнией, спустилась бесчувственная Марго, задохнувшаяся в вязком дыму. К телу Первой поспешил сам Фролов, проверил пульс, вздохнул с облегчением.

Снова что-то упало с крыши, а когда пыль осела, я закричала. От боли и от осознания правды. В куче битого кирпича лежало растерзанное тело Кудринки. С ребрами, торчащими из пробитой груди, со ртом, перекошенным хрипом боли, с переломанными ногами и свернутой в сторону шеей.

И все же Долли была жива, каким-то чудом, энергией башни! Она еще смотрела на мир, пыталась дышать, скребла пальцами землю.

Я хотела побежать к ней, укрыть. Многие хотели, но остались на месте, тратя бесценные секунды впустую. Потому что над телом Долли склонился Григ, безумный, опасный, настоящий дьявол, покинувший ад. Торс оголен и изранен, черные перья укрыли Кудринку, будто причудливый плащ. Григ даже не смотрел в нашу сторону, сосредоточившись на лице жертвы, впитывая последний вздох, последний взгляд, полный боли и отчаянной мольбы о смерти.

Я слышала, как крики жильцов, гибнущих в ловушке мертвого дома, подпитывают Грига, придают ему силы, он наслаждается их звучанием как самым желанным концертом. Я видела, что руки его – сильные, тонкие пальцы – все еще находятся внутри тела Долли, в рваной ране, хлещущей лиловой кровью, там, где недавно страдало сердце.

Он, как маньяк-патологоанатом, вскрыл интересное тело и теперь вынимал орган за органом, раскладывая их на земле. Он упивался агонией Пятой, слизывал с губ брызги крови, будто пряный коктейль. Дегустировал смерть со-здания.

Монстр во плоти, исчадие ада, образ, который мне не развидеть.

Наконец поднял голову, осмотрелся, прислушался к нарастающей дрожи, к кипучему протесту плененной реки, к звонким трещинам по телу здания. Встретился со мной фанатичным взглядом – ни капли раскаяния, только вызов: правилам, законам, самому себе, тщетно пытавшемуся жить нормально.

Увы, нет чудес, только чудовища!

И не нам переписывать ноты жизни.

Григ улыбнулся жутким оскалом, перевел взгляд на Долли и кратким движением острых, как бритва, когтей перерезал горло Пятой сестре, заставляя умолкнуть навеки.

Сразу все стихло, растеряло накал, обернулось вокруг сознания ватой, пропитанной хлороформом. Успокоилась река, устояла башня, перестала трястись в припадке земля.

Смерть Кудринки, словно желанная жертва, отменила близкую катастрофу.

Григ взмахнул крыльями, срываясь вверх, в самые черные тучи над башней. Мелькнул хвост дракона, раздался рык – и оттуда, из мрачных высот, упал шпиль, накрывая Долли звездой. Настала оглушающая тишина.

Через миг-другой она взорвалась, сменилась сиренами скорых, пожарных, бесконечных машин полиции. Но мне было уже все равно.

Сил хватило, чтоб погладить котов, возвращая тварям прежнюю форму. Я упала на Райта, и мы понеслись. От руин, от мертвого тела Кудринки, прочь от страшного выбора Грига. От всей этой мистики, боли и ужаса, въевшихся в разбитое сердце серебром пятиконечной звезды.

Кода

Я ехала в обнимку со скрипкой в душном моторном вагоне. Но мне казалось, что здесь теплее, и не хотелось двигаться с места.

Смутно помнился Ярославский вокзал, выбранное наобум направление, турникет, сработавший без билета, пение рельсов под колесами и электричества в проводах. Они заглушали крик «Ленинградской», пытавшейся меня удержать; впрочем, где-то за «Яузой» голос гостиницы сделался тише, погружая меня в безмолвие. За «Мытищами» получилось уснуть, зябко, лихорадочно, неспокойно.

Я не знала, куда и зачем уезжаю, просто не могла оставаться в Москве, дышать одним воздухом с убийцей Долли, ходить по одной земле с палачом, вступившим в сговор с драконом.

Наверное, нужно было сражаться, помогать остальным разгребать завалы… Да пошли они все, дружно, скопом! Я никому ничего не должна. Я так устала за эти дни, что имею право на срыв.

А может, просто поехала крышей и весь этот хоррор – игры помутившегося рассудка? Мое личное зазеркалье, где любовь и веру искупали в крови, надругавшись над всем, что тянуло к свету?

Не думать, не думать об этом! Не помнить, не повторять каждый миг, прокручивая в голове. Иначе едкие капли памяти убьют остатки здравого смысла, выжгут меня изнутри разрядом тока на электростуле.

Электричество служит оружием лишь извергам и палачам!

Пожалуйста, нужно забыть, перестать расковыривать нервы.

Дорога лечит любые раны. Когда едешь в поезде, жизнь упрощается, входит в проложенную колею. Маршрут выбран, уже не свернуть, расслабься и слушай музыку странствий.

Я не знала, куда бегу. Просто хотелось очутиться подальше, там, где никто не найдет. Где не будет парня с опасной музыкой, убившего Элен, а затем и Долли.

Что ему посулил дракон? Чем он станет оплачивать долг?

Григ, как ты мог сотворить такое?!

Электричка подъехала к станции, раздвинула двери, будто кости встряхнула.

Я выскочила, как припадочная. Захотелось вдохнуть полной грудью, очистить разум от музыки города, который свел меня с Григом.

Не услышала ни людей, ни собак, лишь деревья ворчали над головой, свысока изучая букашку. Вчитавшись в название полустанка, вспомнила это место. И вздрогнула.

Здесь находилась дача Элен, нужно только пройти сквозь лес по едва приметной тропе. Я знала, где Ленка прятала ключ, где хранила продукты «на всякий случай». То самое место на карте, о котором так страстно мечталось!

Поправила кофр и пошла по тропе через заросли к небольшой деревеньке.

Мне нужна темнота и беззвучие. Очищение, чтобы жить дальше.

Все бы хорошо, если б не ветер. Он шелестел в кронах сосен, путался в чахлом подлеске. Шептал, повторяя на все лады:

– С-с-серебряное с-с-сердце, живое, вкус-с-сное! С-с-скорее, с-с-скорее, с-с-скорее!

Content

Надежда Ожигина
Седьмая сестра

Часть I Чужая свадьба в готическом стиле

Часть II Сбежавший десерт

Часть III Исподние петли

Часть IV Когда горечь становится ядом

Часть V Со-здание

Часть VI Борщ на кухне и скелет в шкафу

Часть VII Слишком много драконов

Часть VIII Музыка бьет наотмашь

Часть IX Культурные и некультурные встречи

Часть X Исподняя кровь

Часть XI Неоконченный скрипичный этюд

Кода