Саш Бишофф

Сладкая теплая тьма

Sash Bischoff

SWEET FURY

Copyright © 2025 Sash Bischoff.

© А. Клемешов, перевод, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

В саду тенистом святая дева,

Как черный лебедь в объятьях смерти,

Псалмы читает благоговейно,

Смиренно жребий свой принимая.

Как будто вторя ее молитве,

У кромки моря орган вознесся,

И торжество тех аккордов звучных

Гремит над Римом, парит, витает.

И Афродита, восстав из пены,

Как орхидея светла, нагая

В восторге сущем от звуков дивных

В морской ракушке скользит по водам.

Заслышав песни волшебной ноты,

С оцепененьем расстался ангел,

А в адской бездне терзавший грешных

Нещадный пламень на время сгинул.

Благословенная Цецилия, являйся в видениях

Всем музыкантам, являйся и вдохновляй!

Взятая на небеса, спустись, снизойди,

Вдыхая в смертных огонь бессмертный.

У.Х. Оден, Гимн ко Дню святой Цецилии

«Святая Цецилия!» – воскликнул он однажды вслух, совершенно непроизвольно.

…

Они шли в мартовских сумерках, но было тепло, как в июне, и радость юности настолько наполнила душу, что он почувствовал, что должен заговорить.

«Думаю, – произнес он, и голос задрожал, – что если бы я потерял веру в тебя, то потерял бы веру в Бога».

Она посмотрела на него с таким ошарашенным выражением лица, что он спросил ее, что случилось.

«Ничего, – медленно ответила она, – кроме того, что пятеро мужчин уже говорили мне такое раньше, и это пугает».

Пролог

И вот она стоит, запертая за стеклянной стеной, сотрясаясь от безмолвного ужаса.

Снаружи только начинает брезжить рассвет, над Гудзоном небо заливается фиолетовой синевой, поверхность воды из серой становится серебристой, вьется утренний туман. Мир вокруг спокойный, словно ничего не случилось. Но она знает: ничто уже никогда не будет прежним.

Она опускает ошеломленный взгляд на платье, испещренное темно-красными пятнами. Руки почему-то липкие от крови… так много крови повсюду, такой ужасно яркой…

Ее начинает мутить. Нельзя думать об этом.

Она заставляет себя посмотреть в сторону – туда, где еще что-то осталось: толстая черная книга, апокалиптическая картина, золотая маска с пустыми глазницами. Нож. Облака за стеклом перемещаются – и лезвие ослепительно вспыхивает.

Она не хочет смотреть на то, что осталось на полу – на бесформенное тело, на растекающуюся лужу крови. Внутри поднимается тошнота. Нет: она должна положить конец этому кошмару раз и навсегда.

Он лежит лицом к балкону – его тело в полутени, очерченное на фоне медленно светлеющего горизонта; нога выдвинута вперед, как у бегуна перед рывком. Словно это обычное утро, и он вот-вот поднимется, отправится на пробежку, а потом вернется с кофе, от которого в утренней прохладе исходит пар.

Вдалеке, на берегу, один за другим начинают гаснуть зеленые огоньки.

Теперь нужно действовать быстро. Время на исходе, а она все еще в смертельной опасности.

Она прижимает ладони к ушам, заставляя себя сосредоточиться на этом далеком, убаюкивающим шуме. звуке этого далекого, успокаивающего водоворота. Уходит внутрь себя: сорванный аккорд, поющий в тишине. Дышит.

Затем открывает глаза, разблокирует телефон, набирает номер.

«Пожалуйста, помогите мне, – шепчет она, и слезы начинают литься ручьем. – Человека ударили ножом. Он… о боже, я думаю, он мертв».

Сладкая

1

Личные заметки: Дж. Гэбриэла

Пациент: Л. Крейн

Дата/время: 10 июня, 10:30 утра

Сеанс: 1

Сегодня новая кровь. Знаменитая актриса Лила Крейн.

Стыдно признаться, что я не был знаком с ее творчеством; быстрый поиск в Google показал, что я единственный живой человек, который не знает ее имени. Но Л была так мила, когда я признался в своем невежестве, почти извинялась за то, что так популярна. Судя по ее скромным манерам, никогда бы не подумал, что Л на самом деле икона.

Я практически не брал приемов. Вероятно, около года не консультирую новых пациентов (список ожидания нескончаемый). Когда получил запрос от Л, показалось проблематичным создать несуществующее окно просто из-за ее статуса знаменитости. Но узнав о текущем проекте Л и о том, что наше общение, скорее всего, будет недолгим, заинтересовался.

Первый сеанс. Л нетерпеливо вошла в офис, тепло пожала мне руку. Поначалу я был ошеломлен – ожидал увидеть сдержанную, утонченную звезду, – но Л оказалась поразительно чистосердечна, почти по-детски наивна: свободное льняное платье, изящные босоножки, волосы аккуратно заколоты, ногти жемчужно-розовые. Я предложил чаю, она согласилась, затем скинула туфли и пристроилась на углу дивана. Упомянула, что меня очень рекомендовала Бриэль, ее близкая подруга.

Пока я ставил чайник, Л сказала, что заметила дипломы в холле; она тоже окончила Принстон. Мы подсчитали, что я старше на три года, так что, вероятно, был курс, когда мы пересеклись, хотя ни один из нас не вспомнил другого. Я удивился, что не слышал о б известной актрисе среди студентов, но Л объяснила, что не занималась профессиональной деятельностью до окончания учебы. Пару минут потратили на обсуждение общего прошлого, принстонских клубов и т. д. Спросил, комфортно ли будет работать вместе, несмотря на имеющиеся точки соприкосновения, Л ответила: «Да». Мы начали.

Л приступает к новому захватывающему проекту: феминистской экранизации романа Ф. Скотта Фицджеральда «Ночь нежна», режиссером которой стал парень Л – Курт Ройалл (его имя я, конечно, знал). Л также продюсер фильма и сыграет главную роль: Николь Дайвер.

Пришлось признаться в личном интересе: Фицджеральд не только мой однокашник по Принстонскому университету, но и любимый автор (я указал на книжные полки, посвященные его творчеству). Л от этого загорелась. Я добавил, что мне понравилась идея фильма, припомнил, что Фицджеральд сам написал сценарий «Ночь нежна», но его версия так и не была снята. (То, что следует ниже, является максимальным приближением к нашему обмену мнениями.)

– Похоже, вы настоящий эксперт! Мне стыдно признаться, что я только открываю для себя его творчество. До этого читала лишь «Гэтсби».

Я сказал, что, хотя «Гэтсби» немного устарел, тем не менее остается моим любимым романом. Читаю его каждый год.

– Не могу поверить, что мне повезло найти вас, – недоверчиво покачала головой Л. – Было бы замечательно получить ваши советы, когда я буду углубляться в его работу.

Хотя я мог бы бесконечно говорить о Фицджеральде, предложил переключить внимание на причины, по которым Л сегодня пришла. Спросил, почему, учитывая предстоящую роль в «Ночь нежна», она обратилась к психотерапевту именно сейчас.

Покраснев, Л объяснила, что у нее репутация актрисы-хамелеона, которая так глубоко вживается в образ, что становится почти неузнаваемым. Далее, учитывая предысторию персонажа Николь, Л сочла важным изучить травму собственного детства. Она обратилась ко мне, в частности, из-за моей специализации на проблемах, связанных с насилием в семье.

Я спросил, проходила ли она терапию в прошлом. Л ответила, что это впервые, она всегда вела активную жизнь и не считала это приоритетным. Затем добавила: «Вероятно, это означало, что я не была готова смотреть в лицо своей травме. Теперь готова».

– Смело с вашей стороны.

– Разве? – Она задумчиво склонила голову набок. – Я не считаю это смелостью. Это необходимость.

Здесь Л проявляет редкую степень рефлексии. Проницательна, красноречива, чрезвычайно серьезна. Весь наш разговор Л сидела в углу дивана, сосредоточенно нахмурив брови, затем внезапно широко распахнула глаза от осознания открытия, задумчиво стиснула пальцы. И все это время внимание Л было приковано к работе и к безукоризненному результату.

Я попросил Л рассказать подробнее о детской травме, на которую она ссылалась. Она ответила, что это связано с отцом. Я спросил об их отношениях сейчас. Л сообщила, что отец погиб в автомобильной катастрофе почти двадцать пять лет назад, когда ей было восемь.

– Он был пьян, – говорила она. – Но папа всегда был пьян. Я с трудом помню его трезвым.

– Он был за рулем?

Она кивнула.

– Вы можете рассказать мне, что произошло той ночью?

– Я не помню.

Я подождал.

– Ничего не могу вспомнить о той ночи, – объяснила Л. – Только то, что я была там.

– В машине?

– Угу. Вместе с мамой. – Л подула на чай, собираясь с духом. – То есть мне известны факты. Я знаю то, что написано в отчете. Было поздно, машин на улице было немного. Папа петлял по всей дороге. Очевидно, выехал на встречную полосу и столкнулся с грузовиком. Мать сломала обе руки и несколько ребер. Я потеряла зуб, и мне наложили кучу швов на лоб, щеку, подбородок. У меня все еще есть шрам – видите? Мы обе получили сотрясение мозга. Но папа потерял слишком много крови, ожидая приезда «скорой помощи». Они не смогли спасти его.

– И вы ничего из этого не помните?

Л покачала головой.

– Может быть, это из-за сотрясения мозга, но, так или иначе, та ночь остается темным пятном.

Мы остановились на центральном событии, связанном с тяжелой детской травмой. Раскрытие подавленных воспоминаний о том, как Л пережила гибель отца, могло бы иметь решающее значение для ее исцеления. Надеюсь, что за время, проведенное вместе, мы сможем восстановить их, пролить на них свет.

Перед завершением нашей сессии, я вернулся к фразе Л «смотреть травме в лицо». Спросил, что это значит.

Она взглянула на меня очень внимательно, и на мгновение мне показалось, что она видит меня насквозь.

– Мне нужно ваше честное мнение, – наконец, тихо заговорила Л. – Если кто-то сделал с тобой что-то невообразимо ужасное, сможешь ли ты когда-нибудь по-настоящему исцелиться? Или у тебя всегда будет шрам? Есть ли способ стереть его и, что более важно, лишить этого человека возможности снова причинять боль?

– А вы как думаете?

Л слегка улыбнулась.

– Я не знаю. Потому-то и пришла к вам.

– Что ж, я, конечно, верю в исцеление. Я не был бы психотерапевтом, если бы не верил.

– М-м-м. – Казалось, Л это не убедило.

– Шрамы исчезают, Лила. Становятся менее заметными, и со временем даже можно забыть об их существовании. Они просто делаются частью вас, в конце концов вы не можете вспомнить, как выглядели без них. Мое профессиональное мнение, раз уж вы спросили, заключается в том, что, когда кто-то перенес травму, лучшее, что он может сделать, – изучить ее. Покопаться, попытаться понять. Как вы только что сказали, посмотреть ей прямо в лицо. Только поступив так, вы избавитесь от ее власти над вами.

– Джона… – Л пристально смотрела мне в глаза. – Как думаете, вы сможете помочь мне сделать это?

– Да, Лила, – улыбнулся я. – Думаю, да.

2

Если бы Фредди Джеймсу пришлось представить миру эксклюзивную информацию о Лиле Крейн, она была бы такой: любимица Америки чертовски точно знала, что и как делать. Все годы, что он с ней знаком, Лила неустанно трудилась, чтобы сотворить собственную удачу, и это всегда окупалось сполна: каждая мечта его лучшей подруги осуществлялась точно по плану.

Разумеется, сегодняшний день не стал исключением: вечер-сюрприз, который она запланировала для Курта, несомненно, будет потрясающим. В конце концов, почему бы и нет? В присутствии Лилы Крейн мир чуть ли не переворачивался с ног на голову и расцветал, меняясь к лучшему в исходящем от нее свете.

Удача, как всегда, была на стороне. Друзья – особенные, блестящие, которые по-настоящему нравились Курту, конечно же прибыли, как и надеялась Лила. А остальные, пригласить которых было нужно лишь формально, те, кто наслаждался общением со знаменитостями в надежде заполучить какую-то неуловимую, призрачную славу, чудесным образом отказались. Будучи самым верным другом Лилы, Фредди любезно согласился стать распорядителем вечера, направляя огромную толпу присутствующих, пока Лила занималась именнинником.

Фред и Лила впервые встретились много лет назад в Лос-Анджелесе на съемках фильма Курта Ройалла «Игра в ожидание», ставшего для нее прорывом. В те дни Лила только начинала сниматься в кино и была еще трогательно наивной. Тогда как у Фредди за плечами уже были пара фильмов и несколько сопутствующих им поучительных историй.

Это была любовь с первого взгляда, они сблизились в мгновение ока. Фредди нравились чуткость Лилы, ее острый взгляд, то, как внимательно она умела слушать. И она поняла его с самого начала. Большинство людей оценивали его поверхностно, предполагая некоторую черствую снисходительность в хлестком, сухом остроумии, презрительном выражении симпатичного лица, бодрой крутости походки, но только не Лила. Она быстро разглядела, что за этим скрывается, и осознала, что Фредди такой же преданный и добросердечный человек, как она, а в их индустрии подобные качества было практически невозможно найти.

Когда «Игра в ожидание» стала кассовым хитом, Лила мгновенно превратилась в звезду, и Фредди наблюдал, как все их друзья начали менять отношение к ней. У всех возникло эгоистичное желание быть рядом с Лилой (какие возможности они могли получить? какие привилегии мог дать ее статус знаменитости?), а ее щедрость использовалась ими в личных интересах. Сама Лила не могла не заметить, что окружающие стали очень стараться угодить ей, привлечь ее внимание, заставить полюбить их. Фредди был единственным человеком, который ни на йоту не изменился. Он не восторгался ее славой, не был поражен ее красотой и очарован ее грацией. Между ними никогда не было подобной чуши или притворства. Она всегда была и будет просто Лилой – равной, другом.

В то время как карьера Лилы стремительно развивалась, Фредди впервые в жизни обнаружил, что безумно, страстно влюблен в промышленного магната пожилого возраста, личность которого по определенной причине останется неизвестной, но достаточно сказать, что этот человек владел крупнейшей и наиболее уважаемой пиар-фирмой в США, а его бизнес и имя были признаны и почитаемы на Голливудских холмах. Этот человек с самого начала упорно добивался Фреда, делая громкие заявления вроде: «Фредди Джеймс будет следующей большой звездой» и обещая сделать тому карьеру одним щелчком пальцев.

Фред не мог поверить своей удаче. Как могло это небесное создание выбрать его? Он с головой окунулся в отношения, не задавая вопросов, полностью посвящая себя тому, чего желала его новая любовь.

Оглядываясь назад, можно сказать, что предупреждающие знаки были хрестоматийными, но в то время Фред, конечно, был слишком ослеплен чувствами, слишком переполнен любовью. Мало-помалу Человек-Пиар начал забирать его жизнь, пока со временем не взял ее под полный контроль. Медленно, умно снижал самооценку Фреда, заставлял его сомневаться в собственной значимости, отдалял его от друзей и семьи, заставляя снова и снова делать мучительный выбор между ним самим и остальными. Кого на самом деле Фредди любил больше всего?

Но на протяжении всего этого мрачного периода в жизни Фредди Лила оказалась единственным человеком, который не колебался. С самого начала она видела ситуацию такой, какая она была на самом деле, и после трех мучительных лет жестокого обращения Фред наконец был готов признать, что она оказалась права. И вот – терпеливо, мягко – Лила принялась помогать ему выпутываться из этой токсичной истории. Конечно, случались промахи в суждениях, бесчисленные отступления и ошибки, но на каждом шагу она была рядом. Она была единственной, кто никогда не сдавался, и Фред чувствовал, что практически обязан Лиле жизнью.

Шесть месяцев назад он, наконец, решился уйти навсегда. «Ночь нежна» получила зеленый свет, и по просьбе Лилы Курт предложил Фредди роль Томми Барбана. Этот фильм должен был проложить три тысячи миль между ним и его бывшей любовью и (как надеялась Лила) навсегда отвлечь Фреда от этих абьюзивных отношений. Это было предложение, от которого он не мог отказаться. Поэтому собрал вещи в Лос-Анджелесе, заблокировал непрекращающиеся звонки Человека-Пиара, даже сменил собственный номер и полетел через всю страну в Нью-Йорк, прямо в распростертые объятия Лилы.

В свой первый день в городе он сразу из аэропорта сел в такси и поехал прямиком в новую квартиру Курта и Лилы. Стоило ему выйти из лифта, как все стало очевидно: квартиру, возможно, оплатил Курт, но выбирала ее точно Лила. Она нашла лофт на южной окраине Вест-Виллидж – роскошный, просторный, больше напоминающий Трайбеку[1], чем Виллидж: высокие готические потолки, вытянутая планировка, глянцевый минимализм. Бетонные полы, массивные лакированные стены, намеренно оставленные на виду трубы – алые, с металлическим отливом Квартира располагалась на Уэст-стрит, в двух шагах от Гудзона. Лиле с Куртом принадлежал весь верхний этаж здания, с шестиметровыми потолками и панорамными окнами из звуконепроницаемого стекла. Эти трансцендентные окна, которые смотрели на город сверху вниз, как огромные всевидящие глаза, казалось, были готовы оторваться от фасада и уплыть в небо с первыми облаками, но их крепко держала терраса, обвивавшая дом, как самодовольная ухмылка. Квартира раскрывалась навстречу пирсам внизу, сверкающей воде с ее покачивающимися на волнах лодками, быстро проносящимся мимо любителям утренней пробежки. Он настолько соответствовал ощущению очага, что даже Нэнси Мейерс[2] упала бы в обморок, и Фредди, ни секунды не сомневаясь, почувствовал себя как дома.

Фредди знал, что – хотя сам Курт никогда бы в этом не признался – Курту нравилось, когда он находится рядом, почти так же сильно, как Лиле. Курт был одним из типичных альфа-самцов, которые становились напряженными и дергаными рядом с людьми, чьи взгляды (и на любовь в том числе) он не разделял, но Фредди оказался исключением. Как бы это ни было некорректно, Курту нравилось, что Фред не выпячивает свои вкусы, что позволяло легче игнорировать любые неприятные мысли об истинных предпочтениях Фредди. В его присутствии Курт расслаблялся, успокаивался, а Фредди не проявлял открыто никаких желаний. И поскольку в глазах Курта Фредди был не более чем безобидным парнем с причудами, а представления Курта о сексуальности были настолько устаревшими и грубыми, что он принял, даже поддержал взаимное увлечение Фреда и Лилы.

Будучи свидетелем партнерства Лилы и Курта с момента его зарождения (явно чреватого), Фредди был так же хорошо знаком с его эксцентричным внутренним механизмом, как и с кучей дерьма, которой только что избежал. Заметьте, он не был дураком и не понаслышке знал, что в их отрасли отношения точно так же связаны с властью, зрителями и прессой, как с любовью и товариществом. Он знал, что во множестве случаев платформа, которую Курт и Лила создали вместе, сослужила им хорошую службу – в конце концов, их пара была воплощением американской мечты! – и все же…

Хотя Фредди Джеймс не умалял преимуществ отношений Курта и Лилы, сам он всегда был романтиком. Даже страдающий от свежей раны, вызванной мучительным расставанием, он все еще верил в настоящую любовь, черт возьми! Настоящую, безусловную любовь – и Лила, по его мнению, заслуживала ее больше, чем кто-либо другой. А что касается Курта? Что ж, он не мог не чувствовать, что Курт идеально играет свою роль для аудитории. Вместо спонтанности была точность, вместо нежности – красноречие. Как таковых недостатков, на которые Фредди мог бы указать, не было, но, возможно, именно из-за этого он чувствовал, что, несомненно, чего-то не хватает, чего-то невыразимого, но важного…

Чего-то, что он отчаянно желал для Лилы.

Но ради сегодняшнего сюрприза, из чистой преданности другу, он отбросил все сомнения по поводу Курта и взялся за отведенную ему роль. Он – как обычно с идеальной прической – был великолепен, неудержим, с равным количеством шарма и язвительности. Он уверенно командовал звездными гостями Лилы. Будучи сыном знаменитого актера, он провел детство в игровых автоматах и круглосуточных шоу, проскальзывая в клубы в слишком юном возрасте с опасной компанией мужчин постарше. Он проложил себе путь через бесконечный ряд зависимостей, бросаясь то туда, то сюда в нерешительных попытках завязать с этим навсегда. Да, он мгновенно расположил к себе всех, предлагая алкоголь и развлекая, пока они ждали прибытия почетного гостя.

Лила тем временем занималась именинником. Она выбрала такой наряд, который сведет его с ума: платье-комбинация цвета шампань с открытой спиной и высоким разрезом, которое изящно облегало ее фигуру. Откровенное: такое, на которое можно было бы взглянуть издалека и изумиться, предположив, что она разгуливает обнаженной. Она внимательно изучала отражение в зеркале их спальни, затем наклонилась, надевая туфли-лодочки, и ее густые распущенные локоны почти коснулись пупка; соблазнительный упругий изгиб ее ягодиц; единственная вспышка цвета – яркие губы. Сегодня вечером она больше всего на свете хотела дать своему мужчине то, чего он заслуживал.

Она нашла Курта на балконе, он в ожидании облокотился на перила с ледяным мартини в руке. Одна нога слегка выдвинута вперед – любимая поза, когда он погружался в раздумья. Курт – бегун по натуре, пылки и азартный, он постоянно жаждет мчаться вперед, ему всегда нужно быть первым. Сегодня вечером на нем была накрахмаленная белая рубашка с расстегнутым воротом, приталенные темно-синие брюки и кожаные мокасины кремового цвета. Крепкое телосложение, густая копна серебристых волос, загорелая кожа.

Раздался тихий звон стекла, когда Лила осторожно открыла балконную дверь.

– Ну как? – с надеждой спросила она.

Он повернулся, оперся локтями о поручень сзади, не торопясь скрестил ноги. Его взгляд медленно скользнул вверх по стройной линии ее икр и коленей, плавному изгибу бедер, мягкому очертанию груди, изящной линии шеи, прежде чем встретился с ее глазами.

– Ты чертовски великолепна, Крейн!

– С днем рождения, красавчик! – проговорила она. – У меня припасен сюрприз для тебя.

– Я вижу, – ответил он, потягивая мартини.

– Позже, жеребец, – сказала она, и он ухмыльнулся, чувствуя, как жар разливается по коже.

– Что за сюрприз? – поинтересовался он.

Лила взяла мартини из его рук.

– Какой же это сюрприз, если я скажу тебе о нем сейчас? – Его пальцы жадно скользнули к ее бедрам. – Терпение, мистер Ройалл, терпение, – произнесла она и отправила в рот оливку.

Он испустил тихий стон.

– Несколько минут. Я умею быть быстрым.

– Ты? Никогда, – произнесла она со смехом. – А теперь делай, как я говорю. Я собираюсь довести тебя до безумия.

Они спустились на лифте, выходящем прямо на улицу, где Дэниел уже ждал их в машине, затем медленно проехали через зеленые кварталы Виллидж, охрана неуклонно следовала за ними по пятам. Когда Курт на мгновение отвлекся на звонок одного из продюсеров «Ночи», Лила написала Фредди СМС:

«Расчетное время прибытия меньше пяти минут. Готовьте пьяные войска».

«Принято, капитан. Всегда готовы».

Когда они свернули на тихую вымощенную булыжником улицу, Дэниел притормозил перед рестораном, уютно пристроившимся к основанию непритязательного особняка из коричневого камня. Курт оторвал взгляд от телефона. Прищурился.

– Это новое французское заведение?

Она поцеловала его в щеку.

– Да ты просто Шерлок!

– Ты уверена, что оно открыто? – спросил он, когда они вышли из машины. – Похоже, в нем темно.

– Официально они откроются только на следующей неделе, – ответила она. – Я позвонила владельцу. Сегодня вечером они готовят ужин лишь для нас двоих.

– Как мило, – пробормотал Курт. – Спасибо тебе, детка!

Она отвернулась, скрывая улыбку. Камерность просто была не в стиле Курта Ройалла. Он жаждал пьянящего тепла софитов, бурлящего потока толпы.

Они открыли дверь и вошли внутрь.

– Интересно, почему здесь так темно, – сказала Лила, вкладывая свою руку в его.

– Эй? – позвал Курт. – Здесь есть кто-нибудь?

Приглушенное хихиканье, а затем сразу же зажегся свет, заливая элегантное помещение теплым золотистым сиянием. Их друзья выскочили из укрытий, немного расслабленные выпивкой, которой успели подзаправиться, широко улыбаясь, они бросились к ним и принялись безудержно обнимать Курта и Лилу.

– С днем рождения, Курти, дорогой! – кричали они. И да, это было замечательно, так, как Лила мечтала, и все прошло без сучка и задоринки. Она лучезарно улыбнулась Фредди, элегантному, как пантера, прижавшемуся к дверному косяку, разве что не облизывающему от удовольствия лапы, и он кивнул в ответ, послав ей воздушный поцелуй. Она сделала это в очередной раз, зная Курта Ройалла лучше, чем он сам. А игры только начинались.

Официанты кружили в зале с шипящими бокалами шампанского. Зажглись свечи, комната погрузилась в полумрак, заплясали отблески пламени, необработанные матовые стены поглощали это сияние. В углу музыканты тихо играли легкую, почти невесомую мелодию, в то время как джазовый вокалист тихо мурлыкал по-французски. За арочными окнами открывался вид на темный сад, со вкусом украшенный гирляндами, огни которых мерцали в бархатной темноте, как крошечные вспышки света.

Застеленные отутюженными скатертями столы были расставлены в виде широкого прямоугольника: банкет, достойный королей, для самого мистера Ройалла. И угощение было изысканным: обжаренные мидии, плавающие в соусе из лимона, сливочного масла и шалфея, великолепные твердые сыры, уложенные поверх слоя яркой зелени. Багеты, обжигающе-горячие, сахарный запах сдобы, тесто хрустит, когда его разламывают, щедро намазывая мягкими кусочками несоленого сливочного масла. Восхитительные улитки, тушенные в отдельных горшочках, посыпанные петрушкой, солью и сбрызнутые маслом. Фуа-гра, густая, легкая и сочная, тающая во рту. Наконец, стейки, все еще шипящие, блестящие и нежные от собственной крови. Tout était parfait[3].

Когда подали основное блюдо, Лила, извинившись, удалилась в туалет, чтобы привести себя в порядок перед заключительным аккордом. Она посмотрелась в зеркало, взбила волосы на затылке, добавляя им пышности, деликатно приподняла грудь с торчащими под тканью сосками, грубо пощипала себя за щеки, нанесла еще немного помады. С надеждой улыбнулась собственному отражению. Время пришло.

Прежде чем присоединиться к гостям, она задержалась у входа, позволив себе окинуть взглядом всю эту великолепную компанию. Там были Бобби и Грета Старр в предсказуемых черных костюмах. Бобби Старр – глава Olympus Pictures, дистрибьютора, предварительно прикрепленного к «Ночь нежна». Лила знала, что Старр воспользуется вечеринкой в своих интересах и уговорит Курта подписаться на еще один ничем не примечательный боевик. И в этом нет ничего плохого: может, это и не высокое искусство, но проект со Старром всегда означал деньги. Тем временем у Греты, исполнительного директора Vogue, были свои планы: она упросила Лилу и Курта позировать для их августовской обложки, и Лила любезно согласилась. Грета была чертовски веселой, особенно когда принимала наркотики, как, очевидно, и сегодня вечером.

Дин и Юлиана явно перебрали с выпивкой. Они гордились тем, что отдаленно напоминали пару, коей являлись Курт и Лила: Дин, миллиардер, магнат хедж-фонда, который добросовестно инвестировал в фильмы Курта (его вклад в «Ночь нежна» был рекордно высоким), Юлиана, модель, которая время от времени снималась для разворотов, но на самом деле проводила больше времени, наслаждаясь статусом инфлюэнсера: ходила по магазинам, развлекалась и позировала для своих трехсот тысяч поклонников в соцсети. Через несколько стаканчиков она прижмется костлявой маленькой попкой к Дину и Курту, умоляя Лилу заняться с ней сексом (Лила, как всегда, любезно откажет).

Кроме того, была Кейли, восходящая кинозвезда, которую Курт хотел видеть в роли Розмари, пока Лила, наконец, не переубедила его. Она была уверена, что он и Кейли спали в какой-то момент в прошлом; и сегодня вечером актриса, казалось, воображала себя изысканно утонченной, явно желая, чтобы он снова трахнул ее. Чтобы занять ее, Лила отправила милого Фредди в качестве отвлекающего маневра. Фред изобразил интерес к ней наилучшим образом, и, несмотря на то что его сексуальные предпочтения никогда не были секретом, Кейли каким-то образом купилась на это, дразнящим движением поднимаясь пальцами по его бедру.

Был Зев Уинтерс, актер-вундеркинд и непревзойденный охотник за юбками, украшающий почти все фильмы Курта (включая предстоящий – «Ночь нежна»), и его новая (третья) жена Сара с нормальным, общепринятым призванием юриста. Лила подозревала: факт, что он смог захомутать такую женщину, был вероятным признаком того, что его роль лотарио[4] все еще в силе. Впрочем, Сара была не только хорошенькой, но и казалась чертовски умной, а посему наверняка не задержится здесь надолго. Хотя Зев был невероятно обаятелен, он никогда не умел держать член в штанах.

В остальном все как всегда. Большинство из них сногсшибательны, в изысканной одежде от кутюр, с утонченными телами, головокружительным богатством, почти мерцающим на коже. Одни быстрее, другие элегантнее, третьи очаровательнее. Но, несмотря на эти небольшие различия, все они, затаив дыхание, взаимно притягивались, кружась вокруг магнетического сияния друг друга, урча от гордости за компанию, в которой оказались, и тем не менее жаждущие взобраться на самый верх. Глаза влажные и блестящие, смех звонкий, руки горят, зубы сверкают. Они были бешеными, все до единого. И все же сегодня вечером, как и всегда, Курт и Лила стояли особняком, их боготворили, ибо в глазах всего мира они были королем и королевой киноэкрана.

Когда Лила возвращалась в зал, чья-то рука быстро обхватила ее за талию, и, вскрикнув от восторга, она оказалась на коленях у Фредди.

– Моя героиня, – проговорил он, целуя ее в сливовые губы.

Она обвила руками его плечи.

– И ты, мой герой, всегда бросаешься спасать положение?

– Дорогая. – Он указал на ее задравшиеся ноги, на сочную, румяную толпу перед ними. – Миссия выполнена.

– Боже мой, Лила, эта вечеринка такая очаровательная!

Она оглянулась на Кейли, болезненно улыбаясь. Милашка все еще рассчитывала нынешним вечером отвезти бедного Фредди к себе домой. А Лила, очевидно, была помехой. Поддразнить ее оказалось слишком заманчиво.

– Знаете, кто очаровательный? – проговорила Лила и снова поцеловала Фреда, долго и медленно.

– Извините, мисс, вы щупаете мою игрушку, – крикнул Курт с дальнего конца стола.

Лила запрокинула голову с гортанным смехом, и остальные за столом присоединились к ней, их взгляды метались между великолепной парой. Наконец-то начался заключительный период.

– И кем, скажите на милость, это выставляет меня, мистер Ройалл? – спросила она, сверкая глазами.

Его губы изогнулись в подобие улыбки.

– Ну, моей музой, конечно.

– Слышите, слышите! – порывисто воскликнул кто-то.

– Я хотел бы произнести тост, – заявил Курт и отодвинул стул, чтобы встать, его глаза потемнели. – Лила Крейн, моя искусительница, моя красавица, мой дьявол, моя погибель. До тебя моя жизнь была совсем другой, и благодаря тебе я знаю, что она никогда не будет прежней. Это идеальный день рождения, дорогая: комната полна людей, которых я люблю и которыми дорожу больше всего. Как вы все хорошо знаете, готовясь к своему следующему фильму, я жил и дышал Фицджеральдом… и, поглощенный им, я не могу избавиться от ощущения, что сегодня вечером попал на собственный вечер в стиле Гэтсби. Так много великолепных, прославленных людей, делающих замечательные, выдающиеся вещи… столько стиля, знаменитостей и гламура… – Он сделал паузу, подмигнул. – …так много гребаного алкоголя…

Присутствующие заулюлюкали, зааплодировали.

– Я люблю большие вечеринки, а ты? – прошептал Фредди, и Лила усмехнулась, услышав это. – Они более интимные. На маленьких вечеринках нет никакой приватности.

Толпа умолкла, и Курт продолжил.

– Спасибо вам всем за то, что праздновали со мной сегодня. И спасибо тебе, детка, за то, что свела нас вместе. Боюсь, ты знаешь меня гораздо лучше, чем я когда-либо узнаю сам себя. За Лилу!

– За Лилу! – эхом разнеслось по комнате.

Она встала и подмигнула Фредди, который незаметно вытащил телефон и начал печатать. Затем медленно подняла бокал и повернулась, обращаясь к залу.

– Как это похоже на мистера Ройалла! Произнести тост за кого-то другого в собственный чертов день рождения! – Она приподняла бровь, и в комнате раздался смех. – Но я не собираюсь позволить ему уйти безнаказанным сегодня вечером. Курт знает, что я ничего не спускаю ему с рук.

– Не спускает! – Он печально покачал головой.

Стоявшая рядом Кейли недовольно фыркнула, и Лила сгладила ситуацию, протянув руку, чтобы потрепать ее по рыжей голове. Несмотря ни на что, та просияла.

– Курт, любовь моя, разве ты не знаешь, что сегодняшний вечер должен быть посвящен только тебе? На самом деле, у меня припасен еще один сюрприз… то есть еще один, который можно продемонстрировать на публике. – Она подмигнула, и какая-то женщина взвизгнула, несколько мужчин смачно рассмеялись. Она начала медленно прохаживаться вдоль стола, нежно касаясь пальцами плеч гостей, мимо которых проходила.

– Курт, весь мир знает тебя как гения, ученого, новатора в мире кино. Ты навсегда изменил картину, создал бесчисленное множество шедевров, и с каждым фильмом твоя работа становится только богаче. Ты сторонник проектов, которые тебе нравятся, проектов, которые действительно важны – таких, как «Ночь нежна». – Она поймала взгляд Старра. – Еще раз спасибо тебе, Бобби, за то, что позволил Курту немного выкрутить тебе руки в этом деле.

Старр склонил голову, и зал одобрительно захихикал.

– Тебя уважают и будут уважать, признавая невероятное мастерство. Однако миру, вероятнее всего, неизвестно, какой ты, сука, крутой мужик! Зато это известно мне, больше, чем другим.

– Бьюсь об заклад, ей известно, – пьяно произнес Зев.

– Ты был так добр ко мне, – продолжала Лила, подойдя к нему и взяв его за руку. – Ты заботился обо мне и глубоко любил меня, но ты знаешь лучше, чем кто-либо, что для меня нет ничего важнее абсолютного, недвусмысленного уважения. – Она крепче сжала его руку. – Я могу откровенно заявить, что Курт Ройалл является мировым образцом того, что значит быть мужчиной сегодня. И какая же я счастливица, что захватила его в плен, не так ли?

За столом раздались одобрительные возгласы. Лила завела руки назад, расстегнула золотое ожерелье, не сводя глаз с Курта.

– И пусть вас не вводит в заблуждение это глупое маленькое платье, потому что сегодня вечером я хочу сыграть роль джентльмена.

Она вытянула длинную цепочку из округлого выреза и держала ее навесу, мерцающую в свете свечей. Затем медленно положила один конец на поднятую ладонь, демонстрируя тонкое золотое кольцо.

– Когда Фицджеральд описывал свою любовь к Зельде, он говорил, что она была началом и концом всего. Я выгравировала эту фразу здесь, внутри этого кольца, потому что никакие иные слова не могли бы настолько точно охарактеризовать нашу любовь. Курт Ройалл! – Она сбросила туфли на каблуках и опустилась на оба колена. – Ты женишься на мне?

Она с надеждой улыбнулась ему, в слабом свете свечей его голубые глаза казались черными, отраженное пламя танцевало в них.

Присутствующие замолчали в ожидании.

Наконец он заговорил.

– Какие могут быть вопросы?! Лила, детка, конечно я женюсь на тебе.

Зал восторженно завопил, а за окнами засверкали вспышки фотокамер: прибыла пресса. Курт подхватил ее, невесомую, на руки, его мускусный запах вызвал волну тепла в ее животе и чреслах. Она запустила пальцы в его волосы, и когда он наклонился, чтобы поцеловать ее, расплываясь в улыбке, ее зубы впились в его мягкие губы. Все еще ухмыляясь, она укусила его.

3

Личные заметки: Дж. Гэбриэла

Пациент: Л. Крейн

Дата/время: 17 июня, 10:30 утра

Сеанс: 2

Неожиданное событие: непосредственно перед началом сегодняшнего сеанса с Л получено голосовое сообщение от ее матери:

«Джона, меня зовут Карен Вульф, я мать Лилы Крейн. Я взяла на себя смелость связаться с вами, надеюсь, вы не станете возражать. Лила упомянула, что начала общаться с вами на прошлой неделе и сразу почувствовала сильную связь. Я, конечно, понимаю, что терапия – это частное дело, и последнее, что вам нужно, – назойливое вмешательство матери, но я просто ничего не могла с собой поделать: я беспокоюсь за дочь. Вероятно, вы знаете, что у Лилы отношения с Куртом Ройаллом, и у меня есть довольно веские основания полагать, что они нездоровые. Я навела справки, Джона, и выяснила, что, когда речь заходит о терапевтах, специализирующихся на домашнем насилии, вы – лучший из лучших. Поэтому надеюсь, что на своих сеансах вы сможете разобраться в их отношениях; и, если я права, возможно, вам удастся помочь Лиле выпутаться из этой токсичной ситуации. Я, конечно, была бы признательна, если бы вы сохранили наше общение в тайне. Отвечать на мое сообщение необязательно, но не стесняйтесь, если захотите продолжить обсуждение. Заранее спасибо за вашу помощь, Джона. И до свидания».

Признаться, я был ошеломлен властным тоном Карен и вопиющим нарушением неприкосновенности частной жизни. Решил не упоминать об этом при Л – по крайней мере поначалу. Тем не менее прозондирую отношения Л с Куртом, посмотрим, оправданы ли опасения.

Прослушав сообщение, я открыл дверь, давая понять, что готов. Л практически провальсировала мимо меня, восклицая, что у нее есть новости.

Когда я закрывал дверь, Л спросила, не мою ли девушку она только что увидела. Почему-то на входной двери не сработал код, который она набрала, ей пришлось постучать.

– Меня впустила женщина. Каштановые волосы, желтая кофточка. Хорошенькая. Кажется, Мэгги?

Я был немного застигнут врасплох. Ответил: да, Мэгги, моя невеста. Л поздравила меня.

Заметил, что глаза Л заметно покраснели, на шее и груди выступила сыпь. Она явно была смущена этим, объяснила, что у нее реакция на косметику, которую они тестировали для «Ночи».

Прежде чем я успел предложить чай или кофе, Л пересела за столик рядом с моим креслом. Я включил чайник, полистал чайные пакетики в коробке.

– Вскипяти воду – побольше. – Л посмотрела на меня. – Узнаете эту строчку?

Я кивнул.

Л улыбнулась.

– Я изучала Фицджеральда. – Она взяла саше. – Шиповник. Мне всегда казалось, что это довольно дерзкое название для чая. – Рассеянно повертела его между пальцами, затем прошлась вдоль книжного шкафа, задержавшись у фотографии в рамке. Сняла ее. – Это вы?

Трудно разглядеть – фотография темная, довольно размытая, – но она действительно из прошлого: я в Принстоне.

Л молча изучала ее, затем подняла глаза и улыбнулась.

– Как тесен мир, не правда ли? Вселенная устроена удивительным образом.

Вернула фотографию на полку, откинулась на спинку сиденья.

– Итак. Хотите, расскажу вам свои новости?

Она сообщила мне, что только что обручилась. Я поздравил.

Л посмотрела на руки и покраснела, сказав, что они еще не выбрали обручальное кольцо. Затем объяснила, что на самом деле это была ее идея. Описала праздник-сюрприз, который она устроила в пятницу по случаю пятидесятилетия Курта (не знал, что Курт на восемнадцать лет старше). Рассказала, как ближе к концу ужина, когда все были навеселе, Курт произнес романтический тост… и Л решила: к черту условности! Время и компания были идеальными, и в кои-то веки вокруг не было камер. Она была на пике эмоций и безумно влюблена. Поэтому Л опустилась на колени и сделала предложение прямо здесь и сейчас.

Я спросил, каково это было. Л ответила, что собиралась задать мне тот же вопрос – предположила, что я уже делал предложение. Когда я подтвердил, заявила:

– Ну, тогда вы понимаете. Гораздо большее удовольствие делать предложение, не так ли? Приятно брать на себя такую ответственность. – Покраснела. – По крайней мере, для меня это сработало так.

Я увидел возможность изучить отношения Л с Куртом, было любопытно, не скрывало ли ее импульсивное решение нечто большее – глубоко спрятанный, тревожный страх. Спросил, обсуждали ли они с Куртом вопрос о браке до этого. Л сказала, что они планировали долго быть вместе, Курт преданный. Однако его не заботит ярлык брака, поэтому все могло пойти по-другому.

Поинтересовался, был ли он женат раньше.

– Вы спрашиваете, потому что он намного старше? – Прежде чем я успел ответить, Л сказала: – Полагаю, это справедливо. Но нет. У него было несколько серьезных отношений, но в основном он жил один. Женат на работе.

– Был до вас.

Л просияла.

– До меня.

Я спросил, важен ли для нее брак.

– Ну… да. Не то чтобы у меня в детстве была в качестве примера удачная модель. Но, возможно, как раз в этом и дело. Когда у родителей неудачный брак, ребенок либо настроен вообще не попробовать, либо очень хочет сделать все правильно и избежать их ошибок. Вам не кажется, что существуют только эти два варианта?

Я ответил, что не думаю, что это единственные варианты, все не настолько черно-белое. Всегда считал, что отношение человека к любви и браку находится в широком спектре, причем изменчивом. Вечно в движении, продолжает меняться на протяжении всей жизни.

Услышав это, Л заерзала на сиденье. Я почувствовал, что задел за живое, и должен копнуть глубже. Уточнил, не тревожит ли ее это – оказалось, да. Тогда я спросил почему.

– Мысль о том, что это непостоянно, нестабильно. Что все, даже чья-то любовь, может измениться или пройти.

– Боитесь этого в отношениях с Куртом?

Чайник начал закипать. Выключив его, я наполнил ее чашку. Когда поднял взгляд, Л вымученно улыбнулась – в ее глазах стояли слезы.

– Вы попали прямо в точку.

Я предложил ей салфетку и подождал.

– Боже, полагаю, я из таких женщин. – Л вытерла глаза. – Боюсь, что однажды Курт поймет, что я его не заслуживаю, и просто сбежит.

Я тактично намекнул, что даже будучи женатыми, пары иногда расходятся.

– Я знаю, – вздохнула Л. – Но это действительно немного усложняет задачу, не так ли? – Она внезапно рассмеялась. – Не могу поверить, что говорю вам это. Это так неловко.

Я спросил почему.

– Потому что! – Л вскинула руки, посмотрела в окно. – Это не тот образ, не то представление, которое должно сложиться обо мне. Это полная противоположность тому, какой я должна быть. Я имею в виду, что наконец-то играю главную роль в фильме о расширении прав и возможностей женщин! Всю свою карьеру, Джона, я играла идеальную, хорошенькую инженю. Я бы убила за такую роль, как эта, и теперь наконец-то получила ее и хочу заслуживать этого. Не желаю быть беспомощной женщиной, которую нужно спасать, это кажется таким лицемерным. …И все же… в глубине души? Во мне постоянно сидит этот непонятный страх, что все мужчины – любой мужчина – в конце концов бросят меня. Поймут, что могут добиться большего, и, несмотря ни на что, я в конечном итоге останусь одна.

Я хотел исследовать причину беспокойства: попросил Л рассказать об отношениях родителей.

– Корни всех проблем оттуда, верно? – Л вздохнула. – Что вы хотите знать?

Л запомнила отца крупным мужчиной, громогласным, с великолепной осанкой. Человек, будто созданный заполнять дверные проемы. Работал в сфере финансов, очень успешно. Но у него было две стороны: общественная и частная, предназначенная для Л и матери.

Л провела детство, стараясь держаться подальше от отца. Сказала, что ему было ненавистно, что они с матерью очень близки, ненавистно, что она родилась девочкой. Л была единственным ребенком; она думает, что отец чувствовал себя в меньшинстве.

Мать – противоположность отцу. Тихая, мягкая, теплая. Женственная. (Заинтригован описанием Л; оно не соответствовало моему впечатлению от голосовой почты.) Сказала, что мать была домохозяйкой, которая тратила всю энергию на прихоти мужа. Играла свою роль великолепно, не делай она этого, серьезно поплатилась бы. Отец требовательный, жесткий в понимании того, что правильно, а что нет. Все должно было быть идеально. Если ему казалось, что это не так, он вымещал зло на них.

Он мог быть расчетливым, жестоким. Всегда знал, как причинить Л страдания самым болезненным из возможных способов. Угрожал, если будет перечить или встанет между ним и матерью, он применит силу. Он сильно бил Л. Но по большей части ей удавалось спрятаться.

Мать же постоянно подвергалась насилию. По его мнению, все, что она делала, было неправильным. Если отец волновался о работе, а мать спрашивала об этом, он вымещал беспокойство на ней. Если ее волосы во время готовки завивались от влажности, он говорил, что она отвратительна. Л рассказала, что однажды мама приготовила курицу в духовке, а не на плите, как он хотел; он так разозлился, что запустил чугунной сковородкой матери в голову. Она вовремя пригнулась. А на дверце морозильной камеры осталась большая вмятина.

Отец всегда принижал мать, находил способы заставить ее почувствовать себя никчемной, ничтожной. (Тут Л покраснела; мне стало интересно, услышала ли она отголоски этого в собственном опыте общения с мужчинами.) Отец постоянно угрожал бросить их навсегда. Но тем не менее всегда возвращался и приходил к матери, чтобы заняться сексом. Его возбуждало, что он унижал ее, при этом он чувствовал свою власть и требовал полного подчинения.

Я спросил Л, что она знает о сексуальных отношениях родителей.

– О, все.

– Все?

Она печально улыбнулась.

– Мы с мамой очень близки.

Л объяснила, что мать рассказала все: про пакости, которые он говорил, как он набрасывался на нее сразу после того, как вел себя так ужасно. Она подробно описала их секс: каким он был эгоистом, как она ненавидела это, не хотела этого, как сильно это причиняло боль.

Я согласился: то, что она была свидетелем подобных отношений, не могло не травмировать. Такого рода насильственный секс, без согласия, однозначно определяется как изнасилование. Мягко спросил Л, считает ли она, что отец насиловал мать.

Она посмотрела на меня.

– Конечно. Он заставлял ее заниматься с ним сексом против ее воли, и он делал это почти каждый день. Если это не изнасилование, то я не знаю, как это назвать.

Снова вспомнив о послании Карен, я заподозрил, что родительский сценарий, возможно, повторяется в отношениях Л с Куртом. Я решил продолжить расследование и перевел разговор на собственный опыт Л в общении с мужчинами. Попросил рассказать мне о самых важных романтических и сексуальных отношениях. При этих словах Л посмотрела на меня, и ее губы изогнулись в странной улыбке, которую я не смог толком прочесть.

– Вам неудобно говорить об этом?

Л подняла брови, покачала головой.

– Нет, дело не в этом. Неважно. – Потерла глаза и продолжила: – Они исковерканы с самого начала.

Я уточнил, что она имеет в виду.

– Единственные значимые отношения у меня с Куртом. Раньше у меня было много свиданий, но ничего серьезного, продолжительного.

Я спросил почему, почувствовав, что Л что-то скрывает. Она колебалась, потом сказала, что много лет назад произошел инцидент с мужчиной чуть старше. Л явно испытывала дискомфорт, внутренне сопротивлялась, но я мягко надавил на нее, чтобы она продолжала. Долгое время Л молчала. Потом призналась, что мужчина принудил ее к сексу против воли.

Важное открытие, что, по собственному определению Л, она – жертва изнасилования. Важно будет поработать с этим на следующих сессиях. Затем спросил, обращалась ли она за помощью к специалистам после этой травмы.

Она покачала головой:

– Может, мне и следовало так поступить. Но теперь все в прошлом.

Я решил остановиться на этом, мягко предположив, что опыт Л может иметь более длительные последствия. Восстановление после сексуального насилия может занять годы; необходима терапевтическая работа для окончательной реабилитации. Важно находиться в безопасном пространстве с квалифицированным специалистом для изучения ситуации и выработки стратегий преодоления. Кроме того, важно культивировать заботу о себе (физическую и эмоциональную) для поддержания психического здоровья. Я хотел подтвердить решение Л работать со мной, поскольку мой специфический опыт мог помочь справиться с прошлой травмой. И попросил ее продолжать.

Л пожала плечами – больше рассказывать особо нечего. До Курта ее не интересовали романтические отношения. Полная сосредоточенность на карьере. А потом, пять лет назад, когда ей было двадцать семь, она встретила Курта – и случилась «Игра в ожидание».

Я спросил, что изначально привлекло Л в Курте.

Она просияла:

– Он мой жених. Я с трудом могу в это поверить.

С улыбкой я дал ей время собраться с мыслями.

– Его энергия больше, чем что-либо еще. В нем есть что-то настоящее. Он силен во всех смыслах этого слова. Кажется, можно кинуть в него что угодно, и он просто поймает это без усилий, как будто это вообще ничего не стоит. С ним я чувствую себя в безопасности.

– Чувствуете, что он способен позаботиться о вас.

– Вот именно! – Л поджала под себя ноги. – Хотя я не нуждаюсь в этом, вполне способна обеспечить себя сама. Но быть с кем-то, кто может и будет заботиться обо мне, несмотря ни на что, – это чудесно.

Предполагаемая травма Л, вызванная изнасилованием, стала катализатором возникшего желания иметь защитника старше себя – отца, любовника. Я спросил, как разница в возрасте проявилась в их отношениях с Куртом.

Л насторожилась и поинтересовалась, почему я хочу это знать. Я ответил, что мне любопытно, была ли она раньше с мужчинами намного старше.

Л пожала плечами.

– Ничего существенного. Однако Курт ощущает себя просто взрослым, вовсе не старым. Всякий раз, когда я встречалась с мужчинами примерно моего возраста, мне казалось, что я общаюсь с маленькими мальчиками. Они были такими предсказуемыми, такими слабыми. С Куртом я наконец-то почувствовала себя рядом с настоящим мужчиной. – Взглянула на меня. – Без обид.

– Само собой.

– Мэгги нашего возраста?

Не удивившись отклонением от темы, я поинтересовался, почему она хочет это знать.

– Она немного моложе, не так ли? В этом вы похожи на Курта, тоже хотите заботиться о женщине. И знаете, как это делать.

Было ясно, что Л кокетничает. Возможно, проверяла, можно ли мне доверять как нейтральной третьей стороне или у меня есть какие-то тайные желания. Или, возможно, просто определяла, контролирует ли она ситуацию, способна ли вывести меня из равновесия. Но я перенаправил диалог обратно к отношениям Л с К. Спросил, как они начались.

Л рассказала, что он понравился ей сразу, когда она впервые встретила его на прослушивании. Он казался ей сексуальным, но она никогда не думала, что Курт ею заинтересуется.

– Я просто предположила, что он под запретом. У него совершенно незапятнанная репутация, понимаете? Мир верит, что он один из лучших. Он не… Вайнштейн. Он не переступает границы. Он как настоящий отец в мире кино. – Л рассмеялась и покачала головой. – Вы, наверное, думаете, что у меня что-то вроде комплекса папочки, не так ли?

– Я этого не говорил.

Л закатила глаза, поддразнивая меня.

– Ладно, прекрасно, Джона. Не признавайтесь в этом.

– Когда ваши отношения стали романтическими?

Довольно быстро. Результаты кастинга на «Игру в ожидание» собирались анонсировать официально. В рамках празднования Курт устроил встречу, чтобы всех познакомить. На вечеринке было много алкоголя и наркотиков – мало кто находился в здравом уме. В конце концов, Л и К остались одни. К признался, что долго раздумывал, стоит ли это говорить, не хотел навредить работе, но не мог перестать думать о ней. Его влекло к ней. Она не скрывала, что наслаждалась этой властью. (Очевидно, Л научилась на родительской модели использовать секс как валюту, измеряя собственную ценность желанием мужчины.) К заверил Л, что, если ей это неинтересно, он никогда больше не заговорит об этом. Но я должен был спросить.

– Вы оказались в довольно трудном положении?

Л колебалась.

– Возможно, если бы я не чувствовала того же самого. Но я чувствовала. Вот так это и случилось.

– Случилось что?

Л покраснела.

– Мы переспали. – Она улыбнулась, пожала плечами. – А остальное уже в прошлом.

Я разглядел в этой истории нечто большее, чем показала Л, но на сегодня не стал заострять внимания. Не хотел, чтобы она почувствовала, что я ставлю под сомнение достоверность повествования.

Вместо этого спросил, можем ли мы продолжить обсуждение инцидента с изнасилованием Л. Но это была явно оплошность. Л приняла оборонительный вид и спросила почему. Я объяснил, что пытаюсь понять весь спектр ее опыта, чтобы лучше представить отношения с мужчинами. Крайне важно разобраться с прошлой травмой, чтобы полностью исцелиться и подойти к нынешним отношениям с К с ясным взглядом.

– Но почему мы вообще говорим о Курте? – Голос Л дрожал. – Я здесь не для того, чтобы обсуждать свои отношения. «Ночь» запускается в производство на этой неделе, а мы едва коснулись моего детства. Именно оно имеет отношение к работе над фильмом. Именно о нем я хочу поговорить.

– Хорошо, – согласился я. – В этой комнате рулите вы. Но на самом деле вы пришли на этот сеанс, желая поговорить о Курте.

Л смутилась.

– Нет, это не так.

– Лила, это так. Это первое, что вы сказали, когда вошли. А позже даже напомнили мне о необходимости спросить о ваших новостях. Это сидело у вас в голове. Вы хотели поговорить об этом.

– Это было на эмоциях! Я просто была счастлива.

– Или, может быть, вы хотели сбить меня с толку. Посмотреть, как я отреагирую. Даже если моя реакция будет не совсем такой, на какую вы рассчитывали.

Она посмотрела на меня нерешительно.

– Джона, я едва вас знаю. Почему ваша реакция должна иметь значение?

– Как вы сами сказали на нашем последнем сеансе, некоторые вещи важно изучить, даже если они вызывают дискомфорт.

Л замолчала.

Время сеанса истекло, но я хотел, чтобы мы расстались на хорошей ноте. Заверил, что на следующем сеансе мы будем говорить исключительно о том, чего хочется ей. Если ей важно поговорить о детстве, мы так и сделаем. Все в ее интересах.

Мы оба встали и направились к двери.

– Мне жаль, – проговорила Л. – Мне не следовало расспрашивать вас. Надеюсь, вы не расстроены.

– Не нужно извиняться.

– Я просто хочу быть счастливой.

Кивнул:

– Я тоже хочу этого.

Л молчала, явно борясь с собой. Я ждал. Наконец, она подняла глаза.

– Приходя сюда каждую неделю, мне важно понимать, что я вхожу в безопасное пространство. Что наши отношения священны.

– Здесь вы в безопасности, Лила, – заверил я. – Вы можете доверять мне.

Внезапно Л протянула руку, обхватила пальцами мои ладони, пристально посмотрела на наши соединенные руки.

– Знаю, – тихо проговорила она.

Прежде чем я успел ответить, она отдернула руку, словно ничего и не было. Открыла дверь.

– Лила… – начал я.

Но она уже ушла.

4

Машина Селии Скотт скользила по атласной нити Старого шоссе, точно сверкающая рыба, плывущая вниз по течению. Где-то по пути она заметила, что деревья выровнялись, песок приполз к обочинам дороги, а огромная пасть неба расширилась: океан был рядом. Они пронеслись мимо извилистых тропинок, прокладывающих себе путь к пляжу, вода мелькала сквозь кустарник короткими яркими проблесками. Вдоль дороги, словно часовые, выстроились внушительные ворота лучших поместий Монтока, каждое из которых защищало вызолоченную листвой территорию. Машина внезапно свернула на одну из таких подъездных дорожек, слегка подпрыгнув на гравии. Селия, сидевшая сзади, вытянула шею, и у нее перехватило дыхание, когда она увидела роскошную виллу.

– Мы на месте, мисс Скотт, – проговорил водитель, и Селия разгладила юбку, в последний раз проверив свое отражение на предмет каких-либо внезапных непредвиденных изъянов.

– Спасибо, – произнесла она слегка дрожащим голосом, затем сделала глубокий вдох, открыла дверь и опустила ногу на землю.

– Сесилия Скотт? – Женщина в модном кожаном байкерском костюме – стиль бушвикский шик, гладкий черный боб, широкие бедра – сверилась с планшетом.

– Просто Селия. Пожалуйста. – Она протянула руку и с надеждой улыбнулась женщине, которая быстро поставила галочку, затем посмотрела на нее с легким удивлением.

– Я Иден. Первый помощник режиссера. Мой ассистент, очевидно, не услышал будильник, поэтому я здесь встречаю вас. – Гримаса улыбки: челюсть плотно сжата, веки опущены. – Вы можете пройти прямо через главный вход. Уже почти все на террасе. – Она мотнула головой в нужном направлении, затем посмотрела через плечо Селии и, заметив следующего, более важного гостя, расплылась в елейной улыбке. – Мистер Вейцман! Добро пожаловать!

С трепещущим сердцем Селия на цыпочках прошла через сводчатое фойе, ее взгляд был прикован к роскошной люстре, свисавшей с каменного потолка. Она добралась до огромных стеклянных дверей, ведущих на террасу, и замешкалась, подняв руку, чтобы прикрыть глаза от солнца.

Справа внезапно раздался щелчок затвора фотоаппарата. Селия повернулась, рот приоткрылся в изящной букве «о», и сияющий черный глазок камеры мгновенно запечатлел выражение ее лица. Она моргнула от такой бесцеремонности, а фотограф наклонил голову, изобразил беззастенчивую полуулыбку, затем невозмутимо продолжил работу.

Сильная рука опустилась на талию.

– Постарайтесь не обращать на него внимания.

Курт Ройалл, собственной персоной, улыбался ей. Не убирая ладони, он скользнул взглядом по ее наряду. Она ждала какого-нибудь знака одобрения, ее улыбка дрогнула. Этим утром в новой квартире в Верхнем Ист-Сайде (огромный апгрейд по сравнению с предыдущим гарлемским убожеством, благодаря первой щедрой зарплате за «Ночь нежна») она аккуратно разложила платье на кровати – гладкий кремовый силуэт – и отступила назад, уперев руки в бока, оценивая образ, который ей вскоре предстояло примерить. В самый раз, решила она: одновременно модно и невинно, утонченно и в то же время целомудренно. Во время долгой поездки в Монток она мысленно уговаривала себя, напоминая о множестве причин, по которым заслужила эту роль (даже если средства, с помощью которых она ее получила, были в лучшем случае сомнительными). Теперь-то ее ждет прорыв.

Но теперь она находилась здесь, стояла среди киношного бомонда – перед самим Куртом Ройаллом! – на теплой терракотовой террасе, расположенной на выступе утеса, гордо возвышающегося над мерцающей Атлантикой; и когда тень недовольства промелькнула на его лице, Селия подумала, что, возможно, в глазах Курта она выглядит неудачницей. Ее тщательно созданный образ, казалось, выбелил ее, сделал невидимой. С чего она вообще взяла, что могла соответствовать этому месту, этой великолепной толпе?

– Вы готовы? – уточнил он, приподняв бровь.

Она кивнула.

– Я ждала этого всю жизнь, мистер Ройалл.

– Селия, пожалуйста: мистер Ройалл – мой отец, и он засранец. Давай просто Курт, хорошо?

– Курт, – неуверенно повторила она, и камера снова зажужжала, запечатлевая их вместе.

Курт поднял руку, чтобы не допустить съемку, и пристально смотрел на фотографа, пока тот не ушел, весьма неохотно. Затем он снова повернулся к Селии, наклонился и прошептал ей на ухо:

– Этот придурок-фотограф здесь по настоянию Лилы, чтобы запечатлеть этот день до мельчайших моментов. – Он закатил глаза. – Лично я предпочитаю держать свои дела в секрете. – Он взглянул на ее рот. – А вы?

Она подняла на него глаза, сердце бешено колотилось. Но до того, как она успела ответить, он повернулся на окликнувший его голос.

– Гарри! – Курт в ответном приветствии поднял руку, затем заговорщицки подмигнул ей, прежде чем уйти.

– Вы, должно быть, Селия! – Стройная длинноногая фигурка золотисто-белокурой женщины подплыла с распростертыми объятиями.

Селия замерла с бешено колотящимся сердцем, когда Лила Крейн тепло обняла ее. И снова раздался щелчок камеры.

– Не волнуйтесь, он всего лишь наш штатный фотограф. Ни одна из этих фотографий не просочится в Сеть до тех пор, пока мы не закончим. – Лила наклонилась. – Не хотелось бы испортить момент, когда пресса объявит о твоем прорыве. Селия скромно опустила подбородок, подавив улыбку.

Собеседница продолжила:

– Пусть сфотографирует нас, и, может быть, тогда он оставит нас в покое. Что скажешь?

Она свободно обняла Селию за талию, приняв очаровательную позу. Селия изо всех сил старалась подражать ей, и камера защелкала снова. Глядя на Лилу краем глаза, она не могла не отметить еще раз, насколько – несмотря на девять лет, что их разделяли, – они были похожи, словно близнецы.

Лила повернулась к Селии, взяла ее руки в свои, пока камера продолжала снимать их взаимодействие.

– Не могу передать, как я счастлива, что ты здесь, – проворковала она, а затем лукаво прошептала фотографу: – Она будет моей любимицей.

– Спасибо, – проговорила Селия, вспыхнув.

Лила сцепила руки, наклонилась к ней.

– Послушай. Не обращай внимания на этих модных ублюдков. Они все так же нервничают, уверяю.

Селия заправила волосы за уши, губы слегка тронула улыбка.

– Если тебе что-нибудь понадобится, я имею в виду вообще что угодно, пожалуйста, обращайся ко мне. – Лила многозначительно посмотрела на нее. – Я буду присматривать за тобой.

– Боже милостивый, у меня двоится в глазах! – Статная женщина в костюме от Шанель и со стальной улыбкой скользнула к ним, попутно взяв бокал шампанского с сияющего подноса у проходившего мимо официанта.

Лила наклонилась к Селии и пробормотала уголком рта:

– Что-то подсказывает мне, что нас будут часто сравнивать. – Затем она повернулась к женщине и повысила голос. – Это Селия Скотт.

– Я Карен Вулф. – Женщина пожала Селии руку холодной костлявой ладонью, обнажив зубы в натянутой улыбке. – Исполнительный продюсер и менеджер Лилы.

– И к тому же моя мать, – иронично добавила Лила, когда Селия, заикаясь, ответила на приветствие.

Карен сделала большой глоток.

– В другой жизни, Селия, я тоже была актрисой. – Она указала на дочь, расплескивая шампанское. – Лила не даст соврать, что исключительно благодаря мне она смогла реализовать талант.

Лила одарила ее веселой улыбкой.

– Это правда.

Карен кивнула и подняла бокал.

– Хорошо, что предусмотрели алкоголь. Наши российские друзья-инвесторы наверняка оценят. Для них это естественная часть переговоров. – Она оглядела блестящую толпу, наморщив нос. – Но, Господи Иисусе, этим цирком управляют обезьяны. Когда мы уже начнем? Кое-кто из нас хотел бы вернуться в город до того, как ад замерзнет.

– Я уверена, что Курт начнет с минуты на минуту, мама.

– Простите, – пролепетала Селия и покраснела, когда женщины обратили к ней взгляды. – Простите, что прерываю, но… не подскажите, где здесь туалет? Дорога была долгой, и мне очень нужно.

Лила рассмеялась и объяснила, как пройти, Селия благодарно улыбнулась, прежде чем развернуться и, слегка спотыкаясь, удалиться.

– Что ты думаешь о ее восторженном состоянии? – пробормотала Карен.

– О, дай ей шанс, мама, – проговорила Лила. – Она просто нервничает, вот и все.

– Да без разницы. – Она на мгновение задумалась. – Сходство поразительное, надо отдать ей должное. Если бы я сомневалась в собственной вагине, поклялась бы, что она мой давно потерянный ребенок.

– Это была Селия Скотт? – Женщины напряглись и, обернувшись, увидели подбегающую с заговорщической ухмылкой Нэнси Райт, актрису, которая должна была сыграть мать Селии. – Черт возьми, я ведь только что разминулась с ней, да? Так хотелось, чтобы фотограф сделал хороший снимок с нами обеими.

Лила любезно улыбнулась.

– Рада тебя видеть, Нэнси. Как ты?

– Ну, теперь просто замечательно! – воскликнула Нэнси, хлопая в ладоши. – О, Лила, Лила, Лила: прошло чертовски много времени. И мисс Вулф – женщина, подарившая миру это великолепное создание. Это большая честь.

– Аналогично, – сухо проговорила Карен. – Особенно после того, как мне только что заявили, что мой вклад в общество начинается и заканчивается умением рожать.

– О! – Нэнси издала испуганный смешок. – О боже… вы мне нравитесь!

Она быстро справилась с эмоциями и наклонилась ближе, поджав губы:

– Итак, скажите, дамы, как вы считаете, что стоит за этим провокационным кастингом?

Лила склонила голову набок.

– Что вы имеете в виду?

Нэнси негромко воскликнула:

– Ну, милая, на случай если ты не заметилп, наша юная Розмари – твоя точная копия! А в книге такого нет.

– Да, – признала Лила. – Интересно, что ответил бы Курт? – Она задумчиво скрестила руки на груди. – Думаю, я воспринила это как еще одно проявление мизогинии в нашей культуре. Она стала системной, – медленно произнесла она. – Мужчины веками охотятся на женщин из поколения в поколение. Поэтому женская индивидуальность растворяется, стоит лишь взглянуть на нас через призму мужского восприятия.

– О, хорошо, – серьезно кивнула Нэнси, приподняв бровь. – Очень прогрессивно. – В наступившей тишине женщины выжидательно улыбались друг другу, и наконец Нэнси, казалось, поняла, что это намек. – Прошу прощения, мне кажется, я вижу старого друга. Мы еще поговорим об этом, хорошо? Чао!

– Выглядит просто ужасно, – заметила Карен, пока они наблюдали, как женщина снует по террасе. – Видимо, щедро наливали за обедом.?

– Давай не будем придираться сейчас, мам.

– Ой, брось ты! – Язык Карен медленно скользнул по идеальным зубам, словно желая убедиться, что все они по-прежнему на месте. – Между нами: сучка, которая родила Розмари, должна выглядеть намного лучше, чем эта телка со Среднего Запада.

– Боже, как я ненавижу это вынужденное общение, – вздохнула Лила. – Когда это закончится?

– Не скоро, дорогая, – улыбнулась Карен. – Мне кажется, что наступает фальшивое перемирие.

Они заметили, как Курт и Доминик Ривз, который должен был сыграть Дика Дайвера, крепко хлопают друг друга по спине.

– У вас такой вид, будто вы что-то затеваете. И о чем, интересно, мы тут сплетничаем? – Фредди подошел сзади и обнял женщин за талии, затем непроизвольно охнул, обнаружив объект их внимания. – Боже мой, кто бы отказался затащить этих двоих в постель? Восхитительны!

– Если тебе нравятся микропенисы, конечно, – пожала плечами Карен, и Фредди издал дьявольский смешок.

– Карен, нам с тобой давно пора на свидание. На земле нет никого другого, с кем я предпочел бы поговорить о членах.

– В любое время, куколка. А ты тем временем начни мыслить какими-нибудь другими категориями, – проговорила Карен, многозначительно кивая в сторону дочери.

Он повернулся к Лиле, оценивающе скользя взглядом по ее фигуре.

– Лила, милая, – улыбнулся он. – Наконец-то у нас с тобой случится хэппи-энд. Кто бы мог подумать, что в итоге мы будем вместе?

– О, Фред! – Лила чмокнула его в щеку. – . Разве ты не знаешь, что я все это организовала?

– Ладно, тусовщики, давайте сотворим немного волшебства, – прогремел Курт, и от глубокого тембра его голоса крутая публика расцвела, разразилась аплодисментами и принялась пробираться к назначенным местам на террасе – актеры к прямоугольнику столиков в центре, зрители (частные инвесторы фильма, прилетевшие прямиком из России, вместе со Старром и его командой Olympus из Лос-Анджелеса в качестве дистрибьютора «Ночь нежна») расселись на стульях, установленных по периметру. Дин, с его отвисшими щеками и раздутым животом, сердечно похлопал Фредди, когда тот проходил мимо, желая получить признание после вечеринки-сюрприза Курта неделей ранее. Затем Зев Винтерс подбежал к Лиле сзади, обнял ее и, смеясь, поднял в воздух, прежде чем продолжить путь к месту. Вечеринка, закружившаяся, как снег внутри снежного шара, медленно оседала.

Карен с кривой улыбкой коснулась щек Лилы и Фреда на прощание.

– Bonne chance, mes enfants[5].

Лила подмигнула Фреду, затем подошла к Курту и обняла его со спины.

– Где ты хочешь, чтобы я села?

– Милая! – Он повернулся и обнял ее за плечи. – Полагаю, прямо там. – Он указал на сиденье рядом с Домиником.

– Хорошо. – Лила рассеянно кивнула. – И все же, если подумать, вероятно, мне лучше сесть напротив – вон там, рядом с Рупертом? Разве это не даст публике возможность лучше понять актеров? – Она слегка наклонила голову в сторону инвесторов, толпившихся по краям.

– Всегда думаешь о других. – Он поцеловал ее в висок. – Идея хорошая. Но получится ли? – Конечно. – Она кивнула, улыбаясь. – Я все улажу.

– Зев! – крикнул Курт через стол. – Можешь пересесть?

– Для вас все, что угодно, босс. – Вялая ухмылка. – Куда?

– Прямо сюда, – ответил Курт, похлопывая по спинке стула Лилы. – С меня выпивка за то, что ты потакаешь моему непостоянному уму.

– Ну не знаю, такой ли ты непостоянный в последнее время, – проговорил Зев, приподняв бровь. Затем он повысил голос, привлекая внимание собравшихся на террасе. – Алло, народ! Прежде чем наш бесстрашный лидер произнесет одну из своих знаменитых ярких речей… – Зев указал на Курта и Лилу, нежно обнимавших друг друга, – я полагаю, уместно было бы поздравить!

Зажужжала камера, когда собравшиеся взорвались аплодисментами. Зев поймал взгляд Курта и самодовольно пожал плечами, затем скользнул на назначенное ему место. Послышался скрип стульев по плитке во внутреннем дворике, когда все рассаживались по местам, оставляя стоять одного Курта.

– Спасибо всем. Мы с Лилой, конечно, очень взволнованы. Не так ли, детка?

Лила посмотрела на него снизу вверх и просияла.

– Я уверен, что в какой-то момент у всех присутствующих будет шанс обсудить нас, – сказал Курт. – Но сегодня давайте поговорим о путешествии, в которое мы собираемся отправиться вместе, хорошо?

Раздались аплодисменты. Щелкнула камера.

– Послушайте, я слишком хорошо знаю, что большинство из нас втайне страшатся первой встречи с фанатами. Верно? Кто из нас не повторял эту дурацкую шутку про «первый день в школе»? Она и не смешная, и не остроумная, но, черт побери, мы все равно вставляем ее при каждом удобном случае Толпа начала расходиться, расслабляться. Редкие смешки, расплывающиеся улыбки, взгляды чуть-чуть смягчились.

– Но даже несмотря на всю эту чушь, я должен признаться, что чертовски люблю этот день. Абсолютно искренне. Я счастливый человек – во многих отношениях, – он мимолетно улыбнулся Лиле, – но быть на моем месте – настоящая привилегия. Оглянитесь вокруг, посмотрите на этот вид! – Толпа, щурясь, послушно повернулась к сияющей полосе океана. – Мы собрали вас здесь сегодня, лучших представителей киноиндустрии, потому что этот великолепный пляжный домик будет служить домом нашим главным героям, Дику и Николь Дайверам. Эта самая терраса, которой вы наслаждаетесь, станет местом проведения их знаменитых волшебных званых ужинов. Прежде чем начнется тяжелая работа, мы хотели бы выразить благодарность и дать нашим уважаемым инвесторам возможность немного ощутить магию Монтока. В конце концов, посмотрите на эту гребаную толпу. Каждый из вас – высший класс, и каждый из вас был моим первым выбором. Серьезно! Я до сих пор не мог это сказать! У большинства людей и не бывает такой замечательной возможности. Но вот я здесь, собираюсь вовлечь всех нас в один из величайших проектов в жизни.

Он положил руки на плечи нервного, похожего на полевую мышь юноши в огромных очках с совиными глазами.

– Руперт гребаный Брэдшоу. Обычный парень двадцати четырех лет. Никто из нас о нем понятия не имел, черт возьми. Но однажды только что окончивший колледж Руперт решает впервые взяться за сценарий. У него даже не было чертова агента. Но я говорю вам всем сейчас: после того как мир увидит нашу адаптацию «Ночь нежна», пресса назовет молодого Руперта писателем нынешнего поколения.

Овации. Руперт, цвета свеклы, привстал, поклонился, затем поправил очки на носу и нетерпеливо начал разворачивать какие-то бумаги, чтобы заговорить. Увидев это, Курт быстро сжал его плечо, пробормотав что-то на ухо. Руперт усердно закивал, приобретая еще более глубокий пурпурный оттенок, затем молниеносно вернулся на место.

Курт прочистил горло и резко ткнул Руперта в плечо.

– Не спрашивайте меня, как он это сделал, но каким-то образом этот отважный, безупречно чистый парень смог потянуть за несколько ниточек и отправить сценарий непосредственно Лиле. В любой другой день нежданное электронное письмо Руперта немедленно было бы удалено. Но, к счастью для всех нас, пару лет назад наша Лила боролась с ужасной бессонницей. Я никогда не был так благодарен за расстройство сна моей девочки. Потому что одной ничем не примечательной ночью, когда сон в очередной раз ускользнул от нее, на телефоне Лилы высветилось электронное письмо с незнакомого адреса, и она подумала: «Какого черта?». Она скучала. Ей было неспокойно. Она читала «Гэтсби» в старших классах, как и все мы, и ей нравился Фицджеральд. Поэтому она открыла сценарий, прикрепленный к письму, и принялась читать.

– Что ж, к концу вступительной части фильма, которую мы услышим всего через несколько мгновений, Лила попалась на крючок. Она продолжала читать. И читать. Я проснулся, когда утреннее солнце заливало нашу квартиру, повернулся к своей прекрасной девочке, чтобы поцеловать ее. И заметил, что она плачет.

«Детка, что случилось?» – спросил я.

Она покачала головой, вытерла глаза и ответила: «Нам только что предложили шедевр».

Всем вам, кто знает Лилу, известно: это жесткая женщина. У нее чертовски высокие стандарты, ребята. Я говорю о совершенно другой стратосфере. Она никогда не приземляется. И не поймите меня неправильно: я благодарен за это! С ней я становлюсь лучшей версией себя. Черт возьми, она делает меня хорошим человеком. Но попытаться заставить Лилу сказать, что она что-то любит? Почти невозможно. Но этот – этот чертов сценарий – ей безумно понравился. Так что я понимал: это будет грандиозно. Я отменил утренние встречи и сел за стол с чашкой кофе. Я прочитал его от начала до конца, даже не остановившись, чтобы отлить.

Знаете, какое чувство испытываешь, когда сталкиваешься с величием? То самое, что – простите за мой французский, дамы, – вы ощущаете в гребаных яйцах? Я не говорю об интеллектуальном подвиге, о чем-то, что требует разбора или дебатов, когда вы заканчиваете и говорите: «Да, вау, это было действительно умно!» или «Как же интересно он это сделал!» Я говорю о чувстве, которое вы испытываете раз или два в жизни – и то если повезет.

Этот сценарий дал мне такую возможность. И я готов поспорить, что это произошло с каждым из вас, присутствующим здесь сегодня, не так ли?

Серия усердных кивков, у некоторых из глаз уже текли слезы. (Актеры, в конце концов.)

– Теперь я хочу поговорить со всеми вами о гениальности нашей адаптации, но сначала, чтобы по-настоящему оценить ее превосходство, давайте немного поговорим об оригинальном романе. – Курт скрестил руки на груди и погрузился в задумчивость; зрители затаили дыхание.

– Фрэнсис Скотт Фицджеральд. Когда бо́льшая часть мира слышит это имя, они думают о?..

– Гэтсби! – в конце концов воскликнул мужской голос.

– Гэтсби. – Курт серьезно кивнул. – Возможно, самый читаемый американский роман двадцатого века. И все же, хотя «Великий Гэтсби» – самое известное его произведение, я намерен утверждать, что «Ночь нежна» – истинный невоспетый шедевр Фицджеральда. История «Ночи» начинается всего через два месяца после публикации «Гэтсби». В то время как в «Гэтсби» мир представлен таким, каким его хотел видеть молодой Фицджеральд, в «Ночи», напротив, он показывает мир таким, каким его на самом деле видел. «Гэтсби» аккуратен, экономичен, компактен. «Ночь», с другой стороны, необузданна, неповоротлива и исключительно амбициозна. Но по своей сути она остается темной и сложной историей любви…

Курт посмотрел на Доминика Ривза: его реплика. Тот встал.

– Дик Дайвер, – начал Доминик, представляя своего персонажа кругу инвесторов. – Блестящий, очаровательный психиатр – если позволительно так о себе говорить.

Инвесторы снисходительно усмехнулись.

Поднялась Лила:

– Николь, – проговорила она с загадочной улыбкой. – Привлекательная молодая женщина с травмирующим прошлым, госпитализированная с шизофренией.

Курт снова обратился к собравшимся.

– Несмотря на то, что Николь пациентка доктора Дайвера, Дик и Николь влюбляются, женятся и уединяются в великолепном новом доме. – Курт широким жестом обводит пространство. – Но здесь практика Дика отходит на второй план в пользу безумно богатой светской жизни – вскоре Дайверы прославляются тем, что устраивают лучшие вечеринки в Хэмптоне. Наиболее часто среди из гостей…

Зев встал и отдал честь:

– Эйб Норт, гениальный композитор и своенравный алкоголик.

К нему присоединилась еще одна актриса, Рори.

– Мэри Норт, его умная, преданная жена.

Пришла очередь Фредди:

– И что за вечеринка без Томми Барбана, потрясающе красивого и чрезвычайно гетеросексуального героя войны?

Толпа рассмеялась – в очередной раз Фредди затмил всех.

Курт любезно улыбнулся, затем откашлялся.

– Но ритм эпохи джаза вскоре нарушают новые лица… Встала Нэнси:

– Элси Спирс.

Нервничая, Селия присоединилась к ней:

– И ее дочь Розмари, юная кинозвезда.

Курт продолжил:

– Очарование Розмари вскоре оказывается непреодолимым для Дика, и – не раскрывая больше никаких поворотов сюжета – его предательство становится катализатором мучительного и неизбежного краха брака Дика и Николь. Но позвольте мне объяснить, как Фицджеральд ошибся и как наша адаптация собирается исправить это.

Он оглядел толпу в торжественном молчании.

– Однажды в каком-то интервью цитировали высказывание Фицджеральда: «Наши американские женщины – пиявки. Они просто доминируют над американским мужчиной». – Он сделал эффектную паузу. – Это было фундаментальное ошибочное убеждение Фицджеральда в отношении женщин, убеждение, которое окрашивало и в конечном счете портило его трактовку. Наша адаптация, однако, напрямую затрагивает сексизм Фицджеральда и превращает «Ночь нежна» в историю исцеления и освобождения.

Теперь, я думаю, все вы понимаете, насколько важны истории о расширении прав и возможностей женщин лично для меня…

Негромкий кашель: это Карен.

– …и в адаптации наши сердца принадлежат Николь, а не Дику. Важность нашей истории состоит в корректировке линии Николь – в привлечении внимания к ее судьбе, поскольку она преодолевает травму, которую пережила, и в конечном счете восстанавливается. Однако гениальность самого фильма зависит от его исполнения. Я снимаю его в стиле, который можно было бы счесть экспериментальным… – тут Курт ухмыльнулся и подмигнул, – …но предпочитаю называть это провидческим. Мы будем снимать в основном длинными дублями, чтобы усилить присущую произведению театральность и создать для аудитории впечатление погружения, чтобы камера чувствовала себя еще одним персонажем в комнате. Наши длинные непрерывные эпизоды отдадут дань уважения такой классике, как «Веревка» Хичкока, «Ночь в стиле буги» Андерсона, «Сияние» Кубрика, «Прикосновение зла» Уэллса… и, если позволите, «Незваный гость» Курта Ройалла. – Он повернулся к команде Olympus и ухмыльнулся. – Я уже делал это раньше, Olympus, и будь я проклят, если не сделаю снова!

Толпа заревела в знак поддержки.

– Итак, вот причина, по которой мы снимаем этот фильм. С помощью этой адаптации мы возвращаемся к самому амбициозному роману Фицджеральда и создаем красивую, трогательную, невероятно важную историю женского освобождения. А в мире кино нам этого и вполовину не хватает. Я считаю настоящей привилегией работать в отрасли с такой обширной аудиторией и думаю, что наш долг – серьезно отнестись к ответственности, которая с этим связана. Перемены должны произойти, и должны произойти сейчас. И это начинается с того, что мы делаем прямо здесь: настаиваем на том, чтобы прогрессивные адаптации, такие как «Ночь», были обнародованы. Новаторские, раздвигающие границы истории, заслуживают того, чтобы их услышали. Это тот контент, который должен потреблять мир. Итак, давайте решим стать первопроходцами в области культуры. Давайте ломать стереотипы. Давайте станем проводниками тех перемен, которые мы хотим видеть.

Бурные аплодисменты, присутствующие поднимаются на ноги, преисполненные собственной значимости.

– Я хочу поблагодарить всех вас за то, что присоединились ко мне в этом путешествии и поверили в юного Руперта. Спасибо нашим уважаемым инвесторам, которые поддерживали меня в создании этого увлекательного проекта, Бобби Старру и всей Olympus Pictures за их энтузиазм и заинтересованность в подписании контракта в качестве дистрибьютора «Ночи»…

По периметру – безупречная линия изысканного изобилия: конкурирующие одеколоны, гладкая кожа, сверкающие драгоценности. Тонкие улыбки, жесткие взгляды.

– Спасибо невероятной производственной группе, блестящим руководителям отделов, съемочной группе. Вы, ребята, – скелет этого зверя. Вы те, благодаря кому весь этот гребаный механизм вертится.

Они стояли на заднем плане: практичные, лишенные блеска, всегда теряющиеся из виду, даже сегодня – в своих любимых топах, красивых джинсах – небогатая одежда каким-то образом сделала их невидимыми. Приученные к неприглядной, неблагодарной работе, изнурительным утрам и бесконечным ночам, они проглотили все это без единого звука, состарившись далеко не по годам. Это настоящие рабочие лошадки.

– И конечно же лицо этого фильма: мои блестящие актеры. Вы все – иконы! Я искренне польщен тем, что вы почтили нас своим присутствием. Особенно мои главные герои: Доминик Ривз, Фредди Джеймс, Зев Уинтерс, Лила Крейн и подающая надежды звезда, личность которой будет держаться в секрете до окончания съемок: изысканная, очаровательная Сесилия Скотт! Боже мой, что за состав!

Бурные аплодисменты. Камера работала беспрерывно. И актеры улыбались своими дежурными улыбками.

Краем глаза Селия заметила, как Лила с любовью посмотрела на жениха и незаметно послала ему воздушный поцелуй.

– Итак, мы все здесь, в этот прекрасный день в Монтоке, наслаждаемся ароматом соленого бриза, теплом солнца на коже, великолепным видом на океан, открывающимся перед нами. Мы собрались здесь вместе в начале замечательного путешествия. Давайте поднимем бокалы за наш творческий старт. И что может быть лучше, чем услышать эту великолепную историю вслух, на одном дыхании? У нас больше не будет такой возможности, пока мы не закончим съемки и фильм не будет готов. Так что присоединяйтесь ко мне и насладитесь профессионализмом этого опуса. Вы со мной?

Терраса взорвалась громкими, агрессивными аплодисментами. Он сделал это снова: покорил всех. Еще десять минут, и они, возможно, откажутся от своей жизни, сорвут с себя одежду и создадут культ, а он станет их предводителем. Курт Ройалл всегда получал то, чего хотел.

– Мы прочтем до конца, – многозначительно кивнул Курт, – предупреждаю. Никаких перерывов и сбоев в работе. Если вам нужно в туалет, уходите тихо. Я дам необходимое указание. И давайте не будем останавливаться ни на каких обсуждениях или вопросах, пожалуйста. Я хочу, чтобы наша аудитория смогла услышать сценарий целиком.

Легкий шелест бумажных листов на ветру, сладкое щебетание птиц, далекий плеск волн внизу. Шуршание ткани: ноги разведены, затем снова скрещены. Тихий хруст костяшек пальцев, зрители по краям подались вперед. Спины актеров вытянулись по стойке смирно. Зрачки расширились, губы плотно сжались. Теперь этот момент принадлежал им.

Курт занял место во главе, хладнокровно рассматривая свою компанию. Один за другим актеры встретились с ним взглядом. Только голова Руперта свесилась вперед, затылок был болезненно обнажен, его глаза – прикованы к странице, пока он, затаив дыхание, ожидал прочтения своего великого опуса.

– Хорошо, – улыбнулся Курт. – Давайте начнем.

* * *

Прошло два часа, и чтение было закончено. Заскрипели стулья, когда Иден объявила пятнадцатиминутный перерыв перед началом работы за столом, ее голос почти заглушил внезапный всплеск разговоров. Повсюду тела потягивались и вздыхали под лучами послеполуденного солнца, актеры вышли на окраину отеля, чтобы полюбоваться потрясающим видом.

Богатая публика направилась внутрь, чтобы забрать сумки и куртки с вешалок, прежде чем проследовать к машинам для долгой поездки обратно в город. В воздухе чувствовался пьянящий адреналин, головокружительное облегчение. Чтение прошло успешно. Сценарий был добротным, актеры подобраны хорошо. Теперь можно было приступать к настоящей работе.

– Как я справился?

Курт обернулся и увидел позади себя Доминика – с вызовом в глазах.

– Вдохновенно, как всегда. – Курт похлопал его по спине. – Послушай, парень, я хотел сказать тебе: хорошо, что ты в конце концов успокоился, и я очень рад снова работать вместе. По моему опыту, лучше всего оставить прошлое в прошлом.

Доминик кивнул.

– Не сомневаюсь, тебе пошло это на пользу. – Он скрестил руки на груди. – А я просто научился не ввязываться в заведомо проигрышные битвы.

Курт мгновение поколебался, потом убрал руку.

– Умный человек, – сказал он, осторожно улыбаясь. – Мне стоило бы взять у тебя пару уроков.

Доминик смотрел на него, не мигая.

– Вполне возможно.

– Курти, дружище! – позвал Зев с другого конца террасы, кокетливо закинув руку на плечи Рори. – Этот фильм будет потрясающим или чертовски потрясающим!

Рори покачала головой, закатила глаза, уже скептически относясь к Зеву.

Курт улыбнулся им обоим, поднял кулак в воздух, затем оглядел остальную толпу. Дин и группа российских инвесторов задержались неподалеку, надеясь вовлечь его в какой-нибудь несомненно бессмысленный разговор. Все остальные рассеянно топтались на месте; Курт отметил, что только Лила и Руперт все еще сидели на своих местах, увлеченные приватной беседой.

Он тихо подошел к ним сзади. Лоб Лилы был сосредоточенно нахмурен, линия рта решительно сжата. Она указывала на страницу перед собой, говорила тихо, но страстно. Руперт теребил пальцами очки, уставившись на сценарий, и внимательно слушал.

Они напряглись и развернулись, глядя вверх: Руперт с тревогой, Лила с улыбкой до ушей, когда Курт положил руки на плечи обоим.

– Что ты об этом думаешь? – поинтересовалась Лила.

Курт приподнял брови.

– Я думаю, вы оба великолепны, – проговорил он. – А Руперт вообще герой дня.

Руперт моргнул, на его лице заиграла нетерпеливая улыбка.

– Хм-м. – Лила нахмурилась. – Что ж, я рада, что тебе нравится.

– Мой маленький перфекционист. – Курт покачал головой. – Скажи мне, уж не делаешь ли ты нашему начинающему писателю какие-то замечания?

Глаза Лилы сузились.

– Конечно нет! – возмутилась она. – Курт, я надеюсь, ты шутишь. Если бы у меня действительно были какие-то мысли, я бы, очевидно, поделилась ими с тобой. Нужно ли напоминать тебе, что я профессионал?

Затем она встала на цыпочки, обняла его за плечи и приблизила свое лицо к его лицу.

– Я просто пыталась узнать его мнение по поводу финальной сцены. Хотела понять, как он представляет себе одну из моих реплик. – Она нежно поцеловала Курта в подбородок.

Он ухмыльнулся.

– Мне следовало догадаться. Не смогла переждать даже пятнадцатиминутный перерыв, сразу приступила к работе. – Казалось, он внезапно вспомнил про Руперта, наблюдавшего, затаив дыхание.

– Осторожнее с ней, Руперт, – предостерег он, и тот вздрогнул, его широко распахнутые глаза быстро заморгали. – Дай ей палец – и она руку отхватит. Не успеешь оглянуться, как она тебя окрутит. Точно так же, как меня. – Он снова повернулся к Лиле и поцеловал ее. Позади них вновь раздался щелчок камеры.

– Селия, – позвал Курт, та остановилась и обернулась. – Отличная работа сегодня, куколка.

– Спасибо. – Она застенчиво улыбнулась Лиле, затем вздернула подбородок. – Курт, я просто хотела сказать, что невероятно рада быть частью этой адаптации. Потому что знаю – этот фильм много сделает для женщин.

– Как мило. – Курт по-хозяйски приобнял невесту. – Послушай, Селия, у тебя найдется немного времени в эти выходные? Я хотел бы дать тебе более полное представление о том, что ищу в Розмари. – Он взглянул на Лилу. – Ты ведь не будешь возражать, детка, правда?

Лила одарила его смущенной, озадаченной улыбкой.

– Почему я должна возражать?

– Превосходно. – Он снова посмотрел на Селию и нахмурился. – Я лишь хочу убедиться, что мы с самого начала понимаем друг друга. Это такая замечательная роль, с невероятным потенциалом, и мне действительно важно, чтобы ты сыграла ее идеально. – Он протянул руку и коснулся ее щеки. – Договорились, милая?

– Она мне нравится, – мягко произнесла Лила после того, как Селия упорхнула, а Курт снова притянул ее в объятия. – Думаю, что она очень скоро станет звездой.

– И одновременно занозой в моей заднице, – пробормотал он. – Она провалила читку. Напомни мне, почему я нанял ее, а не Кейли?

Лила прищелкнула языком.

– Потому что, согласно твоей оценке, она успешно прошла кинопробы, – проговорила она. – Она просто зеленая, вот и все. Дай мне немного поработать с ней. Я очень быстро научу ее тому, как преуспеть в мире Курта Ройалла.

– Лучше бы ей быть чертовски хорошей ученицей, – буркнул Курт и прикусил ухо Лилы. – Мое терпение уже на исходе.

– Это всего лишь первый день, дорогой. – Она отодвинулась на расстояние вытянутой руки, чтобы посмотреть ему прямо в глаза. – Выше нос. Ты приступаешь к проекту, который тебе нравится, помнишь?

– И все из-за тебя.

– Прибереги это для вступительной речи, – проговорила она, и он легонько шлепнул ее по заднице, затем повернулся к группе актеров, притворяющихся, что не смотрят.

– Ладно, все, – проревел Курт. – Перерыв окончен. Пришло время создавать наш шедевр.

5

Личные заметки: Дж. Гэбриэла

Пациент: Л. Крейн

Дата/время: 24 июня, 10:30 утра

Сеанс: 3

Раскрывающая сессия. Необходимо ознакомиться с сегодняшними открытиями, дополнительно проанализировать, как лучше всего поступить. Похоже, Л страдает от тревожного расстройства, настолько сильного, что оно не только парализует, но и искажает восприятие реальности. И это проявилось на старте.

Знал, что пациент хотел обсудить инцидент, произошедший в конце прошлого сеанса. Несколько случаев, когда границы между нами размываются, последний из них наиболее очевиден. Сознательно или нет, Л проверяет, как далеко можно зайти. Нуждается в непосредственном общении, хочет лучше понять мотивы, стоящие за поступками.

Как только Л устроилась, я вспомнил момент, когда она потянулась и взяла меня за руку. У меня сложилось впечатление, что ее чувства ко мне стали немного сложнее. Быстро нормализовал поведение, в упрощенных терминах объяснил, как работает перенос. Упомянутый процесс переноса – проецирование чувств к важной фигуре в ее жизни на кого-то другого (в данном случае на меня). Такое довольно часто случается в терапии (хотя я никогда не видел, чтобы это развивалось настолько рано): пациент находится в уязвимом состоянии, а терапевт, как единственный слушатель, начинает иметь больше значения. Терапевта можно рассматривать как человека, который разобрался в своей жизни и, следовательно, способен решить проблемы, или, возможно, просто есть ощущение, что ему можно доверять, он заставляет пациента чувствовать себя в безопасности. Возможно, пациентка осознает, что он видит и понимает ее так, как не мог бы никто другой. Я сказал, что все это совершенно естественно. Перенос действительно полезен для нашей работы, при условии, что мы выявим и решим основную проблему. Моей обязанностью было обеспечить сохранение профессиональных границ в отношениях между пациентом и терапевтом.

Ответ Л завораживает. Она понимает концепцию переноса, но отрицает ее наличие здесь, заявив, что инцидент, который я описал, никогда не случался.

Хотя отрицание в поведении Л не так уж удивительно – она могла быть смущена, стеснялась, чувствовала себя некомфортно. Но говорила искренне, казалась спокойной, совершенно непринужденной. Было очевидно, что она верила, что говорит правду.

Л напомнила мне, что в конце сеанса она была взволнована, расстроена. Сказала, что я, должно быть, заметил ее состояние, потому что именно я протянул руку и взял ее ладони в свои. Повторил для уточнения: думает ли Л, что инициатором был я?

Ответ Л:

– Я не думаю. Я знаю. И помню все ясно как божий день. Вы взяли меня за руку, нежно сжали ее и сказали, что я могу вам доверять. – Не дав мне времени ответить, Л добавила: – Но не волнуйтесь! Я вовсе не восприняла это неправильно! И мне жаль, если я каким-то образом произвела на вас такое впечатление. Я знаю, что уходила в спешке – наверное, была немного ошеломлена. Но, Джона, я знаю, что у вас самые чистые намерения. Вы пытались утешить меня. Вы точно знали, что мне было нужно в тот момент, и это сработало. Вы помогли мне успокоиться, взять себя в руки. Вы не должны чувствовать себя неловко из-за этого, и, конечно, нет никакой необходимости извиняться.

Уверен, что мои собственные воспоминания верны – мои записи с подробным описанием инцидента лишь еще одно доказательство, – но решил пока не настаивать. Не хотел, чтобы Л почувствовала, что я не доверяю ей.

Вместо этого заявил, что нахожу ситуацию очаровательной – каждый из нас считает инициатором другого. Признал, насколько трудно – вероятно, невозможно – порой быть абсолютно объективным. Спросил, что она почувствовала из-за нашего расхождения во взглядах. Реакция Л удивительно проницательна и осознанна:

– Думаю, что у разума есть способы изменять наши воспоминания так, что мы даже не подозреваем об этом. Возможно, это подсознательный способ создания нашего личного повествования, чтобы оправдать последовательность событий и позволить нам осмыслить собственную историю. Может быть, это способ редактировать и формировать историю, которую мы хотим рассказать.

Предположил, что, возможно, правда о том, что произошло на прошлом сеансе, лежит где-то посередине. В то время как один из нас должен был быть инициатором, я или она, вероятно, реагировал на что-то, правильно или неправильно воспринятое другим.

Уточнил, повлияло ли это на ее доверие, не показался ли я менее надежным как терапевт.

Л рассмеялась и ответила, что это, скорее, заставило ее больше доверять мне. Оценила мое обращение к неудобной теме. Сказала, что начинает чувствовать, что может доверять мне больше, чем кому-либо в своей жизни. Это привлекло мое внимание. Хотя значение слов Л опасно, это также явная возможность лучше понять мотивы, стоящие за переносом. Я попросил ее выразиться поподробнее.

– Это именно то, что я чувствую с тех пор, как мы начали встречаться. У нас было всего три сеанса, а мы уже поговорили о вещах, которые я никогда ни с кем не обсуждала. Вы смогли получить доступ к тем частям меня, которые так долго были похоронены. Такое чувство, что вы понимаете меня так, как никто никогда не понимал. Это немного пугает.

Упомянутая уязвимость, безусловно, может пугать.

– Но с вами я чувствую себя в безопасности, – продолжила она. – О некоторых вещах, которые мы обсуждали, я никогда не смогла бы поговорить ни с кем другим.

Спросил почему.

Л вздохнула.

– Не поймите неправильно: у меня есть замечательные друзья, друзья, ради которых я готова на все. Но когда оказываешься на моем уровне известности, быстро учишься: никогда никому нельзя доверять полностью. Потому что, если по какой-либо причине что-то случится и отношения развалятся, секреты могут стать оружием против вас.

Я предположил, что, должно быть, утомительно постоянно защищаться. Л ответила, что привыкла к этому. Спросил, доверялась ли она матери.

– О, я бы никогда не стала говорить с мамой ни о чем из этого. Не смогла бы. После смерти папы она изменилась. Это произошло практически за одну ночь: она стала другим человеком.

Снова вспомнив о голосовой почте от Карен, заинтересовался этим и спросил, что такого было в смерти отца, что так разительно изменило ее. Л пожала плечами, напомнила, что напрочь забыла события той ночи.

Я объяснил Л, что уверен, что она подавила травмирующее воспоминание об автокатастрофе, но его, на самом деле, можно разблокировать. Заверил, что непосредственное столкновение с этим воспоминанием может помочь Л исцелиться. Попытался предложить ДПДГ[6], но, прежде чем успел объяснить технику, Л оборвала меня, заявив, что это бесполезно. Бесчисленное количество раз пыталась вспомнить автокатастрофу, в итоге сдалась. Это было безнадежно. Воспоминания исчезли.

Показалось, что Л закрывается, поэтому я оставил данную тему и вернулся к отношениям с матерью. Попросил Л описать Карен нынешнюю.

Л глубоко вздохнула.

– Она гораздо тверже, чем была раньше, гораздо жестче. Но внутри… Вы бы никогда не поняли этого, общаясь с ней, но она действительно очень хрупкая. Я чувствую, что должна ее защитить – После смерти папы, думаю, ей нужно было начать все сначала. Мы с мамой переехали в Калифорнию, она вернула себе девичью фамилию, а затем с головой ушла в создание собственной карьеры.

– В то время она была одной из немногих женщин, которая действительно смогла пробиться в мужской клуб мира кино. Она закрылась ото всех, чтобы защитить себя после всего, через что ей пришлось пройти, понимаете? Однако мне порой кажется, что, возможно, она перестаралась. Папа так долго издевался над ней, а потом, вдобавок ко всему, ей пришлось пережить боль от его потери так внезапно и таким ужасным образом. – Л затихла. – Раньше она была совсем другой – очень мягкой, очень ранимой. Однако теперь она повторяет как мантру: «Никогда больше, – постоянно говорит она, – никогда больше я не буду пытаться искать свою ценность в мужчине». – Л пожала плечами. – Думаю, она хотела быть уверенной, что никогда не позволит мужчине причинить ей боль, как это делал папа.

Она покачала головой.

– Это было такое долгое и трудное путешествие. Но сейчас, думаю, ей лучше… кажется, она наконец-то пришла в себя.

– Но это тонкий лед, – предположил я. – Вы боитесь, что если сейчас доверитесь матери, если попытаетесь опереться на нее, лед треснет, и вы – или она – провалитесь.

– Да.

– Что насчет Курта?

– Курта? – Со скепсисом. – Курту я точно не стану изливать душу.

– Но он ваш жених. Кому, как не ему?

– О, нет. Я не смогу.

– Почему нет?

Л покраснела, устремив взгляд вдаль.

– Лила?

Л прикусила губу и посмотрела на меня.

– Потому что то, о чем мы здесь говорим – мои родители, мои отношения с мужчинами – все это секреты, которые я похоронила. Они похожи на ужасные, уродливые шрамы, которые я, кажется, никогда не смогу стереть. Мне приходится чересчур усердно стараться, чтобы навсегда спрятать их. Курт не знает и никогда не узнает. Я не хочу, чтобы он осознал, насколько я сломлена.

Я возразил Л, что она не сломлена, и, возможно, часть нашей совместной работы должна быть направлена на укрепление ее уверенности в себе, ее самоуважения. Спросил, что Курт думает о решении начать терапию. Л ответила, что не знает, поскольку не сказала ему, боялась реакции. Уточнил потому ли, что Курт не верит в терапию. Оказалось, дело не в этом, проблема заключалась в том, что она видится со мной, он бы ревновал. Я уточнил: ревность связана с тем, что Л будет обсуждать личные вопросы со мной, а не с ним? Она ответила утвердительно, но добавила, что имеет значение тот факт, что я – мужчина. Спросил, как это сказывается на Л.

Признала, что Курт всегда был ревнивым типом: собственником, которому не нравится дружба Л с гетеросексуальными мужчинами. Это в некотором роде лестно, заставляет Л почувствовать, как сильно он ее хочет. Я спросил, ощущался ли когда-нибудь его контроль. Л пожала плечами и сказала, что таков Курт: хочет того, чего он хочет и когда он этого хочет.

Действую осторожно, предполагая, что собственничество и ревность часто являются реакцией на что-то внутреннее. Возможно, это проекция внутреннего беспокойства К, маскирующая более глубокий страх. Она быстро оборвала меня, сказав, что всегда была верна. Я уточнил, что не это имел в виду. Спросил, подозревала ли Л когда-нибудь, что Курт может быть ей неверен.

При этих словах Л побледнела как полотно и замолчала. Наконец, кивнула.

– Он изменяет мне прямо сейчас.

Л объяснила, что им было нелегко подобрать кандидата на роль Розмари – никто не подходил. Но потом Л обнаружила молодую неизвестную актрису и сразу поняла, что она та самая. (Здесь Л извинилась, сослалась на соглашение о конфиденциальности, объяснила, что не может назвать имя.) Но Л понимала, что именно К должен был быть тем, кто «откроет» ее, поэтому организовала ее прослушивание. В ночь после кинопроб К вернулся домой поздно и объявил, что нашел Розмари. Л уловила исходящий от него запах духов, увидела что-то похожее на засос на шее. У нее было стойкое ощущение – что-то произошло, но она ни о чем не спрашивала. Пыталась убедить себя, что ей почудилось.

Затем, при первом чтении «Ночи» на прошлой неделе, подозрения Л подтвердились. Актриса явно чувствовала себя виноватой, ей было неуютно. К демонстративно притворился, что едва знает ее, даже пожаловался на нее Л, чтобы сбить ее с толку. Но она могла сказать наверняка: К никогда не был актером.

Л считает, что актриса переспала с К, чтобы получить работу. Это было обычным делом в мире кино – просто она никогда не думала, что К так поступит. Он создал себе репутацию благодаря уважительному отношению к женщинам и усилиям по расширению их прав и возможностей. Это было не похоже на него и заставило Л почувствовать, что К не тот мужчина, за которого она его принимала.

Я спросил Л, как она относится к работе с этой актрисой в свете того, что произошло.

– О, я ее не виню. Я ни в малейшей степени не виню ее. То, что она сделала, было неправильно. Но если вы женщина в этой индустрии, то знаете: транзакционный секс происходит постоянно. И он работает. Я просто жалею, что поставила ее в такое ужасное положение, и она чувствовала, что должна была сделать это, чтобы получить роль.

Я заметил, что вряд ли это ее вина. Л была бы обязана предупредить актрису, если бы знала, но она понятия не имела. Спросил, сердится ли она на К.

– Сержусь? – Л покачала головой. – Боже, нет! Я совсем не сержусь!

Это тревожный сигнал. Неспособность Л выказать гнев, вероятно, уходит корнями в отношения с родителями, скорее всего с отцом.

– Почему нет? – поинтересовался я. – Думаю, это было бы более чем оправданно.

Л пожала плечами.

– Мне просто грустно.

Спросил почему.

И тут она расплакалась.

– Потому что мои опасения подтвердились. С самого начала я не могла поверить, что Курт действительно хотел быть со мной. Я всегда чувствовала, что должна стать идеальной, чтобы удержать его. И теперь точно знаю: меня недостаточно.

Очевидно, что отношения Л с К означают проработку неразрешенных отношений с отцом. Нужно будет рассмотреть параллели на будущем сеансе, помочь Л увидеть и лучше понять повторяющуюся динамику, но в текущий кризисный момент я не стал форсировать ситуацию.

Возразил, что неверность К связана не с тем, достаточно ли Л хороша. Корень зла в нем самом. Но Л не в состоянии это услышать. Спросил, что она планирует делать.

– Не знаю. – Л покачала головой. – Не могу представить, что потеряю Курта, не могу представить, как жить без него. И помимо этого, очень многое зависит от наших профессиональных отношений, от бренда, который мы создали вместе. Мы слишком на виду. Было бы ужасно, если бы мы расстались и в результате разрушили карьеру.

Я напомнил, что многие кинозвезды пережили драматические расставания. Л возразила, что это не одно и то же, что у них не просто романтическая история. Они вместе построили империю. Они нуждаются друг в друге.

Страх одиночества затуманивал Л разум, что еще раз указывало на то, что ее отношения с K действительно были токсичными, нездоровыми, как и предполагала Карен. Очевидно, что она испытывает стыд из-за своих мыслей, именно поэтому глубокий страх проявился только сейчас, в кризис.

Спросил, планирует ли Л объясниться с К по поводу его неверности. Она побледнела и заявила, что никогда бы не смогла этого сделать. Я настаивал, что, по-моему, ей это необходимо.

– Если я это сделаю, он меня бросит. Я не могу.

Сказал Л., что у меня большой опыт помощи парам, столкнувшимся с изменой; отношения можно восстановить. Все меняется, проблемы устранимы. Но это необходимо обсудить, причем прямо сейчас, чтобы, если или когда они примут пожизненное обязательство вступить в брак, их отношения были абсолютно прозрачны. Если К партнер, которого заслуживает Л, он не сбежит. Он захочет стать лучше ради нее. Сказал, что, если Л не в состоянии сделать это сама, она может привести его сюда. Можно было бы провести сеанс для пары, я мог бы направлять беседу. Возможно, Л чувствовала бы себя в большей безопасности.

При этих словах Л практически затрясло.

– Джона, пожалуйста! Он не должен знать, что я встречаюсь с вами. Он ужасно разозлится.

Интенсивность реакции Л застигла меня врасплох.

– Это было всего лишь предложение, – успокоил ее я. – Вы не должны делать ничего, что доставляет вам дискомфорт.

Но это явно не успокоило ее. В глазах паника, дыхание учащенное и неглубокое – признаки начинающейся панической атаки.

– Вы должны пообещать мне, что наши отношения останутся в секрете, – пробормотала Л.

– Конечно. До тех пор, пока вы этого хотите, наша совместная работа будет оставаться полностью конфиденциальной.

Л начала учащенно дышать. Спросил, не нужна ли вода. Она покачала головой, хватая ртом воздух, потянулась к моим рукам. Я колебался.

– Пожалуйста, – всхлипнула она. – Пожалуйста, Джона. Я не могу… дышать…

Я взял ладони Л в свои, нежно сжал их. Ее дыхание сразу же начало замедляться.

– Лила, – начал я, когда она пришла в себя. – Мне нужно, чтобы вы пообещали кое-что. Обещайте, что мы продолжим разговор о том, как найти способ разобраться с изменой Курта. Я гарантирую вам, что это на пользу. Чем скорее, тем лучше.

Л прерывисто вздохнула и кивнула.

Я нежно сжал ее пальцы.

– Я здесь ради вас, Лила. И не собираюсь вас бросать.

Я попытался отстраниться, но Л вцепилась в меня.

– Обещайте, что никогда не предадите меня, – произнесла она так тихо, что я едва расслышал. – Обещайте, что вы никогда не разрушите мое доверие.

Я колебался.

– Обещаете?

Я вдохнул и, несмотря на здравый смысл, кивнул:

– Обещаю.

6

Она попросила их встретиться с ней в любимом «Метрополе», находившемся по соседству, – он нравился ей антуражем, да и стейки тоже были неплохими. Она выбрала место во главе сверкающей белой стойки бара, сидела, маняще задрав туфли на шпильке, разбираясь с последней катастрофой, произошедшей на «Ночи». Вполуха слушая бессмысленную болтовню на другом конце провода, рассматривала окружающую публику, в общем-то, такую же, как обычно: переработанный образ разведенных мужчин (с предательским автозагаром, с отвисшими щеками, напомаженные, в обтягивающих костюмах), заядлые гуляки (которые еще не успели бросить жен и, вероятно, никогда бы этого не сделали, но прощупывали почву, оценивали обстановку – прежде всего, определяя, насколько они сами желанны). И конечно же женщины, соблазнительно восседающие на стульях, за которыми маячили мужчины. Неестественные черты от избытка косметики, пряди намеренно уложены пучком, дабы скрыть редеющие волосы; шелковые блузки прячут недостатки фигуры. Губы напряжены, глаза острые и бегающие. Их отчаяние – изюминка, подброшенная в воздух.

Карен Вулф любила это место, любила за чувства, которые оно в ней пробуждало. Модный дизайн – оттенки шартреза, лаванды, мандарина на фоне сияющей белизны; чистый квадратный крой и изящное встроенное освещение – все это так же отвратительно предсказуемо, как и его клиентура. Ей нравилось подслушивать их нудные разговоры, всегда одни и те же – жалкая демонстрация медленного и одинокого обратного отсчета. Обычно она приходила, занятая звонком по работе, поэтому телефон стал ее оружием, щитом, тонким, как бритва. Завсегдатаи смотрели на нее с любопытством, а иногда кто-нибудь наиболее смелый (или пьяный) даже пытался заговорить с ней, и в этот момент она указывала на камеру, прогоняя их прочь. Никогда больше. Никогда она не станет одной из тех женщин, охваченных истерией из-за того, что их выбрали. Теперь она считала себя выше всего этого, и навсегда. Она на собственном горьком опыте убедилась, что мир безжалостен в своих диаметральных противоположностях, и всю оставшуюся жизнь Карен Вулф будет угнетательницей, нежели позволит кому-либо снова угнетать ее.

Теперь она потягивала «грязный» мартини[7] и морщила нос (Каталина – барменша, работающая по четвергам, приготовила его не так «грязно», как ей хотелось), катала оливку языком, пока в телефоне продолжался монотонный монолог. Затем внезапно все вокруг встали по стойке «смирно». Они явились (естественно, с опозданием), и толпа их выцепила взглядами. Она подняла палец, когда они приблизились, затем, наконец, прервала голос на другом конце провода.

– Честно говоря, Джерри, мне насрать на то, что ты не согласен. Это прописано в ее контракте. Прочти сам, если не веришь мне. Я хочу увидеть образцы, на которых видно ее лицо, где ее не перекрывает гребаный «подвал»[8]. Господи, я думала, вы, ребята, профессионалы. Образцы, которые вы прислали, вторичны, это пустая трата нашего времени. Вам придется сделать все заново. И не звоните мне больше, пока не найдете что-нибудь стоящее.

Она со вздохом повесила трубку, изящно промокнула капельку пота на верхней губе, затем холодно улыбнулась во весь рот.

– Привет, Курт. – Карен приподняла подбородок и подставила щеку для поцелуя.

– Извините за задержку. Примерка кольца Лилы заняла больше времени, чем ожидалось, а потом мы столкнулись с небольшим затруднением. – Он слегка склонил голову набок: конечно же снаружи ресторана уже собрались папарацци, в сумерках сверкали камеры, телохранители настойчиво оттесняли их прочь.

– Ну и хорошо, что не у меня. – Карен жеманно поджала губы, затем повернулась. – Лила, дорогая, ты выглядишь сногсшибательно, как всегда.

Лила тепло поцеловала ее в щеку.

– Как ты, мама?

– Боже, не спрашивай! Я прекрасно себя чувствовал, пока не увидела новый постер. Кто нанял этих идиотов?

– Я, – проговорил Курт, облокачиваясь локтем на стойку. – Возможно, вы помните, я работал с ними над последними пятью проектами, включая оба моих «Оскара». Есть какая-то проблема?

Она склонила голову набок.

– Надеюсь, Курт, мне не нужно напоминать тебе о пункте контракта Лилы. Эти недоумки в настоящее время заставляют нас смотреть на ее гребаный затылок. Я не эксперт, но как, во имя всего святого, это может считаться крутым маркетингом?

– Я не знаком с контрактом Лилы, – ответил Курт, – но доверяю нашей команде. И мне казалось, что на постере изображены и Лила, и Доминик – в профиль.

– Ага, профиль! Если “профилем” теперь называют торчащий нос. – Карен неторопливо отпила мартини, получая огромное удовольствие. – Мне наплевать на Доминика, но, как менеджер Лилы, я напоминаю, что в ее контракте оговорено, что на постере должно быть лицо моей дочери. И как исполнительный продюсер адаптации, которая якобы посвящена расширению прав и возможностей женщин, я добавлю свои два цента, что нынешний макет, в котором Лила скромно отворачивается, является гребаной пародией. Но давайте не будем смешивать бизнес и удовольствие, хорошо? Особенно на публике. – Ее взгляд метнулся к сидящим поблизости посетителям, не скрывающим любопытства, Карен смотрела на них до тех пор, пока они не покраснели и не отвели глаза. – Ну и народу набилось, яблоку негде упасть! Может, займем столик?

Их провели к обычному месту Карен, в укромный уголок; к удовольствию Лилы и Курта, соседние столики пустовали, несмотря на людей у входа, ожидавших, когда их посадят.

– Итак, Лила, – снова заговорила Карен, как только они устроились, – как у тебя дела? Расскажи мне все.

– Я в порядке! – Лила нетерпеливо кивнула. – Мы невероятно рады, что наконец-то приступили к съемкам! Правда, любимый?

– Сольные сцены Доминика, верно? – Она использовала камеру телефона, чтобы осмотреть идеальные, сверкающие зубы. – Ты присутствовала на площадке?

Курт посмотрел на Лилу.

– Она видела отснятый материал.

– Правда? – Карен перевела взгляд на дочь. – Я удивлена, что ты не захотела присутствовать.

– Конечно, Лиле рады на съемочной площадке в любое время, – дружелюбно начал Курт, откладывая меню. – Но я думаю, что смогу справиться с режиссурой самостоятельно, не так ли, Карен? Кроме того… – Он накрыл ладонью руку Лилы. – Наше видение совпадает.

Карен натянуто улыбнулась.

– Не сомневаюсь.

– Кстати, Бобби Старр передает привет, – продолжал Курт, рассеянно поглаживая Лилу по волосам. – Он был на моем дне рождения. Сказал, что все еще должен тебе выпивку. Такой джентльмен!

– Старр – засранец, – кисло произнесла Карен и подозвала ближайшую официантку. Бедняжка сильно вздрогнула, не сводя глаз с Лилы, затем робко приблизилась.

– Добрый вечер, ребята, – пролепетала она. – Как проводите время?

– У нас все хорошо, милая, – ответила Карен. – Не нужно нервничать. Она не кусается.

Девушка покраснела.

– О, мне очень жаль. Я не хотела…

В мгновение ока Лила переключила внимание, спасая девочку от когтей матери. Она повернулась на сиденье и просияла, игриво закатив глаза.

– Не волнуйся: она просто дразнит тебя. Мне жаль. Как ты?

– Я… У меня… – Девушка запнулась, поставленная в тупик, точно ей задали экзистенциальный вопрос. – О боже! – пробормотала она наконец. – Простите, я просто ваша фанатка.

– Ты новенькая, не так ли? – спросила Карен, прищурившись.

Девушка с облегчением кивнула.

– Это мой третий день.

– Ух ты, поздравляю! Послушай, вот что я тебе скажу, – проговорила Лила, наклоняясь и дотрагиваясь до ее руки. – Если бы ты могла оказать мне услугу и проследить, чтобы нас не снимали, я буду рада сфотографироваться с тобой перед уходом. Сделаешь, хорошо?

– В самом деле? Это было бы потрясающе! Конечно! Я буду наблюдать, как ястреб. То есть… я, конечно, не буду следить за вами… я же не преследователь…

– Замечательно, – остановила ее Лила с заговорщической улыбкой и тряхнула волосами. – Боже, я умираю от желания выпить. Не могла бы ты приготовить мне водки с содовой, немного мяты и побольше лайма? Мама, что ты будешь?

Карен швырнула меню на стол.

– Еще один мартини. Передай Каталине, что, когда я говорю «экстра-грязный», я имею в виду «непристойно грязный».

Девушка моргнула.

– Коктейли перед вином? – проговорил Курт. – Тогда я возьму «Буллет». Неразбавленный. И почему бы вам не откупорить для нас «Карменер» прямо сейчас и дать вину немного времени раскрыться? Думаю, оно прекрасно подойдет к филе с кровью.

– Отличный выбор, мистер Ройалл, – выдохнула девушка. – Я сейчас вернусь с напитками.

– Не могу понять, почему тебе нравится это место, – произнес Курт, как только она ушла, оглядывая море вытаращенных глаз. – Всегда одна и та же скучная публика из Верхнего Ист-Сайда. «Метрополь» – такой унылый старый водопой.

– Идеальное место, чтобы такая загнанная лошадь, как я, отправилась на покой. Верно, Курт? – Карен подмигнула и c наслаждением постучала ногтями по пластиковой обложке меню. – О, потакайте мне и моим обывательским вкусам. Это мое тайное удовольствие. Следить за брачными ритуалами этой толпы – все равно что наблюдать за развитием событий в реальной мыльной опере. К тому же, когда вы двое здесь, я чувствую себя центром сплетен маленького городка. – Она надула губки, кожа сморщилась, как папье-маше. – Кроме того, я считаю, что ты у меня в долгу. Учитывая, что меня не пригласили на ужин в честь помолвки моей дочери.

– Мама, – вспыхнула Лила, – ты знаешь, что это был ужин в честь дня рождения Курта. Предложение было импульсивным.

Карен фыркнула.

– Импульсивным, как же! Я знаю тебя, Лила: если что-то делаешь, дорогая, то поступаешь обдуманно. В твоем прекрасном миниатюрном теле нет ни единой косточки, отвечающей за спонтанность.

Лила многозначительно посмотрела на мать.

– Мы только что забрали мое обручальное кольцо. Неужели ты не хочешь на него посмотреть?

Карен застонала.

– Не могу поверить, что после всего, через что мы прошли с твоим отцом, ты все еще достаточно наивна, чтобы верить в брак. А теперь еще и кольцо! Кто ты нынче – собственность? Лила, я потрясена. Почему бы нам не обсудить приданое, раз уж мы заговорили об этом?

Курт издал скептический смешок.

– Мама, – произнесла Лила, прищурившись, – только потому, что ты больше не веришь в брак, не значит, что я тоже должна отказаться от него, не так ли?

– О, прекрасно! – Карен закатила глаза и выдернула запястье дочери из-под стола. – Давай посмотрим на это чертово кольцо.

На мгновение все трое замолчали и уставились на украшение: бриллиант с поразительной огранкой «маркиз», острый как лезвие, сверкал на ее пальце.

Карен отпустила руку дочери, легонько похлопав ее по плечу.

– Ну, хорошо, в твоем духе, – вздохнула она. – Определенно.

Мать и дочь смотрели друг на друга в молчаливом противостоянии, а потом обе разом не выдержали и разразились неудержимым смехом. Карен дико запрокинула голову, и ее прекрасные коренные зубы сверкнули во рту.

Курт моргнул, растерянно переводя взгляд с одной женщины на другую. Его челюсть сердито сжалась.

– Ну же, Карен, – произнес он, когда официантка вернулась с их напитками. – Ты не собираешься нас поздравить?

– О боже мой! – воскликнула она, не сводя глаз с руки Лилы. – Это и есть то самое кольцо?

– Нет, – рассмеялась Карен, вытирая слезы. – Это мой недавно отбеленный анус. – И когда даже подобное заявление не вызвало никакой реакции, простонала. – Ради всего святого, пожалуйста, можно мне теперь мой мартини?

При этих словах девушка, казалось, сосредоточилась и начала раздавать коктейли, в то время как женщины пытались взять себя в руки.

– Как насчет тоста? – нетерпеливо подсказал Курт.

– О господи! – протянула Карен. – Дай мне сначала выпить немного жидкости для храбрости. – Она осушила половину бокала, затем подняла руку в некоем подобии благословения. – За моего ребенка. – И тут, наконец, Карен начала смягчаться. Лила встретилась с ней взглядом и улыбнулась. – Самый дотошный маленький архитектор собственных проектов – точь-в-точь как ее мать. – Затем она подняла руку Лилы и поцеловала бриллиант, испачкав его красной помадой. – Пусть сбудутся все твои мечты, до последней.

* * *

– Что за гребаная сука!

Лила обернулась. Курт, очевидно, закончил разговор с их линейным продюсером и агрессивно вертел телефон в ладони, наблюдая в окно машины, как улицы медленно превращаются в булыжную мостовую. В темноте проступил рельеф его шеи, и было видно, как пульсируют вены.

– Кто?

– Твоя мать, кто же еще! – Курт прижал костяшки пальцев к верхней губе и выдохнул – это отчетливо свидетельствовало о том, что он впадает в одно из своих дурных настроений.

После ужина они пребывали в ужасном состоянии. Как всегда, когда они вдвоем ужинали с Карен, оба напились до одури в отчаянной попытке снять напряжение, возникающее между ними, но две бутылки вина только еще больше подзадорили Карен, и она снова откровенно высказалась о браке и презрении ко всем гетеросексуальным мужчинам (ее будущий зять не стал исключением). К концу вечера она пьяно объявила, что скорее зарежет себя собственным ножом для стейка, чем придет на их свадьбу, а затем закончила последней красочной угрозой Курту насчет исправления гребаного постера. Даже для Карен это было слишком.

– Работа Джерри потрясающая, – настаивал Курт. – В твоем контракте действительно так написано? Что нужно показывать твое лицо анфас?

Она робко покрутила кольцо.

– Я не уверена.

Курт швырнул телефон на кожаный диван между ними, снова схватил его, снова бросил на пол.

– Ты в своем уме? Предлагаешь все начать сначала, выбросить его великолепный финальный вариант, чтобы можно было удовлетворить свое самолюбие? Кто, черт возьми, так делает?

Легкое пожатие плечами:

– Мама.

Машина остановилась перед их домом. Курт открыл дверцу и вышел, затем захлопнул в тот момент, когда Лила пододвинулась к ней. Она моргнула, смущенно повернулась к водителю.

– Спокойной ночи, Дэниел, – сказала она и открыла дверь. Курт уже стоял у здания, набирая пароль.

– Спокойной ночи, мисс Крейн, – кивнул водитель, и Лила вышла в теплую ночь навстречу разъяренному жениху, который нетерпеливо подпирал дверь ногой.

Они ехали в лифте молча, по коже пробегали мурашки, а затем, как только двери лифта открылись прямо в гостиную и бесшумно закрылись за ними, он повернулся к ней – его взгляд был холоден и бесстрастен, как у рептилии..

– Что ты ей сказала?

Лила моргнула, зацепив одну туфлю за палец, изящно балансируя на втором каблуке.

– О чем ты говоришь?

– Не прикидывайся дурочкой, Лила.

Она осторожно убрала обувь.

– Я сделала что-то, что тебя расстроило?

Курт сцепил руки на макушке и повернулся к Гудзону, мрачно мерцавшему в лунном свете.

– Почему бы мне не налить тебе стаканчик на ночь? Что-нибудь, что поможет немного расслабиться. Сегодняшний вечер был сложным. – Лила на цыпочках прошла по прохладному бетонному полу к бару, положила кубик для напитков в хрусталь, затем налила на несколько пальцев японского виски.

Она подошла к нему, стоящему у раздвижной стеклянной двери, его жесткий взгляд был устремлен вперед, одна рука опиралась на металлическую раму.

– Хочешь выйти на балкон? – спросила она, протягивая напиток.

Он грубо забрал его у нее и осушил стакан.

– Просто дай мне прямой ответ хотя бы раз. Как много ты рассказала своей матери обо мне? О… нас?

– Курт. – Лила коснулась его плеча, но он стряхнул ее руку. Она сглотнула, затем повернулась и опустилась на кожаный диван. – Она знает только то, что знают все, любимый, что очевидно для всего мира.

– И что это, черт возьми, значит? – Он шагнул к ней, она еще глубже вжалась в подушки.

– Ты меня пугаешь.

– Черт возьми, Лила! – Курт повернулся и хлопнул дверью так, что стекло задребезжало в раме. – Что случилось на этот раз? У нас есть квартира, мы снимаем фильм, мы основали собственную продюсерскую компанию – мы даже собираемся пожениться, ради всего святого! Чего еще ты хочешь?!

– Ничего! – воскликнула Лила, и слезы защипали уголки ее глаз. – Курт, я ни о чем не прошу. Ты – все, чего я когда-либо хотела.

Он поставил бокал на стол, и хрусталь скользнул опасно близко к краю.

– Тогда почему мне кажется, что независимо от того, что я тебе даю, этого никогда не бывает достаточно?!

– Пожалуйста…

– Хватит манипуляций. – Он уставился на нее, стиснув зубы. – Что твоя мать имеет против меня? Совершенно очевидно, что она хотела бы, чтобы я умер. Итак, скажи мне: как много знает Карен?

Лила подтянула колени к груди и медленно проговорила:

– Она знает, что мы – франшиза, что мы сплели карьеры воедино и из-за этого я завишу от тебя. Как мой менеджер, как женщина, как моя мать: она ненавидит такой порядок вещей. Все это не касается тебя лично. Мать просто обвиняет тебя в том, что ты родился мужчиной. Ты знаешь, что все это из-за моего отца. Он на всю жизнь настроил ее против всех мужчин.

– Ах, да. Не дай бог, чтобы мы хоть один день не упомянули твоего жестокого отца. – Курт закатил глаза, но его гнев уже начал таять. – Значит, вся эта чушь, которую она вытворяла сегодня вечером, была только потому, что твоя мать – психопатка-феминистка. Она ненавидит меня за то, что у меня есть член, и ненавидит тебя за то, что ты его хочешь.

Лила осторожно поднялась с дивана с робкой улыбкой.

– Как ты узнал, что я его хочу?

Сам того не желая, он усмехнулся.

– Ты маленькая грязная шлюшка.

– Правда? – На мгновение она заколебалась, затем пальцы потянулись к подолу платья. Медленно стянув его через голову, она стояла почти обнаженной в центре комнаты, если не считать нескольких полосок ленты и маленького лоскутка кружева. – Тогда почему ты не даешь мне то, чего я заслуживаю?

Еще раз этот призрачный танец. Теперь они искали дорогу назад, каждый мрачно прижимался к другому. Скоро, очень скоро с ними, возможно, снова все будет в порядке.

На его губах появилась едва заметная улыбка, а глаза расширились от предвкушения.

– Надень свои каблуки обратно и иди на балкон.

Она надела туфли, приоткрыла стеклянную дверь и шагнула в ночь. Далеко внизу, через дорогу: неясный свет уличных фонарей, согревающий дощатый настил, медленное покачивание воды. Несколько прохожих вдалеке. Внутри Курт выключил свет, сделав их невидимыми.

Он встал у нее за спиной и наблюдал, как она наклонилась вперед, облокотившись на перила. Ловкий взмах выдернутого ремня, приглушенный звук расстегнутой молнии. Она вздрогнула, когда костяшки пальцев бесшумно скользнули вниз по позвоночнику.

– Курт. – Она помедлила, подумала. И решила действовать иначе. – Представь, что я кто-то другой, – хрипло прошептала она. – Кто-то, кого ты едва знаешь. Тот, кого ты хочешь.

Он пробормотал согласие, в горле пересохло от желания. Потому что здесь, в темноте, она могла быть кем угодно. По очертаниям спины невозможно понять, кто это, каблуки делают ее выше. Волосы, обычно закрученные в узел, теперь распущены по-девичьи свободно (она знала, что ему всегда нравились молодые). Он потянулся к ее бедрам.

И когда вошел в нее, балконные перила яростно задрожали от его силы, она посмотрела на воду, на уличные фонари, которые расплылись, когда ее глаза увлажнились, на тусклый бетон, на неспящие машины, пролетающие мимо и ничего не подозревающие. Она почувствовала, как внутри потеплело, когда Курт переделал ее в то молодое, нежное воплощение; ее мысли вернулись к легкому комфорту прошлого, когда этого было достаточно, когда эта волнующая, всепоглощающая мечтательность была всем, чего она когда-либо могла пожелать. Он издал глубокий стон, звук, наконец, разделился на слоги, когда достиг кульминации, схватив ее за горло и прижавшись губами к ее уху, воплощая фантазию, произнося имя той загадочной другой женщины – имя, которое Лила уже знала.

7

Личные заметки: Дж. Гэбриэла

Пациент: Л. Крейн

Дата/время: 1 июля, 10:30 утра

Сеанс: 4

Неудачное начало сеанса Л.

Предыдущий пациент заболел, и Мэгс воспользовалась этим как возможностью прийти в офис и подискутировать о планировании свадьбы. К сожалению, Л застала нас в разгар ссоры. Мэгс, ошарашенная присутствием Л, проигнорировала протокол приема пациентов и позволила Л вступить в разговор, рассказала ей, что мы живем наверху (Л, очевидно, наша соседка: ее новый дом всего в нескольких кварталах отсюда). Сообщила Л, что она художница, что студия в задней части дома. Л попросила показать работы, и М, благоговея перед звездой, поведала Л, что будет представлена на предстоящем открытии галереи. В конце концов пришлось прямо попросить М покинуть кабинет. После того, как она ушла, Л бросилась к дивану.

– Боже, вам повезло! Она кажется удивительной. – Посмотрела на меня снизу вверх. – Она такая хорошенькая! Я бы убила, чтобы так выглядеть.

Из вежливости я рассмеялся.

– Я серьезно. Она такая… мягкая. Настоящая женщина. Иногда мне кажется, что эта карьера высосала из меня всю женственность.

Л уверена, что понятие «привлекательного» в мире кино грубо искажено. Сказала, что большинство актрис ведут голодный образ жизни (ранее Л упоминала о расстройстве пищевого поведения). Сказала, что тело М намного красивее идеализированных «истощенных скелетов».

Стало любопытно, почему Л очарована моей невестой; не является ли Мэгги (в более широком смысле) еще одним проявлением переноса Л. Задался вопросом о мотивах Л: надеялась, что я буду протестовать, настаивать на том, что Л красивая? Была ли это ревность? Или завуалированный выпад в адрес M за несоответствие популярным стандартам красоты, на фоне которого внешность Л выигрывала?

Л продолжила: иногда ей хотелось быть кем-то вроде М. Жить намного проще. (Опять же – продукт переноса, как и моя невеста? Или замаскированное оскорбление обыденности существования М?)

Прежде чем я успел ответить, Л поинтересовалась, все ли между нами в порядке. Отметила, что я казался расстроенным, когда она вошла. Напомнил Л (во второй раз), что закрытая дверь – это сигнал, что я не готов к началу сеанса. Л извинилась, но выглядела обиженной.

Я решил увести разговор от М, вернувшись к жизни Л. Спросил, как у нее дела.

Л призналась, что на самом деле чувствует себя плохо. Спросила, могу ли я что-нибудь прописать. Уточнил, что происходит.

Приступы паники почти каждую ночь всю прошлую неделю. Типичный случай: становится холодно, кружится голова, нечем дышать, кажется, что задыхаешься или тонешь. Описывает как падение в бесконечную кроличью нору без возможности подняться наверх, на воздух. Сказала, что, будучи молодой, думала, что это сердечный приступ. Это новая информация. Я уточнил о приступах в детстве.

Ответила, что они были обычным явлением, пока отец был жив. В последние годы такое случалось редко, но теперь вдруг участилось. Л сослалась на начало приступа на сеансе на прошлой неделе, сказала, что я смог остановить его до того, как он начался.

Спросил, знает ли Л, что является триггером. Временами это очевидно: когда думает о чем-то неприятном, он нарастает, как снежный ком. Но иногда она чувствует себя нормально, даже хорошо, и приступ наступает внезапно, прежде чем она осознает, что это происходит.

Спросил, принимала ли она лекарства в прошлом. Сказала, что пробовала СИОЗС[9], но это не помогло (тошнота, бессонница). Она спросила о бензодиазепинах[10]. Хотелось чего-нибудь на крайний случай, когда паническая атака неминуема.

Я объяснил коварство бензодиазепинов: они вызывают сильное привыкание. Нельзя использовать регулярно или в течение длительного времени. Необходимо проходить терапию, чтобы выявить первопричину. Препараты – сиюминутное средство, настоящее лекарство – терапия. Предписанная пробная доза транквилизатора предназначена только для экстренного применения.

Услышав это, Л заметно расслабилась: вздохнула, откинулась на спинку дивана. Заметил, что она все еще одета в куртку – странно, так как очень душно, а мой кондиционер сломан. Спросил, не хочет ли она ее снять. Л поколебалась, затем подчинилась.

Потребовалось время, чтобы собраться с мыслями: Л, конечно, хорошо замаскировалась косметикой и украшениями, но декольте и руки под ними были черными и синими. Л вся в ужасных синяках и ссадинах.

Спросил, не хочет ли Л что-нибудь мне рассказать. Сначала изобразила непонимание. Я спросил прямо, как она пострадала. Казалось, Л вспомнила про синяки, но отмахнулась от них, как от пустяка – просто поранилась сама. Уточнил, как.

Л нервно пожала плечами.

– Так глупо, я просто… у нас в квартире бетонные ступени, ведущие в спальню. Была поздняя ночь. Я спустилась на кухню за водой, была немного пьяна, оступилась на ступеньке и упала.

Спросил, обратилась ли она в больницу. Л моргнула, засмеялась, сказала, что нет, это была просто глупая оплошность. Я осторожно уточнил, имеет ли Курт к этому какое-либо отношение.

Л покачала головой, в ее глазах стоял страх.

Я заметил слабые следы отпечатков пальцев на шее. Сказал, что не думаю, что Л откровенна со мной. Л все больше нервничала, настаивала, что говорит правду. Я указал на шею, спросил, откуда взялись отметины, и Л замолчала.

Сказал, что понимаю, как это, должно быть, ужасно, но напомнил, что она сказала, что доверяет мне больше, чем кому-либо другому. Очень важно, чтобы Л говорила мне правду.

Л приняла защитную позицию. Заявила, что рассказала все, что можно было рассказать, потом замолчала, избегая моего взгляда. Мы зашли в тупик.

В этот момент я применил тактику, которая, возможно, была сомнительной, но – учитывая серьезность ситуации – я использовал ее, поскольку знал, что она будет эффективной. Пригрозил прекратить нашу совместную работу. Сказал, что отношений не будет, если Л лжет. Если она не может быть честной, я не смогу ей помочь.

Л встала и сказала, что на сегодня нам пора заканчивать. Объявил ей, что не буду выставлять счет за сеанс, но ей следует серьезно подумать и решить, хочет ли она сказать правду и двигаться дальше или готова расстаться прямо сейчас.

Л начала плакать. Сказала, что расскажет мне все; несмотря на то, что у нас было всего несколько сеансов, наши отношения уже очень важны для нее. Умоляла меня не бросать ее. Я предложил салфетки – вместо этого Л рухнула мне на грудь. Подождал, пока она успокоится, затем усадил ее. Попросил рассказать реальную историю.

Это случилось в прошлый четверг. Они пошли ужинать с мамой, чтобы отпраздновать помолвку. Л заранее нервничала: Курт и Карен не ладят. Спросил почему.

– Я не знаю, на самом деле. – Л вытерла глаза. – После папы мама перестала доверять всем мужчинам, включая Курта. Курт знает, как много значит для меня ее мнение, как сильно я ценю ее одобрение. Может быть, он чувствует в ней угрозу. После ужина Курт был в ужасном настроении. Иногда с ним такое случается, когда он находится под большим давлением. Но я подумала, что, возможно, смогу вывести его из этого состояния. Итак, мы… Боже, это так неловко! Ну, Курт и я… иногда наша сексуальная жизнь немного… нетрадиционна?

Я попросил уточнить.

Л порозовела.

– О боже! Я никогда не говорю о подобных вещах. Но думаю… если вы считаете, что это важно… – Нервно вдохнула. – Курту нравится быть агрессивным. И ему нравится, когда я, ну… покорная. Когда я играю эту роль.

Это ни в малейшей степени не удивительно – напрямую соотносится с восприятием Л секса из родительского моделирования. Попросил Л продолжать.

Она заговорила, заламывая руки.

– Он бывает довольно грубым. Разговаривает со мной свысока. И заставляет меня делать вещи, унизительные вещи, в местах, где нас могут увидеть или даже застукать. Это часть острых ощущений.

Спросил, нравится ли ей это.

– Конечно! – быстро проговорила Л. (Это также неудивительно: Л, скорее всего, в отрицании, убеждает себя, что наслаждается дисбалансом власти – знакомым отголоском родительской динамики. Основываясь на истории, я тогда задался вопросом, пробовала ли Л когда-нибудь другую, более нежную версию секса.)

– Просто у нас всегда был такой секс, – продолжила Л. – В первый раз, когда мы были вместе…

Л замолчала, побледнев. Снова почувствовал, что она что-то скрывает от меня. Попросил ее описать воспоминание, которое она только что увидела.

Взгляд Л метнулся назад. Покачала головой, вымученно улыбнулась.

– Это неважно. Дело в том, что в четверг вечером он был агрессивен. И я смирилась с этим, как делаю всегда, только на этот раз я не могла перестать думать о вас.

– Обо мне?

– Я имею в виду наш разговор об актрисе, с которой он переспал. Я все время думала о том, как вы сказали, что мне нужно прямо поговорить с ним об этом. И по мере того, как это происходило, я… я начала чувствовать, что, возможно, это ненормально. Возможно, мне действительно сто́ит поговорить с ним об этом. Поэтому я подождала, пока он… ну вы знаете… и я подумала: ладно, теперь он чувствует себя лучше. Спокойнее. Может быть, что бы с ним ни происходило, это прошло. Поэтому позже, когда мы ложились в постель, я спросила, спал ли он с ней. Изменил ли он мне.

– Что он сказал?

Л покачала головой.

– Он отрицал это.

– Он солгал вам?

Кивнула.

– И что же произошло потом?

Голос Л стал тихим:

– Он по-настоящему разозлился. Сказал, не может поверить, что я способна обвинить его в чем-то подобном.

– Такое часто случается, когда кто-то чувствует себя виноватым. Это был газлайтинг[11].

Л кивнула.

– И я просто молчала, потому что в моей голове все время крутились мысли: «Но я знаю, что это правда!» и: «Это не тот Курт, которого, как мне казалось, я знала». Наверное, несмотря ни на что, я надеялась, если спрошу прямо, он сломается и извинится. Преисполнится раскаяния и будет молить меня о прощении. Пообещает, что это никогда больше не повторится. Но лгать мне в лицо? И его ярость…

В любом случае, думаю, ему не понравилось, что я замолчала. Казалось, это разозлило его еще больше. Он начал кричать, какая я неблагодарная. Что я ревнивая, собственница, которая все выдумывает. Я действительно не помню, что произошло дальше… думаю, возможно, я заблокировала это.

Только помню, как внезапно его руки оказались на мне. Он начал трясти меня, пытаясь заставить ответить. А я ничего не говорила. Может быть, я плакала? Я просто помню, что чувствовала себя… оцепеневшей. И его рука схватила меня за горло – прямо здесь, – и вот тогда я по-настоящему испугалась. Я сделала шаг назад… наверное, не понимала, что стою так близок к краю. Я шагнула с верхней ступеньки и упала навзничь.

Он не толкал меня. Он не пытался причинить мне боль. Это была просто… ужасная ошибка. Я упала и, наверное, потеряла сознание. Я очнулась внизу, в объятиях Курта. Он поддерживал мою голову и твердил, как ему жаль. Вел себя именно так, как я и надеялась. Только уже было слишком поздно.

– Лила, вы могли серьезно пострадать.

– Нет, со мной все было в порядке, правда. И в любом случае, это была моя вина. Необходимости ехать в больницу не было. Я не хотела, чтобы это выплыло наружу и люди задавали вопросы, а потом старались исказить историю. Я была в синяках и немного в крови, но сейчас мне лучше. Просто больно. – Л обхватила голову руками. – И унизительно.

Я заговорил осторожно.

– Лила, то, что Курт сделал с вами, тот факт, что он схватил вас за шею, пытался задушить – это очень опасный сигнал. Вы ведь знаете, что его действия классифицируются как жестокое обращение, верно?

Л начала было протестовать, потом сдалась:

– Знаю.

Она признала Курта насильником: важнейший первый шаг. Я поблагодарил Л за доверие ко мне, подтвердил свою позицию в качестве ее союзника.

Л обхватила себя руками.

– Я продолжаю убеждать себя, что этого не может быть. Я думала, что знаю, куда движется моя жизнь. Думала, что знаю мужчину, за которого выхожу замуж. А теперь… Просто чувствую себя в ловушке.

Я подался к ней.

– Я знаю, вы чувствуете, что не можете избежать этого, но вы можете. И вы должны.

Л внимательно наблюдала за мной, будто пытаясь прочесть истинные намерения, стоящие за моими словами. Пытается понять, может ли она действительно доверять мне.

– Я помогу вам выпутаться из этого, Лила, – заверил я ее. – Я сделаю все, что потребуется.

Л затаила дыхание, не сводя с меня глаз. И на мгновение, такое короткое, что мне, возможно, почудилось, мне и впрямь показалось, что я увидел что-то новое в выражении ее лица: любовь.

8

– Итак, внимание всем, мы готовимся к длинному дублю, начиная со сцены в спальне Дика и Розмари. Это означает – закрытая съемочная площадка: только необходимый персонал. Всем остальным: большое спасибо, вы на сегодня свободны. – Это Иден: наушники, надетые как ободок для волос, и очки, похожие на защитные, куртка-бомбер застегнута на молнию до подбородка. Готова к большому погружению.

Руперт наблюдал за ней, теребя большим и указательным пальцами пуговицу на дедушкином кардигане, застегивая и расстегивая его, превращая петлю в бесполезную зияющую рану. Он с тревогой оглядел съемочную площадку, снова ощущая себя очевидным любителем, которого они неохотно терпели, незваным гостем в их элитном и непроницаемом конклаве. Он никогда не будет – не сможет – соответствовать.

Почувствовав, что за ним наблюдают, Курт оторвался от разговора с Майком, ассистентом. Их глаза встретились, и у Руперта скрутило живот.

– Ты можешь идти, Руперт. – Курт многозначительно кивнул.

Руперт нервно сдвинул очки на переносицу и повернулся, глубоко засунув кулаки в карманы, когда выходил из комнаты.

Было ошибкой соглашаться на эту работу – теперь он понял. Если это и означало быть писателем, что ж, подобное не для него.

В самом начале, когда он подписывал контракт, эта возможность казалась воплощением мечты. Его первой профессиональной работой стало сотрудничество с его героем! Со времен «Игры в ожидание» Руперт Брэдшоу был поклонником Курта Ройалла номер один. Этот фильм, по ощущениям, был новой вехой в мире кино. Подобные истории были именно тем, что необходимо рассказывать; и Руперт был уверен, что он тот писатель, который их напишет. Вместе они с Куртом взяли бы индустрию штурмом.

Но это было тогда, еще до того, как Курт Ройалл сокрушил его душу.

Реальность работы с Куртом сильно отличалась от того, что представлял себе Руперт. Конечно, Курт сказал, что его волнуют реальные, значимые перемены, но как только они начали снимать, стало кристально ясно, что все это были пустые разговоры. Курту Ройаллу и его леммингам было наплевать на святость письменного слова, на неприкосновенность искусства. В конце концов, все, что заботило этих людей, – власть. И – говоря прямо – похоже, его герой оказался полным дерьмом? Что ж, это заставило Руперта серьезно усомниться в порядочности отрасли в целом.

Единственным исключением – его единственным союзником с самого начала – стала Лила Крейн. Она была единственной, кто сохранил моральные устои, и он знал, что она делает все, что в ее силах, чтобы победить систему изнутри. Кроме того, с первого дня и до сего момента Лила оставалась единственной причиной, по которой Руперт Брэдшоу находился здесь.

Но после всех оскорблений, которые Курт и компания обрушили на него за последние пару недель, возможно, Лила была недостаточной причиной. Он вздохнул и направился по длинному коридору, ведущему к лифту. Возможно, он выпьет чашечку чая и найдет тихое местечко в парке, понаблюдает за бесцельным плаванием уток. Поразмышляет о цели в жизни. Потому что, черт возьми, он точно не должен был здесь оказаться.

Он вошел в лифт и нажал кнопку вестибюля, и как раз в тот момент, когда двери закрывались, он увидел, как Лила вошла в холл, поймала его взгляд, на ее безупречном лице расцвело беспокойство. А потом двери закрылись, и она исчезла из виду.

Лила моргнула. Почему Руперт уходил именно тогда, когда они собирались начать съемку? Она быстро облачилась в классическое белое платье своей героини, туго затянув пояс, как удавку, затем протиснулась мимо выходящей ненужной на данный момент команды, направляясь по обшитому панелями коридору отеля «Плаза» в номер «Фицджеральд», где должна была начаться финальная часть съемочного дня.

Обстановка была безупречной, лаконичный дизайн в стиле деко, выдержанный в черно-белых тонах, с калейдоскопическим ковром и римскими шторами в складку, обоями «чарльстонский жемчуг» и мебелью, обитой кожей, сияющими планетарного масштаба люстрами, тихо позвякивающими над головой. В зеркальном мини-баре Лила заметила дань уважения: выглаженный носовой платок с вышитыми инициалами JG[12], обрамленными ромашкой. Она осторожно потрогала его, затем сунула в карман.

Пока съемочная группа суетилась вокруг, она тихо прошла в гостиную, задержавшись в углу, который вел в спальню. На дальней стороне кровати – единственном цветном пятне в этом ахроматичном мире – примостилась Селия в светло-розовом платье, беззвучно повторяя про себя строчки, перебирая пальцами на коленях. Сердце Лилы упало, когда она увидела, как Курт приблизился к ней, его ладонь медленно заскользила по ее спине. Селия вздрогнула, расправив плечи, затем встретила его взгляд с нервной улыбкой.

Позади кто-то занялся прической Лилы, распушая и подкручивая завитки, опрыскивая их лаком. Иден протиснулась мимо, прижимая к груди планшет, и направилась к Курту, пробормотав какое-то извинение себе под нос. Он буркнул что-то в ответ, затем отмахнулся от нее и сел рядом с Селией, обхватив рукой ее тонкое плечо.

– Дай мне посмотреть на тебя, милая. – Ее визажистка Надя – темные глаза, молочная кожа, большие мясистые пальцы. Она приподняла подбородок Лилы, осматривая ее, и что-то удовлетворенно промурлыкала. – Ты идеальна. Сияешь, с легким намеком на травму.

Курт, казалось, внезапно почувствовал присутствие Лилы и, обернувшись, поймал ее взгляд. Он ободряюще хлопнул Селию по плечу, затем поднялся с кровати.

– Милая, – сказал он, гордо обводя номер рукой. – Что думаешь?

– Великолепно. – Она кивнула девушке, молча наблюдавшей за ними. – Селия выглядит восхитительно, не так ли?

Его взгляд метнулся к юной актрисе, затем снова к ней.

– Почему бы тебе не посидеть в главной спальне? Какое-то время ты нам будешь не нужна. Иден подаст тебе сигнал, когда придет время.

– Я хотела бы посмотреть репетицию, – улыбнулась она, затем добавила: – Если ты не против.

Он нахмурился.

– Но мы поставили тебе монитор в главной.

– Я знаю, но эта сцена так важна, и я хочу понаблюдать за твоим гением в действии. Я просто забьюсь вон в тот угол, – быстро перебила она, когда он попытался возразить. – Ты меня даже не заметишь.

Он моргнул, затем резко кивнул.

– Хорошо. – Он вздохнул, когда взгляд скользнул вниз по ее телу. – Как обычно, мы просто ждем гребаного звука, так что я собираюсь попросить актеров еще раз просмотреть правки.

Ее глаза сузились.

– Правки?

– Прошлой ночью я кое-что вырезал. – Он покачал головой. – Сцена не удалась. Руперт перестарался, превратив Дика в чудовище.

– Руперт знает? – уточнила она. – Я только что видела, как он уходил. Мы все еще можем догнать его.

– Мы отпустили его на сегодня, – сказал он, махнув рукой. – И кроме того, это закрытая съемочная площадка.

Она скрестила руки на груди и тихо произнесла:

– Курт, Руперт должен быть здесь.

На его лице промелькнуло раздражение, но он быстро совладал с собой.

– Я посмотрю, сможет ли кто-нибудь вернуть его, – проговорил он и взглянул на Иден, которая кивнула и направилась к выходу.

– О, здравствуйте, мисс Крейн. – Доминик тепло заключил Лилу в объятия. – Ты присоединишься к нам? Ты знаешь, мне всегда нравилась твоя компания, но твое появление в этой сцене может немного изменить сюжет. – Он подмигнул.

– Я стану невидимой, обещаю, – заверила Лила. – Ты даже не поймешь, что я здесь. – Он проследил за ее взглядом, направленным на Селию, с тревогой смотревшую вслед Курту.

Доминик нахмурился, вздохнул.

– Не волнуйся, милая. Она долго не протянет.

Лила выдавила из себя улыбку, затем, когда Курт повысил голос, обращаясь к залу, отошла в самый дальний угол.

– Итак, на случай, если кто-то забыл, это длинный дубль. И это означает, что мы не будем прерываться, пока не закончим снимать последнюю сцену в ванной. Давайте в последний раз все проговорим, просто чтобы убедиться, что мы на одной волне.

– Мы начнем со сцены между Диком и Розмари, здесь, в комнате Розмари. Затем вступают Эйб и Питерсон – кто-нибудь может убедиться, что Зев и Блейк будут готовы к тому времени, когда очередь дойдет до них? Мы следуем за всеми четырьмя актерами через холл в номер Дайверов для следующей сцены. После этого Питерсон выходит, за ним следует Эйб. Когда появляется Розмари, мы следуем за ней сюда, где она находит труп Питерсона. Нужно обязательно порепетировать смену этих простыней на окровавленные, чтобы точно рассчитать время, хорошо? Мы продолжаем следовать за Розмари, когда она бежит обратно к Дику, затем переключаем внимание, чтобы проследить за Диком до конца сцены – сокрытие улик, вывоз тела, его перепалка с менеджером – вплоть до конца, когда Дик находит Николь в ванной с окровавленными простынями. В этот момент мы в последний раз переключаем внимание на Николь, подчеркивая суть нашей адаптации, что шизофрения стала причиной ее ошибочного убеждения, будто кровь появилась из-за украденной девственности Розмари – в ее глазах это невероятное предательство.

Майк хихикнул, и взгляд Курта метнулся к нему.

– Я люблю тебя, чувак, – произнес Майк, качая головой, – но вся эта сцена звучит чертовски безумно. Ты действительно хочешь сказать, что все это есть в книге?

– Все это есть в книге, – решительно сказал он, затем с вызовом оглядел комнату. – Есть еще вопросы?

Ответа не последовало: остальная команда изо всех сил старалась не издать ни звука, продолжая готовиться.

– Ну и ладно. Пока мы ждем, давайте еще раз пройдемся по тексту. Мы продолжим работать над сценой, пока звук не будет готов. Можно обеспечить тишину на съемочной площадке?

Внезапная, испуганная тишина. Лила взглянула на Селию, все еще исподтишка наблюдавшую за ней. Она улыбнулась, и та, моргнув, отвела взгляд.

– Итак, мы начнем с тебя, Доминик, как только ты закроешь за собой дверь. Селия, я хочу, чтобы ты встала в центре комнаты, прямо у этой отметки. Используй это кресло в качестве ориентира. – Он подошел и положил руки ей на плечи, Селия вздрогнула от его прикосновения. – Свет будет направлен на тебя оттуда, сбоку. Видишь его? Так что мне правда нужно, чтобы ты стояла на конкретном месте. Нет, милая, приподними подбородок – вот так. – Он взял ее лицо в ладони и приподнял, проводя пальцем по линии ее подбородка. Раздалось легкое покашливание: Лила обернулась и заметила, как Надя и Иден обменялись понимающими взглядами.

– Вот, – кивнул он. – Запомни это, хорошо? А теперь давайте пройдемся по диалогу, готовы? Поехали.

– Увези меня, – нервно прошептала Селия.

Дом удивленно покачал головой.

– Увезти тебя? Куда?

Селия колебалась.

– Мы делали блокировку[13] вчера, помнишь, милая? Теперь ты двигаешься к нему. – Рука Курта скользнула вниз к ее пояснице, подталкивая вперед. – И прикоснись к нему. Вот так. Розмари развита не по годам, не так ли? Так что используйте эти строки, чтобы флиртовать по-настоящему. Давайте дальше по сцене.

– Продолжай, – произнесла Селия дрожащим голосом. – О, пожалуйста, продолжай, что бы они ни делали. Мне все равно, пусть мне это и не нравится – никогда этого не ожидала – мне всегда было неприятно думать об этом, но теперь это не так. Я хочу, чтобы ты считал так же.

– Обожаю этот крест, Доминик. Отлично, – проговорил Курт. – Эта отметка на полу – прекрасное место, чтобы остановиться.

Лила напряглась, наблюдая, как Курт снова повернулся к Селии, шепча ей на ухо:

– Помни о новом направлении с учетом правок, куколка. Розмари здесь ничего не боится. Я хочу видеть, как ты берешь себя в руки. Ты хочешь его, не так ли? Так что вперед, отправляйся за ним. – Он кивнул Дому, чтобы тот продолжал сцену.

– Ты подумала о том, как сильно это ранит Николь? – спросил Доминик.

Курт дотронулся до спины Селии.

– Тебе на нее насрать, – прошептал он. – Соблазни его, чтобы он забыл о ней и думал только о тебе.

Взгляд Селии рассеянно метнулся к Лиле, затем снова к Доминику.

– Она не узнает – на ней это никак не скажется.

Доминик прислонился к стулу у письменного стола.

– Дело в том, что я люблю Николь.

– Мне нужно, чтобы ты работала усерднее, Селия, – вмешался Курт, его терпение было на исходе. – Мне нужно, чтобы ты сделала себя чертовски неотразимой. – Он снова взял ее за плечи и медленно подтолкнул вперед. И снова она взглянула на Лилу. – Господи Иисусе! – простонал Курт. – Селия, милая, я знаю, что это твой первый фильм, но ты не должна выходить из образа. – На его лице появилось скептическое выражение. – Ты должна притвориться, что здесь больше никого нет, кроме вас двоих. Единственный человек, на которого тебе позволено смотреть, это… – Он сделал паузу, пока униженная Селия не указала на Доминика. Лила закрыла глаза. Выдохнула.

– Хорошая девочка. А теперь продолжай. И сделай еще один шаг навстречу ему. Подойди поближе. Используй обаяние. Я видел, как ты это делаешь, я знаю, что ты можешь…

Селия сглотнула.

– Но ты же можешь любить больше одного человека, не так ли? – мягко спросила она. – Так же, как я люблю маму и люблю тебя – тебя даже больше. Теперь я люблю тебя еще больше.

Дверь отеля с грохотом распахнулась, и Руперт вбежал внутрь, тяжело дыша. В спешке он умудрился неправильно застегнуть кардиган, так что одна сторона обвилась вокруг шеи, как петля.

– Я вернулся! – выдохнул он, широко распахнутые глаза заметались по комнате.

– А-а, как раз тот человек, который нам необходим, – пробурчал Курт с натянутой улыбкой.

– Эм-м, Курт? – Руперт поднял смятые страницы, зажатые в ладони. – Я что-то пропустил? Я вроде не одобрял эти вырезки.

Курт вздохнул, затем обнял Доминика за плечи. Тот напрягся и осторожно взглянул на Курта.

– Просто… эта линия, чувак, – начал Курт. – Нам кажется, она выставляет Дика, ну, в общем, манипулятором и… своего рода педофилом. Он применяет серьезную обратную психологию к этой уязвимой молодой девушке, чтобы затащить ее к себе в постель. Я имею в виду, разве мы не хотим попереживать и за него? Разве ты не хочешь, чтобы он был симпатичным?

Руперт моргнул, поправил очки.

– Но вся эта линия взята прямо из книги.

– Конечно, но это же адаптация, верно? Это дает тебе свободу изменить ее. Сделай его более привлекательным, – продолжал Курт, складывая руки на груди. – Я о том моменте, когда Дик приказывает ей сесть к нему на колени, как маленькой девочке, и учит ее, как соблазнить его. – Его передернуло. – Это жутковато.

Руперт заколебался, нервно взглянул на Лилу.

Курт приподнял бровь.

– Что? – требовательно спросил он.

Лила вдохнула.

– Я знаю, это не мое дело…

– Не твое, – процедил Курт сквозь стиснутые зубы.

– …но думаю, что эпизоды должны остаться такими, какими они были у Руперта, – осторожно продолжила она. – Моменты, которые были вырезаны, на самом деле, усиливают весь смысл нашей адаптации. Нам нужно уделить больше внимания женскому персонажу в этой сцене и показать аудитории, что Розмари на самом деле здесь используют в своих интересах.

Курт закатил глаза.

– Да ладно тебе. Она преследует его…

– Но, Курт, она же ребенок. – Лила покачала головой. – И из-за этого, не говоря уже о том факте, что он женат, Дик должен быть привлечен к ответственности.

Он усмехнулся.

– Ты пытаешься представить ситуацию так, будто все черно-белое, но это ошибка, – нетерпеливо сказал он. – Гениальность сцены в том, что она остается в серой зоне. Эти линии работают против нас, Крейн. Они очерняют Дика и упрощают повествование.

– Они также имеют решающее значение для динамики их отношений, – мягко настаивала она. – Невинность Розмари, ее уязвимость – это ахиллесова пята Дика, не так ли? Как психолог, Дик не может не испытывать влечения к птице со сломанным крылом, выступая одновременно в роли любовника и воспитателя. – Она посмотрела на Доминика. – Верно?

Тот моргнул, медленно кивнул.

– И природа этого романа – подводное течение отношений отца и дочери – это именно то, что так расстраивает Николь. Это нельзя замести под ковер. – Она снова повернулась к Курту. – Дик здесь не выглядит злодеем, Курт, во всяком случае, эти реплики очеловечивают его. Я думаю, мы понимаем и даже сочувствуем его затруднительному положению.

В комнате воцарилась тишина, коллективное дыхание замерло, когда Лила выдержала пристальный взгляд Курта, что-то безмолвное промелькнуло между ними. Затем, почти незаметно, Курт кивнул.

– Восстановите вырезанные линии, – приказал он, затем повысил голос, обращаясь ко всему залу. – Мы вернемся к прежнему варианту сценария. Давайте продолжим. Актеры, вам нужно просмотреть страницы до рецензирования?

Доминик пристально посмотрел на Курта, затем мрачно покачал головой и вернулся на свое место за кожаным столом, но Селия на мгновение задержалась, наблюдая, как Руперт пробирается к Лиле.

– От: «Боюсь, я влюблен в тебя», – подсказал Курт, снова усаживаясь рядом с Селией.

– Боюсь, я влюблен в тебя, – пробормотал Доминик, – и это не самое лучшее, что могло случиться.

– Поцелуй ее в шею, Доминик. Нет необходимости в детских перчатках. Просто бери, что хочешь, – сказал Курт, прижав костяшки пальцев к верхней губе.

Доминик наклонился, чтобы поцеловать актрису, но Селия невольно вздрогнула. Он заколебался, взглянул на Курта, тот закатил глаза и жестом велел ему продолжать. Лила скрестила руки на груди и затаила дыхание.

– Я в бешеном восторге от тебя, – продолжил Доминик. – Когда ребенок волнует джентльмена средних лет, все усложняется.

– А теперь потешь его эго, Селия. Протяни руку и прикоснись к его лицу, – инструктировал Курт. – Я хочу увидеть твою маленькую ручку на его щеке.

Где-то в комнате кто-то из членов группы подавил смешок.

– Ты вовсе не среднего возраста, Дик, – пролепетала Селия. – Ты самый молодой человек в мире.

– Ладно, пора добавить жару. Возьми ее за руку и отведи к кровати.

– Подойди и сядь ко мне на колени, – проговорил Доминик, – и дай мне разглядеть твой прелестный ротик.

– Перебирайся к нему на колени, милая. Нет, господи, не так! Стоп! Просто остановись. Доминик, позволь мне сделать это.

Актер моргнул.

– Что?

– Просто отойди, – нетерпеливо махнул рукой Курт. – Я покажу, что именно мне нужно в этой сцене.

В комнате повисла мертвая тишина. Лила наблюдала, как Доминик колебался, нахмурив брови, затем неохотно отступил в сторону. Селия обхватила себя руками, широко раскрыв глаза.

– Смотри внимательно, Крейн. – Натянутая, подчеркнутая улыбка. – И скажи мне, считаешь ли ты, что это то, что необходимо нашему фильму.

Он занял место Доминика на кровати, затем взял Селию за руку и потянул, и она неуверенно забралась к нему на колени. Все затаили дыхание.

Медленно, деликатно Курт провел кончиками пальцев по губам Селии, отчего ее плечи напряглись.

– Теперь подними руку и поиграй с моими лацканами, – пробормотал он, и она, дрожа, повиновалась. – Хорошая девочка.

Он загадочно улыбнулся, подался к ней, словно собираясь поцеловать, но Селия, внезапно ахнув, отвернулась, в отчаянии встретившись взглядом с Лилой.

– Господи, Селия! – Курт в ярости вскочил с кровати. – Сколько раз я должен тебе повторять: не смотри на Лилу!

Все замерли, когда две женщины повернулись друг к другу: Селия в ужасе, выражение лица Лилы – непроницаемо. Наконец Лила посмотрела на Курта, который скрестил руки на груди, плотно сжав челюсти.

– Мне жаль, – пролепетала Селия тоненьким голоском. – Я не могу…

– Я не хочу слышать никаких оправданий! Я просто хочу, чтобы ты делала свою работу, – твердо произнес он.

Рот Селии открылся.

– Но…

– В контракте Лилы прописано, что она может постоянно находиться на съемочной площадке, – отрезал Курт. – Так что либо ты очень быстро придумаешь, как с этим справиться, либо мы найдем кого-нибудь другого, кто сможет.

– Пожалуйста… – тихо взмолилась Селия со слезами на глазах, и Курт отвернулся.

– Может, мне стоит поговорить с Селией наедине? – спросила Лила.

Все повернулись и уставились на нее.

– Всего минутку, – быстро сказала она. – Я не хочу нас задерживать, но, думаю, я могла бы помочь. – Курт моргнул, перевел взгляд с Лилы на Селию, затем пожал плечами.

– Одну минуту, – буркнул он.

Она улыбнулась Селии и наклонила голову, предлагая им найти какое-нибудь уединенное место, затем вышла в коридор, заваленный спутанными черными проводами, сложенными треногами, стопками отражателей, чашками с недопитым кофе. Селия последовала за ней, вытирая глаза.

– Лила, я не могу… – начала она.

Лила быстро повернулась к ней лицом, затем многозначительно коснулась микрофона, приколотого к ее костюму, предупреждая.

– Сначала я просто хочу сказать: твоя работа невероятна.

Селия моргнула.

– Я серьезно, – продолжила Лила. – Понимаю, насколько тебе сложно, потому что это твой первый фильм, и ты учишься прямо во время съемок, но на самом деле, невинность, которую ты привносишь, абсолютно уместна. Я не могу отвести от тебя глаз, Селия. Честно говоря, я чувствую, что многому учусь у тебя.

Она протянула руку и взяла ладонь Селии.

– Я знаю, что мое присутствие создает неловкость. И я знаю, что Курт может быть жестким…

– Он грубиян! – выпалила Селия. – Лила, я действительно не думаю, что смогу это больше выносить…

Лила покачала головой.

– Я понимаю, действительно понимаю. Но он такой, какой есть, – тихо произнесла она. – Таким он становится, когда работает над тем, что ему небезразлично. И мы все очень переживаем за этот проект. Я переживаю. – Она многозначительно посмотрела на Селию. – И думаю, что ты тоже.

– Конечно! – воскликнула та. – Ты же знаешь, что переживаю.

Лила сочувственно улыбнулась.

– Просто постарайся не позволять ему так сильно доставать тебя, хорошо? И прислушивайся к инстинктам. Потому что уверена, ты понимаешь Розмари лучше, чем кто-либо из нас. Все, что тебе нужно сделать, это честно отыграть этот момент и верить: то, что ты естественным образом привносишь в роль, – абсолютно правильно.

Селия подняла глаза, она колебалась.

– Да, и что касается моего присутствия там, – добавила Лила. – Почему бы тебе не повернуть это в свою пользу? Поднять ставки? Ведь Розмари тоже любит Николь, верно? И она чувствует себя ужасно виноватой за то, как с ней поступает. – Лила склонила голову набок и улыбнулась. – Правда?

Селия кивнула, подбородок у нее дрожал, по лицу текли слезы, и Лила, раскрыв объятия, крепко обняла ее.

– Прежде всего помни, зачем мы снимаем этот фильм, кому он в конце концов предназначен, – мягко сказала она, и Селия встретилась с ней взглядом. Лила вытерла с щеки девушки немного размазавшейся туши, и та с надеждой улыбнулась.

– Хорошо, – прошептала Лила, затем нежно сжала ее руку. – Давай снимем эту сцену.

* * *

Находившийся в номере «Фицджеральд» Курт надел наушники Майка и, скрестив руки на груди, внимательно слушал. Когда он увидел, что они возвращаются, сдернул их на шею и посмотрел на Лилу, приподняв брови.

– Мы готовы, – сказала она, затем сжала руку Селии, прежде чем вернуться в свой укромный угол.

Он прочистил горло.

– Хорошо, давайте продолжим с того места, на котором остановились. Ты на коленях у Доминика, Селия.

Актеры заняли места, и на площадке стало тихо. Селия нервно взглянула на Лилу, затем вздернула подбородок и снова сосредоточилась на Доминике.

Нерешительно дотронулась до его лацканов, затем подняла руку к его лицу. Курт повернулся и посмотрел на Лилу, которая встретила его пристальный взгляд. Он приподнял бровь, одобрительно кивнул, затем снова сосредоточился на актерах.

Доминик внезапно поцеловал ее, а Селия оставалась неподвижной, пораженная, будто ее никогда раньше не целовали, будто она не знала, как это делается. Она была чистой и честной, инстинктивной и необузданной. Она была само совершенство.

– О, мы такие актеры – ты и я, – выдохнула она.

Он поцеловал ее снова, более настойчиво, и на этот раз Селия ответила на поцелуй. Вместе они расслабились на кровати, их поцелуи становились все более страстными.

– Зев и Блейк готовы для выхода? – нетерпеливо поинтересовался Курт.

– Черт, – буркнула Иден, мгновенно выскочила за дверь, чтобы найти актеров, в панике бормоча указания в гарнитуру. Остальная команда успокоилась, напряжение спало, и они возобновили работу.

Курт подошел к Лиле, которая поцеловала его в щеку.

– Ты слышал? – прошептала она, слегка дотрагиваясь до своего микрофона.

– Каждое слово, – пробормотал он, касаясь губами ее уха. – Впечатляющая работа, Крейн.

Лила покачала головой. Тихо проговорила:

– Я просто сказала то, что ей нужно было услышать.

Они посмотрели друг на друга, улыбнулись, а затем в комнату вбежали Зев и Блейк.

– Не буду тебе мешать, – прошептала она. – Пойду готовиться к своему выходу.

– Хорошо, актеры готовы. Давайте продолжим, – прогремел Курт.

Направляясь к выходу, Лила поймала взгляд Руперта и незаметно кивнула, чтобы он следовал за ней. Она дошла до конца коридора и завернула за угол, затем достала микрофон и выключила его. Мгновение спустя появился Руперт, выглядевший смущенным.

– Что там произошло? – негромко поинтересовалась она. – Где ты был?

Руперт теребил пальцами очки, стараясь не смотреть ей в глаза.

– Это была закрытая съемочная площадка. Мне велели уйти.

– Ты же писатель, – настаивала Лила. – У тебя есть право всегда быть там. И ты всегда должен там быть.

Они замолчали, когда репетиция эпизода переместилась в холл: актеры, камера и съемочная группа медленно прошли по коридору в комнату, служившую Дику и Николь апартаментами.

– Зев и Блейк, следуйте за Домиником, мы – за вами. – Курт руководил, положив ладонь на плечо Майка. – Селия, милая, ты двигаешься за камерой, но… нет! Не закрывай дверь, куколка. Это важно. Оставь ее открытой. Позволь нам вести тебя… мы будем снимать, как ты идешь по холлу. Войди за нами внутрь, затем закрой за собой.

Дверь в номер Дайверов закрылась, и приглушенные звуки диалога продолжились.

– Послушай, – снова заговорила Лила, поворачиваясь к Руперту. – Ты понимаешь, что там произошло? Курт ничего не может с собой поделать: он полон решимости сохранить Дика в качестве героя истории любыми возможными средствами, даже если это означает разрушить весь смысл адаптации.

– Я не уверен, что гожусь для этого, – произнес Руперт, качая головой. – С каких пор писателей стали считать боксерскими грушами?

– С незапамятных времен. И это будет стоить того, когда ты получишь свой «Оскар», – добавила она. – Но ты должен быть сильным и противостоять Курту. Мы оговорили это в твоем контракте: единственный человек, которому разрешено вносить какие-либо правки в сценарий во время съемок, – это ты. Но ты должен выполнить свою часть сделки.

Она снова замолчала, когда дверь номера Дайверов открылась, появился Блейк и, тихо напевая, направился обратно в «Люкс Фицджеральда», где он должен был совершить убийство.

– Скоро мой выход, – заторопилась она. – Считай это предупреждением, Руперт. Мне нужно, чтобы ты пообещал, что будешь защищать сценарий в дальнейшем, иначе я вообще не понимаю, что ты здесь делаешь. Ясно?

Его огромные глаза казались обезумевшими.

– Ясно, – тихо ответил он.

Она многозначительно кивнула и направилась обратно по коридору. Дверь номера Дайверов снова открылась, и на этот раз вышел Зев. Он поймал взгляд Лилы, затем посмотрел ей за спину, туда, где маячил Руперт.

– Держишь нашего молодого писателя в узде, Крейн?

Лила, ухмыляясь, закатила глаза, и Зев подмигнул в ответ, затем направился в комнату ожидания в поисках симпатичной статистки, с которой можно было бы пофлиртовать.

Лила бросила на Руперта предупреждающий взгляд.

– Кто бы что ни говорил, никуда не уходи.

Дверь снова открылась, и голос Курта зазвучал громче.

– Хорошо, теперь, Селия, ты повернешься… да, в ту сторону, милая, и мы выйдем за тобой в коридор. Кто-нибудь привяжет этот гребаный шнур, чтобы она не сломала себе шею? Мы проследуем за тобой обратно в твою комнату… да, дверь будет открыта точно так же, как ты ее оставила. Дальше ты закрываешь дверь и немедленно отправляешься в…

Дверь хлопнула, заглушив его слова. Лила проскользнула в номер Дайверов, где Доминик готовился к предстоящей совместной сцене. Кто-то из съемочной группы протянул ей пальто и сумочку, пока партнер расстегивал рубашку.

Он смущенно поднял на нее глаза.

– Слушай, я просто хотел сказать, мне действительно жаль, что так произошло со сценарием, – проговорил он, качая головой. – Чувствую себя идиотом. Я понятия не имел, что Руперт не одобрил изменения.

– Знаю, – кивнула она. – Ты не виноват. – Она улыбнулась, затем потянулась к талии и снова включила микрофон.

С другого конца коридора Селия издала леденящий душу крик, и Лила с Домиником приготовились – Дом бросил рубашку, Лила опустилась на диван, в это время Селия пробежала через холл и ворвалась в номер, Курт и команда следовали за ней.

– Дик, дорогой! – закричала она. – О, дорогой, пойди и посмотри!

– Доминик, ты должен протиснуться мимо нее, – быстро произнес Курт. – Камера приблизилась к Лиле вплотную, чтобы запечатлеть момент, когда она понимает, что у Дика роман.

Бесшумно тяжелая громада камеры наплывала, пока не зависла всего в нескольких дюймах от ее лица, наблюдая единственным блестящим немигающим глазом, затем внезапно свернула, и Курт со съемочной группой последовали за ней.

На мгновение Лила откинулась, с колотящимся сердцем прислушиваясь к его голосу, эхом отдававшемуся сквозь стены. Затем тихо прокралась через холл к двери и стала ждать. Иден подала знак: ее реплика.

Она прижала руки к двери и тихо заговорила.

– Дик?

Дверь распахнулась: появился Доминик с диким, паническим выражением лица.

– Принеси одеяло и покрывало с одной из наших кроватей, постарайся, чтобы тебя никто не увидел.

Когда он закрыл дверь у нее перед носом, она задрожала, глаза наполнились слезами.

Приглушенный голос Курта:

– Хорошо, Доминик, я хочу, чтобы ты схватил труп за лодыжки… отлично, именно так. Пусть он грохнется на пол, Блейк это выдержит. Если сможешь, постарайся переместить его сюда, поближе к камере, чтобы его можно было хорошенько рассмотреть. Верно. Как только он окажется на полу, стяни с кровати пуховое одеяло. Неважно как, просто сдерни его как можно быстрее. Ты же не хочешь, чтобы кровь впиталась еще глубже, верно?

Лилу хлопнули по плечу. Это Иден с ворохом свежего белого постельного белья молча подала ей знак вернуться в главную спальню, ждать сигнала.

Курт продолжал, голос становился громче по мере того, как они приближались к двери:

– Возьми окровавленные простыни в охапку и пройди мимо тела. Приоткрой дверь чуть-чуть. Еще немного, чтобы мы могли увидеть то, что видишь ты. У нас будет дополнительный заход вон за тот угол с тележкой для доставки еды и напитков в номер. Нет, мы собираемся повторить их реплики. Ладно, вперед.

Иден услышала сигнал в наушниках, сделала знак рукой, и Лила открыла дверь, держа чистые простыни.

– Лила, сначала отдай ему свои, Доминик, верни ей окровавленные, затем оставь ее там и возвращайся… осторожно перед камерой. Мы забьемся сюда в угол, чтобы ты мог закрыть дверь.

Лила уставилась на груду окровавленных простыней у себя в руках, пугающе влажных и теплых на ощупь, и почувствовала, как ее затягивает внутрь, а окружающие звуки затихают. Она бесшумно прошла в главную спальню, мимо движущегося размытого пятна съемочной группы, мимо Розмари с широко раскрытыми глазами, к единственному убежищу. Иден молча забрала у нее простыни, пока Надя помогала надеть окровавленное платье, готовя ее к финальному кадру.

Она прикрыла дверь ванной: наконец-то осталась одна. В ванной уже была включена вода, от нее затуманились зеркала и воздух. Лила опустилась на мокрый, липкий кафель, окровавленное покрывало распустилось в руках, и она уткнулась в него лицом, сердце бешено колотилось, нежная спелость крови и резкий запах одеколона Дика смешались в клубах пара и заполнили стерильную комнату.

Она закрыла глаза, приложила ладони к ушам, и ее мысли перенеслись в далекое прошлое, к тому первому откровенному предательству – вся ее жизнь была реакцией на ту невыразимую травму, которая преследовала ее на протяжении многих лет, – проявившуюся сейчас еще раз, прямо у нее на глазах. И глубоко внутри начала разгораться ярость.

Сквозь шум бегущей воды донеслись приближающиеся голоса. Глаза Лилы резко открылись, и она увидела, что ее белое платье пропитано кровью, ткань прилипла к коже. Она закричала.

Послышались торопливые шаги, затем дверь распахнулась. Подняв глаза и увидев его, нависшего над ней, она застонала. Они встретились взглядами, а потом Дик повернулся, оттолкнул Розмари и захлопнул дверь, запершись внутри с Николь.

– Это ты! – воскликнула она, заливаясь слезами. – Ты пришел, чтобы вторгнуться в единственное уединение, которое у меня есть в мире, со своими измазанными красной кровью простынями.

– Держи себя в руках! – зарычал Дик.

– Теперь нечего сдерживаться. Он предал тебя и изнасиловал ее, не так ли? Атакуй его всем, что у тебя есть.

Она смотрела на него, зрение затуманилось от слез.

– Я никогда не ждала, что ты полюбишь меня – уже слишком поздно – только не приходи в ванную, единственное место, где я могу уединиться, не приноси испачканные кровью простыни и не проси меня это исправить.

Дик покачал головой, раздраженно скривив губы.

– Вставай!

Удушающая влажная жара надвигалась на нее.

– Николь!

И мир начал погружаться во тьму.

– Николь!

– И снято!

Лила моргнула, прижав ладони к влажному полу.

Чья-то рука потянулась вниз, чтобы помочь ей, она ухватилась за нее, пытаясь успокоить дыхание, пока вставала. Подняв глаза, она поразилась – тому, как Курт внимательно изучает ее, точно она незнакомка. Он слегка приоткрыл рот, собираясь что-то сказать, но затем покачал головой с мрачной улыбкой на лице.

– Чертовски блестяще, – пробормотал он.

Он открыл дверь ванной, и порыв холодного воздуха заполнил помещение. Курт вышел и обратился к актерам и съемочной группе.

– Ладно, народ: звук наконец-то готов, так что давайте перезагрузимся, подправим волосы и макияж и сделаем наш первый дубль.

Лила вошла в спальню и вдохнула холодный воздух, изо всех сил стараясь успокоиться. Она почувствовала на себе чей-то взгляд и обернулась: Селия молча наблюдала за ней.

Раздался голос Иден с другого конца комнаты:

– Мы все расположились в номере «Фицджеральд», Курт. Они просто делают последние снимки для полноты картины.

Стоя позади Лилы, Надя начала опрыскивать и расчесывать ей волосы, исходное, без пятен крови, платье безвольно висело наготове на сгибе ее руки. Лила начала раздеваться.

Курт оглянулся.

– Тебе нужна минутка?

Дрожь пробежала у нее по спине. Она покачала головой.

– Я готова.

– В таком случае, актеры, по местам. – Курт повернулся и направился обратно в номер «Фицджеральд». – Давайте посмотрим, что у нас получится.

Руперт сидел перед монитором, установленным в главной комнате. Лила встала рядом с ним, надела запасные наушники; он нервно взглянул на нее, но она не отрывала глаз от экрана, пока Надя слегка припудривала ее кожу мелкой пудрой.

– Тишина на съемочной площадке, – услышала она в наушниках. – Хлопушка.

Щелчок, хлопок, а затем мягкое жужжание, свет нагревается, опускается, фокусируется. Все останавливается. Едва уловимый гул предвкушения. Лила улыбнулась.

– И, – тихо добавил Курт. – Мотор.

* * *

Прошло три часа, и на текущий день они закончили. Лила выразила благодарность каждому из актеров за их вклад и терпение (кроме Селии, которая, к сожалению, покинула площадку до того, как Лила смогла с ней поговорить). Курт, со своей стороны, лишь соизволил коротко похлопать Доминика по спине, заверив, что они добились нужного результата. Одно было ясно наверняка: Руперт ступал по тонкому льду. Курт бросил на него лишь беглый взгляд, а Лила многозначительно кивнула, прежде чем спешно отправиться в трейлер, чтобы принять душ и переодеться для вечернего интервью с Дайей Патель, главным редактором Vogue.

Они договорились встретиться на крыше, на террасе роскошного пентхауса отеля «Плаза». Ранее в тот же день Лила отправила Фредди эсэмэс с просьбой зайти на коктейль, чтобы помочь ей определиться с нарядом; они выбрали платье с открытыми плечами, украшенное изящными кружевными деталями, и пышной кокетливой юбкой. Образ дополняли огромные солнцезащитные очки и бежевые босоножки с ремешками на щиколотках, волосы распущены и уложены небрежными локонами, всего несколько тонких нитей ожерелья в качестве украшения, чтобы сделать акцент на кольце. Курт между тем выбрал небесно-голубую льняную рубашку и светло-кремовые брюки с подвернутыми манжетами, его волосы были умело взъерошены, глаза блестели.

Когда они приехали, Дайя уже ждала их – выглядела профессионально и шикарно в мандариновых шортах с высокой талией и остроносых лодочках, ее длинные черные волосы были собраны в низкий пучок. Они поцеловались и устроились в широких креслах. Подали имбирный виски и лимонные устрицы на льду. На периферии непрерывно щелкала камера фотографа. Далеко внизу туристы в футболках и шортах прогуливались по краю Центрального парка, разглядывая рекламные плакаты и останавливаясь, чтобы погладить теплые морды лошадей, шерсть которых блестела от жары. Перед ними раскинулся зеленый парк во всем своем затененном, буйном великолепии, яркая монета пруда – идеальное зеркало неба. Элегантные здания в верхней части города аккуратно выстроились вдоль его границ, восточная сторона была залита послеполуденным светом. А на западе, сквозь неровные зубы Мидтауна, – кровоточащий желток солнца, разрывающий небо.

Дайя улыбнулась невероятной паре, вальяжно расположившейся перед ней, отметила изящные линии их одежды, подтянутую загорелую кожу, магнетическое сияние их непринужденной красоты. Она взглянула на список вопросов и плавно скрестила ноги.

– Легко понять, почему вас выбрали в качестве Vogue’s It Couple, – начала Дайя. – Помимо того, что вы безумно красивая, харизматичная пара, вы находитесь на пике карьеры и в настоящее время снимаете самый ожидаемый фильм года «Ночь нежна». Как идут дела?

– Все отлично, – проговорил Курт, небрежно закинув руку на спинку кресла Лилы. – История Фицджеральда восхитительна, и, как вам должно быть известно, у нас потрясающий актерский состав. Мне нравится энергетика на съемочной площадке. В группе все строится на сотрудничестве. Возьмем, к примеру, сегодняшний день: мы снимали сцену, где Дик соблазняет Розмари…

– Дика, конечно, играет блестящий Доминик Ривз, – нетерпеливо вставила Дайя. – Но полагаю, что актриса, играющая Розмари, еще не представлена широкой публике?

– И боюсь, Дайя, нам придется еще немного подержать вас в напряжении, – сказала Лила, подмигнув.

– Однако наши зрители не будут разочарованы, смело обещаю это, – добавил Курт. – Наша маленькая старлетка чертовски сногсшибательна. Но я продолжу, Дайя, мы снимали очень интимную, очень деликатную сцену… и она не слишком складывалась. Нам пришлось внести ряд изменений в последнюю минуту в середине сложного длинного дубля, и все были абсолютно вовлечены в процесс. Как режиссер, я прошу, чтобы каждый оставил свое эго за дверью. На моей съемочной площадке главное – не быть правым, а сделать все правильно.

Курт обмакнул палец в соус для резеды и облизал его.

– Боже, это так приятно! – восхитилась Дайя. – Чего бы я только не отдала, чтобы встретить побольше мужчин, которые так думают, правда?

– Конечно. – Лила кивнула. – Однако это не значит, что все всегда идеально. У нас с Куртом случаются разные ситуации, как и у любой другой пары. Но на данный момент мы очень хорошо понимаем друг друга. И всегда находим способ все уладить. Не так ли, любимый? Между нами абсолютное доверие. – Она провела ладонью по его бедру, он накрыл ее руку своей.

– Хорошо, поведайте о вашей первой встрече. – Дайя подалась вперед, ее щеки зарделись. – Я хочу услышать романтическую историю о том, как все начиналось.

На мгновение они заколебались. Лила взглянула на Курта, приподняв брови. Он кашлянул, рассмеялся.

– Хорошо, думаю, я расскажу эту историю. Ну, эта актриса появилась на кастинге в небольшой независимый фильм, режиссером которого был я…

– …который уже стал культовым явлением и одним из моих самых любимых фильмов всех времен – «Игра в ожидание», – снова не удержалась Дайя.

– Очень любезно с вашей стороны, – проговорил Курт. – Этот фильм занимает особое место в моем сердце. Ну, появилась Лила и произвела фурор. Вы видели фильм, Дайя, и знаете: ее игра экстраординарна. И хотя мне нравится думать, что я немного помогал, откровенно говоря, Лила была невероятна на читке. Она просто захватила наше внимание. Мы не могли оторвать от нее глаз.

Дайя нетерпеливо кивнула.

– И именно тогда началось влечение?

Курт вдохнул, закатал манжету рукава.

– Ну, не могу сказать, что не обратил на нее внимания, она очень привлекательная женщина. Но у меня всегда было строгое правило: я не смешиваю бизнес с удовольствием. И я придерживался его, не отступая ни на йоту. Встретившись гораздо позже, мы выяснили, что испытывали чувства друг к другу на протяжении всего процесса создания «Игры в ожидание». Но мы никогда не позволяли им руководить нашими поступками. Мы ждали до тех пор, пока фильм не был снят, чтобы не было ни малейшего шанса, что кто-то почувствует давление или что-то еще, способное поставить под угрозу работу. А потом я пригласил ее на свидание. В глубине души я старомоден, Дайя. – Он поднял блестящую устрицу, обсосал раковину дочиста.

– Настоящий джентльмен. – Лила сдвинула солнцезащитные очки на макушку и слегка прищурилась от солнца. – Честно говоря, я думала, что мужчин такого типа больше не существует.

– Ну же, – поддразнила Дайя. – Расскажите-ка мне пикантные подробности. Вы же помните первое свидание?

И снова они заколебались.

Затем Лила взглянула на Курта с бесовской ухмылкой.

– Как я могла это забыть? – Она откинулась, ее глаза следили за медленным движением кучевых облаков. – Курт сказал мне, что это было «судьбоносное свидание». Ты же так это сформулировал, верно, любимый? Он назначил мне встречу на частной вертолетной площадке на западной стороне острова и доставил меня прямо в Монток. Мы разделали лобстеров прямо на песке на пляже Нэви, а затем отправились в «Монтокет» выпить коктейлей. Мы наблюдали, как солнце садится за остров Гардинера, и танцевали под звездами до самого рассвета.

– Как романтично, – протянула Дайя. – Так вот почему адаптация «Ночи» снимается именно там?

Курт помедлил.

– За этим решением стоял целый ряд причин.

Лила повернулась к Дайе, приподняв бровь.

– Но в основном это послужило поводом проводить там больше времени.

Редактор рассмеялась.

– Хорошо, тогда скажите мне вот что: когда вы осознали, что это судьба? Уже на первом свидании?

Курт прочистил горло.

– Ну, вы должны учитывать, Дайя, к тому моменту мы уже очень хорошо знали друг друга. На самом деле мы были близкими друзьями. Но до тех пор я не позволял себе даже мечтать о том, что Лила заинтересуется кем-то вроде меня.

– О, и что вы имеете в виду? – поддразнила она.

Курт откинулся, заложив руки за голову.

– Да ладно вам. Уверен, вы заметили, что я чуть-чуть старше Лилы. Я полагал, что она видит во мне старика, что ли. Но в ту ночь, когда мы танцевали на террасе «Монтокета»… детка, ты так прекрасно это описала. Ты вернула меня в то мгновение. Это было довольно романтичное свидание, если можно так сказать. К этому моменту мы распили пару бутылок, если вы понимаете, что я имею в виду. Но я видел, как она смотрела на меня, с откровенным обожанием. И я влюбился в нее, что называется «здесь и сейчас».

– И вы сказали ей об этом?

Лила положила руку ему на колено и заговорщически наклонилась к Дайе.

– Да.

Дайя хлопнула в ладоши.

– Мне это нравится! А как насчет вас, Лила? Когда вы все поняли?

Лила взяла напиток, взболтала лед.

– Вы знаете, я не могу точно сказать, был ли у меня какой-то конкретный момент, как у Курта. Это было так мило, дорогой. Однако мой взгляд на любовь, возможно, покажется немного нетрадиционным.

Дайя склонила голову набок.

– Расскажите, мне интересно.

Она посмотрела на кольцо, медленно покрутила его.

– Я не верю в безусловную любовь. Я верю, что любить кого-то – это выбор, который ты делаешь снова и снова, каждый божий день. Я думаю, что самая настоящая любовь случается, когда два человека раз за разом посвящают себя друг другу на протяжении всей жизни, когда они непременно продолжают ценить и уважать друг друга. Может быть, это делает меня менее романтичной, чем Курта… но у меня тоже случаются моменты. К примеру, когда я сделала предложение Курту в день его рождения, то показала миру, что посвящаю себя ему так же, как он посвятил себя мне. – Лила улыбнулась Курту и потянулась к его руке. Коснулась сверкающего кольца на своем пальце. – Это был мой способ заявить миру, так же как сказал Скотт о Зельде: «Курт был началом и концом всего».

Курт наклонил голову, осушил бокал.

– Что подводит нас к свадьбе. – Глаза Дайи блеснули золотом в угасающем свете. – Вы назначили дату? Выбрали место? Возможно, экзотическая свадьба?

– На данный момент мы полностью сосредоточены на фильме. – Курт протянул руку и запустил пальцы в волосы Лилы, затем игриво взъерошил их. – Но я уверен, что у этой женщины припасен какой-то грандиозный план, о котором я не знаю. Я прав?

Лила облизнула губы.

– У меня, конечно, есть кое-какие идеи. Но все это будет совершенно секретно. То есть, – Лила игриво усмехнулась, – если только Vogue не захочет сделать эксклюзивный репортаж о нашей церемонии?

Дайя хлопнула в ладоши.

– Это было бы честью для меня!

– Тогда все решено. – Лила посмотрела на Курта, подавив улыбку.

– Боже, вы оба кажетесь такими деловыми, – удивилась Дайя. – Как вы это делаете? Как вам удается, как вы сами выразились, разделять работу и удовольствие, при этом уделять достаточно времени отношениям?

– Все дело в деталях. – Курт выжал лимон на устрицу и предложил ее Лиле. – Какой бы я ни был старый пес, я просыпаюсь немного раньше своей Лилы, поэтому всегда приношу ей в постель капучино из нашего любимого кафе.

– Роскошно!

Лила облизала вилку.

– И я стараюсь отвечать Курту тем же. Каждый вечер я приношу ему на ночь стаканчик его любимого виски, который специально заказываю из Японии. Наши дни загружены, но мы всегда находим минутку, чтобы пообщаться перед сном.

– И еще мы стараемся время от времени устраивать вечера свиданий, – добавил Курт. – Порой мне приходится баловать своего ребенка.

– Ну ребята! – выпалила Дайя. – Ладно, прежде чем мы закончим, хочу предложить вам небольшую игру: что-то вроде «вопрос-ответ». Еще в бурные двадцатые Скотт и Зельда были New York’s It Couple. Читатели Vogue хотят знать: сто лет спустя – как бы наша современная красотка и ее философ нарисовали город в стиле Фицджеральда?

– О, мне нравится! – воскликнула Лила, хлопая в ладоши. – Я превратилась в настоящую фанатку Фицджеральда, так что это будет очень весело. – Она повернулась к Курту, приподняв брови. – Хочешь, чтобы мы начали?

– Думаю, ясно, с чего начинается наше путешествие, – сказал Курт, разведя руки в стороны.

Лила улыбнулась Дайе.

– Это верно. Невозможно не начать прямо отсюда, с «Плазы». Скотт однажды написал, что у него стало традицией подниматься на крышу отеля, чтобы проститься с прекрасным городом, простирающимся так далеко, насколько хватало глаз. «Плаза» фигурирует во многих его рассказах и романах, они с Зельдой были здесь завсегдатаями. Мы только что сняли одну из сцен в «Люксе Фицджеральд», который отель обустроил как особую дань уважения кульминационной сцене в «Гэтсби». Когда входишь туда, кажется, что вернулся в прошлое.

Курт наклонился вперед.

– Хорошо, как насчет того, чтобы проехать несколько кварталов до церкви Святого Патрика. Кажется, ты говорила, что именно там они поженились, так ведь, детка?

– Ну… не совсем. – Лила озорно улыбнулась. – Истинные поклонники Фицджеральда восхитились бы красотой собора… а затем направились прямо в ризницу, где на самом деле проходила церемония, потому что Зельда так и не обратилась в католичество!

Курт печально пожал плечами.

– Что я могу сказать? У нас с Фицем общая слабость к упрямым женщинам.

– Хорошо, тогда отпразднуем свадьбу, отправившись в «Уолдорф», – продолжила Лила. – Прокрадемся на кухню, стащим поварской колпак и, запрыгнув на кухонный стол, станцуем, как это делали Скотт и Зельда.

Дайя рассмеялась.

– Куда дальше?

Лила подняла палец.

– Пит-стоп в отеле «Гранд Хайатт».

Курт скептически приподнял бровь.

– В отеле «Хайатт»?

– Тот, что на Центральном вокзале, – нетерпеливо кивнула Лила. – Раньше назывался «Коммодор». В дни вечеринок Скотт и Зельда жили в отелях, переезжая из одного шикарного номера в другой. Они отметили прибытие в «Коммодор» тем, что в течение получаса ходили во вращающихся дверях отеля!

– Хорошо, у меня есть следующий пункт, – проговорил Курт. – Оттуда поймаем такси в стиле Фицджеральда: запрыгнем на крышу и будем кататься по городу. Можно раздобыть билеты на последний хитовый спектакль на Бродвее…

– Или прогуляться по Пятой авеню и потратиться на роскошную шубу, полагаю, искусственную, хотя любимый мех Зельды – беличий!

Курт откинулся назад, скрестив ноги.

– Потом заправимся в подпольном баре, сухой закон, в конце концов. Найдем секретный вход через телефонную будку[14] в Please Don’t Tell или отправимся в мой любимый Death & Co.

Лила вложила свою руку в его.

– И закончим вечер на Юнион-сквер, где, как это сделала Зельда, ты тоже сможешь прыгнуть в фонтан в одежде!

– Очень бурно! – Дайя рассмеялась. – Ладно, последний вопрос, прежде чем я вас отпущу. Когда дело доходит до «Ночь нежна», что восхищает больше всего?

– Ну, Лила, конечно. – Курт обхватил рукой ее затылок. – Я уже могу вам сказать: ее выступление в «Ночи» будет лучшим на сегодняшний день.

Лила улыбнулась, покраснев, затем встретилась взглядом с Дайей, выражение ее лица было напряженным.

– Я больше всего взволнована тем, насколько значима эта адаптация для женщин. Больше всего, Дайя, меня волнует – больше, чем актерская игра, или кино, или любой другой кричащий гламур, который они дают, – это расширение прав и возможностей женщин, ставших жертвами насилия. Наша версия «Ночь нежна» делает именно это: она предлагает нам замечательное путешествие такой женщины к ее собственному героическому исцелению.

* * *

– Что, черт возьми, это было? – рявкнул Курт, как только они попрощались и остались одни.

Лила повернулась к нему в сгущающихся сумерках.

– Что, любимый?

– Что, любимый? – зло повторил Курт. – Ты точно знаешь, что именно, любимая. Частная вертолетная площадка? Омары и танцы под звездами? Тебе лучше, черт возьми, надеяться, что она не станет проверять факты. Что, во имя всего святого, заставило тебя выдумать эту чушь? Мэтт и Рина подготовили нас к этому вопросу. У нас была готовая история, проверенная.

– История, которая была скучной и не вдохновляющей. – Лила вздохнула. – Курт, я просто пыталась помочь. Она явно хотела чего-то более романтичного, вот я и дала ей это. Посмотри на это с другой стороны: по крайней мере, я не рассказала ей настоящую историю, верно?

Он резко обернулся.

– Не смешно, Лила.

Она пожала плечами.

– Но это сработало, не так ли? Она проглотила и не подавилась.

Он замолчал, размышляя, и холодно посмотрел на нее.

– Что, если я больше не хочу этим заниматься?

Внезапная, тяжелая тишина.

Лила моргнула.

– Чего именно ты не хочешь, конкретно?

– Все это… мы. – Курт указал на пространство между ними. – Что, если я не хочу жениться? Что, если я захочу уйти?

Лила принялась разглядывать кольцо, поблескивающее в темноте, и понизила голос почти до шепота.

– Ты обещал, что не поступишь так.

– Что ж, очень жаль! – Он вскинул руки. – Но именно сейчас я так поступлю. Что ты будешь с этим делать?

Она посмотрела на него, ее глаза заблестели.

– Курт, ты можешь делать все, что захочешь. Я понимаю, что не могу остановить тебя. Просто надеюсь, что мне не придется напоминать тебе о том, что мы имеем, и о том, что можем потерять. Ты действительно хочешь все это бросить?

Двери на террасу распахнулись. Фредди.

– Прошу прощения, что прерываю вас, но я только что провел целый час в трейлере Лилы, что, видимо, автоматически делает меня трейлерным мусором[15]. Так что, если мы все здесь закончили, можем ли мы, пожалуйста, пойти напиться до чертиков? О…

Фредди резко остановился, заметив слезы в глазах Лилы.

– Боже, прости меня, – произнес он. – Милая, ты в порядке?

– Курт? – Она повернулась к жениху, и одинокая слезинка скатилась по ее щеке. – Пожалуйста!

Курт выдохнул, кивнул, и Лила бросилась в его объятия, крепко прижавшись к нему.

– Скажи мне, что ты никогда не оставишь меня, – прошептала она ему в грудь. – Обещай, что ты этого не сделаешь.

Он зарылся лицом в ее волосы, прижался губами к ее уху.

– Ты поймала меня, Крейн, – пробормотал он. – Я не смог бы оставить тебя, даже если бы попытался.

9

Личные заметки: Дж. Гэбриэла

Пациент: Л. Крейн

Дата/время: 8 июля, 10:30 утра

Сеанс: 5

Поразительный прорыв. Возможно, завоевал доверие Л и могу помочь ей избавиться от абьюзивных отношений. Поражен тем, что все прошло гладко, поскольку начало сеанса было разочаровывающим (хотя и неудивительно): поначалу казалось, что Л пошла на попятную в желании изменить обстоятельства.

Вошла в кабинет робко, стараясь соблюдать правила. Я приготовил чай – знал ее предпочтения. Л сообщила, что у нее есть подарок для меня. Я запротестовал, поскольку не могу получать подарки от пациентов, но Л настаивала, твердила, что это мелочь. Вытащила носовой платок из сумочки.

– Это из «Люкса Фицджеральд» в отеле «Плаза», где мы снимаем. Красивый, не правда ли? Ромашки всегда были моими любимыми цветами. JG, конечно, расшифровывается как Джей Гэтсби, но, когда я увидела это, сразу представила, что это ваши инициалы и не могла не думать о вас.

Принял и поблагодарил ее – учитывая мою любовь к Гэтсби, подарок особенно значимый.

Почувствовал, что сегодня с Л следует обращаться деликатно, поэтому не стал продолжать с того места, на котором мы остановились. Вместо этого мы обменялись незначительными любезностями, а затем я уточнил, эффективен ли транквилизатор. Л ответила, что использовала его только один раз – сработало хорошо. Попросил ее описать эпизод.

Это случилось в прошлую пятницу. Они снимали весь день – сцену в отеле, когда Николь узнает о романе Дика и Розмари, что провоцирует приступ шизофрении. После съемок у Л и К было интервью для журнала Vogue. Л сказала, что обычно это что-то веселое – наряды, коктейли, свадебные шутки, – но в тот день все казалось раздражающим, фальшивым. Спросил почему. Л отмахнулась, ответила, что она устала, во время съемок нечаянно наговорила лишнего, и это расстроило К.

Произошло это, когда его спросили о первом свидании и начале их отношений. Л отметила, что ей никогда не задавали этот вопрос на официальном интервью. Светские хроники, веб-сайты предполагали, что Л и К познакомились на съемках «Игры в ожидание», но никто не интересовался, как они влюбились. Перед интервью они готовились с командой по связям с общественностью, но на этот вопрос не было заготовки. Когда его задали, Курт застыл. В результате вмешалась Л, состряпав романтическую историю о воображаемом первом свидании. Она поклялась никогда не рассказывать правдивую историю.

Я упомянул вечеринку перед «Игрой в ожидание» и спросил, была ли история, рассказанная мне Л, правдой. При этих словах она побледнела и отвела глаза. Мог сказать, что Л чувствовала себя виноватой – ведь она обещала никогда не лгать мне. Снова подтолкнул ее. Наконец Л извинилась, призналась, что рассказала не всю историю. Я попросил поведать сейчас.

Курт действительно устроил вечеринку перед «Игрой в ожидание», но Л опустила тот факт, что, когда она ушла, контракт еще не был подписан. Ее агент неделями добивался закрытия сделки, но безрезультатно. Другая сторона беспричинно тянула время.

Когда Л пришла на вечеринку, то почувствовала себя не в своей тарелке, нервничала. Курт не сводил с нее глаз. Всю ночь держал Л рядом с собой. Сначала она приняла это за отцовскую опеку: она молода и не уверена в себе, а К пытается обеспечить ей комфорт. Но среди алкоголя, наркотиков и разврата такое объяснение становилось все менее и менее правдоподобным.

После нескольких рюмок проявились истинные намерения: К набросился на нее. Когда Л заколебалась, смутилась, он сказал:

– Позволь мне выразиться предельно ясно. Ты кажешься милой девушкой. Ты умна, талантлива и очень привлекательна. Тебе предложили эту роль, потому что я считаю, ты справишься с ней и сделаешь это хорошо; и, если ты действительно справишься, это положит начало твоей карьере. Твоя жизнь уже никогда не будет прежней. Но я скажу тебе кое-что еще. Просто потому, что ты можешь сыграть эту роль, не значит, что ты единственная, кто на это способен. Ты не незаменима, дорогая. Есть множество других симпатичных, талантливых актрис, которые могли бы так же хорошо справиться с этой работой, женщин, которые убили бы за то, чтобы оказаться на твоем месте. Теперь ты играешь в высшей лиге, милая, и это значит, что ты должна играть по нашим правилам. За все приходится платить. Но если ты не готова платить, просто скажи, мы разорвем твой контракт и предложим роль тому, кто согласится.

Л приняла решение и в ту ночь переспала с ним. На следующее утро проснулась с готовым контрактом.

Л оцепенела, точно замерзла, рассказывая историю. Было ясно, что она приложила огромные усилия, чтобы дистанцироваться от этой травмы. Закончив говорить, посмотрела на меня, ожидая моего ответа. Я спросил, занималась ли она с К сексом против воли, Л поспешно возразила. Он лишь предложил недвусмысленный выбор, решение было за ней. Она не хотела упускать огромную возможность.

Спросил, как они перешли к свиданиям. Почему Л была с человеком, который превратил первую встречу в договорное обязательство? При этих словах Л задумалась, сказала, что никогда раньше не рассматривала случившееся под этим углом. Сказала, что после первого раза давление прекратилось. К вел себя так, словно ничего не случилось, относился к ней так же, как к остальным. Его внезапная апатия пробудила интерес Л. (Неудивительно, учитывая склонность отца избегать общения.) Итак, ситуация изменилась: Л начала добиваться его. Они начали встречаться. Со временем это переросло в серьезные, взаимовыгодные отношения. Публика любила их, карьеры процветали, а первая встреча – далекое воспоминание, о котором Л никогда не задумывалась. И именно поэтому на интервью было сложно сразу сориентироваться, не имея готового ответа, Л запаниковала.

Я предположил, что, возможно, Л рассказала историю, которую хотела бы пережить в реальности. Л кивнула и сказала, что, вероятно, я прав. Я спросил, как отреагировал К.

Ответила, что он не мог противоречить во время интервью. Оказался в ловушке, вынужден был потакать. Л покачала головой, вспоминая произошедшее, и сказала, что у него есть полное право расстраиваться. Но после, когда они остались наедине, К по-настоящему разозлился. Пригрозил расторгнуть помолвку. И вот тогда-то и начался эпизод. Л расплакалась, у нее началась паническая атака. Когда К увидел, как расстроена Л, он немедленно пошел на попятную, пообещав, что никогда не оставит ее.

Л обхватила себя руками, ее трясло.

– Я понимаю, мне не следовало лгать. Я понимаю это! Но зачем ему угрожать нашими отношениями? Он знает, что именно это пугает меня больше всего на свете. Зачем ему причинять мне такую боль?

Я сказал, что, возможно, он сделал это потому, что знал, какое влияние это окажет. Спросил, обсуждали ли они это с тех пор, но Л сказала, что К на съемках в Монтоке и вернется только в среду.

Решил дать Л домашнее задание. Попросил в дальнейшем вести дневник и приносить мне свои записи. Я заинтересован в отслеживании мыслей и чувств Л по поводу отношений с K в данный момент, когда это непосредственно происходит. Она согласилась.

Спросил, как Л чувствует себя сейчас, спустя несколько дней после ссоры, она притихла.

– Это заставляет меня задуматься…

– Над чем?

– Видите ли… сейчас я нужна Курту для фильма, но как только мы закончим съемки… что, если он захочет бросить меня навсегда?

Я похвалил Л за осознание такой вероятности. Попросил посидеть с этим минутку, подумать: зачем поддерживать отношения с кем-то, кто уже одной ногой за дверью? Она должна быть с кем-то, кто заботится о ней, честен с ней, заставляет ее чувствовать себя в безопасности.

При этих словах Л улыбнулась.

– Вы имеете в виду кого-то вроде себя?

Я был на мгновение застигнут врасплох. Прежде чем успел ответить, Л покачала головой.

– Джона, такой тип мужчины – добрый, вдумчивый и заботливый – никогда бы не выбрал кого-то вроде меня. Я слишком испорчена.

Пытался прервать.

– Нет, пожалуйста, просто послушайте. Я действительно так считаю. Я привлекаю хищников со всего мира. Мужчины, которые преследуют меня – они могут притворяться, что это не так, – но я знаю, что никогда не смогу по-настоящему доверять им. Таков мой удел в жизни. Я научилась принимать это.

Возразил, что Л не нужно было принимать это. Если бы мы могли понять причину, лежащую в основе паттерна, мы могли бы изменить его. Л необязательно быть с кем-то вроде К.

Это оказалось чересчур: Л начала закрываться.

– Вы не понимаете. В моих отношениях с Куртом есть смысл. Мы построили целую жизнь вместе! И когда у нас все хорошо, это лучшее, что у меня когда-либо случалось.

Напомнил о том, что К причинял ей боль – физическую, эмоциональную, психологическую. Что не нужно быть с тем, кто причиняет боль. Пока Л с ним, она никогда по-настоящему не будет в безопасности. Когда это не повлекло никакой реакции, я сменил тактику: попросил Л притвориться другой женщиной, оказавшейся в таком же затруднительном положении. Хотела бы Л, чтобы она оставалась в подобных отношениях? Л не колебалась: ответила «нет, конечно, нет». Я заметил, что Л должна относиться к себе с такой же заботой.

И снова Л пошла на попятную: слишком боится уйти. Я спросил почему, и тут Л потеряла терпение, заявила, что мы это уже обсуждали: боится, что она никогда не будет достойна любви и все мужчины в конце концов бросят ее. Спросил, почему она так себя чувствует, Л вздохнула и пожала плечами. Я сказал, что, по-моему, она знает ответ.

Л колебалась.

– Мой отец?

Попросил объясниться подробнее.

– Вы думаете, Курт похож на папу?

Хотел, чтобы Л открыла это для себя сама. Спросил, что она сама думает.

– Может быть. Когда он выходит из себя.

Я добавил мягко.

– То, как он унижает вас. То, что вы никогда не чувствуете себя достаточно хорошо. Дисбаланс сил. Угрозы уйти. Физическое насилие.

– Но это только тогда, когда он зол. В остальное время он замечательный.

– Верно, прямо как ваш отец. Типичный альфа-самец: сильный, общительный, уверенный в себе, харизматичный. Но как его дочь, вы видели больше плохих сторон отца, чем хороших. И мне кажется, что чем дольше вы остаетесь с Куртом, тем больше проявляются и его плохие стороны. Именно в личной жизни с вами Курт покажет истинное лицо.

Л взволнованно покачал головой.

– Нет. С Куртом все по-другому. Мы только что пережили действительно трудный период. И сейчас находимся под таким большим давлением. Если нам удастся вернуться к тому, какими мы были раньше, уверена, мы сможем быть счастливы вместе.

Было ясно, что Л вот-вот полностью закроется. Решил пойти другим путем.

– Давайте на минутку оставим Курта в стороне. Хорошо? Я хотел бы еще немного поговорить о вашем отце, каково было находиться рядом с ним, когда он злился. Мы можем это сделать?

Теперь Л раздражена: она уже рассказала то, что помнила, но не могла вспомнить подробностей. Я отметил, что такое часто случается с людьми, страдающими посттравматическим стрессовым расстройством.

В первый раз я озвучил этот диагноз, и Л явно оказалась ошеломлена. Уточнила, думаю ли я, что с ней именно это.

Объяснил, что у многих людей отмечается посттравматическое стрессовое расстройство, если они пережили травму, что неспособность Л вспомнить конкретные эпизоды об отце, вероятно, является способом самозащиты мозга от повторного затопления. Но есть способы переопределить, разблокировать воспоминания. Напомнил Л о первоначальной причине терапии: получить доступ к собственной травме и проработать ее, пока она работает над ролью в фильме. Добавил, что наши сеансы помогут Л лучше понять себя, лучше справиться с текущим кризисом и, в конечном счете, поможет создать более здоровое будущее.

Сказал Л, что хотел бы воспользоваться методом под названием ДПДГ. Мнения о его эффективности противоречивы, и он несколько дискредитирован в психиатрическом сообществе, но я и раньше с его помощью добивался успеха. Дал краткое изложение ДПДГ: цель – определить источник травмы, уменьшить ее воздействие, чтобы эффективнее способствовать выздоровлению пациента. Л была очень скептично настроена, но готова попробовать.

Придвинул два стула так, что наши колени почти соприкасались. Велел Л следить глазами за движением моего пальца. Сказал, что буду направлять нас, задам вопросы, на которые Л должна отвечать, сосредоточив внимание на моем пальце, следовать за ним. В этот момент я задумался о возможности получить доступ к воспоминаниям Л об изнасиловании, но понял, что это может заставить ее полностью закрыться. Поэтому предложил начать с последнего воспоминания об отце: о ночи автомобильной аварии. Л вдохнула и сказала, что готова.

Я поднял указательный палец и стал водить им взад-вперед. Как только в комнате воцарилась тишина и глаза Л задвигались в соответствующем ритме, попросил ее сделать вдох, затем выдох и закрыть глаза. Сделав паузу, предложил описать то, что она запомнила из той ночи. Мгновение Л молчала. Затем тихо произнесла:

– Я… я не знаю, как это сделать. Полагаю… я на заднем сиденье.

Спросил, который час.

– Не знаю… поздно. На улице темно.

Попросил ее продолжать.

Заколебалась.

– Джона, я действительно не знаю, что говорить…

Уточнил, что она замечает вокруг себя.

Вздохнула.

– Идет дождь. Идет сильный дождь.

Велел Л не останавливаться.

– Я чувствую запах. Может быть… Кажется, там лежит пакет из ресторана. Я помню… о боже, кажется, я помню, как хотела съесть печенье, которое дал мне официант. – Покачала головой, чуть улыбнувшись. – Но мама сказала, что я должна подождать, пока мы не вернемся домой.

Велел Л открыть глаза, проследить за моим пальцем, вдохнуть вместе со мной, затем выдохнуть, снова закрыть глаза. Спросил еще раз, что она видит. Л неподвижна, сосредоточена. Затем произносит:

– По радио передают песню. Трудно разобрать… дождь так шумит…

– Продолжайте.

Выражение лица Л меняется.

– Мои родители ссорятся. Они кричат, обзывают друг друга по-всякому. И я стараюсь не слушать… просто сосредоточилась на дожде.

– Что еще?

Внезапная вспышка боли промелькнула на лице Л. Ее глаза открылись, снова сфокусировались на моих, выражение ее лица стало жестким.

– Это все, что я могу вспомнить.

Я кивнул, предложил альтернативный метод. Попросил дать мне руки. Услышав это, Л заколебалась. Успокоил, что это часть методологии. Л кивнула и вложила свои ладони в мои. Я повернул их внутренней стороной вверх, мои большие пальцы находились в центре ее ладоней.

– Мы сделаем то же самое еще раз, только на этот раз смотрите мне прямо в глаза. Я буду сжимать ваши кисти вот так. Хорошо?

Л кивнула.

Чуть сдавил одну руку, затем другую, снова и снова, наши взгляды встретились. На этот раз – связь сильная. Велел Л вдохнуть, затем выдохнуть, снова закрыть глаза. Спросил, что она видит.

Брови Л нахмурились, челюсти сжались. Подбородок начал дрожать. Она тряхнула головой.

– Что там? – тихо спросил я.

Л сделала вдох.

– Папа кричит на маму. Он говорит, что собирается убить ее. И машина движется все быстрее и быстрее.

– Что еще?

Л крепче зажмуривается.

– Он требует притормозить. Он кричит ей, чтобы она притормозила. – Л мотает головой. Глаза резко открываются. – Но…

Я не хотел, чтобы Л останавливалась. Знал, что прорыв неизбежен. Сказал ей, что нужно оставаться в этом состоянии. Глаза Л наполнились слезами, но она кивнула и снова закрыла их. Вдохнула.

– …правда… это не он ведет машину, а мама. Он пытается ухватиться за руль. К нам быстро приближаются фары, становясь все ярче. Мама оборачивается ко мне через плечо и кричит, чтобы я оставалась на ее стороне машины. Пристегнула ремень безопасности. Накрыла голову. Папа вопит: «Что ты творишь?!» А она резко выворачивает влево, прямо на встречную полосу и тормозит. Встречный грузовик жмет на клаксон, но не может остановиться достаточно быстро. Он влетает в нас – прямо в сидящего впереди пассажира. Прямо в папочку. О боже!

Слезы текут из закрытых глаз Л. Обеспокоенный тем, что у нее вот-вот случится еще один эпизод паники, нежно поглаживаю ее руки, заставляю дышать. Говорю с ней спокойно.

– Лила? Вы в порядке?

Ее глаза открываются, зрачки расширены, когда она встречается со мной взглядом. Крепко сжимает дрожащими руками мои ладони.

– Она убила его. Она убила моего отца, Джона! И она сделала это нарочно. Она желала ему смерти!

Теплая

1

Если Джона Гэбриэл чему-то и научился у Ф. Скотта Фицджеральда, так это тому, что у каждого героя должна быть своя героиня. И, как большинство, он, разумеется, воображал себя героем собственной истории и относился к этому осознанию весьма серьезно.

Тринадцать лет назад он нашел женщину своей мечты. С того момента, как впервые увидел ее, он понял: Лила Крейн стала для него началом и концом всего.

Этим утром он проснулся с улыбкой, внутри все переворачивалось в предвкушении. Моргнув, он открыл глаза, прислушиваясь к теплому шелесту сибирского вяза за окном, мягкому шуршанию листьев по волнистому стеклу. Рядом с ним лежала Мэгги: с обычными локонами, узорчатый свет беззвучно мерцал на ее коже. Одна рука запуталась в волосах, другая надежно спрятана под подбородком. На лице не осталось следа от слез прошлой ночи.

Он выбрал первую из множества сложенных в высокую и ровную, словно кирпичная кладка, стопку футболок с минеральной пропиткой, затем пару легких водооталкивающих шорт (сшитых на заказ в Лондоне). Подобрал носки, разложив оставшиеся идеальными рядами, радующими глаз. Нежно поцеловал Мэгс в макушку – она слегка пошевелилась, но не проснулась, – затем быстро прошел в ванную, умылся, прежде чем надеть зашнурованные словно под копирку кроссовки и выйти из их особняка на Горацио, закрыв дверь с тихим щелчком.

Солнце только начинало всходить, хотя было едва начало седьмого (6:12, если точно – он знал это, даже не взглянув на часы), безветренный воздух уже становился тяжелым от влажности. Он начал неторопливо разминаться, растягиваясь, плавно переходя из одной позы в другую в отработанном танце. Он ненавидел эту летнюю жару, когда каждый лишний жест истощал запас энергии, и боялся неизбежного ощущения липкой одежды, пристающей к коже, этих навязчивых бисеринок пота на висках, лбу, верхней губе. Отвратительно. Когда несколько недель назад в офисе сломался кондиционер, он подумал, что способен кого-нибудь убить. Слава богу, что появилась новая промышленная установка, будто предназначенная для того, чтобы пробирать до костей.

Закончив разминку, он открыл приложение для бега, включил плейлист и отправился на утреннюю пробежку. Сначала прямо на запад, в сторону Уитни, затем быстрый поворот налево, на Гринвич, с его размеренностью, мягким румянцем кирпича, окнами, похожими на озера, в которых отражался Джона, бегущий по тротуарам, обсаженным молодыми деревьями и заставленным спящими машинами. Вокруг тихо, если не считать грохота проезжающего мимо случайного автомобиля. По мере того, как он продвигался на юг, мышцы начали расслабляться сами по себе, согрелись так, как ему хотелось, и Джона задышал ровно и глубоко. Это была его утренняя медитация, успокаивающая своей последовательностью, даже предсказуемостью. Он задействовал почти идеальную память, составляя в уме контрольный список различных достопримечательностей, каждый архитектурный штрих был пробным камнем, каждое здание – знакомым лицом, и он предвкушал встречу с каждым ориентиром, мимо которого следовал. И по мере того, как он продолжал двигаться по заветному утреннему маршруту, в ушах с каким-то пьянящим волнением звучала фраза, сопровождающая привычный ритм шагов: «Ты либо добыча, либо охотник, действуешь или загнан в угол».

Если бы кто-то взялся оценить влияние Фицджеральда на становление характера Джоны, он бы не ошибся, сказав, что оно было всеобъемлющим. Каждый великий урок, который Джона когда-либо усвоил, он почерпнул из священных слов писателя. Он даже оговорил в завещании, что, когда умрет, цитата кумира должна быть увековечена на его могиле – и проходящие мимо (как он себе представлял) могли бы пытаться угадать, какие глаза были у Джоны – карие или голубые. Выбранная им эпитафия: «Я один из немногих честных людей, которых я когда-либо знал».

Впервые он открыл для себя Фицджеральда подростком, когда, как и во всей Америке, «Великий Гэтсби» был одним из многих произведений в программе десятого класса. В то время Джона отнесся к этой книге как к любой другой, которую ему предписывали прочесть – это задание, его необходимо послушно проглотить, переварить, отрыгнуть, забыть.

Но с появлением «Гэтсби» мир Джоны дал трещину. Казалось, что он проспал все годы юности, а теперь – внезапно – проснулся, и жизнь хлынула потоком, переполняя его чувствами. Каждое мгновение было наполнено романтическим потенциалом. Впервые он понял, что значит быть поглощенным, ощущать теплое дыхание слов истории, разворачивающейся на каждой живой странице. Он отчетливо сознавал, что в персонажах Фицджеральда открывает себя. Он был Ником – разделял острую способность того видеть людей такими, какие они есть на самом деле, а те, в свою очередь, признавали в нем человека, который надежно хранит тайные горести безумных незнакомцев, тем, кому можно было доверить эти скрытные порывы человеческого сердца. И все же в большей степени он был воплощением Гэтсби, с его повышенной чувствительностью к обещаниям жизни, готовностью к романтике, его необычайным даром надеяться. Он был не кем-то одним, а сразу ими двумя; или, скорее, Джоне казалось (он предположил позже, что Фицджеральд, возможно, чувствовал то же), что природа щедро одарила его лучшими качествами обоих персонажей, избавив при этом от их фатальных недостатков – превратив его в самую совершенную версию самого себя. Он был сражен наповал. Кто этот писатель, который так точно описал его?

Он начал изучение с «По эту сторону рая», беллетризованной автобиографии Фицджеральда – его первой публикации. И по мере того, как он поглощал ее, начал находить сакральное родство с автором. До этого открытия он был растерянным и слепым, руководствуясь лишь интуицией, предсказывающей его будущий успех. Но, случайно наткнувшись на «священное писание» о пути Фицджеральда, Джона чудесным образом открыл собственный.

В юные и более уязвимые годы мать Джоны доминировала над ним. Берди Гэбриэл – вот это была женщина! Джона отчаянно любил Берди, думал о ней с каким-то благоговейным ужасом. Отец же никогда не фигурировал в его мыслях. По словам Берди, тот был слабым, невнятным человеком, а Джона – счастливой ошибкой. С того самого момента, как он родился, они с матерью были вдвоем против всего мира.

Джона был для нее не просто сыном, а восхитительным компаньоном; как только он научился говорить, она потребовала, чтобы он всегда называл ее только по имени. Берди доверяла ему все тайные надежды и страхи, так что за много лет до того, как он достиг половой зрелости, Джона стал чем-то вроде мужа в миниатюре. Мать была художником, живописцем, который творил дикие, страстные произведения, такие же бурные и непостоянные, как их создатель. Нервные срывы (эпизоды, которые – оглядываясь назад – подозрительно напоминали белую горячку) были частыми и обыденными, и когда они случались, задачей Джоны было успокаивать ее.

Большинство ночей были хорошими. Чаще всего мать была той Берди, которую он обожал – харизматичной, колоритной женщиной с пышными волосами и жизнерадостным смехом, женщиной, которая садилась за рояль во время коктейлей и наполняла дом парящим сопрано, предлагала Джоне пригубить свой напиток и веселилась, когда он пьянел. Потом она заключала его в объятия, и они вместе танцевали по гостиной, пока его не начинало клонить ко сну. Но даже в эти самые счастливые моменты существовал тихий скрытый страх; ибо Джона никогда не был до конца уверен, когда его мать исчезнет, а вместо нее появится другая женщина.

Одно из его самых ранних воспоминаний: романтический ночной вальс матери и сына. Возможно, напиток Берди был более крепким или Джона просто выпил немного больше обычного, но во время очередного дикого и великолепного вращения он неловко повернулся и смахнул ее бокал с мартини с пианино, и тот разбился вдребезги об пол. Он бросился вниз, чтобы собрать обломки, а мир все еще кружился, и острый осколок серьезно рассек ему палец. Он смотрел на мать со слезами на глазах, пока кровь капала на коврик, а лицо Берди становилась все ближе и ближе, багровея в преддверии полного затмения. И прежде чем он понял, что происходит, она протянула руку и влепила ему пощечину, заставив ошеломленно замолчать и схватиться за саднящую щеку. Затем она взяла его окровавленные ладони в свои и крепко поцеловала его в губы. И сказала, что они двое – все, что у них есть в этом мире. Она будет заботиться о нем, но взамен Джона должен пообещать всегда заботиться о ней.

Оглядываясь сейчас назад, он признает, что это воспоминание стало определяющим моментом – первоначальная травма, которая пробудила в нем внутреннее чувство благородства и привела к будущему призванию. С годами это воспоминание стало неразрывно связано с одним из его любимых отрывков из Фицджеральда, который вдохновил его на собственный сокровенный смысл существования, так что теперь он не мог вызвать одно, не вызвав другое:

«Нам не дано познать те редкие моменты, когда люди абсолютно открыты и самое легкое прикосновение может погубить или исцелить. Стоит опоздать на мгновение, и мы больше никогда не сможем добраться до них в этом мире. Они не будут излечены нашими самыми эффективными лекарствами или убиты нашими самыми острыми мечами».

Он посвятил всю жизнь тому, чтобы опровергнуть это утверждение, показать, что человека действительно можно вылечить. Как терапевт Джона был уверен, что исцелиться никогда не поздно, и в каждом случае, за который брался, он клялся помочь пациентке заново открыть ее самую застарелую рану, а затем – вопреки всему – спасти ее от нее самой.

Он выбросил эти мысли из головы, поворачивая направо на Чарльз-стрит, чтобы пробежать мимо небольшого кафе «Уилсон» с фасадом из необработанного дерева и стекла, спроектированного, казалось, так, чтобы напоминать старомодный универсальный магазин, с мылом и бальзамами, ящиками с холщовыми мешочками с кофе, аккуратными стопками мятных леденцов и жестяных банок с чаем, сушеной лавандой, длинными рядами свечей и плетеными корзинами, наполненными цветами. Сотрудник службы безопасности Курта и Лилы должен был прийти менее чем через час, чтобы забрать их обычный заказ: «красный глаз»[16] с горстью нерафинированного сахара – для Курта, двойной соевый капучино – для Лилы. Джона идеально рассчитал время пробежки, чтобы оказаться там на обратном пути и стать свидетелем этого. Внутри только что появился утренний бариста и сонно наводил порядок; единственная промышленная подвесная лампа, горевшая низко, не слишком освещала пространство. Он ощутил навязчивое одиночество, наблюдая, как бедный парень потянулся через прилавок, а затем слишком резко выпрямился и врезался в лампу, ругаясь и массируя голову, а потревоженный светильник медленно раскачивался наверху, точно висельник. Бариста, похоже, внезапно почувствовал чье-то присутствие, но Джона оказался быстрее: как раз в момент, когда тот повернулся, чтобы обнаружить наблюдателя, Джона бросился прочь, и парень увидел только тихую мощеную улицу, пустую и нетронутую.

Джона сдержал детское обещание матери – принял на себя роль ее опекуна, но даже тогда, будучи ребенком, он на уровне подсознания понимал, что никогда не сможет положиться на Берди и рассчитывать, что она позаботится о нем. В его жизни образовалась дыра там, где должна была быть безопасная, устойчивая родительская фигура, дыра, которую отчаянно требовалось заполнить; поэтому, открыв для себя Фицджеральда, юноша остро ощутил, что нашел фигуру отца, которой у него никогда не было.

Менее чем за год он изучил творчество Фицджеральда полностью. И хотя он знал, что вторить мнению плебеев – деклассированно и несуразно, но и тогда, и сейчас Джона по-прежнему считал «Гэтсби» Фицджеральда истинным шедевром. В тот момент он поклялся каждый год перечитывать свою новую личную Библию и с тех пор неизменно выполнял обещание.

Будучи самопровозглашенным сыном избранного им бога, Джона решил, что станет продолжать дело своего отца: служить необъятной, вульгарной и показной красоте. И вот, в возрасте, когда мальчик становится мужчиной, точно так же как Гэтсби создал себя из Гетца, Джона, следуя священной доктрине Фицджеральда, изобрел именно такого Джону Гэбриэла, которого склонен изобрести семнадцатилетний мальчик, и этой концепции он оставался верен до конца.

С новым кодексом аристократического эгоизма на руках Джона усвоил некую тайную веру в то, что он от природы превосходит большинство (если не всех) своих сверстников. Он был быстр и экстравагантно честолюбив, чрезвычайно красив, обаятелен, притягателен – обладал способностью доминировать над всеми мужчинами и очаровывать всех женщин, а также потенциальной способностью бесконечно наслаждаться. Он упивался своим влиянием на других, склоняя их к любому развлечению, которое выбирал. И следует отметить: точно так же, как Фицджеральд, он неоспоримо обладал одержимостью сексом.

Поскольку Фицджеральд гордился учебой в Принстоне, у Джоны не возникало сомнений относительно того, куда он поступит. Приложив совсем немного усилий, он добился зачисления в самый приятный загородный клуб Америки, как описывал это заведение Фицджеральд, где все посетители были ленивыми, симпатичными и аристократичными. Джона был очарован. Он проводил бесчисленные дни в библиотеке, копаясь в сокровищнице рукописей Фицджеральда, погружаясь в его романтические, заковыристые каракули, проводил бесчисленные ночи, бродя по уединенной долине звезд и шпилей, заново открывая для себя поэзию архитектуры Принстона. Поначалу Джона возмечтал, что тоже мог бы стать писателем, но быстро отказался от этого стремления в первый же год обучения, после единственного курса творческого письма, где ему недвусмысленно заявили, что его стиль высокопарен и вторичен, сентиментален и банален. Он отмахнулся от критики, ему не нужно было быть писателем, чтобы стать героем.

Он научился принимать вид человека, одновременно слегка превосходящего всех и слегка удивляющегося всему, что попадалось ему на глаза, и обнаружил, что это новое амплуа сослужило ему хорошую службу. Он приложил немало усилий, чтобы превратиться в настоящего пижона, с респектабельной внешностью преппи[17], социальным интеллектом, амбициями, популярностью и конечно же всегда гладко уложенными волосами. Он разработал собственную фирменную улыбку, которая, когда он ее надевал, излучала непоколебимую уверенность.

В результате женщины завоевывались без особых усилий – настоящий калейдоскоп девушек, – и по мере того, как они баловали его, он постепенно стал относиться к ним с презрением, рассматривая их как забавное, но одноразовое развлечение. Ни один человек еще не привлекал его безраздельного внимания, поскольку оно все еще было полностью сосредоточено на нем самом.

После первого курса он без труда получил жилье в Паттоне, Литтле и Кэмпбелл-холле, общежитиях, где когда-то жил Фицджеральд. Когда пришло время дебатов, он с готовностью принял блестящую кастовую систему Принстона и плавно переместился в клуб Фицджеральда Cottage. Он был первым, кого пригласили вступить в Принстонское тайное общество St. A, члены которого считались интеллектуальной элитой университета; и в конце концов он был избран его президентом. К выпускному курсу Джона закрепил за собой положение избранного. Он считался уникальным, самым блестящим, самым оригинальным – романтической фигурой: слегка отстраненный, но очень почитаемый. Смутный контур Джоны Гэбриэла обрел очертания настоящего мужчины. Все, что оставалось, – выбрать свою героиню.

Он свернул на Вашингтон-стрит, затем миновал еще несколько кварталов на юг, пока не добрался до улицы, где жила она. И хотя он регулярно, каждое утро пробегал здесь в течение последних шести месяцев, сердце все равно учащенно билось, когда он подходил все ближе и ближе к дому, где, ни о чем не подозревая, спала Лила.

Джона крепко хранил воспоминание о том, как впервые увидел ее, держал его высоко, как ярчайшую полярную звезду, ведущую его сквозь бесконечное море лет. И хотя он знал, что сегодняшняя реальность Лилы Крейн может не соответствовать его мечтам (не по ее вине, конечно, а из-за колоссальной жизнеспособности его иллюзии), он все равно надеялся.

Начало его выпускного курса. Джона только что вернулся в кампус и все еще приходил в себя после тяжелого лета, проведенного дома, в заботах о Берди. Он провел июнь и июль в мрачном настроении, полагая, что у его матери просто очередной продолжительный драматический приступ, но в августе реальность показала, что он ошибался. Ей поставили окончательный диагноз: рак яичников четвертой стадии. Берди оставался в лучшем случае год.

Месяц спустя Джона почти сбежал обратно в Принстон и с головой погрузился в работу над дипломом, посвященном исследованию психологических основ прототипа героя Фицджеральда, homme manqué[18], и его трагического крушения из-за своей femme fatale[19] в «Ночь нежна».

В тот конкретный вечер он сделал перерыв в занятиях и направился через кампус в коттедж на ранний ужин с друзьями. Он миновал Вулворт и направлялся к арке Тысяча восемьсот семьдесят девятого года, когда его внимание привлекла корона света – Лила в лимонном платье, юбка которого раскинута, как подсолнух, на голубой лужайке. Сандалии сброшены, ногти на ногах кроваво-красные. Хотя она находилась там лишь две недели, ее уже окружала веселая компания темпераментных девушек: они были просто созвездиями, вращающимися вокруг этого нового, раскаленного добела солнца. В открытых картонных коробках лежали крошечные кексы пастельных тонов, завитки глазури из сливочного крема медленно таяли в послеполуденной жаре. Вероятно, день рождения, хотя они все еще были почти незнакомыми людьми? Или просто спонтанный праздник: молодости, красоты, самих себя? Не имело значения, потому что они с головой окунулись в безоглядное блаженство. Лила, с длинными и немного растрепанными волосами, сияла даже тогда.

Он вспомнил, как отчаянно хотел в тот день нарисовать ее, запечатлеть, какой она была в то мгновение и какой с каждой неумолимой секундой уже никогда не сможет стать снова. Ибо она была ослепительно сияющей, казалось, невероятно сложно объять ее красоту с первого взгляда. Проще говоря, она была самым живым человеком, которого Джона когда-либо видел. И все же, даже тогда сильнее всего юношу привлек ее голос, своей колеблющейся, лихорадочной теплотой. Этот голос был бессмертной песней – зовом сирены, торопившей его домой. В тот момент он понял, что нашел ее: свою непревзойденную героиню.

Если бы он сделал паузу, то смог бы осознать, что происходит, смог бы диагностировать собственную патологию. Если бы он остановился и подумал об этом, то, возможно, догадался бы, что сама сила его сиюминутного увлечения была реакционной; в конце концов, у него было двойное образование по английскому языку и психологии! Он бы ясно осознал, что Берди была жестока с ним на протяжении всего детства, поощряя созависимость и заставляя его выполнять родительскую роль в слишком юном возрасте. В течение двадцати одного года его жизни мать была единственной значимой женщиной; теперь, после неожиданно вынесенного ей смертного приговора, он оказался в свободном падении, бешено барахтаясь в воздухе, пытаясь найти какую-нибудь точку фокуса, которая заменила бы его взорвавшуюся сверхновую. И затем, как раз когда он приближался к надиру, появилась панацея: Лила.

Поэтому вместо того, чтобы готовиться к неминуемой потере матери, вместо того, чтобы горевать о детстве, которого у него никогда не было, Джона решительно зациклился на Лиле, само существование которой означало конец тревогам и неудовлетворенности. Она станет его новой полярной звездой, такой ослепительно яркой, что ему, возможно, никогда не придется сталкиваться с этой важнейшей недостающей частью, с этой бесконечно черной пропастью боли.

Было нетрудно выяснить, кто она такая. Младший брат его коллеги по клинике был RA[20] и имел доступ к списку всех первокурсников. Джона был готов сам просмотреть все полторы тысячи фотографий, но маленький кретин уже вступил в сговор со своими приятелями и напечатал список подходящих для секса девушек, упорядоченный по номерам и в порядке предпочтения. Вот она (номер два, следом за какой-то загорелой шлюшкой точно из «Эротики для несовершеннолетних»: упругие мышцы, упругая грудь, блестящая лайкра). Джона был возмущен. Разве Лила могла быть кем-то еще, кроме номера один?!

Он про себя восхитился тому, что нашел ее в этом вульгарном списке. Его возбуждало, что так много других мужчин желали ее – это лишь повышало ценность в его глазах. И хотя этот список вызывал у него отвращение, он наслаждался тем, как бледнели по сравнению с ней все остальные (было слишком легко критически взглянуть на их несовершенства: некоторую физическую грубость… общее отсутствие личной деликатности…). Одна за другой остальные женщины на его глазах превращались в стадо производительниц и вынашивающих, источавших характерный запах.

Как только он узнал ее имя, остальное оказалось настолько простым, что практически получилось само собой. Он выяснил, где она жила, в какие клубы вступила, какие занятия посещала. Он даже добавил антропологию к своей и без того полной учебной нагрузке – только ради того, чтобы раз в неделю находиться в одной комнате с ней, сидя среди толпы страдающих похмельем первокурсников, которые дремали во время лекции. Он всегда устраивался сзади, в самом дальнем ряду, насколько это было возможно, и Лила ни разу не почувствовала на себе его пристального взгляда.

В течение шести месяцев он держался на расстоянии. Одновременно мог завести мимолетную интрижку всякий раз, когда ему требовалась доза, чтобы отвлечься: для Джоны выбрать хорошенькую девушку из Принстона для свидания на одну ночь было все равно что выловить рыбку в бочке. Но с Лилой все должно было быть по-другому. Ради Лилы он заставлял себя играть в долгую игру, выжидая подходящий момент. Она заслуживала гораздо большего, чем одна пьяная ночь, она явно была женщиной, достойной настоящей любви, и Джона больше всего на свете надеялся, что ему повезет и он подарит ей это. Он знал, что она создана для него, потому что она была Розалиндой, Глорией, Дейзи куда больше других! Лила Крейн, решил он, это все самые романтичные героини Фицджеральда, изящно объединенные в одну.

Это стало игрой, увлекательным хобби, вызывающим привыкание. Он узнал о ее регулярных маршрутах по кампусу, о ее любимых местах для занятий или встреч с друзьями, о ресторанах, которые она посещала, когда выходила вечером. Когда Лила играла главную роль в осеннем спектакле, Джона дважды ходил посмотреть на ее выступление. Он был свидетелем предсказуемого развития событий на первом курсе, лихорадочных вечеров перед экзаменами, пьяного флирта на танцполе, поздних ночных возвращений в общежитие, чтобы затащить в постель этих одноразовых парней. Он оставался ее далеким, верным защитником, заботясь о том, чтобы Лила была в безопасности. Заставляло ли это его когда-нибудь ревновать? Обижаться? Разве что немного; возможно, Джона теперь понял, как это было у Фицджеральда с Зельдой, почему принцесс запирают в башнях. Но все же он оставался невозмутим, сохраняя контролируемую дистанцию. Он будет ждать до той единственной идеально срежиссированной ночи, когда герой и героиня наконец встретятся. Тогда он увидел бы ее, узнал получше и полностью посвятил себя счастью Лилы.

Джона замедлил шаг, дойдя до знакомого большого дуба на берегу Гудзона, обхватил сук руками и начал подтягиваться, его взгляд медленно, осторожно скользил по дороге, поднимаясь к отражающим глазам этих окон, которые теперь появлялись из растворяющейся ночи, бледные и огромные. Он с нетерпением ждал там, в священном бдении, чтобы позволить себе лишь на мгновение увидеть Лилу, выходящую на балкон, прежде чем продолжить путь. Оставалось недолго до ее появления. Она всегда это делала.

Его воспоминание о той далекой ночи было невероятно ярким даже сейчас, перед ним вновь возникла картина, отчетливая, как флэшбек в фильме – теплый вечер оттепели, вне времени, из той полузабытой зимы тринадцать лет назад, – ее лицо, сияющее, похожее на цветок, обращенное к нему… Лила, la belle dame sans merci[21], единственная жила́ в его сердце…

Тогда между ними было нечто особенное, нечто экстраординарное: искра, которая случается только раз в жизни. А потом она исчезла, и он обнаружил, что посвятил себя поискам грааля. Он чувствовал себя женатым на ней – вот и все.

То, что Лила забыла о великолепии их единственной романтической встречи, стало личной трагедией Джоны. Его единственным утешением, единственным бальзамом, облегчавшим терзания разбитого сердца, была та же ослепляющая надежда, которую когда-то испытывал Гэтсби: если бы он только мог повторить прошлое и все исправить, все вернуть, он бы стал таким, каким был когда-то. Тогда она, возможно, узнала бы его, осознав так же, как и он, что в глубине души никогда по-настоящему не любила никого, кроме него. И в одно прекрасное утро Лила Крейн наконец-то стала бы принадлежать ему.

* * *

Он тихо поставил стаканчик на ночной столик, и Мэгги приоткрыла глаза ровно настолько, чтобы увидеть логотип кафе «Уилсон», его тонкие, изящно выполненные линии.

– М-м-м… Спасибо, Джо. – Она подтянулась, чтобы сесть, густая копна шоколадных локонов каскадом упала на лицо, когда она сделала первый глоток.

– Сегодня там новый бариста, – произнес Джона, снимая промокшую рубашку. – Мой американо на вкус как удобрение.

– Нет ничего лучше чашки свежей утренней грязи. – Она слегка подула через отверстие для глотка. – Почему бы тебе не попробовать какое-то новое заведение. «Кава» намного ближе. А еще на Гудзоне есть одно местечко…

– Ты же знаешь, мне нравится постоянство. – Он снял шорты и бросил мокрую одежду на край корзины.

– Еще бы мне не знать. – Мэгги ласково улыбнулась ему, откинулась, опершись на локти, в своих белых трусиках, намек на ее соски чуть обозначился сквозь майку, и склонила голову набок. – Хорошо выглядишь, Дорифор, – проговорила она, пошевелив бровями. – Что, если я… возьмусь за резец и добавлю немного жизни в этот мрамор?

Он ухмыльнулся и покачал головой.

– Я бы с удовольствием, Мэгс, но у меня недостаточно времени. И от меня воняет. – Он направился в ванную.

– Разве душ нужен не для этого? – крикнула она ему вслед.

– Я не хочу пачкать простыни. – Джона включил воду и шагнул под струю. Он закрыл глаза, поднял лицо навстречу брызгам и принялся массировать пропитанные шампунем волосы до образования густой пены. Рядом раздался щелчок крышки унитаза, тонкое журчание. Он чувствовал, что Мэгс наблюдает за ним сквозь занавеску.

– Джо? – Она помолчала. – Могу я присоединиться к тебе?

Он понимал, что она делает это, пытаясь восстановить отношения после вчерашней ссоры, но, боже, у него просто не хватит сил. Не сейчас.

– Подожди минутку, хорошо? – мягко сказал он. – Я почти закончил.

Мэгги что-то тихо пробормотала, но он предпочел не расслышать, вместо этого сосредоточившись на звуке текущей воды; мыло хоккейной шайбой скользило по коже, пена шлепалась и пузырилась вокруг него. И к тому времени, когда он пригладил волосы, закрыл кран и отодвинул занавеску, Мэгги уже ушла.

Он нашел ее на кухне, она стояла к нему спиной и резала мясо. Мэгс была превосходным кулинаром, всегда готовила что-нибудь свежее, оригинальное – нечто аппетитное, причудливое, пикантно-острое. Она отталкивалась от своих корней: отца-итальянца и матери-мексиканки, восхитительный синтез. И хотя ее блюда всегда были вкусными, Джона заметил четкую корреляцию между их совершенством и ее темпераментом. Ему казалось, что чем злее была Мэгги, тем виртуознее становилась ее готовка. А в последнее время вкус ее блюд просто зашкаливал.

Он отодвинул стул и сел за разноцветный мозаичный столик, его пятка уже начала обычный беспокойный танец. Взял киви из вазы с фруктами, стоящей в центре, затем раскрыл карманный нож и начал срезать щетинистую кожуру. Он бросил ее в оставленный Мэгс стаканчик с капучино, и осевшая пена свернулась в пленку. Он заметил, что она не потрудилась переодеться – просто надела пару старых спортивных штанов, испачканных краской, со странным запахом отбеливателя. И хотя они были рваными и потрепанными, все равно обтягивали ее аппетитную задницу так, что у него зачесался язык от желания. Она натянула эластичные гетры до середины голеней, мускулистые линии ее икр напряглись, когда она встала на цыпочки, чтобы взять миску, до которой было не дотянуться. Он повертел лоснящийся киви между пальцами, откусил кусочек. Их тучная мальтийская кошка – Зельда – с кокетливым мяуканьем пробралась в кухню, затем запрыгнула на стол и уселась на задние лапки, многозначительно глядя на Джону. Мэгги принялась взбивать яичные белки именно так, как он любил, ее тонкие лопатки двигались, точно крылья, пышная грива волос вздрагивала от резких движений.

Он закрыл глаза, почувствовав острый укол вины. Когда они купили этот дуплекс два года назад, то назвали его инвестицией в свои отношения. И хотя квартира была оформлена на имя Джоны (он использовал оставшуюся часть наследства, доставшегося от матери, для выплаты ипотеки), именно Мэгги превратила ее в дом. Недвижимость раньше принадлежала хрупкой старушке, которая прожила в ней шестьдесят пять лет и умерла прямо здесь, на кухне. В момент покупки каждая комната от пола до потолка была заставлена вещами, брошенными и неухоженными. Джоне было настолько противно созерцать мышиный помет и потрескавшиеся тушки тараканов, гниющие половицы и рассыпающуюся бытовую технику, мохнатую пыль, которая застала его врасплох у входной двери, разбухшие пятна от протечек и дикую, пушистую плесень, что ему сразу захотелось выскочить вон. Но Мэгги, всегда отличавшаяся терпением, смогла разглядеть сквозь безобразную запущенность скелет здания, и в его основании она увидела возможности.

Джона знал, что для Мэгги приобретение этого нового дома значило гораздо больше, чем просто приобретение недвижимости. На тот момент они встречались пять лет, и терпение Мэгги по отношению к Джоне – его хронической смутной неуверенности – подходило к концу. Она была полна решимости обеспечить их совместное будущее раз и навсегда, и она была уверена – владея этим домом, она сможет это сделать.

Ситуация достигла апогея в день переезда. Когда мебель поднимали по пыльной лестнице, Джону охватил внезапный приступ паники. Он протиснулся мимо грузчиков, чувствуя, как споры плесени заползают глубоко в горло, опрокинул колонну коробок в отчаянной попытке выбраться из их нового особняка, жадно хватая ртом воздух.

– Джо? – Мэгс выбежала за ним на дорожку перед домом. – Что не так?

– Я не могу там дышать, – сказал он, потирая горло.

И она заколебалась, уперев руки в бока. Спокойно наблюдала за ним.

– Хорошо, – сказала она наконец. – Не хочешь рассказать мне, что происходит на самом деле?

Он кашлянул.

– Я только что сказал тебе…

– Нет. – Она мотнула головой, локоны слегка подпрыгнули. – Послушай, я сама разберусь с грязью и пылью. Я могу все вычистить. Но это будет наш дом, Джона. И нам нужно будет вместе строить в нем жизнь.

Она замолчала, ожидая ответа, и чем дольше длилось молчание, тем более опасным оно начинало казаться.

Наконец она вздохнула и опустила взгляд на туфли. И когда снова заговорила, ее голос был таким тихим, что он едва мог разобрать слова.

– Я всегда была уверена, что ты тот, кто мне нужен, Джона, – начала она. – Но по какой-то причине я не могу избавиться от ощущения, что ты никогда не был полностью уверен на мой счет. Так что, если дело не только в пыли – если дело в нас, – мне нужно, чтобы ты сказал мне сейчас.

Он смотрел на нее, стоящую там, в дверном проеме у входа в их новый дом, такую очаровательную в своем комбинезоне. И он сделал единственное, что мог сделать: он обвил ее руками, запустил пальцы в волосы и поцеловал ее. Он сказал Мэгги, что она все, чего он когда-либо желал. И, вероятно, был убедителен, потому что она поцеловала его в ответ и что-то проворковала, он сейчас не мог вспомнить, что именно, но это было мило и заставило его рассмеяться, а потом они, обняв друг друга за талию, направились в новый дом. Может быть, в тот момент обоим было необходимо поверить, что это правда.

Мэгс неустанно трудилась, чтобы угодить ему, и в течение года она превратила их новое жилище в дом, который, как она надеялась, он никогда не захочет покинуть. Она выровняла покоробившиеся полы, залатала протечки, затолкала в дыры стальную вату и кропотливо стерла с пятнистых стен все до последнего слоя густой восковой краски. На первом этаже она снесла все стены, которые делали комнаты такими тесными и темными, и разделила весь уровень так, что передняя половина превратилась в уютный, отделанный деревянными панелями кабинет Джоны, с плюшевыми коврами, дорогой кожей, книгами цвета драгоценных камней. Задняя половина – вымытая, взрытая до бетонного основания и выходящая прямо в сад – должна была стать залитой солнцем студией Мэгги, уставленной гигантскими полотнами, дико раскрашенными и полными движения, такими же яркими, как сама Мэгс.

Однажды ранним утром, во время ремонта, Мэгги услышала тихое мяуканье, доносившееся из подвала под ее студией. Она посветила фонариком в его глубину и обнаружила грязного, оцепеневшего серо-голубого котенка, ошеломленно моргающего на свет. У Мэгс не было никаких сомнений: они должны приютить его. После долгих обсуждений Джона согласился, при условии, что сможет сам выбрать кошке имя. И Мэгги конечно же закатила глаза и согласилась, добродушно посмеявшись, как всегда, над его одержимостью Фицджеральдом. Таким образом, Зельда вошла в их жизнь.

До того как они переехали сюда, задний двор представлял собой клочок выжженной земли, место захоронения отходов. В нем Мэгги обнаружила терракотовые черепки, маленькие, неопознанные тушки, зазубренные кусочки костей, буйно разросшиеся сорняки и другой странный мусор. Поэтому всякий раз, когда у нее возникал творческий ступор, она натягивала перчатки и принималась возиться в грязи, зачищая, разгребая, разрыхляя почву, чтобы дать ей новую жизнь. Медленно, бережно она посеяла семена, которые со временем выросли в их собственный тайный сад: бесконечные вьющиеся томатные лозы, А-образная шпалера для огурцов, разноцветные пучки перца на приподнятых грядках, маленькое лимонное деревце, притулившееся в углу, буйно разросшиеся розмарин и мята. И еще цветы: кусты гортензий, похожих на кочаны капусты, георгины и нарциссы, розовые флоксы и азалии, которые росли вдоль всего деревянного забора. Она выложила крошечную кирпичную дорожку, которая змеей закручивалась в спираль под чугунным столиком на двоих. Теперь, спустя почти пять лет, сад наконец-то разросся настолько пышно, что, сидя в центре, можно было полностью затеряться в его листве.

В жилых помещениях второго этажа Мэгги дала себе волю. Ребенком она проводила лето в Сан-Мигеле, поэтому тепло и яркие краски пуэбло, его острые специи, рассыпчатая соль и терпкий лайм, казалось, непосредственно вплелись в дом, который она создала. Она выложила полы толстой плиткой в мексиканском стиле: калейдоскопом переливались морской, мандариновый, темно-желтый, кораллово-красный цвета. Дерево было необработанным, плетеные ковры броскими, потолочные балки открытыми, окна широкими, мебель прочной и основательной. У них был дружелюбный дом, в котором всегда вкусно готовили, который принимал гостей с распростертыми объятиями, независимо от времени суток.

Мэгги превратила это новое пространство в произведение искусства, непоколебимая в усилиях отбросить все застарелые сомнения и построить дом, где они могли бы жить вместе. Она даже сохранила крошечную вторую спальню, которую когда-нибудь можно было бы превратить в милую, простую детскую. Все было продумано до мелочей, и это было идеально. И Джона окончательно уверился, что Мэгги – это другой, лучший путь, тот, который, убеждал он себя, ему нужен, который даст ему безопасность и наслаждение. Он представлял себя в этом альтернативном существовании: полулежащим на покрытом ковром диване, гитара наигрывает меланхоличные нотки старинной испанской песни, в то время как Мэгги, с ее оливковой кожей и карминовыми губами, нежно гладит его по волосам… Это был бы мир печальной, завораживающей музыки и горько-сладких ароматов, где вожделение могло бы стать образом жизни и ее выражением… где оттенки ночного неба и закатов, казалось, способны отражать только страстные настроения: цвета губ и маков… И наконец Джона начал верить, что, все обдумав и выбрав Мэгги, он в итоге поступил правильно…

…Пока Лила не вернулась в его жизнь.

Он решил, что упустил единственный шанс с ней много лет назад. После абсолютного, необычайного чуда той первой ночи судьба разлучила их. Мать Джоны слегла окончательно, и он был вынужден досрочно покинуть Принстон, чтобы помочь Берди перенести медленную, мучительную смерть, закончив курс и защитив диссертацию дистанционно. Берди умерла вскоре после того, как он отучился. И впервые в жизни Джона оказался совершенно один.

Он заставил себя двигаться дальше, преодолев боль от смерти матери, неразрывно связанную с потерей единственного шанса с Лилой. В довершение всего, в какой-то неопределенный момент того периода позвонили из Принстонской библиотеки, чтобы с глубочайшим сожалением сообщить Джоне, что необъяснимым образом его диссертация утеряна и, что еще хуже, месяцем ранее его ноутбук, в котором хранилась единственная оставшаяся копия работы Джоны, умер и не подлежал воскрешению. Но эта новость казалась незначительной в солоноватом водовороте его нынешнего жалкого существования. Он упаковал картины матери, сдал остальное наследство на хранение и выставил дом своего детства на продажу. Неделю спустя тот был продан. И в момент, когда Лила возвращалась в Принстон, чтобы поступить на второй курс, Джона отправился в Гарвард, где предполагал попытаться заполнить совершенную tabula rasa своего разума. Гарвард – это то, что нужно, сказал он себе. Университет откроет ему двери, станет потрясающим тонизирующим средством, предложит безграничные возможности, которые Джона способен сорвать, точно какой-нибудь идеально спелый фрукт, лишь протянув руку. Но даже двигаясь вперед, погружаясь в учебу в отчаянной попытке стереть Лилу из мыслей, он не смог избавиться от ее великолепия, оставшегося навязчивым воспоминанием, не дававшим ему спать по ночам.

Через три с половиной года он получил степень магистра, переехал в Нью-Хейвен для защиты докторской степени в Йельском университете, таким образом пройдя три заведения Лиги Плюща[22], чтобы соответствовать определению джентльмена, данному Фицджеральдом: мужчина, который происходит из благополучной семьи, имеет деньги, хорошо танцует и поступил в Йельский университет, или Гарвард, или Принстон. (Ну что ж! Всегда стремившийся угодить отцу, он – Джона Гэбриэл – побывал во всех трех!) А потом – через несколько месяцев после поступления в Йель, когда он меньше всего этого ожидал, – Джона встретил Мэгги.

Это произошло на выставке, где были представлены работы аспирантов Йельского университета. В то время новый друг Джоны, Ли, подрабатывал в кейтеринге и был задействован на этом мероприятии. Он настойчиво уговаривал Джону прийти, обещая бесплатную выпивку, если Джона составит ему компанию. По правде говоря, того не нужно было убеждать. Из-за недавнего переезда в новый город – и сопутствующего ему чувства необходимости начинать жизнь сначала, без дома или семьи, к которым можно было бы вернуться, – Джона скучал по матери. Ему понравилась идея снова оказаться рядом с искусством, и ему было любопытно посмотреть, каково это будет через четыре года после ее смерти. Итак, он появился, опрокинул в себя бокал дешевого вина и принялся рассматривать экспонаты. Все это было смутно удручающим, автопортреты оказались вторичными и разочаровывающими, за исключением одного: дико выглядящей работы художника – написанной маслом женщины, смотрящейся в разбитое зеркало. Ее спина была на переднем плане, так что зритель не мог разглядеть лица, но в каждом осколке стекла отражалась некая крошечная деталь, все они были диссонирующими и невероятно разными, но все же принадлежали одной и той же одинокой женщине. Это недвусмысленно напомнило Джоне о его матери. Название: Eco de Narciso[23].

Чувствуя легкое головокружение, немного ошеломленный, он налил себе еще выпить и направился к открытой погрузочной платформе в задней части здания. Он вытащил косяк и лег на спину, глядя в темное небо. Услышав приближающийся звук шагов, он предположил, что это Ли пришел устроить себе небольшой перерыв, и сказал:

– Если я увижу еще один посредственный портрет художника, то думаю, что захочу застрелиться.

– И не говорите!

Она села рядом, выхватила косяк прямо у него из пальцев, затянулась.

– Они такие настороженные, правда? Почти чувствуешь запах неуверенности в краске. – Она повернулась к нему. – Так зачем же вы сюда пришли? Нет, дайте-ка я угадаю. – Она откинулась назад, размышляя. – Поддержать друга? С парнем? Вы преследователь?

– Я здесь ради бесплатной выпивки. – Он повернулся к ней. – А вы?

Она улыбнулась, приподняв одну бровь.

– Я одна из художников.

Джона подавился дымом и начал неудержимо кашлять.

– О боже, – выдавил он из себя. – Я чувствую себя таким ослом.

Она ухмыльнулась и пожала плечами.

– Может, вы и осел, но тем не менее вы правы. Я прощу вас, если сможете угадать мою картину.

Джона задумался, изучая ее.

– Черно-белое произведение в стиле пуантилизма с красным ухом художника?

Она достала телефон, пролистала фотографии, показала экран: Eco de Narciso.

У Джона перехватило дыхание.

– Вы поверите, если я скажу, что это была единственная картина, которая мне действительно понравилась?

Она усмехнулась и покачала головой.

– Я назову это чушью собачьей.

– Черт, – пробормотал он. – Ладно, я сам все испортил, не так ли? Как я смогу искупить вину?

– Как насчет… – Она наклонила голову, размышляя. – …ты позволишь мне нарисовать твой портрет?

Ему нравилась Мэгги, очень нравилась. И когда они начали встречаться, в нем появилось что-то вроде нежной заинтересованности. Он обнаружил, что Мэгги – это идеальное отражение дико красочных, масштабных картин, которые она создает: житейских и ярких, интуитивных и теплых. Она обладала сверхъестественной способностью улавливать его настроение – поэтому, когда Джона был с ней, у него возникало отчетливое ощущение, что он возвращается домой. Более того, ему понравилась мысль связать себя с художником-революционером, как Фицджеральд всегда общался с мечтателями своего времени. Этот сюжет мог сработать, в нем был смысл. И Джона начал задаваться вопросом: что, если Мэгги на самом деле бесконечно редкая личность, которой можно восхищаться – подлинно лучезарная женщина, перечеркнувшая в тот первый момент их волшебной встречи все годы его непоколебимой преданности. В бессонную ночь размышлений он разыскал информацию о Лиле и выяснил, что та переехала в Лос-Анджелес для продолжения карьеры в кино. Он воспринял это как знак. Ему пришлось смириться с тем, что он больше не держит девушку, чье бестелесное лицо проплывало вдоль темных карнизов и ослепительных вывесок; вместо этого он должен притянуть к себе девушку, находящуюся прямо перед ним, и обнять ее покрепче.

На следующий день он спросил Мэгги, будет ли она с ним, на что она закатила глаза и сказала:

– Да, Шекспир! – Очевидно, она уже была.

В следующем семестре она переехала к нему, и они начали грандиозный эксперимент по построению совместной жизни. Однажды воскресным утром, когда она, обнаженная, лежала на животе, завернувшись в простыни, обводя изгибы его пальцев на ногах, Джона понял, что влюбился, и сказал ей об этом. В ответ она улыбнулась, поцеловала подъем его стопы и прошептала, что, черт возьми, самое время.

…И все же был ли Джона способен любить? Он мог, как и ранее, ощутить эмоции – но, даже наслаждаясь, задавался вопросом: действительно ли эта девушка способна занять место той великой, глубокой любви, которая никогда не была так близка, как Мэгги сейчас? С другой стороны, сама Мэгги никогда не была такой необыкновенной мечтой.

Пять лет спустя Джона получил докторскую степень, и они переехали в город. Нью-Йорк стал их домом – город роскоши и таинственности, нелепых надежд и экзотических мечтаний. Они купили особняк в Вест-Эгг, и Джона открыл собственную практику. К тридцати одному году у него за плечами была учеба в «Большой тройке», покупка двухуровневой квартиры в лучшем районе лучшего города страны, и он находился в начале пути, несомненно ведущего к успешной карьере. Он был исключительным: утонченным, уравновешенным и уже более значительным, чем любой из его сверстников. Он был красив и здоров, обладал невероятным обаянием, у него была девушка, которую он любил, и она отвечала ему взаимностью. Через пару месяцев он сделал предложение, и Мэгс, окрыленная, испытав облегчение, с готовностью согласилась.

Но как раз в тот момент, когда Джона начал привыкать называть Мэгс своей невестой, в кинотеатрах появилась «Игра в ожидание» – мгновенный кассовый хит. Внезапно имя Лилы, ее лицо появились повсюду, и это стало невозможно игнорировать. Это было вне его контроля: его увлечение возродилось (хотя, если быть честным, оно никогда по-настоящему не исчезало). Двадцативосьмилетняя Лила была все такой же, как и много лет назад – свежей и сияющей, вызывающей безусловное восхищение у мужчин всего мира, все такой же изысканной и невероятно красивой. По мере того, как ее слава росла, Джона обнаружил, что ему приходится сдерживаться, чтобы не упомянуть о своей личной встрече с возлюбленной Америки. Он слишком хорошо понимал, что, делясь этими совершенными воспоминаниями, может лишь запятнать их.

Шесть месяцев назад судьба снова вмешалась, и на этот раз она ясно выразила свои намерения. Лила и Курт переехали в Нью-Йорк, чтобы начать подготовку к новому проекту – экранизации романа Фицджеральда «Ночь нежна». И, немного покопавшись в Интернете, Джона обнаружил, что звездная пара приобрела квартиру в Виллидж, всего в нескольких кварталах от того места, где жили они с Мэгги, – это было даже ближе, чем поместье Гэтсби от зеленого фонаря в конце причала Дейзи.

Сначала он говорил себе, что ему просто любопытно, и это вполне объяснимо в отношении юношеской любви, давнего увлечения. Он просто порой наблюдал за ней – невинная шалость немного пьянящего эскапизма. В конце концов, такое поведение было довольно распространенным явлением. Очень многие из его пациентов признавались в подобных склонностях, обычно возникающих вследствие какой-либо потери, будь то смерть, утраченная дружба, разбитое сердце. Несмотря на то, что Джона все сознавал, он убеждал себя, что эта совершенно безобидная привычка никогда не перерастет во что-то большее, во что-то напоминающее острое увлечение.

У кого из нас не было этого единственного человека (того, с кем хотелось быть рядом, которого мы желали), делающего нас немного одержимыми, немного сумасшедшими? Кто из нас не увлекался онлайн-слежкой за определенным персонажем, этой своего рода ежедневной проверкой, в надежде увидеть ее фотографии в новом наряде, сообщения о том, что она делает, комментарии к отмеченным местам, куда она ходит, подсказки о том, как она говорит и думает (…особенно когда этот человек – одна из самых известных женщин Америки, ее имя и лицо почти невозможно было не заметить, куда бы он ни повернулся, ее ежедневно прославляли поклонники по всему миру)? Кто из нас не испытывает страстного трепета, приближаясь к ее дому, обходя территорию вокруг, искушая судьбу своей близостью, задаваясь вопросом, куда она могла пойти на этот раз – и когда? Неужели мы на самом деле прошли сегодня одним и тем же путем, разминувшись лишь на несколько минут? Могла ли она думать о нас прямо сейчас?

Он не гордился таким поведением и понимал, что это не совсем справедливо по отношению к Мэгги. И да, его мысли, возможно, стали слегка навязчивыми, но все же – это было совершенно естественно, нормально. И это были просто размышления – это, конечно, не было обманом.

Несколько месяцев назад, как обычно просматривая странички в Интернете, он обнаружил в блоге не слишком известной светской львицы фотографию его пациентки Бриэль под руку с Лилой. Это было слишком заманчиво. На их следующем сеансе Джона попросил Бриэль сосредоточиться на женщинах в ее жизни. После недолгого разбора та предоставила ему великолепный шанс: она внезапно вспомнила, что ее хорошая подруга Лила только что переехала на восток и как-то невзначай упомянула, что ищет психотерапевта. Бриэль спросила, может ли она посоветовать Лиле Джону.

Он с трудом мог поверить в такую удачу. Он с колотящимся сердцем уклончиво ответил, что у него на самом деле нет возможности принимать новых клиентов, но, поскольку речь идет о ее хорошей подруге, он посмотрит, что можно придумать.

Спустя несколько недель начались их сеансы.

Он знал, что действует иррационально, его поведение саморазрушительно. Он знал о риске, понимал, что ставит на карту карьеру – даже жизнь. Конечно, он подделал отчеты о сеансах, которые писал для руководителя, скрыв очевидный конфликт интересов и глубокую личную заинтересованность; и все же он не настолько заблуждался, чтобы поверить, что других способов узнать правду не существует. Только ради Лилы Джона был готов рискнуть всем.

На сеансах между ними мгновенно появлялась сильнейшая, словно электрический разряд, связь. И когда Лила открылась ему, точно цветок, страстно желая, чтобы он помог ей разобраться в запутанной ткани ее жизни, Джона начал задаваться вопросом, не сошлись ли наконец звезды. Все так легко встало на свои места. Лила переживала кризис, отчаянно пыталась сбежать от реальности, которую сама же и создала, и Джона уверился, что мог бы стать решением всех ее проблем. Он не сомневался, что – как и в случае Дейзи и Тома – только из-за его отсутствия она согласилась на отношения с Куртом. Возможно, в минуту слабости она даже поощрила Курта на то, чтобы носить ее так, как в тот момент ей хотелось, чтобы ее носили: как яркий цветок, защищенный от того, чего она боялась. И все же все это время, глубоко внутри, она, должно быть, чувствовала таинственную, непреодолимую печаль. Лила, должно быть, чувствовала – она что-то потеряла, хотя и не знала, что именно и почему.

Но теперь Джона мог спасти ее, и он сделал бы все, чтобы дать Лиле ту любовь, которую она заслуживала. Он всегда знал, что они созданы друг для друга, не так ли? Он еще ни в чем не был так уверен за всю жизнь. Ему нужно только набраться терпения и дать ей немного времени, прежде чем эти более глубокие чувства всплывут на поверхность. И тогда… на что он мог надеяться? Сойдутся ли наконец герой и героиня вместе?

Джона наблюдал, как Мэгги взбила белки лопаткой, превратив их в пышный полукруг на сковороде, затем, смазав края сливочным маслом, выложила его, сочащийся сыром, посыпав кинзой, pico de gallo[24] и беконом на кобальтово-синюю тарелку. Зельда мяукнула, придвинулась ближе, Мэгс улыбнулась Джоне – перемирие? – и с удовольствием облизала палец. Боже, как это возможно – любить двух людей одновременно? Он был помолвлен с замечательной женщиной, талантливой художницей, невероятным партнером, а когда-нибудь и прекрасной матерью. Но пусть даже Мэгги подходила ему больше, надежда на Лилу всегда теплилась в каком-то уголке его сознания. А если бы появился выбор? Он знал, что никакого соперничества не было. И огонь, и свежесть были бы бессильны перед тем, что человек лелеет в тайных фантазиях.

Теперь Мэгги затронула их последнюю размолвку – деликатное предложение Джоны отложить свадьбу. Ее карьера была на взлете, утверждал он прошлой ночью, они оба знали, что он погряз в работе. Конечно, было бы разумнее подождать еще год или два, рассуждал он, пока их жизнь не войдет в спокойное, надежное русло. Слезы снова наполнили глаза Мэгги, когда она спросила, действительно ли он именно это имел в виду. И хотя он изо всех сил старался сфокусироваться на разговоре, на самом деле все его мысли занимала Лила. Менее чем через три часа должен был начаться очередной сеанс. Он уже представил ее: сидящую перед ним на краешке стула, испуганную, но грациозную, и почувствовал, как участился пульс, когда он задумался о том, какими духами она воспользуется, какую одежду выберет, чтобы подчеркнуть элегантные формы, какое нижнее белье спрятано под ней. И он подумал, что, возможно, именно сегодня она осознает свои чувства к нему – и любовь, возродившаяся, как птица Феникс из собственного пепла, вновь возникнет в таинственных и непостижимых уголках.

Он откусил еще один кусочек от идеального омлета Мэгги, прежде чем отодвинуть стул, оставив Зельде маслянистые остатки. Поцеловал Мэгги в макушку и прошептал, что ему пора на работу, но они обязательно обсудят это в другой раз. Скоро, заверил он ее. Направляясь к лестнице, ведущей на нижний уровень, он почувствовал, что Мэгги наблюдает за ним с замешательством и тревогой. Но даже несмотря на это, Джона не смог сдержать улыбку, расплывшуюся по лицу, от теплого предвкушения встречи с Лилой.

2

Терапевтический дневник Лилы

для Джоны Гэбриэла

Запись № 1

18 июля

Дорогой дневник!

Признание номер один: мне доставляет столько девичьей радости снова вести дневник, как это делала Глория в «Прекрасных и проклятых»[25]. (Мое самообразование в изучении Фицджеральда продолжается!)

Но как же мне тебя называть? Ты на самом деле мой самый дорогой дневник? …или, может быть, ты, дорогой журнал? дорогой Джона? будущая Лила? Кого это касается? Называя тебя дневником, я мгновенно, точно в машине времени, переношусь в мечтательные подростковые годы. (Думаю, что именно тогда, вероятно, я последний раз вела дневник, не так ли? Он был с замочком в форме сердца и крошечным ключиком, нанизанным на атласную ленту. Примечание для себя: необходимо найти детский дневник, чтобы заново открыть в себе наивное чувство чуда. Также: необходимо найти ключ.) Если бы это была киноверсия моей жизни, я бы плюхнулась животом на пастельно-розовое одеяло с цветочным узором, накручивала прядь на палец, изображала Бритни Спирс, болтала ногами взад-вперед, растопырив пальцы ног (боже, в какой мешанине десятилетий я живу?).

Однако на самом деле это просто я, реальная Лила Крейн, такая, которую мир никогда по-настоящему не увидит. По вашей просьбе, Джона, эти записи будут моей лучшей попыткой детально задокументировать правду о моей личной жизни и моих сложных отношениях с Куртом, чтобы расширить и углубить нашу совместную работу.

* * *

На улице мертвая тишина, почти два часа ночи, и я в пеньюаре – моем любимом атласном кимоно с тонкой серебристой отделкой. После сегодняшнего поворота событий я сворачиваюсь калачиком, насколько это возможно, в мягком бархатном кресле в отчаянной попытке успокоиться. Кресло стоит в уютном углу со стеклянными стенами по обе стороны, откуда открывается вид на сверкающие огни города. В такие моменты, как сейчас, я жалею, что у меня нет кошки. Мне говорили, что кошки – ночные животные (во многом похожие на меня), разборчивые в своей привязанности, скупые на доверие. (Примечание для себя: должно быть, больше я похожа на кошку.) Было бы здорово, если бы прямо сейчас одна из них свернулась клубочком у меня на коленях, с крошечной заостренной мордочкой, шелковистой улыбкой, мягким, успокаивающим мурчанием, но, увы, я совсем одна, и, полностью отказавшись от сна, я решила, что сейчас самое подходящее время, самое лучшее время для завершения первой записи. (На самом деле, она может стать и последней, но я вернусь к этому в свое время.)

Прежде чем я перейду к событиям этой ночи, позвольте обрисовать обстановку. Сегодня (технически, вчера) был чертовски тяжелый день. Это был один из тех редких дней, которые поначалу кажутся восхитительно пустыми, когда не запланирована съемка ни одной из моих сцен. У меня были грандиозные мечты о таком необходимом уходе за собой. (Хотела выспаться! Сделать маникюр! Даже – ах – почитать книгу! Боже милостивый, женщина, какие фантастические заблуждения!) Увы, эти мечты были мгновенно развеяны, как это случается почти всегда. Ко вчерашнему утру моя свобода была быстро распланирована с точностью до дюйма: три примерки костюмов и встреча с грим-менеджером для фильма, ежедневная двухчасовая физическая тренировка, еще одно интервью с прессой… Я уверена, что что-то упускаю, но вы уловили суть. Слава богу, у меня есть кто-то, кто перевозит меня с места на место, и мне не нужно самой за всем этим следить. Суть в том, что к концу дня я превратилась в Лилу – ходячего зомби, издающего предсмертный хрип по команде. Все, чего я хотела, – выпить чего-нибудь покрепче, а потом отправиться спать, как хорошая маленькая девочка.

Мне было известно, что Курт задержится на съемочной площадке допоздна (что типично для середины съемок), и я сомневалась, что он вернется домой раньше одиннадцати (…даже, скорее всего, намного позже – хотя мне и больно это признавать, – учитывая его роман с актрисой, играющей Розмари). Из-за продолжающейся интрижки Курта, его малодушия и моего падения с лестницы прямо как в «Поцелуе смерти» мы более или менее избегали друг друга вне работы. Я просто не понимаю этого, Джона. Что же случилось? Когда Курт настолько обозлился? Это совсем не тот мужчина, которого я знала, не тот, в которого я влюбилась. Я скучаю по старому Курту! Я скучаю по нам (паре, которой все стремились подражать!). Я хотела бы это вернуть. Сейчас кажется, что если я хотя бы вздохну рядом с ним, то выведу его из себя. Поэтому я ходила вокруг него на цыпочках, надеясь, что какая бы буря ни назревала внутри, она в конце концов пройдет, и когда это случится, он вернется и полностью посвятит себя мне и, может быть – только может быть! – у нас все будет хорошо.

И вот я тащу свою жалкую задницу в лифт, растрепанная и непривлекательная, как черт, готовая сорвать с себя одежду и броситься голышом с бутылкой чего-нибудь крепкого в кровать, чтобы зарыться под одеяло до скончания веков, но когда двери со звоном открываются, обнаруживаю… Курта (?!), босиком в гостиной, в светло-серых шортах и мягкой футболке цвета дыни, которую я люблю – той, которая чуть-чуть облегает широкие мышцы его груди и подчеркивает сияние его кожи.

– Что ты делаешь дома? – удивляюсь я.

– Сюрприз, – говорит он. – Я вернулся пораньше. Хотел сделать для тебя что-то особенное. Помнишь это?

Он протягивает мне коктейль мутно-желтого цвета с крупными кубиками льда и яркой веточкой мяты. Я делаю глоток, смакуя его пикантный привкус.

– Ничего подобного ты не делал, – говорю я, расплываясь в улыбке.

– Делал. Забыла?

Как я могла забыть? «Пепер смеш». На сегодняшний день это был лучший коктейль, который я когда-либо пробовала. Мы открыли для себя его много лет назад в Лос-Анджелесе, посетив ресторан, где подают модные гастрономические блюда. Сколько я ни пыталась, не смогла найти ему равных. Каким-то образом Курт вспомнил и сегодня вечером приготовил для меня этот коктейль.

– Возьми напиток и переоденься во что-нибудь удобное, – говорит Курт, нежно поддерживая меня за талию. – Ужин почти готов.

Я поворачиваюсь к нему, приподняв брови.

– Ты готовил?

Он качает головой.

– Я бы не стал подвергать тебя таким страданиям. Нет, все куда лучше: Пьер был здесь весь день, столько всего наготовил!

Пьер! Наш дорогой Пьер Дюфрен, крошечный человечек, похожий на шиншиллу, с носом пуговкой, моргающими черными глазами, густой копной волос, всегда стоящих дыбом. Мы впервые встретились с милым Пьером в Париже несколько лет назад, когда летели самолетом на спонтанный уик-энд. Мы поселились прямо в центре города, в божественном маленьком люксе в отеле Saint James Albany (который – наверное, ты знаешь об этом, Джона – был тем местом, где Скотт и Зельда впервые остановились, когда посетили Париж! Легенда гласит, что их бесцеремонно вышвырнули после того, как Скотт принес в номер какую-то странную козью шкуру, от которой воняло, а Зельда закрепила лифт ремнем, чтобы он всегда их ждал! Иногда хочется оказаться на их месте и попробовать все эти восхитительно порочные выходки, не так ли?).

Что касается наших выходных в Париже: для первой ночи друг Курта Эмиль порекомендовал недавно открывшийся ресторан на острове Сен-Луи, который, по слухам, должен был стать очередным популярным местом в городе – Le Petit Perchoir (да, Petit Perchoir!). Шеф-поваром был наш милый Пьер Дюфрен, всего несколько месяцев спустя добившийся небывалой популярности. В тот вечер, подойдя к нашему столику, чтобы поздороваться, он очаровал нас, и мы пригласили его выпить. Один стакан превратился в бутылку, затем в две… И к концу вечера мы пообещали вложить деньги в его будущее предприятие. На следующий год мы помогли Пьеру открыть L’Euf du Perchoir здесь, в Нью-Йорке, и с тех пор мы стали близкими друзьями.

– Вы просто разминулись, – сообщает Курт. – Пьеру нужно было вернуться в ресторан. Знаю, знаю, детка. Но хотелось бы, чтобы этот вечер был только для нас. Я собираюсь уделить тебе все свое время.

Должна признать: это было мило. Господь свидетель, Курт любит быть в центре внимания, в то время как я, к сожалению, полная противоположность. Хотя я никогда бы не призналась в этом вслух, я нахожу навязчивые камеры, нескончаемую рекламу, постоянное признание совершенно изматывающими. Уф! Меня немного тошнит, даже пока я пишу это. (О, я бедная маленькая кинозвезда! Терпеть не могу все те привилегии, которые даются благодаря всеобщему признанию и любви!) Но правда, которую я раскрою только здесь, Джона, заключается в следующем: больше всего на свете мне хочется привнести в мир что-то действительно значимое – и, клянусь богом, я наконец-то чувствую, что делаю это сейчас. А весь мой опыт существует благодаря тому, кто я есть. Иногда я думаю, что, будь у меня возможность, отдала бы все на свете, чтобы оставить кинозвезду Лилу Крейн позади и начать новую жизнь.

Но я отвлеклась. Итак. Я беру вкусный маленький стаканчик с собой наверх, глупо улыбаясь. (Вечер свидания! А еще лучше: вечер свидания и уединения в моем собственном доме!) Я смываю с лица косметику, распускаю волосы и переодеваюсь в платье в стиле бохо с открытой спиной – струящееся, свободное, будто на мне вообще ничего нет. Коктейль выпит, и я в предчувствии чего-то хорошего выхожу на балкон, чтобы встретиться с ним.

Стол под открытым небом тщательно сервирован, в центре пляшут огоньки свечей. По всему пространству бесшумно мерцающие фонари из стали и стекла. Курт, слегка наклонившись вперед, прислонился к перилам и смотрел на воду. Он приготовил себе виски сауэр, яичные белки взбил хорошо и густо. Когда я выхожу, он поворачивается и ставит напиток на стол, раскрывает объятия, и в моем животе происходит маленькое теплое сальто. Этот милый жест напоминает прежнего Курта. Я колеблюсь, затем позволяю себе прижаться к его груди, его кожа приглушает звуки города внизу. На мгновение: только мягкий хло́пок, его мускусный одеколон, мое приглушенное дыхание, его сердцебиение. Прошло так много времени с тех пор, как мы в последний раз находили минутку, чтобы побыть вдвоем в тишине, просто обнять друг друга и воссоединиться без слов и планов. Я изголодалась по такого рода связи. Я не осознавала, насколько сильно была взвинчена, как усердно пыталась держать все это в себе. И вот оттаяла впервые за долгое время.

Мы наслаждаемся роскошным ужином Пьера, его сотрудники бесшумно снуют за звуконепроницаемым стеклом – сначала шампанское и икра, затем мясистые моллюски-бритвы, сочные, с каперсами, лимонами, луком-пореем, сладкие лепешки, украшенные крошечными гроздьями шампиньонов, запеченный утенок в хрустящей апельсиновой глазури, тонкая доска с хлебом и сыром, насыщенный шоколадный ганаш с ложкой орехового крема. Мы распили бутылку красного – Кот-дю-Рон, которую нашли в те же выходные в Париже и приберегли для особого случая. И все почти похоже на то, что было в самом начале, на первом свидании. Мы не обсуждаем ничего серьезного или тяжеловесного. В кои-то веки не говорим о работе, что делает беседу слегка натянутой, чуть-чуть неловкой. Я нервничаю, но по-хорошему, по-девичьи. Мы не совсем уверены, как взаимодействовать друг с другом, и все же очень стараемся, чтобы все не испортить. На самом деле это довольно мило.

К концу ужина персонал прибрался и ушел. Стул Курта придвигается к моему, и мы подносим ложкой последние кусочки ганаша к губам друг друга, допивая последние капли вина. Мы молчим, сидя в темноте, теплый летний ветерок перебирает наши волосы, настроение смягчается от созерцания длинной, залитой лунным светом водной глади за окном. Нам обои вставать ранним утром, но мы продолжаем сидеть, прижавшись друг к другу, покоренные простотой момента. И я ловлю себя на том, что хочу, чтобы это никогда не кончалось, чтобы реальность никогда больше не вторгалась и не разрушала это очарование.

Я прижимаюсь к груди Курта, чувствую, как он вдыхает и у него перехватывает дыхание. И я знаю, просто ощущаю, что он собирается затронуть тему наших отношений, накопившихся проблем; и хотя это, вероятно, к лучшему, я подсознательно сопротивляюсь и не хочу, чтобы он это делал.

– Лила, детка. – Он просовывает палец под бретельку моего платья. – Я знаю, что в последнее время вел себя как придурок. Это давление фильма. Ты же знаешь, каким я становлюсь.

Я киваю, хотя у меня начинает бешено колотиться сердце. Я молюсь, чтобы он этого не почувствовал.

– Но все равно, это не оправдание, – продолжает он. – Я вымещал разочарование на тебе, а ты последний человек, которому я хотел бы причинить боль. Ты простишь меня?

Сердце теперь бьется, как военный барабан, снова готовясь к нескончаемой битве. О, Джона, я просто ничего не могу с собой поделать! Я всегда была романтиком, как и Фицджеральд. Это то, кто я есть, до самой моей мягкой сердцевины. Проблема в том, что, благодаря нашей совместной работе, я начинаю понимать, что безнадежный романтизм снова и снова подвергал меня опасности получить травму. (Примечание для себя: необходимо уметь защищаться.) Так что, хотя в этот момент все, чего я хочу, – сказать: да, конечно, ты прощен! – меня словно что-то сдерживает.

– Мне нужно тебе кое-что сказать. – Почему я так нервничаю? Почему так напугана? – Я ходила к психотерапевту. Уже несколько раз.

Его лицо начинает приближаться, темнея так, что у меня мурашки бегут по коже.

– Куда ты ходила? – тихо спрашивает он.

Я колеблюсь.

– Его порекомендовала мне подруга.

Курт отодвигает стул и подходит к перилам, повернувшись ко мне спиной.

Тревога пронзает меня изнутри.

– Курт? – Я вижу, как напрягаются его плечи, но он продолжает молчать. Невольно, я начинаю паниковать. – Что не так?

– Зачем ты мне это рассказываешь? – Его голос становится стальным.

Налетевший внезапно ветерок кажется зловещим. Я обхватываю себя руками, чтобы не дрожать.

– Я говорила с ним о нас.

– Ты – что?! – В его словах появляется опасный отзвук.

Но я продолжаю, мой голос едва слышен.

– Он обеспокоен динамикой наших отношений. Он считает… считает, что они нездоровые, – выдавливаю я.

Он хлопает по балконным перилам.

– О чем, черт возьми, ты думала?!

– Я…

Он резко оборачивается, обрывая меня.

– Ты знаешь, что будет со мной, если это всплывет наружу. Как же ты глупа!

Я качаю головой.

– Курт, этого не произойдет. Он никогда так не поступит. Существует конфиденциальность в отношениях с пациентом…

– …которая превратится в дым, если он решит, что ты в опасности. Господи, Лила! – Он снова поворачивается к воде.

– Прости, – шепчу я.

– Как много он знает? – цедит он.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду… – Он снова поворачивается ко мне лицом. – В каждой истории есть две стороны. Ты знаешь это так же хорошо, как и я. Ты рассказала ему обо мне?

– Курт, если уж на то пошло, я защищала тебя перед ним.

– Чушь собачья! – На его лице ненавистная ухмылка. – Я знаю тебя, Крейн. Несмотря на все феминистские догмы, которые ты проповедуешь, тебе нравится извлекать выгоду из игры в невинную, загнанную в угол женщину. Вот как ты заманиваешь людей внутрь. Наглядный пример.

Он знает, как сильно ранит, но все равно улыбается, произнося это. Я так старалась не плакать, и слезы теперь не помогут, но текут ручьем. Я прикрываю рот, распахиваю стеклянную дверь, вхожу внутрь. Но он следует прямо за мной, хватает меня за запястье.

– Послушай меня. – Медленно, неохотно я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него. – Ты же хочешь, чтобы все получилось? Хочешь, чтобы у нашего фильма был успех? Тогда все наши дела останутся между тобой и мной. Поняла?

Я киваю, едва в состоянии говорить.

– Я больше не буду обсуждать с ним нас.

– Этого недостаточно! – Он смотрит не мигая. – Тебе нужно прекратить сеансы.

У меня перехватывает дыхание.

– Что?

– Ты слышала. Перестань с ним встречаться. Скажи, что все кончено.

Я пытаюсь отдернуть руку, но он крепко держит меня за запястье, оставляя синяки.

– Курт, пожалуйста…

Он наклоняет голову, на его лице появляется легкая усмешка.

– Или между вами двумя есть нечто большее?

Я в замешательстве. И в тот момент Курт хватает меня, заламывает мне руку за спину и прижимает к перилам у подножия лестницы. И я знаю, что сейчас произойдет, знаю это задолго до того, как он задирает мне платье, раздвигает коленями ноги, проникает в меня. Сейчас нет смысла бороться, я давно поняла, что лучше притворяться, что это нормально, притворяться, что все в порядке. Он отпускает мое запястье, обхватывает рукой за талию, отводит мои волосы, и я крепко хватаюсь за лязгающие железные балясины. Закрываю глаза и думаю: что я сделала, чтобы заслужить такое? Почему он забирает у меня единственного человека, которому я действительно могу доверять? Как я вообще смогу выжить без Джоны?

Он прижимается ко мне, требует ответа, и поэтому я говорю то, что он хочет услышать. Да, я положу этому конец. Да, я обещаю. Он заканчивает, затем очень нежно опускает меня на пол, притягивает к себе, аккуратно целует. И снова он мягок, он добр. Но я опустошена. Вскоре он устает и, спотыкаясь, поднимается в нашу спальню, и, хотя я тоже измучена, сон теперь ускользает от меня.

Поэтому я опять сажусь в это кресло, чтобы писать, даже если это будет моя единственная запись. Мне нужно сделать это до восхода солнца, прежде чем у меня появится шанс все скрыть, смести прочь, притвориться, что все в порядке. Потому что это не так. Я не в порядке, и я должна сбежать от этого кошмара раз и навсегда.

Помогите мне!

3

Джона начал совершать ошибки.

Весь день он был не в состоянии трезво мыслить. В то утро он возвращался с пробежки, медленно, практически на трясущихся ногах и чуть не уронив капучино Мэгги, когда отстегнул телефон и увидел, что имя Лилы высветилось прямо вверху списка. Его сердце сжалось. Он уже заподозрил неладное, поскольку прождал почти полчаса (из-за чего наверняка опоздает на встречу с первой клиенткой), но Лила не вышла на балкон, как она делала в обязательном порядке каждое утро, словно по часам. Вместо этого она в конце концов появилась у окна и просто постояла там мгновение, выражение ее лица было не разглядеть за стеклом, а затем, к изумлению Джоны, повернулась и скрылась внутри.

Когда он обнаружил ее сообщение, у него возникла абсурдная мысль, что его разоблачили, что она узнала, что он наблюдал за ней. Но он отогнал это беспокойство прочь, пальцы сами собой запнулись, когда он разблокировал телефон и нашел первую запись в дневнике Лилы.

От ее рассказа о прошлой ночи у него по спине пробежали мурашки. В жестокой сексуальной динамике Курта и Лилы проявилась очевидная циклическая закономерность, и ее необходимо было разорвать. Боже, он ненавидел Курта! Этот человек был в точности таким, как Том: самовлюбленный шовинист и хронический бабник, продолжающий изменять Лиле. Грубый мужчина, огромный, нескладный физически образец…

Погруженный в мысли, он, как лунатик, прошел в душ, в очередной раз рассеянно позавтракал с Мэгги и поспешил в офис. Как только Джона закрыл дверь, сгорая от нетерпения, не в состоянии ждать, пока включится компьютер, он поспешно набрал ответ на мобильном:

Лила,

Спасибо вам за отправку записи. Давайте обсудим это на нашей завтрашней встрече, но, если вам нужно поговорить раньше, пожалуйста, дайте мне знать. Будьте осторожны и берегите себя.

Всего наилучшего,

Джона

Встречи в тот день прошли как в тумане. Его безупречная сосредоточенность ускользала, и он ловил себя на том, что присутствует лишь наполовину, когда каждая взвинченная пациентка врывалась с собственными интимными откровениями (большинство из которых были плагиатом, омраченным очевидными недоговорками). Он не мог унять беспокойно трясущуюся ступню, не мог оторвать взгляда от крошечных часов, установленных на консоли за головой пациента, отчаянно нуждаясь в нескольких секундах между сеансами, когда можно было бы проверить телефон.

Ближе к вечеру он наконец убедил себя, что она не собирается отвечать, но тем не менее еще раз проверил сотовый и нашел сообщение с неизвестного номера:

Спасибо за ваше письмо. Возможно, нам придется поговорить раньше.

Неужели Джона невольно дал ей личный номер? Он никогда этого не делал – всю жизнь он всегда принимал крайние меры, чтобы защитить частную жизнь. Но для Лилы? Он не мог вспомнить, как это произошло. Пульс участился, он ответил:

Конечно. Когда?

А потом он страдал на бесконечных дневных сеансах и с каждым проходящим часом, подобно влюбленному школьнику, испытывал все возрастающее чувство отчаяния, поскольку не получил ответа. Такая нестабильность была ему не свойственна, он был гораздо более сдержан, гораздо более разумен! Он был не из тех, кто поддается собственным тревогам, как это часто делали пациенты, с которыми он работал.

К концу дня он заставил себя изменить прогноз. Он все-таки не станет беседовать с ней сегодня. Завтрашний сеанс все еще маячил на горизонте, а время, оставшееся до него, неуклонно сокращалось. Совсем скоро он снова увидит Лилу.

День завершился встречей с подругой Лилы, Бриэль. После многих лет терапии Бриэль наконец-то избавилась от длительных абьюзивных отношений. Две недели назад она тайно подписала договор аренды собственной студии, затем взяла больничный и переехала вместе с собакой из квартиры парня, пока он находился на работе. На сеансе на прошлой неделе Джона беспокоился, что у нее может случиться рецидив – они уже несколько раз расставались, и каждый раз бойфренд умолял ее вернуться, клялся, что изменится, и каждый раз она уступала. Но на этот раз – Бриэль пообещала Джоне – на этот раз все по-другому.

– Я знаю, в прошлом вы чувствовали, что можете помочь ему, – сказал Джона.

– Нет, теперь я понимаю, что не могу, – твердо сказала она. – Он никогда не изменится. Каждый раз, возвращаясь к нему, я думала, что это произойдет. Но увы, не случилось. И это не моя обязанность – спасать его. – Она покачала головой и замолчала. – Не могу перестать думать о вашем высказывании, когда все это началось: страдающие люди причиняют боль.

Он кивнул и мягко заговорил:

– И то, что вы оставались с ним, только давало ему возможность, способствовало такому поведению.

– Боже, я чувствую себя такой идиоткой, – посетовала она. – Я просто не могла вырваться, постоянно возвращаясь в эти отношения.

– Потому что вы любили его, – просто проговорил он. – Конечно, любили. И он любил вас. Любовь – именно то, что отличает абьюзивные отношения от любых других агрессивных отношений. – Он сочувственно покачал головой. – Я понимаю это, Бриэль, поверьте. Невероятно трудно смириться с тем фактом, что человек, которого ты любишь – возможно, больше, чем кого-либо другого в жизни, – одновременно является человеком, который больше других хочет причинить тебе боль.

– Это действительно был вопрос, который не давал ему спать по ночам – парадокс столь же завораживающий, сколь и пугающий. Как можно так сильно любить кого-то и в то же время причинять боль или даже убить во имя любви?

Он мягко продолжил.

– К сожалению, обычно требуется время и не обходится без ошибок, прежде чем появляется способность увидеть ситуацию ясными глазами и понять, что вы заслуживаете лучшего. Вы должны решить, что с вас довольно. – Он помолчал. – Так что же на этот раз изменилось?

Она вздохнула, и слезы наполнили ее глаза.

– Наша собака, – пролепетала она. – Он начал обижать нашу собаку.

Когда бойфренд обнаружил, что она забрала с собой их избитую собаку, он позвонил и оставил разгневанное голосовое послание с угрозами. Поэтому она отправила ему сообщение, в котором говорилось, что она обратится в полицию, если он еще когда-нибудь приблизится к ней или к собаке. Затем, затаив дыхание, она ждала, как он отреагирует, но в ответ была тишина. В некотором смысле, призналась она Джоне, его жестокое обращение с их собакой стало благословением: Бриэль, возможно, и могла винить себя за все издевательства, которые он над ней учинил, но она не смогла смириться с той болью, которую он нанес невинному животному. Чтобы защитить собаку, она будет держаться от него подальше, и это навсегда.

Она посмотрела прямо в глаза Джоне, выражение ее лица было жестким.

– Я могу честно сказать, что надеюсь никогда больше не увидеть его, до конца своей жизни.

Джона ознакомил ее со стандартными мерами защиты: показал Бриэль, как изменить настройки на телефоне, чтобы бывший не смог отследить ее, убедился, что она аннулировала кредитные карты, изменила все логины и пароли, чтобы он не смог войти в ее аккаунты.

– Если у вас есть обычные маршруты и распорядок дня, которым вы следуете, измените их, – твердо сказал он ей. – Отмените все будущие встречи, о которых он знает. Найдите новые места, куда можно сходить за продуктами, новые кофейни, которые можно посетить. – Ее глаза округлились. – Согласен, это звучит радикально, – продолжил он, – но поверьте мне, я знаю таких мужчин. Я видел, как это происходило достаточно часто. Все может приобрести жуткий вид. Лучше перестраховаться, чем потом сожалеть, верно?

Позже, на будущей неделе, она отвезет собаку в загородный дом своей семьи, сбежит из города и от бывшего, позволит родителям некоторое время позаботиться о себе и животном. Но она пообещала Джоне, что если почувствует, будто дает заднюю, то протянет руку и попросит о помощи. А когда вернется в город, они возобновят сеансы.

– Прежде всего помните о том, – наставлял Джона, – что ни в чем из произошедшего никогда не было вашей вины. Если в какой-то момент вы поймаете себя на мысли связаться с ним, помните: вы заслуживаете того, чтобы быть в безопасности. Вы заслуживаете того, чтобы к вам относились с уважением. И вы заслуживаете счастья.

– Я никогда бы не смогла оставить его без вашей помощи, – тихо произнесла она. – Я серьезно. Не могу себе представить, где бы я была, если бы не вы. Вернее, могу, но не хочу. – Она вытерла глаза и встала, храбро улыбнувшись. – Лила в хороших руках.

Он проводил Бриэль до входной двери, где она сердечно обняла его на прощание, и Джона наблюдал, как она прошла по кварталу и завернула за угол. Он поднял глаза, когда листья задрожали в воздухе. Облака стали густыми и перламутровыми – надвигалась буря. Холодок пробежал у него по спине, и внезапно возникло странное ощущение, что за ним наблюдают. Он взглянул направо…

И внутри все перевернулось, когда он увидел Курта Ройалла, стоящего на другой стороне улицы, небрежно прислонившись одной рукой к дереву. Он смотрел прямо на Джону.

Он моргнул, приоткрыв рот. Попытался быстро сформулировать наилучший план действий.

Но Курт уже переходил улицу по направлению к нему в настороженной, агрессивной манере, слегка расставив руки, словно защищаясь от помех, его голова резко двигалась из стороны в сторону, приспосабливаясь к беспокойным глазам.

– Доктор Гэбриэл? – уточнил Курт, протягивая широкую плоскую ладонь, хорошо скрывая неприязнь.

– Джона, – автоматически поправил он и скрестил руки на груди. Но Курт отреагировал изящно, сунув ладонь в карман, остановившись у парадного крыльца.

– Я Курт Ройалл…

– Курт, да, я знаю, кто вы, – перебил он.

Курт самонадеянно улыбнулся, и Джона раздраженно подумал, что тот, должно быть, в восторге от себя.

– Извините, что беспокою вас в такое время, – продолжил Курт, проводя рукой по волосам. – Мне нужно всего несколько минут. – Он указал на дверь. – Можно войти?

– Боюсь, что нет, – ответил Джона. – У меня действительно нет времени. Если хотите, я могу дать вам свой электронный адрес…

– Пожалуйста, – настаивал Курт. – Я хотел бы поговорить с вами лично. Всего несколько минут – это все, о чем я прошу. – И когда Джона покачал головой, он сказал: – Это насчет Лилы.

Услышав это, он заколебался.

– С ней все в порядке?

Курт нахмурился.

– Насколько я знаю, физически с ней все в порядке, – осторожно сказал он. – Но произошло кое-что, что заставило меня забеспокоиться.

Джона вдохнул.

– Что?

Курт скрестил руки на груди и задумчиво опустил подбородок. Их обдувал прохладный ветерок, а надвигающиеся тучи нависали все ниже.

– Сегодня утром я наткнулся на запись в дневнике Лилы…

– Простите, что? – недоверчиво переспросил он. – Это личные записи, которые можем обсуждать только мы с Лилой…

– Я знаю это, – быстро сказал он, качая головой. – И я понимаю, действительно понимаю. Но послушайте, Джона, я прочитал их и должен предупредить: она лжет.

Джона закрыл глаза, вдохнул, внезапно ему показалось, что он разговаривает с ребенком.

– Этот разговор неуместен, – произнес он. – Лила – моя пациентка, и это нарушает конфиденциальность…

– Послушайте, я понимаю, но то, что я вам говорю, должно отменить любое соглашение о конфиденциальности, каким бы оно ни было. Она явно неверно подает информацию о том, что произошло между нами, намекая, что я…

– Этот разговор окончен, – отрезал Джона.

– Ты, сука, можешь просто выслушать меня?! – крикнул Курт. На мгновение остались только дрожащие листья. Затем он сжал челюсти, прижал костяшки пальцев к губам. – Мне жаль. Я не хотел кричать. Я просто… – Он выдохнул. – …очень зол. Она явно что-то замышляет, и я не знаю, что именно. – Курт покачал головой. – Послушай, природа наших отношений и все, что происходит с нами сейчас… давай просто скажем, что это необычная ситуация. Я действительно не думаю, что тебе стоит с ней связываться.

Джона моргнул.

– Ты мне угрожаешь?

– Угрожаю тебе? Нет, чувак. – Он грустно рассмеялся. – Это просто гребаный абсурд, что теперь она пытается привлечь какого-то случайного психотерапевта…

– Я бы не назвал себя случайным, – перебил он. – На самом деле, это моя область знаний…

Курт поднял руку.

– Ладно, хорошо, если ты хочешь помочь ей, возможно, у тебя получится. Но она лжет, похоже, даже патологически лжет. Я хочу предупредить, что Лила неуравновешенна и ей нужна серьезная помощь. Так сможешь ты со своим «опытом» организовать ей психиатрическую поддержку?

– Прошу прощения? – Как бы Джона ни был взбешен, ему захотелось рассмеяться. Курт молниеносно превратился из распутника в педанта.

– Я не прикалываюсь над тобой, чувак, – проговорил Курт. – Я действительно думаю, что это именно тот уровень помощи, в котором она нуждается.

Вдалеке прогрохотал гром.

– Тебе нужно уйти. Сейчас, – ответил Джона. – Или я вызову полицию.

Курт замолчал с озадаченным выражением на лице. Затем покачал головой.

– Ты не знаешь, с чем имеешь дело, – мягко сказал он.

С этим парнем ему было все понятно.

– Поверь мне, я высококвалифицированный профессионал, и у меня большой опыт, когда дело доходит до ситуаций, подобных той, в которой оказалась Лила. Я уверен, что не делаю поспешных выводов. И уж точно не собираюсь прислушиваться к твоим инсинуациям.

Курт развел руками.

– Прекрасно, – бросил он. – Но у каждой истории две стороны.

– Помнится, ты уже говорил это, согласно записи в ее дневнике, – парировал Джона. – Принято к сведению. В будущем, пожалуйста, никогда больше не появляйся на моей территории без предупреждения! Если ты это сделаешь, я вызову полицию. Спокойной ночи.

С этими словами он повернулся и шагнул внутрь, плотно прикрыв за собой дверь.

Он закрыл глаза и прислонился к холодному дереву. Чертова наглость! Менее чем за двадцать четыре часа этот ублюдок изнасиловал Лилу, посягнул на неприкосновенность ее личного дневника, имел наглость заявиться домой к ее психотерапевту, чтобы спасти свою шкуру, и даже зашел так далеко, что рекомендовал поместить Лилу в психиатрическую больницу! В этом не было никакой хитрости: Курт пытался отнять у нее единственного союзника – ее единственное средство к бегству, – чтобы сохранить Лилу в плену и свою собственную репутацию нетронутой. В тот момент Джоне захотелось убить его, заставить Курта страдать за содеянное. Он бормотал это снова и снова про себя, стиснув зубы, в его глазах бушевала абсолютная оргия ненависти и страха.

Он направился наверх в рассеянном, лихорадочном возбуждении. Мэгги, как обычно, была на кухне и готовила им ужин. Он достал из холодильника эль, щелчком открыл карманный нож и снял крышку с бутылки, затем со вздохом опустился на свое место, вытащил ноги из ботинок и закинул их на соседний стул. Мэгс, отвернувшись, увлеченно резала овощи – что-то твердое, вроде корнеплода. Как всегда, она спросила, как прошел его день, и он ловко уклонился от обсуждения драмы, которая разыгралась за несколько мгновений до этого, вместо этого пустившись в обличительную речь о пациенте, с которым виделся днем, барабаня пальцами, когда описывал Мэгги одного из немногих мужчин, которых он лечил: адвоката средних лет, который изменял время от времени в течение последних семи лет. Каждую неделю одна и та же усталая жалоба: он чувствовал себя пойманным в ловушку брака, хотел нажать кнопку перезапуска жизни, но у него не хватало смелости самостоятельно выпутаться. Джона ненавидел этого парня, считал его моральным банкротом и трусом в придачу. Из того, что он мог сказать, жена казалась святой и все еще, по словам пациента, не подозревала о его неверности. Конечно, у них было двое детей, у которых было бы разбито сердце и остались бы шрамы, но его пациент, казалось, никогда особо не задумывался о них. Насколько мог судить Джона, существовала главная причина, по которой парень не подал на развод. Он не хотел расставаться с половиной своих денег.

Если бы он был повнимательнее, то увидел бы предупреждающие знаки. Мэгги готовила фирменный суп кальдо де полло по рецепту матери, который нравился Джоне и на который уходило много часов. Мэгс варила его только когда ей приходилось справляться с чем-то по-настоящему трудным, и уж точно она никогда не готовила его летом, когда на кухне наверняка было душно. Разбросанные стебли кинзы и выжатые лаймы валялись по всей кухне, удары Мэгги неуклонно набирали скорость, нож яростно стучал по дереву.

Но Джона этого не заметил, он был слишком погружен в собственные размышления. Он заложил руки за голову, откинулся на скрипучие ножки стула и вдохнул, наслаждаясь солоноватым запахом, витающим по кухне. Во время своего монолога он сделал вдох, чтобы поднести бутылку к губам, и когда горькая пена потекла по горлу, Мэгги повернулась к нему лицом.

– У тебя что, роман на стороне?

Он слишком резко подался вперед. Осторожно, обдуманно поставил бутылку на стол, крепко сжимая ее в руке.

– Что?

– Просто скажи мне правду. – Она скрестила руки на груди, стиснув зубы, он знал, что так она старалась собраться с силами, оставаться твердой.

– Нет, – тихо произнес он. – У меня нет романа на стороне. Мэгс, с чего ты это взяла?

Слезы облегчения навернулись ей на глаза. Она выдохнула и резко всплеснула руками.

– Ты был таким отстраненным все лето! Ты больше не ласков. Ты даже не хочешь заниматься сексом.

– Я действительно…

– Все не так, как мы привыкли. Я почти не вижу тебя, а когда вижу, ты такой рассеянный. Как будто твои мысли всегда где-то в другом месте. – Она нерешительно пожала плечами. – С кем-то другим.

Он слушал, сердце бешено колотилось, зубы тихо постукивали за сомкнутыми губами, пока он пытался решить, что делать.

– Джо. – Мэгги вытерла руки о джинсовые шорты, затем подошла и положила их ему на плечи, оседлав его колени. Она склонила голову набок, заглянула ему в глаза. – Давай, – тихо произнесла она. – Я знаю тебя. Тебя нет здесь со мной. Где ты, моя любовь? Куда ты делся?

Снаружи доносились низкие металлические раскаты грома. Джона закрыл глаза, его нога начала рассеянно постукивать. Предполагалось, что все произойдет не так; он не был готов, еще не до конца был уверен, чего хочет. И все же это случилось, происходило сейчас, когда он меньше всего ожидал. Мэгги всегда была неизменно честна с ним, он сознавал, что она заслуживала знать.

Но сказать ей правду, рискнуть всем? Потерять ее, свою будущую жену, свою любовь? Им двоим было хорошо вместе, они дополняли друг друга. Его аналитический склад ума и непоколебимое честолюбие удерживали Мэгс на земле, привязывали к реальности, она же придала ему легкомыслия, научила Джону смеяться над самим собой. Ей нравилось его ненасытное любопытство, его романтические, интеллектуальные размышления, а ему нравились ее пылкий дух, свобода ее мечтаний. Вместе они удовлетворяли все возможные вкусовые пристрастия: долгие, целенаправленные исследования психики, экзистенциальные споры об искусстве, танцы, готовка и смех, дикий, восхитительный секс. Они могли бы работать и будут работать в течение длительного времени.

И все же…

Джона вздохнул и положил руки ей на бедра.

– Я кое с чем борюсь, – признался он и почувствовал, как Мэгги напряглась. – У меня есть чувства к пациенту.

Она отвернулась, нахмурив брови. Слушала внимательно.

Он нежно провел большими пальцами по линии талии ее джинсов.

– Я не считал необходимостью обсуждать это, потому что подобные вещи довольно распространены в терапии.

Она покачала головой.

– Не успокаивай меня прямо сейчас, Джона, – сказала она, поднимаясь с его колен. – Мне насрать, распространено это или нет. Это не значит, что все в порядке.

– Я могу понять, почему ты злишься, – кивнул он.

– О, спасибо! – воскликнула она, всплеснув руками. – Спасибо тебе за то, что понял мои чувства! Мне стало намного лучше.

– Что мне сделать, чтобы тебе стало лучше?

– Я хочу знать все. – Она вцепилась в стойку позади себя так, что костяшки пальцев побелели. – Как долго?

Здесь он заколебался.

– Примерно столько, сколько ты сказала. Может быть, пару месяцев?

Она кивнула, сжав челюсти.

– Кто это?

Он покачал головой.

– Это не имеет значения.

– Конечно же это имеет значение! – Она скрестила руки на груди. – Это важно для меня, Джона. Кто она такая?

Он медленно вращал бутылку, капли стекали по столу, образуя кольцо.

– Ты знаешь, что я не могу тебе этого сказать, – тихо ответил он.

– Мне все равно! – взвизгнула она со слезами на глазах. – К черту конфиденциальность! Я хочу знать, кто это!

Он постучал покалывающими пальцами друг о друга, скрестил ноги. Подождал.

– Ты влюблен в нее? – прошептала она.

– Я люблю тебя, Мэгс.

Она покачала головой и пристально посмотрела на него.

– Ты влюблен в нее?

Он прерывисто вздохнул.

– Я не знаю.

– Черт возьми, – пробормотала она, по ее лицу текли слезы. – Черт возьми, Джона. Как ты мог?

Он наклонился вперед, опершись на бедра.

– Я никогда не хотел причинить тебе боль.

– Неужели? Но ты сделал это. – Она покачала головой, потерла глаза. – Ты все испортил.

Джона изо всех сил пытался подобрать нужные слова, ему так сильно хотелось унять ее боль.

– Мэгс, мне невероятно жаль.

Она прочистила горло и скрестила руки на груди.

– Ты сказал ей о своих чувствах?

– Нет, конечно, нет, – заверил он. – Это было бы непрофессионально.

Мэгги мрачно рассмеялась.

– Верно, а дрочить в душе, представляя ее? Это профессионально?!

Его нога начала выбивать короткую, беспокойную дробь.

– О чем ты говоришь?

Она приподняла брови.

– Ты думаешь, я никогда не замечала? – Она помолчала мгновение. – Так у этой женщины есть чувства к тебе?

Джона колебался.

– О боже! – Мэгги повернулась к нему спиной и облокотилась на стойку.

– Я не уверен, – выдавил он.

– Но ты думаешь, что могут быть. – Она опустила голову, локоны упали ей на лицо. – Это такой пиздец.

– Мэгс, – взмолился он. – Клянусь, я ничего не сделал.

– Но ты думаешь об этом. – Она повернулась к нему лицом. – Верно? Так что же ты собираешься делать?

Снова прогремел гром, на этот раз яростнее.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты точно знаешь, что я имею в виду, – процедила она. – Чего ты хочешь?

Он допил пиво, его ладонь непроизвольно сжалась и разжалась.

– Я не знаю.

Она недоверчиво рассмеялась, наблюдая за ним.

– Ты просто не собирался мне говорить, да? Просто завел бы интрижку за моей спиной?

Он покачал головой.

– Это нечестно.

– Джона. – Она пристально посмотрела на него. – Не ври мне. Ты хочешь этого? Ты хочешь разобраться с этим? Или ты хочешь быть с ней?

Снаружи внезапно хлынул летний дождь. Жара, исходящая от улиц, рассеивалась в воздухе. Деревья за окном напоминали стражей – молчаливые, настороженные.

И вдруг раздался стук в дверь, громкий и настойчивый.

Мэгги повернула голову, чтобы прислушаться, ее тело напряглось.

– Кто это? – тихо спросила она.

Он покачал головой.

– Понятия не имею.

Зельда, петляя, вошла в комнату, соблазнительно обвивая хвостом икры Мэгги, когда проходила мимо. Стук возобновился, на этот раз сильно, и кошка застыла, выпучив глаза, серебристые волоски на ее подбородке заблестели на свету.

Мэгс подхватила ее на руки и зарылась лицом в мех Зельды.

– Ты не собираешься посмотреть, кто это?

Джона подошел к ней, прикоснулся к ее рукам, в то время как Зельда смотрела на него немигающими изумрудными глазами. Он наклонился, чтобы поцеловать Мэгги в лоб.

– Не надо, – прошептала она и отвернулась.

– Мэгс. – Он ждал, но она не смотрела на него. – Мы можем продолжить разговор, хорошо? – мягко сказал он. – Я сейчас вернусь.

Она безразлично пожала плечами, затем кивнула.

Джона спустился по лестнице к входной двери, где стук продолжался, теперь уже безостановочно.

– Иду! – крикнул он. Повозился с задвижкой, затем наконец распахнул ее. – Лила?!

Она обхватила себя руками, промокшая и дрожащая в куртке с капюшоном.

– Джона… – Волнующая вибрация ее голоса за стуком дождя была дикой и тонизирующей. Она нервно оглянулась назад. – Простите, что беспокою. Но я должна была увидеть вас…

– Входите. – Он пропустил ее мимо себя в прихожую, затем выглянул наружу, где дождь ровными серебристыми струями хлестал по темной и пустой улице. Он закрыл дверь, приглушив шум дождя, и внезапная тишина в коридоре поразила его. – Вы в порядке?

Лила, дрожа, пожала плечами.

– Мы можем поговорить?

Джона взглянул вверх по лестнице. Наверху было тихо. Он знал, что Мэгги ждет, прислушивается.

– К сожалению, сейчас не самое подходящее время. Жаль, что вы не позвонили…

Лила покачала головой.

– Понимаю. Простите. Я не хотела вот так врываться к вам с Мэгги. Я просто… случилась… чрезвычайная ситуация. Я не знала, куда еще пойти, и прибежала сюда. – Она откинула капюшон, обнажив синяк под глазом.

У него перехватило дыхание.

– Хорошо. Хорошо. Я не могу долго говорить, но давайте пройдем в мой кабинет.

Она опустила глаза.

– Спасибо.

Он последовал за ней по полутемному коридору, увешанному его дипломами, затем прошел мимо нее, чтобы отпереть дверь, их плечи соприкоснулись. Почувствовал на себе ее взгляд, пока боролся с замысловатым замком. Пол, должно быть, покоробился от проникшей воды, понял он, и дверь точно так же расширилась, ее заклинило от вечерней влажности; когда она наконец поддалась, основание проехало по половицам с ужасным скребущим стоном. Вопреки самому себе Джона съежился. Он привык воспринимать этот дом как мир, завершенный сам по себе, но теперь смотрел на него снова, глазами Лилы, и этот свежий взгляд неимоверно огорчал его.

Он включил свет и отступил, чтобы впустить ее.

– Просто дайте мне одну минуту. – Он указал на телефон, затем отправил Мэгги короткое сообщение:

Неотложная помощь пациенту. В кабинете. Сделаю это быстро. Извини, Мэгс.

Он сунул телефон в карман и, подняв глаза, обнаружил Лилу стоящей у окна и нервно выглядывающей наружу.

– Вы не хотите присесть? – Он повел рукой.

Она рассеянно покачала головой.

– Вы читали мою запись?

– Да. – Он присел на подлокотник дивана, наблюдая за ней. – Вы получили мой ответ?

Ее глаза по-прежнему были прикованы к улице.

– Просто подумала, что если бы вы действительно прочитали это, то поняли бы всю срочность.

Он вдохнул.

– Я надеюсь, вы поняли из моего сообщения, что всегда можете связаться со мной в экстренной ситуации, если вам нужно встретиться раньше.

– Ну, все стало намного хуже. – Она осторожно прикоснулась к коже вокруг глаз. Вздрогнула.

Джона подался вперед.

– Что случилось?

Ее взгляд метнулся к нему.

– А на что это похоже? – У нее перехватило дыхание, она покачала головой, подбородок задрожал. – Мне жаль. Я просто… я так напугана. Я увидела Курта на улице по пути к вам, не знаю, заметил ли он меня. Я не знаю, последовал ли он за мной сюда.

Джона сглотнул, раздумывая, стоит ли говорить ей, что Курт появился без приглашения менее получаса назад. Сейчас не время, решил он. Лила была в слишком хрупком состоянии; рассказать ей сейчас – значило бы только еще больше напугать ее.

– Что, если я закрою жалюзи? – Он быстро оглядел улицу, затем опустил их и осторожно подвел Лилу к дивану. – Здесь вы в безопасности. Попытайтесь успокоить дыхание.

– Нам придется прекратить сеансы. Я больше не смогу с вами видеться. – Лила откинула с лица мокрые пряди волос и встревоженно всплеснула руками.

Джона сел напротив и подался вперед.

– Лила, послушайте меня. Мне совершенно ясно, что вы в опасности. Нам нужно избавить вас от него…

Она отчаянно замотала головой.

– Я не могу! Если я оставлю его сейчас, фильм развалится. Я не стану рисковать.

– Но в таком случае вы рискнете собственной безопасностью? – Он позволил вопросу повиснуть в воздухе.

Она закрыла глаза и откинулась на спинку дивана, взяла свое лицо в ладони, как будто ощупывая его прекрасную форму.

– Все потеряли бы работу. Миллионы долларов коту под хвост. Моя репутация будет погублена. Никто больше никогда не будет финансировать фильм, в котором я снимаюсь. И есть нечто большее, чем все это… – Она вздохнула. – «Ночь» – все для меня, Джона. Я должна довести это до конца.

Он задумчиво наблюдал за ней.

– Сколько еще осталось до конца съемок?

Она пожала плечами, закрыв глаза.

– Думаю, три недели.

– Хорошо. – Он опустился рядом с ней на диван, и Лила открыла глаза. Наблюдала за ним.

– Вот что, я думаю, следует сделать, – тихо начал он. – В течение следующих трех недель мы будем встречаться тайно. Если вы хотите встретиться где-нибудь в другом месте, мы сможем это устроить, все, что поможет вам чувствовать себя в безопасности. Но мы используем это время, чтобы подготовить вас к разрыву абьюзивных отношений. Уход – это не событие, это процесс. Это будет действительно сложно, и вам не следует делать это в одиночку. Позвольте мне помочь вам.

Она заколебалась.

– Я не смогу прийти завтра. Он знает, что именно тогда мы встречаемся. Он перенес время моих съемок, чтобы иметь возможность следить за мной.

– Тогда мы найдем другое время. Сделаем все иначе. – Он нежно положил руку ей на плечо. – И в дальнейшем, если есть способ убедиться, что он не читает ваши записи в дневнике…

Она быстро подняла взгляд, прищурив глаза.

– Вы имеете в виду… вы думаете, он…

Джона заколебался, и Лила вопросительно посмотрела на него. Он не мог сказать ей сейчас, не мог рисковать тем, что ее страх перед Куртом помешает им работать вместе.

– Я просто хочу, чтобы вы были особенно осторожны, – сказал он, и Лила, моргнув, медленно кивнула. – Вам нужно будет заметать все следы, чтобы убедиться, что он не знает, что мы все еще работаем вместе.

– Мне так страшно! – прошептала она.

– Я знаю. – Он осторожно обнял ее одной рукой. – Но мы вместе сможем пройти через это. Это будет ваше самое трудное дело. И вместе с тем самое смелое.

Через мгновение она тихо плакала в его объятиях, ее прелестное личико было несчастным, как у испуганной маленькой девочки. Она прижалась к нему, уткнувшись носом в его ключицу, затем в основание шеи, и прерывисто вздохнула.

– Спасибо вам, Джона, – произнесла она хриплым, ритмичным шепотом, придавая каждому слову значение, которого никогда не было раньше и никогда не будет снова.

Она медленно подняла глаза, и в тот момент, когда встретилась с ним взглядом, его разум вернулся к той давней ночи: те же самые завораживающие глаза, сияющие в темноте. Тут он понял, что все это время очень медленно наклонялся к ней, чтобы достичь такой близости. Сейчас она была очень близко к нему – на одном мимолетном вдохе их губы могли бы соединиться. Он подался вперед, совсем чуть-чуть, на один едва уловимый градус…

Но она уже отстранилась, закутываясь в куртку, к счастью, не обратив внимания, что всего за одно безрассудное мгновение он почти безвозвратно пересек черту.

– Мне пора идти, – заметила она. – Он заподозрит неладное, если меня не будет слишком долго, да еще в такую погоду.

Джона встал, сердце его бешено колотилось.

– А нет ли другого места, где вы могли бы сегодня переночевать? Какого-нибудь безопасного?

Она обхватила себя руками.

– Со мной все будет в порядке. Это только разозлило бы его еще больше, сделало ситуацию куда хуже.

Он покачал головой.

– Лила, я действительно не…

Но она оборвала его.

– Это всего лишь еще несколько недель, верно? Я смогу это пережить. – Она выдавила улыбку и посмотрела на него снизу вверх.

– Вы обещаете, что найдете способ продолжить наши сеансы? – спросил он.

Она кивнула.

– Мне жаль, что я оказалась в такой плачевной ситуации.

– Это не ваша вина. – Он нежно коснулся ее руки. – Во всем этом нет вашей вины. Я здесь, чтобы помочь вам.

Лила нерешительно посмотрела на него, и он снова обнаружил, что ему приходится бороться с желанием заключить ее в объятия и сказать, что он любит ее, пообещать, что всегда будет защищать. Он убрал руку.

– Если вы уверены, что с вами все в порядке, я должен… – Он указал наверх.

Она быстро кивнула.

– Конечно.

Он проводил Лилу обратно к входной двери и открыл ее. Снаружи дождь превратился в теплую морось.

– Могу я вызвать вам машину?

– Нет, со мной все будет в порядке. Тут недалеко. – Она прошла мимо него на крыльцо. – Вы же знаете, где я живу.

У него перехватило дыхание.

– Что?

Она снова повернулась к нему.

– Я же говорила вам, помните? Всего в нескольких кварталах отсюда. Мы практически соседи. – Ее взгляд скользнул куда-то за его плечо, и она слегка помахала рукой. – Привет, Мэгги. Извините, что побеспокоила вас.

– Все в порядке, – проговорила Мэгги, и по ровному тону ее голоса он понял – она догадалась, что женщина, о которой шла речь, – Лила Крейн. И он обнаружил, что не в состоянии смотреть на нее.

– Ну что ж. – Взгляд Лилы нерешительно метался между ними. – Спокойной ночи. Еще раз спасибо вам, Джона. – Она слегка улыбнулась, затем повернулась и начала спускаться по каменным ступеням.

Джона закрыл дверь, собираясь с духом, затем с колотящимся сердцем повернулся лицом к невесте.

Мэгги уставилась на него, ее руки беспомощно висели по бокам. Мгновение они просто смотрели друг на друга.

Снаружи дул сильный ветер, а вдалеке со стороны Гудзона доносились слабые раскаты грома. Это был час глубоких человеческих перемен – в воздухе царило волнение…

Стремительный ливень: буря иголок, бьющих в дверь. Свет померк.

– Покончи с этим, Джона, – мягко сказала она. – Прекрати это сейчас же – или, клянусь, я уйду от тебя.

Он вдохнул и обнаружил, что не может ответить. Мэгги молча начала подниматься по лестнице, оставив Джону в мерцающем коридоре, одинокого в тревожной темноте.

4

Терапевтический дневник Лилы

для Джоны Гэбриэла

Запись № 2

25 июля

Дражайший дневник!

Представь меня сейчас: скрючившуюся в шкафу в прихожей в очках и с лупой, одетую в практичный твид в елочку, освещенную сверху единственной лампочкой, висящей на обрывке шнурка. Я пишу украдкой, корявыми каракулями, ошалев от вдохновения, задерживаю дыхание, когда слышу стук приближающихся шагов, угрожающий наконец обнаружить меня… и тебя.

Конечно, на самом деле все не так. У меня нет ни такого шкафа в прихожей, ни лупы (увы, ни приличного твида! Примечание для себя: необходимо исправить постыдную оплошность). Но в киноверсии моей жизни я бы нарисовала это так: детективная история, мрачная и в тонах сепии, и я, решительный (хотя и напуганный) ребенок, сражающийся в туфлях, слишком больших для моих ног.

На самом деле я записываю эти бессвязные мысли на телефон всякий раз, когда мне удается избежать ястребиного взгляда Курта (хотя – не волнуйтесь, Джона – согласно вашим указаниям, все пароли были изменены для пущей уверенности). Ввод текста большим пальцем создает гораздо менее удовлетворительный визуальный эффект, но ставки кажутся столь же драматичными.

Джона, я всю жизнь была эмоциональным человеком, мои чувства всегда лежали на поверхности. Мне трудно подавлять их, быть кем-то иным, кроме как абсолютно искренним человеком. Когда дело доходило до актерской игры, это качество, по общему признанию, сослужило мне хорошую службу. Но в реальном мире? Ну, я просто скажу, что все гораздо сложнее.

С тех пор как моя жизнь начала разваливаться на части, я вступила в совершенно новую стратосферу потрясений. Я стала той девушкой, которая как сумасшедшая мечется между эмоциями. Даже я с трудом поспеваю за ними. В определенный момент тайная надежда на то, что произойдет менее чем через три недели, разливается по венам кристально чистой энергией, и я сильна, переполнена, чувствую себя способной практически на все: Я Лила, Женщина-воин! (Выпячивает грудь, как горилла.) Мужчины (делает хорошую затяжку). Кому они нужны?

Но что, если поймать меня через несколько мгновений? Стальная решимость испарилась. Я слабая женщина-мышка. Я бессильная, жалкая неудачница и чертовски одинокая. В такие моменты я ненавижу себя.

Прежде чем вы что-нибудь скажете: меня тоже тошнит от этой мелодрамы. Но если я не могу написать правду о том, что чувствую здесь, то где же мне это сделать? И еще: как бы неприятно ни было все это читать, просто представьте, каково мне находиться внутри этого. Теперь мои мысли очень часто возвращаются к маме. Я думаю о кошмаре, который она пережила с папой, и удивляюсь, как она так долго справлялась. И я чувствую, что начинаю понимать, почему она сделала то, что сделала в ту ужасную ночь.

Из хороших новостей: я совершенно уверена – Курт считает, что я прекратила терапию. По крайней мере, на данный момент обходится без физической жестокости. (Боже, что за предложение!) Наши графики сейчас просто кошмарные, мы пытаемся успеть закончить съемки, так что у нас совсем нет времени друг для друга. И когда мы все-таки оказываемся в одной комнате, он относится ко мне с какой-то холодной, отстраненной апатией, сосредоточив все внимание на своей молодой актрисе, которую упрямо продолжает домогаться. Два месяца назад – черт возьми, даже две недели назад – я, возможно, достаточно заблуждалась, чтобы поверить, что наши отношения все еще могут восстановиться, что мы все еще можем каким-то образом найти способ вернуться в счастливое прошлое навсегда. Но теперь, благодаря вашей помощи, Джона, я лучше понимаю действия Курта и вижу закономерности. И я полна решимости: я должна выбраться отсюда.

* * *

Сегодня мы снимаем предпоследнюю сцену фильма, когда Николь решает, что хочет быть с Томми, и расторгает брак с Диком. (Поскольку вы настоящий знаток Фицджеральда, Джона, вы, конечно, заметили бы, что на самом деле это смешение нескольких сцен из книги, наложенных одна на другую, чтобы повысить ставки.) Я благодарна Курту за то, что он так долго ждал, прежде чем взяться за этот эпизод. Это по-настоящему чудовищная сцена, и мне нужно было заложить как можно больше основы, чтобы иметь возможность отдать ей должное. Это действительно тот момент, от которого зависит наша история.

Однако я должна признаться, есть один важный аспект этой сцены, который продолжает меня грызть (и который никогда не казался мне вполне правильным в книге): когда Томми и Николь противостоят Дику, требуя развода, почему почти все разговоры ведет Томми? Почему он настаивает на том, чтобы говорить от имени Николь? Что вы об этом думаете, Джона? Если к настоящему времени Николь исцелена, разве она не должна ощущать большее удовлетворение от того, что наконец-то сама встретилась лицом к лицу со своим обидчиком и сама расторгла брак? Если эта кульминационная сцена фактически представляет двух мужчин, торгующихся за ее свободу, а Николь молча стоит рядом, я боюсь, что это ставит под сомнение весь тезис фильма. Но я забегаю вперед – подробнее об этом позже.

Я приезжаю на виллу Монток на час раньше, чтобы дать себе время побродить по съемочной площадке и немного погрезить наяву. Это первый раз, когда у нас сцена в основной спальне Дика и Николь, и мне нужно время, чтобы освоиться. Комната идеальна – именно так Николь описывает место, где они с Томми впервые спали. В нем есть обнаженная белизна, из-за которой кажется, что оно больше соответствует британскому острову: возможно, Бермудам или Теркс и Кайкос. Это пространство полное воздуха, теплое и пронизанное светом. Ярко окрашенные неровные стены и арочные дверные проемы, безумные расцветки покрывала и спутанные простыни под ним, ленивое вращение вентилятора наверху, единственный деревянный стул, стоящий в углу, разноцветный ковер сапотек, расстеленный на испанской плитке. Это место вызывает у меня желание свернуться калачиком, подобно кошке, и провести восхитительно долгую сиесту.

Я проскальзываю под покрывала, вбираю все это в себя. И постепенно наполняю комнату воспоминаниями, извлекая их из собственного прошлого, чтобы обосновать историю Николь конкретными, истинными нюансами. Я провожу пальцем по тонкой строчке покрывала, зарываюсь лицом в аромат подушки, запоминаю едва заметные трещинки на потолке, изучаю несколько картин в деревенских деревянных рамах, смотрю за стеклянную дверь на океан, плещущийся вдалеке. Я делаю все это своим. А потом закрываю глаза и прокручиваю в голове моменты, предшествующие сцене, которую мы собираемся снимать.

Через пятнадцать минут несколько парней из G&E[26] начинают неуклюже ходить на цыпочках, изо всех сил стараясь не потревожить безумную леди в постели (кадр на мне: глаза закрыты, руки скрещены на груди, беззвучно плачет. ПСИХ, я бы сказала). Десять минут спустя на съемочной площадке начинается суматоха; так что я неохотно соскальзываю с кровати и направляюсь в трейлер на прическу и макияж.

Благодаря Наде я выгляжу хорошо, лицо свежее, влажное и раскрасневшееся после полового акта, мои длинные волосы развеваются на ветру и становятся волнистыми от соленого бриза. (Хотела бы я когда-нибудь так хорошо выглядеть после секса!) Я надеваю ужасно раздражающие пэстисы[27], расправляю отвратительные стринги без лямок, затем накидываю плюшевый турецкий халат, чтобы привести себя в относительно приличный вид, и возвращаюсь на съемочную площадку. Курт, как мне сказали, задержался на совещании, но, к счастью, мой партнер по сцене уже на месте, ждет.

– Милая. – Фред стоит в центре спальни, гладкая золотистая грудь обнажена под халатом в тон. Он раскрывает объятия, и я падаю в них, вдыхаю знакомую смесь его крема для загара и Santal 33 – настоящий пройдоха от Фицджеральда, сбежавший к более ярким, диким берегам.

– Ты как, держишься? – Он нежно сжимает меня.

– О, выживаю. – Я пытаюсь улыбнуться, и он хмурит брови.

– Лила, – мягко произносит он. – Я беспокоюсь о тебе, милая. Поговори со мной. Что происходит?

И на мгновение я раздумываю, не рассказать ли Фреду больше, чем то немногое, что он знает о моих бурных отношениях с Куртом. Я думаю о том, чтобы признаться во всех темных тайнах, запертых глубоко внутри меня; Фредди, как никто другой, понял бы это, учитывая те ужасы, через которые он сам недавно прошел. Конечно, я могу доверять Фредди, говорю я себе. Конечно, Фредди никогда бы меня не предал.

– Лила, – зовет Курт с порога. – Подойди сюда на минутку.

Я задерживаю дыхание, и мысли испаряются. Я виновато улыбаюсь Фреду, затем подхожу к (скоро бывшему) жениху, который грубо обнимает меня за плечи.

– Хочешь знать, где я был? – говорит он, его улыбка опасно натянута. – Встречался с командой ассистентов, где меня отругали, как гребаного ребенка. Хочешь знать почему? Очевидно, этим утром ты разгуливала по съемочной площадке без разрешения.

Один взгляд на выражение его лица – и я знаю, что сейчас произойдет, Джона. Мой желудок переворачивается.

– Я просто хотела привыкнуть к этому пространству.

– Ну, и одновременно создала дополнительную работу для декораторов, которым пришлось приводить в порядок все, что ты испортила, – шипит он мне на ухо.

– Прости, – бормочу я, сердце бешено колотится. – Я думала, что восстановила все так, как было.

– Ты думала неправильно. Так что теперь мы отстаем от графика, а это значит, что еще больше денег уходит на ветер. – Он внезапно ослабляет хватку, и я слегка спотыкаюсь. Фред переводит взгляд на меня, на его лице вопрос, но я прикусываю губу и качаю головой. Сказав что-либо, я бы только еще больше разозлила его.

– Всем доброе утро, – говорит Курт в зал. – Думаю, вы знаете, мы немного задержались сегодня утром благодаря мисс Крейн, но, надеюсь, скоро приступим к работе. А пока, Лила, Фред, давайте пройдемся по сцене. Я хочу тишины на съемочной площадке – никаких помех.

Когда в комнате воцаряется тишина, я пытаюсь унять горячее бурление в венах, отключиться от тяготящего присутствия Курта. Фредди грубо трет лицо, чешет голову и расправляет плечи, растягивая грудную клетку. Он издает негромкий звук, слегка покачивая коленями, затем отворачивается к противоположной стене, чтобы собраться с мыслями.

И, как всегда, я погружаюсь в себя. Я зажимаю уши руками, закрываю глаза и позволяю внешнему миру исчезнуть. Вместо этого сосредотачиваюсь на внутреннем, на звуках моря, похожих на скользкие внутренности раковины, на дыхании, подобном песку, смываемому водой, на теплом стуке далекого сердца. Когда я обретаю спокойствие, подключаюсь к своей сердцевине. И говорю себе, что я – все секреты внутри меня. Говорю себе: я вмещаю в себя множество людей.

Мои кости перестраиваются, мышцы растягиваются до физической формы Николь – в позу танцовщицы: позвоночник подобен нитке жемчуга, плечи расправлены, бедра раскрыты лепестками, живот как кулак, руки по бокам, как вода. Эта тщательно созданная грация – карта ее душевной травмы, атлас внутреннего смятения.

Мы с Фредом улыбаемся друг другу с противоположных сторон кровати, затем развязываем халаты, позволяя им упасть на пол, и забираемся под покрывала. Он протягивает руку, и я сворачиваюсь калачиком. Он касается моего подбородка, и я поднимаю глаза, ловя его нежный взгляд.

– Отныне я буду часто смотреть на тебя, – произносит он, и у меня внутри теплеет.

– Хорошо, Фред, – говорит Курт. – А теперь немного подразни ее следующей фразой. Пофлиртуй с ней.

Его пальцы скользят по моему лбу, щеке, и на его губах появляется странная улыбка.

– Я думал, что знаю твое лицо, но, похоже, есть кое-что, чего я о нем не знал. Когда у тебя появились такие хитрые глаза?

Я моргаю, отстраняюсь.

– Если мои глаза изменились, то это потому, что я выздоровела.

– Хорошо, Крейн, – бормочет Курт. – Давай посмотрим, как она научилась защищаться.

Я сажусь, сердце трепещет.

– И, будучи здоровой, возможно, я вернулась к истинному «я». Думаю, мой дед был жуликом, и я жулик по крови, вот и все.

– Фред, тебе нравится эта ее вспыльчивая сторона, поощряй это.

Он приподнимается на локте, любуясь мной.

– Почему они не оставили тебя в твоем естественном состоянии? Все это укрощение женщин!

Мое сердце переполняется благодарностью. Он тянется ко мне под одеялом и прижимает к себе, затем медленно покрывает поцелуями все мое тело. Я соблазнительно вытягиваю ноги, пока он держит мои ступни и благоговейно целует их. И когда он начинает подниматься вверх, моя ладонь касается его лица.

– Поцелуй меня в губы, Томми.

Он смотрит на меня взглядом, полным любви, затем выпрямляется. Мы сидим, застенчиво улыбаясь друг другу. И в этот момент я чувствую себя совершенно по-новому, как будто все возможно.

Дверь хлопает.

– Дик дома, – громко говорит Курт, и мы отшатываемся друг от друга, смотрим на дверь, опять друг на друга. Быстро, молча, начинаем одеваться.

Курт продолжает.

– Присутствие Дика уже может вернуть тебя к сломанной версии себя. И, Фред, ты замечаешь, что это происходит. Хватай ее за руку, чтобы остановить.

– Скажи, что любишь меня, – шепчет он, и я колеблюсь, снова бросая взгляд на дверь.

– О, конечно, люблю, – отвечаю я, качая головой. – Но прямо сейчас нельзя. – Я начинаю вырываться, но он держит крепко.

– Конечно можно, – тихо говорит он.

И тогда я понимаю: время пришло. Я знаю, что должна сделать. Я вдыхаю, киваю и начинаю двигаться к двери.

– Итак, народ, мы переходим ко второй половине сцены, – кричит Курт. – Доминик у нас готов?

– Я здесь, Курт! – откликается Доминик из коридора.

– Превосходно. Иди по маршруту, Лила. Следуй за камерой по коридору в гостиную, мы будем внимательно следить за твоим лицом. Хорошо – это хорошо. Как только ты пройдешь через арку, остановись прямо там, за спинкой этого стула. Да: используй его, как якорь. Доминик, ты за пианино? Отлично, начинай играть Thank Your Father. Продолжай, мы отключили звук клавиш. Твой виски приготовлен для тебя там, наверху, делай глоток, когда захочешь.

Курт подходит ко мне сзади и шепчет на ухо.

– По-настоящему проникни в его мрачное настроение. Ты уже знаешь, что эта битва будет проиграна. Иди.

– Судя по записке, я думала, что тебя не будет несколько дней.

– Еще более покорно, Крейн. Ты уже тонешь.

Я нервно хватаюсь за спинку стула, наблюдая, как он продолжает играть на беззвучном пианино.

– Тебе было весело?

– Так же весело, как и любому другому, бегущему от чего-то, – мрачно говорит он.

– Хорошо, Доминик. Теперь проверни этот нож.

Он смотрит на меня, глаза его блестят.

– Я довез Розмари до Саутгемптона и посадил ее там на поезд.

Затем он переворачивает страницу с нотами и продолжает играть. И я обнаруживаю, что не могу дышать, мое сердце создает какофонию с мягкой округлостью приглушенных клавиш, легким постукиванием его ногтей по слоновой кости.

– Подумай сейчас о Томми и соберись с духом, – бормочет Курт. – Попытайся побороться за свободу, которую ты заслуживаешь.

Я сглатываю, заставляю себя посмотреть ему в лицо.

– Вчера вечером я ходила на танцы… с Томми Барбаном. Мы пошли…

Он внезапно ударяет по клавишам.

– Не рассказывай мне об этом.

Я цепенею, сердце бешено колотится в тишине.

Он поднимает бокал, осушает его до дна, затем возвращает на место и снова начинает играть.

– Посмотри, как у него трясутся руки, – тихо говорит Курт. – Тебе жаль его, не так ли?

– О, Дик. – Я подхожу к нему, осторожно касаюсь его плеча, но он вздрагивает, дергается.

– Не прикасайся ко мне!

– Правильно, Крейн, – шепчет Курт. – Теперь ты точно знаешь, к чему все это ведет. Ты знаешь, что он собирается сделать с тобой снова.

Он поворачивается ко мне с бесстрастным взглядом.

– Я как раз размышлял о том, что я о тебе думаю…

– Обесчеловечивай ее, Доминик. Я хочу, чтобы ты был жестоким. Не сдерживайся.

И я снова начинаю замыкаться в себе, печально улыбаясь и закрывая глаза.

– Почему бы не добавить новую классификацию в твою книгу?

– Я думал и об этом, – холодно отвечает он. – Более того, помимо психозов и неврозов…

– Тебе следовало бы быстрее давать задний ход, Крейн, – шепчет Курт. – Ты знаешь, что у нее нет ни единого шанса. Пусть она рассыплется.

И все же я стискиваю зубы, дрожа.

– Я пришла сюда не для того, чтобы ссориться.

– Тогда зачем ты пришла, Николь?

– Нападай на нее сильнее. Будь безжалостен. Она настоящий враг, не так ли?

Он дико трясет головой.

– Я больше ничего не могу для тебя сделать. Я пытаюсь спастись сам.

Я улыбаюсь, теперь слезы льются ручьем.

– От моего влияния?

– Прибей ее к чертовой матери, Доминик!

Он смотрит на меня, его глаза полны ненависти.

– Профессия иногда вынуждает меня связываться с сомнительной компанией.

Пауза.

– Где у нас Томми? – гремит Курт.

Тишина.

– Кто-нибудь позовет Фредди? Он пропустил гребаный выход!

– Эм-м. На самом деле, Курт…

Это Иден: резиновые подошвы ее армейских ботинок скрипят по плитке, стопка бумаг шуршит в руке.

– Да, Иден? – вопрошает Курт, сверкая глазами.

Она с извиняющимся видом протягивает ему бумаги, и он разводит руками.

– Что? – огрызается. – Что это?

Иден вздрагивает.

– Руперт…

– А? – Курт усмехается. – А что с ним? Я думал, старина «Совиные глаза» не выдержал пребывания на съемочной площадке с большими мальчиками и удрал домой, в Лос-Анджелес. – Он оглядывает комнату, с вызовом подняв брови.

– Ну, он только что прислал по электронной почте новую концовку на ваше одобрение, – говорит Иден и, поскольку Курт молчит, нерешительно продолжает: – В письме он объясняет, что взял из книги одну из реплик Томми, а также отрывок с мнением Дика и передал их Николь. Он говорит, что переназначение этих линий имеет решающее значение для адаптации. Возможно, вы захотите взглянуть. – Она просматривает бумаги. – Это полностью отменяет выход Томми.

– Это нелепо, – отмахивается Курт. – Мы уже выбиваемся из графика, и вдруг наш дорогой отсутствующий отправляет в последнюю минуту по электронной почте изменения на мое одобрение, вырезая главного героя из сцены, которую мы собираемся снимать? Это абсурд, это чертовски неслыханно. Так что нет, Иден, на самом деле, я ни хрена не хочу смотреть.

– Я хочу, – тихо говорю я. Курт бросает на меня свирепый взгляд, и я моргаю, прикусывая губу. – Концовка не сработает, Курт, и ты это знаешь. Николь не может оставаться жертвой в последнем противостоянии. Она должна дать ему отпор, раз и навсегда. – Я многозначительно смотрю на него. – Возможно, правки для этого.

Он сжимает челюсти, виски пульсируют, однако он знает, что я права. Он резко кивает, и Иден быстро распределяет страницы по комнате. Я бросаю взгляд на новые строчки, выделенные красным, затем перевожу взгляд на Доминика, на Курта.

– Может, нам просто прочесть это вслух?

– Ни в чем себе не отказывай, Крейн, – говорит он, широко взмахивая рукой. – С того места, на котором мы остановились.

Дрожа, я начинаю читать:

– Ты помнишь, что ты писал обо мне, Дик, в исследованиях моей болезни? Вот я зачитаю тебе твои собственные слова, прямо из книги: «Кто-то пишет о заживших шрамах, что является косвенной параллелью патологии кожи, но в жизни отдельного человека такого не бывает. Есть открытые раны, иногда уменьшающиеся до размеров булавочного укола, но все равно остающиеся ранами».

Я поднимаю взгляд на Доминика, перевожу дыхание. Собираюсь с духом.

– Ты всегда относился ко мне как к пациенту, потому что раньше я была больна. По твоим словам, мои раны остались навсегда – у меня нет никакой надежды на исцеление. Но ты ошибаешься, Дик: мои раны затянулись. Я больше не больна, я исцелилась. И я наконец-то смогу жить одна, без тебя.

Я нервно бросаю взгляд на Курта, затем снова на страницу.

– Когда ты дарил мне это кольцо, сказал, что я начало и конец всего. В то время эта идея казалась мне романтичной. Но сейчас эти слова звучат как проклятие.

Я громко сглатываю в тишине.

– Разве это не очевидно, что ты больше не счастлив со мной? И я тоже несчастлива. – Я протягиваю кольцо. – Поэтому… я отпускаю тебя.

– Это что, какая-то гребаная шутка?

Я в замешательстве, потом осмеливаюсь взглянуть на Курта. Он свирепо смотрит на меня.

– Выйдем! Сейчас! – Он открывает дверь на террасу, я неохотно следую за ним.

Я прикрываю створку, быстро оглядываюсь, чтобы убедиться, что мы одни. Взгляд Курта устремлен к горизонту, его руки крепко скрещены на груди. С океана дует легкий ветерок, и даже в палящую жару у меня по спине пробегает дрожь.

– Что ты ему сказала?

Я моргаю.

– Кому?

– Перестань прикидываться дурочкой, Крейн, – цедит он. – Я говорю о тебе и твоем жалком питомце Руперте. Ты рассказала ему о нас, не так ли? Что он знает?

Я качаю головой, сердце бешено колотится.

– Он ничего не знает.

– Чушь собачья! – выплевывает он. – Очевидно, ты говорила с ним о нас. Иначе зачем бы ему вставлять эту фразу о кольце?

У меня голова идет кругом, пока я подыскиваю оправдание.

– Это знаменитая цитата о любви Фицджеральда к Зельде. В ней есть смысл…

– Ты лжешь. – Он грубо стаскивает кольцо с пальца, держа его в нескольких дюймах от моего лица. – Я спрашиваю тебя в последний раз, Крейн: откуда Руперт узнал о надписи на этом гребаном кольце, которое ты мне подарила? Зачем ему это писать?

И прежде, чем я успеваю остановить себя, выпаливаю правду, которую – мне так стыдно признаться, Джона, – я скрывала даже от вас.

– Он этого не писал.

Курт сердито качает головой.

– Что?!

Я сглатываю, беру себя в руки.

– Это написала я.

– Не понял, – говорит Курт. – Что значит «это написала я»? Ты написала новую концовку?

– Курт, я все это написала. – Я заставляю себя встретиться с ним взглядом. – Я написала сценарий всего фильма.

Он непроизвольно отшатывается, глядя на меня с недоумением, затем издает шокированный кашляющий смешок и начинает с отвращением качать головой.

– Ты, должно быть, думаешь, что я идиот, не так ли? Ты, должно быть, думаешь, что я гребаный дурак. Сочинила эту историю о неожиданно обнаруженном таланте – голосе своего поколения. Что потом? Наняла этого безмозглого идиота за моей спиной в качестве подставного лица?

Я отвожу взгляд, силясь ответить, – и Курт хлопает ладонью по стене прямо рядом с моим лицом.

– Мы все просто пешки в твоем испорченном мозгу, да? – Он прижимает палец к моему виску, его глаза безумны. – Это мир Лилы Крейн, и остальные просто живут в нем. Так кому же нужен режиссер, верно, детка? Черт возьми, ты можешь написать, срежиссировать и спродюсировать все это сама. Наслаждайся созданием собственного гребаного фильма. Я ухожу.

И вот так просто он бросает наушники на пол и выходит.

* * *

Я беру паузу, чтобы собраться с силами, отчаянно пытаюсь не дать слезам снова хлынуть из глаз, затем возвращаюсь внутрь и, рассказывая минимум подробностей, сообщаю Иден, что Курт ушел. Она делает объявление актерам и съемочной группе, что мы на сегодня закончили. Когда мы ошеломленно направляемся к трейлерам, Доминик предлагает мне и Фреду отправиться чего-нибудь выпить. Мы соглашаемся, затем быстро смываем макияж и переодеваемся.

Мы выбираем «Монтокет» – достаточно далеко от съемочной площадки, чтобы было меньше шансов пересечься с кем-либо из знакомых. Солнце стоит низко над горизонтом, здесь хорошо и многолюдно, но, к счастью, никто не подходит, не просит сфотографироваться или автограф.

Мы заказываем по кружке пива в баре, а затем направляемся к краю обрыва. Выбираем деревянный поручень в самом конце и, прислонившись к нему, обращаем взгляды на сверкающий перед нами залив; я думаю о строчке, которую Фицджеральд написал о Монтоке. Вы знаете ее, Джона? Он писал: «Мне нравится здесь, где все сурово и нецивилизованно, как на краю света».

Сначала Доминик пытается поговорить о деле, отмечая, что, по его мнению, сегодняшняя правка была блестящей, но, когда мы с Фредди всего лишь киваем, разговор быстро сводится к усталому, задумчивому молчанию. Мы допиваем пиво, и Фред любезно предлагает нам еще по кружечке. Когда он направляется обратно внутрь, чтобы протолкаться сквозь растущую толпу, я слышу голос Доминика:

– Не хочешь рассказать мне об этом синяке?

«Черт, – думаю я. – Черт, черт, черт!» В спешке убегая, я забыла нанести консилер на синяк на запястье, где Курт схватил меня на прошлой неделе, когда он…

Хотя, я могу вам не объяснять. Вы знаете.

К этому времени синяк превратился в анемичный желто-зеленый, но он все еще упрямо, безошибочно оставался на месте, четкий, как водяной знак.

Прежде чем я успеваю придумать какое-нибудь поспешное оправдание, Доминик произносит:

– Это он сделал. Верно?

И все, что я могу сделать, – уставиться в бокал, затаив дыхание. Потому что, хотя я знаю, что должна отрицать, выдумать что-нибудь – что угодно! – быстро сменить тему, как я делала это много раз до этого… но прямо сейчас, впервые в жизни, у меня просто нет на это сил.

Какое-то мгновение мы просто стоим там в тишине. Тогда Доминик говорит:

– Ты знаешь, почему я чуть не отказался от этой работы?

Все еще не в силах встретиться с ним взглядом, я качаю головой.

– Когда мы сто лет назад с Куртом работали вместе над «Незваным гостем», он сделал нечто ужасное. Непростительное. В этом фильме снималась одна симпатичная молодая актриса, думаю, ты понимаешь, кого я имею в виду. Он стал для нее грандиозным прорывом, эта роль положила начало ее карьере, но в тот момент она все еще была никем. У нее не было ни рычагов воздействия, ни власти; так что, по-твоему, сделал Курт?

– Он шантажировал ее, – шепчу я.

– Чертовски верно. Он заставил ее переспать с ним, прежде чем дать ей роль. Она была невероятной молодой женщиной, настоящим талантом. И в ночь, похожую на эту, Курт рассердился бог знает из-за чего, а девушка не выдержала и рассказала мне, что он с ней сделал. Я пытался убедить ее действовать и заявить об этом, но тогда все было по-другому. Еще не случилась ситуация с Вайнштейном, движение #metoo не имело влияния, как сейчас. Она была слишком напугана. Курт пригрозил, что, если она когда-нибудь кому-нибудь расскажет о случившемся, он позаботится, чтобы она больше никогда не работала в кино. Она взяла с меня обещание сохранить ее признание в тайне.

Это было неправильно, я знаю. Все эти годы я чувствовал себя виноватым из-за того, что не вступился за нее. Я пытался убедить себя, что поступаю правильно, уважая ее желание, но понимал, что это чушь собачья, просто отговорка. Очевидно, поскольку я хранил молчание, подобное сходило ему с рук снова и снова.

Через плечо Доминика я вижу, как приближается Фредди, и незаметно качаю головой, предостерегая его.

– Знаешь, ходят слухи… слухи о том, что ты и она не единственные. Но Курт настоящий профессионал, когда дело касается сокрытия его грязных делишек. И он чертовски уверен, что все те, кого он загоняет в угол, слишком напуганы, чтобы пойти против него. Но это должно измениться.

Доминик мягко кладет свою ладонь поверх моей. Наконец я осмеливаюсь взглянуть на него.

– Послушай, Лила. Я вижу, как ты несчастлива. Как напугана. У меня есть друзья. Мы могли бы заставить людей выступить. Ты только скажи, и я выложу кое-что анонимно. И все это может выплеснуться наружу. Его выпотрошат, а ты сможешь сбежать.

Я чувствую, как слезы щиплют глаза.

– Спасибо, Доминик, – шепчу я. – Но мне не нужно, чтобы ты это делал.

Он качает головой.

– Разве ты не хочешь покончить с этим дерьмом?

Я сглатываю.

– Я должна закончить фильм.

– Черт возьми! – восклицает он, с силой ударяя по перилам. – Как ты можешь оставаться с этим мудаком? Как ты вообще можешь его любить?

– Я его не люблю. – И облегчение захлестывает меня, когда я понимаю, что это правда. Я делаю глубокий вдох и повторяю это снова. – Я больше не люблю его. Но мне нужно довести это дело до конца. И затем… У меня есть план побега.

Он встречается со мной взглядом, понижает голос.

– Если тебе понадобится какая-нибудь помощь – любая, я буду рядом. Даю тебе слово. Ничто не доставило бы мне большего удовлетворения, чем заставить его заплатить за все, что он натворил.

Я киваю, тихо говорю:

– Возможно, я поддержу тебя в этом.

Мы смотрим на закат. Доминик обнимает меня за плечи, и я позволяю себе расслабиться в его объятиях.

– Вы, ребята, слишком очаровательны, – произносит Фредди сзади. Я поворачиваюсь и улыбаюсь, когда понимаю, что он только что сфотографировал нас. Я импульсивно наклоняюсь, целую Доминика в щеку, а Фредди чмокает меня в другую.

– Мы должны защитить нашу девочку, Фред, – говорит Доминик, пока Фредди раздает пиво. Тот бросает на меня быстрый взгляд, и я пытаюсь улыбнуться.

– О, я бы не стал беспокоиться об этом, Доминик, – произносит он, ласково взъерошивая мои волосы. – Она может выглядеть хрупкой, как цветок, но поверь мне: Лила Крейн – самая сильная женщина, которую я знаю.

Солнце опускается за горизонт, и, хотя поддержка этих людей должна была бы меня утешить, я все равно не могу не сомневаться. Милый Фредди любит меня, я знаю; но он понятия не имеет обо всех темных ужасах моей жизни. Он понятия не имеет, насколько адски все обернулось, и как бы сильно я ни хотела ему доверять, было бы глупо рисковать. И даже учитывая обещание Доминика помочь мне, я не уверена в его надежности. Он может говорить что угодно, но тогда, на съемках «Незваного гостя», он выбрал легкий выход. И, несмотря ни на что, согласился снова поработать с Куртом над «Ночь нежна» ради своей карьеры, не так ли?

На самом деле мое единственное утешение – это тайное знание о том, что у меня есть тот, кому я с уверенностью могу доверять, мужчина, который значит для меня даже больше, чем он сам догадывается. У меня есть ты.

* * *

Почти рассвело. И снова сон ускользает. Слишком устала, слишком слаба, чтобы писать. Но ты уже знаешь, что произошло, когда я вернулась домой. Ты знаешь, что он сделал со мной, более жестоко, чем когда-либо прежде. Нет смысла записывать это, переживать весь кошмар заново.

Лучше смотреть вперед, на эти тонкие, мерцающие линии, едва различимые на зарождающемся горизонте, а вместе с ними слабые, диссонирующие звуки оркестра, настраивающегося, разогревающегося, готовящегося. Затем вдох, мгновение паузы… и я жду того, что должно произойти.

5

Сумерки: очертания города подсвечиваются на фоне неба, улицы размазаны вечерним румянцем.

Был четверг, а еще то счастливое время, когда на несколько драгоценных часов район Челси замедляет пульс и расслабляется, превращаясь в своеобразную неповторимую деревню. Прямо над головой сквозь железные перила Хайлайна пробивалась зелень: пышные заросли яркой персикарии, леопардовой лилии, гладкого сумаха выглядывали из-за края, словно наэлектризованные локоны троллей, пылая на фоне полированного сияния неба. А ниже, раскинувшись на несколько длинных кварталов, галереи Челси открыли двери, предлагая посетителям стаканчик прохладного шардоне, чтобы заманить их внутрь. Рассеянные пешеходы бродили по темным улицам, бесцельно переходя от одной галереи к другой, проверяя свой вкус или открывая для себя великих художников будущего. Здесь, в отличие от остального города, незнакомые люди действительно встречались, даже общались, а с вином время замедлялось, становилось каким-то более значимым. И могло показаться, хотя бы на эти краткие час или два, что нет ничего более важного, более священного, чем искусство.

Спускаясь по одной из таких улиц, Джона и Мэгги издалека увидели пункт назначения: светящийся белый куб помещения в дальнем конце квартала. Перед входом уже начала собираться толпа. Идущая рядом Мэгги напряглась, спина у нее выпрямилась от предвкушения.

Он повернулся к ней.

– Как ощущения?

Она облизнула губы и подвигала ими из стороны в сторону, сосредоточенно глядя вперед.

– Все хорошо. – Она тряхнула головой, как бы убеждая саму себя.

Джона взял ее руку, поцеловал, и ее глаза сузились от его прикосновения.

– Я горжусь тобой, Мэгс, – проговорил он. – Насладись этой ночью. Ты заслуживаешь этого.

На мгновение она заколебалась, затем проглотила ответ. Вместо этого спросила:

– Как я выгляжу?

Джона окинул ее взглядом: кроваво-красное бандо роскошно облегало грудь, юбка с завышенной талией в тон, туфли на узких каблуках, серьги, сверкающие в кудрях, рот Мэгги – дерзкая, яркая рана.

– Ты само совершенство! – восхищенно произнес он. – Я счастливчик.

Но, похоже, он что-то понял неправильно. Мэгги приподняла бровь, но ничего не сказала.

Он попробовал еще раз.

– Спасибо, что позволила мне быть твоим кавалером сегодня вечером, – сказал он. – Я невероятно счастлив быть здесь, с тобой.

Конечно, тот факт, что она не собиралась этого позволять, не был таким уж сюрпризом. Ему пришлось немало потрудиться, чтобы убедить Мэгги, что он хочет быть рядом с ней на этом важном событии.

Нынешним вечером планировалось торжественное открытие новой галереи ExE, и Мэгги была выбрана в качестве одной из ее ведущих художниц. ExE была страстным проектом двух сокурсниц Мэгги по Йельскому университету – близняшек Эмми и Элли. Это были великолепные девушки – худые и большеглазые, родившиеся и выросшие в Манхэттене. Они были богаты и занимали видное место в светском обществе; и, хотя, по словам Мэгги, близнецам недоставало художественного таланта, они, безусловно, компенсировали это вкусом. После окончания аспирантуры они быстро переключились на карьеру куратора, словно намерение вести жизнь голодающего художника на самом деле никогда не входило в их планы. Каждая из них уже поднялась по карьерной лестнице на аукционах Christie’s и Sotheby’s соответственно; и в частном порядке они стали владельцами нескольких заслуживающих внимания новинок.

И теперь, с помощью ExE, близнецы намеревались совершить первую публичную вылазку. Год назад они купили в районе галерей пустующее складское помещение и вложили деньги в шикарный редизайн, намереваясь превратить его в популярное место. В ноябре прошлого года близнецы пригласили Мэгги на коктейль и попросили ее выступить на их презентации в качестве одной из пяти художниц. Хотя это был не тот дебют, о котором мечтала сама Мэгс, – ее беспокоило, что статус светских львиц Эмми и Элли может сослужить плохую службу, и те, чье мнение имеет значение, не воспримут галерею всерьез. Однако Джона убедил ее согласиться. Он отметил, что открытие ExE наверняка привлечет много внимания, и это поможет ее карьере. И кроме того: качество работ Мэгги говорит само за себя.

За недели, предшествовавшие запуску, галерея получила больше внимания, чем они ожидали. Об этом писали в художественных журналах, новостях, ежедневных газетенках, вызывая интерес как у истинных ценителей, так и у непрофессионалов. Ходили слухи, что на мероприятии будет присутствовать несколько значимых фигур, и почти сразу после того, как были разосланы приглашения, список подтвердивших участие оказался заполнен до отказа. Мероприятие обещало быть грандиозным.

Поэтому, когда утром Мэгги объявила, что хочет пойти одна, Джона, хотя и не удивился, был более чем расстроен.

– Мэгс, – начал он. – Послушай, я знаю, в последнее время все было немного непросто…

– Немного непросто? – повторила она. – Насколько я понимаю, наша помолвка расторгнута до тех пор, пока ты не поймешь, чего, черт возьми, ты хочешь. На самом деле, – произнесла она, снимая кольцо с пальца, – с моей стороны даже глупо носить его сейчас. Оно ничего не значит.

– Не говори так! – Он схватил ее за руку. – Конечно же значит. Я хочу, чтобы ты его надела.

Она осторожно высвободилась.

– Я надену его, когда ты выберешь меня навсегда. Но пока этого не произошло. – Она положила кольцо ему на ладонь.

– Мэгги, пожалуйста. – Он коснулся ее плеча. – Я ведь здесь, с тобой, потому что уже выбрал.

Она заколебалась, притихла.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Я хочу сказать, что мне очень жаль. – Джона закрыл глаза и вздохнул. – Она всего лишь пациентка, Мэгс, не более того. Я знаю, что должен с этим справиться, и я собираюсь это сделать. Она просто в очень трудной ситуации.

Мэгги усмехнулась.

– Я серьезно. Это ужасно. Ты же знаешь, я рассказал бы тебе, если бы мог. У нее кризис – вот почему она появилась здесь той ночью. И я не могу бросить ее сейчас. Мне просто нужно помочь ей пережить следующие несколько недель, а потом я порекомендую ей начать терапию с кем-нибудь другим – может быть, с Ли или Кеннетом. Я знаю, что не смогу с ней работать без задних мыслей. И я не хочу этого делать, – добавил он, увидев ее реакцию. – Мне просто нужно, чтобы ты осталась со мной еще несколько недель. И когда все это закончится, мы сможем двигаться дальше и вернуться к нашей жизни, к той жизни, которую мы строим вместе. Я выбираю тебя, Мэгс, понимаешь? Я люблю тебя.

– Мне все это не нравится, – тихо сказала Мэгги, но, несмотря на это, позволила ему надеть кольцо обратно ей на палец.

Было ли это правдой? Он, конечно, знал, что выбрать Мэгги и разорвать отношения с Лилой наверняка правильный поступок. Но действительно ли он этого хотел?

Единственное, что Джона знал точно: ему нужно выиграть побольше времени. Прочитав последнюю запись в дневнике Лилы, он почувствовал уверенность в том, что ее чувства к нему скоро проявятся. Но пока этого не произошло, он будет держаться за Мэгги и продолжать добиваться их обеих. Одни отношения стали бы его судьбой, другие сгорели бы дотла. Только время покажет, что определит исход.

– Мэгги, любимая! – Элли распахнула объятия, когда они поднялись по ступенькам ко входу. Или это была Эмми? Он никогда не мог их различить. Кем бы она ни была, на ней было надето что-то похожее на гигантский желтый брезент, в который легко поместились бы обе близняшки, а на худых руках красовались браслеты. Они громко звякнули друг о друга, когда она заключила Мэгс в костлявые объятия.

– Вокруг уже вертится несколько фотографов, так что смотрите в оба. Ты ведь знаешь правила, верно? – Она кокетливо улыбнулась Джоне. – И, черт возьми, у нас сегодня вечером будут крутые тусовщики. TimeOut прислал согласие, как и New York Mag. Может быть, будут из Journal. Из Times ни слова, но они все равно куча снобов. Вот. – Она потыкала по экрану телефона. – Я только что переслала список с личной страницы, так что у вас теперь все подробности.

– О, Эм, ты, как всегда, все контролируешь, – заметила Мэгги. (Оказалось, это Эмми) – Место выглядит великолепно!

– Джона, позволь мне взять твою куртку. Ради бога, сейчас лето! Мы не хотим, чтобы это испортило ваш вид на фотографиях.

Не колеблясь, она выхватила куртку у него из рук и беспечно бросила ее стажеру, стоявшему позади.

– И посмотри! – Она схватила Мэгги за локоть и потащила за перегородку в главную залу. – Угадай, что мы решили показать!

У Джоны перехватило дыхание. В самом центре экспозиции, на самом видном месте была установлена работа Мэгги. Он знал эту картину, знал хорошо: это был портрет Джоны, который Мэгги начала писать в самый первый вечер их знакомства. И хотя он сознавал, что произведение было впечатляющим, возможно, даже лучшим в ее творчестве, один только взгляд на него наполнял его ужасом.

Это был огромный пейзаж двенадцати футов в длину, густо раскрашенный акрилом и маслом. Сюжет был абстрактным, предоставлял зрителям свободу в интерпретации; но он знал, что этот холст создан под впечатлением от висящей в его кабинете темной, размытой фотографии Джоны на балу-маскараде в Принстоне.

Яркие цвета, выбранные Мэгги, резко контрастировали друг с другом, создавая размытые линии силуэта Джоны. Четкие контуры маски, рука полусогнута, волнистые волосы и воротник, плотно облегающий шею. Картина казалась полной движения, цветные пятна словно перемещались и пульсировали жизнью. Но, несмотря на все это безумное размытие, фокус неумолимо смещался к самой яркой точке картины, примерно на треть влево – к захватывающе ослепительному вихрю движения, силуэту из золотисто-белого света. Мэгс использовала trompe l’oeil[28], чтобы создать ощущение, что бо́льшая правая часть холста с изображением Джоны, насыщенная густым кроваво-красным цветом, казалась ближайшей к зрителю, в то время как сияющая золотистая точка фокуса, к которой неудержимо тянулась фигура Джоны, выглядела самой далекой.

Он перечитывал «Последнего магната», когда она писала это – последний, незаконченный роман Фицджеральда, – и теперь картину обрамлял крошечными изящными каракулями отрывок, который он читал вслух, пока она работала, и который в конечном итоге вдохновил на название картины:

Будучи молод, он взлетел на сильных крыльях очень высоко. И пока был там, наверху, смотрел на все королевства такими глазами, которые могут смотреть прямо на солнце. Упорно – в конце концов, отчаянно – он махал крыльями и пробыл там дольше, чем большинство из нас, а затем, вспомнив все, что он видел с этой невероятной высоты, о том, как обстояли дела, он постепенно опустился на землю.

Название: «Икар».

– О, Эм, – пролепетала Мэгги с сияющими глазами. – Не могу в это поверить!

– Что ж, начинай верить, – поддразнила та. – Ты этого заслуживаешь. Эта картина – гребаный шедевр. Верно, Джона?

– Действительно, шедевр, – с колотящимся сердцем согласился он. – Я думаю, это самое запоминающееся произведение Мэгги.

Он почувствовал, что Мэгс наблюдает за ним, и обернулся. Она пристально смотрела на его, словно только что признала в нем кого-то, кого знала давным-давно…

Внезапно позади зашумели – быстрое цоканье каблуков по бетону, затем суматоха перекликающихся голосов, щелканье камер.

– Эмми! – Элли высунулась из-за угла с заговорщицким выражением лица, отчаянно жестикулируя, призывая сестру побыстрее подойти.

– Долг зовет! – Эмми подмигнула. – Я присоединюсь к вам через некоторое время. Наслаждайтесь!

– Должно быть, прибыл кто-то важный, – пробормотала Мэгги, нервно обращая взгляд к своей работе.

Джона усмехнулся.

– Кто может быть важнее главного художника этого вечера? Боже, эти двое – карикатура на самих себя. – Он ухмыльнулся, прикоснулся к обнаженной полоске кожи на ее спине.

Она вздрогнула от его прикосновения.

– Они оказывают мне огромную услугу, – заметила Мэгги. – И стараются для меня. Я бы хотела, чтобы ты не был таким снисходительным. Они проделали потрясающую работу.

– Мне очень жаль, – смутился он. – Я только имел в виду… мы же всегда смеялись над ними вместе.

– Ну, вероятно, мы были неправы. – Она вздохнула и закрыла глаза. – Ты можешь, пожалуйста, просто порадоваться за меня сегодня вечером? Можешь отнестись к этому как к чему-то важному, вместо того чтобы подшучивать?

– Ты права, – поспешно ответил он. – Конечно же ты права. Похоже, они неплохо справились со списком…

– О, просто помолчи, Джона. – Она отстранилась.

Он растерянно моргнул.

– Мэгс…

Она вздохнула.

– Просто… позволь мне хорошо провести эту ночь. Ладно?

Он кивнул, все еще смущенный, но осторожно взял ее за руку.

– Хорошо, давай найдем остальные твои работы.

Но как только они двинулись, шум перерос в оглушительный гам, и поток людей хлынул из-за перегородки в комнату, где они стояли. Толпа подалась внутрь, звенящие голоса Эмми и Элли перекрывали все остальные, а на периферии засверкали вспышки камер.

– Кто вызвал такой переполох? – спросил он. Затем в толпе внезапно образовался просвет, и у Джоны перехватило дыхание.

Лила.

– Мэгги! – воскликнула она.

Джона, затаив дыхание, наблюдал, как Лила подошла к его безмолвной невесте и заключила ее в объятия. Она даже не взглянула в его сторону, даже не обратила внимания на присутствие Джоны, когда скользнула ладонями вниз по рукам Мэгги и что-то прошептала ей на ухо. Джона с колотящимся сердцем наблюдал, как после слов Лилы выражение лица Мэгги начало меняться от возмущения к замешательству и затем – возможно ли это? – к чему-то вроде удивленного восторга. И хотя он напрягался изо всех сил, чтобы расслышать этот обмен репликами, гул, стоящий в комнате, заглушал их разговор.

Легкий запах крепкого одеколона.

– Вы друг художника?

Джона обернулся и увидел Фредди Джеймса – Джордана Бейкера для Дейзи в исполнении Лилы; его подбородок был задорно приподнят, волосы цвета осенней листвы, лицо того же смуглого оттенка. Он слегка отклонился, высокомерно, но с интересом разглядывая женщин в центре комнаты.

Джона прочистил горло.

– Вообще-то она моя невеста.

Фредди скользнул по нему взглядом, смерил с головы до ног с некоторым жестким скептицизмом, затем одобрительно приподнял бровь.

– Счастливчик, – пробормотал он, затем заговорщицки улыбнулся. – Я полный профан, когда дело доходит до искусства, моей прекрасной спутнице, той, что стоит там, практически пришлось тащить меня сюда. Она не могла перестать говорить о работах вашей невесты. – Печальная усмешка. – А когда Лила чем-то увлечена, видит бог, она любит создавать небольшой ажиотаж.

Потрясенный, Джона повернулся обратно к двум женщинам, все еще погруженным в разговор. Когда вновь засверкали вспышки камер, Лила указала на картину, ее лицо сияло от восхищения, а улыбка на лице Мэгги стала еще ярче.

– Все это очень… драматично. Не так ли?

Джона снова повернулся к мужчине.

– Что, простите?

Но Фредди лишь склонил голову набок, его губы изогнулись в холодной, наглой улыбке.

– Я о картине.

– О! – Он рассеянно покачал головой. – Полагаю, да.

Он тут же задался вопросом, как много Лила рассказала Фредди. Знал ли Фредди о нем и не насмехается ли он над ним? Или у Джоны просто паранойя?

Затем – так быстро, что он едва не пропустил это – Лила посмотрела на Фредди и кивнула, ни разу не взглянув на Джону. Он недоверчиво моргнул. Создавалось ощущение, будто для нее его вообще не существовало.

Фредди вдохнул.

– Моя реплика. – Он поднял бокал и подмигнул. – Выпьем за счастливую пару. Он выпил вино одним глотком и, весело отсалютовав загорелой рукой, направился обратно к Лиле и элегантно обнял ее за талию. Лила что-то тихо пролепетала Мэгги, что-то извиняющееся, и Фредди увлек ее вглубь галереи, за ними последовали их служба безопасности и неотступные камеры.

Толпа начала расходиться. Джона направился к Мэгги, напоминая себе, что нужно дышать.

– Мэгги, ты зараза! Ты не говорила мне, что знакома с Лилой Крейн! – воскликнула Элли с озорной ухмылкой. (Да, это была Элли, рассеянно отметил он; близняшки в тот вечер были одеты в одинаковые желтые пакеты для мусора, только Элли была в кожаных ботинках, в то время как Эмми выбрала туфли на шпильках.)

– Я не знакома, – растерянно ответила Мэгги. Ее взгляд метнулся к Джоне. – То есть я имею в виду… почти незнакома.

– Хорошо, тогда кто пригласил ее и Фредди Джеймса?

– Элли, дорогая! – позвал кто-то.

Элли снова повернулась к Мэгги.

– Пойдем со мной, детка. Толпа поклонников, умирает от желания познакомиться с тобой. Самое время кое-кого представить, а? – Она озорно улыбнулась и потащила Мэгги прочь. Мэгс, все еще ошеломленная, бросила на Джону непонятный взгляд, прежде чем исчезнуть.

С какой целью Лила появилась здесь? Отправив вчерашнюю запись, она написала СМС, что скоро свяжется с ним и предложит способ провести их следующий сеанс тайно. А потом: ничего. Так что же это была за неожиданная встреча? Способ заманить Джону в ловушку или, что еще хуже, причинить боль Мэгги? Действительно ли Лила пыталась довести их отношения до критической точки?

– Это так волнующе, тебе не кажется?

Он вздрогнул при звуке ее голоса и, повернувшись к ней лицом, оглядел ее. На ней были мужская белая рубашка с закатанными манжетами и обтягивающая кожаная юбка, пальцы унизаны золотыми кольцами. Эта Лила – волосы зачесаны назад, глаза подведены – была не той Лилой, к которой он привык. Эта Лила выглядела изящной, резкой, почти андрогинной.

– В ней есть что-то абсолютно непостижимое, – продолжала она, изучая картину. – Я сказала Мэгги, что, возможно, куплю ее. – Затем она повернулась к нему с обнадеживающей улыбкой. – Как думаешь?

Он нервно оглядел комнату.

– Что ты здесь делаешь? – прошептал он.

Она захлопала глазами.

– Я здесь, чтобы поддержать Мэгги, – осторожно сказала она. – Я чувствовала себя ужасно из-за того, что вторглась к вам на прошлой неделе. Хотела загладить свою вину перед ней, привлечь немного внимания к ее работе. – Она кротко пожала плечами. – Это одна из нескольких привилегий знаменитостей и способность сделать что-то стоящее. Мне показалось, она оценила это.

Он потер лоб, чувствуя себя виноватым. Конечно – Лила просто была заботливой и щедрой. Почему он пришел к таким глупым, иррациональным выводам?

Лила взглянула на Фредди, который со скучающим и надменным выражением лица терпел болтовню фанатки Эмми в нескольких футах от себя.

– Мне пора идти, нас не должны видеть вместе. Но я хотела, чтобы ты знал, я нашла место для сеансов, небольшой уединенный уголок. Ты можешь встретиться со мной там в следующую пятницу в восемь?

– В следующую пятницу? – У него кружилась голова, он пытался думать. Лила снова посмотрела на Фредди, который, поймав ее взгляд, вопросительно приподнял бровь. – Я… думаю, что да. Но как я узнаю…

Лила прикусила губу и посмотрела на его лицо, обещая в своей необычной манере, что в мире нет никого еще, кого бы она так сильно хотела увидеть.

– Проверь карман куртки.

Затем она подошла к Фредди, который поцеловал ее в щеку и обнял, словно защищая. Вместе они завернули за угол и исчезли.

* * *

Через два часа они уже прощались. Мэгс стала звездой вечера. Все, с кем они общались, восхищались ее талантом, и еще несколько посетителей проявили заинтересованность в покупке ее работ. Они медленно пробрались сквозь оставшуюся толпу и вышли в летнюю ночь, опьяневшие от вина.

Он ощущал, что у него нет выбора, кроме как попытаться до конца вечера напиться, но даже сейчас Джона чувствовал себя нервным и рассеянным. Он держался на периферии разговора, вступая в светскую беседу, лишь когда это было необходимо, его губы изображали излишне жизнерадостную улыбку, он пытался быть хорошим партнером в этот очень важный для Мэг вечер. И все же – он не мог перестать думать о Лиле.

Раздражение Мэгги, однако, давно испарилось. Когда они возвращались домой в Вест-Виллидж, она зевнула, широко раскинув руки.

– О, это была лучшая ночь за долгое время, – произнесла она, сияя. – Думаю, лучше и быть не могло, а ты как считаешь?

Она взяла куртку из его рук и накинула себе на плечи. В животе у Джоны все перевернулось: у него еще не было времени проверить карманы, чтобы узнать, что подбросила Лила. Но он прогнал беспокойство прочь, помогая Мэгс надеть рукава, а затем поцеловал ее в макушку.

– Ты была невероятна. И выглядела чертовски великолепно. Я не мог отвести от тебя глаз.

Она лукаво улыбнулась, выглядя в его огромной куртке точно девчонка, волосы падали ей на лицо.

– Я и прямо сейчас довольно горячая штучка, не так ли? – Она пошевелила бровями.

– Так и есть, – согласился он и почувствовал сильное вожделение.

Что-то возбудило его, и это нельзя было объяснить блистательным вечером, триумфом Мэгги… И в то же мгновение он понял: это была внезапно нависшая угроза их расставания, осознание того, что он может скоро потерять ее. Это уже происходило: воздух – мягкий, словно легкое вино, – даже сейчас заполнял пространство между их ладонями, темный участок тротуара безмолвно простирался между ними… вдалеке, как всегда, виднелось мягкое, манящее пятно города. И все же в этот момент Джоне хотелось остановиться, заморозить их такими, какие они есть. В этот момент он почувствовал, как ни странно, что любит Мэгги еще больше.

Он схватил ее за руку и внезапно увлек за угол, Мэгги вскрикнула от удивления.

– Я думаю, нам следует отпраздновать, – пробормотал он, едва дыша. – А ты?

Она нервно хихикнула, но позволила ему оттащить себя в сторону к чьей-то частной подъездной дорожке. Их едва заслоняла увитая плющом стена, любой прохожий мог просто заглянуть за угол и обнаружить их там. Но улица, на которую они свернули, была пуста, и они вели себя тихо. В этот момент ему представилось, что они вдвоем против всего мира.

– Джо, – прошептала Мэгги, и он откинул назад ее волосы, сильно прикусив сладкую мочку ее уха. Она тихо застонала, и он подумал: «О, Мэгс, что я делаю? Что я наделал?» Ибо здесь, в вечном настоящем, с его неотразимым обещанием романтики, он хотел только одного – снова слиться с ней, вернуть все как было раньше. В этот момент он желал, чтобы Лила никогда не появлялась в его жизни.

Он прижал Мэгги к стене, и она обхватила его ногами за пояс, ее пальцы теребили пуговицу на его брюках. Она резко вдохнула, когда его рука нашла ее горло, крепко надавив на теплые нежные жилки. И когда Джона страстно вошел в нее, ему показалось, что ничего, кроме них, нет и быть не может, и только они оставались соединенными, глубоко погруженными друг в друга навечно. Если бы только весь мир был лишь для них двоих и ничто не стояло между ними!

Внезапный укол вернул его на поверхность – яркая боль чуть ниже бедра. Он вздрогнул, и опять что-то вонзилось в него. Пальцы Мэгги блуждали по его волосам, ее губы нежно касались его шеи, она ничего не подозревала. Все еще держа ее, Джона опустил руку вниз, пытаясь обнаружить источник. Его пальцы коснулись куртки, прошлись по краю наружного кармана. Вслепую он сунул руку внутрь, нащупал кусочек металла, согретый теплом Мэгги, его зазубренную форму ни с чем нельзя было спутать.

Ключ.

6

Терапевтический дневник Лилы

для Джоны Гэбриэла

Запись № 3

27 июля

Дражайший дневник!

Прежде чем я углублюсь в жизнь и времена Лилы Крейн, крупнейшей в мире катастрофы, позволь мне сначала извиниться. Джона, я ужасно переживаю из-за недоразумения на открытии галереи вчера вечером. Конечно, теперь я понимаю, как, должно быть, выглядело мое поведение: в лучшем случае глупым, а в худшем… коварным? Я заметила, что Мэгги поначалу была немного холодна со мной, очень надеюсь, что ненароком не обидела ее. Я, конечно, ее не знаю, но то немногое, что я видела, мне очень нравится. В ходе короткого разговора в тот вечер, думаю, мне удалось устранить недопонимание. С твоего благословения я хотела исполнить свои намерения и поддержать Мэгги, купив «Икара». Это будет правильно? Джона, правда в том, что, хотя мои средства могут быть ужасно грязными, мои мотивы всегда были чисты.

Что ж, ладно. Перейдем к главной новости: мой жених исчез.

Прошло тридцать три часа – ну, сейчас уже тридцать три с половиной – с тех пор, как я вернулась домой после того, как пила с Домиником и Фредди, и обнаружила, что Курт ждет меня в темноте, желая наказать за то, что я унизила его на съемочной площадке. Когда он насытился, я была слишком слаба, чтобы доползти наверх в постель. Я закончила последнюю запись и успела отправить ее тебе, а потом обессиленно упала на ковер в гостиной. Когда я очнулась утром, Курта уже не было.

Я приехала на съемочную площадку, надеясь, что он, возможно, выплеснул всю ярость и вернулся к работе… но эти надежды оказались напрасны. Весь день продюсеры, съемочная группа, его агенты и менеджер переписывались, звонили, отправляли электронные письма Курту, пытаясь достучаться до него. Мне почти удалось сдержаться – я знала, что была последним человеком в мире, от которого он хотел бы что-то услышать, – но к концу дня напряжение достигло апогея, тысячи и тысячи долларов вылетали на ветер с каждым потерянным часом, и дым валил у всех из ушей… так что я, наконец, не выдержала и отправила Курту одно-единственное сообщение:

Мы можем поговорить, пожалуйста?

Оно, конечно, не вызвало никакого отклика.

Он поступал так и раньше. Когда Курт по-настоящему злится, он исчезает. Мало того что такое поведение и само по себе глубоко вызывающее, Курт знает, что в данный момент его исчезновение способно причинить мне наибольшую боль. Видишь ли, Джона, фильм, к сожалению, не может продолжаться без него (подробнее об этом позже); так что, пока он не появится, производство полностью остановлено, и с каждой потерянной минутой мы теряем деньги, которых у нас просто нет. Отказываясь от этой работы, Курт намеренно подвергает «Ночь» опасности.

К концу дня я обнаружила, что у меня начинается приступ паники, и снова почувствовала необходимость принять транквилизатор, чтобы спасти себя. (Примечание: Джона, из-за всего, что происходило, я чувствовала необходимость принимать его все чаще и чаще… и я начинаю беспокоиться, что действительно становлюсь зависимой, как ты и предупреждал. Что бы ты порекомендовал?) Итак – не то, чтобы наркотики когда-либо должны были служить оправданием – но, возможно, эта маленькая синяя таблетка была частично ответственна за мои затуманенные суждения прошлой ночью? Как бы то ни было, в скомпрометированном состоянии я тупо думала, что смогу исправить хотя бы одну ошибку в жизни, привлекая немного позитивного внимания к работам Мэгги. (Я очень надеюсь, что, несмотря на сопутствующий ущерб, наше с Фредди появление немного помогло.) Но хватит об этом.

И вот оно, следующее утро, а от Курта по-прежнему ни весточки. Джона, я теряюсь в догадках. Если этот проект развалится, не думаю, что смогу это вынести. Поэтому я иду к единственному человеку в мире, который знает всю грязную правду о моей ситуации, единственному человеку, имеющему достаточно влияния на Курта Ройалла, чтобы убедить его вернуться.

Я иду к маме.

– Лила.

Кадр с матерью в тапочках, халате и грязевой маске в дверях ее квартиры в Верхнем Ист-Сайде. Я выхожу из лифта «птичья клетка», за моей спиной оператор закрывает латунные двери, и лифт начинает дребезжащий спуск. Мама держит телефон на расстоянии от влажной массы на лице; даже с того места, где я стою, слышны крики на другом конце провода.

– Не хочешь рассказать мне, что, черт возьми, произошло? – спрашивает она меня с фальшивой нежностью.

Я указываю на ее телефон, прикладываю палец к губам, но она машет рукой, успокаивая меня.

– Дорогая, пожалуйста. Я отключила микрофон.

Тем не менее я говорю тихо (учитывая мамину технологическую несостоятельность, никогда нельзя быть слишком уверенным).

– Кто на связи?

– Это Бобби Старр и вся команда Olympus, яростно размахивающие своими мини-корнишонами, – говорит она. – Они переругались со всеми русскими инвесторами «Ночи», которые в последние сутки мрут как мухи. Olympus только что официально объявила: они угрожают полностью отказаться от обязательств по поводу «Ночь нежна».

Вряд ли подобный поворот мог кого-то удивить, но даже несмотря на это мой желудок сжимается. Наш проект был рискованным с самого начала. Olympus (братство мира кино, состоящее исключительно из консервативных, сексистских придурков) даже глазом не моргнули, прежде чем отклонить феминистскую адаптацию «Ночи». Потребовалось, чтобы Курт, икона кино и член клуба «Олд Бойз», собрал собственную команду частных инвесторов непосредственно из России, каждый из которых отдал бы своего первенца, чтобы иметь отношение к фильму Курта Ройалла. Как только финансирование было обеспечено, после нескольких сеансов виски, сигар и других стимуляторов Olympus согласилась стать дистрибьютором – ожидая нашего окончательного решения. Но теперь, после необъяснимого ухода Курта, все наши инвесторы в панике и отказываются платить, пока он не объявится. Без их дальнейшего финансирования фильм останется незавершенным и Olympus прекратит дистрибуцию. Другими словами – без Курта «Ночь» разваливается на части.

– Входи, входи. – Мама приглашает меня войти, затем закрывает дверь. – Ты как раз успела на грандиозный финал: драматической выволочки Старра. Покажи, как включить это на громкую связь?

– …с представителями Курта, но они либо утаивают информацию, либо тоже ничего о нем не слышали. Как все присутствующие с болью осознают, этот фильм уже отстает от графика и бюджет превышен на два миллиона; теперь, из-за таинственного отсутствия Курта, производство потеряло еще два с половиной дня. Компания Olympus проявила большое терпение и гибкость в отношении дилетантского процесса реализации этого проекта, но мы больше не желаем прощать такое непрофессиональное поведение. Мы сказали представителям Курта, что нам нужно получить от него известие к концу дня, иначе, чтобы не понести большие убытки, мы расторгаем соглашение. Так что, если у кого-то из вас есть какие-либо идеи о том, где находится Курт Ройалл – если у вас есть какие-то ниточки, за которые можно потянуть, или возможность предпринять что-либо еще, – я предлагаю вам сделать это прямо сейчас.

– Боже милостивый, – стонет мать, затем заканчивает разговор и кладет телефон в карман. – Хочешь выпить? – предлагает она, шаркая ногами по направлению к бару.

– Сейчас десять утра, – говорю я и плетусь следом.

Она бросает на меня острый взгляд.

– С каких пор это останавливало кого-либо из нас?

Я пожимаю плечами.

– Что у тебя есть?

– О, имей хоть немного веры в маму. – Она проносится к бару, точно Джинджер Роджерс в развевающемся халате, и начинает яростно набирать лед в шейкер для коктейлей. Она благосклонно улыбается, сверкая зубами, глина на ее лице начинает трескаться. – Когда это я предлагала тебе что-то неправильное?

Мама взболтала нечто терпкое и крепкое, и я должна признать: это именно то, что мне нужно. Мы устраиваемся друг напротив друга на мягких диванах перед широкими окнами, выходящими на Пятую авеню и заросли деревьев за ней. И всего на мгновение я почти могу обмануть себя, притворившись, что это мог быть любой другой день, что я могла бы быть просто дочерью, невинно наслаждающейся визитом к матери, что дело всей моей жизни – проект, который волнует меня больше всего на свете, – не висит в этот самый момент на волоске.

– Итак, – говорит мама. – Теперь, когда ты получила немного жидкой храбрости, не хочешь рассказать мне, как ты все испортила?

Я склоняю голову, смотрю в стакан, стараясь успокоиться.

– Он знает, что это написала я, мама.

– Ах! – Она становится опасно неподвижной, и я понимаю, что боюсь смотреть на нее.

– Я изо всех сил старалась продолжать разыгрывать это представление – действительно старалась, – лепечу я, сердце трепещет в груди. – Но все стало слишком очевидно. Честно говоря, к настоящему времени, наверное, все уже знают правду. Руперт оказался неподходящим кандидатом. Я думала, что он будет убедителен как молодой, амбициозный писатель, но он оказался слишком мягким. Он понятия не имел, как противостоять Курту, даже когда я буквально вкладывала слова в его губы.

– Я все еще жду кульминации. – Мать раскидывает руки вдоль спинки дивана. – Итак, он узнал, что ты – писатель-призрак. Случались преступления и похуже, милая. И что еще более важно, это по-прежнему чертовски отличный сценарий. Одна маленькая ложь не должна изменить желания Курта стать режиссером этого фильма.

– Но это мой сценарий, мама, – возражаю я. – Неужели ты не понимаешь? В первую очередь поэтому мне пришлось прибегнуть к уловке. Для Курта я всегда была всего лишь симпатичным личиком: милой, беспомощной Лилой, какой он впервые увидел меня. И он хочет, чтобы я такой и осталась. (Джона, я не могу сказать тебе, сколько раз мне хотелось процитировать фразу Элеоноры из «По эту сторону рая»: «Прогнивший, прогнивший старый мир, и самое жалкое существо из всех – это я. О, почему я девушка?»)

– Эго Курта никогда не допускало возможности, что я способна создать что-то умное и мощное, что-то, меняющее правила игры, – продолжаю я. – Я знала, что единственный писатель, который мог увлечь Курта Ройалла феминистской адаптацией, – молодой, бесхребетный мужчина, над которым он мог измываться, изображая наставника. Если бы Курт знал, что «Ночь» написала я, он никогда не стал бы за нее биться. Этот фильм никогда бы не был снят.

(Джона, здесь я снова должна извиниться. Я хранила этот секрет от многих, но больше всего мне стыдно, что я не была честна с тобой. Но, видишь ли, я так отчаянно хотела сделать этот фильм до конца и чувствовала, что не могу рискнуть и рассказать об этом кому-либо – даже тебе. Я чувствовала себя пойманной в ловушку. Конечно, теперь я знаю, что должна была быть откровенной с тобой с самого начала. Поэтому будь снисходителен ко мне, пожалуйста, позволь сейчас исправить ошибку и рассказать всю правду:

Несколько лет назад молодой специалист по киноискусству по имени Руперт Брэдшоу впервые в жизни посмотрел «Игру в ожидание», и, по его словам, «Этот фильм кардинально изменил его представления о кино». Он написал Курту фанатское письмо, приложив к нему свой до боли плохой сценарий, объявив, что им суждено сотрудничать. Ну, конечно, Курт даже не открывал письмо Руперта (уверена, тебя не удивляет, Джона, что Курт не верит, что можно помочь кому-то, кроме самого себя). Но я прочитала его. В нем не было ничего нового – Курт знал, что я часто открываю письма его поклонников и лично отвечаю любому милому, впечатлительному ребенку, нуждающемуся в небольшой поддержке. Но в этот раз, когда я прочитала письмо Руперта, у меня появилась идея.

Я связалась с ним и попросила о встрече. И за чашечкой кофе преподала ему очень важный урок, который усвоила на собственном горьком опыте: часто самый трудный шаг к карьере в Голливуде – найти способ пробиться внутрь, но как только вы это сделаете, индустрия сама будет ломиться в вашу дверь. Я мягко предложила Руперту – на данный момент – отложить в сторону свои донкихотские догмы и вместо этого сосредоточиться на поиске собственного «я». И затем, с соглашением о конфиденциальности и чрезвычайно щедрой суммой наличных на руках, я предложила Руперту работу, которая не только обеспечила бы ему выход на рынок, но дала бы старт его карьере и платформу, необходимую для того, чтобы получить зеленый свет на работу, о которой он мечтал. Это было предложение, от которого он не мог отказаться: и он принял его тут же на месте.)

А теперь вернемся к маме. Описав, как сильно я все испортила, я в отчаянном молчании стала ждать ее ответа.

Мама смахивает кусочек маски с щеки, засовывает палец в рот. Оценивает.

– Соленая.

Я моргаю.

– Это вообще съедобно?

– Вот чего я не понимаю. – Она взбалтывает напиток измазанным пальцем, лед стучит в стакане, как коренные зубы. – Ты такая хорошая актриса, милая. Почему ты вообще позволила ему обо всем узнать?

– Я просто больше не могла выносить оскорблений, – говорю я, качая головой. – Я слетела с катушек. В тот момент эго взяло надо мной верх.

(Джона, а ты как думаешь? Может быть, под всем этим на самом деле кроется мое желание, чтобы мир узнал, что Лила Крейн – актриса и женщина! – действительно умеет писать. Я устала от того, что мужчины всегда добиваются признания. Возможно, Зельда почувствовала то же самое, когда узнала, что Фицджеральд украл прямо из ее уст слова, сказанные той после рождения их дочери, поставив себе в заслугу знаменитую фразу Дейзи: «Я надеюсь, она будет дурочкой – это лучшее, чем может быть девочка в этом мире, красивой маленькой дурочкой».)

– Конечно, я пожалела об этом, как только рассказала ему, – быстро добавляю я. – Это была такая глупая ошибка. Курт был в ярости, как я и предполагала. Поэтому поступил таким образом, чтобы причинить мне наибольшие страдания: он ушел, зная, что Olympus и все инвесторы «Ночи» уйдут с ним.

– Итак, теперь ты приползла к маме, надеясь, что я спасу положение. – Она допивает остатки из стакана и направляется к бару, смачивает губку и начинает демонстративно вытирать маску с лица, закатив глаза к потолку и разинув рот от усилия. – Скажи мне, дорогая. Чего ты хочешь?

Я нервно сглатываю.

– Ты единственный человек, который знает всю историю, все, что произошло между Куртом и мной. Мне нужно, чтобы он вернулся и снял фильм до конца. Без него все, включая фильм, превратится в дым. Курт это знает. Он знает, что я в ловушке.

– Хм. Предложение, от которого Курт Ройалл не может отказаться? – Она начинает готовить второй напиток. Я пытаюсь прочесть ее мысли, но она ничем не выдает себя. Несколько мгновений слышится только металлический скрежет льда.

Я больше не могу этого выносить.

– О чем ты думаешь?

Мама венчает напиток вишенкой «мараскино», замечает выражение моего лица. Она медленно улыбается.

– Дорогая, почему ты такая грустная? Конечно, я помогу тебе. Независимо от того, сколько раз ты попадешь в какую-нибудь ужасную переделку с мужчиной, мама всегда будет рядом, чтобы выручить тебя. Я всегда найду способ. Итак, где мои очки, – бормочет она, прежде чем взять их с кресла. – Теперь все в порядке. – Она достает телефон и устраивается поудобнее, размашистым движением откидывая халат, чтобы лучше продемонстрировать ноги. – Это должно быть забавно.

Пока мама размышляет, я перевожу взгляд на мерцающие верхушки деревьев, на трепещущую листву в лучах утреннего солнца. И мне интересно, где Курт находится в этот самый момент, о чем он думает. Я с потрясением осознаю, как сильно он, должно быть, презирает меня, раз попытался причинить мне такую адскую боль. Интересно, планирует ли он когда-нибудь вернуться или на этот раз он решил исчезнуть навсегда?

И главное, я осознаю, что это все: это конец моих отношений с Куртом. Всего через две недели этот кошмар закончится – и я смогу перейти к лучшей жизни, нормальной жизни, жизни, где наконец почувствую себя в безопасности.

Низкий и резкий звук. Мама сдвигает очки на кончик носа, гордо улыбается.

– Отправлено.

Мое сердце колотится.

– Ты что, уже написала ему сообщение? Что в нем?

– О, дорогая, неужели ты мне не доверяешь? Она выпячивает нижнюю губу. – В любом случае, я уже не смогу взять слова обратно. Что сделано, то сделано. – Она тянется за напитком, томно взбалтывает лед, оценивает мой взволнованный вид. – На твоем месте я бы не беспокоилась. У меня такое чувство, что все будет разыграно именно так, как хочешь ты.

Я качаю головой.

– Но как?

– Подумай, Лила. – Глаза матери нетерпеливо прищуриваются. – Чего хочет Курт Ройалл больше всего на свете? Мы обе знаем ответ. Теперь подумай о своем финале. После стольких лет ты так близка к достижению всего, чего когда-либо хотела. Как Курт может помочь расставить все по местам?

Внезапно приходит осознание: я точно знаю, о чем мама просила Курта и что она предложила ему взамен. Это блестяще, и это пугает. Возможно, это явное облегчение от понимания, что ее план сработает; или, может быть, это полное изнеможение от попыток держать себя в руках, даже когда жизнь полностью развалилась на части. Какой бы ни была причина, я больше не могу сдерживаться – я начинаю плакать.

Мама садится рядом, ее пальцы скользят по моим волосам точно так же, как она всегда делала в детстве, настолько приятно, что покалывает кожу головы. Я устраиваюсь у нее на коленях, зарываюсь лицом в приглушенное тепло ее халата, вдыхаю знакомый аромат вербены. Она ничего не говорит, просто продолжает гладить мои волосы.

И внезапно воспоминание – ночь крушения – выплывает на передний план. Ночь, о которой я, должно быть, давным-давно забыла…

Кровь стекает с головы, ее сладкое тепло проникает в мой рот – язык робко ощупывает рыхлую мякоть десен, чувствительную после потери зуба. Дождь со всех сторон, похожий на всепоглощающий рев, и дрожащая рука матери, медленно тянущаяся в темноте, чтобы проверить папин пульс. Какой спокойной она была, и я инстинктивно понимала, что мне тоже следует вести себя тихо. Может быть, если я задержу дыхание, мама захочет прикоснуться и к моей коже? В конце концов, ее пальцы отрываются от его шеи, ее щеки блестят – от крови? от слез? – улыбка расползается по мокрому лицу. И в эту минуту, наконец, она, казалось, вспоминает: ее ребенок – о да, я тоже находилась там, прямо за ней! Ее ребенок был там, с ней, но не издал ни звука. Неужели я… Была ли я… И наконец она повернулась и потянулась ко мне…

– Милая, – теперь мягко говорит мама. – Твой глаз…

Инстинктивно, хотя мама уже заметила, моя рука взлетает, чтобы прикрыть синяк, поставленный Куртом. Макияж, должно быть, потек от слез, и синева под глазом теперь просвечивала насквозь.

– Он чудовище, – говорит она, и я отвожу взгляд.

Она качает головой, ее лицо вспыхивает точно так же, как у меня, когда я расстроена. И я думаю: каково ей, должно быть, наблюдать, как ее собственный ребенок совершает те же ужасные ошибки? Несмотря на все ее собственные страдания, на тот риск, на который она пошла, чтобы избавить нас от боли, и на все мои последующие усилия избежать повторения этой схемы, я сделала именно это: сознательно воссоздала вживую кошмар дома моего детства.

Я знаю, что сейчас самое время спросить ее о той ночи в машине, о том, что произошло на самом деле. Потому что, я понимаю, мы не такие уж разные – мама и я. И то безнадежное отчаяние, которое она, должно быть, испытывала, пытаясь освободиться, теперь мне слишком хорошо знакомо. Я понимаю, почему она, должно быть, чувствовала себя обязанной в ту долю секунды сделать то, что она сделала. И я так отчаянно хочу спросить ее, чтобы наконец-то пережить травму той ночи и смириться с правдой. И еще: чтобы я могла начать собственный крестовый поход с ясными глазами и раз и навсегда определить, как взять под контроль свою жизнь.

Вытерев слезы, я заставляю себя выпрямиться.

– Мама…

Она смотрит на меня, надеясь поймать мой взгляд. И, может быть, мне только кажется, но в этот момент я чувствую, что она знает, о чем я собираюсь спросить, я вижу страх в ее глазах. И понимаю: да, я хочу услышать правду… но какой ценой? Разве в глубине души я не знаю ответ? Каким-то образом мать смогла выпутаться и заявить о своей невиновности, освободившись от моего отца, не будучи наказанной за это. Она нашла способ оставить травму позади, исцелить себя. Просить ее признаться в этом сейчас не только было бы эгоистично, но и могло бы поставить под угрозу мирное существование, которое она по праву заслужила. Лучше позволить прошлому остаться в прошлом. Лучше защитить ее, сохранить тайну матери в целости и сохранности.

– Лила. – Она берет меня за руку. – Ты так же хорошо, как и я, знаешь, что быть женщиной в этом мире нелегко. Для большинства это означает страдать от миллионов крошечных предательств, молча проглатывать все это и переносить боль в одиночку. Знаешь, что жизнь – не что иное, как долгая, медленная смерть. Но немногие счастливчики находят другой путь, способ разрезать брюхо зверя и проложить себе дорогу наружу. Я была одной из таких женщин. И ты тоже одна из нас. Мы живем в мужском мире, и так будет всегда. Это путешествие мы все должны совершить в одиночку. Я знаю, что ты можешь пойти по собственному пути, ты уже делаешь это. Если я чему-то и научилась, так это тому, что я единственный человек, который способен изменить собственную судьбу. И теперь пришло время тебе сделать то же самое.

Легкий звон: в кармане маминого халата светится голубым телефон. Она поправляет очки, включает его, что-то читает. Наконец поднимает на меня глаза.

– Поздравляю, – просто говорит она. – Курт принял мое предложение. Он уже возвращается. Теперь пришло время тебе внести свой вклад. Закончи то, что ты начала, Лила, и освободи себя.

7

Джона опаздывал. Подобного никогда не случалось.

Он приехал на Чарльз-стрит, 12, имея в запасе пару минут, однако, попытавшись вставить ключ Лилы в замочную скважину, обнаружил, что тот не подходит. Затем он, как идиот, простоял на улице следующие пятнадцать минут, ожидая реакции на свое сообщение с вопросом, в какую квартиру звонить, и, не получив ответа, на самом деле задумался, не нажать ли на все кнопки, одну за другой.

«Что потом? – саркастически подумал он. – Ходить от двери к двери, спрашивая, дома ли Лила Крейн, знаменитая актриса? Нет, он никак не мог так поступить».

Он был не в своей тарелке. Чего тоже никогда с ним не случалось.

Сама странность обстоятельств, в которых он теперь оказался, приводила его в замешательство. И хотя он убеждал себя, что это всего лишь еще один сеанс, призванный подготовить его пациентку к неминуемому избавлению от токсичных отношений, он понимал, что это ложь, знал, что сейчас за этим кроется нечто гораздо большее. Интимный подарок в виде ключа от квартиры для побега Лилы – квартиры, о существовании которой никто больше не знал, – делал эту встречу нелегальной.

Потому что то, чего они еще прямо не признали – то, что им придется признать сегодня вечером, – невыраженные чувства Лилы к Джоне. Он пытался убедить себя, что вчитывается в ее осторожное, завуалированное повествование, выискивая желаемые подтексты, вместо того чтобы принять более простую истину, но каждый раз приходил к одному и тому же выводу: Лила хотела, чтобы он сделал первый шаг, признался в настоящих чувствах к ней, чтобы она, наконец, получила возможность исповедаться, открыть свои.

Он разблокировал телефон, еще раз тщетно проверяя, нет ли ответа. Сбитый с толку, встревоженный, а теперь и немного раздраженный, он рассеянно прокрутил страницу до сообщения с адресом квартиры, которое она отправила ранее в тот день. Желудок сжался. Чарльз-Лейн, 12. Не Чарльз-стрит, классическая, красивая магистраль Вест-Виллидж. Чарльз-Лейн, 12!

Выругавшись себе под нос, Джона набрал правильный адрес в приложении. Он находился в десяти минутах ходьбы отсюда, или в пяти, если бежать. Он быстро отправил Лиле эсэмэс с извинениями, объяснив свою ошибку, затем сжал телефон в ладони и бросился на запад.

Пробегая трусцой по Чарльз-стрит, он наблюдал, как одна за другой все хорошенькие одинокие женщины, прогуливавшиеся по тенистой улице, услышав его торопливую поступь, оборачивались и смотрели вслед, когда он проносился мимо. В беспокойном сознании он теперь входил в жизнь каждой из них, следуя за ними в их квартиры – и они, в свою очередь, улыбались ему в ответ, прежде чем исчезнуть за безымянной дверью в теплой темноте.

Легкий ветерок, который создавался при движении, приятно касался его кожи, это была кратковременная передышка от удушающей летней жары, но Джона знал, что, как только остановится, пот начнет литься градом и все его усилия выглядеть для Лилы наилучшим образом пойдут прахом.

Несмотря на попытки нормализовать ситуацию, он не мог не задуматься над тем, что ему надеть. Он переодевался несчетное количество раз, прежде чем остановился на выборе, который казался классическим, неподвластным времени, более изысканным, чем обычная одежда, но все же достаточно повседневным, не слишком нарядным: брюки зауженного кроя Brunello Cucinelli, темно-синяя льняная рубашка на пуговицах от Armoury, венецианские плетеные туфли Frye карамельного цвета. Это был достойный апгрейд, неплохой вариант для свидания (которым эта встреча не является, напомнил он себе).

Ранее тем вечером он стоял перед зеркалом в полный рост, оценивающе разглядывая собственное отражение. Он решил, что за годы, прошедшие с их первой романтической встречи, он скорее приобрел во внешности, чем потерял; в лице появился некий осязаемый трагический оттенок, романтически контрастирующий с его подтянутой и безукоризненной фигурой. Он молча восхищался собой.

У Мэгс на этот вечер были планы, она договорилась с подружками пошататься по барам до рассвета, но, проходя мимо их спальни по пути к выходу, остановилась, просунула голову в дверной проем и застукала его на месте преступления.

– Ты так нарядился для ужина с Кеннетом? – уточнила она, приподняв одну бровь.

Он вздрогнул при звуке ее голоса, заставил себя казаться непринужденным.

– Ты же знаешь Кеннета и его высокомерие. Я отчаянно хочу произвести впечатление.

Она печально улыбнулась и прислонилась головой к деревянной раме.

– Вы хорошо выглядите, доктор Гэбриэл, – тихо произнесла она. И прежде, чем он смог выдавить из себя ответ, отстранилась и исчезла в коридоре.

У Джоны скрутило живот. Тот факт, что она решила не оспаривать его слабую ложь, с учетом недавней неопределенности, оставил у него на языке едкий привкус. Ему пришла в голову нелепая мысль сорвать с себя весь ансамбль и снова принять душ, просто чтобы отмыться дочиста.

«В восемнадцать лет наши убеждения – холмы, с которых мы смотрим, – мысленно повторял он про себя, – в сорок пять – пещеры, в которых мы прячемся».

Ему было всего лишь тридцать пять, и все же с каждым последующим часом Джона обнаруживал, что жертвует принципами, на которых строил самооценку, зарываясь все глубже и глубже в собственную бесконечную пещеру лицемерия. Его нечистая совесть из-за размытых границ противоречивых ролей в жизни Лилы делала правду слишком болезненно ясной: независимо от того, что произойдет у него с Лилой в этот вечер, он знал, что в его намерения не входит хранить верность Мэгги.

Лила, с другой стороны, по-прежнему олицетворяла собой прямо противоположное: ибо в ней душа и дух были едины. Джоне казалось, что чистота ее намерений и неподдельная доброта исходят изнутри, светясь на великолепии ее кожи. Всю жизнь он испытывал неутолимую романтическую тягу к красоте, по-кантовски воспринимая ее как символ нравственного блага…

…Красота – это постоянно нарастающий шум: нежность в голосе Лилы, старая песня по ночам, неистово несущаяся по жизни, как водопад… наполовину ритм, наполовину темнота. Красота великого искусства, красота любой радости… более всего красота женщин…

…Но когда Джона в последний раз вгляделся в отражение, надеясь усовершенствовать свой образ, даже ругая себя за предательство, которое мог совершить в ту же ночь, он с горечью осознал, что такая конгруэнтность вводила в заблуждение, даже была откровенной ложью. Ибо даже если бы красоту можно было рассматривать как символ морали, она никоим образом не указывала бы на наличие морали как таковой. Все, что Джоне нужно было сделать, это посмотреться в зеркало, чтобы увидеть, что на самом деле все может быть как раз наоборот.

Он стряхнул с себя эти навязчивые размышления и ускорил шаг, пробежав мимо уже закрывшегося «Уилсона». За стеклом, словно город-призрак в миниатюре, деревянные стулья были перевернуты на столы, их заостренные ножки, казалось, замерли в состоянии трупного окоченения. Верхний свет был погашен, пол чисто подметен. Единственное свидетельство жизни: все та же одинокая подвесная лампа, горящая низко и покачивающаяся, как это всегда таинственным образом происходило.

Он свернул направо на Вашингтон, затем замедлил шаг, повернув налево на крошечную, укромную улочку. Идя по узкой, вымощенной булыжником дорожке, он не мог не задаться вопросом, почему Лила выбрала квартиру здесь, всего в нескольких шагах от их с Куртом дома. Это противоречило здравому смыслу; находясь так близко друг к другу, их пути наверняка пересеклись бы, и Курту не составило бы никакого труда обнаружить ее убежище. Но, возможно, перевернуть ее жизнь с ног на голову казалось вероятным только маленькими шажками, ее паника была настолько всепоглощающей, что затуманивала процесс принятия решений…

Это действительно была одна из самых трудных частей его работы, тем не менее Джона знал, что как ее терапевт он был морально обязан позволить Лиле совершать собственные ошибки – даже такие серьезные, как эта. И хотя, конечно, ему было бы больно просто стоять в стороне и наблюдать, он знал, что воздержание от суждений – вопрос бесконечной надежды. Он утешал себя мыслью, что будет рядом, чтобы поддержать Лилу сейчас, когда она перейдет на другую сторону.

Дойдя до нужного адреса, он остановился, на этот раз проявив особую осторожность, чтобы убедиться в его правильности. Это была не квартира, а дом – фактически, гостевой домик – с гаражом и… он напрягся, глядя вверх: собственной террасой. Такое место, как это, наверняка стоит целое состояние, но, с другой стороны, почему Лила Крейн должна соглашаться на меньшее? Это, безусловно, имело больше эстетического смысла, чем первое серое, невзрачное место назначения – многоквартирный дом казался прибежищем для новоявленных финансистов, у которых еще не развился вкус и которых заботил только статус почтового индекса. Но это? Это была воплощенная романтика, такое место, которое представляется в мечтах, когда вы произносите – pied-à-terre[29].

Он проверил телефон. «Опоздал всего на двадцать две минуты», – подумал он. Да уж, отличный способ заставить ее чувствовать себя непринужденно, старина, как будто она действительно в надежных, умелых руках! Пот, словно конденсат, выступил на поверхности его кожи, воздух был теплым и тяжелым. Джона схватился за рубашку, несколько раз безуспешно оттянул ее. Он смахнул пот со лба и верхней губы, затем пробрался мимо густых зарослей плюща, закрывавших вход. Он вытащил ключ из кармана, поколебался. Должен ли он постучать? Он уже сильно опаздывал и отправил сообщение о расчетном времени прибытия, кроме того, Лила дала ему ключ, потому что хотела, чтобы он им воспользовался, не так ли? Джона облизнул губы, вставил ключ в замок, повернул. К счастью, дверь открылась.

Он вошел внутрь и закрыл за собой дверь, затем на мгновение остановился, ожидая, пока глаза привыкнут к темноте внутри.

– Лила? – позвал он. – Это Джона.

Тишина.

Теперь его взгляд начинал заостряться, словно из серых крупиц материи собиралась расплывчатая картинка.

– Лила? – произнес он снова.

Легкая вибрация. Он вытащил телефон из кармана, внезапное сияние экрана ослепило. Сообщение от Лилы, отправленное три минуты назад. Как он мог его пропустить?

Встретимся на террасе.

Расслабься, старина, сказал он себе. Это объясняло тишину, темноту, верно? Солнце только что село, она была на улице, и ей еще не пришло в голову включить свет. Верно? Он ощупал стены в поисках выключателя, но, не найдя его, включил фонарик на телефоне и начал двигаться по тому, что казалось коридором. Обходя зияющие пасти дверей, он не мог отделаться от отчетливого сверхъестественного ощущения, что за ним наблюдают. Он заставил себя не вглядываться в темные внутренности за порогами, чтобы не увидеть то, что могло безмолвно скрываться там. Еще несколько шагов, и слева от него внезапно обнаружилась лестница, на каждой второй ступеньке которой горели свечи. Дрожащее призрачное сияние, которое они отбрасывали, пробудило в Джоне воспоминания об их совместной ночи много лет назад. С колотящимся сердцем он выключил фонарик, перевел телефон в беззвучный режим и начал подниматься.

Верхняя площадка лестницы вела в большую комнату, вся южная стена которой была отведена под элегантную современную кухню в скандинавском стиле. Остальная часть открытого пространства должна была служить гостиной и столовой, но пока она оставалась пустой, если не считать множества свечей, тихо мерцающих по углам, и огромной подвесной люстры, похожей на колесо обозрения, отбрасывающей паучьи тени по всему помещению. Справа от него: темная лестница, ведущая наверх, в спальни. Стена напротив была полностью стеклянной, а за ней – частная терраса.

Джона открыл дверь на балкон, и его желудок слегка сжался, когда он увидел Лилу, балансирующую на каменном выступе, примыкающем к зданию, прислонившись к внешней стене – сверкающую, как серебро, над жаркой городской суетой. Внезапно он подумал – нелепая мысль, – что ему нужно только легонько подтолкнуть ее, и она полетит вниз. Он даже мог представить это прямо сейчас: ее глаза широко раскрыты, когда она видит того, кто ее предал, и для нее это немыслимо. Беззвучный хлопок ее губ, падение: слишком внезапное для крика. А потом внизу, в сумерках – невообразимое.

Он закрыл глаза, чтобы успокоиться, слишком хорошо зная этот голос – внутреннего уродливого и порочного беса; и как только вздохнул, эта мысль затрепетала и улетучилась. И все же в укромных уголках сознания сохранялась определенная холодность, и Джона не мог не задаться вопросом: что, если однажды равновесие нарушится и он станет существом, пугающим детей, по ночам крадущимся в комнаты, приближаясь к смутному общению с призраками, нашептывающим мрачные секреты безумцам того темного континента на Луне…

Он открыл глаза и увидел, что Лила наблюдает за ним со странной улыбкой. Внезапно он задался вопросом, могла ли она угадать его мысли.

– Это вечные сумерки… – начала она, и он улыбнулся, впечатленный ее отсылкой к одному из самых мрачных рассказов Фицджеральда.

– …когда все по-настоящему голубое, – закончил он. Мгновение они просто смотрели друг на друга. Затем он прочистил горло. – Мне жаль, что тебе пришлось меня ждать, – извинился он, но она отмахнулась от этих слов.

– Пожалуйста. Я была благодарна за проведенное время. Здесь так спокойно. – Она наклонилась и взяла бутылку вина. – Не хочешь присоединиться ко мне?

Он на мгновение заколебался, и она усмехнулась.

– Да ладно тебе, Джона. У нас сегодня необычная встреча, разве не так? Конечно, один бокал вина не повредит.

Он вдохнул и кивнул.

– Хорошо. Только один.

– Прошу прощения за то, что нет мебели, – сказала она, поднимая глаза и наливая вино. – У меня не было возможности привести это место в порядок. Вообще-то, я здесь впервые. Ты помогаешь мне обживать новый дом.

Его пульс участился при этом намеке, но Лила просто улыбнулась и протянула ему бокал.

Она продолжала низким, волнующим голосом.

– Одна из вещей, которую я жду с нетерпением, – избавление от прошлой жизни, от своей нынешней личности для того, чтобы начать сначала, с нуля.

– Ну что ж. За новые начинания, – произнес он, они чокнулись и выпили. И он позволил себе окинуть ее взглядом, еще раз отметив, насколько непохожей она казалась сейчас на различные версии Лилы, которые он знал: только что из душа, без макияжа, ее волосы все еще гладкие и блестящие. Она была босиком – ногти на пальцах ярко-кораллового цвета – в махровых шортах и мягкой белой футболке; даже не потрудилась надеть лифчик, отметил он с внутренним трепетом, крошечные бугорки ее сосков едва виднелись сквозь ткань. Она показалась ему невероятно чистой и в этот момент напомнила Мэгги.

Он сглотнул и отошел на несколько шагов, чтобы взять себя в руки. Поставил стакан на каменный выступ.

– Мило, не правда ли? – Она указала на открывшийся перед ними пейзаж. – Мой личный кусочек воды. Конечно, не такой значительный, как вид из нашего с Куртом дома.

– Это правда, – согласился он, затем вздохнул. – Ты упоминала, что живешь возле шоссе, да? Прямо у воды?

– Неужели? – Улыбка исказила ее голос. Она что, дразнила его?

– Или, возможно, я просто это себе вообразил. – Он повернулся к ней и храбро улыбнулся в ответ, затем сделал щедрый глоток, наслаждаясь свежей минеральностью вина. Снова выпил – внезапно почувствовав, что во рту пересохло, – затем поставил стакан обратно на выступ, приказав себе не торопиться.

Лила подтянула ноги на выступ и легко обхватила руками бедра, так что Джона мог мельком увидеть легкий изгиб ее ягодиц. Он прочистил горло и прислонился к стене.

– Должен признаться, я никогда раньше не бывал с визитом в доме пациента.

Она положила подбородок на колени.

– Я уверена, что это нарушает все правила, – кротко проговорила она. – Спасибо, что пошел мне навстречу. Просто это казалось самым безопасным способом. Курт не знает, что я купила это место. И мне кажется, что Мэгги не понравилось бы, если бы я снова появилась у вас, – добавила она.

– Пожалуйста, не беспокойся об этом. Она была очень благодарна за то, что ты сделала для нее на открытии, и за то, что щедро заплатила за «Икара». На самом деле, – сказал он, поудобнее устраиваясь на выступе, – я хотел извиниться. Моя реакция была неуместной, это нечестно по отношению к тебе.

Она покачала головой.

– Нет, ты имел полное право. Это я должна извиняться. Полагаю, ты прочитал мою запись?

– Да, нам нужно довольно много обсудить. – Он прочистил горло. Ему не терпелось перевести разговор на Карен и на таинственное сообщение, которое она отправила Курту после его исчезновения. Он был таким беспечным, Курт – крушил вещи и существ, а затем уходил в свое богатство, или известность, или беспредельную беззаботность. Что бы там ни было, это позволяло ему исполнять эгоистичные желания, предоставляя другим разгребать беспорядок, который он устроил…

– Поздравляю с тем, что вы с Карен убедили Курта закончить фильм, – деликатно начал он. – Уверен, что это стало большим облегчением.

– Разумеется. – Лила вздохнула и потянулась, чтобы снова наполнить бокал. – Конечно, это определенно не поможет справиться с его гневом. Он стал особенно злобным с тех пор, как вернулся. Но еще пять дней я могу переварить все, что угодно, если это означает закончить фильм.

– Еще пять дней, – эхом отозвался он. – И это все? Невероятно!

Она кивнула и посмотрела на него снизу вверх, расплываясь в обнадеживающей улыбке.

– И тогда я стану свободна.

Он старался не обращать внимания на трепещущее чувство в груди и раздумывал, не задать ли ему прямо свой животрепещущий вопрос.

– Расскажи мне поподробнее о разговоре с матерью, – попросил он вместо этого. – Мне любопытно, почему ты передумала и захотела поговорить с ней о несчастном случае.

– О, Джона, я не знаю. – Лила взяла бутылку и подошла к нему, он затрепетал, ощутив в воздухе частичку ее теплой магии, и, прежде чем успел возразить, она наполнила его бокал до краев. – Все это есть в моих записях. Я так благодарна тебе за то, что ты помог мне разблокировать это воспоминание. Я знаю, что это правда, знаю, что она это сделала. Но даже не будь я уверена, то почувствовала бы это в то утро, разговаривая с ней. Наверное, я понимала, что ничего хорошего не выйдет, если я произнесу это вслух. Не ее обязанность – сделать так, чтобы я со всем справилась. Я сама должна попытаться принять это. И думаю, что так оно и есть. После всего, что я перенесла с Куртом, кажется, я понимаю, почему она решилась сделать то, что сделала. Почему она чувствовала, что у нее нет выбора.

– Ты злишься на нее? – спросил Джона.

– Злюсь? – Она нахмурила брови. – Ты уже спрашивал меня об этом раньше. Я не злой человек. С чего бы мне злиться на маму?

С чего бы?! Как она вообще может не быть в ярости?

Он очень ясно представил… он столько раз представлял себе это… что, как и в «Гэтсби», все произошло не так, как с готовностью предположил мир. Не мужчина крепко держал руль, давил на акселератор и ехал навстречу смерти в холодных сумерках. В обоих случаях мужчину просто признали виновным, но на самом деле настоящим убийцей был другой не допрошенный свидетель. По правде говоря, это была именно женщина.

– Если воспоминания верны, – осторожно начал он, – то твоя мать ответственна за смерть твоего отца. Даже если он причинил вам обеим много боли, он все равно твой отец.

Она решительно покачала головой.

– Но он издевался над ней, Джона. Он насиловал ее.

– Я знаю, что он это делал. – Он задумчиво прикоснулся к бокалу, медленно повернул его на выступе. – Но как насчет тебя… той ночью, в машине?

Она напряглась.

– Что ты имеешь в виду?

– Ты тоже была в машине, Лила, – тихо сказал он. – И ты была ребенком. – Он помолчал. – Кроме того, что мать подвергла опасности собственную жизнь, она также решила рискнуть твоей.

Ее глаза расширились, засверкали от боли. Затем она моргнула, отвела взгляд, изо всех сил пытаясь собраться с мыслями в темноте.

Наконец она сглотнула. Покачала головой. Сказала тихо, почти про себя:

– Она сделала то, что, по ее мнению, должна была сделать, чтобы выжить. Именно этим я сейчас и занимаюсь.

Он кивнул, решив на сегодня оставить все как есть.

– Похоже, она действительно понимает, через что ты проходишь.

И все же… еще оставалась загадка: что за предложение сделали Курту Лила и Карен, не оставив ему выбора, кроме как вернуться?

– Я хотел тебя кое о чем спросить, – произнес он наконец. – При условии, что ты будешь чувствовать себя комфортно, обсуждая это.

Она села рядом.

– Мне кажется, я знаю, что ты собираешься сказать.

Он помолчал.

– Что же я собираюсь сказать?

Она смотрела на их руки, лежащие рядом на выступе, их пальцы были так близко, что он почти чувствовал ее прикосновение.

– Ты собираешься затронуть мои чувства к тебе. Не так ли?

Он сглотнул.

– Пожалуйста, не говорите мне снова, что это перенос, – продолжала она, – потому что это не так. Все гораздо серьезнее. Я хочу быть с тобой, Джона, я так долго хотела тебя. Сны о тебе не дают мне спать по ночам, моя собственная тайная надежда, что мы с тобой созданы друг для друга. Я чувствовала себя такой смущенной, так по-детски намекая на это в дневнике, словно школьница, надеясь, что ты поймешь их. И думаю, ты понял. Вот почему ты так отреагировал на открытии выставки, не так ли? Потому что знал, что я чувствую к тебе, и это было нечестно по отношению к Мэгги. Что, конечно, боже, теперь я понимаю.

Она встала и начала нервно расхаживать по комнате.

– Я так виновата! У тебя есть Мэгги, я знаю. И Мэгги, кажется… что ж, она кажется идеальной женщиной. Я продолжаю говорить себе, что ты, должно быть, счастливо влюблен. И какое право я имею вмешиваться? Никакого! Я не имею права. Кроме… У меня все время такое ощущение… – Она замолчала и посмотрела ему прямо в глаза. – …ощущение, что ты чувствуешь то же самое. Если я ошибаюсь, что ж, тогда просто скажи мне, и я никогда больше не спрошу об этом. Но если я права…

Она подошла на шаг ближе.

– Я открылась тебе. И, может быть, мое сердце вот-вот разобьется, но я готова пойти на этот риск. Я знаю, что у меня нет права предпринимать больше шагов, чем я уже сделала. Но если ты чувствуешь то же самое… и, боже, я надеюсь, что это так, – пожалуйста, скажи мне прямо сейчас.

Сердце бешено колотилось у него в груди. Это был момент, о котором он мечтал все эти годы, возможность, которую, как ему казалось, он потерял навсегда. Лила Крейн, его героиня, прямо сказала об этом: она хотела Джону, отдавала ему себя!

В голове вертелись все быстро сменяющие друг друга возражения: он был помолвлен с Мэгги, поклялся, что прекратит это; Лила была его пациенткой (хотя он потерял счет всем границам, которые они уже нарушили); и она была в кризисе, уязвима, жертва ужасной травмы; вмешиваться самому сейчас, возможно, было бы неэтично; воспользоваться ее хрупкостью, что могло бы даже поставить под угрозу ее способность к исцелению. Но ведь они с Лилой любили друг друга, не так ли? И все же…

Он так долго был полон фантазий, мечтал об этом до последнего, ждал, стиснув зубы, в неимоверном напряжении – и вот, наконец, это произошло – наконец-то это произошло! Только почему-то сейчас, находясь в этом моменте, он почувствовал, что кружится, невероятно сбитый с толку, словно в нем отказала пружина, как в часах, у которых перекрутили завод…

Лила обхватила себя руками, на глазах у нее выступили слезы.

– О, это так унизительно!

– Лила, – тихо взмолился он. – Я просто пытаюсь поступить правильно. Я пытаюсь думать…

– Не надо! – воскликнула она, и ее голос сорвался, наполненный болью и будоражащий даже в скорби. – Не думай! Я знаю тебя, Джона, и знаю, что стоит тебе задуматься, ты осознаешь, что не можешь позволить этому произойти. Ты слишком нравственный, слишком добропорядочный. Я понимаю, что уместно, что правильно. Но это не то, чего я хочу. Сможешь ли ты всего на одну ночь отключить разум? Только на сегодня, пожалуйста, не будь моим психотерапевтом. Просто будь собой. Чего хочешь ты?

Она стояла перед ним: дрожащая, открытая – никогда еще она не была так прекрасна, так восхитительно желанна, – и желание пронзило его с такой яростью, что Джона понял: на самом деле перед ним никогда не стояло выбора. Он знал, что, если поцелует ее, несовершенная, смертная реальность заменит сияющую мечту о Лиле, которую он лелеял все эти годы. Но он не мог остановиться, не мог больше ждать ни секунды. Джона быстро пересек террасу, притянул Лилу к себе, и в то мгновение, когда их тела встретились и растаяли, мир, веселье, приглушенный гул музыки превратились в восторженный монотонный звук, похожий на жужжание пчел…

…И круг замкнулся.

Все было именно так, как он себе представлял, в точности так, как он запечатлел это в памяти. Поцелуй, словно цветок, поднесенный к лицу, который невозможно описать, лучистая красота Лилы мимолетно оседала и уже растворялась в его сердце. Бесчисленное количество раз его мысли прокручивали ту давнюю ночь, пока каждая ниточка, каждый угол, каждый вздох и мимолетная искра не закружились в забытом вальсе лет. Он все это прекрасно запомнил, так что теперь мог воссоздать их связь, а Лила, почувствовав это еще раз, стала бы полностью принадлежать ему. Та девушка из прошлого чудесным образом не изменилась, была такой же хрупкой, такой же нерешительной. Его рука скользнула по ее шее, уверенно обхватив затылок, он крепко прижал ее к себе точно так же, как сделал раньше. И она отреагировала точно так же, как тогда – почти испуганно, что только заставило его почувствовать себя сильнее, увереннее в своем желании, и он потянул ее за волосы, поцеловал полуоткрытый прелестный рот. Она слегка ахнула, его уверенность окрепла. Он крепче прижал ее к бедрам, ее умоляющие ладони легли на его вздымающуюся грудь. Ради бога, она принадлежала ему, наконец-то принадлежала ему! Он с трудом мог поверить, что все это происходит наяву – наверняка ему это снится. Наконец-то он мог полностью завладеть ею, мог делать все, что хотел, зная, что она тоже этого хочет. Он отказался бы от Мэгги, от практики, от свободы, он отдал бы все, что угодно, если бы это означало любить Лилу Крейн всю оставшуюся жизнь.

Она слегка вздрогнула, и тогда он схватил ее за руку и повел внутрь, где множество свечей, похожих на кошачьи глаза, светились по углам. Глаза Лилы, казалось, тоже смотрели на него сквозь многие тысячи лет: все эмоции, которые она могла бы испытывать, все слова, которые она могла бы произнести, показались бы сейчас неадекватными по сравнению с уместностью ее молчания, немногословными по сравнению с красноречием ее красоты, ее тела, находящегося сейчас так близко к нему, такого стройного и великолепного…

Она снова заколебалась, казалось, нервничала, и тогда он грубо притянул ее к себе. Она чуть запнулась и упала на пол, и он последовал за ней вниз, вниз, чудовищно голодный, жаждущий попробовать каждую ее частичку, снова поглотить ее целиком. Сначала нежно покусывая сладкие виноградины пальцев ее ступней, затем ведя языком по всей длине ее ног; пальцы сжали края ее шорт, губы скользнули по ребрам; затем, прижав ее плечи, он заметил нежную выпуклость ее сосков под тонким хлопком рубашки, но тут Лила внезапно вскрикнула.

Он поднял глаза, его рука скользнула по ее шее.

– Все в порядке, – прошептал он. – Ты можешь доверять мне.

Она посмотрела на него теми же завораживающими глазами, что и давным-давно.

– Я знаю, – тихо промолвила она.

Медленно ее пальцы переплелись с его пальцами на ее шее.

– Тебе это нравится? – спросил он.

И с внезапной волнующей силой она прижала его руку к своей пульсирующей шее, все это время наблюдая за ним.

– Чего ты хочешь? – Он касался губами ее кожи.

Но потом что-то изменилось, и она, казалось, внезапно ушла в себя, сразу стала очень далекой. Она прикрыла веки, ее голос понизился до шепота, такого тихого, что он едва расслышал.

– Я хочу сделать все правильно, – проговорила она. – Мне нужно уйти от Курта, а тебе нужно уйти от Мэгги.

Он застонал и прижался к ней. Как он вообще мог сейчас остановиться?!

– Пожалуйста, Джона, – произнесла она, он посмотрел на нее, поймал ее взгляд. – Через такое короткое время все будет кончено. И тогда мы сможем быть вместе навсегда. Ты обещаешь, что порвешь с Мэгги навсегда? Джона?

Он прикрыл веки, выдохнул.

– Обещаю.

Он наклонился, чтобы поцеловать ее, и она сильно укусила его. Он отпрянул и коснулся своей губы, затем убрал пальцы. Кровь. Он увидел вызов в ее глазах и, слегка рассмеявшись, покачал головой.

– Ты сведешь меня с ума.

– Иди, – проговорила она и мягко оттолкнула его, затем села прямо, обхватив руками колени. – Нам обоим много нужно сделать.

Он встал, снова вдохнул. Она выглядела такой уязвимой, такой одинокой, там, на полу, в темноте.

– С тобой ведь все будет в порядке?

Она уставилась вдаль.

– Я знаю, что делаю. У меня все продумано.

Он все еще колебался.

– Лила…

Наконец она моргнула и подняла на него глаза.

– Просто уходи, – прошептала она.

Он кивнул, продолжая колебаться, но поцеловал ее в макушку и направился вниз по лестнице, наполненный мимолетной магией этого короткого перехода из темноты в темноту, а затем в ночь.

В городе было устрашающе тихо, огромные гобелены деревьев потемнели, превратившись в призраки. Воздух внезапно стал прохладным, ветры перешептывались между собой, готовясь к дождю. Что-то дернулось внутри Джоны, какой-то волокнистый шнур, предупреждающий – что-то не совсем правильно; возможно, ему следует остановиться, обдумать ситуацию. Но нет, он обещал Лиле не делать этого. Размышления только отдалили бы исполнение единственного желания, переполнявшего его все это время.

«Счастье, – писал Фицджеральд, – это лишь мимолетное облегчение, наступающее сразу после мучительных переживаний». Но лицо Джоны, когда он шел по улице в тот вечер! Его темные глаза блестели, а вокруг рта разбегались лучики морщинок, на которые было приятно смотреть. Он чувствовал себя красивее, чем когда-либо прежде, приближаясь к одному из тех бессмертных мгновений, которые приходят так лучезарно, что их незабываемого света хватает на долгие годы.

Он не размышлял о последствиях, не оценивал ситуацию. Решение уже было принято. Завтра он скажет Мэгги, что все кончено, и, скорее всего, разобьет ей сердце. Но сейчас он не собирался об этом размышлять. Вместо этого, почти вприпрыжку удаляясь по тенистой благоухающей аллее все дальше и дальше от мерцающей темноты нового дома Лилы, он внезапно понял, что Фицджеральд был неправ. Колоссальное значение этого метафорического зеленого света[30] вовсе не исчезло, оно было ярче, чем когда-либо прежде – да, ведь сегодня вечером он почти схватил его! – ибо Лила Крейн, героиня его собственной истории, осталась неизменной; и наконец-то она принадлежала ему! Продолжая путь по мрачным булыжникам, он представил, как она с тоской наблюдает за ним из окна, и протянул руку, словно желая поймать глоток воздуха, сохранить частичку того мгновения, которое она сделала для него прекрасным – затем, спохватившись, он чуть не рассмеялся вслух.

«Осталось всего пять дней», – подумал он, продолжая путь по безмолвной улице. Через пять дней оба наших мира могут быть разрушены, но мы начнем новую жизнь вместе. И тогда, Лила Крейн, я буду твоим до самой смерти».

Черное облако заволокло луну, и мир погрузился во тьму. Но Джона этого не заметил, а если бы и заметил, то с тем же успехом продолжал бы оставаться слепым. Ибо он услышал барабаны судьбы и больше не мог их игнорировать. Прошлое уже отступало быстрее, чем мог видеть глаз. Перед ним было только будущее, которое предвидела она, его мерцающие очертания теперь едва угадывались. И этим будущим, в конце концов, стала Лила.

8

Терапевтический дневник Лилы

для Джоны Гэбриэла

Запись № 4

10 августа

Дорогой Джона!

О, это такое восхитительное чувство удовлетворения – наконец-то написать тебе в открытую! Во веки веков так и будет: дорогой Джона, Джона, Джона! Фицджеральд сказал в «Гэтсби», что летом жизнь начинается сначала. И теперь я до конца осознаю правду, заключенную в этих словах! Пусть эта запись станет последней перед тем, как мы с тобой окажемся вместе и наши судьбы окончательно объединятся.

Прежде чем начать, Джона, я должна кое в чем признаться. Кое-что произошло, и это выбило меня из колеи. Я долго раздумывала, стоит ли говорить тебе – тебе, кому я доверяю больше, чем кому-либо в мире, больше, чем самой себе! – потому что я не хочу, чтобы ты думал, что я тебя допрашиваю. И все же… чтобы быть честной и показать, что я действительно доверяю тебе, не буду скрывать сомнения, которые зародились в моем сознании. Подробнее об этом далее.

Но сначала несколько радостных новостей: сегодня мы официально закончили «Ночь»! Честно говоря, мне немного грустно оттого, что завершился проект, который занимал мои разум и сердце в течение многих лет. Конечно, теперь начинаются монтаж (и, без ведома Курта, мама выбила мне право утверждать окончательную версию), маркетинг и всяческая реклама… но для меня настоящая суть работы, которая заставляет кровь петь, заключалась в том, чтобы запечатлеть эту историю, мою историю, на камеру. И теперь, когда эта глава закончена, ее окончание ощущается горько-сладким. Мое единственное, чудесное утешение: экранизация этого фильма означает прекращение моих отношений с Куртом и начало новой жизни с тобой! Мой мир вращается, вращается быстрее, и я за ним не успеваю; но даже в прекрасном, ярком хаосе всего происходящего я могу различить быстро разворачивающийся проблеск, и я узнала бы его где угодно, потому что это – надежда.

Официальная вечеринка по подведению итогов сегодня вечером в Duryea’s – идеальное место для закрытия «Ночи», и оно только для нас. Освещенные свечами столики, тянущиеся вдоль всего причала, кажутся плывущими по поверхности воды, словно призраки. Прямо перед нами впечатляющее солнце в огненном закате. И весь остальной мир, расколотый надвое. Мрачно мерцающая вода, бесконечный просвет неба.

Я прихожу со своим любимым Фредом: моим напарником, надежным телохранителем и великолепной усладой для глаз в придачу (но не ревнуй, Джона, – я давно отказалась от попыток соблазнить Фредди!). И пока мы медленно пробираемся сквозь толпу актеров, съемочную группу, сквозь щедрые поздравления и бессмысленную светскую болтовню, я абсолютно ошеломлена: счастье, настоящее счастье, витает в воздухе. Последние несколько недель были такими ужасными, тяжесть гнева Курта тянула всех вниз. Но сегодня вечером я понимаю, что бремя снято, потому что его здесь нет. Olympus потребовал, чтобы он прилетел в Лос-Анджелес сразу после разговора по душам с Бобби по поводу его исчезновения. При любых других обстоятельствах было бы неправильно устраивать вечеринку по случаю окончания съемок без режиссера фильма; но сегодня вечером, в отсутствие Курта, я чувствую на душе легкость, которой не испытывала уже несколько месяцев. Возможно, это из-за алкоголя, мягкого вечернего света, но мир внезапно кажется милосердным и жизнерадостным.

После того, как мы обошли актеров и съемочную группу, обменялись сердечными объятиями с Зевом, Надей, Иден и задержались еще немного с Домиником, мой чудесный телепат Фред раздобыл нам охлажденную бутылку Sancerre и нашел уютный, скрытый от глаз уголок в конце причала. И я не могу удержаться от улыбки, когда замечаю сигнальный фонарь на верхушке столба, равномерно освещающий воду. Фредди наполняет бокалы доверху, нам приносят блюдо с устрицами, чтобы мы могли отведать их, наслаждаясь приглушенным плеском воды вокруг и медленным погружением солнца.

Я только устраиваюсь поудобнее, только наконец начинаю расслабляться, когда замечаю актрису, сыгравшую Розмари, топчущуюся неподалеку, выглядящую одинокой и немного брошенной. И даже несмотря на то, что было у нее с Куртом, я испытываю прилив сочувствия и импульсивно окликаю ее. Она устремляет на меня встревоженный взгляд.

– Милая, что ты делаешь? – бурчит Фред уголком рта. – Ее методы зашли слишком далеко, когда она увела Курта у тебя из-под носа, тебе не кажется?

И все же я слегка качаю головой, нацепляя свою самую приветливую улыбку.

– Ты присоединишься к нам?

Она колеблется, затем смиренно подходит ближе. Фредди обнимает меня за плечи, словно защищая.

– Поздравляю, Лила, – говорит она. – Фредди, и тебя тоже.

– Твое здоровье, дорогая, – произносит Фредди, и в его тоне безошибочно угадывается: давай вести себя хорошо и сохранять дистанцию. Но, похоже, это ускользнуло от нее. Ее улыбка становится шире, и она нерешительно садится за столик рядом со мной. Я чувствую, как Фред щиплет меня за бедро.

– Боже, не могу поверить, что после стольких лет все действительно закончилось, – продолжает она, затем поворачивается ко мне. – Что ты чувствуешь?

– Ну… – Я бросаю взгляд на Фреда. – Я вполне довольна фильмом. И ты проделала отличную работу. Уверена, что это значимый момент в твоей карьере. И вполне заслуженно.

Она расплывается в фирменной восхитительной улыбке, и снова у меня перехватывает дыхание. Она действительно напоминает меня в молодости, милую, невинную девушку, которой я была до всех травм прошлого. И несмотря ни на что, несмотря на всю душевную боль, несмотря на предательство, я ничего не могу с собой поделать: она мне нравится.

– Ты всегда была такой великодушной, Лила. Спасибо. – Она отклоняется от меня, ловит взгляд Фредди и нервно кивает в сторону бутылки. – Ничего, если я выпью немного?

Улыбка Фредди становится натянутой. Он неопределенно, не слишком активно машет рукой персоналу, чтобы принесли еще один бокал, затем складывает руки на груди.

Она подается ко мне и застенчиво шепчет:

– Я просто хотела сказать – теперь, когда это стало достоянием общественности и ты получишь официальное признание за написание сценария, я буквально в восторге от того, что ты сделала. Ты настоящая защитница женщин, Лила, я не могу выразить, как сильно я тобой восхищаюсь. Я могу только надеяться, что, когда стану старше, буду такой же, как ты.

Рядом со мной Фредди подавляет смешок.

– Очень мило с твоей стороны, приятно это слышать, – отвечаю я. – Ты тоже надеешься писать?

Она скромно качает головой.

– О, нет, не думаю. Я просто имею в виду… – Она серьезно смотрит на меня. – Наверное, мне хотелось бы считать себя феминисткой. И я просто очень благодарна тебе за то, что ты использовала свой голос, чтобы сделать так много важного для женщин. – Она смотрит на воду. – Уверена, что тебе было нелегко. Но ты справилась со всем с невероятным изяществом.

На это Фред тихо хмыкает, и она испуганно смотрит на него, затем краснеет и замолкает.

– Я правда хотела поговорить с тобой, прежде чем мы расстанемся, – начинает она, – о том, что случилось с Куртом. – Она снова нервно поглядывает на Фреда.

– Все в порядке. – Я слегка качаю головой. – Все, что связано с Куртом, ты можешь обсуждать в присутствии Фредди.

Фред вдыхает, сжимает челюсть.

Она медленно, задумчиво кивает.

– Я не настолько наивна, чтобы думать, что ты ничего не поняла. Я просто… – Она колеблется, отворачивается. И когда, наконец, оборачивается, я с удивлением вижу, что она плачет. – Мне так жаль, Лила! На самом деле. Я чувствовала себя несчастной из-за этого на протяжении всех съемок. Я чувствовала себя так, словно предала тебя – тебя, на кого я равняюсь больше, чем на кого-либо другого! Я просто чувствовала себя такой… – Она качает головой. – …будто в ловушке. Я бы поняла, если бы ты меня возненавидела.

Я касаюсь ее плеча.

– Я не ненавижу тебя.

Она проводит рукой по лицу, немного размазывая макияж.

– С самого начала ты была невероятно добра ко мне. Я очень хотела признаться тебе сразу – когда это случилось в первый раз. Я действительно хотела! Просто… с фильмом, со всем, что мы делали… наша работа казалась слишком важной. Я не хотела делать ничего, что могло бы помешать съемкам. – Она опускает глаза. – На самом деле, я не пытаюсь оправдать то, что произошло, или придумать причину. Я просто надеюсь, что ты поймешь, как это произошло… почему это произошло.

Она пытается неуверенно улыбнуться, затем закрывает лицо руками. Несколько членов группы начинают это замечать. Фредди поворачивается к нам спиной и облокачивается на стол, демонстративно загораживая им обзор.

– Ну же, – тихо говорю я, поглаживая ее по спине. – Думаю, ты слишком себя коришь. У меня довольно хорошее представление о том, что на самом деле произошло между тобой и Куртом, какое давление он на тебя оказывал.

Она с несчастным видом поднимает лицо.

– Правда?

Я слегка улыбаюсь ей.

– Знаешь, я тоже когда-то была на твоем месте.

Она моргает, ее глаза расширяются. А потом становится очень тихо.

Фредди громко прочищает горло, и я понимаю, он думает, что я слишком откровенна, что ей нельзя доверять, но ничего не могу с собой поделать. Может быть, это потому, что я вижу в ней так много от себя, потому что хочу позаботиться о ней. Я знаю Курта: как только я уйду от него, первое, что он сделает, – снова отправится к ней. Я хочу защитить ее от него.

– Послушай, – продолжаю я, подавшись к ней. – Я на твоей стороне и уверена, что твоей вины нет. Мне просто хотелось бы, чтобы тогда существовал какой-нибудь способ, и я могла вмешаться и помочь. – Я закрываю глаза, вздыхаю. – Мне так жаль, что тебе пришлось пройти через это.

– Итак… все это время… – тихо бормочет она, затем поднимает на меня взгляд. – …ты знала?

Я мрачно киваю.

– Он сделал со мной в точности то же самое, – шепчу я. – В нашей отрасли это цена, которую нам, женщинам, часто приходится платить, чтобы начать карьеру.

Мгновение она в растерянности изучает меня. Единственный звук: медленный плеск воды под нами.

– Я не…

– Послушай. – Я беру ее за руку. – Давай оставим это в прошлом, хорошо? Сейчас у нас такой повод для празднования! Наш амбициозный, невероятный проект почти завершен, и сегодня совершенно особенный вечер. – Я осторожно сжимаю ее ладонь. – Сегодняшний вечер знаменует окончание долгой и трудной главы для нас обеих. Но завтра… завтра наступит настоящий момент расплаты. – Я наблюдаю, как ее глаза расширяются, когда она начинает понимать, что я имею в виду. – Новое начало, – тихо говорю я. – Шанс переписать историю нашей жизни.

И мое юное «я» улыбается мне, ее глаза наполняются удивлением, надеждой…

Но даже улыбаясь в ответ, все, о чем я могу думать, – ты, Джона. Потому что завтра мы с тобой наконец-то будем вместе.

Затем мы втроем смотрим на горизонт, мимо этого чистого, яркого света в конце причала, который, кажется, разгорается все сильнее и сильнее на фоне быстро сгущающейся темноты, и я вздыхаю, молча прощаясь с Монтоком, с фильмом, с жизнью, которую себе представляла. А затем – в мгновение ока – пылающее солнце опускается за поверхность и вода наполняется его кровью.

* * *

Много позже, во мраке ночи, мы с Фредди садимся в автомобиль и отправляемся в долгую поездку обратно в город. Проезжая многочисленные уютные, темные городки Хэмптонса, мы все еще чувствуем кайф от празднества и взволнованно обсуждаем наши надежды и мечты о будущем фильма. Я интересуюсь мнением Фреда относительно двух альтернативных концовок, которые мы сняли: одна остается верной Фицджеральду, в ней Дик медленно исчезает в безвестности. Но другой, более драматичный финал фильма я придумала совсем недавно:

– Ничего не могу с собой поделать, Фред, – говорю я. – Просто мне кажется таким разочарованием, что Николь, увидев Дика стоящим на краю пропасти, испытывает регрессивное желание вернуться к нему еще раз, и только Томми сдерживает ее. Это явно мужская версия событий. – Я нетерпеливо трясу головой. – Фицджеральду пришла в голову идея зеленого света Гэтсби там, на Французской Ривьере, где первоначально разворачивались события «Ночи», не так ли? И мы только что сняли адаптацию здесь, на изящном, буйном острове, который простирается к востоку от Нью – Йорка[31] – в двух шагах от дома Гэтсби. Слияние этих миров почти напрашивается на одобрение. Только представь себе: вот Дик, потерянный и одинокий, на краю обрыва… – Я затихаю. – Николь было бы нетрудно представить его смерть как самоубийство, не так ли?

Мы обсуждаем последствия двух возможных концовок фильма, но я просто ничего не могу с собой поделать: у меня есть явное предпочтение. Поскольку ты истинный поклонник Фицджеральда, Джона, мне интересно узнать твое мнение. Достаточно ли Дику просто раствориться в безвестности? Или это слишком легкий исход для него? И то, что ему разрешили просто исчезнуть, не означает ли, что ему очень повезло? В конце концов, есть ли справедливая плата за преступления Дика, которая позволила бы Николь уйти свободной женщиной?

Когда уровень нашего адреналина спадает, мы поднимаем стекло для уединения, затем, очень тихо, я рассказываю Фредди о приготовлениях к моему тайному отъезду – все это я смогла осуществить, только представив твой всезнающий, безукоризненный голос, направляющий и инструктирующий меня. Я признаюсь Фреду, что закрыла совместные финансы и лишила Курта доступа ко всем моим личным счетам; наняла адвоката, если придется обратиться за помощью в дальнейшем; собрала чемодан с предметами первой необходимости, ценностями, важными памятными вещами (на случай, если Курт в гневе станет мстительным); и наняла частную компанию, чтобы они упаковали и перевезли мои оставшиеся вещи, как только я уеду. Я спрашиваю Фреда, не будет ли он любезен проконтролировать этот процесс в мое отсутствие и в последний раз выступить в качестве моего посредника и защитника. Он с готовностью соглашается.

Мое волнение, должно быть, очевидно, потому что Фред сразу догадывается, что я бегу не просто от жизни с Куртом, я бегу к кому-то. Когда он намекает на это, я ужасно краснею, а Фредди тихо присвистывает и спрашивает, кто этот счастливчик. И вот я открываю ему, что мой таинственный мужчина тот самый человек, которого он встретил на открытии галереи: я рассказываю ему о тебе все, Джона, о нас (о нас!), о том, что мы собираемся быть вместе. Я восхищаюсь тобой, нашими совместными сеансами, твоей непревзойденной репутацией спасителя жертв домашнего насилия. Но, к моему удивлению, Фредди реагирует не так, как я надеялась.

– Итак, позволь мне внести ясность, – говорит Фред. – Этот парень специализируется на работе с избитыми женщинами. Он заставляет тебя выложить все секреты о Курте, застает тебя в самый уязвимый момент, а потом изменяет своей невесте и заявляется с обещанием стать твоим защитником?

Я ощетиниваюсь.

– В твоих устах он выглядит манипулятором.

Он фыркает.

– А разве нет?

– Вовсе нет! Фредди, я первой призналась в чувствах. Если уж на то пошло, я соблазнила его.

– Лила, перестань. Он уже определил твои чувства к нему как перенос. Чем они, очевидно, и являются. И даже в этом случае он предпочел действовать непрофессионально. Не остановил тебя. Вместо этого он держал паузу до тех пор, пока ты не оказалась в самом отчаянном положении, беззащитной и одинокой, в новом убежище, о котором никто, кроме тебя, не знает, а затем практически навязался тебе. Не так ли?

Я затихаю.

– Это было совсем не так, – мягко возражаю я.

– Верно. Точно так же, как ты уговорила себя поверить, что Курт не был сексуальным маньяком. – Он вздыхает, затем говорит более мягко. – Милая, мне жаль, но у тебя искаженное видение. Ты позволяешь этим ненадежным людям убедить тебя доверять им и действуешь вслепую. Ты всерьез считаешь, что разумно сломя голову бросаться в эти отношения?

Он переплетает свои пальцы с моими, нежно сжимает.

– Послушай того, кто только что вышел из абьюзивных отношений, хорошо? – Он многозначительно смотрит на меня. – Ты знаешь, я все понимаю: у меня тоже был партнер-социопат. И я сделал выбор. И все благодаря тебе. Позволь мне помочь тебе сейчас, Лила, так же как ты помогла мне. – Он нежно гладит меня по волосам. – Я мог бы увести тебя подальше от всего этого. Мы могли бы вместе отправиться в приключение, куда угодно, куда захочешь. Ты могла бы позволить себе немного побыть в одиночестве. Дать пыли осесть, проветрить голову.

Когда я продолжаю молчать, он добавляет:

– Кроме всего прочего, это грубое злоупотребление доверием. Этот парень должен лишиться лицензии. Ему следует на всю жизнь запретить приближаться к любой подвергшейся насилию женщине.

– Фред, ты его не знаешь! – Я протестую. – Ты изображаешь его ужасным хищником, но это не так! Я влюбилась в него!

– Ты только думаешь, что влюбилась. – Он качает головой, на мгновение замолкает. – Кстати, кто вообще этот парень? – внезапно спрашивает он. – Что тебе известно о его прошлом? Его послужной список?

– Не так уж много, – пожимаю я плечами, затем добавляю: – мы оба учились в Принстоне.

– Что? – Фредди моргает. – Вы ведь не пересекались, не так ли?

– По-видимому, это происходило целый год, – говорю я. – Но мы не догадывались об этом, пока не подсчитали.

– Лила. – Он смотрит на меня, вздыхает. – Милая, ты слишком доверчива и всегда хочешь видеть в людях самое лучшее. Но, думая об этом парне, я слышу много тревожных сигналов. У меня плохое предчувствие по поводу всего…

– Фредди, брось! – восклицаю я, перебивая. – Ты не можешь, пожалуйста, просто порадоваться за меня? Я разрываю ужасные отношения с Куртом, и я счастлива. Наконец-то по-настоящему счастлива. И я знаю, что могу доверять Джоне. Так что, пожалуйста, просто оставь все как есть.

Он неохотно вздыхает.

– Невиновен, пока не доказана вина, – говорит он, затем качает головой. – Я забочусь о тебе, Лила, ты же знаешь, что у меня добрые намерения. – Он колеблется, потом, не удержавшись, произносит: – Просто дай мне немного покопаться, хорошо? Надеюсь, я ошибаюсь. Надеюсь, у этого парня безупречный послужной список и его намерения настолько чисты, насколько ты в них веришь. И тогда ты получишь мою полную поддержку, обещаю.

…Итак, вот в чем дело. Я надеюсь, это не заставит тебя плохо подумать о Фреде, которого я так сильно люблю. Он ошибается на твой счет, не так ли, Джона? Признаюсь, я так отчаянно пыталась выбраться из своей ужасной ситуации и настолько без оглядки доверяла тебе, что теперь понимаю, что ни на секунду не сомневалась в твоей честности. Надеюсь, ты не думаешь, что сейчас я изменила мнение. Но все же мне хотелось бы получить от тебя заверения в том, что ты был полностью откровенен со мной с самого начала. Тогда я смогу смести это крошечное семя сомнения, которое было посеяно Фредом, и двигаться вперед с полной уверенностью, доверяя тебе, доверяя нам. Пожалуйста, скажи мне, что я могу?

На данный момент достаточно. Фред дремлет рядом со мной, и на горизонте я вижу мерцающие огни города. Начинает рассветать. Всякий раз, когда я возвращаюсь домой, думаю об этой строчке из «Гэтсби», которую, я уверена, ты любишь так же сильно, как и я: город, открывающийся с моста Квинсборо, – всегда предстает как в первый раз, в его изначальном безумном обещании всей тайны и красоты мира.

Сейчас может случиться все что угодно, вообще все что угодно…

Даже с Гэтсби могло случиться… даже с тобой.

Я думаю о тебе каждую минуту с тех пор, как ты написал о Мэгги. Надеюсь, разрыв был не слишком болезненным. Меня терзает чувство вины. Часть меня ненавидит саму себя за то, что я разлучила вас… но я продолжаю возвращаться к самому глубокому, истинному чувству и пониманию – мы созданы друг для друга.

Я потрачу завтрашний день на окончательные приготовления, предусмотрю все детали и отправлюсь в путь до наступления темноты, до того, как Курт вернется из поездки.

Встретимся завтра на закате в моем pied-à-terre. У меня припасен совершенно особенный сюрприз – своего рода инаугурация. И тогда, наконец – как однажды написал твой любимый автор, – мы будем смотреть друг на друга с бесконечной надеждой, переходя в новую сладкую теплую тьму.

Целую, Лила

9

Джона проснулся с улыбкой на лице, внутри все трепетало так, как обычно бывало в рождественское утро. Тогда, в детстве, он вскакивал с кровати в пижаме с красными паровозиками, бежал, размахивая руками, отворял дверь спальни в поисках Берди, все еще лежавшей в постели, с маской, угрюмо натянутой на глаза, в такой-то день. Или стоявшей у елки, возможно, незаметно подкладывая под нее подарок, приготовленный в последнюю минуту. Или, за неимением оного, сидевшей на кухне с дымящимся кофе, зажатым между ладонями, где тихо напевает радио, и ее лицо исполнено пафоса, когда она смотрит сквозь снежинки, мерцающие за окнами, куда-то вдаль, куда, казалось, Джона никогда не сможет добраться. И все же он подбегал к ней и обнимал за талию, зарываясь головой в мягкость, которую находил там, и говорил: «Счастливого Рождества, Берди!» И она, смахивая случайную слезинку, которая не ускользала от его внимания, начинала целовать его в макушку, шепча: «Счастливого Рождества, дорогой!»

Но это было давно. Он тряхнул головой, пытаясь отогнать поселившуюся в нем легкую грусть давних воспоминаний, позволяя целебным словам Фицджеральда умиротворить его беспокойный разум. Все страдания, которые он когда-либо испытывал, печаль и боль были из-за женщин.

Он моргнул, возвращаясь к реальности, перевел взгляд на листья, ласкающие его окно, на яркий клочок неба за ним. Этот день наконец настал. Сегодня, наконец, он полностью посвятит себя любви к Лиле Крейн.

Он широко раскинул руки и ноги на пустой кровати, почувствовал дрожь удовлетворения, максимально растянувшись, затем проследил взглядом за расплывающимися точками на потолке, пока они не замерли и не растворились. Оставался лишь один день, еще один обычный день выслушивания тайных горестей пациентов так, будто они самые интересные, самые уникальные в мире; и все это время его собственные сокровенные мысли будут плыть против течения, против потока их слов, прямо к Лиле.

Последняя неделя пролетела как в тумане, ничем не примечательная, если не считать свежей раны от ухода из его жизни Мэгги. После того, как Джона ночью вернулся домой из временного пристанища Лилы, он поспешил лечь в постель, молясь о том, чтобы сон пришел поскорее, но адреналин продолжал бушевать внутри, и мечты о Лиле, об их воображаемом совместном будущем ослепительно вспыхивали перед ним, как фейерверк под быстрый барабанный бой его сердца.

Лежа в постели в темной и прохладной комнате, освещаемой лишь лунным светом, он играл с каждой деталью их встречи точно так же, как рождественским утром в детстве с каждой из своих долгожданных игрушек… Великолепие ее бело-розовых ступней, чистое совершенство ее тела, рот, который был материальным символом поцелуя. Боже, поцелуй Лилы! – этот поцелуй прохладным ручейком струится из ее сердца. Все было именно так, как он надеялся, как он помнил – тихая свежесть ее голоса, линии ее прекрасного тела, просвечивающие сквозь одежду…

Он все еще бодрствовал, когда Мэгги около трех прокралась домой после ночной гулянки, слегка спотыкаясь на каблуках, чертыхаясь и хихикая про себя. Сквозь полуприкрытые ресницы он наблюдал, как она сняла туфли, затем, держа их на кончиках пальцев, засеменила по комнате, что-то ища в темноте. Он слышал через дверь ванной, как она принимает душ, золотистый свет пробивался сквозь щели по краям. Очень тихо, осторожно он повернулся спиной и закрыл глаза, когда Мэгги щелкнула выключателем в ванной и вслепую стала пробираться к кровати. Она придвинулась к нему под покрывалом и обняла его за талию, поцеловала в затылок, прижала к себе так, как он любил. Он почувствовал ее волосы на коже, а еще через несколько мгновений ее ровное дыхание, прохладным ветерком касающееся шеи. Он отчетливо представил милое безмятежное выражение ее лица, когда она обнимала его, уплывая в мечты. И он попытался запечатлеть этот момент, запечатлеть его в памяти как последний миг их близости, когда Мэгс все еще была счастлива, умиротворена и уверена, что это такая же ночь, как и любая другая, всего лишь одна ничем не примечательная ночь в бесконечном потоке ночей, которые предстоят им до конца совместной жизни.

Должно быть, в итоге он, как обычно, свернулся калачиком и погрузился в легкий беспокойный сон, потому что следующее, что он помнил, это как Мэгс водит рукой вверх и вниз по всей длине его торса, пальцы скользят по плавным изгибам пресса, затем спускаются ниже, поддевая хлопчатобумажные трусы и проталкиваясь под широкую резинку, чтобы коснуться нежного завитка там; она обхватывала его член, довольная готовностью, которую обнаруживала каждое утро еще до того, как он просыпался.

Он был вымотан, еще не готов расстаться со сном и чувствовал сухость во рту, которая доходила до самого горла. Его кожа туго обтягивала кости, мышцы были расслаблены, его тошнило; но, несмотря на это, ее пальцы, струящиеся по нему, словно вода, тепло ее прикосновений, голод ее желания вытащили Джону обратно на поверхность, заставили его отказаться от будущего в пользу того, чтобы потерять себя с Мэгги еще один, последний раз.

Он вдохнул, потянулся, и она, слегка замурлыкав от счастья, стянула с него нижнее белье и придвинулась к нему. Он старался не целовать ее, ощущая во рту вкус чего-то затхлого, горько-кислого, но ее губы были настойчивы, и в конце концов он сдался и поцеловал ее в ответ. Она обхватила его ногами, прижимая его к кровати, ее кудри щекотали его кожу, когда она целовала его в шею. Он снял через голову ее рубашку и отбросил в сторону, наслаждаясь ее грудью, нависающей над ним в мягком утреннем свете.

Джона запустил пальцы в собственные волосы, яростно поскреб затылок, чтобы проснуться, когда она погрузила его в себя; похоже, этим утром она хотела доминировать. Он положил ладони ей на бока, точно надавливая большими пальцами на «рукоятки любви», и наблюдал, словно во сне, как она медленно движется над ним; ее глаза были закрыты от удовольствия, время от времени она открывала их, чтобы встретиться с ним взглядом и улыбнуться.

И это было благо – не так ли? – эта тихая комната со смешанным ароматом их простыней и общего шампуня, рука Мэгги, мягкая, как теплый ветерок, на его волосах, нежные подъем и опадание ее груди – и затем на мгновение ему показалось, будто это Лила рядом, будто он отдыхает в каком-то приятном и безопасном доме, какого он никогда не знал…

С легкой болью он понял, что всего через несколько минут все это будет уничтожено. Мэгги никогда больше не посмотрит на него таким взглядом, и его охватило чувство вины. В результате желание стало ослабевать, поэтому он попытался избавиться от этого чувства, сосредоточиться только на настоящем, но внезапная волна печали захлестнула его, и он понял, что пройдет всего несколько мгновений, прежде чем оно исчезнет окончательно. Он знал, что единственный способ сохранить его – переключить мысли с Мэгги на Лилу.

Он закрыл глаза, чтобы лучше сосредоточиться на фантазии, грубо схватил Мэгги за запястья, крепко прижал их к пояснице, ее позвоночник яростно выгнулся в ответ, и он начал двигаться интенсивнее, побуждая себя к действию. Наконец, почти достигнув цели, он вдруг почувствовал, как Мэгги слегка отшатнулась.

– Джо, – тихо позвала она, и он открыл глаза. – Где ты только что был?

– Прямо здесь, – ответил он, но она покачала головой, нахмурив брови.

– Неправда. – Она высвободила запястья, уперлась предплечьями в его грудь, нежно запустила пальцы в его волосы, заглянула ему в глаза. – Что происходит?

Он заколебался, и она еще немного отстранилась – казалось, уже начиная понимать.

– Мэгс… – начал он.

Но это, казалось, только еще сильнее оттолкнуло ее. Она вскочила, подняла рубашку, неуклюже вывернув ее лицевой стороной, затем поспешно натянула дрожащими пальцами. Джона молча наблюдал за ней, его сердце колотилось от страха, затем, когда она скрестила руки на груди и уставилась на него, он выпрямился, прислонившись к спинке кровати.

– Это из-за нее, – проговорила она. – Не так ли?

– Мэгс…

Она смотрела на него, не мигая.

Он поморщился, затем тихо добавил:

– Я не могу это сделать.

– Не можешь сделать что? – повторила она медленно, с угрозой.

Он взглядом умолял ее не заставлять его произносить это вслух. Наконец вздохнул.

– Мне жаль. Все кончено, Мэгс.

Она выглядела так, словно ее ударили по лицу, закрыла глаза и покачала головой.

– Что? – прошептала она.

– Я хотел, чтобы у нас все получилось, – сказал он. – Но те чувства, которые у меня были, те прошлые чувства… они никуда не делись. Она хочет быть со мной, и я чувствую, что у меня нет выбора.

– У тебя нет выбора?!

– Я должен разобраться в этом, дать себе шанс. И чтобы сделать это, нужно быть честным с тобой. Мне нужно отпустить тебя.

Она покачала головой.

– Нет, не делай этого. Дело не во мне. Это касается только тебя, Джона, и того, чего ты хочешь.

Он виновато пожал плечами.

– Хорошо, да. Я не могу не попробовать с ней. Я буду жалеть об этом всю оставшуюся жизнь, если не попытаюсь.

Она кивнула, ее глаза наполнились слезами.

– Когда это случилось?

Он прикрыл веки, опустил голову.

Она грустно рассмеялась.

– Ты был с ней прошлой ночью, не так ли? Ты солгал мне.

Он кивнул.

– Ты спал с ней? – недоверчиво спросила она.

Он покачал головой, облизнул губы.

– Я тебе не верю, – грустно улыбнулась она. – Но, полагаю, это не имеет значения, не так ли? – Мэгги прижала ладони к глазам и на мгновение замерла, не дыша. – Значит, вот так? – сказала она наконец. – С тобой покончено. С нами покончено. Все эти годы мы строили вместе нашу жизнь. Наше будущее. А ты просто собираешься выбросить это из-за какого-то гребаного увлечения, потому что тебе любопытно, может ли там что-то получиться? Я что, так мало значу для тебя? – Она отняла руки, чтобы посмотреть на него. – Господи, Джона, я не представляю! Неужели тебе действительно так легко меня выбросить? Как ты можешь сейчас просто сидеть как истукан? Тебя это вообще волнует? Тебе вообще грустно? Или ты просто без ума от мысли, что будешь с Лилой Крейн?

Он вдохнул.

– Конечно, мне не все равно. – Он протянул руку, чтобы коснуться ее колена. – Я люблю тебя.

– Не трогай меня. – Она отстранилась, закутываясь в простыню. Она стояла в изножье кровати, глядя на него так, словно видела впервые. – Я поняла это в тот день, когда мы переехали сюда. Помнишь? Я знала: что-то не так, что-то держит тебя. И я предложила тебе выбор: уйти или остаться. Ты остался и уверил меня… – Слезы наполнили ее глаза. – … ты уверил, что все, что тебе нужно, – я. Ты не сомневался, что тебе нужна только я. И я полностью отдалась тебе. Но то была ложь, не так ли? Ты ни в чем не был уверен. Ты всегда надеялся на что-то лучшее.

– Мне так жаль, – пробормотал он, и голос начал дрожать. – Я никогда не хотел причинить тебе боль.

С порога мяукнула Зельда, на мягких лапках вошла в комнату и, оказавшись рядом с Мэгги, обвила хвостом ее лодыжки. Та резко вдохнула от неожиданного прикосновения, затем огляделась по сторонам, казалось, внезапно придя в себя.

– Мне нужно убраться отсюда.

Она схватила телефон и начала быстро печатать, слезы капали с ее подбородка на экран.

– Тебе необязательно уходить прямо сейчас, Мэгс, – проговорил Джона. – Не торопись. Позволь мне помочь тебе найти новое место. Я хочу это сделать.

Она пристально посмотрела на него, издав мрачный смешок.

– Не сомневаюсь. Спасибо тебе, Джона, за то, что ты так великодушен, за то, что сразу не вышвырнул меня на обочину. Но не волнуйся: я уберусь с твоего пути, чтобы освободить для нее место. Хотя я не понимаю, зачем тебе вообще беспокоиться, уверена, что в ее доме намного лучше.

Она быстро прошлась по спальне, натягивая одежду и беспорядочно бросая вещи в сумку уикендер. Джона снова лег и закрыл глаза, стараясь лежать как можно тише, прислушиваясь к ее возне с вещами, сердитым вздохам, влажному сопению ее носа и всхлипам; и ему захотелось ускорить течение времени, чтобы этот мучительный эпизод поскорее закончился.

Наконец он услышал, как она остановилась в изножье кровати и открыл глаза.

– Я заберу остальные вещи когда-нибудь на этой неделе. Надеюсь, когда тебя здесь не будет, – добавила она, затем перекинула сумку через плечо.

– Мэгги…

Она ждала.

– Что?

Он растерянно посмотрел на нее, пытаясь придумать, что сказать, чтобы хоть немного смягчить их разрыв.

Она покачала головой.

– Ты пожалеешь об этом, – печально произнесла она. – Я хотела бы надеяться, ради твоего же блага, что этого не случится, но у меня стойкое ощущение, что это произойдет. А я… даже сейчас, несмотря на то, что мне грустно и я чертовски зла на тебя, Джона, я все же благодарна… и тебе, и ей. Ты – моя самая большая ошибка. И теперь, когда все, наконец, закончилось, я могу двигаться дальше к той жизни, которую заслуживала с самого начала.

Он обнаружил, что не может ответить. Рассерженный, все еще немного влюбленный в нее и чрезвычайно огорченный, он отвернулся.

После ее ухода Джона немедленно написал Лиле, что порвал с Мэгги и та ушла. Он ждал ответа – хоть что-нибудь! что угодно! – но получил только молчание, и его внутреннее равновесие начало пошатываться. Он поймал себя на том, что по мере приближения встречи с Лилой его то переполняло предвкушение, то внезапно охватывал ужас от осознания, что он совершает ужасную ошибку. Он бродил по дому, который Мэгги так заботливо и преданно создала для них, остро ощущая ее отсутствие и то, какой пустой внезапно стала жизнь. Он ненавидел себя за жестокость, за то, как легко завел Мэгги в тупик боли и страданий, из которого сам выбрался невредимым.

А что, если все пойдет не так, как он надеялся? Что, если Лила передумает, откажется от их плана? Или еще хуже: что, если, побыв с ним, она решит, что заблуждалась? Это будет означать две невосполнимые потери: разрушенное будущее с Мэгги без всякой на то причины и угасшая навсегда нетленная мечта о Лиле Крейн.

Размышления об этих ужасных возможностях казались опустошающими, но неизбежными и ввергли его в тревожную спираль. В результате из-за собственной паники он почувствовал себя истощенным. Поэтому всякий раз, когда эти мысли начинали снова прокрадываться в голову, он жестоко отбрасывал их в сторону и решительным усилием накладывал живое обещание Лилы на память о Мэгги, холодно вычеркнув ее из сознания. Он принял решение, и его нельзя было отменить. Все, что он мог делать, это считать часы до того момента, когда соединится с Лилой раз и навсегда.

Прошлая ночь – последняя ночь Джоны в одиночестве, перед тем как они с Лилой наконец-то будут вместе – снова оказалась бессонной. Его сердце пребывало в постоянном, бурном бунте, обезумев от страха и отвратительных фантазий. Наполовину больной, он метался между гротескной реальностью и дикими, пугающими снами и с каждым проходящим часом усугублял свои мучения, пока сонливость, наконец, не накрыла очередную яркую сцену забытьем.

Но в какой-то момент тусклых, не поддающихся исчислению часов он скорее почувствовал, чем увидел внезапное свечение сквозь тонкую кожу век, вслепую потянулся к телефону и обнаружил последнюю запись Лилы. Быстро, словно в тумане, прочитал это, и желудок его взволнованно сжался от осознания ее пылкой привязанности (конечно же!); но, когда он дошел до ее разговора с Фредом, паника, быстрая и неглубокая, нахлынула на него огромным горячим потоком. Итак, Фредди изучал его историю – конечно, она его интересовала – точно так же, как изучили и разоблачили прошлое Гэтсби. Безумно, иррационально он задавался вопросом, что же Фредди мог раскопать? Возможно ли, что он каким-то образом выяснил, что в действительности Джона знал Лилу по Принстону, что провел первую половину выпускного курса, незаметно наблюдая за ней издалека? Нет! Как бы ему это удалось? И все же в письме Лила просила его заверить ее, дать слово, что она может полностью доверять ему. Она начала сомневаться.

Он знал, что в конце концов придется напомнить ей о вечере, который они провели вместе, так свободно и полностью отдавшись друг другу в таинственной анонимности ночи; но делать это сейчас, когда они были так близки к счастливому финалу? Это означало бы искушать судьбу. Ибо, хотя встреча была идеальной, а его намерения всегда чисты, вполне понятно, что она могла расстроиться, поскольку он слишком долго не упоминал об этом. И даже не будь этого, обнаруженные недомолвки с его стороны могут заставить Лилу задуматься и даже, не дай бог, отказаться от их совместного будущего. Нет, он, конечно, расскажет ей, и очень скоро, но только не прямо сейчас. Ибо так же, как Лила была прекрасна – чиста, мила и добродетельна, – точно так же она могла быть безжалостной, и ему необходимо сначала овладеть той силой, которая способна прогнать его прочь.

Распечатывая копию ее последней записи, он достал личное дело пациента – Лилы Крейн, которое в какой-то момент на той неделе вместе с фотографией, где Джона в Принстоне, перекочевало из его кабинета на прикроватный столик. (Скоро папка обретет новый дом в коробке, спрятанной высоко в шкафу. Там хранились бесчисленные статьи о Лиле, включая последний номер журнала Vogue, обложку которого украшали Лила и Курт – «Фифа и ее философ»[32]. Он представлял, как однажды подарит ей свою коллекцию – признается, как Гэтсби признался Дейзи, что годами просматривал газеты в надежде ненароком обнаружить имя Лилы, – а затем увидит, как ее глаза наполняются благодарностью, когда она поймет, как преданно он любил ее все эти годы.)

Он поместил распечатанное письмо в конец, после всех заметок об их сеансах, после всех записей в дневнике, которые она ему присылала. Методично, обдуманно он перечитывал каждую, беспокойно постукивая каблуком, убеждаясь, казалось, в сотый раз, что замел следы. Он слегка поморщился из-за неточности отчетов о сеансах, которые отправил руководителю, изобилующих вводящими в заблуждение сведениями и ложью, призванными скрыть его давнюю любовь к Лиле Крейн. Он знал, что местами допускал промахи, но эти неосмотрительные микроошибки были безвредны, к тому же он был уверен, что они остались незамеченными. Наконец он задремал, как раз когда забрезжил рассвет, бумаги Лилы, отодвинутые в сторону, укрепили уверенность, что она все еще ничего не подозревает. В конце концов, это прямо следовало из ее вчерашнего письма, не так ли? Она любила его и прежде всего хотела абсолютно доверять ему; и он сделает все, чтобы не разрушить это доверие.

* * *

Наконец-то настал день их тайного побега – день, который, несомненно, станет лучшим в его жизни! Ибо он ознаменует единение его души с душой Лилы, сияющий огонь и свежесть которых были живым материалом, из которого создавалась мертвая красота книг.

День был жаркий – самый жаркий за все лето. Часы тянулись мучительно медленно, пока Джона ждал вечернего избавления, его кажущиеся бесконечными сеансы были окутаны сбивающим с толку туманом, и у него не было другого выбора, кроме как вслепую пробираться сквозь него, представляя себе Лилу: просыпающуюся этим утром с улыбкой на лице, думающую только о нем. Лилу, собирающую оставшиеся вещи, аккуратно складывающую коробки, маркируя их. Лилу, которая прощается с жизнью на Гудзоне и говорит новой жизни с Джо-ной: «Привет!». Лилу, которая мечтательно нежится в ванне (боже милостивый), насухо вытирается, наносит на кожу лосьон, вся фарфорово-розовая, волосы идеально взъерошены, яркая, сияющая и новая для сегодняшнего вечера, для него. (Он вытер вспотевший лоб и услышал ее голос – его звон, песнь цимбал – наконец-то говорящий ему, что она любит его: «Ты выглядишь так круто… Ты всегда выглядишь так круто».) Лилу, которая в какие-то моменты, возможно, поддается определенной нервозности – что простительно, даже понятно, потому что это был настоящий катарсис, решение, изменившее жизнь! – но быстро избавляется от любых сомнений, укрепившись в уверенности, что будущее, которого она хотела, будущее, которое уже наступило, может быть только с Джоной.

Весь день напролет он позволял себе мечтать, в каком-то смысле наслаждаясь этим процессом, все время добавляя, украшая каждым ярким перышком, которое попадалось ему на пути – ибо это было проявление его новой реальности, реальности, которую он, Джона Гэбриэл, заслужил по праву. Сегодня вечером он отдаст всего себя Лиле Крейн, и она сможет делать с ним все, что пожелает! Так с чего ему беспокоиться, что он ослеплен своей любовью?

Когда рабочий день, наконец, закончился и солнце медленно клонилось к западу, Джона принял душ и побрился, облачился в лучшую одежду, пересматривая каждый вариант в зависимости от того, какую реакцию это могло вызвать в ее таких любимых глазах, а затем пробрался сквозь безжалостную жару к pied-à-terre Лилы, где, как он предполагал, она с нетерпением ждала его.

В своей фантазии он представлял, как она потратила целый день на тщательное обустройство их нового жилища. Конечно, это все равно было бы несколько излишне – столько комнат для развития их многообещающих отношений! Но на этот раз в пространстве было бы ощущение тепла – мягкое, едва уловимое начало гнездышка. Возможно, она подобрала несколько букетов цветов, которые могли бы украсить комнаты своим радостным видом. Или заказала мясную нарезку и шампанское: легкий ужин перед их более интимным празднованием (он усмехнулся про себя, слизывая соль с губ). Он допускал, что, к сожалению, она, вероятно, не успела приобрести мебель, поскольку знал о ее делах в Монтоке, где она работала над завершением фильма, но, безусловно, должны быть какие-то постельные принадлежности, даже если это всего лишь пушистое одеяло, расстеленное на полу, в которое они могли бы спокойно завернуться, прижавшись друг к другу, уверенные в том, что наконец-то нашли настоящий дом.

Придя немного раньше, может быть, за двадцать минут до захода солнца, он вошел, на этот раз более уверенно (в конце концов, у него был ключ!); но, к его ужасу, дом по-прежнему был пуст. Когда он шел по коридору, затем вверх по лестнице, несмотря на теплый вечерний свет, пространство показалось странно неуютным. Не было никаких свидетельств того, что нога Лилы когда-либо ступала здесь, даже свечи были убраны. В пустоте дом больше походил на призрак, точно когда-то был наполнен историями, но теперь стоял бесплодный, напоминая ископаемое.

В голове Джоны промелькнуло воспоминание: лето после того, как он окончил Принстон. Берди совсем недавно умерла, и ему пришлось улаживать дела, паковать картины матери и несколько дорогих сердцу вещей, чтобы положить их на хранение, остальное продать по преступной цене, а затем выставить на продажу дом детства. После того, как тот был продан, Джона в последний раз прошелся по пустому помещению: чисто выметенному, перекрашенному, избавленному от всех воспоминаний. И, возможно, из-за того, что Берди не стало, в тот день он почувствовал, что его дом наполнен некой меланхоличной красотой. Он помнил, как у него возникло отчетливое, сверхъестественное чувство, что если он просто будет искать усерднее, то сможет найти ее, прячущуюся где-то там, но если сейчас сдастся и уйдет, то навсегда потеряет ее. Поэтому он задержался там, в опустошенном доме, надеясь еще раз ощутить присутствие матери, однако ничего не почувствовал – только сокрушительное осознание того, что теперь он совершенно одинок.

Теперь Джона на цыпочках крался по гостевому домику Лилы, убеждая себя, что имеет полное право все осмотреть, и тем не менее – по какой-то причине – он не мог избавиться от ощущения, что вторгся на чужую территорию. И снова у Джоны возникло отчетливое, тревожное ощущение, что он не полностью предоставлен сам себе. Он изо всех сил старался избавиться от этой нелепой паранойи. Что с ним было не так?

Атмосфера дома-призрака делала его слишком возбужденным, слишком нервозным, а он не хотел портить это знаменательное событие, находясь в таком состоянии. Он вытер лоб, скользкий от пота. Ну и что с того, что она опаздывала! Она – актриса, разве они не все такие? Хотя сам он терпеть не мог опозданий, способен был это понять. У Лилы, должно быть, много дел по подготовке; но даже если уход из дома сейчас был необходим, то, учитывая ее ситуацию, это было чревато. С каждой минутой беспокойство росло, он понимал, что должен заставить себя унять тревогу.

Он вышел на балкон и закрыл за собой дверь. Просто дышал.

Стало спокойнее.

Почувствовал себя лучше с вечерним ветерком, шелестом деревьев, мягким шумом уличного движения. Он любовался закатом, сосредоточившись на том, чтобы выровнять дыхание, сохранять спокойствие, пока не приедет Лила.

Но затем солнце опустилось низко и исчезло, оставив за собой пустое, сангвинически-красное небо. И все же, вероятно, он торопил события, вероятно, она была почти у цели. Он знал точный маршрут, который она выберет, пешком или на машине, представлял, как она проделает весь путь, рассчитывая каждую секунду, которая может на это уйти. Снова и снова он представлял это, как зацикливающийся фильм, бесконечно прокручивающий одну и ту же последовательность, надеясь каждый раз, что она вот-вот внезапно появится. Однако Лилы не было.

Небо становилось все темнее, и Джона невольно почувствовал озноб в холодных сумерках. Он написал ей уже три раза, и никакого ответа. Что следует делать? Он выдохнул и слегка стиснул зубы, размышляя. Нет, к черту все это: он не станет беспокоиться о том, что переступит границы дозволенного. В конце концов, они собирались быть вместе! Он просто позвонит ей и спросит, что происходит.

Телефон Лилы, однако, сразу переключился на голосовую почту, которую он не распознал (…как это было раньше? Он изо всех сил пытался вспомнить…): «Абонент, которому вы звоните, недоступен». А затем раздался звуковой сигнал.

– Лила, это Джона. Просто хочу узнать, как у тебя дела. Я у тебя. Я имею в виду новое место. Я пробыл здесь совсем недолго и, ну… надеюсь скоро увидеть тебя. Сообщи о себе.

Он завершил звонок, сердце бешено колотилось. Автоматическое сообщение лишь еще больше расстроило его. Неужели он случайно набрал неправильный номер? Или Фредди накопал что-то о нем, и она (боже!) заблокировала его? Неужели она решила не оставлять Курта и вообще не приходить? Неужели это все? Неужели он никогда больше не услышит о Лиле Крейн?

Внезапно он почувствовал, что больше, чем влюблен в Лилу – он без ума от нее. До тех пор, пока он не сможет снова видеть Лилу рядом с собой, целовать ее, прижимать к себе, близкую и покорную, он больше ничего не хотел от жизни.

Пока он изо всех сил старался не сорваться, в голову пришла более вероятная, более опасная причина ее молчания. Возможно ли, что с ней что-то случилось? Что, если с ней не все в порядке?

Он ждал, стоя на террасе с несчастным видом, пока небо не почернело, но Джона продолжал оставаться там и в лунном свете – наблюдая ни за чем[33]. Наступила ночь, и ему пришлось смириться с тем, что Лила не придет. Он отправил ей последнее сообщение, в котором написал, что уходит домой, но очень просил позвонить или прислать СМС, дать ему знать, что с ней все в порядке. Затем вслепую пробрался через безмолвный мавзолей дома, теперь уже слишком остро чувствуя, что за ним наблюдают.

Дойдя до входной двери, он резко остановился, сердце маятником колотилось в груди. Там висела мужская куртка. Она принадлежала Курту? Не было возможности узнать наверняка, но Джона чувствовал, что так оно и есть. Курт, должно быть, каким-то образом обнаружил ее тайное убежище и даже (боже) узнал про него. Наблюдал ли он сейчас за Джоной через безмолвный глаз какой-нибудь скрытой камеры? Или он только что прибыл и прятался в тени где-то внутри? Джона вздрогнул. Все было неправильно, абсолютно неправильно – какой-то диссонанс, который он скорее чувствовал, чем осознавал: это было похоже на недостатки у хорошей женщины или кровь на атласе – одно из ужасных несоответствий, которые потрясают самые глубины сознания. Он поспешил наружу и закрыл за собой дверь, сердце было готово выскочить из груди.

Полностью захваченный водоворотом мыслей, он безрассудно направился к квартире Лилы, подобно Гэтсби, он собирался дежурить под ее окном, и, если Курт попытается проявить какую-нибудь жестокость, она подаст сигнал, выключив и включив свет. Он резко остановился, когда понял, куда несут его ноги, и заставил себя повернуть домой. Он уверил себя, что получит от нее весточку, и скоро, но он должен все сделать правильно. Он должен подождать.

Однако свернув в свой квартал на Горацио, Джона был поражен, увидев, что в его особняке горит свет. Неужели он, отвлекшись, невольно оставил его включенным? Это было маловероятно, тем не менее он предположил, что это возможно. И вдруг заметил быстрое движение тени в окне спальни, у него перехватило дыхание. Внутри кто-то был.

Он тихо вошел, чувствуя, как колотится сердце. Крикнул:

– Эй?

Тишина.

Что ему делать? Он беспомощно огляделся в поисках чего-нибудь, что можно было бы использовать для самозащиты. Что, если Курт вломился в дом и ждал возвращения Джоны, чтобы застать его врасплох? Медленно, осторожно он пробрался в спальню, обогнул дверь, страшась того, что может обнаружить.

– Мэгс!

Он выдохнул с невероятным облегчением, увидев ее на краю кровати, перебирающую бумаги, и Зельду, свернувшуюся калачиком у нее на коленях. И на один странный, отчаянный миг Джоне до нелепости захотелось, чтобы ничего этого никогда не происходило, чтобы Лила Крейн не возникала на его пути, чтобы он просто возвращался домой, к своей жизни с Мэгги.

Она испуганно подняла глаза.

– Я не была уверена, будешь ли ты дома. Только когда увидела, что тебя нет, подумала, что самое время зайти и собрать все свои вещи.

Он огляделся по сторонам. Конечно же повсюду стояли открытые коробки, одежда беспорядочно свисала по бокам. Это происходило. Мэгги уходила от него навсегда, и винить ему оставалось только себя.

Он почувствовал внезапную вспышку гнева.

– Хорошо, и что ты забираешь? – Он запнулся. – Ты собиралась забрать и Зельду, пока меня не было?

Она моргнула, покачала головой.

– Джона, нет, я бы никогда так не поступила. Послушай, я как раз собиралась забрать эти свои вещи и оставить список более крупных, которые хотела бы увезти, чтобы мы могли бы разобраться, кому что достанется в будущем. Но потом отвлеклась.

Он тряхнул головой, не понимая, и пригляделся к бумагам, разбросанным по кровати. Это было содержимое файла пациента – Лила Крейн.

– Что за черт?! – Он возмущенно выхватил листок из ее рук и лихорадочно начал подбирать остальные.

– Прости, – проговорила она. – Я знаю, что не имела права их читать. Но они просто лежали там, и я ничего не могла с собой поделать. Джона, нам нужно поговорить.

– Какого хрена, Мэгги? – рявкнул он в расстроенных чувствах, нечаянно разорвав бумагу. Слава богу, коробка Лилы все еще была спрятана высоко в шкафу, не обнаруженная. – Это недостойно тебя!

– Джона, пожалуйста, послушай меня. Я думаю, что Лила нечестна с тобой.

– Что? – Он остановился как вкопанный. Был ли это какой-то печальный, извращенный способ попытаться вернуть его? – О чем, черт возьми, ты говоришь?

– Просто выслушай меня, хорошо? – Она нервно откинула назад волосы, ее глаза метались. – В этом файле слишком много всего не сходится. Я даже сбилась со счета, настолько много. – Зельда приоткрыла глаза, затем с наслаждением растянулась на бедре Мэгги. – Вот Зельда, например.

Он озадаченно повертел головой.

– Зельда?

– Джона, пожалуйста, не смотри на меня так. Просто послушай. В своем дневнике Лила пишет, что хочет кошку, верно? Говорит о том, как сильно их любит. Но когда я впервые встретила ее в коридоре, прямо перед сеансом, ее кожа была покрыта ужасной сыпью, и она не могла нормально дышать. В отчетах за тот день ты написал, что у нее была плохая реакция на косметику. Но я отчетливо помню, что она спросила меня в холле, есть ли у нас кошка, и я рассказала ей о Зельде. Она действительно заволновалась, призналась, что в прошлом ей приходилось ложиться в больницу из-за сильной аллергии на кошек.

Джона закатил глаза.

– Это нелепо, Мэгги. Многие люди, страдающие аллергией на кошек, тем не менее любят их.

– Да, я знаю, но это только начало. Эти записи полны лжи. Как и то, что она вела себя так, словно ее предложение Курту было спонтанным. Но все газетные сплетни утверждают обратное: очевидно, что Лила попросила Фредди Джеймса предупредить репортеров. Она спланировала все это загодя, за несколько месяцев.

– О, так ты теперь читаешь о ней? – Джона усмехнулся, его сердце учащенно забилось. – Послушай, это вторжение в частную жизнь – ее и мою, и я не собираюсь терпеть. Это всего лишь дешевые слухи; к тому же существует множество объяснений, и я не обязан тебе их излагать. Вполне возможно, например, что она чувствовала себя незащищенной…

– Тогда как насчет этого?

Мэгги показала источник вдохновения для «Икара»: фотографию Джоны в Принстоне, сделанную много лет назад.

Джона сглотнул.

– Что именно? – спросил он тихим голосом.

Какое-то мгновение Мэгги просто молча смотрела на него.

– В этом снимке всегда было что-то завораживающее, – мягко произнесла она. – Что-то цепляющее. Я не могла понять, почему ты вставил в рамку темную, размытую фотографию, почему все эти годы держал ее на самом видном месте. Тайна, окружавшая ее, очаровала и вдохновила меня; когда я рисовала «Икара», мне казалось, что я стремлюсь за какой-то мечтой. Я думала, что, разобравшись в этой странной фотографии, смогу найти ключ к полному пониманию тебя. Но мне это так и не удалось. До этого момента.

Она указала на размытый фон, на яркую полосу золотисто-белого света.

– Это ведь она, не так ли?

Джона сглотнул и обнаружил, что потерял дар речи.

– Я так и знала, – прошептала она и покачала головой. – В этих заметках ты указал, что не знал Лилу в Принстоне. – Она подняла на него глаза. – Джона, почему ты солгал?

У Джоны голова шла кругом, во рту пересохло, дыхание было неглубоким и учащенным. Он понимал, что находится на грани приступа паники, и изо всех сил старался думать. Что вообще можно сказать? Что можно сделать?

Мэгги вдохнула.

– Я видела ее сегодня.

Он почти задохнулся.

– Ты – что?!

Она вздернула подбородок.

– Я завозила «Икара», Джона, – ответила она, затем покачала головой. – Конечно, не нужно было этого делать, но мне захотелось. Чтобы… не знаю… сделать мужественное лицо, что ли. Я хотела посмотреть Лиле Крейн в глаза и увидеть, испытывает ли она хоть какие-то угрызения совести за то, что перевернула мою жизнь. – Она отвернулась, покраснев, затем медленно продолжила. – Но когда я пришла туда, она была… она была очень расстроена. Она спросила, не могу ли я немного задержаться и поговорить. А потом она сообщила мне кое-что… то, во что не хотелось верить. – Мэгги сглотнула, осмелившись взглянуть на него. – Но потом я посмотрела видео.

– Какое видео? – спросил он с колотящимся сердцем. – Мэгги, о чем, черт возьми, ты говоришь?

– Боже, я больше не знаю, чему верить, – простонала Мэгги со слезами на глазах. – Но, Джона, ты должен держаться от нее подальше.

Внезапно он понял, что не может доверять Мэгги. Она была причиной, по которой Лила не появилась сегодня вечером, причиной, по которой она не отвечала на его сообщения или звонки. В своем отчаянии она действовала за спиной Джоны и пришла к Лиле, когда та была наиболее уязвима, напугав ее так, что та отказалась от планов быть с ним. Она сделала все возможное, чтобы разрушить их шансы быть вместе, чтобы вернуть его.

Звякнул телефон. Сообщение.

– Джона! – взмолилась Мэгги.

Он вытащил из кармана сотовый и, взглянув на экран, увидел незнакомый номер.

– Джона, пожалуйста! – Мэгги почти кричала. – Происходит что-то ужасное. Я это чувствую. Я не хочу, чтобы тебе было больно.

Он разблокировал телефон, чтобы прочитать сообщение, и с удивлением понял, что оно от Лилы:

Джона, он здесь. Не знаю, что делать. Мне так страшно. ПОМОГИ.

Он поднял глаза на Мэгги.

– Убирайся.

Ее глаза расширились.

– Что?

– Я понял, чего ты добиваешься, – процедил он. – Ты пытаешься помешать нам быть вместе. Но то… то, что ты сделала сегодня вечером… Это невероятное предательство. Ты права, Мэгги: ты никогда не была у меня на первом месте. Я всегда знал, что заслуживаю кого-то лучше тебя. А теперь убирайся. Я больше никогда не хочу тебя видеть.

Мэгги встала, ошеломленная, но не двинулась с места. Ее глаза наполнились слезами, подбородок задрожал. Но теперь Джона увидел в выражении ее лица кое-что еще, нечто совершенно новое. Страх.

– Ты что, не слышишь меня?! – завопил он. – Убирайся к черту из моего дома! Сейчас же!

С минуту они стояли так в горькой печали, ненавидя друг друга. Но так же, как он любил в Мэгги эхо самого себя, так и теперь Джона ненавидел только зеркало – его отражение, разбросанное по разрушенной ночи, как осколки стекла.

– Надеюсь, ты получишь то, что заслуживаешь, – прошептала она, нежно коснулась головы Зельды в последний раз, затем выбежала, хлопнув дверью.

Наступила тишина, нарушаемая только его тяжелым дыханием. Джона дико огляделся вокруг. Как ему действовать? Зельда перехватила его взгляд и испуганно вскочила на ноги, затем нырнула под кровать.

Должен ли он вызвать полицию, отправить их в ее квартиру? Нет, он знал, что Лила не хотела бы привлекать внимание СМИ. И кроме того: она взывала к нему. Она хотела Джону, хотела, чтобы он спас ее. Это было последнее испытание, последний шаг к тому, чтобы наконец завоевать Лилу.

Однако Курт опасен. Что предпринять? Как защитить себя?

Не было ни правильного ответа, ни безопасного способа. Тем не менее Джона знал, что у него нет выбора. Он увяз слишком глубоко. Пришло время решительных действий. И для Лилы он готов на все и не остановится ни перед чем, чтобы защитить ее.

Он сглотнул и разблокировал телефон, быстро отправив ответное сообщение:

Я уже в пути.

Тьма

1

Он летел сквозь ночь, ноги скользили легко, мягкий стук его оксфордов эхом разносился по пустой улице. Бежал быстрее, чем когда-либо прежде, прямо на запад, по менее оживленной дороге, не загроможденной ресторанами и барами. Пронесся по ней до самой серебристой полосы Гудзона, затем свернул налево и дальше, все ближе и ближе к Лиле. Над ним – мрачное безлунное небо, мутное, как вода внизу, звезды, давно потушенные городским смогом. Все дальше и дальше, как призрак в темноте, в мгновение ока освещенный фонарным столбом – его собственная тень преследует, затмевает, настигает его, – а затем исчезающий совсем, как будто его там вообще никогда не было. На другой стороне Уэст-стрит парочки, молодые семьи, небольшие группы друзей толпятся на нарядных пирсах, прогуливаясь взад и вперед по границе города, глядя на воду, на яркое и каменистое побережье Джерси. Он обходил их, точно лужи, всех этих людей, которые слепо тянулись к реке. Их неосведомленность приводила в бешенство, все они до единого пребывали в блаженном неведении о надвигающейся катастрофе, в то время как Джона в одиночку мчался прямо в ее эпицентр.

Он сконцентрировался на дыхании, поверхностном и теплом, его ровный ритм успокаивал, как биение сердца. Его разум переключился в кризисный режим, адреналин горячим потоком разлился по венам, и он задался вопросом, какие ужасы могут происходить с ней в этот самый момент. Он изо всех сил старался отгородиться от этих жутких образов, свести тревоги к белому шуму. И сосредоточил мысли на единственном медитативном напеве, повторяя его снова и снова в такт бегу: «Лила. Лила. Лила».

Наконец он добрался до ее квартала. Здание ее дома, зловеще возвышавшееся перед ним, теперь казалось крепостью, в стенах которой хранилась некая страшная тайна. Он замедлил шаг у своего любимого дерева и вытянул шею, напрягаясь, чтобы различить в темноте ее балкон, по спине время от времени стекали капельки холодного пота.

Внезапно влажная вспышка света: балконная дверь распахнулась, и – слава богу – Лила выпорхнула к перилам, ее черное платье неразличимо в ночи.

Он прищурился, сердце бешено колотилось, он едва мог разглядеть ее во мраке. Она вцепилась в поручень, совершенно неподвижно, глядя вдаль, на воду, а затем – у Джоны перехватило дыхание – из тени медленно выступил Курт. Она неохотно повернулась к нему лицом. Джона тщетно пытался расслышать что-нибудь – хоть что-нибудь, – но звенящий гомон пешеходов и резкий шум машин на шоссе не позволяли ему разобрать ни слова. Он наблюдал за ними – актерами немого фильма, – их силуэты едва вырисовывались. Лила отчаянно обхватила себя руками – неужели плачет? – пока Курт шагал по балкону, жестами рассекая темноту. Минуты тянулись медленно, бесконечно, и Джона стиснул зубы, не в силах пошевелиться, не в силах оторвать взгляда от разыгрывающейся перед ним сцены. Несмотря на то, что они спорили, в картине безошибочно чувствовалась интимность – постороннему могло бы показаться, что эти двое что-то замышляют, а потом, внезапно – Джона быстро заморгал, едва веря собственным глазам, – каким-то образом ситуация смягчилась. Его жесты стали расслабленными, все ее тело выражало… согласие…

Неожиданно Курт опустился на колени, подняв к ней лицо. Она колебалась, стояла совершенно неподвижно, и Джона едва не задохнулся. Наконец, невероятно, но она кивнула. Больше ничего не требовалось, Курт поднялся на ноги и быстро привлек ее к себе; Джона с ужасом наблюдал, как Лила поддалась глубокому и продолжительному поцелую.

– Нет! – тихо воскликнул он, кора дерева яростно трескалась под его ногтями. Может ли это быть правдой? Мог ли он быть так близок к тому, чтобы спасти ее, завладеть ею навсегда только для того, чтобы ворвался Курт, полностью сломил ее, заставив отдаться ему навечно? Ошеломленный, он наблюдал, как Курт повел ее внутрь, поглаживая ладонью талию; теперь в Джоне бушевала дикая ярость. Нет! Он все еще мог остановить это, и он сделает это!

Он помчался по боковой улочке, осматривая дорогу вдоль всей ее протяженности, не в силах избавиться от навязчивого ощущения, что кто-то в этот самый момент, возможно, наблюдает за каждым его движением. Но ничего не обнаружил: только тихую, покрытую листвой улицу, плотную вереницу пустых машин, одинокого пешехода вдалеке. Как будто это был такой же летний вечер, как и любой другой. Как будто мир, каким он его знал, не собирался в этот самый момент измениться навсегда.

Он подошел ко входу, нервно взглянул на камеры слежения по углам, наклоненные вниз, словно готовые выстрелить. Сама входная дверь была ничем не примечательной – блестящий стальной лист с замком, – но сбоку находилась сложная система безопасности с кнопочной панелью. Разумеется, ни один справочник не указывал, какой код у Лилы Крейн; даже сами кнопки были без надписей. Была еще третья выпуклая камера, выступающая из стены подобно единственному всевидящему глазу, в тишине всплывающая из собственных непроницаемых глубин. Джона перевел дыхание, подергал дверную ручку.

Заперто. Конечно.

– Ты гребаный идиот, – сказал он себе. Проделать весь этот путь только для того, чтобы не иметь ни малейшего понятия, как попасть внутрь. Он не мог просто стоять там, как придурок, подбирая случайные пин-коды, пока не прозвучит сигнал тревоги. Должен ли он позвонить Лиле? Написать ей? Он вытащил телефон, и желудок подскочил к горлу, когда он увидел тот же неизвестный номер в верхней части экрана.

Используй ключ.

Ключ? Какой ключ? Он тщетно обыскал площадку у входа в поисках любого возможного тайника. Не было ни коврика у двери, ни растения в горшке, ни потайного выступа. Линии здания были плавными, безукоризненными, не было видно ни единой трещины или щели. И тут ему в голову пришла мысль.

Он вытащил из кармана ключ от ее pied-à-terre. Может, это он? Идея была совершенно бессмысленной, до смешного притянутой за уши. Он провел зубцами ключа по большому пальцу, размышляя. Время уходило, шансы спасти Лилу уменьшались с каждой секундой. Он осторожно вставил ключ в засов и со щелчком повернул.

Дверь открылась.

Он шагнул внутрь, сердце бешено колотилось. Ему предстал слабо освещенный вестибюль из бетона и металла, индустриальный и холодный. Прямо напротив виднелся большой грузовой лифт, открытый настежь, словно ожидавший Джону, его стальные внутренности были ничем не примечательны, если не считать ярко-красного пола. Он в последний раз оглянулся на уютную тихую улицу, на ее неторопливое вечернее тепло. Сказал себе, что все еще может развернуться, все еще может позвонить в полицию и вернуться в безопасность своего дома. Но нет: последнее, чего хотела бы Лила, – это разоблачения полиции, а вслед за ними и стервятников из прессы. Об этом не могло быть и речи. У него не было выбора; уже нет. Стиснув зубы, он с грохотом захлопнул входную дверь.

И замер на мгновение, прислушиваясь к эху от этого внезапного громкого хлопка, ожидая реакции, хоть какого-то звука.

Ничего.

Слева от него – проход с табличкой, указывающей на лестничную клетку. Сияющая над ним лампочка аварийного выхода окрашивала комнату в водянисто-красный цвет. Справа еще одна дверь: техническая комната, подвал? И больше ничего, кроме лифта, молча ожидающего его.

Хотя дыхание выровнялось, сердце Джоны продолжало быстро стучать, как непрекращающийся дождь, а на висках выступили тонкие капельки пота. Он вошел в лифт и с трудом сглотнул. Кнопки внутри тоже были без надписей; но на этот раз всего шесть вариантов, и он знал, что этаж Лилы – самый последний. Он вдохнул, прижал палец к нужной кнопке и затаил дыхание, когда она загорелась и железные двери беззвучно закрылись.

Когда лифт с тихим жужжанием начал подниматься, Джона достал телефон и одновременно нажал на кнопку громкости и питания, с облегчением увидев появившуюся опцию экстренного вызова SOS. Он заблокировал мобильный и отключил звук, успокоив себя тем, что ему будет достаточно провести по нему пальцем, и помощь будет в пути. Он сунул телефон обратно в карман и услышал, как он клацнул о другой лежащий там предмет.

Его перочинный нож.

До сих пор он даже не вспоминал о нем – даже не подумал, что было бы разумно взять с собой оружие – и, несмотря ни на что, почувствовал некоторое облегчение. Курт был крупнее его, определенно сильнее – однако теперь у Джоны появилась возможность использовать нож, если до этого дойдет.

Конечно, этого не случится, успокаивал он себя. Он должен перестать паниковать и бросаться в крайности. Он знал, что его самым мощным оружием всегда был разум. Ему просто нужно добраться до Лилы, напомнить ей о том, как далеко они зашли, о будущем, которое их все еще ждет, а затем убедить Курта отпустить ее.

Лифт неожиданно остановился, казалось, зависнув в воздухе. Джона ждал с замиранием сердца. А затем двери бесшумно открылись прямо в квартиру Курта и Лилы.

Он вошел осторожно, едва дыша.

Квартира была пуста. Всего через несколько минут после того, как он увидел их на балконе, Курт и Лила каким-то таинственным образом исчезли.

Он сглотнул, быстро оглядевшись по сторонам. Все огни были погашены. Перед ним раскинулась огромная комната с двадцатифутовыми потолками, огромной стеной окон, выходящих на впечатляющий простор пустой террасы и длинную ленту воды за ним. Он представлял, что при дневном свете комната, должно быть, кажется огромной, залитой солнцем, но теперь, ночью, странный рассеянный городской свет отбрасывал длинные призрачные тени в темноте; эти божественные панорамные окна снова превратились в глаза, наблюдающие за происходящим как внутри, так и снаружи, хранящие безмолвное бдение. Джона заметил, что «Икар» уже повешен, его массивное полотно расползлось по всей длине стены. Он вздрогнул. Почему Лила заказала доставку сюда, а не в pied-à-terre? …Возможно… возможно, чтобы скрыть местонахождение своего тайного убежища?

Слева от него была лестница, вероятно, ведущая в спальню – та самая, с гримасой вспомнил Джона, с которой Курт сбросил Лилу. Были ли они сейчас там, наверху, верша свою судьбу? Его желудок сжался, и он посмотрел вверх, прислушиваясь к предательскому звуку. Ничего не уловив, он позволил взгляду переместиться в дальний конец комнаты, к глянцевому бару, сверкающему даже в темноте хрустальными графинами и их переливающимися янтарными внутренностями. В глубь помещения: столовая, затем коридор, ведущий, без сомнения, на кухню. Вокруг – тишина.

Приглушенный звук. Лила? Это было так мимолетно, что он задался вопросом, не почудилось ли ему. Но затем услышал тихое шарканье со стороны кухни. Там кто-то находился, стараясь вести себя тихо. Джона напрягся, но больше ничего не услышал.

Он осторожно двинулся по ковру, покрывавшему всю гостиную, шаря глазами и навострив уши. Оглядел бар в поисках чего-нибудь опасного, что Курт мог бы использовать в качестве оружия против него, затем покачал головой, напомнив себе, что до этого необязательно дойдет. Направляясь к кухне, он ясно почувствовал – там кто-то есть, и волосы на его предплечьях встали дыбом, он задался вопросом, видит ли этот кто-то его. Напрягая мышцы, держа руки наготове, он прокрался через пустую столовую.

Краем глаза уловил вспышку света, похожую на быстро промелькнувшую тень, и застыл, устремив взгляд в открытый проход к кухне, мерцающей во мраке. С того места, где он стоял, обзора не было; ему пришлось бы обойти разделительную стену, чтобы заглянуть внутрь. Он бесшумно на цыпочках двинулся вперед, в ушах отдавался жаркий стук собственного сердца, сосредоточив внимание на медленно приближающемся темном дверном проеме.

Он прижался к стене, стараясь оставаться незаметным, затем начал медленно продвигаться вперед, не зная, кого или что может обнаружить по ту сторону. В полумраке бледно-белые и серебристые стены кухни отражали призрачный свет, льющийся из окон на дальней стене. Наконец он добрался до входа и затаил дыхание, внимательно осматривая все, что мог разглядеть. Очень осторожно подался вперед, потом еще, пока у него не осталось другого выбора, кроме как шагнуть внутрь, выставляя себя напоказ.

– Джона.

Он вздрогнул. Справа, в нескольких шагах, Курт, прислонившийся к мрамору, скрестил руки на груди.

– Лила предупредила меня, что ты придешь. – Он покачал головой. Хрустнул костяшками пальцев. – Должен сказать, я бы предпочел, чтобы ты этого не делал.

Его желудок скрутило. Какое жестокое наказание может быть на уме у Курта? Мириады способов, которыми он мог бы причинить ему боль, пронеслись в воображении Джоны.

Он прочистил горло, вздернул подбородок.

– Где Лила? – прохрипел он.

Но Курт проигнорировал вопрос и пододвинулся ближе.

– Послушай, у нас не так много времени. Я расскажу тебе все, но я не могу сделать это здесь.

Он поднял глаза, и Джона проследил за его взглядом. И действительно, в верхнем углу – почти невидимый крошечный белый шар с черным немигающим оком. Он решил, что Лила, должно быть, установила камеры в качестве дополнительной защиты от Курта.

Он сглотнул, попытался смягчить выражение лица. У него внезапно возникла абсурдная мысль, что они были актерами на сцене и каждый исполнял предназначенную роль, идеально повторяя заранее написанные строки. Он попытался отогнать эту нелепицу, нервная улыбка тронула губы. Сейчас он должен мыслить спокойно, ясно.

– Нам нужно действовать быстро, – продолжил Курт. – Ванная – единственное место, где нет…

– Ты, должно быть, думаешь, что я идиот.

– Может, выслушаешь меня? – лихорадочно прошептал Курт. – Мне на тебя насрать, чувак. Но если ты беспокоишься о себе, то уберешься отсюда к чертовой матери.

Он потянулся, чтобы положить руку ему на плечо, однако Джона отшвырнул ее:

– Не прикасайся ко мне!

Теперь он заметил за спиной Курта подставку для ножей, лишенную содержимого. Куда оно делось?

– Я никуда не уйду, пока не поговорю с Лилой, – процедил Джона сквозь зубы.

Курт заколебался, изучая его, затем, наконец, вздохнул и покачал головой.

– Ты пожалеешь об этом.

Он приподнял бровь.

– Это угроза?

– Опять ты за свое? – покачал головой Курт. – Чувак, я хороший парень.

Джона усмехнулся.

– Насколько я понимаю, ты заслуживаешь быть запертым за все, что сделал с Лилой.

– Знаешь что, иди-ка ты к черту, мудак, – бросил Курт, потемнев лицом. – Насколько я понимаю, это ты тот кусок дерьма, который только что вломился в дом своего пациента, так что, если кого-то и посадят, так это тебя.

Джона резко вдохнул. Ему нужно было сменить тему разговора, и побыстрее.

– Ясно, что ты злишься, – осторожно попытался он. – Знаю, что вся эта ситуация слишком запутана. Но на данный момент не могли бы мы, пожалуйста, попытаться отделить мое личное участие в жизни Лилы от моей роли ее терапевта?

– Нет, не думаю, что мы сможем это сделать, – возразил Курт. – На самом деле, я не думаю, что и ты сам сможешь это сделать. А еще я думаю, что ты допустил грубую халатность.

Джона почувствовал, как внутри вспыхивает гнев. У него сперло дыхание.

– Я хочу поговорить с Лилой наедине, – продолжил он. – Она должна знать, что совершает огромную ошибку.

Курт приподнял бровь.

– И что же это за ошибка?

– Я видел вас двоих.

– Что? – удивился Курт. – О чем это ты?

– На балконе, – нетерпеливо произнес Джона. – Только что.

– На… – Курт моргнул, затем внезапно рассмеялся. – Вот черт, ты действительно жалкий маленький подонок, да? Скажите мне, доктор Гэбриэл, что именно, по-вашему, вы видели?

– Это не имеет значения, – отрезал Джона. – И я закончил с тобой разговаривать.

Курт ухмыльнулся.

– Что ж, доктор, к сожалению, вы не можете здесь командовать.

– Она тебя не любит! – взорвался он. – Она любит меня. Она уходит, Курт, и я собираюсь спасти ее от тебя.

– От меня? – Курт широко раскрыл глаза и рассмеялся. – Это чертовски невероятно. Поведай мне: что такого я когда-либо сделал Лиле Крейн?

– О, не прикидывайся дурачком. Я знаю все. Я знаю, что ты издевался над ней. Я видел синяки, ссадины.

– Я и пальцем не тронул эту женщину, – возразил Курт. – Никогда не причинял ей боли. Ни разу.

– Я не обязан это слушать. – Джона повернулся с колотящимся сердцем и направился к выходу из кухни. – Лила? – позвал он, пересекая столовую и возвращаясь в большую комнату, где широкая полоса воды мрачно поблескивала сквозь стекло. – Лила?

– Она тебе не ответит, – крикнул Курт сзади. – И она не придет.

Он резко развернулся к нему лицом.

– Почему нет? – потребовал он. – Что ты с ней сделал?

– Я-то думал, психотерапевты должны быть хорошими слушателями, – проговорил он, нахмурившись. – Я же сказал тебе, что ни в чем не виноват. И ничего плохого не сделал.

Они зашли в тупик. Джона облизнул губы, размышляя.

– Если ты не скажешь мне, где она, тогда у меня нет выбора, – пригрозил он. – Я звоню в полицию.

Он вытащил телефон из кармана. В мгновение ока Курт прыгнул вперед, выхватил трубку у него из рук и кинул на пол. Прежде чем Джона успел броситься за ней, Курт поднял ногу и с силой ударил каблуком по экрану.

– Если ты хочешь играть так, я не против.

Джона с несчастным видом уставился на телефон, безвозвратно разбитый вдребезги.

– Ты никому не будешь звонить. Понял? – рявкнул Курт. – Я пытался помочь тебе, чувак, правда пытался. Но ты не стал меня слушать.

Джона пристально смотрел на него, кипя от злости.

– Итак, вот что сейчас произойдет, – заговорил Курт, его высокомерные глаза сверкнули. – Ты будешь стоять там со своим крошечным членом в руке и будешь вести себя хорошо и тихо, пока я позвоню в полицию и сообщу им, что в мой дом проник незваный гость. Да, и еще я собираюсь рассказать им, что ты не просто незваный гость: ты ублюдок-манипулятор, одержимый своей пациенткой, и ты преследовал ее всю дорогу сюда и вломился в ее дом, вторгся в ее частную жизнь и создал угрозу ее безопасности. Тебя арестуют, твоя практика будет уничтожена, ты окажешься в тюрьме, где тебе самое место, и тебя больше никогда не подпустят к Лиле.

Джона сверлил Курта взглядом, лихорадочно соображая. Все обострилось так быстро, теперь ему не удастся справиться в одиночку. Что же предпринять? Должен ли он попытаться добраться до Лилы невзирая на то, что Курт, несомненно, расправится с ним? Или попробовать сбежать, каким-то образом добраться до полиции первым? Но даже если ему удалось бы это сделать, Курту ничего не мешало бы тут же позвонить и привести все в движение; Джона знал – как бы больно ему ни было это признавать, – что у него нет веских аргументов против версии Курта. Если Курт доберется до полиции первым, все будет кончено.

Более того: если он сбежит – разве он фактически не поставит себя выше Лилы, не подвергнет угрозе ее жизнь, чтобы спасти свою? Разве она сможет когда-нибудь простить ему такое предательство? Любая надежда на совместное будущее исчезнет навсегда. Он уже рискнул всем ради нее. Что за жизнь ждет его без нее?

Нет, каким-то образом он должен добраться до Лилы. И ему нельзя позволить Курту позвонить.

Он все взвесил, и у него созрел план. Он снова посмотрел на противника и медленно поднял руки.

– Я все понял и сделаю, как ты хочешь. Хорошо?

– Умный человек. – Он подошел к Джоне. – Нет никакой необходимости доводить все до крайности, верно? – Курт слегка отвернулся и полез в карман за телефоном.

Джона собрался с духом.

И как только Курт нашел телефон и перевел взгляд, Джона сжал руку в кулак, отступил назад и сильно ударил его в нос. Раздался тошнотворный хруст. Мужчина со стоном отшатнулся, мобильный отлетел по полу в дальний угол. На мгновение Курт согнулся, прижав ладонь к разбитому носу, из которого обильно лилась кровь.

Затем его могучие мускулы напряглись под рубашкой, он выпрямился и повернулся лицом к Джоне.

– Плохая идея, – прошипел он. – Теперь я действительно чертовски зол.

За мгновение до атаки грудь Курта раздулась, стало ясно, насколько он больше, насколько сильнее – тело, способное раздавить, жестокое тело. И Джона понял, что ему не справиться. С рычанием Курт бросился на него, повалив, затем прижал к полу и сильно врезал кулаком в лицо. Шея Джоны откинулась, ударившись о залитый бетоном пол, и мир стал ослепительно ярким, звуки в комнате внезапно смолкли; мгновение он слышал только приглушенное биение собственного сердца. Он моргнул, пытаясь прийти в себя. Курт надвигался, с него капала кровь, на лице застыла уродливая гримаса.

– Ну что? – проговорил он спокойно. – Ты действительно думаешь, что у тебя есть шанс? Я же сказал тебе, что никто не должен пострадать. Я не хочу так поступать с тобой, чувак. Может, остановишься сейчас, пока не заставил меня причинить тебе реальный вред?

Быстрым движением Джона сильно ударил Курта коленом в пах. С воем Курт повалился набок, а Джона с трудом принял вертикальное положение, мир все еще плыл перед глазами.

Нож. Он порылся в кармане, затем открыл его, когда Курт шатаясь поднялся на ноги.

– Не подходи ближе, – предупредил он, поднимая лезвие.

Глаза Курта расширились, когда он увидел это.

– Джона, прекрати, – многозначительно произнес он. – Положи нож на место. Ты же не хочешь этого делать.

Но Джона лишь еще больше вытянул руку.

– Я собираюсь попросить тебя еще раз, – сказал он дрожащим голосом. – Отпусти Лилу.

Курт покачал головой, выражение его лица было непроницаемым.

– Ты все еще не понимаешь, да? – сказал он. – У тебя не было шанса.

Прежде чем Джона успел осмыслить то, что он сказал, Курт метнулся за ножом, но Джона полоснул его по щеке, и тот с криком отшатнулся. Он споткнулся о стол и рухнул на пол, а Джона бросился к нему. Прямо за спиной Курта эти неподвижные, всевидящие глаза окон – и сквозь них: вода, жадно бурлящая в темноте. Джона навис над ним, приставил нож к его яремной вене и увидел внезапный страх в глазах Курта.

– Ты не оставил мне выбора, – прохрипел Джона. – Я бы сделал для нее все, что угодно. Что угодно.

– Подожди, – произнес Курт лихорадочным шепотом. – Послушай меня. Ты не знаешь, что творишь. Все это не то, чем кажется. Между мной и Лилой есть вещи, о которых ты не знаешь. Я не враг, Джона. Мы оба здесь жертвы.

Он покачал головой, сердце бешено колотилось.

– Что?

Курт энергично затряс головой.

– Я клянусь тебе. Она чертовски сумасшедшая. Она заманила нас обоих в ловушку. Пожалуйста… не делай этого…

Позади шум – это Лила, в панике бросающаяся к нему.

– Джона, остановись!

Он встретился взглядом с Куртом, почувствовав внезапный трепет внутри. Прошептал:

– За Лилу.

И одним быстрым движением глубоко вонзил нож в шею Курта, затем резко провел им поперек. Лила закричала.

Глаза Курта выпучились от шока, и он упал на четвереньки, из шеи на пол хлынул поток крови. Содрогаясь, он попытался взглянуть вверх и как только встретился с глазами Джоны, рухнул на бок, а из его горла вырвался ужасный булькающий звук. Джона, затаив дыхание, с торжеством наблюдал, как горячая кровь пузырилась на шее Курта, его губах, носу, как дергалось его тело.

– О боже, – тихо прошептал Джона, и ошеломленная улыбка расплылась по его лицу. Ибо там, перед ним, медленно умирал Курт Ройалл, свернувшийся калачиком на полу.

Постепенно подергивания становились все слабее, реже, но все же продолжались; и вот, наконец, с последним жалобным вздохом тело Курта затихло.

Странное, головокружительное ликование охватило Джону в эту минуту. Он сделал это: он спас ее! Теперь, если бы он захотел, мог бы даже рассмеяться. Испытание пройдено, и он подкрепил свое желание актом насилия. Пусть снисходительность последует за победой – ибо Лила, его Лила, теперь была свободна.

Послышался ужасный звук, животный вопль – яростный надрыв, вырвавшийся из горла Лилы. Он повернулся к ней, нож выскользнул из его пальцев и со звоном упал на пол.

– Ты убил его! – Ее лицо исказилось в агонии. – Как ты мог? Джона… зачем?

Он быстро схватил ее и притянул к себе, пытаясь унять ее дрожь.

– Теперь все в порядке, – прошептал он. – Ты в безопасности.

Но когда он отстранился, чтобы посмотреть на нее, она в ужасе отшатнулась от него. И тут он заметил кровь, размазанную по ее лицу и груди. Джона посмотрел вниз. Он был весь пропитан кровью Курта.

Его желудок скрутило. Он неуверенно шагнул назад, затем опустился на ближайший стул. Прикоснулся рукой к затылку, почувствовал теплую струйку собственной крови. Он поднес пальцы к глазам, удивленный яркостью, которую обнаружил на них.

Лила со стоном бросилась к телу Курта и принялась лихорадочно проверять пульс.

Он крепко зажмурил глаза, разум тупо работал над медленно меняющимся осознанием того, что только что произошло. Что-то было ужасно неправильно – ее крик задел какую-то струну, которая отозвалась неуместным беспокойством в его сердце. Он поступил правильно – он был в этом уверен, – и все же… сейчас она казалась таким испуганным маленьким созданием, такой разбитой и подавленной, такой невероятно страдающей от испытаний, которые еще выпадут на ее долю…

И тут образ Курта и вся эта кровавая картина завладели его разумом. Внезапно он слишком отчетливо осознал: его тело лежит там, всего в нескольких футах, безжизненно распластавшееся на полу.

Джону охватила паника, сердце забилось быстрее. Он крепче зажмурил глаза, втянул воздух сквозь зубы, грудь вздымалась… вдохнул сильнее… еще сильнее…

Что ему теперь делать?

Они должны позвонить в полицию – да, им нужна помощь. Но что потом? Как он докажет, что действовал в целях самообороны?

Пока он пытался сформулировать план, успокоить дыхание, унять дрожь в руках, чуть поодаль послышались легкий металлический скрежет, тихое шарканье ног по мокрому полу…

Он открыл глаза.

Перед ним стояла Лила, ее белое платье-комбинация было пропитано кровью.

И все же…

Сейчас она чем-то отличалась от всех Лил, которых он знал. Это была не ранимая наивность с их терапевтических сеансов, не кокетливая инженю из дневниковых записей и не романтическая героиня из ее pied-à-terre. Эта Лила, стоявшая сейчас перед ним – эта Лила была совершенно новой.

– Лила? – прошептал он. А потом у него замерло сердце.

В одной руке она держала его перочинный нож. А в другой – предмет, который он никогда не забудет, неизгладимо запечатлевшийся в его памяти много лет назад…

Золотую маску.

2

Принстонский университет. Хотя она пробыла там уже шесть месяцев, это название все еще щекотало язык, словно нежный звон серебряного колокольчика. Она, Лила Крейн, была принята в Лигу Плюща! Даже сейчас от одной этой мысли у нее кружилась голова. Перед ней распахивало объятия будущее – бесконечное пространство возможностей.

Вплоть до Принстона ее жизнь однажды была разрушена и перестроена заново, когда Лиле было всего восемь. Сразу после смерти отца мать объявила, что пришло время перемен, что перемены пойдут им на пользу. Карен продала дом на ранчо в Рино, и они распрощались со своим плоским, тоскливым существованием и переехали на побережье, в место, которое выглядело блестящим и многообещающим: в Санта-Барбару.

В новом доме, объявила мать, они будут вести новый образ жизни: спокойное монашеское существование, навсегда освобожденные от влияния мужчин. Двенадцать лет, в течение которых Карен терпела гнев мужа, ожесточили ее, изменили. Она на собственном горьком опыте познала истину: по сути своей все мужчины эгоистичны, бессердечны и жестоки. И если женщина когда-нибудь встанет на пути, выбранном мужчиной, и не будет полностью соответствовать его нарциссическим целям, ее будут избивать дубинками до тех пор, пока она не сломается в молчаливом согласии.

Карен поклялась, что сделает все возможное, чтобы защитить дочь, но она знала, одного ее влияния недостаточно. Поэтому она заставила Лилу поклясться никогда не впускать мужчину в свою жизнь. Добившись своего, объяснила Карен, мужчины станут причинять боль и лишат ее с таким трудом завоеванной свободы. Она должна пообещать, что никогда не пожертвует этой свободой.

Они начали все сначала в миссионерском доме с его манящими арочными окнами и веселой гофрированной крышей, доме, который открывал двери прямо к Тихому океану. Лила с трудом могла в это поверить; пыльный простор прошлого уже казался слишком далеким. Вместе они посадили лимонные деревья и авокадо, клубнику, помидоры, базилик. Они научились жить в гармонии с землей, вели образ жизни, который казался плодотворным и зрелым. В безопасности в их мирном убежище Лиле внушили, что все, в чем она когда-либо нуждалась, все, в чем она когда-либо будет нуждаться – это ее мать; и она поверила в это, изо всех сил стараясь не огорчать ее. Постепенно Лила начала расцветать.

Каждый день она встречала раннее утро, ступая на теплую испанскую плитку и направляясь к воде. В ее новом существовании первой вещью, которую нужно было выбросить, стали туфли. Крошечные кристаллики песка застревали между пальцами ног, и независимо от того, сколько раз она принимала душ или как часто начисто скребла тело, все равно замечала, что они задерживаются на коже, сверкая на свету. Она так много времени проводила у океана, что сама начала впитывать частичку солнца, приобретая собственное сияние. Подростковая склонность к угревой сыпи постепенно исчезла, и ее волосы, темно-русые в естественном состоянии, стали льняными и блестели на свету.

Волосы Лилы стали ее отличительной чертой – густая соленая грива, которую нельзя было не заметить. С тех пор как они переехали, она отрастила ее настолько, что кончики локонов щекотали талию. Она не пользовалась утюжком (он казался электрической лопаткой, каким-то ужасающим приспособлением для пыток) и не задумывалась о макияже, предпочитая легкость естественного состояния. Вскоре она решила, что ненавидит брюки, находит их тесными и неудобными; независимо от времени года она быстро надевала развевающееся платье поверх купальника, а еще быстрее стягивала его через голову и бросалась в волны.

Именно так она стала самостоятельной, так научилась ориентироваться в мире. Поэтому, когда Лила приехала в Принстон и впервые прошла через легендарные ворота Фитцрандольфа[34], инстинктивно поняла, что является аномалией, золотым детенышем в остальном рыжевато-коричневом выводке. У нее было такое чувство, словно она прошла через портал и попала в другую реальность: обширную территорию замка с его имперской архитектурой и внушительной каменной кладкой, готическими шпилями, ухоженными пейзажами и нарядными кирпичными дорожками, кишащими такими же нарядными и ухоженными студентами в опрятных поло, с аккуратными хвостиками, в кардиганах с крошечным животным в качестве эмблемы. Они были такими гладкими, такими прилизанными – их было много! Их волосы были идеально уложены, одежда искусно подогнана по фигуре, четкость движений и точные очертания силуэтов – какое-то сложное математическое уравнение, которое она, казалось, не могла разгадать. Все они были такими утонченными, так непринужденно принадлежали высшему свету.

И вот Лила оказалась в центре всего этого: неотесанная и растрепанная, сладко потягиваясь, скатывалась с кровати, торопливо расчесывала сказочные спутанные волосы, надевала платье солнце даже в самые холодные зимние месяцы. Как она оказалась среди этого совершенно нового вида? Она смотрела на них со странным восхищением, не чувствуя никакой необходимости меняться, чтобы соответствовать их образу; и они, в свою очередь, были очарованы. Ее сверхъестественная непохожесть, явное отклонение от статус-кво обладало определенной магнетической силой. Как женщин, так и мужчин привлекала ее экзотичность, и она научилась извлекать выгоду из своего исключительного очарования и использовать его в полную силу. Она мгновенно завела друзей; и те, кто выбрал ее, были могущественными, элитой этого чрезвычайно привилегированного мира. Она проводила вечера в Ivy и Cottage – самых эксклюзивных из принстонских клубов, где быстро завоевала симпатию их членов и начала получать приглашения на частные собрания.

Она изучила место действия и почувствовала, что понимает его неявные правила. Она видела, что социальный порядок в Принстоне был строго иерархическим (как и во всех обществах); но, учитывая закрепленный за Принстоном имперский статус, его вертикальная ступень была еще более безжалостной, его зенит был намного выше, и достичь его куда труднее. Но Лила упорно трудилась, чтобы поступить в Принстон, и ей нравилось бросать вызов. Она была полна решимости сделать все, что потребуется, чтобы взобраться на самую вершину.

А потом возник вопрос о противоположном поле. Она давным-давно поклялась матери, что никогда не поддастся их обаянию, но вокруг было так много симпатичных мальчиков. Повсюду! На занятиях, в общежитии, в столовой или в здании театра, где она проводила большинство вечеров, репетируя осеннюю пьесу. Ее невинный флирт начал перерастать в плотские утехи по вечерам в пятницу и субботу, когда алкоголь в клубах лился рекой, и Лиле было удивительно легко познакомиться с подвыпившим красивым парнем, которому не терпелось проводить ее домой.

Но, несмотря на эти умеренные эксперименты, Лила в душе оставалась романтиком, старомодной натурой. О, она немного оступалась еще в старших классах, даже находясь под бдительным оком матери; но свидания, какими она их знала, никогда не выходили за рамки купания в океане при лунном свете или страстных ласк на заднем сиденье припаркованной машины. И даже сейчас, когда она, обнаженная и изголодавшаяся, оказывалась в постели с красивым парнем, касающимся восхитительной грани ее девственности – даже в ослепительный жар тех мгновений, она все равно останавливалась. Она ждала (она ненавидела термин «блюсти себя», который отдавал любовью к Иисусу, христианством, библейскими заповедями) кого-то по-настоящему особенного, первого человека, в которого Лила по-настоящему влюбится.

Девушка все больше и больше интегрировалась в элитное общество и вскоре узнала о St. A’s (сокращение от Saint Anthony Hall), тайном литературном сообществе университета. Она обнаружила, что это и была принстонская аристократия, царство голубой крови – гораздо более привилегированное, чем остальные клубы, не говоря уже о жалком Greek life. Слухи о его порядках оставались совершенно загадочными; однако Лиле удалось выяснить – в St. A’s отбирались сливки студенческого сообщества, приглашались только те, кто проявлял наибольший интеллектуальный потенциал, а также пользовался наибольшим социальным авторитетом. Никто точно не знал его членов, хотя, как правило, указывали на тех, кто был одет в блейзеры, оксфордские рубашки и мокасины, на самых элегантных и сообразительных и… часто самых богатых. Некоторые студенты, такие же претенциозные и элитарные, задирали нос, отвергая St. A’s, но, по правде говоря, это было вызвано горечью из-за того, что их оставили за бортом. Лила про себя приняла решение – она хотела туда попасть.

Той весной, впервые в истории, St. A’s перенял давнюю традицию своего отделения в Йеле и планировал провести самое ожидаемое светское мероприятие года – бал Pump and Slipper. Более ста лет Pump and Slipper описывался во множестве литературных произведений, в том числе – неоднократно – в произведениях Ф. Скотта Фицджеральда. И нынешний бал должен был стать одой «Великому Гэтсби» – он должен был пройти в Cottage, в стиле двадцатых, с участием свинг-группы и быть костюмированным. Интимное, стильное событие должно было ознаменовать начало процесса отбора в St. A’s. Горстка счастливчиков с первого курса была намечена в качестве потенциальных новых участников. Претенденты в течение следующих нескольких недель будут сокращены до нескольких избранных, которых, наконец, пригласят вступить в ряды сообщества.

Приглашения на Pump and Slipper было практически невозможно раздобыть, и Лила испытала тихое чувство триумфа, когда однажды вечером открыла дверь своей комнаты в общежитии и обнаружила ожидающий ее фирменный кремовый конверт.

Как Гэтсби писал Нику,

Для нас будет огромной честью,

если вы посетите нашу небольшую вечеринку.

Мы сердечно приглашаем вас на бал Pump and Slipper,

Вечер роскоши и разгула.

Разоденьтесь в пух и прах,

в свой лучший наряд эпохи джаза.

По прибытии вам выдадут маску,

которую необходимо надеть.

Члены сообщества будут в белых масках,

Всем остальным предложат черный цвет.

Но если вас выбрали, маска, которую вы получите, будет яркой расцветки.

Маска должна оставаться на лице

в течение всего вечера,

И никто не должен раскрывать свою личность —

Даже сам Джей Гэтсби.

Мы с нетерпением ждем вас.

Члены сообщества святого Антония

Слухи распространились подобно лесному пожару. В последующие дни это было единственной темой для разговоров. Приглашена ли Лила? Известно ли ей, кто еще приглашен? Обладание этим простым маленьким конвертом еще больше укрепило ее авторитет, и в результате сообщество St. A’s завладело ее сознанием. Она была в восторге от его тайной природы, ауры секретности; теперь, когда появилась вероятность, что ее выберут, она обнаружила, что с нетерпением ожидает вечера пятницы, когда по прибытии, возможно, получит цветную маску.

Наконец он наступил, и Лила надела платье, которое приберегала для особого случая. На самом деле оно принадлежало ее матери и идеально подходило для темы вечеринки: серебристо-белое платье-флэппер[35] с заниженной талией, с бахромой, которая нежно переливалась на свету. Она в последний раз оглядела себя в зеркало перед уходом, на лице блуждала улыбка. Сегодня вечером она сделает все, чтобы получить разрешение вступить в сообщество, где ей самое место.

Когда она подошла к Cottage, у двери ее встретил мужчина в белой маске.

– Лила Крейн, – произнес он. – Наконец-то мы встретились.

Она застенчиво улыбнулась, изучая его рот – единственную часть лица, которую могла видеть. Что-то в нем показалось ей знакомым.

– Хотелось бы сказать то же самое, но, боюсь, я не знаю, кто вы такой.

– Всему свое время. – Мимолетная улыбка, затем на мгновение он отвернулся. И когда повернулся обратно, глядя ей в лицо, в руках у него была золотая маска, украшенная изящной россыпью сверкающих жемчужин и развевающимся плюмажем.

– Поздравляю, Лила, – сказал он, его губы снова тронула улыбка. – Вас приняли.

Такой знакомый ей Cottage совершенно преобразился. Все огни в клубе были погашены; сегодня вечером он освещался только огромным скоплением цилиндрических свечей. Особняк, который она очень хорошо знала, внезапно показался ей таинственным, чувственным. Тени метались по стенам, потолку; вдалеке слышалась тихая игра джаз-бэнда, пикантные звуки рожков создавали волнующую атмосферу. А на переднем плане: собирающиеся гости, все инкогнито. Она оглядела комнату в поисках другой цветной маски. Пока Лила была единственной.

В течение часа коктейлей толпа увеличилась примерно до сотни человек, и, когда компании смешивались, пространство оглашалось веселым эхом. Присутствующие потягивали напитки и хватали восхитительно вкусные канапе с блестящих подносов, расставленных по всему залу. Но, несмотря на праздничную атмосферу, было ясно, что члены St. A’s серьезно относятся к сохранению анонимности: казалось, каждые несколько минут очередного гостя, пытавшегося нарушить это правило, быстро выпроваживали за дверь. Трудно было сказать наверняка, но Лиле показалось, что она насчитала всего десять цветных масок (и все, как она отметила, были женскими) и пятнадцать белых масок – почти все мужские. Ходили слухи, что в этом году осталось заполнить всего пять мест. И она быстро поняла, что необходимо пообщаться с наибольшим количеством белых масок, чтобы увеличить свои шансы.

Она поискала человека, который встретил ее у двери (откуда она его знала? загадка сводила с ума); однако, когда замечала его, он всегда был на расстоянии. Она задалась вопросом, помогло ли то, что он, похоже, не пил, выделить его среди толпы. Он смотрелся еще более корректным по мере того, как разгоралось веселье. Однако все остальные присутствующие белые маски подходили к Лиле с поразительной частотой, незаметно протягивая изящные флаконы или крошечные пакетики с мелким белым порошком. Когда Лила, ужасно краснея, вежливо отказывалась, они возвращались к ней с различными коктейлями; и, хотя никто, по сути, не давил на нее, она чувствовала себя обязанной принимать каждый бокал, который совали ей в руку.

После часа или двух выпивки почти на пустой желудок способность поддерживать светскую беседу начала подводить. Лила с тихим ужасом осознала, что стала говорить чуть невнятно, краем глаза заметила девушку в фиолетовой маске, быстро бегущую в туалет, чтобы вырвать. Но члены St. A’s были любезны, не казались обеспокоенными или даже удивленными; и чем больше напивалась Лила, тем старательнее они этого не замечали, вежливо позволяя ей хихикать в сторонке. И за эту маленькую милость она была благодарна.

В конце концов музыка вытеснила разговоры, и все переместились в бальный зал, чтобы вовсю насладиться джаз-бэндом. Вскоре танцпол заполнился захмелевшей публикой, пробующей силы в чарльстоне. В разгар этого веселья все освещение было погашено и включился черный свет[36], Лилу и остальных первокурсников вывели в центр комнаты – яркий пестик сияющих девушек с их милыми обнаженными плечами и растрепанными волосами цвета амброзии – а вокруг наблюдатели: члены St. A’s, сохраняющие анонимность благодаря одинаковым белым маскам. К этому времени опьянение Лилы начало спадать, она пребывала в прекрасном расположении духа. Она попала в это восхитительно сладкое местечко, хорошо контролируя себя, но в то же время достаточно раскрепощенная, чтобы танцевать без стеснения. Она ощущала себя такой восхитительно, беззастенчиво свободной – свободнее, чем за весь год! Наконец-то она нашла своих людей, свой дом. Танцуя, она почувствовала, что мужчины St. A’s, смотрят на нее, и распознала эту отчетливо выраженную энергию пронзительного мужского взгляда; но в тот момент она наслаждалась этим, уверенная: то, что они видят, им нравится.

По мере того, как они погружались в ночь, атмосфера начинала становиться возбуждающей и дикой. Чуть раньше, танцуя, она лениво сцеплялась руками с окружающими ее женщинами или позволяла мужчинам кружить ее в импровизированном танце; но теперь люди начали разбиваться на пары и обжиматься по углам или даже прямо на танцполе с анонимным партнером на ночь. Она закрыла глаза, пытаясь раствориться в музыке во время танца, но теперь тоже начинала чувствовать это беспричинное влечение.

– Вот мы и встретились снова. – Этот голос, низкий и вкрадчивый! Она повернулась, это – он. Он улыбнулся, его зубы сверкнули. – Что вы думаете о Pump and Slipper?

Она прикусила губу, запустила руку в копну своих волос.

– Я чувствую себя так, словно попала на одну из знаменитых вечеринок Фицджеральда. – Она улыбнулась. – Я продолжаю надеяться, что мне удастся встретиться с самим Гэтсби.

Он ухмыльнулся.

– Возможно, сами того не подозревая, вы уже это сделали.

Он смотрел на нее так, как каждая девушка хотела бы, чтобы на нее когда-нибудь смотрели. Она снова отметила его невероятно красивый рот… сможет ли она когда-нибудь…

– Мне нравится считать себя поклонником Фицджеральда, – высокопарно продолжил он, и она обнаружила, что вынуждена сдержать улыбку. Продуманная формальность его речи выглядела почти абсурдной, казалось, он подбирал слова с большой тщательностью. – Я прочитал все его произведения. Вам нравятся его романы?

Она пристально взглянула на него, и внутри все затрепетало.

– Мне стыдно признаться, но я читала только «Гэтсби».

– Тогда я бы сказал, что вам следует познакомиться с ним поближе. – Он осторожно взял ее руки и положил себе на плечи, мир вокруг них расплылся и замедлился. – У него была сила воссоздать весной во тьме ту иллюзию юной романтической любви, к которой мы всегда стремимся и к которой всегда возвращаемся.

– Вы привели убедительный аргумент.

Он улыбнулся.

– Знаете, он был членом этого клуба, – проговорил он. – Фицджеральд закончил первый роман здесь, в Cottage, около ста лет назад. Страница его рукописи помещена в рамку в библиотеке. Я могу показать вам позже, если захотите.

Она просияла.

– Я бы с удовольствием.

– Вы произвели невероятное впечатление, – прошептал он ей на ухо, и она почувствовала, как внутри все перевернулось. Их руки соприкоснулись, но ни один из них не произнес ни слова. Паузы становились все более долгими и восхитительными.

Вопреки самой себе, несмотря на то, что она даже не знала, кто он такой и как выглядит, или, вероятно, именно потому, что она не знала, ее неудержимо влекло к нему. Она вполне отдавала себе отчет в том, что они были красивой парой – казалось, они созданы друг для друга в этом уединении. Они начали двигаться в такт музыке, ритм сближал их, и она приникла к нему, наслаждаясь ощущением его рук на своей талии, теплом его тела, прижавшегося к ней. Он был высок и довольно худощав, но, несмотря на это – силен. Она почувствовала, как внутри что-то зашевелилось, что-то теплое, вызывающее легкое покалывание.

Он был хорошим танцором, уверенным в себе и властным – человеком, который знал, как контролировать ситуацию. Она рассмеялась, когда он развернул ее наружу, затем внутрь, затем снова наружу, провел ее под мышкой, за спину, затем снова притянул к себе, и мир вокруг закружился. В какой-то момент они захватили внимание всей комнаты – ее платье, его маска, светящиеся белым в темноте, – и теперь окружавшие мужчины в белых масках глядели с завистью. Краем глаза она заметила внезапную вспышку камеры – ее переполнили чувства, когда рев толпы наполнил воздух, подстегивая к финальному неистовому всплеску. Сердца бешено колотились, грудь вздымалась, они радостно обнимали друг друга, а вокруг молча ждали белые маски.

Он облизнул губы, откинул волосы. Затем словно смутился, глядя на нее.

– Фицджеральд, как известно, сказал, что, женившись на Зельде, он женился на героине своих рассказов. Ты напоминаешь мне ее.

– Которую из них? – она слегка рассмеялась. – Дейзи?

Но его пристальный взгляд не отрывался от нее, не мигал.

– Ты напоминаешь мне всех его героинь в одном лице.

В этот момент она внезапно поняла, что знает, кто он такой. Джона.

В первый день второго семестра на «Введении в антропологию» Лила заметила его сразу. Она иногда встречала его мельком в кампусе, когда он – высокий, длинноногий – пересекал двор, или занимался за густо натертым воском столом в Firestone, или стоял в очереди за куском пиццы. Где бы он ни был, она всегда обращала на него внимание.

Он без сомнения был привлекательным. Красивый, стройный, словно из книжки, словно его вытащили прямиком из более древнего, романтичного мира. Он был аккуратен, всегда выглядел безупречно; более того, он производил впечатление человека очень опрятного – его гладкие волосы выглядела так, словно их подстригали каждый день. Он всегда был одет во что-нибудь теплое и плотное, независимо от погоды: свитер с узором аргайл, пиджак в елочку, мягкий вельвет. Он идеально вписывался в такое место, как Принстон. Больше, чем преппи, играющие в лакросс, или долговязые мальчики-ватерполисты, привлекающие мускулами и уверенной походкой. Джона представлялся Лиле настоящим интеллектуалом, обладающим сильным умом, кем-то многообещающим. Он был спокойным, загадочным, всегда казался серьезным и погруженным в мысли. И все же: было в нем нечто, заставляющее ее чувствовать, что он так же осведомлен о ее существовании, как и она о его. На самом деле это немного сводило с ума: часто она задавалась вопросом, не раздулось ли ее собственное эго и не было ли это романтизированное восприятие друг друга всего лишь плодом ее сверхактивного воображения. Хотя она никогда не замечала, чтобы он смотрел в ее сторону, все же не могла отделаться от ощущения, что он наблюдает за ней.

Она была удивлена, обнаружив его в том же лекционном зале в первый день после каникул. Ее таинственный возлюбленный был здесь, на вводном курсе, как бы это ни было странно. Возможно, это знак, что им суждено познакомиться. И сегодня вечером у нее наконец-то появился шанс.

Музыка сменилась на что-то более медленное. Он крепко прижал ее к себе. Она подняла на него глаза, и он прошептал:

– Одна из моих любимых цитат Фицджеральда гласит: «Биография каждой женщины начинается с первого поцелуя, который имеет значение». – Он пристально посмотрел Лиле в глаза. – А ты как думаешь?

Если бы она тогда знала, что произойдет дальше и какой глубокий отпечаток это наложит на все последующие годы, навсегда меняя ту женщину, которой была Лила, она бы вырвалась, оставила бы его здесь и сейчас. Но она ничего не подозревала и в тот момент позволила себе не думать и, поддавшись невинному порыву, привстала на цыпочки, одной рукой нежно обхватив его за шею и дала ему свой ответ.

Он отреагировал в полной мере, как она и надеялась, и встретил ее губы своими, затем подтолкнул ее к ближайшей стене, чтобы впиться сильнее. В этот момент она ощутила себя в эпицентре насыщенной жизни! Почувствовала ошеломляющую силу его желания и была в восторге от власти, которую это ей дает. Эта… эта абсолютная власть было чем-то совершенно новым. Каждый нежный вздох, каждый легкий, неуловимый жест превращались в восхитительный способ подразнить его, потому что теперь он был рабом каждой ее прихоти. Это было поразительно! Как этот загадочный, утонченный старшекурсник стал теперь бессильным из-за страсти к ней?

– Я наблюдал за тобой весь год, – мягко сказал он и прикусил губу, и это привело ее в восторг – она была права! Он на мгновение отстранился, затем встретился с ней взглядом и, улыбнувшись, поцеловал крепче.

В какой-то момент она, должно быть, почувствовала, что за ними наблюдают и, открыв глаза, вздрогнула. В то время как остальная часть зала возобновила пьянящее вращение, несколько белых масок оставались устрашающе неподвижными, их взгляды были устремлены на Лилу. Холодок пробежал по спине. Чего они хотят?

Должно быть, он заметил перемену в ней, потому что оглянулся через плечо, чтобы проследить за ее взглядом. Его плечи напряглись, когда он увидел их.

– Черт возьми.

Ее сердце забилось быстрее.

– Что?

Он покачал головой, затем с тревогой взглянул на нее. Облизнул губы. Заколебался.

– В St. A’s есть несколько парней, которые воображают себя сливками общества. Они… боже, это мерзко… у них есть традиция, «игра», в которую они любят играть. – И снова он заколебался.

Лила вложила свою руку в его.

– Скажи мне, – мягко попросила она.

Он стиснул зубы. Сглотнул.

– Они проводят голосование, чтобы определить самую горячую девушку, которую приняли в сообщество. А потом…

Ее желудок сжался.

– Что?

Он посмотрел на нее с выражением боли на лице.

– Пожалуйста, не заставляй меня говорить это. – Он закрыл глаза и вздохнул, откинув волосы. – Они придурки. Они считают, что заслужили право получать все, что захотят. Я пытался остановить их, но… – Он покачал головой. – Просто скажем, что они чертовски решительны.

Он пристально смотрел на нее сверху вниз, и внезапно она поняла: сегодня вечером они хотели ее.

Она начала паниковать.

– Но я не…

Он коснулся ее щеки.

– Конечно, – тихо сказал он, качая головой. – Послушай, я не позволю, чтобы это случилось с тобой, хорошо? Но эти ребята действительно чертовски хитры. – Его глаза сузились. – Ты ведь не брала выпивку ни у кого из них, не так ли?

Ее сердце забилось быстрее, пока она пыталась вспомнить.

– Я не уверена…

– Черт, – пробормотал он себе под нос, затем многозначительно посмотрел на нее. – Мне нужно увести тебя отсюда, подальше от них. Я знаю место, где ты будешь в безопасности. Пошли.

Прежде чем она успела ответить, он схватил ее за руку и потащил прочь, мимо пульсирующей толпы к лестнице, ведущей на верхние этажи особняка, куда допускались только члены клуба. Он начал подниматься, затем оглянулся, почувствовав, что она колеблется.

– Все будет хорошо, – тихо произнес он. – Ты можешь доверять мне.

Она посмотрела на свою ладонь в его ладони, заглянула ему в глаза.

– Знаю, – прошептала она.

Они поднялись на второй этаж, музыка становилась все тише. Все это время Лила продолжала оглядываться через плечо, в ужасе от того, что могла увидеть белую маску, появляющуюся, подобно призраку в темноте, но каждый раз, когда она осмеливалась посмотреть, ничего не обнаруживала. Следуя за Джоной, она изучала его высокую фигуру, сильные, красивые руки, ощущение его пальцев вокруг своих. Она удивилась этой внезапной близости с совершенно незнакомым человеком, почувствовала невероятную благодарность за то, что он осмелился защитить ее. Мимо пустой библиотеки, затем через дверь в темный и узкий коридор, где было еще тише. Куда они направлялись? Возможно, он сотрудник клуба и уводил ее в безопасное место в свою комнату? Он снова повернулся и, достав из кармана ключ, отпер обшарпанную деревянную дверь. Она с легким скрипом отворилась, обнажив тонкий темный язычок ступенек. Не оглядываясь, он начал подниматься.

Стало невероятно темно, и Лила обнаружила, что ей приходится идти на стук его ботинок, слегка спотыкаясь на крутых узких ступеньках, звук собственного дыхания громко отдавался в ушах. И как раз в тот момент, когда она задалась вопросом, закончится ли когда-нибудь подъем, они дошли. Он отпустил ее руку, прошел через темную комнату к маленькому окну и распахнул его. С внезапным порывом холода на них нахлынул остальной мир – звуки вечеринки внизу, мерцающие огоньки, спрятанные в траве, запах мягкой весенней ночи с тем таинственным волнением, которое приходится на смену времен года.

– Теперь все в порядке, – заверил он. – Им никогда не придет в голову подняться сюда.

Она повернулась к нему.

– Все нормально? – тихо спросил он.

Она вздохнула, кивнула и пролепетала:

– Спасибо тебе.

Он мило улыбнулся, склонил голову набок, протянул руки к ее лицу и, прежде чем она поняла, что происходит, сорвал с нее маску. Она вздрогнула, внезапно почувствовав себя беззащитной. Через окно мягко, словно из другого мира, доносился джаз. Она потянулась к его маске, чтобы наконец увидеть его, но он отстранился.

– Я не могу, – сказал он огорченно. – Эти дурацкие правила все еще действуют.

«Какая чудесная песня», – рассеянно подумала Лила, дрожа. Сегодня вечером все еще может быть замечательно, уговаривала она себя – в особенности эта романтическая сцена, неизбежная, маячащая очаровательно близко. Будущая перспектива ее жизни все еще казалась в тот момент бесконечной чередой сцен, подобных этой: при бледном свете звезд, на заднем сиденье низкого уютного автомобиля, стоявшего под сенью деревьев… менялись только мальчики, а этот был таким милым…

Он взял ее руку в свою, нежно изучая, и поцеловал перевернутую ладонь. Затем его губы коснулись ее шеи, когда он спустил бретельки с ее плеч, платье растеклось лужицей по полу. Она стояла перед ним, дрожа. Здесь, в этой тихой комнате на чердаке, они внезапно оказались совершенно одни.

– Боже, ты прекрасна, – выдохнул он.

И когда посмотрел на нее, его глаза блестели из-под маски в лунном свете, она поняла: он все еще думает, что она не знает, кто он такой.

Она инстинктивно почувствовала – внезапно, – что-то идет ужасно неправильно. Что-то подсказывало Лиле, что на самом деле она в опасности и ей необходимо уйти – немедленно. Это был тот момент, когда ей стоило догадаться.

Он крепко поцеловал ее, поцелуй был похож на удар. Давление его хватки было поразительным, и впервые это испугало ее. Он слегка застонал, прижимаясь к ней, его сила, его размеры угрожали поглотить ее целиком. Теперь ситуация каким-то образом поменялась, и впервые в жизни она почувствовала себя бессильной. Целуя ее, он сбросил пиджак, сорвал галстук, начал расстегивать рубашку.

– Давай не будем торопиться, – тихо взмолилась она.

Он помолчал, чуть улыбнувшись.

– Не волнуйся, – сказал он. – Теперь ты в безопасности.

Он снова приник к ней, и она попыталась ответить на его поцелуй, но все еще не могла избавиться от холодного покалывания внутри. Поцелуи снова стали более настойчивыми, и Лила инстинктивно отпрянула. Все это было неправильно, обрывок их близости напоминал поезд, мчащийся сквозь ночь, и она чувствовала, что ничего не может сделать, чтобы остановить его. Он снял рубашку, сбросил ботинки, расстегнул молнию на брюках. Он запустил руки в густую гриву ее волос, крепко сжал и потянул, заглядывая глубоко в ее глаза.

– Тебе это нравится? – спросил он, и она слегка кивнула. Лила чуть кивнула… не так ли? – Давай ляжем, – сказал он, затем легко поднял ее и опустил на пыльный ковер.

Он последовал за ней вниз и принялся покрывать поцелуями ее тело, и она изо всех сил старалась раствориться в его прикосновениях.

Какое-то время царила гулкая тишина. Иногда возникали паузы, которые, казалось, вот-вот прервут происходящее, но надежда на это всякий раз разрушалась силой его хватки и напоминанием, что она все еще находится там: пойманное тонкое, как паутинка, перышко, уплывающее в темноту.

Он отвернулся, возможно, чтобы скрыть тайный прилив триумфа, будто вид его ликующей улыбки мог испортить великолепную неподвижность выражения ее лица, и когда его глаза наконец вернулись к ней, он прижал ее плечи к земле, пригвоздив к месту. Сейчас она не смогла бы пошевелиться, даже если бы захотела.

Теперь его рука внутри нее, его пальцы длинные и уверенные; она отвернулась, крепко зажмурив глаза, и он сильно укусил ее за шею. Она задохнулась, сердце бешено колотилось. Затем движение, внезапное, давящее.

– Я не готова, – пролепетала она.

– Тебе не нужно нервничать, – тихо сказал он. – Ты можешь доверять мне.

Он нежно погладил ее по щеке, его глаза блестели в темноте.

– Все в порядке? – прошептал он. И, прежде чем она успела ответить, обхватил пальцами ее шею и вошел в нее.

Лила вскрикнула при первом ярком разрыве и впилась ногтями ему в спину. Она почувствовала его внутри себя, и острота начала спадать, но все же: это было не то, чего она хотела.

– Пожалуйста, – взмолилась она.

Он мрачно улыбнулся сквозь маску, улыбка, которая будет преследовать ее долгие годы. Будто они все это время были в каком-то извращенном и экстатическом союзе, будто это был их общий секрет, и все это было какой-то дикой игрой. Затем он перевернул ее, притянул к себе за бедра и вошел еще глубже.

– Теперь ты в безопасности, – снова прошептал он; и какой был смысл сопротивляться? Всхлипнув, она сдалась, слезы текли по лицу, и она позволила ему получить то, что он хотел.

Он похитил ее под ложным предлогом, намеренно дал ей чувство безопасности – позволил полностью поверить, что может и будет заботиться о ней. И он использовал свое время по максимуму – взял то, что мог получить, жадно и бессовестно. Он взял Лилу в ту тихую весеннюю ночь – взял ее, хотя на самом деле у него не было права прикасаться к ее руке.

Когда все закончилось, он упал рядом с ней, его грудь тяжело вздымалась. Он притянул ее к себе и обвил своим телом, теплое дуновение его дыхания на ее волосах вскоре сменилось более глубоким ритмом. Она закрыла глаза, пытаясь найти утешение в его объятиях, пытаясь убедить себя, что, нарушив детскую клятву, она получила по заслугам. Но в глубине души знала, что это неправда.

Она проснулась несколько часов спустя, обнаженная и одинокая, с легкой пульсацией между ног. Снаружи раннее утреннее небо только-только начинало окрашиваться в молочно-серый цвет. Она оглядела мрачное чердачное помещение: громоздкая мебель в чехлах, покрытых пылью, кучи хлама по углам, пугающая тишина забытого пространства. Ее сердце бешено заколотилось. Как он мог оставить ее здесь? Ей нужно выбраться, вернуться в безопасность собственной кровати, где она могла бы опустить шторы и забраться под одеяло, раствориться в темноте и попытаться забыться.

Дрожа, она кое-как натянула одежду и снова надела золотую маску, как будто это могло каким-то образом защитить, сохранить ее личность. Затем, вслепую ощупывая стену, она спустилась по крутым ступенькам и толкнула скрипучую дверь. Она вгляделась в коридор верхнего этажа и с облегчением увидела, что он пуст, но в конце коридора слышался глухой гул голосов. Распашные двери библиотеки были закрыты, но через прорезанные в них окна она могла видеть, что свет включен. Чтобы выйти, ей пришлось бы пройти мимо, рискуя быть замеченной. Она решительно устремила взгляд вперед и молча поспешила по коридору, однако, проходя мимо, не смогла удержаться и заглянула внутрь.

Члены St. A’s собрались вокруг стола, обсуждая что-то, откидываясь на задние ножки стульев, в изнеможении наклоняясь вперед, даже лениво растянувшись на полу. Все маски были сброшены, пустые белые лица оказались разбросаны по столешнице или слепо свисали с запястий. Без масок все они выглядели такими ужасно невзрачными, такими скучными: лица в пятнах, скудный женский макияж потек, все до единого уставшие, опухшие и с похмелья. В желудке Лилы внезапно возникло отвращение.

И тут она увидела его, председательствующего в дальнем конце зала. Он сдвинул маску на затылок, создавая иллюзию человека с двумя лицами, всевидящего бога, смотрящего одновременно в будущее и прошлое.

Он сказал что-то напоследок, и, когда стулья начали со скрежетом отодвигаться, Лила сбежала вниз по лестнице, через главный вход и вышла на морозный воздух раннего утра.

Она была почти у дороги, когда услышала, как он окликнул ее. Она заколебалась, затем неохотно повернулась.

Он снова натянул маску. Сейчас, в разреженном ярком дневном воздухе он выглядел взъерошенным и растерянным – если быть точным, нелепо, – как будто просто заблудился. Он направлялся к ней по тропинке, и Лила обнаружила, что ей приходится бороться с желанием сбежать.

– Я не хотел тебя будить. Ты в порядке? – Снова эта улыбка – она никогда ее не забудет. Он потянулся, чтобы дотронуться до ее плеча, и Лила вздрогнула, скрестив руки на груди.

– В порядке, – сказала она. – Просто выпила немного лишнего.

Он склонил голову набок.

– Надеюсь, ты хорошо провела вечер?

– Конечно, – автоматически ответила она, чувствуя, как от волнения защипало в горле. – Хотя, – импульсивно добавила она, – какие-то моменты в моей памяти немного расплывчаты.

Он застыл, и впервые его улыбка дрогнула.

– Ты не помнишь, что произошло?

Она отвела взгляд.

– А должна?

Он заколебался, и ей показалось, что из-под маски в его глазах промелькнула обида. Но потом тряхнул головой, и улыбка вернулась на его лицо.

– Все в порядке, – кивнул он. – Мы чудесно провели время, и ты, и я.

Она удивленно моргнула. Затем инстинктивно – прежде чем успела остановить себя, потянулась к его маске.

Он отступил, встал вне пределов досягаемости. Она застыла. Мгновение они молчали, наблюдая друг за другом.

Лила заставила себя улыбнуться.

– Разве я не узнаю, кто ты такой?

При этих словах он издал легкий смешок. А потом наклонился вперед, нежно поцеловал ее в щеку, и она затаила дыхание, заставив себя не отстраняться.

– Тебе придется подождать до следующего раза, чтобы узнать, – прошептал он.

* * *

После той ужасной ночи Лила набралась смелости и поведала нескольким подругам о том, что с ней случилось, и была потрясена, обнаружив, что в какой-то момент каждая из них стала жертвой насилия. Но рассказав о том, что произошло, она начала сомневаться. Осознавал ли Джона вообще, что сделал что-то не так? Было ли это (действительно) изнасилованием? Она, конечно, уверена, что не хотела заниматься с ним сексом, но дала ли она ему понять это достаточно громко, достаточно жестко? Или посылала противоречивые сигналы? Что, если в случившемся есть часть ее вины?

Когда она спросила совета относительно того, какие действия следует предпринять, подруги были единодушны: Лиле не было смысла сообщать об этом. Если у нее самой возникли сомнения в правильном восприятии случившегося, значит, у нее не было реальной почвы, на которую можно было бы опереться. И кроме того, по их опыту, мужчины всегда находили выход. Огласка лишь еще больше опозорит Лилу, принесет еще большее унижение. Лучшим решением, по их словам, было оставить все позади, постараться забыть. В конце концов Лила почувствовала себя такой хрупкой, такой усталой и испуганной, что капитулировала. Она не заявила на него.

На той же неделе Джоне позвонили из дома, и он уехал из Принстона, чтобы ухаживать за матерью. Оставшуюся часть обучения он закончил дистанционно и получил высшее образование заочно. Лила со страхом ждала того дня, когда он появится, но этот день так и не наступил. Она услышала его имя еще раз только той весной, когда было объявлено, что он получил самую престижную высшую премию Принстона за диссертацию о романе Фицджеральда «Ночь нежна».

Тогда она поняла, насколько одинока. Она поняла, что в этом мире некому о ней позаботиться. Лила должна была найти способ помочь себе сама.

В безрассудном, импульсивном акте возмездия она украла единственную университетскую копию диссертации Джоны и вскоре поняла: теперь у нее есть способ справиться со своей травмой. Когда она корпела над его великим опусом, ломая голову над тезисами, чтобы понять автора, в ней вспыхнула идея. Она решилась на творческий эксперимент, переписав историю Фицджеральда, чтобы дать Николь справедливый финал, которого она заслуживала – тайный ответ на женоненавистнический текст, который так почитал Джона Гэбриэл.

Со временем она обнаружила, что этой гневной адаптации недостаточно. В конце концов, она никогда особо не интересовалась Фицджеральдом, ее всегда заботило только то, как уничтожить человека, который его боготворил. В итоге Лила поняла, что ей придется написать собственную независимую концовку, чтобы получить финал, к которому она так отчаянно стремилась. И в тот момент, когда она намеревалась изобрести собственный способ исцеления, Лила Крейн начала усваивать ценный урок: месть сладка на вкус.

3

Она сжимает маску обеими руками – блеск позолоченных доспехов в темноте – и в ужасе смотрит на тело Курта, лежащее в медленно растекающейся луже черной крови.

– Мы должны позвонить в полицию, – бормочет Джона, – и объяснить, что это был несчастный случай.

Она смотрит на него, вытирающего ладони о бедра, его кожа розовая от крови.

– Это не был несчастный случай.

Его глаза расширяются.

– Лила, нам нужна помощь…

Она вдыхает, кажется, собирается с духом, затем огибает бархатную спинку кресла и погружается в его пасть.

– Это была подстава, Джона, – тихо говорит она. – Ловушка.

С внезапной быстротой все краски схлынули с его лица.

– Ты кое-что забрал у меня той ночью в Принстоне. И в течение тринадцати лет выходил сухим из воды. Но сейчас? – Она снова смотрит на безжизненное тело Курта – кажется, это укрепляет ее решимость: – Теперь ты заплатишь. Ты хоть представляешь, как было ужасно – жить с травмой, полученной из-за твоего нападения?

– Нападения? – Он в недоумении. – Лила, я…

– Заткнись, – огрызается она. – Хоть раз в жизни ты заткнешься, нахрен! Теперь моя очередь говорить. – Она вдыхает. – В течение многих лет кошмар от того, что ты сделал, прокручивался в моей голове. Я чувствовала себя такой беспомощной, такой уязвимой. Я продолжала задавать себе вопросы, сомневаться в себе. Уговаривала себя, что каким-то образом сама виновата. Со временем я научилась задвигать это в дальний угол сознания, но мне так и не удалось полностью исцелиться. Я думала, что никогда не смогу это сделать.

Но однажды, около трех лет назад, я получила электронное письмо от студентки Йельского университета. Сначала я не обратила на него особого внимания. «Игра в ожидание» только что вышла, и я подумала, что, возможно, она моя очередная фанатка. Но ее сообщение было странно загадочным: она утверждала, что у нас есть общий знакомый, и спросила, не могу ли я ей помочь. Я согласилась встретиться с ней лично и сразу же заметила, что мы до жути похожи. А потом она рассказала мне свою историю. И параллели было невозможно игнорировать: на первом курсе Йельского университета она была принята там в St. A’s… и во время Pump and Slipper ее изнасиловал мужчина в маске.

Он закрывает глаза.

– О боже.

– Этого было достаточно – я была уверена, что речь о тебе. Та девушка была настолько травмирована, что вообще бросила Йельский университет. Ее жизнь разваливалась на части. Но по предложению психотерапевта она обратилась ко мне, потому что ее единственной подсказкой о том, кто ты, было то, что ты назвал ее моим именем. В то время все постоянно принимали ее за меня из-за «Игры в ожидание». Она понимала, что это маловероятно, но, может быть – всего лишь может быть, – я могла знать, кто ты такой. Я навела о тебе справки и обнаружила, что ты действительно тогда учился в Йеле, защищал докторскую диссертацию. Все, что ей было нужно, – твое имя, чтобы она могла заявить на тебя за изнасилование.

– Но Лила… это не…

– Ты не можешь себе представить, как ужасно я себя чувствовала. – Она закрывает глаза. – Мои сомнения заставляли меня молчать все эти годы, именно мои сомнения позволили тебе снова выйти сухим из воды. Отчасти это была моя вина. – Она смотрит на него. – Но история, которую она рассказала мне о том, что ты сделал… Здесь не было места сомнениям. Ты изнасиловал ее, Джона, точно так же как изнасиловал меня.

Он качает головой.

– Лила, как ты могла…

– Тогда я поняла, что просто заявить на тебя недостаточно. Прошло слишком много лет, и ни одна из нас не собирала доказательств изнасилования. У нас не было ни улик, ни свидетелей… Ситуация легко могла превратиться в спор, где каждый бы настаивал на своей версии событий. И мне не хотелось безуспешно пытаться убеждать кого-либо в твоих злодеяниях. – Она складывает руки на груди. – Всю жизнь меня заставляли верить, что это мужской мир, где таким, как ты, может сойти с рук все, что угодно, без необходимости расплачиваться за преступления. Я решила, что больше не собираюсь этого допускать. Я убедила ее повременить с сообщением о тебе. И придумала способ для нас обеих добиться справедливости, которую мы заслуживали.

Ее взгляд падает на Курта, на кольцо, все еще плотно сидящее у него на пальце.

– До этого момента я была довольна своим соглашением с Куртом. – Она снова опускается на колени рядом с его телом и тихо говорит. – Конечно, начало наших отношений было непростым, но мы прошли через это, превратив их в приносящие пользу нам обоим – на публике, в профессии… даже в сексуальном плане. – Она берет его за руку, кольцо поблескивает в темноте. – Открытые отношения – меня это устраивало; мне было все равно, что он делал, пока мы сохраняли видимость. – Она снимает кольцо с его пальца, затем расстегивает свое ожерелье и возвращает его на законное место. – Моя карьера взлетела до небес, публика любила нас, но между нами не было настоящей связи, не было любви. И тогда я поняла: это был мой шанс начать все сначала.

Я поняла, что мне нужна помощь Курта с важным фильмом – страстным проектом. Его имя почти гарантировало, что он будет снят, но я знала, что он никогда не согласится на подобный сценарий, особенно если узнает, что его написала я. – Она вытирает руки о платье, затем берет нож и встает. – Но я сумела изменить ситуацию, пригрозив слить информацию о том, что он принудил меня к сексу за роль в «Игре в ожидание». Он запаниковал, попытался утихомирить меня, пообещал сделать все, что я пожелаю. Более двух лет я поддерживала наши отношения на плаву и полностью контролировала его личную и профессиональную жизнь. Он даже не ждал команды, прежде чем я успевала ее произнести, Курт уже спрашивал, насколько высоко нужно прыгать. И все это того стоило, потому что нашему фильму дали зеленый свет – проект, перед которым, я знала, ты не сможешь устоять.

Она приподнимает одну бровь.

– «Ночь нежна» тайно экранизирована Лилой Крейн? Книга, написанная твоим любимым автором, и тема твоей диссертации? Я постоянно беспокоилась, что мои намерения слишком очевидны.

– О боже…

Она подходит к книжной полке.

– Твой тезис был бесценен, идеальное руководство для аргументации, которую я хотела опровергнуть. Так любезно с твоей стороны посвятить это мне. – Она кладет нож на лестницу, затем достает том с полки. – «Для Л: началу и концу всего сущего».

– Ты украла ее?

– Конечно, она у меня с самого начала. – Она спокойно изучает диссертацию. – Все эти годы… ты действительно думал, что заполучишь меня, не так ли? Ты действительно думал, что действуешь скрытно? Ты был таким предсказуемым, таким дилетантом. Я имею в виду, бегать мимо моей квартиры каждый день? Моя служба безопасности хотела вручить тебе судебный запрет в первую же неделю, но я заверила их, что ты не хочешь причинить вреда, потому что у меня был в запасе план гораздо лучше.

Она откидывает волосы, ставшие липкими от крови.

– Невинная, беспомощная девушка твоей мечты, работающая над твоим страстным проектом, стучится в твою дверь? Попала в ужасно абьюзивные отношения, и только ты можешь спасти ее? – Она качает головой. – Курт никогда не бил меня, ни разу. Ему нравилось играть грубо, но он никогда не был жестоким.

– Но синяки…

– Удивительно, на что способен киногрим, не правда ли? – Она улыбается. – Но моим любимым моментом был наш «прорыв», когда ты чудесным образом раскрыл детскую травму, которую я на самом деле никогда не подавляла.

При этих словах он моргает.

– Ты имеешь в виду…

– Я актриса, Джона, и хорошая. Я все это время помнила об автокатастрофе. У нас с мамой нет секретов друг от друга – и никогда не было.

– Лила, пожалуйста, зачем ты это делаешь?

– Когда Курт ушел со съемочной площадки, все сложилось. Ты знаешь, что написала ему мама, как мы его вернули? Я предложила ему свободу, если он поможет мне заманить тебя в ловушку.

Он тихо стонет.

– Мне никогда не нужно было убегать от Курта, я использовала его как приманку, чтобы ты мог почувствовать себя героем, бросившимся спасать меня. И ты побежал прямо в западню, ни разу ничего не заподозрив.

Она резко вдыхает, смотрит вниз, когда кровь Курта подтекает к пальцам ее ног.

– Я поклялась Курту, что, если он заманит тебя в ловушку сегодня вечером, я выставлю тебя манипулятором, ревнивым хищником, а его героем, защищающим меня. Я никогда ни единой душе не расскажу о женщинах, которых он принуждал к сексу, и он мог бы уйти навсегда, свободным. В качестве гарантии я дала ему фотографии, сделанные Фредом, на которых мы с Домиником как будто в романтических объятиях; впоследствии мы опубликовали бы их в качестве доказательства моей неверности. Все, что ему нужно было сделать, это дождаться, когда ты вломишься, загнать тебя в угол и вызвать полицию – законы, защищающие женщин, настолько неадекватны, что меньшего было бы недостаточно. Мы спрятали все оружие, и я заверила его, что даже если ты и применишь физическую силу, тебе не одолеть его. Я поклялась, что с ним ничего не случится.

Тут ее голос срывается, перед глазами все расплывается.

– Я никогда не желала ему смерти, – тихо говорит она. – Я думала, как только мы поймаем тебя и сдадим, просто разойдемся в разные стороны. Я не предполагала, что ты способен убить его.

Мгновение она растерянно смотрит на Джону, потом качает головой, смахивает слезы. И решительно складывает руки на груди.

– Но ты взял и убил его, и это только подтверждает, насколько ты ужасен. Все, что я сделала, дала тебе веревку, чтобы ты повесился, но теперь… теперь ты сделался убийцей.

– Я не убийца! – кричит он. – Это была самооборона! Я думал, он собирается убить меня!

– Я видела все, Джона! – выпаливает она в ответ. – Я видела, что ты сделал. Твоей жизни ничего не угрожало – у него не было оружия! И он продолжал уговаривать тебя, чтобы ты положил нож. Тебе необязательно было убивать его, но ты это сделал и сделал хладнокровно. – Она качает головой. – Власти все равно тебе никогда не поверят, по крайней мере, когда найдут все доказательства.

Его глаза расширяются.

– Какие доказательства?

– Я записывала все наши сеансы. У меня есть доказательства каждого момента, когда ты переступал черту. Наш обмен сообщениями. Записи в дневнике, которые представляют меня в очень уязвимом состоянии и демонстрируют явные признаки переноса. – Она резко смеется. – Я предоставила тебе так много выходов! Так много возможностей поступить на этот раз правильно. Я бы никогда не устроила все это, если бы ты это сделал. Но ты, – улыбнулась она. – Ты просто продолжал усугублять свою вину. Ты не должен был брать меня в качестве пациента и лгать о нашей истории. Когда я сказала, что меня изнасиловали, ты мог бы признать, что ты и есть тот мужчина, который это совершил.

– Но я не…

– Верно, ты этого не делал. Ты же скрывал свою личность. – Она складывает руки на груди. – Ты не должен был позволять нашим отношениям переходить в физическую форму. И ты не должен был изменять Мэгги, и все же: ты это сделал. – Она замолкает. – Помнишь, в ночь, когда разыгралась буря, Курт появился у тебя, прочитав мою запись в дневнике? Я ведь намеренно ее оставила, чтобы он нашел.

– Ты – что?!

– Я знала, что Курт захочет внести ясность, обелить себя, потому что его волнует собственная репутация, и его поведение только убедит тебя в его «жестокости», – она откидывается. – Вскоре после этого я пришла к тебе, помнишь? Я так отчаянно нуждалась в твоей помощи… якобы. И ты не только скрыл факт появления Курта, ты чуть не поцеловал меня, не так ли? Ты думал, я не заметила. И в очередной раз, как и в остальных прегрешениях, тебе это сошло с рук.

Она пересекает комнату.

– А еще есть видеозапись, на которой ты слоняешься по моей квартире. Свидетельство моей службы безопасности. Ах да, еще Фредди с Домиником – я сказала им, что ты преследуешь меня, и они пообещали защитить меня от тебя. – Она подходит к кофейному столику, берет пульт дистанционного управления и направляет на широкий экран на стене. – И вот, еще это.

Включается телевизор, ослепляя в темноте. Нечеткое черно-белое изображение заполняет экран – кадры с камер наблюдения: два пятна, темные объекты на светло-сером фоне. Затем один из них сдвигается, и Джона ахает.

– Я попыталась воссоздать ту атмосферу в St. A’s в своем pied-à-terre. Подумала, что ты захочешь пережить это заново, и я была права: ты повторил почти каждый свой шаг. Видишь? Ты крепко поцеловал меня и удержал, когда я попробовала оттолкнуть тебя. Ты дернул меня за волосы, повалил на пол. Вот здесь я пытаюсь сбежать. – Камера переключается на другой ракурс, когда Лила ползет по полу, а Джона следует за ней. – Ты прижал мои плечи так, что я не могла пошевелиться, затем схватил меня за горло, пригвоздив к месту. А потом отвернул мое лицо в сторону, готовясь войти в меня. – Она со щелчком выключает телевизор.

– Это безумие! – вопит он. – В этом видео нет звука! Ты хотела, чтобы я поцеловал тебя, умоляла меня об этом! Я ничего не делал против твоей воли.

– Однако отснятый материал рассказывает другую историю, не так ли? – Она садится в кресло, сжимает его окровавленные подлокотники. – Все улики указывают на другое: там, в Принстоне, ты был одержим мной и изнасиловал меня, думая, что я не знаю, кто ты такой. Теперь, годы спустя, ты скрыл нашу историю и нарушил все правила, когда принял меня – уязвимую кинозвезду – в качестве своего пациента, преследуя собственные цели. И когда, наконец, ты, манипулируя мной, заставил увидеть в тебе решение моих проблем, соблазнил меня, а Курт оставался единственным препятствием на пути к тому, чтобы заполучить меня раз и навсегда. И тогда сегодня вечером, в пугающе невменяемом состоянии, ты убил моего жениха в приступе ревности.

Она качает головой.

– Возможно, если бы ты смог заглянуть дальше собственного эго, ты бы понял все это гораздо раньше. Вот Мэгги… Мэгги обратила на это внимание. Она знала, что что-то не так, правда?

Он морщится, закрывает глаза.

– Надо было прислушаться к ней, когда у тебя еще была такая возможность. – Она качает головой. – Слава богу, я спасла ее от тебя.

– Мэгги любит меня! – Его глаза расширяются. – Она бы поручилась за меня. Мэгги встала бы на мою сторону.

– Неужели? – Она склоняет голову набок. – Я поговорила с ней сегодня, просто чтобы убедиться. Когда она приехала с картиной, то застала меня дрожащей, плачущей, явно травмированной. Я призналась, что ты преследовал меня и что недавно даже напал, и продемонстрировала видео – то, которое мы только что посмотрели. Я пообещала, что найду способ защитить себя, но ради ее собственной безопасности ей тоже следует держаться от тебя подальше.

– Она на это не купилась, – гаркнул он. – Она сказала, что не знает, кому верить.

– Конечно же знает. Она умная, я уже говорила это. – Она слегка пожимает плечами. – Полагаю, она, вероятно, пыталась помешать тебе прийти сюда, верно? В этот момент – дай угадаю – ты предположил, что она ревнивая, коварная сука, пытающаяся разлучить нас. Итак, ты сказал что-то убийственное, что-то непростительное. Ты сказал ей правду: сказал Мэгги, как мало она значила для тебя с самого начала.

Но он качает головой, и странная улыбка расплывается по его лицу.

– Твоя история не выдерживает критики. Если ты считала, что я напал на тебя, зачем тебе понадобилось обращаться ко мне за помощью? Либо ты знала, кто я, либо нет – третьего не дано.

Она подается вперед.

– Ты уверен?

Затем Лила закрывает глаза, прижимает ладони к ушам. Ее плечи поднимаются, руки сплетаются вместе, когда она, моргнув, открывает глаза, они расширяются и блестят.

– Ваша честь, я ничего не помнила о той ночи. Если бы Джона не показал мне, как разблокировать воспоминания, которые я подавляла, не знаю, вспомнила бы я когда-нибудь. Возможно, никогда бы не поняла, что он целенаправленно выслеживал меня и снова заманивал в ловушку.

Она моргает, вытирает глаза. Затем поворачивается к Джоне, ее губы сжимаются в тонкую, мрачную линию.

– Мое слово против твоего. И, наконец, мир встанет на сторону женщины. Потому что, имея все эти неопровержимые доказательства, кому, по-твоему, они поверят?

– Лила, пожалуйста, не делай этого! – умоляет он. – Я знаю тебя! Ты не такая!

– Ты ни хрена не представляешь, какая я! – выпаливает она в ответ. – Это настоящая я, Джона. Что? Не нравится такая версия? Я тебе угрожаю? – Она надувает губы. – Ты хочешь, чтобы я снова стала твоей милой, инфантильной пациенткой? Или как насчет бестолковой сексуальной подруги по переписке? Мне любопытно: какая фантазия была твоей любимой? Она свирепо смотрит на него. – Все, что, как тебе кажется, ты знаешь обо мне, все, что ты видел до сих пор – наши сеансы терапии, записи в дневнике, та ночь в моем доме? – все это было представлением. Ложью. Ты думаешь, я изменилась до неузнаваемости? – Она мрачно улыбается. – Ты меня совсем не знаешь.

Он задерживает дыхание, но затем очень тихо произносит:

– А как насчет той ночи в Принстоне? Разве это не ты была тогда?

Она моргает, прищурив глаза.

– Думаю, это была ты – женщина, в которую я влюбился. – Пауза. – Женщина, которую я все еще люблю.

Мгновение они молча изучают друг друга.

– Если ты действительно любишь меня, – говорит Лила, – признайся в том, что сделал со мной.

Он колеблется.

– В чем?

Кажется, она собирается с духом.

– Я хочу, чтобы ты признался, что изнасиловал меня. Почему ты просто не можешь признать это после стольких лет?

Она стоит перед ним в ожидании. Прямо за ней отчетливо вырисовывается «Икар», картина – эпическое перевоплощение единственного памятного сувенира Джоны: темной, размытой фотографии, на которой они вдвоем запечатлены в ту самую ночь. Она стоит перед ним, бледная, хрупкая и дрожащая. От ярости?

Или – возможно ли это – от страха?

– Произошло ужасное недоразумение, – медленно начинает он. – То, что, по твоим словам, я сделал с тобой той ночью… Я бы никогда ни с кем так не поступил.

Она удивленно моргает.

– Я не пытаюсь недооценивать твои чувства, но, Лила… что, если ты неправильно все помнишь.

– Я не хотела с тобой спать, – твердо говорит она. – Ты вынудил меня против моей воли.

– Мне так больно слышать это от тебя. Потому что для меня… – Он пристально смотрит на нее. – Это была лучшая ночь в жизни.

Вдалеке в темноте слышатся раскаты грома.

– Я согласен, что совершил несколько ужасных, непростительных ошибок. Мне не следовало брать тебя в качестве пациента. Я должен был сказать, что вспомнил тебя. Это было неправильно с моральной и этической точки зрения, я все это знаю. Но… – Он пристально смотрит на нее. – Я думал о тебе все эти годы, надеясь, что наши пути снова пересекутся. И, когда ты вернулась в мою жизнь… Я рассматривал это как свой единственный шанс. – Он поспешно вытирает глаза. – Боже, Лила, все эти годы я был влюблен в тебя!

Дикий раскат грома. И сквозь всезнающие глаза окон проявляется потрескавшийся небесный свод, подсвеченный внезапной неровной вспышкой.

Комната снова погружается в темноту, только белизна платья Лилы задерживается в отблесках молний. Он наблюдает, как она берет маску, вертит в ладонях.

– Ты сорвал с меня маску, – медленно произносит она, – но свою-то так и не снял.

– Из-за этих дурацких правил…

Она смотрит на него.

– А как насчет следующего утра?

Он колеблется.

– Если бы ты действительно думал, что та ночь была идеальной, – продолжает она, – ты бы захотел убедиться при свете дня, что я знаю, кто ты. Но ты не снял маску. Ты скрывал свою личность, потому что какая-то часть тебя понимала – ты совершил нечто отвратительное.

– В твоих словах есть смысл, но я не поэтому продолжал скрываться. Я думаю… – Он поднимает руки. – Я был в шоке. Я считал, что мы провели идеальную ночь, а потом узнал, что ты совсем ничего не помнишь! Я был унижен.

Она качает головой.

– Но ты солгал мне о том, что произошло…

– Нет, вовсе нет, – настаивает он. – Я только сказал, что мы хорошо провели время, и я думал, что это правда! Мне и в голову не могло прийти, что это может быть не так. Я не хотел еще больше смущать тебя, рассказывая о событиях, которые ты не можешь вспомнить. Я не представлял, что ты можешь лгать.

Она открывает рот, чтобы возразить.

– Но это не имеет значения, – быстро говорит он. – Конечно, я должен был рассказать тебе все. Мне просто было так стыдно, и я повел себя как трус. Что касается того, что действительно произошло той ночью… мне жаль, что ты тогда ничего не сказала. Я действительно думал, что ты хочешь этого так же сильно, как и я.

– Я пыталась остановить тебя…

Он наклоняет голову.

– Ты пыталась?

Ее глаза начинают наполняться слезами.

– Мне так жаль, что я неправильно истолковал сигналы. Но, Лила, ты никогда не говорила мне, что не хочешь заниматься со мной сексом. По крайней мере, мне так казалось. – Он пристально смотрит на нее. – Наверное, я думал, что если бы ты не хотела, то заявила бы об этом прямо. Но я не помню, чтобы ты сказала «нет». Или я ошибаюсь?

Она колеблется. Медленно, бесшумно кровь Курта растекается вокруг них.

Он поднимает руку.

– Это не имеет значения. Ты этого не хотела. И я просто пытаюсь объяснить, что действительно этого не понял. Если бы понял, я бы никогда…

– Но это случалось не один раз, – мягко, но настойчиво произносит она. – Ты сделал это снова…

– Я помню ту девушку, – кивает он, – первокурсницу Йельского университета. Это было около четырех лет назад. Я был приглашен в Йеле на Pump and Slipper как член принстонского St. A’s. Она сама подошла ко мне в самом начале. Она была очаровательна – почти такая же хорошенькая, как ты. Мы понравились друг другу, выпили немного… И это правда, что мы провели ночь вместе. Я изменил Мэгги, но признался ей сразу после того, как это случилось. Я взял на себя ответственность за ошибку.

– Что касается того, что на самом деле произошло той ночью в Йеле. – Он делает шаг к ней. – Эта девушка солгала тебе. Она была инициатором, она хотела этого больше, чем я. – Он замолкает. – Вспоминая об этом сейчас… Может быть, она ожидала чего-то большего? Но, конечно, я не собирался бросать Мэгги. Так что, возможно, она связалась с тобой, потому что хотела причинить мне боль – отомстить. Ты сама сказала: в ее жизни полный бардак. Она нездорова.

Он делает шаг ближе.

– Лила, подумай о моей работе – моем призвании. Я не нападаю на женщин – я помогаю им! Подумай о тех, которым я помогал на протяжении многих лет. Вспомни о Бриэль. – Он колеблется, затем добавляет: – Вспомни о том, как я спас тебя много лет назад.

Ее подбородок начинает дрожать.

– Разве ты не помнишь тех мужчин, выпивку, которую принимала от них? – Он практически переходит на шепот. – Единственная причина, по которой я отвел тебя наверх, – чтобы защитить. Я думал, ты хочешь сбежать от них. Разве не так?

Слеза скатывается по ее щеке.

– Конечно, хотела.

– Ты меня больше чем привлекала, я начал влюбляться. Но в ту ночь… эти мужчины… Я просто хотел обезопасить тебя.

Он снова осторожно поднимает руки.

– Я знаю, что именно ты хочешь услышать. И я хочу дать то, что тебе нужно для исцеления. Но… – Он качает головой. – Я просто не могу признаться в том, чего не делал. Я не скажу, что изнасиловал тебя, Лила. Я никогда не смог бы признаться в этом.

На какой-то момент повисает пауза.

А затем сверху раздается другой голос, дрожащий в воздухе:

– Ты лжец!

Она появляется в поле зрения на лестничной площадке наверху, сжимая в руке нож, и у Джоны перехватывает дыхание.

– Селия?!

– Пресс-релиз выйдет завтра, – бормочет Лила, настороженно наблюдая за ней, – в нем Селия представлена в роли Розмари.

– Не могу в это поверить, – пытается он держать лицо. – После стольких лет…

– Ты уже видел меня сегодня вечером, – тихо говорит она, качая головой. – Я заметила, как ты прятался за тем деревом…

Он смотрит на ее черное платье – негатив белого платья Лилы, – и его глаза расширяются.

На балконе с Куртом была не Лила. Это была Селия.

– Ты насильник, Джона, – шипит Селия.

– Я не…

– Ты сделал это! – Селия плачет. – Я уверена, что ты это сделал, потому что ты дважды использовал одну и ту же ловушку.

Он замирает.

– Я не преследовала тебя на той вечеринке, – продолжает она, дрожа. – Ты меня даже не заинтересовал! Но ты не мог оставить меня в покое. Ты проделал свой нелепый трюк с Фицджеральдом, а потом сказал, что я выгляжу точь-в-точь как твоя давняя знакомая. – Ее рука находит перила, крепко сжимает их. – Со мной флиртовали другие мужчины, и тебе это не нравилось. Ты отвел меня в сторону и сказал, что подслушал, как они говорили обо всех непристойностях, которые хотели со мной сделать. Ты был обеспокоен, принимала ли я от них какие-нибудь напитки. – Ее голос срывается. – Боже, я была в ужасе! Я хотела немедленно убраться оттуда. Но ты заявил, что я не должна уходить, потому что они могут последовать за мной. Ты знал место, где я буду в безопасности, где можно подождать, пока они не уйдут.

Ее голос был едва слышен.

– Как только ты остался со мной наедине, ты стал совершенно другим человеком. Я говорила тебе, что не хочу заниматься сексом, все время умоляла тебя остановиться. Но это не имело значения. – Слезы начинают катиться по ее щекам. – Ты вел себя так, словно даже не слышал. Продолжал шикать на меня, твердил, чтобы я не волновалась, твердил, что я в безопасности. Но я была в гораздо большей безопасности до того, потому что никаких мужчин, которые хотели причинить вред кому-либо из нас, там не было. – Селия смотрит на Лилу, наблюдает, как глаза той расширяются от ужаса при этом запоздалом откровении. – Единственный человек, который хотел причинить нам боль – это ты.

– Ты ведешь себя так, словно это было спланировано, – заикается он. – Это была просто выдуманная история, глупый способ пикапа…

– Это была ловушка, – настаивает она. – Ловушка, которую ты использовал дважды. Ты хотел заполучить нас. Не имело значения, хотели ли мы этого или нет.

В мгновение ока выражение его лица меняется, и он с ненавистью смотрит на Селию.

– Дело не в тебе. – Он поворачивается к Лиле. – Ты должна понять… мы выпили, и… боже, она так похожа на тебя!

Лила молчит.

– Если ты хочешь, чтобы я признался в нападении на нее, если тебе нужно, чтобы я это заявил… – Он позволяет предложению повиснуть в воздухе. – Но… Лила, ты должна мне поверить: тебя я никогда не насиловал!

Селия сверлит взглядом Лилу, которая недоверчиво смотрит на Джону.

– Все совершают ошибки, не так ли? – продолжает он, запинаясь. – Я просто хотел заново пережить время, проведенное с тобой. Я хотел воскресить в памяти нашу идеальную ночь – ночь, о которой ты забыла. Она здесь не причем. Это всегда было только из-за…

– Лилы, – заканчивает Селия, сердито вытирая слезы. – Поверь мне, я поняла это четко и ясно. Ты сам-то разве не помнишь? Когда ты насиловал меня… когда я умоляла тебя остановиться… ты называл меня только ее именем.

– Я любил ее! – Он поворачивается к Лиле со слезами на глазах. – Я знаю, мне не следовало пугать тебя этими мужчинами – я знаю это! Но, Лила, я не мог поверить, что это наконец-то произошло! И я не верил, что ты захочешь быть со мной. Я хотел дать тебе повод остаться и знать, что со мной ты всегда будешь в безопасности. Лила… – Он проводит ладонью по лицу. – Я люблю тебя.

– Это не любовь, – бросает Лила. – Это одержимость. – Затем она качает головой и складывает руки на груди. – Сдавайся, Джона. Теперь нам пора добиться справедливости, которой мы заслуживаем.

Но при этих словах Селия издает недоверчивый смешок.

– Речь никогда не шла о справедливости, – говорит она. – Все делалось во имя Лилы Крейн.

Глаза Лилы сужаются.

– О чем это ты?

Селия задерживает дыхание.

– В первый раз, когда мы встретились лицом к лицу, ты пообещала, что Джону осудят за то, что он сделал с нами. Но тебе было нужно больше времени – собрать улики, выяснить, были ли другие жертвы… Ты обещала сделать все, что в твоих силах, чтобы привести неопровержимые аргументы, доказывающие его вину; и как только ты это сделаешь, мы вместе пойдем в полицию и заявим на него. Ты сказала, что две женщины сильнее, чем одна.

Лила нервно поглядывает на Джону.

– Селия…

– А тем временем ты снимала фильм. И великодушно предложила убедить Курта позволить мне пройти прослушивание. – Она вдыхает. – Ты предупреждала, что с Куртом может быть трудно на кастинге, но для тебя очень значимо, если я получу эту роль. Казалось, ты все делаешь для моего блага. Мы могли бы работать вместе и стать друзьями, собирая доказательства для ареста Джоны.

Селия берет себя в руки.

– Даже после прошлой ночи, когда я узнала, что тебе было известно, что Курт заставит меня заняться с ним сексом, даже тогда я пыталась убедить себя, что у тебя, должно быть, не было выбора, иначе как ты могла позволить чему-то настолько ужасному случиться со мной?

– Но, Селия, я не…

– Когда я появилась сегодня вечером без приглашения, Курт вывел меня на балкон и рассказал мне все. Он был в ужасном состоянии, Лила. Он сказал, что ты шантажировала его в течение многих лет! Тогда я поняла, что тебе ничего не стоило обезопасить меня.

Лила колеблется, и Селия издает легкий смешок.

– Тебе, наверное, понравилось, что я отвлекала его, не так ли? На протяжении всех съемок он приставал ко мне, и из чистого доверия к тебе я хранила молчание. Я даже чувствовала себя виноватой, словно была какой-то разлучницей! Ты, конечно, забыла сказать, что ваши отношения сплошная ложь.

– Но я думала, ты знаешь, что секс был условием! Я думала, ты добровольно согласилась…

– Зачем бы мне вообще это делать? И если это действительно так, почему ты не предупредила меня прямо? Мы обе знаем ответ. Потому что обсуждение этого могло поставить под угрозу твои планы. Поэтому ты молчала и позволила этому случиться. Потому что ты была готова пожертвовать мной.

– Селия…

– Я верила тебе. – Она сердито вытирает слезы. – Была уверена, что мы на одной стороне. Мы пережили одну и ту же травму. Как же мы могли не быть союзниками? Тебя вообще волновало, что Джона изнасиловал и меня? Или я была просто пешкой – катализатором, приведшим в действие твой тайный адский план?

Она видит разгром вокруг себя.

– Убить Курта? – спрашивает она, затем смотрит на Джону. – И выставить его убийцей? – Ее голос был едва слышен. – Даже он этого не заслуживает. Ты превратила его в убийцу, Лила. Ты так же ответственна за смерть Курта, как и он, а может быть, и больше. Ты одна устроила этот кошмар. Если бы я знала, что ты на самом деле запланировала, никогда бы не захотела участвовать в этом. Курт мертв из-за тебя.

– Я не хотела его смерти! – Лила плачет. – Это был несчастный случай…

– Жизнь Курта была риском, на который ты была готова пойти. Сопутствующий ущерб – прямо как со мной.

– Селия, пожалуйста, просто послушай. – Ее взгляд метнулся к Джоне. – У нас не было никаких фактов! Мы обе знали, что он насильник, но у нас не было возможности доказать это. Все, что я сделала, – создала доказательства.

– С помощью лжи? – Селия пристально смотрит на нее. – Ты хоть понимаешь, что натворила? Инсценировала насилие, притворялась, что твой жених регулярно избивает тебя? Тебя волнует, как далеко ты задвинула бы настоящих жертв, если бы эта ложь когда-нибудь выплыла наружу?

– Эта ложь была просто для того, чтобы заманить его в ловушку, – говорит она, взглянув на Джону. – А та запись, которую я сделала… Джона ведь действительно напал на меня. Это произошло; мы просто не уточняем время на видео.

Селия качает головой.

– Ты сфабриковала фальшивые доказательства.

– Я просто создала ему условия! – Лила умоляет. – Все, что я сделала, это дала ему возможность действовать, чтобы в результате собрать улики, необходимые для привлечения его к ответственности.

– Правосудие не может быть построено на лжи, – отрезает Селия. – Это ловушка.

– Селия, пожалуйста! – восклицает Лила. – Мы так близки к тому, чтобы получить то, что хотели…

– То, что ты хотела, – парирует та. – А как насчет того, чего хочу я?

– Разве ты не хочешь, чтобы его посадили пожизненно?

– Ты обещала, что я смогу дать показания!

Лила открывает рот, чтобы ответить, но ничего не выходит.

– Я провела годы на терапии, переживая то, что он сделал. Дача показаний стала бы тем финалом, в котором я нуждалась. Мне нужно иметь возможность выступить в суде и рассказать о кошмаре, который я перенесла, и посмотреть мужчине, который изнасиловал меня, прямо в глаза. Я хочу подать пример другим женщинам – показать им, что они не должны бояться выступать вперед и говорить правду! Но как я могу сделать это сейчас? Как я могу давать показания под присягой, не рискуя тем, что все всплывет наружу? Можешь ли ты честно сказать мне, что в твоем гениальном плане все еще есть способ позволить мне дать показания?

Женщины молча смотрят друг на друга.

– Ты такая же мразь, как и он, – шепчет Селия. – Когда ты научишься думать и о других женщинах?

Она подходит вплотную к Лиле.

– Я записала весь сегодняшний вечер, – говорит она, крепко сжимая нож. – Точно так же, как поступила бы ты, верно? – Она колеблется. – Если бы я захотела, могла бы уничтожить тебя, не так ли?

Она изучает Лилу. Ждет.

– Я устала от твоего дерьма, – наконец говорит Селия. – Пришло время положить конец этому кошмару, раз и навсегда. – Затем она достает телефон из кармана платья.

– Селия, пожалуйста! – Лила плачет. – Я хочу, чтобы ты добилась правосудия, которого заслуживаешь. Пожалуйста, умоляю тебя: что мне сделать?

– После всех обещаний, которые ты нарушила? Ничто и никогда не заставит меня снова доверять тебе. – Дрожа, она начинает набирать номер.

– Подожди! – взвизгивает Джона плачущим голосом, и женщины оборачиваются. – А что, если я скажу, что могу кое-что предложить? То, что тебе пригодится.

Селия крепче сжимает нож.

– О чем ты говоришь?

Он облизывает губы.

– Мои пациенты.

– Что? – не понимает Лила.

Он вдыхает.

– Почти все мои пациенты являются жертвами жестокого обращения. Все не должно закончиться так, здесь и сейчас, из-за этого… из-за меня. Я могу дать вам все: их имена, их заметки, их личную информацию, записи их сеансов… все, что вам нужно, чтобы навсегда разрушить жизнь их обидчиков. Вам наверняка хотелось бы заманить этих мужчин в ловушку и добиться для их жертв заслуженной справедливости?

Женщины наблюдают за ним, совершенно неподвижно.

– Ты все еще можешь разобраться с этим иначе, – говорит он Лиле, указывая на тело Курта. – Все еще можешь представить это так, что он был жестоким партнером, а я пришел тебе на помощь и убил его, обороняясь. – Он сглатывает. – Я отдам тебе все, если взамен ты отпустишь меня на свободу.

Он ждет.

– О, Джона, – говорит Лила. – Ты думаешь, я нечто вроде черной вдовы. Но мои мотивы всегда были чисты. Здесь все и закончится, с тобой. И предлагая пожертвовать своими пациентами, чтобы тебе не пришлось расплачиваться за свои преступления, ты только еще больше приговорил себя.

– Вы оба сумасшедшие, – шепчет Селия. – Я должна выбраться отсюда…

Лила внезапно бросается к телефону, и Селия с испуганным криком отскакивает.

– Давай, Селия, – требует Лила. – Просто дай мне телефон…

– Пошла ты, – отвечает та, крепко сжимая его. – Полиция должна разобраться с этим сейчас. И у тебя не будет времени придумать, как выбраться из этой ситуации.

Джона отворачивается, пошатываясь. Его ноги начинают подкашиваться, и он тяжело наклоняется вперед, чтобы удержаться на раздвижной двери.

– Селия, – кричит Лила, – остановись!

Затем едва слышатся отдаленный звонок и голос оператора. Селия начинает говорить – это совершенная имитация Лилы.

– Пожалуйста, помогите мне. Человека ударили ножом. Он… о боже, я думаю, он мертв.

Оператор отвечает, и Селия, выдавливая адрес, добавляет:

– Пожалуйста, поторопитесь. Пожалуйста. – Затем завершает вызов.

– Что скажете? – Ее тон теперь совершенно бесцветный. – Мое выступление произвело на вас должное впечатление?

И тут с резким, прерывистым криком Джона бросается через всю комнату. Он швыряет девушку на пол, телефон и нож вылетают из ее пальцев, а он немедленно забирается сверху, обхватывает руками горло Селии.

– Что ты делаешь?! – кричит Лила.

Он сжимает сильнее, давит, и звук, который издает Селия, превращается в приглушенный хрип, ее глаза широко раскрываются, нежная кожа набухает, краснеет, становится багровой…

– Я убью ее, Лила, – говорит он сквозь стиснутые зубы. – Я сделаю это для тебя.

– Джона! – снова кричит Лила, затем делает глубокий вдох.

Колеблется.

Каблуки Селии бьются в крови с глухим цокающим звуком – звуком животного, куклы. Ее ногти впиваются в спину Джоны, затем, кажется, забывая о своей цели, бессильно царапают воздух. Он морщится от усилия – или это улыбка сейчас дергает его губы?

– Тс-с-с, – приказывает он. Ее веки начинают опускаться, глаза закатываются – работа почти завершена…

– Отпусти ее.

Лила, схватив нож, приставляет его лезвие к шее Джоны.

Он поднимает на нее глаза.

– Но…

Она надавливает, и крошечная красная бусинка выскакивает на поверхность.

– Убери от нее руки, Джона, – тихо говорит она, – или, клянусь Богом, я убью тебя.

Наконец он ослабляет хватку, и Селия жалобно ахает, ловит ртом воздух, затем сворачивается калачиком с гортанным стоном. Между ее ног – темное влажное пятно.

Джона медленно поднимает окровавленные руки и в отчаянии смотрит на Лилу.

– Это было ради тебя, – бормочет он. – Это все было ради тебя…

– Хватит! – обрывает она его.

Селия бережно держится за горло, поднимает растерянный взгляд на Лилу.

– Все кончено, Джона, – тихо говорит Лила. – Мне все равно, даже если ты никогда не признаешься в том, что сделал. Я знаю правду, никогда больше не буду в этом сомневаться. И для меня этого достаточно.

* * *

Он встает, подходит к балкону и распахивает дверь навстречу мерцающим каплям дождя. Он выходит, и они обрушиваются на него огромным холодным полотном, стекая розоватой жидкостью по всей длине его тела на террасу внизу.

Небо начинает светлеть: скоро рассвет. Он опирается локтями на перила и смотрит на волнистую поверхность воды, дождь свободно струится по лицу.

Его взгляд опускается на улицу внизу, к дереву, под которым он каждое утро останавливался отдохнуть. Моргает, когда видит, что кто-то прячется в тени и наблюдает…

Он снова моргает – фантастическая пепельная фигура исчезает.

Улыбка сползает с лица, пока не становится мимолетной, почти незаметной. Он ждет, безмолвно приоткрыв губы. И сквозь звуконепроницаемую стеклянную стену не слышит тихого женского совещания, не замечает, как Селия ускользает со сцены, чтобы снять с себя обвинения в подстрекательстве, а Лила дочиста вытирает нож, бросает его в угол и готовится к финальному выступлению.

Однако он слышит сирены: сначала такие слабые, что решает, будто они ему почудились, затем они усиливаются, заполняя воздух, как это сделали бы трубы. И благодаря какому-то ухищрению уха и глаза звук неразрывно свяжется с зелеными огнями Джерси, которые медленно гаснут, один за другим. Затем, на одно зачарованное мгновение он задержит дыхание, его дрожащие руки протянутся дальше в темноту, и Джоне покажется, что звук доносится из-за воды, зов спасения, манящий домой.

Он будет готов к встрече с ними, когда они придут.

Кода[37]

Сейчас зима.

Она направляется на запад – мимо голых молодых деревьев, плотно закрытых ставен и пустых окон, черных в тусклом январском свете. Добравшись до шоссе, она на мгновение останавливается у его дерева, а затем направляется к концу пирса.

После благополучного завершения процесса она уверилась, что все закончилось. Джона приговорен к пожизненному заключению. Наконец-то он получил по заслугам.

Но потом она получила письмо от Мэгги. Девушка была убеждена, что с Джоной поступили несправедливо, и попросила Лилу о встрече с глазу на глаз. Все, чего хотела Мэгги, все, что ее когда-либо волновало, – правда.

Она знает, что должна сделать, – прискорбно, но это единственный выход. Через несколько минут прибудет Мэгги, и Лила расскажет ей безупречную историю, которая полностью снимет с нее вину. И тогда – наконец-то – она уйдет свободной…

Но, конечно, кто-то другой должен взять вину на себя.

Селия.

Резкий, дикий порыв ветра душит воздух, и она с силой вдыхает его, невыразимо осознавая на одно странное мгновение принадлежность к этой стране, прежде чем снова неразличимо раствориться в ней.

И ее мысли уже несутся над водой – мимо рассеянных созвездий медленно гниющих опор, мимо заходящего, бескровного солнца…

Они направляются в совершенно новое место – далекое, неизведанное; летят все быстрее и быстрее, даже когда их уносит назад в прошлое, они настойчиво стремятся к своей цели, и – теперь уже очень скоро – она снова почувствует знакомые, неумолимые объятия этой сладкой теплой темноты, которая всегда была и всегда будет ее судьбой…

Но там, в сумерках, приближаются две женщины, две скользящие по пирсу тени. В руках блондинки – золотая маска. Брюнетка нажимает на экран телефона: беззвучно начинается запись. Идеальный треугольник сходится, устремляется вниз. Возможно, тогда она почувствует их – или, возможно, женщины прошепчут ее имя в темноте…

И тогда она обернется.

Примечания

1

Слово «Tribeca» – жаргонное наименование одной из гламурнейших улиц Нью-Йорка.

2

Американский кинорежиссер, сценарист и продюсер.

3

Все было идеально (фр.).

4

Имя нарицательное, обозначающее эгоистичного и безответственного в отношениях с противоположным полом мужчину, повесу и ловеласа.

5

Удачи вам, дети мои (фр.).

6

Десенсибилизация и переработка движением глаз (ДПДГ, EMDR) – метод психотерапии, разработанный Френсин Шапиро для лечения посттравматических стрессовых расстройств.

7

«Грязный мартини» – коктейль, который включает в себя водку, сухой вермут и жидкость от консервированных оливок (маслин).

8

«Подвал» – это список имен, которые украшают нижнюю часть официального постера к фильму.

9

Селективные ингибиторы обратного захвата серотонина.

10

Класс психоактивных веществ со снотворным, седативным, анксиолитическим (уменьшение тревожности), миорелаксирующим и противосудорожным эффектами.

11

Газлайтинг – форма психологического насилия, главная задача которого заставить человека усомниться в своей адекватности.

12

Джей Гэтсби.

13

Блокировка – это когда режиссер планирует действия персонажей в сцене до того, как они ее снимают.

14

Во времена сухого закона вход в подпольный бар мог быть замаскирован под телефонную будку.

15

Уничижительный североамериканский термин, обозначающий бедных людей, живущих в трейлере или доме на колесах.

16

Коктейль на основе пива.

17

Стиль в одежде, произошедший от формы учащихся college preparatory schools – престижных частных школ, готовящих к поступлению в элитные высшие учебные заведения.

18

Скучающий мужчина (фр.).

19

Роковая женщина (фр.).

20

Resident adviser или resident assistant – «консультант-резидент» или «ассистент-резидент» – студенты, чья работа в общежитии заключается в создании сообщества и оказании поддержки другим студентам.

21

Прекрасная дама, не знающая милосердия (фр.).

22

Ассоциация восьми частных университетов, расположенных в семи штатах на северо-востоке США. Это название происходит от побегов плюща, обвивающих старые здания в этих университетах. Университеты, входящие в лигу, отличаются высоким качеством образования.

23

Эхо нарцисса (исп.).

24

Свежая приправа мексиканской кухни из размельченных помидоров, белого лука и острого перца чили.

25

Второй роман Ф. С. Фицджеральда.

26

Отдел Grip & Electric (он же G&E) – отдел на производственной площадке, ответственный за монтаж, постановку, перемещение и манипулирование светом.

27

Силиконовые накладки на соски.

28

Оптическая иллюзия (фр.).

29

Временное пристанище (фр.).

30

В романе Скотта Фицджеральда «Великий Гэтсби» зеленый свет является одним из центральных символов и имеет глубокое значение для главного героя. Он символизирует недостижимые мечты, стремление к иллюзорному счастью и надежду на персональное возрождение.

31

Отсылка к роману «Великий Гэтсби».

32

Отсылка к первому сборнику произведений американского писателя Фрэнсиса Скотта Фицджеральда, впервые опубликованному в 1920 году.

33

Отсылка к 7-й главе «Великого Гэтсби».

34

Сооружение из кованого железа, служащее официальным входом в Принстонский университет.

35

Платье в стиле эмансипированных молодых девушек 1920-х годов.

36

Черный свет – тип лампы, которая излучает в основном ультрафиолет и очень мало видимого света. Поскольку этот свет находится вне поля зрения человека, он невидим, и комната кажется темной.

37

От итал. сoda – хвост, конец, шлейф.

Content

Саш Бишофф
Сладкая теплая тьма

Пролог

Сладкая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Теплая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Тьма

1

2

3

Кода

Примечания