Элиот Лилит

Бес лести предан

© Лилит Э., текст, год издания 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2025

* * *

Моей бабушке

I. Дитя Ночи

Глава 1. Избранник тьмы

Он увидел их впервые, когда ему было шесть. Там, где кончался двор и начинались заросли колючего кустарника, под низкими шипастыми ветвями клубились сгустки тьмы. Как будто ночь, уползая поутру, зацепилась за тернии и оставила на них лоскутки мохнатой шкуры. У них не было ни глаз, ни рта, но уже тогда он чувствовал: они живые. Они наблюдают. Они заметили его.

Испугавшись, он вскочил и побежал в дом. На пороге столкнулся с матерью, вцепился в ее руку.

– Матушка! – пролепетал он, тыча пальцем в копошащуюся тьму. – Смотрите, там, под кустом!

Мать растерянно прищурилась. Покачала головой, сбитая с толку странным поведением обычно серьезного, не по годам рассудительного сына.

– Что ты такое говоришь? Нет там ничего.

Но он видел. Он видел, как трепещут клочки тьмы на несуществующем ветру, как жадно они подергивают оборванными краями и шепчут:

«Иди к нам, мальчик. Иди к нам. Ты наш».

Он бросился в дом, взбежал по лестнице в спальню, забился под одеяло. Сердце колотилось – вот-вот выскочит! Снизу неслись голоса родителей, приглушенные и встревоженные – не могли взять в толк, что с ним стряслось.

Отпылал кровавый закат. Небо стало черным, как густая смола. В окно влился зыбкий лунный свет.

Он лежал, распахнув глаза. Слушал: не скрипнет ли ступенька? Не зашуршит ли по полу скользящий след? Но когда тьма пришла, она не пробралась в щель под дверью, не просочилась в приоткрытое окно с прохладным ветерком. Она сгустилась в изножье кровати, косматая и непроглядная, размером с большую головку сыра.

«Ты не уйдешь. Иди ко мне. Иди ко мне. Иди ко мне».

И прежде, чем он вскочил, сама скользнула вперед, бросилась в лицо, грозясь поглотить весь мир. Он вскинул руки, и те окунулись во тьму по самые запястья.

Тьма не была ни горячей, ни холодной, просто густой, как чернила. Обволокла кожу, ласковая, будто прикосновение смерти.

Несколько секунд кисти рук оставались погружены в нее, как в воду. А потом тьма вдруг исчезла. Не развеялась, как клуб дыма, не растворилась, как сахар в чае, но ушла внутрь, под кожу. Впиталась до последней капли.

От ногтей до запястий кожа почернела. Он в ужасе уставился на свои растопыренные пальцы. Они будто светились, только наоборот – воздух вокруг потемнел на пару оттенков.

Потом все стало прежним: чернота под кожей рассосалась, и он снова глядел на обычные руки обычного мальчика. Но знал: оно внутри. Чувствовал слабое жжение, будто кости залили изнутри теплым воском.

Жжение росло. В ладонях, как готовящиеся лопнуть весенние почки, набухал жар, понемногу становясь невыносимым. Он испугался, что подожжет дом. Они были бедными – всего двадцать душ. Если дом сгорит, на что отстраивать?

Он вскочил с постели и, как был, в одной рубашке помчался вниз. Проскочил через сени, и тут – окликнули. Обернулся.

Сонная дворовая девка смотрела на него слипающимися глазами. Пробормотала:

– Куда ж вы, барич? Ночь на дворе.

Жар в ладонях взвился вверх, к локтям, к сердцу.

«Убей, – прошипела тьма. – Ударь. Сделай больно».

Он отшатнулся. По краям зрения клубился красный туман. Руки потянулись вперед, пальцы изогнулись когтями хищной птицы, мечтая вгрызться в горло.

Давить. Рвать. Бить.

Он хотел увидеть кровь. Смыть черное красным.

Потом он разглядел глаза дворово́й, голубые, как два маленьких озера. Сонный туман в них понемногу сменялся тревогой. В зрачках отражался свет звезд.

Тогда он развернулся и побежал.

Очнулся на краю рощи: босые ноги исхлестаны крапивой, руки горят, ребра трещат от бушующего внутри пламени. Вокруг ни людей, ни зверей, только редкие ночные птицы перепеваются высоко в ветвях. Слишком высоко.

Но нужно выпустить пожар, иначе – сожрет изнутри.

Он закричал. Яростно, как раненый зверь. Выдыхая черным паром холодный страх и горячий гнев. А когда и этого оказалось мало, замолотил кулаками по стволу дерева, обдирая костяшки о шершавую кору.

Он вернулся в дом с окровавленными руками, на негнущихся ногах. Тихая усадьба обернулась встревоженным ульем: галдели дворовые, что-то твердил отец. Где-то плакал младший брат. Суматоха не прекращалась, пока мать не взяла дело в свои руки – приструнила прислугу суровыми взглядами и строгими выговорами.

Отец коснулся его лба мягкой ладонью, покачал головой:

– Да он горит.

– Уложите в кровать, – распорядилась мать. – И за лекарем пошлите. Ну, скорее! Да успокойте кто-нибудь Андрюшу, всю округу ревом перебудит.

Он быстро убедился: никто, кроме него, тьму не видит. Спрашивал у многих, как бы невзначай:

«Что это там на крыше, птица?»

«Кажется, что-то под кустом застряло?»

Прислуга, брат, заезжие гости – все крутили головами и таращили глаза. Тогда стушевывался:

«Померещилось».

Потом и спрашивать перестал.

Нельзя рассказывать. Нельзя подавать виду. Прослывешь умалишенным или, того хуже, – одержимым дьяволом. А дороги назад нет.

Они появлялись на закате и исчезали с рассветом. Стоило солнцу покатиться к краю неба, ушей касался шепот:

«Иди к нам. Ты наш. Ты наш».

– Ничего я не ваш! – зло шептал он в ответ. – Никогда я к вам не пойду!

Молился с удвоенным рвением. Смотрел на черные сгустки с ненавистью. Тогда, бывало, призаткнутся. Если повезет, даже отлетят под волной жаркого гнева, рассеются, как дым.

Но чаще – они до него добирались. Проникали под кожу, наплевав на ужас, на отвращение, на слабое постыдное «не надо». И внутри снова разгоралось черное пламя.

Он не мог убегать у всех на глазах – пришлось научиться терпеть. И горячий пульс, рвущийся наружу. И мягкий шепот, подначивающий наброситься, изломать, разорвать. Терпеть, пока не представится случай улизнуть, и уже в одиночестве, вдали от чужих глаз, дать волю буре, пока взгляд не прояснится, а в ушах не останется один только стук крови.

Он не знал, почему тьма выбрала его. Знал другое.

Он ей не проиграет.

Глава 2. Бесы

Мать качала на руках его мертвую сестренку – в последний раз.

Он понял, что сестра умрет, еще несколько дней назад, когда вокруг ее кроватки, как птицы-падальщики, по вечерам принялись кружить черные сгустки. Это не в первый раз: другая сестра умерла так же, так умирали и братья. Мать часто рожала, но выжили только двое: он и Андрюша.

Пока – выжили.

Он пытался предотвратить ее смерть. Руками ловил роящиеся над кроваткой сгустки тьмы, но тех было слишком много. Чем больше влезало под покрывавшуюся угольными разводами кожу, тем больше являлось новых. И так пока он не почувствовал, что еще немного, и темный пожар выжжет его изнутри. И тогда он поддастся шепоту, подбивающему положить ладонь на тонкую шейку сестры и с хрустом сжать пальцы. Избавить ее от страданий. Избавить от страданий себя.

А потом она умерла.

«Я должен был что-нибудь сделать».

Ничего он не мог. Ему восемь лет от роду, он из семьи бедных безвестных дворян и видит вещи, которые никто больше не видит.

Он не мог спасти братьев и сестер. Не мог стереть серую скорбь с лица матери. Не мог утешить отца, слепо глядевшего в окно, и шмыгающего носом Андрюшу. Даже просто стоять здесь, мучаясь мыслями, что ничего-то он не может, было невыносимо.

Он тихо вышел из комнаты. Никто его не окликнул.

На улице было свежо и тихо. Вдали расстилались зеленые холмы, пронзительно голубели легкие волны на поверхности озера, клочья белых облаков обрамляли солнце. А там, в доме – смерть.

Он побрел прочь, шаркая ногами и взрывая подошвами тучки пыли. Нельзя так – обувку надо беречь, но материнские наставления казались такими далекими…

Ноги сами вынесли его к храму Пресвятой Богородицы. Тот отстоял от усадьбы меньше, чем на две версты.

Молиться. Ставить свечки за здравие, за упокой. Какой в этом толк? Разве помогало?

Он замер, не доходя до дверей. Качнулся с пятки на носок. Под сенью божьей обители он чувствовал себя в безопасности, но разве Всевышний хоть раз защитил его от тьмы? Спас его братьев и сестер?

Кто-то позвал его по имени. Он вздрогнул и обернулся. Навстречу, устало улыбаясь, шагал дьякон Павел.

Дьякон выучил его грамоте и счету. Отец платил ему снедью, пока тот не заявил, что не в меру увлекшийся арифметикой барский сын превзошел своего учителя и обучать его больше нечему. В усадьбу дьякон ходить перестал, но оставался добрым другом.

– Если на вечерню пришел, то ты рано, – дьякон хлопнул его по плечу. Пригляделся. – Да на тебе лица нет. Что стряслось?

Губы дернулись, сжались в тонкую линию. Медленно разжались.

– Евдокия умерла.

Улыбка исчезла.

– Вот же напасть… Мне очень жаль.

Крест на куполе храма горел нестерпимым солнечным светом. Лицо перекосило гневной судорогой. Что-то рвалось изнутри – отчаянное, злое, непоправимое. Он прикусил язык, но не справился. Прошипел:

– Я видел над ней темноту.

Нельзя, нельзя об этом говорить! Но – крест, дьякон, мертвое тельце сестры, голубое небо над серым пятном смерти…

– Они над ней летали. Те, кто приходят ночью.

Дьякон вздернул брови, приоткрыл губы. Он с вызовом уставился в ответ.

– Я не безумный! Может быть, проклятый, но не безумный! Они есть, я знаю, я их видел!

И что теперь? Перекрестят? Святой водой в лицо плеснут? Засадят переписывать молитвенник? Да разве он сам всего этого не делал?!

Но в светлых глазах дьякона Павла не было ни страха, ни насмешки, только… любопытство?

– Ты что же, бесов видишь? А почему раньше не сказал?

Что же тут непонятного? Его бы сразу окрестили полоумным, и…

Но в груди уже зажглась надежда.

– Вы… Вы тоже их видите?

– Нет. Нет, Господь уберег. Но я слышал, что есть такие, кто видит. В нашей глуши их, может, и не сыщешь, но в городах найдутся те, кто знает поболе меня. В Петербурге так уж конечно.

– А в Москве? – вскинулся он жадно. – Отец хочет отправить меня в Москву. У него там друг в канцелярии, меня к нему пристроят.

– Наверное, и в Москве. – Дьякон вдруг снова улыбнулся. – Это с твоим-то почерком в канцелярию? Ты же военным хотел быть.

Он вспыхнул. Хотел, когда не понимал еще, сколько денег нужно, чтобы поступить на военную службу.

– Я научусь писать чище! – Он помотал головой. – Расскажите мне про бесов! Многие о них знают?

Дьякон махнул рукой.

– Про них же в Библии есть. Все знают, да никто не видит, вот и не верят, – прищурился. – Но ты со всеми подряд об этом не болтай. Я-то человек малость сведущий, а вот другие…

– Знаю.

– Конечно, знаешь. – Дьякон сжал его плечо. – Ты мальчуган разумный, далеко пойдешь. Только духом не падай. Бог поможет.

Он вернулся домой, в траурное ненастье посреди ясного дня. Отец все сидел у окна, бессмысленно глазея во двор.

– Батюшка, – позвал он, – можно мне ваши письма?

Отец вздрогнул, поднял голову.

– Это еще зачем?

– На образцы. Хочу научиться хорошо писать.

Глава 3. Кадеты

Двенадцать тысяч триста двадцать восемь, прибавить пять тысяч сто двадцать семь. Пять, один переносится. Пять. Четыре. Семь. Один. Семнадцать тысяч четыреста пятьдесят пять, помножить на три. Пятнадцать, плюс…

Потрясли за плечо.

В цифрах была чарующая ворожба. Выписывать числа строчка за строчкой, отдаваться во власть четких понятных правил – как же это славно… Он уходил в вычисления с головой, да так, что окружающий мир и шепотки в ушах блекли и растворялись.

Пришлось нехотя оторваться от исчирканного листка.

– Выходить пора.

Отец был одет в приличный сюртук, который вытаскивал из гардероба только по особым случаям, например, когда в гости звали. Мать оставалась дома: не хотела разлучаться с приболевшим Андрюшей, да еще нужно было приглядывать за годовалым Петенькой. Он и сам с удовольствием остался бы: ночью под кожу заползла горсть маленьких черных опарышей, а он так и не смог улучить минутку, чтобы уединиться и вытолкнуть их из тела. Они ползали внутри, по венам, складываясь и вытягиваясь, как гусеницы, только очень, очень горячие.

Прикусил губу – боль отвлекала от жжения. Не позволит он каким-то бесам определять уклад его жизни.

– Я готов.

Дорогой он успел заскучать. Чем дольше смотрел на приевшиеся пейзажи, тем больше думал о Москве. Ему одиннадцать, уже почти взрослый – когда же отправят в город?

Темный секрет остался между ним и дьяконом Павлом, но все так же не давал покоя. Понять, что с ним и почему он такой, – от одной мысли сердце пускалось вскачь. Он не знал, как будет искать тех, кому сможет довериться, ну да как-нибудь разберется. Эх, скорей бы…

Светлый дом Корсаковых, показавшийся вдали, был не такой уж большой, но по сравнению с их усадьбой – как царская конюшня рядом с деревенским хлевом. Завидовать плохо, но, когда грудь восхищенно распирает при виде чужого благополучия, как не устыдиться своей скромной обители? Мать тщательно поддерживала порядок и чистоту, хозяйство вела так разумно, что даже с их стесненными средствами настоящей нужды они не знали, но как же тяжко всегда на всем экономить…

Хозяин, старый приятель отца, встречал гостей на пороге с широкой улыбкой. Посыпалось незначащее: «Ах, как давно не виделись!», «Как жена, не хворает?», «Прекрасная нынче погодка!». Если даже в их захолустье приходится так друг перед другом расшаркиваться, как же живется в больших городах?

– А сынишка-то твой как вырос! – Корсаков повернулся к нему. – Ну что, молодой человек, готовы уже из-под родительского крыла да в большую жизнь?

Он смутился, не понимая, смеются над ним или нет. Отец ответил за него:

– Мал еще для большой жизни. Да и жена ни в какую с любимым сынком расставаться не хочет. Пару лет еще обождем, а там и в Москву можно.

Пару лет! Да он и сейчас готов…

– Матери! – фыркнул Корсаков. – Дай им волю, так всю жизнь под юбкой продержат. Мои сынки вот уже несколько лет как в Петербурге, только нынче навестить приехали.

Ну да увидишь.

Корсаковские мальчишки, Никифор и Андрей, ждали в гостиной. Жутко изменились с последней встречи: вытянувшиеся, повзрослевшие, с погустевшими голосами, они теперь казались незнакомцами. Алые мундиры с бархатными черными лацканами на них горели, как распустившиеся на поле маки, – аж дух перехватывало.

– Кадеты, – гордо проговорил Корсаков. – Вишь как вымахали?

Когда старшие мальчики отправились гулять в сад, он увязался следом, но все больше молчал, жадно слушая истории о жизни в столице. Петербург он знал только по рассказам, но воображение само рисовало величественные здания с сияющими окнами, роскошные экипажи, перекатывающиеся по широким проспектам; разодетых дам и кавалеров, любезничающих друг с другом в Зимнем дворце под ласковым взором матушки-императрицы. А гранитные набережные, стискивающие в объятиях реки, а бутоны разукрашенных куполов… Ну разве не мечта?

Но всего больше Корсаковы болтали о кадетском корпусе. Об уроках – настоящих уроках, а не переписывании одного и того же по десятому разу. Верховая езда, иностранные языки, география…

И конечно, все военные науки.

– Недавно учения были, из настоящих пушек стреляли! – похвастался Андрей. – Видел когда-нибудь, как из пушек стреляют?

Брат толкнул его локтем в бок – мол, чего дразнишь?

Но любопытство перевешивало зависть.

– Нет? Это жаль! – не унимался Андрей. – Хорошие артиллеристы всегда нужны! И это жутко весело, особенно когда есть цель, куда стрелять. Не как у этих, борцов с невидимками.

Он недоуменно нахмурился.

– Каких еще борцов с невидимками?

Андрей смолк. Переглянулся с братом. Тот пожал плечами:

– Сам теперь объясняй.

– Да нечего там объяснять, – закатил глаза Андрей. – Просто есть у нас один класс, который по ночам не пойми чем занимается. Вот скажи, зачем учить стрелять после захода солнца? Ладно когда изредка для ночных маневров натаскивают, но этих же каждую ночь гоняют!

Он затаил дыхание. Жжение в руке усилилось – он принялся сжимать и разжимать кулак, чтобы отвлечься. Андрей, ничего не замечая, продолжал:

– Мы у них спрашивали, да только они все из себя такие таинственные и загадочные… Тьфу.

– Да, больно много о себе думают, – согласился Никифор. – Учителя их бесогонами кличут, уж не знаю почему. Не бесов же они там в самом деле гоняют.

Он повернулся к Никифору так резко, что чуть шею не свихнул.

– Ты чего? – удивился тот.

– А кого туда берут, в этот класс? – Он чуть не трясся от возбуждения.

Никифор пожал плечами.

– Да тех же, кого и в обычные. Смотрят на твою семью, что ты знаешь и умеешь, директор тебя собеседует… А потом сами как-то решают, кого куда отправить. Ты чего так всполошился-то? Тоже ночами спать не любишь?

– Да нет, ничего такого. Просто… Просто интересно.

Он думал, не дотерпит до вечера. Отец опомнился и засобирался, только когда солнце совсем уж близко завалилось к горизонту. И лишь когда дом Корсаковых скрылся из виду, он обернулся к отцу и выпалил:

– Я хочу пойти в кадеты!

Отец не удивился.

– Что, мундиры понравились?

Мундиры… С утра он думал, что ничего красивее в жизни не видывал, но алые всполохи в памяти поблекли, а вот рассказы… Вечерний класс, бесогоны, другие такие, как он… Вот где все ответы. Вот где ключ к его жуткой тайне.

Он заколебался, не зная, сколько может сказать отцу. В бесов тот не поверит, решит, что это детская придурь, нелепая фантазия – пускай это не в его характере, пускай он никогда ничего не просил просто так…

Стиснув зубы, он выдохнул:

– Я должен. Я чувствую, что должен, что там мое место.

Отец не рассмеялся, хотя мог бы: он и сам слышал, как глупо и по-детски говорит. Щеки горели, но под кожей горело сильнее.

– Ну пожалуйста! Я никогда ничего больше не попрошу, только отправьте меня в кадеты!

Жар пылал на языке, еще немного, и вытек бы на щеки. Отец молчал – глядел, как плывут мимо облака. Потом медленно покачал головой.

– Это не так просто, даже до Петербурга добраться. Думаешь, это как к соседям съездить? Знаешь, во сколько одна дорога обойдется?

– Я пешком пойду. – Стертые в кровь ноги – малая цена за ответы, которых он жаждал столько лет. Дошел же как-то Ломоносов до Москвы…

– Не говори ерунды, – нахмурился отец. – Ты хоть представляешь…

– Я дойду! – голос зазвенел от отчаяния. Он чувствовал, что проигрывает, как выскальзывает из пальцев обретенная было надежда. Предательский голос в ушах уже шептал, что ничего у него получится, что ничего-то он не заслуживает, что вся его жизнь – лишь о том, чем и кем ему стать не суждено. Глаза защипало от беспомощности.

– Я должен! – прошептал он отчаянно. – Я только там смогу… – запнулся. – Я только там счастлив буду.

Морщины на лбу отца углубились. Он долго молчал. Так долго, что казалось, уже и не ответит.

Наконец, натужно вздохнул.

– Ну если так уверен – значит, надо ехать.

И разом посветлел, будто с плеч гора скатилась.

Он бросился отцу на шею.

Глава 4. Петербург

Поездку откладывали так долго, что он заподозрил: мать тянет время в надежде, не передумает ли.

Конечно, он не передумал – кадетский корпус стал его новой одержимостью. Кошмары, пухнущие тенями и чудовищами, потеснились, давая место видениям о далекой северной столице. Он и наяву грезил только о Петербурге, докучая родителям: «Ну когда же? Когда?» И наконец те сдались.

Чтобы хватило денег на дорогу, пришлось продать двух коров и несколько мешков с зерном. Потом начались сборы. Мать педантично шла от пункта к пункту, чтобы путешествие прошло без сучка без задоринки. Младшие братья путались у нее под ногами с глупыми вопросами: «А можно мы тоже поедем?», «А когда нас повезут в город?». Мать отмахивалась, с головой уйдя в заботы. Отца, наоборот, одолела меланхолия. Прежде вялый, теперь он часами мог сидеть у окна, рассеянно глядя в никуда.

Сам он растерял всю усидчивость и стал почти таким же несносным, как младшие. Лихорадочная энергия била ключом, жаркая и нетерпеливая, как засевшие под кожей бесы. Хорошо хоть удалось пустить ее на дело: он целыми днями носился с материнскими поручениями и с небывалым усердием помогал ей по дому.

Прислуги у них было так мало, что львиная доля работы по поддержанию порядка и уюта в доме лежала на матери. Когда подросли сыновья, досталось и на их долю. Ничего постыдного в этом он не видел – зато не явится в столицу избалованным белоручкой.

Наконец, последнее дело было сделано: нашли писаря, составившего для них прошение, которое нужно будет подать в канцелярию Артиллерийского и Инженерного Шляхетского корпуса. Внизу листа он вывел свое имя, так ровно и аккуратно, как только мог.

Все готово.

Только в последние часы снизошло осознание грядущих перемен – будто огромная грозовая туча расползлась на все небо. Когда еще он снова увидит дом? Родных? Вся семья собралась в гостиной, но смотреть выходило только на мать. Несмотря на непростую жизнь и многочисленные роды, так часто заканчивавшиеся мертвым ребенком на руках, она все еще была красива: высокая, с прямой, исполненной достоинства осанкой, с черными волосами, как у него, и таким же твердым взглядом. Но когда принялись обниматься на прощание, в ее руках не было ни отзвука этой твердости.

– Береги себя, – прошептала мать ему в макушку. – Да смотри, вырасти достойным человеком.

Что-то повисло на шее – образок, маленький и холодный.

В носу предательски защипало. Он заморгал.

– Вырасту.

Дорога была долгой. Незнакомые земли, незнакомые люди, даже воздух другой. Ехали втроем: он, отец и дворовой Иван, все сетующий, что ночи в этом году больно холодные и темные.

– Бабы шепчутся, – пробормотал как-то Иван, наклонившись к самому его уху, – мол, что-то страшное в мире грядет.

Он фыркнул. Конечно, шепчутся – что им еще делать целыми днями? Знает он цену таким слухам – одна знахарка нашептала другой знахарке, и так очередная нелепая фантазия разлеталась по всем близлежащим деревням.

Но в одном Иван прав: ночи в этом году выдались особенно густые и темные. Солнце садилось рано, добрая часть пути проходила в бледном свете луны. Он прижимал к груди подаренный матерью образок и шептал про себя молитвы, но маленькие бесы, вечные его спутники, то и дело увивались за повозкой, заползали под кожу. Он скрипел зубами. Терпел. Осталось недолго, только снести тягости пути, а там уж он узнает, что со всем этим делать. А пока… Пока – крепче сжимать зубы, прятать в рукава потемневшие пальцы и украдкой расчесывать предплечья, когда жаркий зуд становится совсем уж невыносимым.

В дороге улучить минутку наедине, чтобы выпустить жар наружу, удавалось редко, но с годами легче стало удерживать тьму, не чувствуя, что та с минуты на минуту сведет его с ума. Да – тяжело, да – больно, да – мерзко, но уже не страшно. Это он ее хозяин, а не наоборот.

Они прибыли в Петербург в январе, с трудом продравшись через последний отрезок заснеженной дороги. Снег валил так густо, что город до последнего прятался в буране. Здания вынырнули из белесого тумана исполинскими серыми призраками. Мрачные. Неприветливые.

Денег было мало. О том, чтобы снять комнату, речи не шло – довольствовались койками за ширмой в общем помещении постоялого двора.

– Ну, это ненадолго, – сказал отец так жизнерадостно, что сразу стало ясно: не особо-то верил своим словам. Знал, как неповоротлива столичная бюрократия. – Вот зачислю тебя в кадеты, и сразу назад.

Первый день на серых оледенелых улицах принес только снег в лицо и пробирающий до костей холод. Он представлял себе город совсем не таким суровым. Дома недружелюбно таращили темные окна, все вокруг куда-то спешили, покрикивая друг на друга и оскальзываясь на предательских склизких мостовых. Здание кадетского корпуса, такое прекрасное в рассказах Корсаковых, едва виднелось сквозь снегопад.

В приемной писарь встретил их сонным безразличным взглядом.

– По какому делу?

– Хотим подать прошение о зачислении в кадеты, – ответил отец.

Писарь оживился.

– Прошение? Если вам составить нужно, за вполне скромную цену я могу…

– Нет-нет, – отец поспешно вытащил из кармана бумагу. – У нас уже все готово.

Писарь сник.

– Сегодня не получится, – снова сутуло свернулся. – Ответственного за прием прошений нет.

– Но…

– Приходите завтра.

– Крючкотворцы проклятые! – выругался отец, стоило оказаться за дверьми. – Вот помяни мое слово, еще пару дней будет нас мариновать просто назло.

«Маринование» продолжалось десять дней. Каждый раз находился новый предлог: то дневная квота на прошения превышена, то выходной у ответственного, то канцелярия работает избирательно…

Когда на одиннадцатый день прошение приняли – с ритуальным закатыванием глаз и кисло скривленными губами, – он был готов придушить писаря голыми руками.

На улице ждало все то же: хмурое небо да снежный ветер.

– Ну уж теперь-то… – начал он с надеждой, но, взглянув на отца, прикусил язык.

– Надеюсь, – буркнул тот мрачно. – Надеюсь.

Радостное возбуждение, с которым он ехал в Петербург, растаяло за пару дней. Переполненный постоялый двор был шумным и грязным. Кто-то все время кашлял и шмыгал носом, а по ночам было не уснуть из-за надсадного хрипа больного старика в углу. Золотистый ореол величественных зданий и широких проспектов быстро померк. Город всеми силами демонстрировал, как глубоко ему плевать на явившегося из глубинки мальчика. Строгие здания высокомерно нависали над ним, брезгливо дивясь его ничтожеству.

Великолепные дворцовые залы и пышные балы с разряженными вельможами, марширующие стройными рядами кадеты в алых мундирах, библиотеки, в которых полки ломятся от книг, так и остались в воображении. Его Петербург оказался городом бедняков, у которых нет денег даже на отдельную комнату. Городом попрошаек и тощих собак, скалящихся из подворотен. Городом снега, льда и пасмурного неба.

Каждый день они приходили в приемную, и каждый день ответ был тот же: прошение рассматривается. Сколько еще ждать? Не знаем. Почему так долго? Таков порядок.

Один писарь удосужился-таки сообщить, что директор училища в конце того года скончался, а новый еще не назначен, поэтому дело затягивается, а раз регламента, требующего дать ответ в такой-то срок, нет, затягиваться оно могло бесконечно.

Надежда стремительно таяла, превращаясь в скелет себя прежней. Кожа обвисала на костях, все острее торчали ребра – прямо как у него с каждой неделей на постоялом дворе. Деньги утекали сквозь пальцы, хотя все траты были ужаты до предела. Пища становилась все скуднее – он и не верил уже, что когда-то ел три раза в день.

– Ничего, – бормотал отец. – Весной потеплеет, зимнюю одежду продадим.

Весна растопила залежи снега, обратив их в противную слякоть, но ничего не сделала с ледяным комом, поселившимся у него в груди и с каждым днем морозящим все сильнее.

Вся затея казалась чудовищной ошибкой. Нужно было слушать отца, нужно было оставить нелепые мечты и искать счастья на проторенных дорогах. Разве в Москве не нашлось бы людей, знавших о бесах? А здесь их никто не ждал. И самое худшее – он сам заварил эту кашу, да еще и отца в нее втянул.

От кипящей беспомощности тошнило.

Когда под кожу набивалась тьма, бессилие сменяла ярость: почему он должен это терпеть? Почему должен дрожать под тонким покрывальцем, ежась от кусачих сквозняков? Питаться скудными крохами? Смотреть, как чахнет и бледнеет отец, а Иван кашляет все надсаднее? И это все, пока за стенами дворцов и особняков смеются и танцуют лоснящиеся от благополучия кавалеры и дамы в пышных платьях. Все они веселятся, или спят, набив брюхо, или… Или считают мух на рабочем месте вместо того, чтобы рассмотреть одно-единственное прошение!

«Убей их, – вкрадчиво шептала тьма, – Убей их всех. Разрушь все. Ты сможешь. Я помогу».

Он до крови кусал губы, а когда становилось совсем невмоготу – на цыпочках выскальзывал из комнаты и задним ходом юркал в промозглую ночь. Искал безлюдный переулок и там уже молотил кулаками по глухим стенам. Кровь с разбитых костяшек отмывал снегом, а наутро лгал отцу, что кожа потрескалась от мороза.

Деньги, вырученные с продажи одежды, закончились через несколько недель. Нового директора назначили еще в феврале. Они видели его по утрам, когда выходили в свой молчаливый дозор к зданию корпуса – показаться на глаза, напомнить о себе. Но генерал Мелиссино, статный мужчина с длинным одутловатым лицом, большим носом и маленьким ртом, каждый раз смотрел на них так, будто видел впервые.

– У него, наверное, очень много дел, вот руки и не дойдут никак, – пыхтел отец, но на дне его глаз засело угрюмое обреченное выражение.

Препирательства с писарями ничего не давали, в канцелярии уже привыкли к их жалобам, как привыкли к пасмурному небу и вечным дождям. То, что донимающие их отец с сыном с каждым днем выглядели все тщедушнее и болезненнее, проклятых крючкотворцев не волновало. Они вообще ничего дальше своих бумаг не видели.

Наконец, один не вынес-таки отчаяния в глазах двух несчастных доходяг и посоветовал:

– Сходите к Александро-Невской лавре, митрополит Гавриил там по субботам подает милостыню нищим. Может, как-нибудь и вам поможет.

Милостыню нищим! Никогда в жизни у него так не горели щеки.

До самой субботы он не верил, что и правда пойдут. Да и отец не верил – не верил всю дорогу, пока не оказался перед дверьми лавры. Внутри пахло ладаном и свечным воском. Шла служба. Обычно церковные песнопения ложились на душу успокаивающим бальзамом, но сегодня вызывали только горечь. Он смотрел на строгие лики святых и яростно кусал губы.

Служба закончилась. Отец хлопнул его по плечу.

– Подожди меня здесь.

Он остался, задрав голову к сумрачным сводам. Там, среди чистого голубого неба, которое он уже и не помнил, когда в последний раз видел, резвились слащавые пухлые ангелочки.

«Ну конечно, – подумал он едко, – они-то не живут впроголодь».

Его потряхивало.

Отец вернулся, на худом лице – странная пустота.

Он вскинулся:

– Ну что?

Отец молча вытянул сжатый кулак. Разлепил судорожно сцепленные пальцы.

На ладони блестел один серебряный рубль.

Глава 5. Разлом

Они трое сидели в своем огороженном ширмой закутке: отец, похожий на изможденную старую птицу, Иван с серым от лишений лицом и он сам, с коростами на острых костяшках.

– Ну все, – сказал отец. – Завтра будет нечем платить хозяину. Пора разворачивать коней.

– Но мы сходим еще завтра с утра? В последний раз?

Он сам не знал, на что надеется.

Отец вздохнул.

– Сходим, чего ж не сходить.

Когда все уснули, он прокрался на улицу. Снаружи было тепло. Разошедшиеся облака открыли звезды и огрызок луны. Раз эта ночь последняя, надо еще разок взглянуть на город – может, он сюда уже никогда не вернется.

Он пошел, куда глаза глядят. На пути попадались припозднившиеся пьянчужки, потасканные ночные бродяги, спешащие по загадочным делам странники с высоко поднятыми воротниками плащей… На тощего мальчишку в заношенной одежде внимания никто не обращал – у такого и красть-то нечего.

На улицах пошире мерцали оранжевые фонари. В густых тенях, окаймлявших лужицы света, роились бесы. Одни лениво купались в темноте, другие увивались за прохожими или брызгали из-под копыт лошадей, покорно тянущих кареты с гербами.

В городе бесов было намного больше, чем в родных местах, но и внимание их рассеивалось по всей столице. Только парочка крохотных сгустков подлетела к нему и маслянистыми каплями скользнула в ладонь, остальные и не дернулись.

«Даже петербуржским бесам нет до меня дела».

Он пересек мост над черным рябящим каналом. Мимо холодно блеснул шпиль Адмиралтейства с корабликом на верхушке, впереди открылась Дворцовая площадь.

Огни Зимнего дворца казались такими же недосягаемыми, как звезды. Там люди смеялись и танцевали. Там лилось рекой шампанское и столы ломились от изысканных яств. Там – веселье и радость, слава и блеск, красота и власть.

Застыв посреди сквера меж шепчущихся деревьев, он молча разглядывал далекие золотые крупицы.

Вдруг – голоса. Тихие, едва различимые за журчанием фонтана. Он затаил дыхание.

Вокруг – ни души, но ведь он слышит! Выкрики, ругательства, гулкая пальба. Откуда же звук?

Он обошел широкое дерево и охнул. В воздухе висела трещина, похожая на гниющую рану. Будто кто-то разорвал прозрачную ткань мироздания и оставил прореху незашитой. Вокруг уродливо бугрились складки.

Никогда прежде он такого не видел. Даже смотреть было боязно, но и глаз не отвести. Края прорехи казались обугленными – тем самым огнем, что обжигал его вены.

Крупицы тьмы внутри него мягко пульсировали.

Развернуться бы да убежать – так твердил разум. Вот только завтра они уедут, а он так и не нашел то, за чем приехал. А в прорехе… В прорехе чудилось что-то родное.

Он шагнул вперед и опустил в трещину руку. Тут же отдернул, испуганный побежавшей по запястью волной жара, вернее, попытался отдернуть. Не смог. Наоборот, усилие повлекло его в обратном направлении. Трещина распахнула жадную пасть и заглотила – сперва по плечи, потом целиком.

Он еле удержался от крика. Щеки лизнул густой горячий воздух. Под ногами – снова земля. Распахнув зажмуренные глаза, он увидел… Город?

Кое-где торчали знакомые силуэты зданий, но все было каким-то не таким. У домов не было окон, только слепые черные дыры. Облицовка фасадов слоилась, отваливаясь кусками, как мясо с костей прокаженного. Небо над головой было перцово-красное, приправленное россыпью черных облаков, и лоснилось, шло жирными волнами, как бурлящая похлебка.

На улицах и площадях земля дыбилась неровными гребнями. На верхушке одного такого гребня он и стоял. Тут и там топорщились полусгнившие останки строений и еще что-то белое. Кости. Он тяжело сглотнул.

Жаркий воздух опалял легкие. Снова раздались голоса, теперь гораздо ближе:

– Пли!

Громовой раскат.

Он бросился на голос. Оступился на склоне, кубарем полетел вниз. Отплевываясь от земли, вскочил, побежал дальше. Едва не задохнулся от ужаса, когда из-за угла вылетела когтистая тень. Кое-как увернулся, заломил крутой поворот и выскочил на широкий, залитый кровавым светом проспект.

Его перегораживал отряд солдат в черно-белых мундирах. Вымазанные сажей лица искажала тревога. Грозно вздымались дула пушек, ружей, пистолетов. Несколько здоровяков скучились вокруг командира, сверкая оголенными штыками.

Но не солдаты заставили его застыть с колотящимся сердцем. Дальше, за заслоном военных, било по воздуху черными крыльями огромное нечто.

Тварь походила на летучую мышь, только где же такие монстры водятся? Непроглядный, безглазый, без четких контуров, крылатый ужас шипел, как масло на раскаленной сковороде, и то подлетал, то отступал под градом пуль. Попадавшие в него снаряды растворялись, не оставляя ни ран, ни прорех, но тварь дергалась и яростно скворчала – ей было больно.

– Целься! – рявкнул командир.

Артиллеристы засуетились, поворачивая пушки: выше, ниже, правее, левее…

– Пли!

Из трех ядер, с грохотом разорвавших воздух, только одно угодило в цель. Оно пробило черный парус крыла и исчезло во вспышке красного света. Брызнули ошметки тьмы. Тварь оглушительно засвистела и, потеряв равновесие, медленно завалилась на один бок. Неужели победили?

Нет, ничего подобного. Она вдруг воспрянула, засвистела еще яростнее, и – спикировала на солдат.

Те бросились врассыпную, на ходу перезаряжая оружие и целясь в тварь. Камнем она упала на оставшегося у пушки артиллериста и накрыла невредимым крылом еще одного. Оба солдата исчезли в облаке тьмы.

В ту же секунду их товарищи бросились вперед, вгоняя в мрак загоравшиеся красным лезвия: одно, другое, третье… Тварь завизжала, забилась и – взорвалась черным дымом.

Атакованные солдаты остались на земле. Их тела сморщились и почернели. Накатившее было облегчение сменилось дурнотой, к горлу подкатила тошнота. Он пошатнулся.

Один солдат заметил его, ткнул пальцем, крикнув что-то командиру. Тот тоже обернулся. Вытаращив глаза, в несколько прыжков подлетел к нему и схватил за плечи.

– Мальчик! Ты как здесь очутился?

Дыхание сперло – он узнал командира. Это был генерал Мелиссино.

– Я… – язык неловко споткнулся о зубы. – Я увидел трещину в воздухе…

Генерал затряс головой.

– Никогда не приближайся к разломам! Жизнь, что ли, не дорога? – он насупил густые брови, подозвал ближайшего солдата. – Отведи мальчишку наружу и возвращайся. Нужно прочесать окрестности. Если рядом ошивается еще одна такая тварь, разлом мы не сошьем.

Солдат схватил его за руку и бесцеремонно потащил назад, туда, откуда он прибежал. Противиться он не смел.

С этой стороны прореха выглядела точно так же, только куда лучше вписывалась в зловещий пейзаж. Солдат потащил его вверх по склону. Тут он опомнился, попытался вывернуться:

– Подождите, я…

– Молчать! – рявкнул вояка. – Времени на твои глупости нет. Вылезай наружу и дуй что есть мочи, понял? Приказ генерала.

Сильные руки толкнули его в прореху. Он влетел в нее головой вперед и…

…вмазался щекой в мягкую траву.

Перекатился на спину. Уставился на звездное небо, утопая в ночной прохладе. Его била крупная дрожь.

«Дуй что есть мочи – приказ генерала».

Кое-как встав на ноги, он сделал неуверенный шаг. Потом еще один. И, наконец, повернувшись спиной к Зимнему дворцу, припустил прочь.

Приказы вышестоящих нужно выполнять.

Когда в окна постоялого двора заглянуло пасмурное утро, он не чувствовал себя ни отдохнувшим, ни выспавшимся. Иван, увидев его перепачканную одежду, опешил:

– Где ж вы так измазались-то?

– Вышел прогуляться вчера. Не спалось, – пробормотал он, краснея.

– И?

– И упал.

Отец на это вскинул брови, но ничего не сказал.

Засобирались в последнее паломничество. Произошедшее ночью уже казалось сном, размытым и фантастическим. Прореха в воздухе, мертвый город под красным небом, солдаты в черно-белых мундирах, сражающиеся с летучей тварью, и командующий ими генерал Мелиссино… Да разве могло такое случиться взаправду?

Но одежда – одежда была испачкана, и брюки порвались на коленях, а ладони, ободранные при падении со склона, горели.

«Я не безумный, – подумал он упрямо. Три слова, которые он твердил себе последние семь лет. – Мне не привиделось».

Затертый до дыр маршрут: знакомые улицы, высокое серое небо, рассеянные прохожие. Отец шел, понурив плечи, уже ни на что не надеясь. А он… Он шагал и думал про сморщенные почерневшие тела на земле. Они не вобрали в себя тьму, как делал он. Почему? Неужели ее было слишком много?

Они с отцом замерли на привычном посту. Редкие прохожие награждали их кто насмешливыми, кто сочувственными взглядами, но ни один не замедлил шаг.

Наконец показался генерал Мелиссино. На нем был обычный военный мундир, никакой не черно-белый, и только тени под глазами намекали, что ночка выдалась беспокойная.

Как всегда, генерал Мелиссино, погруженный в свои заботы, едва удостоил просителей взглядом. Но в этот раз он не остался стоять смирно. В этот раз он шагнул вперед.

– Ваше превосходительство!

Генерал обернулся. Скользнул по нему усталым взглядом, даже не замедлив шага, и… остановился.

Это придало храбрости. Он сделал еще шаг. Вытянулся в струнку, пьяный от отчаяния.

– Ваше превосходительство, примите меня в кадеты! Мы не можем больше ждать, пока прошение рассмотрят, мы с голоду умрем!

Казалось, генерал Мелиссино его не слышит. Темные глаза впились в лицо – проверяя, перепроверяя. Наконец, генерал выдохнул:

– Это ты.

Узнал… Слава Богу, узнал!

– Ваше превосходительство! – повторил он звенящим голосом. – Прошу вас, одобрите мое прошение. Я вам до конца жизни обязан буду. Клянусь, вы не пожалеете.

– Как тебя зовут?

Он ответил.

– Жди здесь.

Генерала не было долго. Мимо проносились канцелярские служаки с кипами бумаг, хлопали двери. Волнение становилось нестерпимым, грозя перерасти в отчаяние. Неужели снова забыли? Неужели снова убираться восвояси?

Но генерал Мелиссино вернулся. В руках у него было знакомое прошение, только теперь – с печатями и размашистой росписью внизу.

Глаза неверяще запрыгали по строчкам, от первой:

«Всепресветлейшая Державнейшая Великая Государыня Императрица Екатерина Алексеевна…»

До последней:

«…недоросль Алексей Андреевич Аракчеев руку приложил».

И – еще ниже, несбыточное, долгожданное:

«Зачислен приказом от 19 июля 1783 года

П. И. Мелиссино».

– Ты принят в корпус, – сказал генерал просто. – С сегодняшнего дня – ты кадет.

II. Кадет

Глава 6. Кадетский корпус

Сперва все казалось сном: просторные классные комнаты с ровными рядами парт, широкие коридоры с начищенными полами, паутина лестниц и переходов, аккуратно стриженные деревья и кусты в саду… И, конечно, кадеты в красных мундирах. Алексей столько раз представлял себя в этой форме, что от одного вида алого сукна сладко сжималось сердце.

К сожалению, мечты редко вяжутся с реальностью. Кадетский корпус оказался очень далек от сказочного мирка, который он себе навоображал. Кадеты оказались угрюмыми и нервными – здесь их нещадно муштровали, за малейшую провинность пуская в ход розги. Преподаватели, хоть и знатоки своего дела, питомцев держали в таком железном кулаке, что того гляди раздавят. И даже долгожданный мундир оказался червивым яблоком. Ему сказали, что нет нужного размера. Может, ждали взятки, да только у Алексея гроша в кармане не было. Пришлось довольствоваться формой на несколько размеров меньше: черные отвороты рукавов едва доходили до предплечья, штанины кончались посреди голени. Впервые посмотревшись в зеркало, Алексей едва не треснул по нему кулаком – никогда еще он не казался себе таким неказистым уродцем. Тощий, хмурый, в облепившем долговязое тело мундире и с набухшими серым разочарованием глазами – конечно, он тут же стал посмешищем.

Но быть бедным оказалось даже хуже, чем быть смешным. Молодые дворянчики со звучными фамилиями в лучшем случае его не замечали, в худшем – обливали откровенным презрением. Да и учителя были не лучше – привыкшие к подаркам от богатых учеников, в бедняках они видели только досадный балласт.

В первый же учебный день во всей полноте разверзлась бездна в познаниях, лежащая между ним и остальным классом. Все его знания ограничивались крупицами, которыми мог поделиться дьякон Павел. Да, Алексей превосходно считал, писал сносно, но все, что посложнее, было для него темным лесом. Мальчишек из хороших семей с младых ногтей учили говорить по-французски, ездить верхом, танцевать, а он на первом уроке иностранных языков даже прочесть незнакомые буквы не мог. Учителей это не волновало – спрашивали по всей строгости.

Молодой преподаватель французского, сам француз, с ходу потребовал прочитать строчку из учебника.

Алексей в тягостном молчании смотрел на странные буквы. Некоторые походили на русские, другие – непонятные кракозябры. Первая буква напоминала «Т», но какую-то разъехавшуюся…

– Те… – попытался он. – Пе…

Посыпались приглушенные смешки.

– Те пе парль па франсе? – передразнил кто-то сзади, подражая его чудовищному произношению.

Смешки стали громче.

– Тихо! – приструнил их учитель, но по кислому лицу было ясно: такое невежество впечатлило даже его. Он подошел к парте Алексея и перевернул учебник на первую страницу. Алфавит. – К завтра перепишешь каждую букву по сто раз.

Француз вернулся к доске, а Алексей остался сидеть с отчаянно горящими ушами.

Прочие учителя придерживались той же методики: находя пробел в знаниях, они забрасывали его горами дополнительных заданий. Вместе с заданиями обычными эти горы быстро вырастали до размеров Альп.

Первые несколько недель Алексей почти не спал, марая руки чернилами и забивая голову именами, датами, названиями городов и спряжениями глаголов. Правая рука нещадно ныла, виски трещали, а в глаза будто песка насыпали. Но все можно было бы вытерпеть, получи он то, за чем явился. Да только о вечернем классе никто даже не заикался.

«Вечерние» кадеты покидали общежитие на закате и возвращались посреди ночи, перебрасываясь отрывистыми усталыми фразами. На обычные занятия они ходили со всеми – там их отличала только маленькая черно-белая нашивка в виде щита на груди. Домашние задания с них спрашивали не так строго – все знали, что вторую половину дня ребята отсыпались, – но в остальном они были как все.

На третий день, набравшись храбрости, Алексей попытался заговорить с одним из Вечерних в коридоре, но тот лишь посмотрел на него с недоумением и ускорил шаг. Он не сдался, но понадобилось еще четыре попытки, прежде чем разговор ушел дальше одной фразы. Однако стоило Алексею спросить, чему их учат по ночам, как Вечерний замахал руками, буркнул, что говорить об этом не положено, и поспешил удалиться.

Алексей ничего не понимал. Разве не должны были и его зачислить в вечерний класс? Генерал Мелиссино встретил его в том красном мире, знал, что он видит бесов, принял в корпус. Так почему?

Спросить возможности не было – к директору так просто не попадешь, уж Алексей-то знал, какой тот занятой. К тому же все свободное время съедала учеба. Недостаточно было просто попасть в корпус – генерал Мелиссино, непримиримый противник лени и невежества, был готов отчислить любого, кто недостаточно радел. Успеваемость нужно было срочно выправлять, и одной мысли о том, что все вынесенные страдания окажутся напрасными, хватало, чтобы выгнать из глаз сон и заставить яростно штудировать учебники.

К концу первого месяца дышать стало легче. Бесконечное корпение над книгами дало плоды: Алексей уже не чувствовал себя деревенским олухом, когда учителя задавали вопросы. Он вошел в четкий ритм жизни в корпусе, перестал путаться в коридорах незнакомого здания и забывать от волнения слова, когда к нему обращались преподаватели. Грубость и пренебрежение окружающих ранили по-прежнему, но уже не хотелось забиться в угол от каждого насмешливого взгляда и злого слова.

Удача улыбнулась в конце октября: он столкнулся с генералом Мелиссино в библиотеке. Это место стало для Алексея маленьким храмом: тихое помещение, пропитанное духом торжественной величавости. Здесь были собраны самые передовые труды по воинскому делу – вот выправит оценки, и сразу засядет читать! Но и пока лучшего места для учебы не найти: тут никто не шумел, не дрался, не отвешивал мимоходом оплеухи потехи ради… Еще в библиотеке был запретный отсек, куда пускали только преподавателей и Вечерних. Алексей косился на запертую дверь с вожделением – там-то точно есть ответы на волнующие его вопросы. Одна единственная стена отделяет его от разгадки… Все равно что голодать на пороге пиршественного зала, пуская слюнки на заставленные яствами столы.

Конечно, завидев среди книжных шкафов генерала Мелиссино, Алексей не смог усидеть на месте. Нужда была сильнее робости.

– Ваше превосходительство!

Директор обернулся. Прищурился. Узнал? Или уже забыл? Ну да поздно отступать…

– Я хотел спросить… Не будете ли вы столь любезны ответить… Что мне сделать, чтобы попасть в вечерний класс?

Генерал Мелиссино удивленно поджал губы.

– Чего это тебе так не терпится, кадет?

Собранная в кулак храбрость стремительно утекала сквозь пальцы. Алексей приказал себе собраться с духом.

– Так ведь я их вижу. – По территории училища бесы почти не летали, но по ночам он замечал их в небе над городом. – Бе…

Мелиссино шикнул. Алексей испуганно прикусил язык.

– Не болтай об этом, понял?

Он рьяно закивал.

– Хорошо. Как там твоя фамилия?

– Аракчеев, ваше превосходительство.

– Так вот, кадет Аракчеев, раньше пятнадцати у нас в вечерний класс не берут. И чтобы попасть туда, нужно быть готовым, что учиться придется вдвое больше.

Он чуть было не сморозил «Я готов!..» Но табели успеваемости говорили против него.

– Как у тебя с оценками?

– Лучше, чем в прошлом месяце, ваше превосходительство.

– Но успехами не блистаешь?

– Никак нет, ваше превосходительство.

– Вот этим и занимайся. – Мелиссино походя хлопнул его по плечу. – У тебя редкий дар, кадет, но не такой редкий, чтобы затмить все остальное. Учись как следует, а там уже посмотрим.

Алексей остался в проходе между шкафов один. Сердце его упало. Пятнадцать лет… Ему только-только стукнуло четырнадцать, неужели все это время – просто ждать?

«Нет, – напомнил он себе. – Не ждать, а работать».

Генерал прав, необычные силы необычными силами, а на них одних далеко не уедешь. Он по-прежнему никто, и только прихоть судьбы позволила худородному мальчишке прыгнуть выше головы. Раз уж шанс представился, надо выжать из корпуса все.

Алексей с новой страстью вгрызся в гранит науки. Любопытство, страхи, мечты – все отправилось на дальнюю полку дожидаться лучших времен. Подарками и сладкими обещаниями задобрить учителей он не мог, приходилось брать трудолюбием. Теперь если бесам, изредка пробиравшимся в здание или находившим его на улице, удавалось угнездиться под кожей, Алексей не изгонял их при первой возможности. Он позволял тьме остаться внутри и всю жгучую черную ярость пускал на прописи строчек и запойное чтение. Шепот в ушах не отвлекал – Алексей уже с трудом отличал его от собственных мыслей. Чем неприязненнее относились к нему однокорытники, тем больше он их ненавидел. Поначалу над невеждой-бедняком только посмеивались, но время шло, и пропасть в знаниях, сперва казавшаяся бездонной, постепенно сокращалась. Очень скоро на Алексея снизошло ошеломляющее откровение: если забыть, что начал он далеко позади других ребят, выходило, что он их ничем не хуже. На самом деле – он лучше.

Избалованные дети богатеев не были приучены к труду. Их карманы звенели монетами, но в голове – пустота. Алексея мать научила, что все нужно делать так, чтобы потом не пришлось краснеть. У этих же родительские уроки свелись к тому, что достаточно появиться на свет с золотой ложкой во рту, и жизнь в почете и роскоши обеспечена. Что бы ни ваяли из них лучшие воспитатели, оставь этих бездельников одних, и тщательно вылепленные формы расплывутся неопрятной глиняной массой. И, конечно, ничто так не злит лентяев и дуралеев, как кто-то, кто у них под носом трудится и добивается результатов.

К середине декабря Алексей уже чувствовал себя достаточно уверенно, чтобы поднимать в классе руку и чеканить зазубренные ответы. Читал учебники вперед, чтобы уж точно не опростоволоситься. Даже на языках, которые давались сложнее всего, пытался приучать себя думать.

От учителей его усердие не укрылось. Кто-то посмеивался над тем, как он жадно вскидывал руку, изнывая от желания ответить, если подворачивался удачный вопрос, но другие потихоньку оттаивали. Конечно, замечали всё и одноклассники.

Очень скоро его впервые поколотили. В корпусе это было делом обычным – как еще выпускать пар, когда заперт в одном здании с сотнями таких же взвинченных мальчишек? Неприятно поразило другое – когда его зажали в глухом рукаве коридора, участвовал в этом почти весь класс. Те, кто не хотел пачкать руки, стояли тесным полукругом, отрезая путь к отступлению, и злорадно наблюдали, как самый рослый мальчишка держит его за подмышки, пока двое других – молотят по щекам и животу.

В ухо заползало шипение, такое же темное, как шепот ночи:

– Что, думаешь, ты самый умный? Уже возомнил себя лучше всех?

Вырывайся, не вырывайся – что толку? Они сильнее, их больше, да и куда бежать? На ближайшие годы он заперт здесь. Потому что не уйдет, не сломается. Потому что он правда лучше.

В ушах шумело, рот был полон крови, но он запретил себе плакать. Терпеть боль он научился, научится – и всеобщую ненависть.

И все равно – той ночью, лежа без сна с саднящими ушибами и горячо пульсирующей нижней губой, он не смог сдержать слез. Боль – ерунда. Сжирающее черное одиночество – другое дело.

Спустя семь месяцев после начала обучения Алексея досрочно перевели в класс выше. Он и не надеялся, что с новыми одноклассниками отношения сложатся лучше: синяки и ссадины стали привычными спутниками, как раньше – сбитые костяшки.

Что изводило, так это манящая дверь в запретный отсек библиотеки и загадочные мины Вечерних, зевавших в столовой над чашками чая. Ну сколько можно ждать? Всю жизнь ждал, и так же далек от истины, как в шесть лет, когда увидал бесов впервые! В феврале его произвели в капралы, до пятнадцатилетия осталось всего полгода, и даже на французском он уже заговорил, пусть его и дразнят вечно за «деревенский говорок». Ну разве не пора? Но еще раз потревожить генерала Мелиссино Алексей не решался – тот уже сделал для него много, не хватало еще вызвать его неудовольствие чрезмерной настырностью.

Порой Алексея одолевала сумасбродная идея прокрасться в библиотеку ночью, но риск был слишком велик, а почтение перед правилами слишком плотно в него въелось. Оставалось вчитываться в простые книги – может, там найдется что-то полезное? – да слушать краем уха, о чем болтают в коридорах – вдруг что ценное промелькнет. Но болтали о всякой ерунде: в чьем доме накануне дали самый пышный прием, кто кому продал загородное имение, кто на ком женился… Все еще судачили о переезде цесаревича Павла в Гатчину: слыханное ли дело, чтобы наследника престола сначала отправляли два года скитаться по Европе, а потом снова убирали с глаз долой в загородное имение, откуда он теперь носа не кажет? Такие пересуды часто скатывались в крамольные шепотки о том, что цесаревич на самом деле вовсе и не ребенок покойного императора, а может – и ее величества императрицы не сын. Да и вообще, все говорят, что он странный, едва ли не безумный…

Алексея политика и дела большого двора занимали мало. Только один вопрос не давал ему покоя: если о бесах знали в кадетском корпусе, значит, известно и императорской семье. Так почему же по улицам Петербурга, в самом сердце страны, каждую ночь шныряют бесы и никто с этим ничего не делает?

Ответ напрашивался сам: или императрица так же легкомысленна, как отпрыски обласканных ею вельмож, или – от этой мысли по спине бежал холодок: тьма – сила такая великая, что всей мощи в руках государыни недостаточно, чтобы ее развеять.

Дождливым апрельским вечером, когда была его очередь сгребать талые сугробы с садовых дорожек, далеко за спиной раздалось знакомое шипение. Алексей обернулся. Над стеной, отгораживающей корпус от всего мира, парило черное пятно с острыми, как иглы, зазубринами. Алексей затаил дыхание и крепче сжал лопату. Размер пятна его напугал. Сможет ли он такое поглотить? Перед глазами тут же встали черные сморщенные тела солдат, нашедших последний покой под красными небесами. Алексей попятился.

Пятно то подлетало к стене, то отпрыгивало, будто нерешительный ухажер на пороге дамы сердца. Надо сказать кому-то из учителей, но повернуться спиной – страшно. Поэтому он пятился: шаг, другой…

Кто-то сжал его плечо. Алексей подскочил, едва не выронив лопату.

– Ну и крупная же тварь.

Он обернулся. Рядом стоял генерал Мелиссино, разглядывая беса со смесью отвращения и любопытства.

– Брось ты эту лопату. Их надо бить освященным металлом.

– У меня нет освященного металла, ваше превосходительство, – ответил Алексей тихо. – Только лопата.

Мелиссино рассмеялся.

– Как у тебя с фехтованием, кадет?

– Сносно, ваше превосходительство.

По крайней мере, он уже не напоминал переваливающегося по льду пингвина из учебника, который попадался ему в библиотеке. Еще годик, и сможет назвать себя приличным фехтовальщиком.

Мелиссино отцепил с пояса саблю и бросил ему. Алексей едва поймал – тяжелая! Позабытая лопата бухнулась в снег.

– Не бойся. Он только кажется большим, как пушащийся кот. Сразу видно, что вышел не из разлома, а просто просочился к нам. Такие на нашей стороне гораздо слабее, чем в родном мире.

Алексей молча обнажил саблю и сжал покрепче. Вот он – шанс проявить себя.

Бес, наконец, решился и спикировал вниз, пульсируя, как бьющееся сердце.

– Руби его! Дай подобраться поближе и – бей.

Бес приближался неровными рывками – то ли хотел сбить с толку, то ли боялся холодного дыхания стали. Но все равно летел.

«Иди ко мне, – прошелестело в ушах, – славный темный мальчик. Иди ко мне».

И он пошел. Дождался, пока бес подлетит поближе, и – бросился вперед. Занес саблю над головой, яростно рубанул наискось.

Лезвие вспыхнуло красным. Бес разлетелся ошметками тьмы.

Генерал Мелиссино присвистнул.

– Отлично! Я знал, что в тебе не ошибся.

Алексей всунул саблю в ножны и протянул генералу. Похвала растеклась в груди теплым медом, придала духу.

– Ваше превосходительство! Может быть, я уже могу стать Вечерним? Оценки у меня теперь хорошие, учителя хвалят. Мне и ночные занятия под силу!

– А, опять ты за свое. – Мелиссино прицепил саблю на пояс. – Сколько тебе сейчас?

– Через полгода пятнадцать, ваше превосходительство.

– А знаешь ты, почему до пятнадцати мы в вечерний класс не берем?

Да откуда же ему знать?

– Бесы – твари опасные. Не потому, что могут высосать жизнь. Настоящие чудовища на эту сторону пролезают редко, хотя видит Бог, в последние годы разломы выскакивают все чаще. Но для простых людей опасны они потому, что шепчут всякую дрянь, а потом человек идет и режет свою семью или на себя руки накладывает, или еще какую пакость делает. Бесы искажают разум, а для детей это особенно тяжело.

– Я не боюсь! – вскинулся Алексей. – Уж меня им не запутать, ваше превосходительство. Я видел, как они кружили над моими братьями и сестрами, когда те умирали, и все равно – я их не боюсь и слушать их не стану.

Губы Мелиссино дрогнули.

– Храбрый ты малый, значит. Но что же тебе так неймется?

– Я хочу узнать о них все! Откуда берутся, как уничтожать их, и про эти разломы, и про то место с красным небом. И еще про ту огромную крылатую тварь, и…

Смех генерала обрубил поток горячих слов.

– Ладно, ладно, умеешь ты просить, кадет. Приходи завтра в вечерний класс на закате. Посмотрим, что из тебя выйдет.

Глава 7. Вечерний класс

Когда следующим вечером Алексей вошел в кабинет вечернего класса, его встретили полторы дюжины удивленных неприязненных взглядов. В отличие от обычных классов, Вечерних не делили по возрасту: здесь сидели как его одноклассники, которым уже исполнилось пятнадцать, так и ребята постарше. Алексей узнал на заднем ряду Фрейгольда с его светлыми вихрами и шаловливой ухмылкой. Тот учился в предвыпускном классе и был отлично ему знаком по стычкам в коридорах. Другой вечный его преследователь, Костенецкий – темно-русый, широкоплечий, с самыми тяжелыми кулаками и не менее тяжелым взглядом, – был его одногодкой.

Буравя взглядом новенькую черно-белую нашивку на мундире Алексея, Костенецкий выдохнул:

– Да ты и правда в каждой бочке затычка!

Мальчишки вокруг рассмеялись, но Алексей привычно отмахнулся от этого смеха. Злиться и обижаться бессмысленно – покукситься можно и ночью в подушку, а на уроках надо думать о другом.

Алексей сел за свободную парту, подальше от Костенецкого и его дружков, и принялся разглядывать свои узловатые пальцы, запретив себе прислушиваться к взметнувшемуся рою насмешек. К счастью, продлилось это недолго – когда на пороге появился генерал Мелиссино, в классе тотчас воцарилась тишина.

Неужели директор лично преподает в вечернем классе? У него же столько дел! Хотя если видящие бесов и правда так редки… Алексей огляделся и быстро произвел в уме необходимые расчеты. Если из четырех сотен кадетов в вечернем классе не набирается даже двадцать… Значит, хорошо, если один из двадцати пяти. Как будто и не много, но если подумать… Разве тогда не нашлась бы в каждой деревне горсть крестьян, видящих бесов? И уж конечно, о них знали бы все образованные люди…

Или… Алексей еще раз пробежался взглядом по классу. И точно, за небольшим исключением, тут сидели ребята с не самыми громкими фамилиями. Рядом с ним, конечно, и они знатная знать, но совсем не те сливки общества, что наполняли дневные классы.

Алексей припомнил, что обычно в кадеты принимали после собеседования – может, предпочтение отдавалось просителям, которые признавались в том, что видят странных тварей? Тогда понятно, почему в жизни они встречаются гораздо реже…

Алексей ждал, что, как и в первые дни в корпусе, придется барахтаться в море незнакомого материала, чтобы не утонуть там, где для других мелководье. Но генерал Мелиссино смилостивился.

– Кадет Аракчеев теперь будет учиться с вами, – объявил он, вставая у доски. – Поэтому давайте повторим азы. Чем мы тут занимаемся?

– Гоняем бесов! – весело выкрикнул Фрейгольд, вскинув длинную руку.

– И что это за звери такие – бесы?

Со всех сторон посыпались ответы:

– Порождения тьмы!

– Слуги Дьявола!

– Обитатели Изнанки!

– Воплощение человеческих пороков!

– Да, да, да, – прервал их Мелиссино. – Это все правильно и неправильно одновременно, потому что мы не знаем, что они такое, наверняка. Есть только гипотезы, догадки и легенды. Едва ли найдется менее изученная ветвь научного знания, чем та, о которой большая часть мира понятия не имеет.

Интересно. Бога тоже никто не видел, но с изучением Закона Божьего таких проблем не возникало…

– Какими двумя способами бесы попадают в наш мир?

– Просачиваются с заходом солнца, когда грань между мирами истончается, оставив на той стороне часть своей демонической сущности, – протараторил кудрявый мальчик с первой парты.

– Или?

– Или проходят через разломы в своей истинной форме.

– И чем они опасны?

– Бесы с Изнанки могут высосать жизнь, если достаточно большие. А те, что послабже, сводят людей с ума или потихоньку подсасывают из них соки, ослабляя тело и разум. Поэтому всех важных лиц нужно от них охранять, если бесов сбивается слишком много.

«Важных лиц»?

Алексей вспомнил своих маленьких сестер, с каждой минутой дышащих все слабее, и копошащихся над ними бесов. Нищих на городских улицах, возле которых эти твари роились, как стаи мух. Не выдержав, вскинул руку.

Мелиссино повернулся к нему.

– У тебя вопрос, кадет? Говори.

– Что насчет обычных людей? Бесы повсюду в городе летают, я видел. Почему никто не гоняет их с улиц?

Костенецкий на другом конце класса громко фыркнул, но Мелиссино лишь нахмурился.

– Потому что это бессмысленно. Бесов слишком много, а нас слишком мало. Полностью их не искоренить. Наша задача – борьба с серьезными угрозами: с нашествиями через разломы, с теми тварями, что вьются возле вельмож и сановников, чья потеря для страны будет невосполнима, а помешательство – опаснее измены. Если будем бросаться на помощь всем, то не поможем никому. Понимаешь?

Шея двигалась как на проржавелых шестеренках, но Алексей кивнул. «Важных вельмож и сановников»… «невосполнимая потеря»… Можно подумать, жизни его братьев и сестер совсем ничего не значили. Можно подумать, когда у матери на руках умирает ребенок, это потеря восполнимая. Аристократы… Все они одинаковые, даже генерал Мелиссино.

– Может, тогда ты и ответишь на следующий вопрос. Как изничтожить беса?

Алексей вспомнил вчерашний разговор.

– Освященным металлом.

Мелиссино кивнул.

– Клинки, пули, ядра. Освященное оружие атакует самую суть бесов. Чем тварь могущественнее, тем больше нужно будет ее нашпиговать, ну а те, что послабее, и с одного удара разлетятся. Другие освященные вещи, конечно, тоже годятся. А какие еще есть способы?

«Поглотить?» – подумал Алексей. Но что-то не дало ему произнести это вслух.

– Заманить в церковь! – предложил кто-то.

– Туда ты их не заманишь. Святых мест бесы боятся как огня.

– Глушить их молитвами! – вскинулся Костенецкий. – На что-то же они годятся.

Мелиссино вздернул бровь, но кивнул. Похоже, порядки в вечернем классе совсем не такие строгие…

– Молитвами бесов не уничтожишь, но отогнать можно – по крайней мере, если разом молится много людей.

Вот и все основы нашего дела, можем переходить к теме занятия.

Мелиссино подхватил кусок мела и размашисто вывел: «Техника освящения оружия».

Сидеть в классе, когда время давно за полночь, было странно. А уж выходить на улицу после комендантского часа… Но когда Мелиссино закончил лекцию и его сменил другой преподаватель, именно это они и сделали. На территорию училища бесы залетали редко – приходилось искать добычу в городе.

Пустынные улицы были слякотными и скользкими. Алексей редко бывал в городе, даже когда кадетов отпускали развеяться, предпочитал тратить время на учебу. Денег, чтобы швыряться ими, как другие ребята, у него не было, а величественные здания на него больше давили, чем восхищали.

Класс остановился на пустыре, заросшем диким кустарником. Из-под низких ветвей летели черные брызги – похоже, там целое гнездо. Перед выходом их всех вооружили освященными штыками, но на передовую Алексей не рвался – хотел сперва посмотреть, как справляются другие.

Стоило учителю отдать команду, как ребята постарше без раздумий бросились вперед. Сталь засверкала, ловя лунный свет, и загорелась красным. Из атакованного куста хлынули бесы – мелкие, размером с кулак, но поразить точным ударом можно.

Однако вот что странно: Алексей видел, как бесы проходят сквозь пальцы промахнувшихся кадетов, и… оказывались по другую сторону ладони. Не пробирались внутрь. Не оседали под кожей, пачкая руки угольными разводами.

По спине пробежал холодок. Алексей смотрел и смотрел, пытаясь выглядеть хоть кого-то, кто вберет тьму в себя, но когда одноклассники набрасывались на бесов, те или с шипением таяли, или проносились мимо.

Внутри всколыхнулся забытый детский ужас: он все-таки другой. Может, остальные и могли видеть бесов, могли с ними сражаться, но те не забивались им в вены жадным черным пламенем.

Он все-таки проклят.

Учитель подтолкнул Алексея в спину:

– Вперед, кадет! Не трусь, это мелкая шушера.

Если они увидят, то все поймут.

Алексей выставил перед собой штык. Этого нельзя допустить. Страшно представить, что его ждет, если кто-то узнает, что в ряды бесогонов затесался мальчишка, который сам не лучше бесов – иначе почему его тело принимает их, как родных?

«Иди к нам, – шипели бесы. – Наш. Наш. Наш».

Стиснув зубы, Алексей бросился на них.

Одна ошибка, одно неосторожное движение – и все пропало. Значит, нужно перебить их всех прежде, чем тьма коснется кожи.

Отчаяние придало сил. Алексей рубанул штыком как саблей и разрубил сразу трех метнувшихся к нему тварей.

Свист стали. Шипение углей.

«Я слишком далеко зашел, чтобы все закончилось здесь!»

Не смогут эти твари отнять у него все, чего он добился. Он не позволит.

Выпад. Выпад. Выпад.

Никогда еще он не бил так точно. Никогда кровь не шумела в ушах так громко. Никогда ему не казалось, что на кону жизнь.

Это не тренировка. Его война началась сегодня.

Алексей столкнулся локтями с другим кадетом, отпрыгнул, уходя от спикировавшего на него беса. Размахнувшись, пробил его навылет. На смену тут же пришло двое других, но и для них у Алексея нашлась пара выверенных ударов.

Влажная земля чавкала под ногами. Налетевший ветер трепал волосы. Звезды светили далеко и тускло.

Словно прослышав о творящемся веселье, все новые и новые бесы выныривали из проходов меж домами. Может быть, они стекались к нему. Да только черта с два получат!

Рубаха липла к потной спине, в висках пульсировало, но рука била без устали, будто забыв о тяжести оружия. На Алексея уже оборачивались – никто не рубил так яростно, никто не напрыгивал на бесов так же неутомимо, будто это последний бой и за ним только смерть. Прочие кадеты фехтовали не хуже, большинство – лучше, но ни один из них не ненавидел этих тварей так же, как он. Глаза жгло, стоило вспомнить маленькую сестренку на руках у матери и то, что он услышал сегодня. «Важные лица».

«Я. Я простой человек. Посмотрим, каким маловажным окажусь я».

Дыхания не хватало, но задыхаться было сладостнее, чем дышать. Сталь в его руках не успевала отгореть багрянцем, как уже вспыхивала снова. По лицу градом катился пот.

Вдруг, откуда ни возьмись, вынырнул бес размером с колесо – зазубренный, как тот, которого Алексей разрубил вчера. Несся он быстро, как пушечное ядро. Алексей вскинул руку, метя точно в центр. Насадил беса на штык, как на вертел.

Но тварь и не подумала сгинуть. Она покатилась вперед, подавляя красное свечение, прямо к его судорожно сжатым пальцам. Ближе… Ближе… Совсем близко…

«НЕТ!»

Опаляющая волна ярости вырвалась наружу, сгустилась вокруг кулака, как кисель, и бес замер – завяз, как в болоте. В тот же миг его пронзил другой штык, сверкнувший ярко, будто полыхающий закат. Тьма разлетелась в клочья.

– Такую кроху заколоть не можешь, – бросил Фрейгольд с косой улыбкой. – Ну ты и бездарь.

Последние бесы темными зигзагами уносились прочь. Кадеты их не преследовали – твари взмыли слишком высоко, а пистолетов с собой не было. Взметнулись радостные выкрики: победа!

Алексей стоял, тяжело дыша, весь мокрый от пота. Его трясло от усталости и запоздалого испуга.

Подошедший преподаватель хлопнул его по плечу.

– Отлично сработано, парень. Всем бы такое рвение. За сегодняшнее побоище тебя и в фурьеры не грех бы произвести.

Алексей пробормотал что-то благодарное, сам не слыша, что говорит. Стер с глаз жгучий пот и покосился на других кадетов. Ну теперь-то хоть знают, что он не трус.

Мальчишки смотрели недоверчиво и хмуро. Кто-то в задних рядах буркнул:

– Вы поглядите, опять он выслуживается.

Алексей вскинул подбородок. Ну конечно, как бы он ни старался, остальные увидят в этом только упрек своей нерадивости.

Плевать. Он не ради их одобрения надрывается.

Учитель скомандовал:

– Кадеты, стройся! Назад в корпус – марш!

Глава 8. Игла

Жизнь потекла своим чередом, только к дневным занятиям прибавились ночные. Прочие Вечерние с удовольствием пользовались своей привилегией иногда являться днем, не сделав задания или не выучив урок, но Алексей себе такого не позволял. Он знал, что сказала бы матушка: «Раз уж взялся, делай все как следует». И он делал.

По ночам учили разному: тому, как выглядели первые настоящие отряды бесогонов, сформированные еще Петром Великим; тому, как с бесами управлялись в других странах; тому, какие места привлекают бесов больше всего и на какие плохие чувства они больше всего падки. Разбирали лучшие тактики для вылазок на Изнанку. Учились прикидывать, сколько ударов понадобится твари, чтобы той издохнуть, на основе ее объема и формы. Тренировались читать молитвы хором – когда кончался порох, можно было использовать их вместо огня на подавление.

Практические занятия не ограничивались вылазками со штыками и ружьями. Больше всего Алексею понравилось дело наводчика. Людей, видящих бесов, всегда не хватало, поэтому их часто назначали командовать отрядами обычных солдат, чтобы те стреляли освященными пулями или ядрами по указке своего офицера. Дело это было непростое и требовало быстрых точных расчетов и четких указаний, но от этого ведь только интереснее. Когда следующей зимой им дали попрактиковаться с настоящими солдатами, Алексей обнаружил, что отдавать приказы у него выходит не хуже, чем им следовать. Дома мать кого угодно могла приструнить строгим словом – похоже, он и это от нее унаследовал. А может, солдат просто пугало его не по годам мрачное лицо, но команды они бросались выполнять тотчас же.

В один из первых дней после зачисления в вечерний класс, в столовой, где Алексей всегда сидел в пузыре пустоты, к нему подсел Андрей Корсаков, доучивавшийся в корпусе последний год. До этого они, бывало, пересекались в коридорах, но Корсаков всегда отводил взгляд и ускорял шаг – видимо, боялся заразиться всеобщей нелюбовью. Теперь же любопытство пересилило: Корсаков с интересом разглядывал черно-белую нашивку у него на груди. Спросил, заговорщически понизив голос:

– Ну что? Как оно там?

Алексей нахмурился. Ему сразу же объяснили, что болтать о ночных занятиях запрещено – да это и так все знали.

– Неплохо, – буркнул он.

Корсаков закатил глаза.

– Я ж в смысле… Ну, что вы там делаете-то?

– Учимся.

Корсаков насупился:

– Да ты издеваешься, что ли? Неужто даже мне не скажешь? Мы же с детства знакомы!

«Где ж ты был все эти месяцы?» – едко подумал Алексей.

– Не скажу. Правила такие.

Щеки Корсакова налились злым румянцем.

– Ну ты и… – он махнул рукой и рывком поднялся, едва не опрокинув чашку с чаем. – Правильно тебя колотят в коридорах.

Алексей проводил его мрачным взглядом. Колотят и колотят. Зато он по ночам – колотит бесов.

Дни, когда удавалось урвать хотя бы четыре часа сна, Алексей считал удачными. Тьму из себя он больше не изгонял: по-другому в таком ритме не выжить. Она питала его, бодрила лучше самого крепкого чая. Алексей не сомневался, что сила эта – отравленная, но пока ничего страшного не произошло. Что же еще было делать? Если хочешь успевать по всем предметам – дневным и ночным, – да еще выцарапывать время на библиотеку, сон – непозволительная роскошь.

Запретный отсек библиотеки, о котором Алексей столько мечтал, его разочаровал. Он-то воображал в заднем помещении такие же ряды книжных шкафов, как в самой библиотеке, но его ожидало лишь несколько куцых стеллажей да комод с древними рукописями, доставать которые дозволялось только с особого разрешения директора. Алексей все равно решил, что перечитает здесь все – может, хоть эти тексты прольют немного света на то, кто он такой. Но задача оказалась совсем не простой. Почти вся литература была на чужих языках, и если через французские и немецкие книги он со временем продерется, то с какой стороны подступиться к итальянским, турецким, а уж тем более китайским, он и не представлял.

Вечно все так… Кажется, что разгадка уже на кончике языка, но каждый раз мираж разлетается в клочья. Ну, надо браться за то, что по зубам.

Но сколько бы Алексей ни корпел над пыльными фолиантами, сколько бы ни сопоставлял противоречивых утверждений, по десять раз сверяясь со словарем, проку было мало. Ну вот зачем ему знать, когда появились первые задокументированные свидетельства о бесах? Что ему за дело, как их называют в разных странах? Он хотел узнать правду о себе. Не об Орлеанской Деве, божественной силой очищающей от демонов свою родину. Не об альпенах и прочих существах старого немецкого фольклора. Хоть бы строчку найти о таких, как он… Хоть бы маленькое упоминание…

«Может быть, я совсем один такой».

Эта мысль привела Алексея в ужас. Но с какой стати ему быть таким особенным? Он ничего плохого не сделал, чтобы заслужить эти проклятые силы. Нет, нет, нужно продолжать искать. Не может быть, что он первый такой в истории – слишком это было бы жестоко.

В декабре, когда Алексею уже стукнуло пятнадцать и он стал сержантом, их повели смотреть, как образуется и сшивается разлом.

– Это редкое зрелище, – сказал Мелиссино, лично руководящий операцией. Кадеты шли за ним мимо строящегося собора и в сторону Сенной площади. Их сопровождал отряд черно-белых гвардейцев. – Кто мне скажет, почему?

Алексей припомнил, что рассказывали на занятии, и подался вперед:

– Разломы образуются из-за того, что особо крупные твари с той стороны подтачивают разделяющий наши миры барьер. Но с нашей стороны невозможно понять, что происходит, пока ткань не разойдется и не откроется дыра на Изнанку, – тут он нахмурился, сам заметив противоречие. – Но откуда тогда вы знаете, что он здесь появится, ваше превосходительство?

Мелиссино довольно кивнул.

– Хороший вопрос. На свете есть люди, которые чувствуют такие вещи. Их очень мало, большая часть принадлежит к императорской фамилии.

Алексей не сумел подавить любопытства.

– Значит, вам сказала ее величество?

Шагающий рядом гвардеец кашлянул, то ли слишком резко вдохнув морозный воздух, то ли маскируя смешок, но под строгим взглядом генерала тут же смутился и отвел глаза.

– Нет, – сказал Мелиссино. – Ее величество занимают другие дела, с такими заботами она предоставляет разбираться нам. Меня уведомил его высочество цесаревич.

Ах да. Наследник престола, чьего восхождения на трон никто уже не ждал. Алексей слышал, что он почти не покидает Гатчину, но, видимо, иногда все-таки появляется в столице.

Они остановились на углу Большой Мещанской и Демидова переулка. Стояла глубокая ночь: ни в одном окне свет не горел, только редкие фонари освещали безлюдный перекресток. К счастью, в темноте Алексей видел неплохо – еще один подарок от бесов.

Сперва было неясно, куда смотреть, но потом Алексей и сам что-то почувствовал: далекую пульсацию, будто грохот барабанов за много верст отсюда. Что-то носилось в загустевшей ночи, словно предчувствие грозы. Очень медленно воздух помутнел, наливаясь темнотой. Алексей будто наблюдал, как гниет давленый фрукт, только ход времени ускорили во много раз.

Дымная темная полоса сделалась непроглядной. А потом – воздух вздрогнул и разошелся с тяжелым вздохом.

Алексей увидел такую же трещину, как в ту ночь у Адмиралтейства. Кривой разлом между мирами. Гниющая рана в ткани бытия.

– Вперед, – приказал Мелиссино.

Гвардейцы по одному входили в разлом. Идти с ними разрешали только старшим кадетам, остальные должны были ждать снаружи. На Изнанке бесы гораздо сильнее, им ничего не стоит разделаться с неоперившимися мальчишками. Алексей все это понимал, но его мучительно тянуло вслед за старшими. Разрушенный мир под красным небом был страшен, но что-то влекло его туда: может, робкая надежда, что ключ к разгадке найдется там, а может…

«А может, я так же порочен, как все эти твари».

– Бесы летят! – выкрикнул кто-то.

И точно – с Мойки к ним тянулась вереница черных пятен. Кадеты обнажили штыки.

Сбивать тварей на лету уже стало делом привычным. Если они мелкие, на один удар, всего-то и нужно, что быть начеку. Алексей больше не беспомощный ребенок, безропотно пускающий тьму в свое тело. Теперь у него есть оружие, и он только рад пустить его в ход.

Снег колол лицо, прыгать в сугробах было тяжело, но Алексей, не обращая внимания на холод, взрывал сапогами снежные фонтаны и крепко сжимал штык оледенелыми пальцами. Преследуя особо изворотливую тварь, он оторвался от группы. Поскользнулся на льду, упал, снова вскочил. Бес, точно смеясь над ним, выписывал круги над самым острием штыка, вихляя туда-сюда, как большой назойливый комар.

«Иди к нам, – шипел он. – Иди к нам. Ты наш».

– Сам иди! – рявкнул Алексей, широко размахнувшись.

Не достал. В отчаянии подпрыгнул, снова проехался каблуком по льду и нелепо завалился набок. Снег забился в рот, за ворот, в рукав. Алексей в панике взмахнул штыком, но бес ловко обошел лезвие и прежде, чем он успел отползти, коснулся пальцев чернильным боком и жидким огнем хлынул в вены.

Алексей закусил губу, чтобы не вскрикнуть. Испуганно огляделся. Возгласы сражающихся кадетов звучали прямо за углом, но на перекрестке… На перекрестке стоял только один.

– Что ты сейчас сделал? – Костенецкий таращился на него так, будто видел впервые.

Алексей вскочил, отряхиваясь от снега.

– Ты о чем?

Костенецкий подошел ближе, хмуря густые брови.

– Я видел… – начал он.

– Как я разрубил беса?

Сердце гулко колотилось, но Алексей не позволил себе впасть в панику. Его видел только Костенецкий, уж конечно, ему никто не поверит. Так ведь?

Да тот, кажется, и сам себе до конца не верил, но пробурчал:

– Да нет же! Он растворился в твоей руке, я точно видел.

К счастью, почерневшие пальцы прятали перчатки. Алексей отчеканил:

– Он растворился от моего клинка. Бесам, знаешь ли, такое свойственно.

Костенецкий ощетинился:

– Ты за дурака меня, что ли, держишь?

«Да, – едва не брякнул Алексей, – Кто же виноват, что ты правда дурак?»

Но говорить ничего и не надо было. Костенецкий шагнул вперед и толкнул его в грудь. Алексей пошатнулся, но устоял.

– Как ты надоел, Аракчеев! Вечно считаешь себя самым умным. Думаешь, все остальные тупые и слепые?

«Кто же виноват, что…»

Костенецкий попытался толкнуть его еще раз, но Алексей отбил его руку. Они замерли, схлестнувшись яростными взглядами. Костенецкий был ненамного выше него, но раза в два шире в плечах – даже один на один одолеет без труда.

«Убей его! – взвилось в ушах крещендо черных голосов, – Сожги его! Дай нам его сожрать!»

Сжав зубы, Алексей заткнул штык за пояс. Процедил:

– Ты сам знаешь все способы, какими можно изничтожить беса. Пошевели мозгами и вспомни, есть среди них «растворить в руке»?

Тяжелый кулак врезался в скулу, окрасив мир белой вспышкой. Щека вмялась в кромку зубов, рот наполнила кровь.

Желчный голос Костенецкого донесся будто издалека:

– Да мало ли что ты там еще придумал, страшила! Ты ж сам почти как бес.

Алексей пошатнулся, сплюнул. И со всей силы вмазал в ответ.

Костенецкий от неожиданности пропустил удар. Кулак с хрустом влетел ему в нос. Костенецкий вскрикнул и схватился за лицо – темная кровь побежала между пальцами.

«Выпусти нас! – зашипела тьма, – Кровь! Кровь! Кровь! Убей его! Убей!»

Костенецкий бешено уставился исподлобья.

– Ну ты сам напросился!

Он с ревом бросился вперед. Алексей едва успел вскинуть руки, защищая голову. Один кулак тяжело ударил в предплечье, другой – вкатился под дых, и он согнулся пополам, забыв, как дышать. Костенецкий не стал ждать, пока он очухается, – тут же ударил еще раз, теперь в плечо. Не разгибаясь, Алексей бросился на него этим же плечом. Влетел противнику в грудь, и оба повалились в сугроб. Сцепились в барахтающийся ком, яростно молотя руками и ногами.

Снова прилетело по лицу. Мир расплылся, но клокочущая в груди ярость не дала лишиться чувств.

«Убей его! – надрывалась тьма. – Убей! Убей! Убей!»

Алексей еще пытался бить в ответ, но на каждый его удар у Костенецкого находилось три. Все тело превратилось в ноющее пятно боли. В носу хлюпало, перед глазами пестрели вспышки.

Костенецкий откатился, вскочил на ноги. Алексей попытался сделать то же, но едва смог подняться на колени, как под ребра уже прилетело тяжелым сапогом.

Тьма металась внутри загнанным зверем, рвалась с цепи, как взбесившийся пес.

«Убей! Убей! Убей!»

Задыхаясь, Алексей вытянул руку и схватился за занесенную для нового пинка ногу. Потемневшее запястье выставилось из-под рукава и соприкоснулось с незалатанной прорехой в штанине – кожа к коже.

Рука налилась горячей пульсацией. Одно слово, одна мысль – и тьма выплеснется наружу, вгрызется в чужую плоть, сжигая дотла.

«Я смогу сказать, что это сделал вылетевший из разлома бес».

Тьма бурлила под самой поверхностью кожи, пузырилась, шипя, свистя, понукая:

«Ну давай же, давай же, давай же!»

Испуганные глаза дворовой девки. Умирающая в колыбели сестренка. Последний наказ матери: «Смотри, вырасти достойным человеком».

Алексей до крови закусил губу. И отдернул руку.

Скрючился в снегу, подогнув колени к груди. Плечам и спине не так больно, и даже Костенецкий не такой безумец, чтобы бить в голову.

Один бьет, другой терпит. Они проходили это сотню раз – единственный урок, который Алексей, похоже, никогда не сможет усвоить.

Когда Алексей, наконец, нашел в себе силы подняться, Костенецкий уже пару минут как исчез за углом. Звуки сражения стихли, им на смену пришли другие – возвращались гвардейцы. Пошатываясь, он побрел назад и поспел на Большую Мещанскую как раз к возвращению генерала Мелиссино. Даже в таком состоянии Алексей сразу заметил, что пары людей не хватает.

Мелиссино скользнул взглядом сначала по нему, потом по Костенецкому, у которого все еще кровил нос. Его лицо потемнело.

– Это еще что такое?

– Мы гоняли бесов, – буркнул Костенецкий. – Упали на лед. Лицом.

Своего лица Алексей не видел, но по ощущениям нужно было приложиться о лед раз восемь, чтобы добиться такого результата. Мелиссино перевел взгляд на него.

– Правда это?

Алексей покосился на Костенецкого. Тот тяжело зыркнул в ответ.

– Никак нет, – с вызовом ответил Алексей. – Мы подрались, ваше превосходительство.

Взгляд Мелиссино сделался еще суровее.

– Нашли время! Видно, розгами давно не получали – ну, это мы исправим. – Он отвернулся, оставив в груди Алексея сосущую пустоту – в немилость к директору он еще не попадал. – Расступились! Начинаем сшивать разлом.

Дышать было больно и трудно – куда больше, чем сшивание разлома, Алексея сейчас интересовало, как бы в обморок не хлопнуться. Но он все равно смотрел, как Мелиссино достает из кармана самую настоящую иглу, но очень большую и толстую, в целую пядь длиной. Алексей-то думал, что «сшить» – это такое выражение…

Нити в Игле не было, но генерал орудовал ею, как настоящей. Стоило освященной стали коснуться разлома, она загорелась красным. Прореха сужалась, сворачивалась внутрь себя и, наконец, сошлась в тонкую черную нить, стремительно бледневшую в морозном воздухе.

– Какое-то время это место будет слабым, – сказал Мелиссино. – Поэтому разлом нет смысла сшивать, не убив самых крупных тварей с той стороны – они просто продерут трещину заново. Вот и все, на сегодня мы закончили. – Он кивнул гвардейцам. – Хорошая работа, вы свободны. Кадеты – стройся.

Проходя мимо, Костенецкий задел Алексея плечом, снова едва не отправив в сугроб. Одними губами обвел: «Ты дождешься».

Алексей глубоко вдохнул, чувствуя, как пульсируют внутри то боль, то бесы.

Плевать на школьные драки. Сегодня он снова не проиграл тьме – это самое главное.

Глава 9. Смысл

С той ночи Алексей все делал, чтобы не допустить второй такой оплошности. На ночных учениях бил молниеносно, до боли выворачивая руку, – жжение в перетянутых мышцах ничто рядом со страхом разоблачения. Костенецкий о произошедшем не болтал – или разуверился в том, что видел, или понимал, что за такие небылицы его на смех подымут. Но неприязнь между ними только росла, и в своем угрюмом пузыре отчуждения Алексей не раз думал, что никому из кадетов не достается столько тумаков, сколько ему.

Отношения с одноклассниками накалились до предела, когда учителя, заметив его успехи в точных науках, повесили на Алексея занятия с отстающими. Лестно, конечно, да только откуда взять время и силы? А отказаться нельзя – он все еще не нашел тактики выживания лучше, чем быть на хорошем счету у всех преподавателей.

Следующие несколько месяцев окончательно убедили Алексея в том, что львиная доля его однокорытников – нерадивые тупицы. На дополнительных занятиях он по десять раз вдалбливал им одно и то же, но стоило отвернуться, и все принимались дурачиться или витать в облаках. Как и с солдатами, с которыми Вечерние тренировались в наводке, лучше всего работали строгие окрики, жесткие выговоры и угрозы нажаловаться вышестоящим. За пределами классной комнаты для отстающих Алексей оставался посмешищем и ничтожеством, но в ее стенах ненадолго становился царем. Отвязаться от занятий неучи не могли – за прогулы наказывали, так что час после обеда им приходилось терпеть друг друга.

«Я мог бы заниматься чем-нибудь полезным, – раздраженно думал Алексей, перечеркивая кривые вычисления и швыряя тетрадь обратно хозяину, – В библиотеке сидеть. Или спать».

– Пересчитывай.

На вечерних учениях Костенецкий показывал отличные результаты, а вот дневные предметы его отправили подтягивать. Сразу было ясно: ничем хорошим это не кончится, да разве возразишь тут? Приходилось переругиваться на занятиях и получать потом в коридорах в двойном объеме. К насмешкам Алексей давно привык, а вот ушибы всегда саднили как в первый раз. Драться он стал лучше, но что толку махать кулаками, когда обидчиков пять, а то и больше?

Вражда с нерадивыми студентами достигла апогея в начале мая. Перед дополнительными занятиями Алексей пошел к директору. Из дома пришло письмо: отец просил походатайствовать, чтобы Андрея, вдохновленного успехами старшего брата, тоже взяли в кадеты на будущий год.

В ответ на стук из-за двери раздалось:

– Входите.

Генерал Мелиссино разбирал бумаги. Алексей не понимал, как один человек совмещает столько обязанностей: директорские дела, подготовка Вечерних кадетов, вылазки с черно-белыми гвардейцами… Но может, он зря обольщается – вдруг директорский стол так завален не из-за востребованности генерала, а потому, что тот вечно откладывает все на потом? Уж Алексей-то помнил, сколько сам ждал принятия в корпус.

Мелиссино с готовностью отложил исписанную бумагу.

– По какому вопросу, кадет?

Свой капитал, заработанный безропотным подчинением и готовностью оказать любую услугу, Алексей расходовал бережно, но сейчас время пришло.

– Я хотел просить за своего младшего брата, ваше превосходительство. Он тоже хочет поступить в корпус.

– Сколько ему?

– На три года младше меня.

Мелиссино прищурился.

– А есть у него тот же талант, что у тебя?

Если бы. Насколько легче была бы жизнь, знай он с детства, что не один такой…

– Нет, ваше превосходительство. В нашей семье – только у меня. Но он прилежный мальчик и, я уверен, не посрамит кадетского мундира.

Алексей замер, затаив дыхание. Драку с Костенецким Мелиссино припоминал ему не раз как позорное пятно на почти безупречной репутации. На выходки других кадетов внимания не обращал – у директора есть дела поважнее, чем глупых мальчишек воспитывать. Алексей не знал, чем такую «честь» заслужил, но надеялся, что Мелиссино так о нем печется, а не просто ищет повод придраться к главному пай-мальчику.

– Да уж должен быть усердным, если твой брат. – Мелиссино почесал подбородок. – Странно. Обычно Видящие в семьях скопом нарождаются… Ну да пусть приезжает с прошением.

Впервые Алексей спешил на дополнительные занятия окрыленный. Но на полпути его вдруг скрутило – странное чувство, будто съел что-то паршивое. Алексей покосился на свои запястья: вены выделялись темными линиями – по ним бежала черная сила, которую он жег, как топливо. Сверх обычного бесов сегодня не хватал, отчего же так мутит? Наперекор тошнотворной слабости, он ускорил шаг.

К нужному кабинету на верхнем этаже вела узкая лестница. Хотя Алексей уже – неслыханное дело! – опаздывал, на первой ступеньке пришлось замешкаться, шаря по карманам в поисках носового платка – стереть выступивший на лбу пот.

В ушах шумело, перед глазами кружила черная мошкара. Ослабевшие пальцы дрогнули, платок упал на пол. Чертыхнувшись, Алексей шагнул назад и наклонился за ним.

Воздух разорвал оглушительный треск.

Алексей ошалело вскинулся. На ступеньке, где он стоял секундой ранее, лежал крупный серый булыжник.

Алексей задрал голову. Никого. Только удалявшийся топот подсказывал, что это не Бог попытался обрушить на него небесную кару.

Дурноту как рукой сняло – на смену ей пришло потрясение. За ним – ярость и испуг. Сердце бешено колотилось о ребра.

А потом его вдруг охватило веселье.

Покушение. Он только что пережил свое первое покушение.

Алексей снова нагнулся за носовым платком. Матушкин подарок, с вышитыми ее рукой инициалами в углу – тремя красными буквами «А». Пальцы сами нащупали под рубашкой образок, который Алексей носил не снимая. Присматривает за ним даже здесь…

Когда он вошел, остальные кадеты сидели по местам. Алексей окинул класс мрачным взглядом. Кто из них? Или все сразу? Остановился перед Костенецким, самым могучим из кадетов. Тот с вызовом уставился в ответ.

«Вот же ублюдок».

Алексей всерьез задумался, не совершил ли ошибку, не убив его, когда была возможность.

– Ну? – в голосе зазвенело железо. – Начали вы уже что-то делать или все дурью маетесь?

В ответ – нестройное бурчание. Алексей скривился. Что, даже «никак нет» четко не выговорить?

– Да вы ничего как следует сделать не можете, – процедил он, не сводя глаз с выдвинувшего подбородок Костенецкого. – Куда вам камни бросать, вы считать-то прилично не умеете.

– Научимся еще, – пообещал Костенецкий с тихой угрозой.

– Вот когда научитесь, тогда и занимайтесь всякой ерундой! – рявкнул Алексей. – Открывайте тетради.

С приездом брата жить стало и легче, и тяжелее. Да, одиночество и тоска по дому ослабели, но на плечи упала новая ответственность. Тягостнее всего было ждать, когда Андрей разочаруется так же, как когда-то разочаровался сам Алексей. Семье он про неприглядную сторону корпуса ничего не говорил – зачем расстраивать? Писал только об успехах в учебе и новых званиях. Но тут уж правду не спрячешь.

Конечно, Андрею пришлось легче: учителя, чью благосклонность Алексей заслужил, и к его брату относились снисходительнее. Да и со сверстниками Андрей сходился проще. Алексей с высоты своего предвыпускного класса и дарованных воспитателями полномочий без труда мог бы приструнить кадетов помладше, начни те донимать Андрея, но брат и сам справлялся неплохо. Учился старательно, но никогда не усердствовал так, как старший брат, – болтать с одноклассниками ему нравилось больше, чем сидеть, зарывшись в пыльные книги.

Только один сентябрьский разговор застрял в памяти Алексея неприятной занозой.

Тащась вслед за ним по коридору, Андрей спросил:

– Почему о тебе все кадеты говорят только гадости?

Алексей покосился на него.

– А тебе-то что?

– Как что? Ты же мой брат! Думаешь, приятно такое слушать?

– А ты не слушай.

– Но…

– Без «но». Тебе не должно быть дела до того, что другие говорят. Помнишь, чему матушка учила? Главное – самому себе цену знать.

Андрей только головой покачал.

– А как ты дальше жить собрался, если тебя уже сейчас все вокруг ненавидят?

Вопрос уязвил Алексея больше, чем он готов был признать.

– Ничего не все! – разозлился он. – Преподаватели меня хвалят. И генерал Мелиссино говорит, что из меня выйдет путный военный.

– Но все остальные…

– Плевать мне на всех остальных! – в горле предательски засаднило. – Чем угождать каждому встречному, надо просто найти тех, кто тебя оценит по достоинству, каков ты есть.

От собственного лицемерия Алексея замутило. Для брата это хороший совет – мать именно так бы и сказала, – но можно подумать, он сам не расшаркивается перед преподавателями только потому, что они преподаватели. И что еще за «каков ты есть»? Во всем мире никто не знал, каков он на самом деле. Проще умереть, чем признаться кому-то в своем чудовищном секрете.

– И что, не тоскливо тебе совсем без друзей?

Алексей повернулся к брату.

– Забыл, из какой мы семьи? Меньше думай о друзьях и больше – о покровителях. Мы в Петербурге никому не сдались, надо помнить свое место.

Это было уже честнее, но прозвучало больно резко. Андрей расстроенно поджал губы. Алексей, устыдившись, взъерошил ему волосы.

– Вот ты сейчас приехал – мне другого друга не надо.

Пускай разговор закончился на светлой ноте, Алексея после него одолели мрачные мысли. Месяц летел за месяцем, пора думать о будущем. Он мечтал стать артиллеристом, неважно, в черно-белом мундире или в обычном, но еще сильнее – хотел разобраться в том, кто он. Будь у него деньги, отправился бы в Европу – уж в лучших университетах до чего-то бы да дознался. Но денег не было. Значит, нужно искать другой путь.

Предвыпускной год Алексей закончил с золотой медалью за отличия в учебе, но, как верно заметил Андрей, без единого товарища. К выпускному классу война с одноклассниками поутихла – все резко стали считать себя слишком взрослыми для таких глупостей. Но все равно без необходимости с Алексеем никто не заговаривал.

«Я сюда пришел не друзей искать», – напоминал он себе раз за разом. Но был бы на свете хоть один человек, которому он мог открыть правду о себе… И чтобы тот не шарахнулся в ужасе, не разболтал всем вокруг, а пожал бы плечами и принял таким, какой есть…

«Ага. Держи карман шире».

Несколько раз Алексей думал рассказать все генералу Мелиссино, но не решался. Директор ему покровительствовал, но вряд ли примет с распростертыми объятиями, если узнает, какой он ненормальный.

В вязкой нерешительности проплыл последний год. К весне от бесконечных метаний и тягостных мыслей о будущем Алексей совсем скис. Когда на прогулке в саду он столкнулся с Мелиссино, даже тот заметил:

– Ты что это, кадет, расклеиваешься?

Алексей вытянулся в струнку.

– Никак нет, ваше превосходительство.

– Да уж вижу. Что за думы думаешь?

Алексей поколебался. Признался:

– Думаю, что буду делать после выпуска.

– А-а. И что же?

– Я еще не решил. Отец хочет, чтобы я только дослужился как-нибудь до майора, а там можно и в отставку.

– Только до майора? – Мелиссино усмехнулся. – Да ты и дальше пойдешь. Но это ладно, сам-то ты чего хочешь?

Именно над этим Алексей бился уже который месяц.

– Я… Я не знаю, ваше превосходительство.

– Тогда оставайся в корпусе.

Алексей вздрогнул. О таком он и не думал.

– В каком качестве? – уточнил он настороженно.

– Будешь преподавать арифметику и артиллерию. Может, за библиотекой еще присмотришь. – Мелиссино подмигнул ему. – Ну и будет, наконец, кому подменить меня ночью – давно мечтаю начать высыпаться. Что думаешь?

А что тут думать? Так он останется в столице. Может, заведет полезные знакомства. Догрызет недогрызенное в библиотеке. Да и за братом сможет присмотреть.

– Почту за честь, ваше превосходительство.

Тем же вечером, разглядывая свое отражение в оконном стекле, Алексей обнаружил, что едва себя узнает. Высокий, с суровым худым лицом и почти черными от клубящейся тьмы глазами, он уже не был тем заморышем, что месяцами обтирал здесь пороги четыре года назад. Разве что угрюмое выражение никуда не делось.

Почти доучился. Почти дослужился до поручика. Изничтожил бог знает сколько бесов. Но одного так и не понял:

«Кто я?»

У всего должны быть причины. У всего должна быть цель. Даже у такого существа, как он.

Алексей прислонился лбом к холодному стеклу, буравя взглядом темное небо за окном.

У жизни должен быть смысл. Он обязательно его найдет.

III. Гатчина

Глава 10. Перевод по службе

Он стоял под красными небесами, окруженный силуэтами темных зданий. Всюду, куда простирался взор, из земли уродливым частоколом торчали сгнившие балки и каменные остовы, врытые в землю печные трубы и проржавевшие кресты. Крылатые черные твари кружили средь таких же черных облаков. Горло саднило от жаркого прогорклого воздуха.

Он медленно пошел вперед, держа руку на эфесе шпаги. Тонкая полоска освященной стали – вот последний оплот в океане потустороннего мира. Потусторонняя тишина давила на уши – он слышал только свои шаги и хруст костей под сапогами.

Кости. Везде эти кости. Только кости и росли на этой бесплодной земле.

Он обошел скалящийся череп, вперивший в него черные провалы глазниц. Переступил поваленную колонну из черного мрамора. И замер на краю глубокой воронки. Внизу, припорошенный тонким слоем осыпавшейся земли, мрачно поблескивал купол собора. Сквозь прореху в нем чадила тьма.

«Что я здесь делаю? Куда я иду?»

«Сюда, – прошипела тьма. – Ты идешь сюда».

Она взметнулась черной волной. Расплылась, закрыв полнеба. Потянулась к нему жадными щупальцами.

Он обнажил клинок, но не побежал – не мог.

– Что ты такое?

«Твоя судьба».

– Нет. Что ты такое?

«Твоя жизнь. Призрак твоего прошлого. Отзвук твоего будущего. Эхо твоих шагов. Подоплека твоих слов. Изнанка твоих желаний. Твой повелитель. Твой слуга. Ты».

Он гневно рассек пустой воздух.

– Нет! Что ты такое?

«Шторм, который захлестнет землю. Гроза, которая накроет мир. Великая смута, в которой увязнет весь свет. Пожар, который выжжет жизнь. Тьма, которая поглотит солнце. Хаос».

– Нет, – прохрипел он. – Не бывать этому!

Смех. Глубокий, утробный, повергнувший в дрожь саму землю.

«Ночь нельзя остановить. Темноту нельзя запереть. Силу нельзя уничтожить. Ее можно только обрести».

Клубы тьмы подобрались так близко, что почти можно достать острием. Но он боялся податься вперед, боялся поскользнуться на оседающей земле и полететь вниз, на дно воронки.

«Прими ее. Подчини ее. Стань ее хозяином и используй по собственному разумению. Отомсти. Разрушь. Правь».

Ощущение силы затрепетало на кончиках пальцев. Искушение. Сладкое спелое яблоко перед носом голодающего. Вода, плещущаяся под подбородком изнывающего от жажды Тантала.

«Протяни руку. Сорви. Овладей мощью, которая неведома никому из ныне живущих».

Заполучить силу… Использовать ее так, как считаешь нужным – перестроить весь мир с основ, разметать гниющие остатки прошлого и все переделать как надо…

Кто, если не он? Ленивые разбалованные аристократы? Важные вояки, которые уже в четыре года – полковники? Императрица, которую прихоти фаворитов занимают больше, чем государственные дела? Он бы все сделал правильно! Он навел бы порядок! Он…

Нет.

Это все тот же шепот бесов, только громче и настойчивее. Он знал, как с таким справляться: холодный рассудок и железная воля. Он – выше своих соблазнов. Он – выше тьмы.

Тьма заклекотала, давясь весельем.

«Ты не отвратишь неотвратимое».

Хруст и скрежет вокруг. Он в панике закрутил головой: скелеты, скелеты поднимались из земли.

Океан тьмы вырвался из проломленного купола, накрыв мир от земли до неба. Он ничего не видел. Не мог дышать. Руки увязли в густой патоке, под ногами захлюпала трясина, заглотив его по колени, по пояс, по грудь. Он зашелся в беззвучном крике.

Густая черная масса хлынула в рот, взбухла в легких обжигающими пузырями и, отчаянно барахтаясь…

… он слетел с кровати, запутавшись в простынях.

Какое-то время лежал на ковре, судорожно хватая воздух. Щеку щекотали мягкие ворсинки. В доме тихо.

Наконец, Алексей встал, измученный и мокрый от пота. За окном его петербуржской квартиры брезжил рассвет.

Он засобирался. Поутру надлежало являться к Мелиссино, у которого он теперь служил старшим адъютантом.

Кошмары снились все чаще. Алексей не так часто бывал на Изнанке, но из его снов она не уходила. Что это? Предупреждение? Искушение? Наказание? Он старался не зацикливаться, но как вымыть из памяти такие яркие краски? Океан тьмы, армии скелетов, орды бесов, рвущиеся наружу сквозь набухающий нарыв…

Город на костях. Отец в детстве рассказывал легенду, как Петр Великий дважды отстраивал город и дважды тот за ночь тонул в трясине – только на третий раз и вышло. Детская сказка, но… Он покачал головой. Нечего забивать голову глупостями перед службой.

Несмотря на ранний час, Мелиссино уже был в кабинете. За прошедшие четыре года он изменился мало, только морщин на лбу прибавилось.

– Проходи-проходи, – замахал он. – Есть для тебя дело.

Алексей приблизился.

– Чем могу быть полезен?

– Что думаешь о переводе по службе?

Алексей напрягся. К любым переменам он относился настороженно.

– Куда?

– В Гатчину.

Этого он никак не ждал.

О Гатчине ходили самые разные слухи. Резиденция наследника слыла местечком суровым и неприветливым, с совершенно чуждым укладом жизни. Большинство офицеров, зная о строгости тамошних правил и тяжелом характере цесаревича Павла, боялись перевода туда как огня. А как же не бояться? Истина, усвоенная Алексеем еще в корпусе, оказалась верной и за его пределами: люди не умели и не хотели служить, а просто мечтали, чтобы все доставалось даром.

– Его высочество просил меня порекомендовать хорошего артиллериста. Я собираюсь послать тебя. С обязанностями ты справишься, и что еще важнее – ты видишь бесов.

Алексей вздрогнул. А это здесь при чем?

От Мелиссино его недоумение не укрылось. Он прищурился.

– Что ты вообще знаешь о цесаревиче?

Что при дворе в открытую говорят, будто он глупец и безумец – ну прямо как его отец, если он, конечно, вообще сын Петра Федоровича. Это даже Алексей слышал, хотя во дворце бывал редко – его связи с высшим обществом ограничивались поручениями Мелиссино и преподаванием точных наук сыну графа Салтыкова. Вопросы престолонаследия и сложных отношений в императорской семье Алексея не занимали.

Мелиссино вздохнул.

– По лицу вижу – ничего хорошего.

– Я никогда с ним не встречался, что я могу знать?

– Ну, ты явно знаешь, что о нем болтают. Не притворяйся, все знают. – Мелиссино откинулся на спинку кресла. – Про его безумие – это ерунда. Он не более безумен, чем мы с тобой, и уж точно не глупее нашего. Просто очень обеспокоен нынешней ситуацией с бесами и этого не скрывает. Знаешь же, что раньше разломы так часто не образовывались?

Алексей кивнул. Даже за те годы, что он служил в Петербурге, в экспедиции на Изнанку его стали отправлять раза в два чаще, чем поначалу. И это при том, что он был далеко не единственным офицером, которого могли сорвать посреди ночи, переодеть в черно-белую форму и отправить бороться с очередной разломной тварью.

– В столице с этим особенно тяжело, но в других городах тоже не гладко, да и из-за границы приходят кое-какие тревожные вести. Что-то нехорошее носится в воздухе. Понимаешь, о чем я?

Он вспомнил сегодняшний кошмар. Кивнул.

– Проблема в том, что люди не верят в то, что не видят. Или верят, но списывают со счетов. Мы их никогда не переубеждали – зачем панику сеять? Так и оказались в положении, когда всем, кто у власти, дела нет до наших предупреждений. Конечно, человек, который в такой обстановке начнет твердить, что проблему с бесами нужно решать немедленно, всем покажется страшным сумасбродом. Понимаешь?

Он кивнул в третий раз, чувствуя себя немного глупо. Но что он мог сказать? Что ему страшно менять привычную жизнь под крылом генерала Мелиссино на новую и неизведанную? Что не может отделаться от ощущения, будто генерал выставляет его за порог под первым же удобным предлогом? Нелепо и неблагодарно. Он не мальчишка уже…

– Вот и славно, – Мелиссино протянул ему подписанный приказ. – Тогда собирайся и выезжай в Гатчину, да поскорее. Это для тебя большая возможность. Служи как следует, и цесаревич оценит тебя по заслугам.

Мелиссино встал, обошел стол и крепко сжал плечо Алексея.

– Ну, ступай с богом. Докажи всем, что я в тебе не ошибся.

Глава 11. Цесаревич

Первое свидетельство гатчинской дотошности поджидало уже на пути туда. Посреди дороги стояла внушительная застава, на которой пришлось останавливаться и объяснять, кто он и зачем едет. Офицер, прежде чем пропустить его, трижды проверил бумаги, пристально разглядывая подпись и проверяя подлинность печатей. Можно подумать, он держит путь не в загородное имение, а пробивается в чужую державу…

Конечно, настроения это не улучшило. Тревога охватила Алексея еще в начале пути и с каждой верстой лишь усиливалась. Какое впечатление он произведет на цесаревича? В Гатчине происхождению придавали мало значения, его худородность бросаться в глаза не будет, но Алексей редко нравился людям – даже Андрей жаловался, что от него вечно веет какой-то тяжестью. Всю дорогу Алексей твердил себе, что это неважно. Он знаток своего дела. Даже если как человек он будет цесаревичу неприятен, главное – как следует выполнять свои обязанности, тогда и стыдиться будет нечего.

Но это не помогало. Кадетский корпус на всю жизнь оставил Алексею мучительное желание нравиться вышестоящим. От мысли, что он может чем-то прогневать или разочаровать наследника престола, желудок сворачивался узлом, а горло удушливо сжималось.

Наконец, впереди показался бежевый полумесяц гатчинского дворца. Он располагался на возвышенности, обрываясь к озеру резкими каменными террасами. Зеленевшие кругом деревья ласково перешептывались, кутая глубины парка в шелестящий сумрак, но сам дворец вздымался над окружающими землями сурово и неприступно. Перед тремя этажами главного здания с двумя короткими башенками и блекло-зеленой крышей развернулся широкий плац. Его окаймляли два каменных крыла, дугами отходящие от центральной постройки и перераставшие в широкие каре со своими внутренними дворами. Через ров, отделявший плац от дороги, были переброшены два коротких моста с низкой оградой.

«Разве же это дворец? – подумал Алексей, разглядывая строгий, лишенный излишеств фасад, – Больше похоже на замок».

Встречал его комендант: опрятный, подтянутый и прямой как палка, – точно застывшие у дворца караульные. Он тоже несколько раз проверил бумаги Алексея, после чего велел следовать за ним.

– Я покажу, где вас расквартировали. С завтрашнего дня приступите к своим обязанностям – будете тренировать других артиллеристов. В шесть утра нужно быть на плацу. Великий князь лично наблюдает за разводом войск, смотрите, не опаздывайте. У нас в Гатчине свои порядки, служить придется как следует. Уяснили?

– Точно так, господин комендант.

Алексей сам уже понимал, что Гатчина не похожа ни на что из того, что ему доводилось видеть прежде. Пускай слишком маленькая, чтобы зваться городом, она могла похвастаться тем, о чем в столице и не помыслишь: здесь не было ничего лишнего. Аккуратные чистые улочки шли прямо и правильно, чинные ряды домов равнялись друг под друга, будто солдаты в строю. Казалось, он шагает не по поселению, а по ладно склеенному макету.

Небо заливалось багрянцем. В окнах зажигался свет, но кроме несущих службу караульных снаружи не было ни души.

– Где же все люди? – удивился Алексей.

Комендант вытащил из кармана часы и продемонстрировал ему положение стрелок: четверть девятого.

– Комендантский час начинается в восемь. Вечером по улицам шататься нечего. Знаете почему?

Стремительно сгущались сумерки, и под гребнями крыш уже собиралась копошащаяся тьма. Алексей повел подбородком в сторону ближайшей стайки бесов, внимательно следя за реакцией коменданта. Тот кивнул:

– Точно.

Потом выхватил из-за пояса пистолет и выстрелил. Мелкие твари брызнули во все стороны и с шипением бросились прочь, очистив облюбованное местечко.

– Всех не изничтожишь, но мы пытаемся. Порядок их пугает, а в дома они лезут еще неохотнее – ну да это вы и так знаете.

– Что же, тут все видят бесов?

– Не все, но многие. Великий князь отдает таким людям предпочтение.

Они остановились перед приземистым строением – одно из зданий в комплексе казарм крепостного городка. Прошли внутрь, навстречу свету и голосам.

– В шесть на плацу, – еще раз напомнил комендант, подводя его к затворенной двери. – Форму найдете внутри и смотрите, за неопрятный вид тут спрашивают строго. Есть еще вопросы?

– Никак нет, господин комендант.

У Алексея слегка кружилась голова. Он пока не понимал, что чувствует, но уяснил одно: здесь жизнь будет совсем не похожа на то, к чему он привык в Петербурге.

На следующее утро Алексей впервые увидел цесаревича. Великий князь Павел Петрович стоял на балконе дворца, наблюдая за разводом войск. Еще толком не рассвело, но, как и солдаты внизу, он был при полном параде: в военной форме прусского образца и со шпагой за поясом. В Гатчине вместо нарядных мундиров петербуржских военных носили темно-зеленые кафтаны с кирпично-красными воротниками и обшлагами. Одежда была узкая, непривычная, но Алексею нравилось, как она давит тело, – сразу хотелось расправить плечи и держать спину ровнее.

Однако поразили его не военная выправка цесаревича и даже не то, что тот встает в одно время со своими солдатами. Должно быть, всему виной поднимающееся солнце, отраженное в окнах дворца, но Алексею показалось, будто несгибаемая стройная фигура цесаревича соткана из света – такого яркого, что глаза защипало.

У него перехватило дыхание. В ушах зазвенел чистый звук, ровный и правильный, как нота камертона, и еще черное на западе небо вдруг сделалось голубым и безоблачным.

Он моргнул, и наваждение исчезло. Цесаревич стоял на прежнем месте, далекий и царственный, а Алексей, еще одна фигурка среди сотен таких же, должен был приниматься за работу.

В его распоряжение поступило тридцать пять артиллеристов – кто сносный, кто не очень, но дрессировке поддавались все. Алексей собирался как можно скорее вышколить их во что-то приличное.

В Гатчине сам воздух, казалось, требовал рьяно браться за дело и работать без продыху. Он будто вернулся в кадетскую пору: тяжелый труд, муштра, четкий распорядок дня, и после полуночи, если его черед идти в ночной патруль, безжалостное изничтожение бесов. Комендант не солгал: здесь этих тварей водилось намного меньше, чем в Петербурге. Отряды, в состав которых всегда входил хотя бы один бесогон, прореживали их, как сорняки на грядке.

В один из таких патрулей Алексей, прежде видевший цесаревича только издали, впервые встретился с ним лицом к лицу. Тот шагал по освещенной рыжими фонарями улице в сопровождении коменданта – инспекции он проводил часто и без четкого расписания, но чтобы ночью…

Патруль замер, вытянувшись по стойке смирно, и Алексей вместе со всеми отдал честь. Комендант кивнул им, не сбавляя шага, но цесаревич, прищурившись, остановился.

Он оказался очень невысок – Алексей возвышался над ним на полторы головы, – но держал себя так, что сразу хотелось упасть на колени или согнуться в три погибели. Черты лица у него были мелкие, только стальные серые глаза выделялись глубокими омутами. Цесаревич пристально оглядывал солдат, точно ища, к чему бы прицепиться, и лишь убедившись, что все в порядке, расслабил сжатые в тонкую полоску губы. Его взгляд остановился на Алексее.

– А, вы мой новый артиллерист. Видел вас на плацу. Как продвигается обучение ваших подопечных? – хотя сейчас цесаревич не выкрикивал приказы, его голос не потерял уверенной властности.

Неужели наблюдая за своими солдатами, он сумел выцепить из темно-зеленой массы одну ничего не значащую фигурку?

– Я делаю все, что в моих силах, чтобы в скором времени они показали достойные результаты, ваше высочество, – проговорил Алексей, едва сдерживая трепет. Больше всего на свете он боялся ляпнуть что-нибудь глупое.

Комендант одобрительно кивнул, но цесаревич смотрел все так же холодно. Алексей почувствовал, как выступает на лбу пот. Он что, уже в чем-то провинился?

– Хорошо. Надеюсь скоро эти результаты увидеть.

И цесаревич зашагал прочь, звеня шпорами. Комендант, кашлянув в кулак, бросился его догонять.

Алексей вытер лоб и прерывисто выдохнул.

На душе было муторно. Что он успел сделать, чтобы заслужить такую холодность? Он принялся перебирать в памяти последние дни, выискивая, где мог оплошать, но на ум ничего не шло.

Другой патрульный толкнул его локтем.

– Ты не робей. Его высочество ко всем новичкам сперва относится с подозрением. Продержись пару месяцев, и он подоттает.

– Если только не выгонит взашей за криво застегнутую пуговицу, – пробормотал еще один.

Но Алексей уже зашагал вперед – они все-таки не на прогулке.

Одно ясно: с завтрашнего дня нужно будет гонять своих подопечных еще исступленнее.

Глава 12. Обед во дворце

Воздух разрывал грохот пушечных выстрелов. Ядра со свистом рассекали полупрозрачную завесу дыма.

– Целься! – рявкнул Алексей, смаргивая жгучий пот. – Пли!

Шесть из семи ядер попали в цель. Сносно для такого расстояния.

Он дал приказ двигаться вперед, и артиллеристы потащили тяжелые орудия по полю, путаясь ногами в густой траве, но не сбиваясь с курса.

– Стоять! Целься!

Алексей покосился на холм. Оттуда, сложив руки на груди, за ними наблюдал цесаревич. Слишком далеко, чтобы разглядеть его лицо, да и отвлекаться нельзя…

– Влево забираете! – крикнул Алексей расчету крайней пушки.

Оттеснил плечом артиллериста из промазавшей команды. Поправил наводку, сверившись с предполагаемой траекторией, и рявкнул:

– Пли!

Его цель была самой сложной – воткнутый в землю флагшток с развевающимся красным полотном торчал так далеко, что нельзя было ошибиться ни на волосок.

Но расчеты и глазомер Алексея никогда не подводили.

Вырвавшееся ядро прорвалось сквозь дым и вмялось в тонкий шест, выкорчевав флагшток из земли.

Отстраненный артиллерист присвистнул.

Алексей выпрямился. Они только что выполнили последний маневр сегодняшних учений. За последний месяц он чуть с ума своих подопечных не свел постоянными нареканиями и придирками, зато вот он – результат.

Окружавшие Алексея артиллеристы вдруг уставились ему за спину, переменившись в лице. Он резко обернулся. К ним направлялся цесаревич.

Солдаты вытянулись в струнку, Алексей – ровнее всех прочих. Желудок тревожно скрутило. Он знал, что сегодня они справились хорошо, но не идеально: всегда есть, к чему стремиться. А чему такой результат равен в глазах цесаревича, заранее не скажешь. В своем стремлении к безупречности его высочество, бывало, заходил так далеко, что даже разделявший это стремление Алексей поражался. Шутка про отставку за кривую пуговицу уже не казалась шуткой – в скверном расположении духа цесаревич за малейшую оплошность накидывался так, что воздух от крика дрожал. Алексею пока не приходилось испытывать на себе бурю великокняжеского гнева, но кто знает, сколько еще он продержится на тонком льду – тоже ведь человек, а не безупречное орудие.

Цесаревич остановился перед застывшими артиллеристами. Его щеки разрумянились от быстрой ходьбы, серые глаза горели. В прогалину средь облаков выглянуло яркое солнце, но светозарная иллюзия, поразившая Алексея в первый день, больше не повторялась. Однако каждый раз, когда он оказывался неподалеку от цесаревича, в груди набухало странное чувство – будто светлая тоска по чему-то безвозвратно утерянному. Так он себя чувствовал, вспоминая раннее детство, до бесов. Что это? Благоговение перед будущим императором? Восхищение человеком, которого единственного заботило, не досаждают ли бесы простым обитателям его владений? Заботило настолько, что он запретил выходить на улицу с наступлением вечера и ночь за ночью посылал солдат искоренять проклятых тварей. Если бы только такие порядки ввели в Петербурге, а еще лучше – по всей стране…

Голос цесаревича рассек воздух, как выстрел из пушки:

– Отлично сработано!

От облегчения у Алексея чуть ноги не подкосились. Доволен. Слава богу, он доволен.

Помолчав, цесаревич добавил, обращаясь уже только к нему:

– Вы лучше, чем я ожидал от человека, четыре года прослужившего в Петербурге. Столица вас не испортила.

– Благодарю вас, ваше высочество, – у Алексея от радости онемели губы. – Вы слишком ко мне добры.

– Напротив, – отмахнулся цесаревич. – Мне следовало раньше разглядеть, на что вы способны. Приходите сегодня с нами обедать. Расскажете, что нынче творится у столичных бесогонов.

Алексей трижды осмотрел свое отражение в зеркале – точно ли одет безупречно? Форма сидела на нем хорошо, вот только был бы еще запасной комплект… А так приходилось стирать ее каждый вечер и с утра досушивать на себе – на зябком-то октябрьском ветру. Что будет зимой, Алексей и думать боялся. Впрочем, предстоящий обед в обществе цесаревича пугал его куда больше. От волнения Алексей дышал-то с трудом, куда уж там есть…

Мраморная столовая располагалась на втором этаже дворца. Это был просторный зал со светло-желтыми стенами, украшенными белой лепниной. Резной потолок с живописными вставками подпирали мраморные колонны, а на краю зала, за балюстрадой, натягивало тетиву изваяние бога любви.

Захваченный непривычным великолепием, Алексей на миг позабыл о мучительной неуверенности. Он и прежде бывал в роскошных залах, но сейчас, приглашенный сюда наравне с другими, впервые ощутил, будто хоть немного, но принадлежит к этому недостижимому миру.

Малый двор, окружавший отвергнутого наследника в Гатчине, был куда скромнее столичного общества. Мало кто отваживался демонстрировать расположение нелюбимому сыну всесильной императрицы – так недолго и в опалу угодить. Но Алексей и среди них совершенно потерялся. От волнения лица и имена слиплись в запутанный ком, и первую половину обеда он потратил, пытаясь рассортировать их в правильном порядке. К счастью, большого внимания на Алексея не обращали. За столом царила спокойная дружеская атмосфера: беседа текла легко и непринужденно, перемежаясь всполохами смеха, когда сидевший рядом с цесаревичем Федор Ростопчин с тонкой улыбкой начинал сыпать остротами в адрес большого двора.

Великая княгиня Мария Федоровна больше слушала, чем говорила, но у нее были добрые глаза и мягкая улыбка. Заметив, что Алексей сидит как на иголках, она даже бросила ему пару сочувственных взглядов. Дочери великокняжеской четы обедали отдельно от взрослых, а сыновей здесь, конечно, быть не могло. Мальчики воспитывались в Петербурге, при дворе императрицы.

Наконец, цесаревич вспомнил и об Алексее. Посыпались вопросы о ночных вылазках под командованием генерала Мелиссино. Алексей отвечал обстоятельно и четко, как писал бы в рапорте, и цесаревич, кажется, был доволен, но на каждый ответ у него находилось еще с десяток вопросов. Некоторые из собравшихся откровенно заскучали – обычное дело для тех, кто имеет о бесах крайне расплывчатое представление. Но Алексей заметил, с каким любопытством прислушивается к разговору одна из фрейлин Марии Федоровны – маленькая, смуглая и проворная, как птичка. Рядом с прекрасной великой княгиней она выглядела совсем дурнушкой, но ее живые карие глаза то и дело пересекались с серыми глазами цесаревича и моментально вытапливали из них весь лед.

– Сколько человек вы обычно теряете в вылазках на Изнанку?

От воспоминаний о черных сморщенных телах аппетит пропал окончательно. Близких отношений с сослуживцами у Алексея не сложилось, но каждый раз, когда дьявольским бестиям удавалось заполучить еще одну человеческую душу, его скрючивало от бессильного гнева.

– По-разному, ваше высочество. Иногда – нисколько, иногда – трех или четырех. Бывает, и целые отряды пропадают.

Если разломная тварь оказывалась слишком сильна, под алыми небесами случались настоящие побоища. Прибывая в составе подкрепления, Алексей не раз наблюдал длинные ряды высушенных трупов, готовящихся пополнить чудовищный сад белых костей. Тела падших с Изнанки не выносили – против этого существовал запрет, такой строгий и древний, что никто и не помнил, как он появился. Семьям погибших сообщали, что их сын, муж или брат погиб, выполняя секретное государственное поручение. Алексей не слишком боялся смерти, но сердце ныло, когда он представлял, что подумают мать с отцом, однажды получив такое известие про него.

Цесаревич снова стал мрачен и сердит:

– Это никуда не годится. Люди не умирали бы в таких количествах, если бы у нас было больше бесогонов и им не приходилось совмещать ночные вылазки с обычной службой. – Он поджал губы. – Но, конечно, ее величеству и дела нет до того, что творится под самым ее носом. Когда я стану императором, у меня будет столько вытренированных бесогонов, сколько я только смогу собрать по всей стране.

«Когда я стану императором». В устах цесаревича, которому в начале месяца исполнилось тридцать восемь, это звучало попросту отчаянно.

Не зная, имеет ли право на такие вопросы, Алексей все же не сдержался:

– Почему же ее величество ничего не делает? Она ведь должна знать, какую опасность представляют эти твари.

– «Должна знать»? – лицо цесаревича скривилось в ядовитой улыбке. – Да она их даже не видит. Как и со всеми прочими проблемами, она предпочитает знать, изображать озабоченность и не делать ровным счетом ничего.

Краем глаза Алексей заметил, как нахмурилась Мария Федоровна. Это были опасные слова. Сколько же досады накопилось в цесаревиче, если он не может удержаться от подобных выпадов?

Тот, похоже, и сам решил, что сказал слишком многое.

Со вздохом он встал из-за стола.

– Прошу прощения, если испортил вам всем аппетит. Для обеденного стола это и впрямь не самая подходящая тема.

Вслед за мужем покинула стол и великая княгиня. Начали расходиться и остальные. Все, кроме переглядывавшейся с цесаревичем фрейлины – та продолжала разглядывать Алексея с беззастенчивым любопытством. Он замер, смущенный таким пристальным вниманием со стороны незнакомой дамы.

– Я… – голос потускнел от хрипа. Алексей неловко прочистил горло. – Я могу вам как-то помочь?

Фрейлина улыбнулась удивительно живой улыбкой: не только губы, но и глаза, брови, щеки и подбородок пришли в движение. Секунду назад Алексей считал ее неказистой, теперь же поймал себя на том, что не может отвести взгляд.

– Мне? Нет, думаю, мне помогать незачем. Но если вы и впрямь так усердно изничтожали бесов, как сейчас рассказывали, Павлу Петровичу вы пригодитесь.

«Если и впрямь»? Это еще что значит?

– Вы сомневаетесь в моих словах? – поинтересовался он угрюмо.

Брови фрейлины взлетели, губы весело изогнулись.

– А сколько бесов вы убили за свою жизнь?

Он едва не фыркнул. Что за нелепый вопрос?

– Я был лучшим в своем выпуске во всем, что касалось цифр, но такое и мне сосчитать не под силу.

– А-а, – ее улыбка стала шире. – Это хорошо. Вот и со мной так же.

Алексей вытаращил глаза. Шутит она, что ли?

– Я, должно быть, неверно вас понял. Вы же не хотите сказать, что…

Глаза фрейлины закатились так резко, что Алексей поспешно шагнул к ней – подхватить лишившуюся чувств чудачку. Но та лишь рассмеялась.

– А вы что же, думали, что только мужчины бывают бесогонами?

Ни одной женщины-бесогона Алексей не знал и даже не задумывался, возможно ли такое. Это ведь сущее безумие.

– Ага, по лицу вижу, что думали. Дорогой мой… – она потешно насупилась. – Простите, как вас там?

– Алексей Андреевич Аракчеев, – буркнул он.

– Ах да. Я Нелидова, Екатерина Ивановна – если вдруг вы тоже запамятовали, – тут она его поймала. – Так вот, дорогой мой Алексей Андреевич. Все, что отличает нас в этом вопросе, – репутационные издержки. Но поскольку благороднейшим из нас отдать долг отчизне дороже доброго имени, – она по-мужски, со сдержанным пафосом поклонилась, – приходится, знаете ли, выбирать.

В темных глазах плясали искорки, но Алексею показалось, что за всем этим кривлянием прячется что-то более глубокое.

Так они и замерли друг напротив друга. Кроме них в столовой остались только слуги, уносившие блюда, да кудрявый Эрот, бесстрастно накладывавший стрелу на тетиву. Алексею снова сделалось неловко – а благовидно ли вот так, почти наедине, беседовать с едва знакомой дамой?

– Чего это вы покраснели? – прищурилась Нелидова. – Так возмущены, или уже навоображали себе чего?

– И в мыслях не было, – процедил Алексей, кляня свои предательски загоревшиеся уши. – Я только подумал, что нам, наверное, не стоит вот так стоять здесь и беседовать. Разве вас не ждет ее высочество?

– «Ее» высочество меня едва ли очень ждет, – фыркнула Нелидова, нажимая на первое слово.

Алексей нахмурился. Вспомнил взгляды, которыми весь обед обменивался цесаревич с фрейлиной жены. Сердце подскочило к горлу. Неужели она… Это все делало в сто крат хуже.

Нелидова внимательно присмотрелась к нему. И расхохоталась.

– А теперь бледный, как мел! – выдохнула она с широченной ухмылкой. – Ах, простите меня, я вовсе не хотела запугать вас до смерти. Я почти уверена, что Павел Петрович никого ни к кому не приревнует. В конце концов, все мы – просто добрые друзья, так ведь?

Это «почти» Алексея ни капли не успокоило.

– С вашего позволения, – проскрипел он, – я вынужден откланяться. Меня ждут неотложные дела.

Неотложных дел у него не было.

– Только не обижайтесь на меня, хорошо? – весело крикнула Нелидова ему вслед.

Алексею следовало бы обозлиться, да разве обозлишься на человека с таким звонким смехом?

Глава 13. Черная тайна

С отъездом из Петербурга кошмары приходили реже, но Алексей не знал, связано это с переменой обстановки или с тем, что он снова спал так же мало, как в кадетские времена. Обязанностей становилось все больше, так что здоровый сон опять превратился в непозволительную роскошь. От недосыпа было одно верное лекарство, но здесь, во владениях цесаревича, так ревностно оберегаемых им от бесов, Алексей не смел прибегать к помощи черного огня. Если какой-то твари удавалось в него пролезть, он, как в детстве, обрушивал ярость на ни в чем не повинное дерево или – на нерадивых подопечных.

С приходом зимы стало совсем тяжко. Короткие дни повергали Алексея в уныние, а стоять в шесть утра на разводе с тяжелой от недосыпа головой и в примерзающих к телу мокрых панталонах было попросту мучительно.

Денег вечно не хватало, не спасали даже ночные поездки в Петербург, где Алексей время от времени давал уроки в корпусе. Отсылая деньги родителям, сам он считал копейки. Хорошо хоть здесь его бедность в глаза не бросалась – нет вокруг безмозглых аристократов, сорящих деньгами направо и налево, нет нелепой роскоши столичной жизни. Даже сам цесаревич вел крайне скромный образ жизни, большую часть средств, выделяемых малому двору императрицей, он тратил на свою маленькую армию.

Теперь Алексей ясно чувствовал, что воздух в Гатчине бродил от нетерпения. Цесаревич состоял из него целиком – оно читалось в нервном изгибе его губ, когда приходили любые вести из столицы, в мрачно горящих глазах, когда кто-то упоминал его царственную мать, в перемежавшихся с приступами меланхолии взрывах кипучей энергии, когда он носился по Гатчине, ища, к чему бы себя приложить…

Эти настроения были заразительны. Алексей теперь сам то и дело задумывался, как переменится его жизнь и жизнь целой страны, когда подойдет к концу долгий екатерининский век. Цесаревич мог часами говорить о том, как перекроит столичные уклады, как исправит все, что неправильно, и приведет страну в должный вид. Но – когда?

Алексей думал и о безумной череде дворцовых переворотов, предшествовавшей воцарению нынешней императрицы. У цесаревича была своя, пускай небольшая, но великолепно обученная армия. От Гатчины до Петербурга было сорок четыре версты, до почти не охраняемого Царского Села – всего двадцать четыре… Но цесаревич, похоже, ни о чем таком и не помышлял. На одном из обедов, когда беседа зашла о выпавших на их век беспорядках, он лишь поморщился:

– Хаос. Он привлекает весь мрак, что есть в нашем мире.

Это Алексей понимал отлично. Четкие правила, дисциплина и самообладание – вот что было его главным оружием против бесов. Все должно подчиняться чему-то, и когда превыше всего стоят правила, а не прихоти одуревших от власти и богатств сановников, – разве не величайшее это благо?

В Гатчине никого не награждали ни за что и никого не наказывали не по делу. Каждый был на своем месте, каждый знал свои обязанности, и вместе они крутились как шестеренки в отлаженном механизме.

Великий князь Павел оказался всем тем, что Алексей, сам того не подозревая, искал всю жизнь: справедливостью. Даже когда бранил солдат последними словами за ерундовые оплошности. Даже когда волчьими глазами смотрел на ведущую в Петербург дорогу и неслышно бормотал что-то себе под нос. Алексей смотрел на безупречные улицы, окутанные вечерними сумерками, но почти без черных тварей, и понимал: это правильно.

Он стоял в дневном карауле под иссиня-черным небом, когда ощутил что-то странное. Сперва списал на напряженную атмосферу, сгустившуюся в тот день над Гатчиной: цесаревич пребывал в особенно скверном расположении духа, и все едва ли не на цыпочках ходили, боясь грядущего грома.

Накануне покинула малый двор Нелидова. Алексей улавливал причину очень смутно, но испытал по этому поводу страшное облегчение. Вечная спутница великокняжеской четы нисколько не заботилась о своем привилегированном положении и с равной легкостью заводила разговор как с самим цесаревичем, так и с ничтожнейшим из слуг, причем и с тем, и с другим была равно приветлива и игрива. Алексей в ее присутствии откровенно робел – слишком острый язык и слишком прямой взгляд. Прежде из женщин только мать могла повергнуть его в трепет парой слов, но Нелидова делала это походя, забавы ради. Она всегда улыбалась ему из-за плеча цесаревича, когда сопровождала их с Марией Федоровной на прогулках, и каждый раз Алексей молился всем святым, чтобы никто не обратил на это внимания.

Несмотря на то, что Нелидова в первый же день заверила, что их с цесаревичем связывает лишь дружба, только одно могло объяснить напряжение, временами сгущавшееся между сдержанной великой княгиней и ее озорной фрейлиной.

И вот – отъезд.

Алексей столкнулся с Нелидовой в оружейной галерее второго этажа, когда она уже шагала к ожидавшей во дворе карете. Не удержавшись, украдкой бросил на нее прощальный взгляд через плечо. И – в желудок скатился ком ледяного огня – она тоже на него обернулась, только без всякого стеснения и ужимок. Всплеснула руками.

– А, Алексей Андреевич! Как жаль, что наше знакомство вышло таким коротким, правда?

От неожиданности он все слова растерял и даже не сразу сообразил развернуться – несколько секунд нелепейшим образом таращился на нее из-за плеча. Нелидову это жутко развеселило.

– Да не обмирайте вы так! Я уверена, мы с вами еще встретимся.

– Вы так скоро собрались, – пробормотал Алексей, вспомнив, наконец, как говорить.

Еще этим утром он слышал, как Мария Федоровна ругалась с цесаревичем за закрытой дверью будуара, и подозревал, что именно об этом.

На лице Нелидовой не мелькнуло ни тени досады.

– Как нас учили в институте благородных девиц, – произнесла она значительно, – уважающая себя барышня должна знать, когда вовремя уйти. К тому же, – она сощурилась, – если наклонитесь поближе, я прошепчу вам на ушко секрет. Хотите?

Предложение было одновременно возмутительным и непреодолимо заманчивым.

«Она же уезжает. Все равно больше не придется терпеть ее глупости».

Стиснув зубы, Алексей наклонился. Нелидова была такой низенькой, что ей пришлось подняться на цыпочки, чтобы поднести губы к его уху. Алексей постарался не думать о том, что будет, если кто-то застанет их в таком положении.

– У меня есть очень большое и интересное поручение от Павла Петровича, – опалило щеку горячее дыхание. – Которое я придумала себе сама, но он, конечно же, согласился.

Ее голос становился все тише, и Алексею пришлось наклониться ниже.

– В Смольном, куда я еду, может найтись кое-что очень интересное для нашего общего дела…

Еще ниже…

– И…

Напрячь слух до предела…

– И не скажу!

Счастливый смех как будто ободрал ушную раковину. Алексей оглушенно отпрянул, вне себя от досады и смущения.

– Ах, простите! – пропела Нелидова без капли раскаяния. – Я пообещала Павлу Петровичу, что никому не расскажу. Даже вам.

Алексей прижал ладонь к уху и потряс головой, пытаясь избавиться от назойливого звона. Какая же несносная женщина…

– Ну не сердитесь, – Нелидова помахала рукой, перебирая пальцами, будто играла на фортепьяно. – Когда мы встретимся в следующий раз, я обязательно поделюсь с вами чем-нибудь интересным. Если, конечно, вы здесь еще будете.

Члены малого двора пропадали часто – кто-то уезжал сам, кого-то настигала немилость императрицы, кто-то терял расположение великокняжеской четы. Но Нелидова другое дело – у нее лучше всех получалось сглаживать вспышки раздражения цесаревича. С тех пор, как она уехала, он напоминал пороховую бочку, а сегодня стало совсем худо. Цесаревич уже несколько раз проходил мимо караульных, кружа по своим владениям, точно хищная птица: стрелял цепким взглядом, раздувал ноздри, будто что-то вынюхивал. У бесов не было запаха, у шпионов – тоже, но люди щурятся, когда напрягают слух, так почему бы и не принюхиваться, когда что-то ищешь?

А потом – началось.

Странная пульсация в воздухе, как рокот далеких барабанов.

Виски налились тяжестью. Бьющий в лицо снежный ветер уже не казался таким холодным. Захотелось навострить уши, будто сторожевой пес, и тоже принюхаться, но Алексей лишь сжал кулаки, не позволяя ни мускулу дрогнуть на лице.

Что это? Переутомление? Давящая головная боль была его давней знакомой и всегда заходила в гости, когда он много ночей подряд пренебрегал сном.

Но странное чувство не проходило. Наоборот – копилось и угнетало все сильнее. Алексей понял, что ему это напоминает: набухание разлома.

В Петербурге их отправляли на Изнанку, когда грань между мирами уже треснула. Даже бесогоны не могли почувствовать, где ткань мироздания прохудилась и готова лопнуть. Им оставалось только разбираться с последствиями.

«Но я чувствовал что-то тогда, в самый первый раз. Лишь в последние минуты, но…»

Может ли быть, что он и сейчас чувствует, как формируется разлом? У него ведь особые отношения с бесами…

Что же делать? Поднять тревогу? А вдруг – ошибается? Вдруг – и правда переутомился? Поднимет переполох зазря, пока цесаревич в таком настроении, – как пить дать улетит на гауптвахту. Лишиться расположения цесаревича было проще простого, а вот чтобы завоевать его обратно, нужны были месяцы кропотливой и, вполне возможно, тщетной работы.

Да и за то время, что Алексей жил в Гатчине, разве видел он хоть один разлом? Те разверзались в городах, привлеченные тысячами гневных отчаявшихся людей. Ярость, боль, печаль, алчность, ревность и ненависть – сильные, окрашенные черным чувства притягивали тварей как мед. Но лишь в городах да на полях великих сражений, где страдающие истерзанные души исчислялись тысячами, зов был достаточно силен, чтобы бесы не просто просачивались сквозь грань миров, но пытались ее разорвать.

В Гатчине обитало не так много народа. Понадобилась бы страшная трагедия, затронувшая всех разом, чтобы жадная пасть разлома распахнулась на этих чинных благоустроенных землях. Если только…

Ужасная мысль ошпарила Алексея: а не он ли этому виной?

Тьма тянулась к нему с детства, да еще эти кошмары, где черный голос нашептывал, что он – особенный, он – ее избранник… Вдруг это он невольно привлек к этому островку налаженной жизни внимание Изнанки? От этого предположения Алексея едва не стошнило.

Так что же делать? Поднять тревогу? Открыть свою тайну? Признаться, что он чувствует то, что простые люди не чувствуют? Или и вовсе в том, что бесы вхожи в его тело, как в дом родной? Алексей представил взгляд цесаревича, полный отвращения и презрения. Его замутило с новой силой.

Ничего не делать? Нет, так нельзя. Здесь цесаревич, его жена, дочери. Его высочество видел бесов, но едва ли проходил бесогонскую подготовку – в конце концов, он наследник престола. Выходит, он даже защититься не сможет…

А может, самому проверить? Алексей покосился направо, потом налево. Как назло, с одной стороны обзор закрывало крыло дворца, с другой – мрачной сетью переплетались ветви деревьев, не давая разглядеть ничего дальше пары шагов. Пульсация, кажется, шла из парка. Может, если будущий разлом совсем близко… Если он воочию убедится, что что-то зарождается…

Но оставить пост? Немыслимо. Немыслимо, но… Но ведь прочие варианты еще хуже…

Алексей затравленно огляделся. Сделал несколько неуверенных шагов. В ушах забухало отчетливее. Точно, направление правильное.

От подкатившей к горлу желчи взгляд помутился. Он пошатнулся, выпрямился, сделал еще шаг, другой… Будто против сильного ветра шел. Но если сделать все быстро…

– Куда это вы собрались?

За шиворот точно опрокинули пригоршню снега. Алексей, забыв и о барабанном бое, и о разломах, в панике обернулся.

За его спиной, сложив руки на груди, стоял цесаревич: губы – зло поджаты, глаза – холоднее зимней стужи.

– Ну? – вместе с резкими словами с губ срывались серебристые облачка пара. – Дождусь я от вас сегодня ответа?

– Я… Ваше высочество… Мне показалось… – Алексей залепетал как ребенок и сам же себя за это возненавидел, да только самообладание таяло быстрее, чем приземлявшиеся на нос снежинки.

– Перекреститесь, – сухо посоветовал цесаревич. – Что такое вам могло показаться, что вы решились оставить пост?

И действительно – что? Пульсация унялась до едва ощутимой, Алексей вообще уже не был уверен, не выдумал ли ее. А если она и была, то чувствовать ее он мог лишь благодаря своим проклятым силам… Минуту назад Алексей всерьез раздумывал, не сознаться ли во всем, но теперь, когда стоял лицом к лицу с побелевшим от гнева и холода цесаревичем, это казалось ему не просто немыслимым, но совершенно невозможным.

– Мне показалось, – выдавил Алексей онемевшими губами, – будто что-то странное носится в воздухе.

– «Что-то странное носится в воздухе»? – переспросил цесаревич так ядовито, что позавидовала бы любая гадюка. – С каких это пор мои офицеры оставляют пост, потому что им показалось, будто что-то носится в воздухе? – он гневно всплеснул руками. – Конечно, что-то носится в воздухе! Ты думаешь, я просто так бегаю тут с самого утра, как умалишенный? Моя обязанность – следить за тем, что происходит в моих землях. А в чем обязанность караульных – не соизволите мне напомнить?

– Стоять в карауле, – хрипло ответил Алексей. – В случае опасности – поднимать тревогу.

– Ну так стойте, черт возьми, в карауле! – рявкнул цесаревич, тыча пальцем в место, с которого Алексей сошел минутой ранее. – У вас одна простая обязанность, а вы и с ней справиться не можете?

На негнущихся ногах Алексей прошел на прежнее место. Цесаревич наградил его еще одним сердитым взглядом.

– Уж от вас-то я ожидал лучшего.

Махнув рукой, он быстро зашагал прочь.

Алексей остался стоять, лишь огромным усилием воли удерживая плечи расправленными. Навалилась невыносимая тяжесть. Ну что он за идиот? Каким нужно быть болваном, чтобы из-за такого пустяка прогневать цесаревича?

Пульсация возвращалась, но Алексею было уже плевать: мысли снова помутились, и думать он мог только о том, какая нелепая мелочь может иногда переломить жизнь. Катастрофа казалась непоправимой – на такую гневную отповедь Алексей еще не нарывался. Конечно, цесаревич долго не забудет ему этот проступок. Хуже того – скорый на выводы, наверняка решит, что ошибался в нем с самого начала.

«Уж от вас-то я ожидал лучшего».

Как ножом по сердцу.

Чернеющая книзу спираль мыслей с каждым новым витком и мир вокруг красила черным. Даже громоздящиеся вокруг сугробы утратили белизну.

Вечно все так. Зазеваешься на миг, и жизнь – тут как тут, спешит напомнить, чего он на самом деле стоит: ничего.

Все зря. Он так навсегда и останется мальчишкой с копошащимися под кожей бесами: безвестным, проклятым, никому не нужным. Чего ради он столько старался и плыл против течения? Чего ради надрывался, пытаясь свернуть гору?

Алексей с трудом достоял до смены караула, а когда она произошла – еле вспомнил, как ноги переставлять. Ничего вокруг не замечая, побрел прочь. Куда? Прятаться под одеялом в комнате, где все пропитано несбыточными надеждами? Бесцельно шататься по округе, рискуя нарваться на еще одну гневную отповедь за нарушение комендантского часа?

В конце концов, свинцовые ноги вывели его к церкви. Час был поздний, внутри – ни души, только мягко горели, роняя восковые слезинки, свечи. Алексей прошел внутрь и преклонил колени. Губы зашевелились, бормоча молитву. Молитва спасает душу, так почему же он никак не может почувствовать себя спасенным?

«Потому что ты избранник тьмы. Бесы вьют гнезда меж твоих ребер. С чего ты взял, что заслуживаешь спасения? С чего ты взял, что твои молитвы хоть кто-то слышит?»

Сколько ни старайся, сколько ни изматывайся тяжелой работой, все всегда кончается одинаково – кипучими черными пузырями под кожей.

Никогда он не обретет спасение. Никогда не изгонит ночь из своего сердца.

Разлом, померещившийся в парке, теперь набухал в его душе: гниющая рана, пульсирующая черной болью. Даже здесь, в обители божьей, ничто не могло залечить эту трещину.

Щеки обожгло. Он раздраженно вытер их рукавом. Без толку. Сколько ни моргай, сколько ни скрипи зубами, когда плотина прорвана – поздно дергаться.

Из черной воронки отчаяния его вырвали шаги за спиной. Алексей вскочил, развернулся и – сделал шаг назад.

В мягком свете свечей цесаревич больше не казался выточенным из льда. Серые глаза смотрели отрешенно и задумчиво. У Алексея сжалось сердце.

Они замерли, окутанные оранжевым сиянием и шепотом снега за стенами церкви.

– Почему ты плачешь?

Алексей тяжело сглотнул. Отвечать – так честно.

– Мне больно лишиться расположения вашего высочества.

Цесаревич нахмурился. Шагнул вперед, и Алексей неверяще вздрогнул, почувствовав на плече легкую ладонь.

Цесаревич смотрел на него снизу вверх и все равно казался выше, парящим на таких высотах, о которых простым смертным нечего и думать. И в то же время – был здесь, смотрел на него, сжимал его плечо.

На полу таяла серебристая дорожка снега.

– Но ты вовсе его не лишился.

Алексей никогда не слышал, чтобы цесаревич говорил так – ласково, словно ребенка успокаивал. Может, так оно и было – лежащая на плече рука будто протянулась сквозь время, выцепив из череды дней и лет перепуганного мальчишку, впервые увидевшего беса в изножье своей кровати.

– И если будешь служить мне так же, как служишь теперь, то никогда не лишишься. Ведь ты будешь?

У Алексея перехватило дыхание.

– Конечно, – прошептал он, едва шевеля губами. – Конечно, буду, ваше высочество! У меня только и есть, что Бог да вы.

Бледная улыбка скользнула по губам цесаревича.

– Хорошо. Служи верно – служба императору никогда не утомляет.

Безграничное море облегчения затопило Алексея. Он поплыл, плавясь, как свечной воск. Обнаружил себя на коленях, преисполненный такого трепета, будто ему открылся лик божий. Ноздри щекотал запах медового воска и ладана. Глаза цесаревича поблескивали, отражая неровное пламя, – не стальные, не жесткие, не холодные. И на миг Алексею показалось, будто даже тот мрак, что прятался в нем неотступно, редеет, как туман на рассвете. Это было больше, чем благоговение перед будущим императором. Больше, чем почтение перед господином. Больше, чем трепет солдата перед генералом…

Великий князь Павел не был обычным человеком. Никогда еще Алексей не сознавал это так отчетливо.

Вдруг свечи затрепетали. Ночь снаружи сгустилась до непроглядной, будто кто-то высосал из нее весь свет, украл с неба луну и звезды. За окнами промелькнула большая черная тень.

Цесаревич обернулся к дверям. Он не выглядел ни удивленным, ни испуганным и больше всего походил на человека, который знает, что ему пора отправляться в путь, хотя за стенами дома бушует гроза.

– В самом сердце моих владений. Какая дерзость.

Тень за окнами промелькнула снова. Алексею показалось, он увидел огромное черное крыло.

– Что это? – прошептал он.

Никогда еще ему не доводилось видеть порождение тьмы такой величины. Только не с этой стороны мира.

Цесаревич лишь рукой махнул.

– Идем, сам увидишь.

Алексей вскочил и бросился за ним.

– Ваше высочество! Вам не следует покидать церковь, это опасно! Та тварь…

Цесаревич улыбнулся, не сбавляя шага.

– Ты напрасно беспокоишься.

Это какое-то безумие… Чтобы справиться с таким монстром, нужен целый отряд бесогонов! Что может один человек, пускай даже будущий император?

Но цесаревич уже распахнул двери и шагнул в ночь. Алексей выбежал следом.

В лицо ударил яростный снег. Сердце в груди тяжело забилось, чувствуя знакомый мрачный зов.

Исполинская черная тень. При одном взгляде на нее глаза заволакивал туман.

Бесформенные темные сгустки, по ночам выползавшие на их сторону мира, ни в какое сравнение не шли с этим чудовищем. Оно походило на огромную черную птицу – нет, на дракона, на крылатого угольного великана с оскаленной пастью и растопыренными когтями. Невысокий цесаревич на фоне жуткой твари казался не больше ребенка, но он даже не вздрогнул, когда тьма распахнула зев, обдав их гнилостным смрадом.

Алексей кое-как поборол приступ паники. Чудовище могло заглотить их обоих разом и даже не подавиться. Бежать – вот единственное спасение! Бежать и укрыться в церкви. Неужели его высочество этого не понимает?

С холодным лязгом цесаревич обнажил шпагу. Не было видно ни звезд, ни луны, только оранжевую лужицу света у дверей церкви, но сталь засияла ослепительным белоснежным огнем. На глаза навернулись слезы.

– В этом мире тебе места нет, – чистый голос прорезал тьму, будто еще один сияющий клинок. – Я приговариваю тебя к вечному изгнанию.

Тварь изогнула шею, оскалилась шире, забила крыльями. Но когда метнулась вперед, взвив облако черного тумана, цесаревич взмахнул клинком. Горящая сталь со свистом рассекла воздух, а свет… Свет пошел дальше. Пронзительный яркий луч прорвал ночь и вгрызся в тьму, выжигая ее белым пламенем. Чудовище захрипело, засвистело, корчась в шипящей агонии, а потом – осталась только тишина.

Алексей не верил своим глазам. Цесаревич обернулся. На его губах снова играла улыбка.

– Видишь? Я несу свет. Свет, что защитит нас всех перед приходом ночи.

Ему не показалось. В тот первый день, когда он увидел сплетение света в далекой гордой фигуре, – ему не показалось. Перед ним – больше, чем человек.

Цесаревич убрал клинок в ножны. Сияние погасло.

– Ну вот и все. Я целый день…

За его спиной всколыхнулась тень.

Не дракон, меньше – бугристое нечто размером с колесо. Оно рванулось вперед, и Алексей, даже не успев подумать, бросился навстречу. Он не успел выхватить оружие – только вклиниться между тенью и цесаревичем, оттеснив того плечом.

– Стой! – обжег ухо крик, но было поздно – черное облако врезалось в выставленные руки, вторглось внутрь. Обжигающее. Безжалостное.

Кожа вмиг почернела, внутренности скрутило. Мир поплыл, пульсируя то черным, то красным.

Алексей пошатнулся.

Цесаревич смотрел на него широко распахнутыми глазами.

– Что ты… Что ты сделал?

Алексей открыл рот, но с губ слетело лишь облачко прогорклого дыма. Мир сузился до побелевшего лица цесаревича. Грудь ходила ходуном, не в силах вместить такую мощь, такую тьму, такую…

«УБЕЙ, – взвился в голове свист. – УБЕЙ. РАЗРУШЬ. РАЗДЕРИ».

Он подавился вздохом, впился ногтями в горло – в свое, конечно, в свое. Огонь мучительно рвался наружу, распирал жилы, трещал суставами. Он никогда не поглощал столько тьмы зараз, никогда не был таким полным, таким черным, таким…

Он согнулся, скорчился – еще чуть-чуть, и позвонки вытянутся в шипы, прорвут кожу вместе с морем огня, вместе с бездной боли. Еще чуть-чуть, еще чуть-чуть…

Холодная ладонь сжала его подбородок. Глоток свежего воздуха, краткий миг передышки в бесконечном неизбывном страдании.

– Уходите… – прохрипел он пылающими губами. – Я…

Тонкие пальцы крепче впились в щеки, светлые глаза цесаревича заглянули в его черные провалы.

– Ты чист, – прозвенел далекий голос. – Перед Богом и передо мной.

Мир затопила белизна.

Он тонул в ней, дышал ею, питался, как молоком матери, нежась в лучах неведомого доселе солнца. Боль ушла, растворившись в свете, как до нее – исчадие ночи. Не осталось ни пятнышка, ни крохотной точки. Никогда он не был таким чистым. С той самой ночи тьма никогда не покидала его полностью. И даже прежде, даже при рождении, даже свернувшись в материнской утробе, он не знал такого света и такой чистоты. Ослеплящее сияние ушло, но чувство никуда не делось. Оно осталось в нем, баюкая истерзанное тело, проливаясь на щеки толстыми мокрыми дорожками.

Лицо цесаревича расплывалось, но застывшее на нем удивление было видно и сквозь мутное марево.

– Я никогда такого не видел… Ты… Ты Темный.

Алексей сморгнул слезы.

– Что?

Цесаревич отнял руку от его лица, и в груди заныло чувство невосполнимой утраты.

– Ты – Темный. Можешь поглощать тьму. И можешь ее использовать.

Больше всего на свете Алексей боялся увидеть в его глазах страх или отвращение, но там отражался лишь блеск вернувшихся звезд.

– Я… Я не знаю, что я такое, ваше высочество. Но я такой с детства, – он облизнул пересохшие губы. – Я не знаю, проклятие это или…

– Проклятие? – перебил цесаревич. Его губы изогнула возбужденная улыбка. – Ну конечно же нет! Это – самый ценный дар, который судьба могла швырнуть к моим ногам. Именно то, что мне нужно!

Алексей стоял, оглушенный и растерянный. Самый страшный, самый грязный секрет вывалился наружу и оказался… благословением?

– Я сделаю все, что ваше высочество захочет, – прошептал он, едва слыша себя.

– Ну конечно, – улыбка цесаревича стала еще шире. Алексей молча смотрел на него, все еще не смея поверить. – Вместе мы остановим надвигающийся шторм.

Прохладные пальцы стиснули его ладонь.

– Иди. Отдохни и наберись сил. Я решу, что с тобой делать.

Глава 14. Наставник

Он стоял рядом с цесаревичем, наблюдая, как по раскинувшемуся полю маршируют строгие колонны солдат.

– Когда я был мальчиком, мой воспитатель учил меня буквам и цифрам, прикрепляя их на спины игрушечным солдатикам, – губы цесаревича тронула улыбка. – Какие детские забавы проносишь иногда через всю жизнь…

Алексей не знал, что ответить. Его детские забавы были совсем иного рода – из него-то наследника престола не воспитывали. Занятные истории о детстве цесаревича, которыми он иногда делился, вроде печатавшейся по приказу его воспитателя поддельной газеты, где была колонка, посвященная достижениям и неудачам юного великого князя, казались чем-то из другого мира.

В лицо бил ветер, еще холодный, но с мокрым привкусом весны. Заснеженные холмы сверкали под лучами солнца, небо голубело яркой кляксой.

Алексей чувствовал себя странно легким, будто в нем сохранилась частица света, обласкавшая его во мраке ночи. Разлом был сшит, угроза миновала, но полной грудью он дышал не поэтому. Впервые ему было нечего скрывать. Впервые черная тайна не довлела над ним грозовой тучей, в любой момент готовой пролиться на мир постыдной правдой. Он был на своем месте.

– Ты должен был сказать мне раньше, – цесаревич будто прочел его мысли. – Но я понимаю, почему ты этого не сделал. Таких, как ты, столь мало, что я и не думал встретить и одного.

– Я не думал, что такие, как я, вообще есть.

– Как же не быть? На свете ничего не бывает в единственном экземпляре. Ни такие, как я, ни такие, как ты, не уникальны. Но если Свет издревле считается регалией венценосных особ и божьих избранников, то участь Темных обычно кровавее и печальнее. – Цесаревич скривил губы. – Мало кто умеет пользоваться тем, что подносит им судьба.

Ветер швырнул Алексею в лицо пригоршню снега. Он утерся рукавом.

– На что она похожа? – цесаревич искоса поглядел на него. – Тьма внутри?

Алексей помолчал, подбирая правильные слова.

– На жаркое дыхание смерти. И на проклятье.

– И долго ты считал себя проклятым?

– Как впервые увидел бесов, ваше высочество. Мне было шесть.

Жалостливое изумление в глазах цесаревича не оскорбляло – Алексей слишком редко встречал сочувствие, чтобы оно казалось ему унизительным.

– Как рано… Удивительно, что ты дожил до своих лет. Ты ведь запросто мог сжечь себя или других. Темные рождаются редко, но еще реже – выживают без присмотра. Тебе ведь никто не объяснял, что это за силы и как ими пользоваться?

– Нет. Я разбирался сам. – Алексей посмотрел на свои обтянутые перчатками пальцы. – Сперва разбивал руки о деревья и стены. Потом – научился сжигать тьму внутри так, чтобы она помогала мне, когда не хватало сил. А больше я ничего не умею.

– Это уже немало. – Цесаревич вгляделся в прозрачную синеву над головой. – Что ж, теперь ты под моим присмотром. Я послал за человеком, который, я надеюсь, поможет тебе разобраться в своих силах. Он и меня учил, пока не умерла бабушка и ее величество его не отослала.

Алексей не сдержал любопытства:

– Императрица Елизавета обладала тем же светом, что и ваше высочество?

– Все в моем роду им обладали с тех пор, как были избраны его носителями на Земском соборе. Впрочем, это не значит, что все они употребляли его на верное дело. Если бы все те, кто избран представлять и защищать народ, распоряжались своим даром разумно и по велению долга, наш мир был бы совсем другим.

«Значит, слухи – ложь. Он все же сын своего отца».

Колонна солдат развернулась и зашагал в другую сторону: мужественные маленькие фигурки – и правда, будто игрушки.

У Алексея вырвалось:

– Ваше высочество, вы знаете, почему я родился таким?

Цесаревич помедлил.

– Нет. Не думаю, что кто-то и правда это знает. Может быть, ты нужен для какого-то великого замысла. А может, это лишь прихоть судьбы. Когда сюда прибудет мой бывший наставник, ты сможешь задать все вопросы ему. Но будь готов, что не на каждый у него найдется ответ.

– И когда же его ждать?

– Вот этого не знаю. Где бы он ни странствовал сейчас, путь до нас неблизкий. Но и время, к счастью, есть.

– Что же мне делать до того?

– Как что? – удивился цесаревич. – Служить, разумеется.

Когда по гатчинской дороге, миновав заставу, подъехала ко дворцу простая деревянная карета, стояла глухая ночь – даже звезды не проглядывали сквозь облака. Несмотря на поздний час, цесаревич тоже ждал снаружи, изредка отмахиваясь от летящих в лицо сухих листьев. Застывшая поодаль линейка караульных пристально вглядывалась в темноту, но Алексей первый заметил выступивший из нее силуэт, влекомый двумя лошадьми.

Кучер остановил карету, и дверца распахнулась. С подножки спрыгнула высокая сухощавая фигура, задрапированная тенью.

Цесаревич вскинул голову:

– И ни капли ведь не изменился, старый плут!

Приехавшего можно было назвать старым, но на плута он не походил. Зачесанные назад седые волосы открывали сухое энергичное лицо, черные, как ночь, глаза, смотрели живо и цепко. Спину старик держал прямо, не уступая выправкой замершим поодаль солдатам. Из-под дорожного плаща выглядывал заношенный военный мундир, темно-синий, с красными обшлагами.

– А, ваше высочество! – воскликнул он со странным акцентом, вроде бы немецким, но каким-то смазанным, будто он сам позабыл, как должен звучать язык родной земли. – Все еще в добром здравии, я вижу?

– Отчего же не быть? – улыбка цесаревича вышла самую малость натянутой. – Я-то стар разве что для титула цесаревича. Ты быстрее добрался, чем я предполагал.

– Оттого же, отчего я рад был поскорее сюда приехать, – фыркнул старик. – Нынче с королевскими семьями всякое случается. Если бы вы воочию видели, на что похожа сейчас Франция, то поняли бы, почему я так рад был оттуда убраться. Любопытство однажды меня погубит, и этим летом я почти уверился, что время пришло. Слыхали вы, что там творилось?

Лицо цесаревича застыло.

– Ад на земле, я полагаю.

– Что не Рай – это точно. Так где там мой новый подопечный? – темные глаза перепрыгнули на Алексея. – Вот этот?

Алексей не шелохнулся – не знал, как вести себя с этим чудаком.

– Он самый, – ответил цесаревич за него. – Подполковник Алексей Аракчеев.

Под пристальным взглядом старика Алексей напрягся.

– Отлично. Пусть ваши молодцы перетащат мои вещи в комнаты, а карета нам сейчас понадобится. Да только с книгами чтобы обращались осторожно, у меня там манускрипты аж из Индии, вторых таких не сыщешь.

– Вы что же, прямо сейчас отправитесь?

– А чего ждать?

– Отправимся куда? – к Алексею, наконец, вернулся дар речи.

– В Петербург, куда же еще? Других больших городов я тут что-то не видел, а здесь, как погляжу, ловить нечего, – когтистая рука старика стиснула его предплечье. – Пойдем, мальчик. Даже минуты не следует отдавать за бесценок.

«Мальчик»? Да ему почти двадцать четыре! Никто уже много лет не звал его мальчиком.

Алексей обернулся на цесаревича, но тот лишь кивнул:

– Иди с ним. А вы уж постарайтесь вернуть его целым, я этого человека ценю, как немногих.

– Посмотрим, – крякнул старик и потащил растерявшегося Алексея за собой.

«Я этого человека ценю, как немногих».

На какое-то время эти слова вытеснили из головы Алексея даже то, что он едет куда-то среди ночи с человеком, которого видит впервые в жизни. К реальности вернул нетерпеливый голос старика:

– Рассказывай.

– Рассказывать что, сударь?

Мрак кареты смазывал лицо человека напротив, так что Алексей скорее почувствовал, чем увидел, как тот закатил глаза.

– Все рассказывай. Как впервые увидел демонов, как с ними справлялся и что вообще умеешь.

Повторять ту же историю во второй раз было легче. Отгородившись от стоявших за воспоминаниями чувств, Алексей выдал краткую выжимку всего, что с ним произошло.

– А, – сказал старик, когда он закончил. – Ты даже никого не убил?

– Вас это удивляет?

– Честно? Да. В детстве мало кто контролирует себя настолько, чтобы удержать демонов в узде. Обычно ваш путь начинается с череды обугленных трупов. Владеть собой – самый важный навык для таких, как ты. Хорошо, что ты его освоил. Впрочем, не радуйся рано, это лишь верхушка айсберга, а уж как этот айсберг велик – одному Богу известно.

– А что насчет вас, сударь?

Беспардонные манеры старика понемногу выводили Алексея из себя.

– Зови меня Германом. Я знаю кое-что, и еще кое-что найдется в моих книгах, если поискать как следует. Последние полвека я больше интересовался королевским огнем и самими демонами – спрос на это больше. Иначе добрался бы, наконец, до Египта – вот где кладезь знаний. Но не жди, что я сделаю всю работу за тебя, мальчик. Знания на дороге не валяются. Они как урожай: сперва вспахиваешь поле, а потом надеешься, что какие-нибудь ростки взойдут. Я десятки лет ездил по свету, но если бы мне вздумалось записать все, что я знаю про таких, как ты, достоверно, у меня вышла бы хорошо если пара страниц.

Снова это проклятое «мальчик»… Алексей не выдержал:

– Сколько же вам лет?

– Больше, чем тебе, – отрезал Герман. – Я знал Фридриха Великого, когда он был мальчишкой.

У Алексея отвисла челюсть. Если так, то возраст его спутника подбирался к ста!

– Но ты обо мне хочешь узнать или о своих силах?

– О своих силах, сударь, – пробормотал он, все еще растерянный.

– Да брось ты это «сударь», – Герман недовольно хмыкнул, когда карета подскочила на кочке. – Как ты уже понял, силы твои в том, чтобы служить сосудом для демонов. Быть проводником, через который даже слабейший из них может воздействовать на мир – особенно если их наберется много.

Губы сжались в тугую черту. Герман как-то разглядел это в темноте.

– Вот только трагедию из этого не раздувай. Ты можешь их контролировать, так что сам решаешь, к чему себя приложить. Кто-то зовет это проклятьем, но тогда и свет королей – проклятье. И огонь, и волны, и ветер – все, что губит людей, когда вырывается из-под контроля. Великому князю Павлу выпало родиться Романовым, тебе – гершварцем. Такая уж у вас судьба.

– Простите, кем?

– Гершварцем. Так вас зовут у меня на родине.

Немецкий Алексей знал хуже, чем французский, но тут больших знаний не требовалось. Гершварц. Господин Черный.

– С твоими силами можно сотворить многое, – продолжил Герман. – Именно поэтому, когда гершварцы дорываются до власти, ничем хорошим это не кончается. Нужны примеры – взгляни, что творится сейчас во Франции.

Алексей подался вперед.

– Там есть такие, как я?

– Есть один, только не советую ехать знакомиться. Его не просто так прозвали Ангелом Смерти.

– Но разве не опасно, что…

– Что что-то происходит на другом конце Европы? Нет, сами уж как-нибудь разберутся. Гершварцы тоже не бессмертны, а тот мальчик – такой же неуч, как ты, разве что чуть более умелый. Бояться надо, если кто-нибудь проникнет в самую суть темной силы. К счастью, история охотнее хранит имена, чем инструкции.

– И сколько Темных вы знали?

– Ты третий. С первым я был знаком близко, но увы, он умер молодым, тоже до конца не разобравшись в своих способностях.

Герман похлопал себя по карманам и вытащил из складок плаща трубку. Алексей нахмурился.

– Я попросил бы вас не курить.

Старик вскинул кустистые брови.

– Это еще почему?

– Мы в закрытой карете, у меня пропахнет мундир, а его высочество ненавидит запах табака.

Брови Германа поползли еще выше.

– И что же ты, во всем норовишь ему угодить?

Алексей с вызовом посмотрел в ответ.

– Да.

– Какая беспозвоночная нынче молодежь пошла, – Герман потряс головой, но трубку убрал. Глянул в прикрытое занавеской окошко. – Ну да неважно. Уже почти приехали. Придется объяснять тебе все на ходу.

Глава 15. Бесы и мальчик

Они вышли в затхлую сырость ночи, щурясь от мороси. Ржавые фонари едва освещали безмолвные улицы, даже дворняги и тощие бездомные кошки забились кто куда. Зато бесов хватало: они носились меж глухих стен домов, кружились, будто в танце, и оставляли за собой мягкий, свивающийся в ленты шлейф тьмы.

– Ага, – сказал Герман. – Узнаю Петербург.

Они постояли, дожидаясь, пока кучер отъедет. Затем Герман прошелся от одного конца улочки к другому, удостоверяясь, что рядом ни души.

– Первый шаг, – бросил он через плечо, – впустить демонов в себя.

– Это я знаю.

– Ничего ты не знаешь. Ты это умеешь – совсем другое дело. Помнишь, что случалось, когда они набивались в тебя слишком туго?

Алексей воскресил в памяти ночь, когда цесаревичу пришлось омыть его своим светом, чтобы разогнать тьму.

«Ты чист перед Богом и передо мной».

– Их голоса становились громче. Такими громкими, что свои мысли едва слышишь. И жар – почти нестерпимым. Мне казалось, бесы вот-вот раздерут меня изнутри.

– Ага. Это и случается, когда хватанешь лишку. Самое важное – знать свой предел. Возьмешь слишком много – тебя попросту разорвет. Чем больше в твоем теле демонов, тем ты сильнее, но и тем быстрее они его разрушают. В этом своем кадетском корпусе ты жег их понемногу, потому что боялся, не заметит ли кто внешних изменений, и, может быть, это спасло тебе жизнь. Отныне ты должен внимательно следить, не переступаешь ли грань. Рядом может не оказаться царского отпрыска, чтобы вырвать тебя из лап смерти или безумия. Но давай-ка, втяни парочку.

Алексею и делать ничего не нужно – бесы сами к нему стягивались. Сперва их отталкивало его раздражение, но и этого хватило ненадолго. Алексей вытянул руку, и бесы скользнули в нее, как нож в масло. В ушах всколыхнулся шепот, по венам побежал огонь.

– Хватит, – бросил Герман.

«Убей его, – прошипел бес в сердце, – Он опасный. Он знает больше. Убей его».

Алексей тяжело выдохнул. Сжал зубы и усилием воли оттолкнул летящих к нему тварей.

– Видишь? – закивал Герман. – Чем больше в тебе демонов, тем охотнее подчиняются остальные.

– Как же мне определить свой предел?

– Ты сам должен понять, где проходит граница, за которой твой рассудок растворяется в темных позывах. Тебе повезло – ты военный, привык держать себя в ежовых рукавицах. Избалованным богачам на твоем месте пришлось бы куда сложнее, – Герман сложил руки на груди. – А теперь – переплавь демонов в силу.

Алексей не подпитывался от бесов так давно, что от захлестнувшей темной эйфории едва не лишился разума. Мышцы сладостно напряглись, запели натянувшиеся сухожилия.

Ураган в груди. Вой бури, подчинявшейся лишь ему. Не было в мире ничего, что он не мог бы уничтожить, отбросить со своего пути, обратить в прах. Ночь больше не казалась темной и промозглой.

– Теперь подойди ко мне.

Алексей с готовностью сорвался с места.

– Ну бежать-то необязательно, – в глазах Германа блеснуло веселье. – Я и позабыл, как пьянит молодых людей что тьма, что свет. Ты самый сильный, самый быстрый, самый проворный… Только не увлекайся. Взгляни-ка лучше на такой фокус.

Старик вытащил из-за пазухи перочинный ножик. Алексей напрягся, готовый выбить оружие из морщинистой руки, но блеснувшее лезвие молчаливо застыло, ловя отблески фонаря.

– Дай руку.

Алексей заколебался, не отводя взгляд от острого клинка. Герман закатил глаза.

– Да не оттяпаю я тебе пальцы – за такие фокусы твой цесаревич мне голову откусит. Просто покажу то, что ты и сам рано или поздно узнал бы. Это даже не больно.

– Боли я не боюсь, – буркнул Алексей. Стянул перчатки, вытянул руку. Герман подхватил его ладонь и легким движением чиркнул по ней ножом.

Алексей ахнул. Старик не соврал – больно не было, но там, где на коже должен был появиться порез, из тонкой черной полоски вырвалось облачко тьмы.

– Спали побольше демонов, и простого оружия можно почти не бояться, – Герман убрал нож в карман. – Тьма закроет даже самые опасные раны. Если отрубить тебе голову, ты, наверное, все же умрешь, но я и в этом не уверен. Однако смотри, не злоупотребляй – чем рана серьезнее, тем больше сил понадобится, чтобы ее закрыть. И чем больше ослаблено тело, тем проще тьме захватить твой разум.

Алексей уставился на свою руку с потемневшими пальцами и черным разрезом поперек ладони.

– Так я почти неуязвим?

– Только для простого оружия. В тебе кишат демоны, так что если тебя проткнут, например, освященной шпагой, они не смогут броситься латать прорехи. На твое счастье, о гершварцах мало кто знает, да только когда люди видят кого-то с чернющими глазами и источающего волны тьмы, обычно у них в головах что-то щелкает.

– А бесы? – подался вперед Алексей. – Могу я уничтожать бесов?

Герман кивнул на парящие у растрескавшейся стены черные сгустки.

– Попробуй.

Алексей нашел глазами самую крупную тварь. Несколько зазубрин на макушке выдавали в ней сильного противника – может быть, на Изнанке она даже обладала четкой формой. Он вскинул руку, позволяя тьме забурлить под кожей, и, прыгнув вперед, наотмашь саданул по бесу ладонью.

Тварь не разлетелась на ошметки, как он надеялся, но и в руку ему не скользнула. С мягким шипением она отлетела назад, в самый конец улицы, и повисла там, негодующе пыхая клубами черного дыма.

– Не получилось, – пробормотал Алексей.

– И не получится, – кивнул Герман. – Огнем огонь не тушат.

Горькое разочарование скривило рот. А он-то уже вообразил, как раздирает на клочки черных тварей одним взмахом ладони – как цесаревич и его огонь.

– И он еще расстраивается! – возмутился Герман. – Да овладей ты своими силами как следует – в одиночку сможешь раскидать отряд обученных солдат.

Алексей упрямо поджал губы. Что ему до солдат? Цесаревич считает завоевательные войны своей матери бессмысленными, потому что отлично понимает: главный враг – не чужие поданные, а тьма.

Герман нахмурился, но тут его внимание привлекло что-то на другом конце улицы, где та впадала в проспект пошире. Там черным потоком спешили куда-то бесы.

– Куда это они текут? Когда рядом гершварц, они обычно ни о чем другом и не думают.

Алексей шагнул вперед.

– Надо проверить.

Темная дорога привела их в район еще глуше. Стены здесь обвивали темно-зеленые заросли, воздух – трепетал от копошащейся тьмы. Пара бесов скользнула в Алексея, пустив по коже горячие круги.

– Следи за собой! – прошипел Герман. – Тут кружат разломные, не чувствуешь, что ли?

Спохватившись, Алексей окружил себя щитом мрачной досады. Герман прав: в темной реке виднелись резкие силуэты, от которых веяло тяжелой пульсацией – такое ни с чем не спутаешь.

Алексей попытался одними чувствами нащупать разлом, но ничего не обнаружил. Значит, слетелись откуда-то?

Он посмотрел на заброшенный дом с пустыми провалами окон, сквозь которые носились туда-сюда бесы.

– Давай-ка зайдем, – пробился сквозь стук в ушах голос Германа. – Да отталкивай их посильнее. Не хватало еще, чтобы эти твари меня зажевали.

Герман беспокоился напрасно, его бесы как будто не замечали. Их неудержимо влекло то, за чем они явились. Но Алексей подчинился, и вдвоем они вошли в кренящийся дверной проем.

На первом этаже не было ничего, кроме обшарпанных стен, гроздей паутины и резкого запаха крыс. Гнилые половицы скрипели под ногами, грозя провалиться.

– На второй? – спросил Алексей.

Герман кивнул.

Ступени жалобно затрещали под сапогами, прогибаясь и выстреливая щепками. Они оказались в череде выстуженных комнат, тоже пустых, не считая разлетающихся от Алексея бесов. Но пройдя в дальнее помещение, он услышал новый звук: торопливые шаги, чередующиеся с прыжками, где-то снаружи. Неужели в этом заброшенном районе есть еще кто-то, кроме них?

Обогнав Германа, Алексей высунулся в окно и охнул. На заднем дворе стоял мальчуган лет четырнадцати, хорошо одетый и при шпаге, но совсем один. Вокруг него кружило два разломных беса: большие черные птицы с заостренными клювами и острыми, как иглы, перьями. Испуганным мальчик не выглядел – задрав голову, он грозил бесам кулаком.

Пьяный или безумный? А может, просто дурак? Не в кадетской форме – значит, не из корпуса, а безмозглые отпрыски вельмож и не на такие выходки способны.

Алексей прикинул расстояние до земли. Высоко. Но Герман ведь сказал, что тьма внутри делает его сильнее…

Раздумывать было некогда – твари спускались все ниже. Алексей перескочил через низенький подоконник и камнем полетел вниз. Вслед донесся пораженный вздох и цветастое немецкое ругательство.

Волна тяжести шарахнула в ступни. Алексей перекатился и вскочил на ноги – не сломаны, отлично. Мальчик обернулся. На его широком лице отразилось удивление. Алексей выхватил из-за пояса пистолет и разрядил в ближайшую тварь. Красная вспышка полыхнула и погасла – конечно, одной пули не хватит.

– Вы еще кто такой?

И у этого обалдуя еще хватает наглости спрашивать?

– Дуй отсюда! – прошипел Алексей. – Совсем болван, что ли?

Проигнорировав оскорбленный взгляд мальчишки, он выхватил штык. Судя по красным всполохам на втором этаже дома, Герман уже прокладывал к ним дорогу с оружием в руках. Алексей вперился взглядом в черных птиц, безуспешно пытаясь отогнать их силой воли, но в нем было недостаточно тьмы, чтобы повелевать разломными тварями. Наоборот – они подлетели ближе. Только яростные взмахи освященной стали не давали им спикировать.

Алексей постарался притянуть тех, что помельче, благоразумно бугрившихся поодаль от старших собратьев. Бесы могли пожирать друг друга, так что всякая мелочь старалась избегать тварей покрупнее. Были бы они поближе… А так – будто тянешь мешок крупных камней: тяжело и почти бесполезно. На лбу выступил пот, в ушах зазвенело. Один бес сорвался-таки с места, но неосторожно напоролся на вспыхнувшее красным лезвие. Алексей зарычал от натуги, и сразу несколько черных стрел вошли, наконец, ему в грудь. Мальчик повернулся к нему, разинув рот. Он казался странно знакомым, будто Алексей его уже где-то встречал, но копаться в памяти не было времени.

Алексей еще раз взмахнул штыком и почти чиркнул по черному крылу, но в последний миг тварь взвилась выше, уходя от удара. Зато вторая с яростным шипением бросилась вперед. Алексей отшатнулся, метнулся в сторону и, с нечеловеческой скоростью развернувшись, рубанул наискось. Тварь яростно засвистела, но не изошла черным облаком, а заскользила по клинку, пытаясь добраться до сжимающей эфес руки – совсем как в день его первой вылазки с вечерним классом. Как и тогда, Алексей ударил ее волной жаркого гнева. Да будь он проклят, если позволит какому-то бесу остановить его на пороге новой жизни! Слишком многое еще надо узнать, слишком многое сделать, и…

«Ты чист перед Богом и передо мной».

С неожиданной яростью Алексей отвел руку и обрушил на истошно шипящего беса серию быстрых ударов. Красная вспышка резанула глаза, а когда Алексей проморгался, от страшной твари осталось только облачко черного дыма. Он облегченно выдохнул и – похолодел. Совсем забыл про вторую!

Алексей крутанулся на каблуках. От открывшейся картины кровь застыла в жилах. Вторая птица неслась прямо на мальчика, который, позабыв о шпаге, замер, выставив перед собой кулаки. Алексей рванулся к нему, прекрасно понимая, что не успеет.

Тварь врезалась в мальчика, и ночь разорвала новая вспышка. Мальчик ударил беса – раз, другой. От каждого удара по воздуху расходились светло-золотые круги, как от брошенной в воду гальки. Еще один удар – и под тяжелым кулаком бес разошелся по швам, исторгнул клуб черного смога и был таков.

Алексей неверяще уставился на мальчишку. Тот с вызовом посмотрел в ответ. Мрачно-голубые глаза сидели глубоко под густыми бровями, светлые волосы вились неопрятными лохмами. Где же Алексей мог его видеть?

Во двор вылетел Герман со шпагой в руках.

– Да чтоб вас обоих! – он подлетел к Алексею, ткнул узловатым пальцем ему в грудь. – Ты! Попробуй в следующий раз спрыгнуть со шпиля Адмиралтейства, а то вдруг не все кости переломаешь! – с неменьшей яростью Герман повернулся к мальчишке. – А вы еще лучше! Куда, скажите на милость, смотрит ваша бабушка?

Тот разинул рот.

– Герман! Вы что здесь делаете?

– Что я здесь делаю? Это вы что здесь делаете! Один, без охраны, шастаете по гнездам демонов! И это – внук императрицы!

Алексей поперхнулся. Внук императрицы?!

Вот теперь он понял, разглядел уже ставшие знакомыми до боли черты. Мальчик невероятно походил на цесаревича.

Герман прищурился.

– Кто еще с вами?

– Да я один, – мальчик покосился на Алексея и сделал неуклюжую попытку перевести тему. – Герман, а это с вами кто? Я видел, как он…

– Да, да. Он гершварц, хотя, зная, как внимательно вы слушали мои уроки, сомневаюсь, что вам это что-то скажет.

– Но откуда?

– От батюшки вашего. Доверенное лицо.

– Подполковник Аракчеев, – быстро представился Алексей.

«Я назвал болваном сына цесаревича…»

Ничего хорошего это не сулило.

Но мальчик, к его удивлению, вытянулся и отдал честь. Это еще что? Не может же его волновать, что он ниже наоравшего на него выскочки по званию? Его, внука императрицы?

Хотя теперь Алексей припоминал, как Мария Федоровна однажды – разумеется, с материнской нежностью, – обмолвилась, что второй сын у нее малость сумасбродный. Герман подтвердил его догадку:

– Так что вы все-таки тут делаете, Константин?

Мальчик пожал плечами.

– Здесь что-то странное в округе. А тварей этих видели? Они точно с Изнанки. Но генерал Мелиссино раза три водил сюда своих ребят и ничего не нашел. А я как будто что-то и чувствую, но не могу понять, откуда. Вот и пытался найти.

– В одиночку, – уточнил Герман.

Константин покраснел.

– Генерал Мелиссино добился, чтобы нам с братом запретили бывать в этой части города – мол, слишком опасно. Но раз сам он ничего не нашел…

– То и вам бы не повредило думать, куда нос суете, – Герман потряс седой головой. – Или вы думаете, что совсем к этой погани неуязвимы? Я вам не рассказывал разве, как опасна Изнанка для Светлых?

Константин пожал плечами, явно не видя в суровой отповеди наставника ничего неподобающего.

– Да я бы не полез в разлом. Просто хотел понять… – он запнулся, вдруг оробев. – Вы скажете отцу?

– Конечно, скажу! Хотя на вашем месте я бы побеспокоился сперва, что скажет ваша бабушка, если узнает.

Константин закатил глаза.

– Да она и так вечно мной недовольна, я же не ее золотой ангелочек.

– «Золотого ангелочка» я здесь не вижу, так что вам бы не помешало у него поучиться, – Герман снова покачал головой. – Пойдемте-ка отсюда, пока со всего города демоны не слетелись.

В карете оправившийся от удивления Константин принялся разглядывать Алексея с беззастенчивым любопытством.

– Никогда не думал, что повстречаю Темного!

– Любуйтесь, пока можете, – буркнул Герман. – Ваш батюшка писал, что ко всем прочим обязанностям хочет назначить его гатчинским комендантом, так что он через пару лет помрет от переутомления, это как пить дать.

Алексей вздрогнул. Он об этом повышении слышал впервые.

Константин, неверно истолковав его оторопь, расхохотался:

– Не слушайте его, господин подполковник, Герман всегда так шутит. У Темных же сил не меньше, чем у нас, – вы и за десятерых можете работать.

«Да я всю жизнь считай что работаю за десятерых».

Но – комендант? Он? В неполные двадцать четыре? Алексей знал, что цесаревич о нем хорошего мнения, но как же приятно получить очередное подтверждение…

– За всякую силу приходится платить, – резко напомнил Герман, однако, заметив полное безразличие Константина, лишь махнул рукой. – Ну да таким, как вы, бесполезно объяснять.

Карета остановилась, не доезжая до Дворцовой площади. Провожая молодого великого князя, Герман сурово хмурился.

– Чтобы сразу во дворец! И не чудите так больше, поняли? Себя не бережете – так хоть о родителях подумайте.

– О, передавайте им от меня самый большой и любезный привет, – весело отозвался Константин, спрыгивая с подножки. Брань отлетала от него, как горох от стенки. Но когда карета покатила прочь, он на мгновение замер и снова отдал честь.

– Славный мальчик, – заметил Алексей.

– Как был буйным дурнем, так и остался, – отрезал Герман. – Все благоразумие ушло к старшему.

– Так вы и их обучали?

– Обучал. Павла Петровича к сыновьям не допускали, кто-то должен был. Свет, если не знаешь, как его контролировать, не менее опасен, чем тьма.

Алексей неверяще покосился на старика. Божественный свет и опасен? Для бесов – да, конечно, но для людей?

Герман скривился.

– А ты думал, только ночь может погубить разум? Посмотри на солнце слишком долго – и ослепнешь.

Скрип колес и стук копыт по мостовой придавали его речи странный тревожный ритм.

Алексея осенил новый вопрос:

– Если бесы сгорают в этом свете, почему они на него слетаются?

– Потому что царский огонь для них – как костер для мотыльков. Не могут они противиться этому притяжению, – черные глаза стрельнули в Алексея. – А чего я тебе объясняю? Ты сам разве не чувствуешь, как тебя тянет к свету цесаревича?

– Это же другое! – возмутился Алексей. – Я – человек, потому и…

Он осекся. Неужели и правда дело не в отчаянной мечте о чистоте и спасении? Неужели и его тяга к свету – порывы ночи у него в сердце?

Герман фыркнул.

– Да не делай ты такое лицо. Ночь и день неотделимы, и тьма со светом тоже. Без одного нет другого – их тянет друг к другу. Но у тебя ведь и своя воля есть.

– Но как я тогда могу знать, какие чувства мои, а к чему меня тянут бесы?

– Для начала пораскинуть мозгами. Взять вот великого князя Павла – нравится он тебе?

Мысли взметнулись стаей тревожных птиц. «Нравится»? Алексей не был уверен, что это правильное слово, – вообще сомневался, существуют ли подходящие слова, чтобы объять ту смесь недоверия, надежды, восторга и мучительной благодарности.

– Я готов посвятить служению ему всю свою жизнь, – сказал Алексей тихо.

– И чем же он тебя так впечатлил?

«Тем, что не оттолкнул меня», – пришел первый ответ. Но еще прежде… О, здесь ему было что сказать.

– Его высочество ко всем одинаково справедлив, и честный труд у него всегда находит честную награду. И сам он работает не меньше – встает в одно время со своими солдатами, следит за их подготовкой и за тем, чтобы все были хорошо устроены. Иногда к нам даже из столичных войск простые солдаты пытаются дезертировать, вы знали? Потому что только в Гатчине все честно и любые злоупотребления офицеров сурово караются, кем бы они ни были, – Алексей помолчал, вспоминая аккуратные улочки, очищенные от всякой дряни. Сердце у него гулко стучало, щеки разгорелись. – И еще его высочество ценит порядок и видит свой долг в том, чтобы везде его поддерживать. Я впервые встретил человека, которому не плевать, что бесы летают, где им вздумается, и вредят простым людям. Он всех готов защищать. Поэтому я думаю, что его высочество будет очень хорошим правителем, он ведь и в императорском титуле видит не привилегию, а прежде всего долг.

– Ну вот тебе и твои собственные чувства. Уж это-то все никакого отношения к вашим силам не имеет, – Герман со вздохом откинулся на спинку сидения. Затем вдруг усмехнулся – криво, самым краешком рта. – Тяжело быть молодым и ничего не смыслить в жизни, а?

Глава 16. Как умирают Темные

– И вы ничего не нашли?

– Мы не то чтобы много искали. Но ни Мелиссино, ни ваш сын ничего не обнаружили.

Свет промозглого дня лился в окна Башенного кабинета. На столе раскинулись привезенные Германом книги – их оказалось так много, что старик вполне мог называть себя странствующей библиотекой. Алексей его понимал, и будь у него деньги, чтобы завести свою коллекцию, поступал бы так же.

Цесаревич помассировал виски.

– Надо обождать, – решил он. – Если никто ничего не нашел, значит, дергаться бессмысленно. Может, мы чего-то не понимаем.

– А чего тут не понимать? – удивился Герман. – Разломные твари из ниоткуда не берутся. То, что Константин ничего не нашел, не значит, что не найдете вы. Он всегда такие вещи чувствовал хуже.

– Я не могу поехать в Петербург, – отрезал цесаревич. Глаза его в миг заледенели. – Мне нельзя появляться там без разрешения ее величества. Как прикажешь объяснить ей, откуда я узнал об этом неуловимом разломе? Если она решит, что я засылаю к ней под нос шпионов, что ей помешает нанести удар первой?

Алексей поспешно перевел взгляд на книгу, которую листал. Как ни мало он знал об обстановке при дворе, ни для кого не было секретом, что отношения между императрицей и ее сыном только ухудшались. Нервные взгляды, которые цесаревич теперь то и дело бросал на ведущую в Петербург дорогу, говорили о его опасениях лучше любых слов.

«Но не может же она в самом деле попытаться убить собственного сына. Или может?»

Алексей, никогда не испытывавший недостатка в материнской любви, и представить не мог, что чувствует цесаревич. Со страницы книги смотрела мрачная картина: искаженное агонией лицо человека, которого выворачивала наизнанку переполнявшая его тьма. Текст был на немецком, да еще и написан неразборчиво, но Алексей мог разобрать отдельные куски: «заступленная грань», «черное самосожжение», «неудержимая страсть гершварца к ночному огню»…

– Ну, воля ваша, – Герман пододвинул к себе ближайший фолиант, такой толстый, что, того гляди, столешница прогнется. – Мы с Алексеем собираемся хорошенько перерыть все эти книги. Может, и на заметки о похожих странностях наткнемся.

– Да, посмотрите, – кивнул цесаревич. – И еще я хочу, чтобы вы поискали, что сдерживает и привлекает бесов. Про порядок с хаосом и разные чувства знают все, но должны в старых текстах найтись и другие догадки.

– Суеверия, вы хотите сказать, – Герман нахмурился. – Это пустая трата времени, ваше высочество. Вы получите только небылицы, вроде того, что демоны боятся шафрана и соли.

– И все равно, там может найтись крупица истины. Алексей Андреевич, у вас хорошо с бумажной работой. Составьте мне список всего, что найдете, с частотой упоминания каждого способа.

На губах уже был готовый ответ:

– Да, ваше высочество.

– Вот и славно, – цесаревич поднялся с места. – Все, что здесь есть, также в вашем распоряжении.

Проходя мимо, он легонько сжал плечо Алексея.

– Ты хорошо сделал, что бросился на выручку моему сыну. Молодец.

Алексей так смутился, что не нашелся с ответом, – похвала цесаревича превращала его в тающий кусок жженого сахара.

Мягко затворилась дверь. Наблюдавший за ним Герман фыркнул.

– Дай угадаю, ты теперь ночами спать не будешь, лишь бы составить этот проклятый список?

– Конечно, раз мне это поручили! – ощетинился Алексей. – Я все поручения стараюсь выполнять как можно быстрее и лучше.

Но кривая стариковская усмешка оказалась неожиданно теплой.

– Служака. Фридриху Великому ты бы понравился.

Алексей снова начал жечь тьму – без этого было не обойтись. Гора обязанностей с каждым днем только росла: помимо подотчетной ему артиллерии, он отвечал за организацию учебных классов для офицеров и следил, кого отбирают к ним в Гатчину в нижние чины. Еще приглядывал за порядком, где требовалось. Ходил в ночные патрули. А теперь к этому прибавилось все, чем они занимались с Германом.

Каждую третью ночь они брали карету и отъезжали в Петербург. Поначалу Алексей только поглощал бесов под бдительным надзором Германа – будто дно незнакомой реки прощупывал. Потом Герман начал учить его вещам посложнее, вроде того, с какой силой жечь тьму внутри себя.

– Это как с лошадью, – объяснял старик, – можно пустить ее галопом и загнать в несколько часов. А можно ехать трусцой, медленнее, но лошадь останется жива.

У него на все находились сравнения, удивительно точно передающие суть, и откуда только он их берет? В книгах, которые они изучали в свободное время, не было почти ничего ценного. Легенды, теории, слухи – да, но чтобы что-то определенное…

Алексей тщательно конспектировал любую информацию, которая могла пригодиться цесаревичу, но все больше соглашался с Германом – небылицы да деревенские суеверия.

И все равно, работа ему нравилась. В маленьком Башенном кабинете все настраивало на деловой лад: и суровая лаконичность отделки, смягченная живописными картинами на стенах, и заваленные картами, планами и рапортами полушкафы, и, конечно, книги – труды по истории и военному искусству, философские и религиозные трактаты, мемуары великих идеологов, прусские уставы… Уступив эту комнатку под их изыскания, сам цесаревич работал в большом Овальном кабинете, и Алексей часто слышал, как надсадно скрипит его перо, высекая на бумаге слова, архитектурные планы, проекты будущих указов и – письма, письма, письма… Большая часть этих писем заканчивала свой путь в камине, но некоторые отправлялись к своим адресатам: к уехавшей в Смольный Нелидовой, к сосланному в родовое имение Ростопчину, к друзьям детства, запертым по своим владениям, и – реже всего – к сыновьям.

Одним холодным вечером, когда только полыхающие в камине дрова отгоняли сочащуюся в щели стужу, Алексей, не удержавшись, спросил Германа:

– Откуда вы все это знаете, про Темных? Про Светлых и про бесов в книгах пишут, но о таких, как я, почти ничего нет.

На коленях у Алексея лежала та единственная книга, где нашелся целый раздел, о том, как черный огонь может сжечь гершварца изнутри. Нашелся между главами о ритуалах экзорцизма и о ворожбе лесных ведьм, так что надежность сведений вызывала большие сомнения.

– Поживи и попутешествуй с мое – и не такое узнаешь.

Это был обычный ответ Германа. Старик редко говорил о своем прошлом. Может, не считал правильным болтать об обучении королевских отпрысков других держав, а может, ему было что скрывать. Но любопытство сжигало чувство такта.

– Вы говорили, что близко знали одного Темного. Кто он был?

– Его имя тебе ни о чем не скажет. Он умер молодым и славы не сыскал, даже у себя на родине.

– Как же он умер, если Темные почти что неуязвимы?

– Я, кажется, говорил, что если отрубить гершварцу голову, демоны мало чем помогут.

В детстве Алексей первым делом подумал бы о битве или о поединке на мечах, но после всех неистовств мадам Гильотен…

– Его казнили?

– Да. За попытку к дезертирству и государственную измену. Не самая приятная история и не самая интересная.

Да как история смерти другого Темного может быть неинтересной?

– Так расскажите, если в ней нет ничего особенного.

Старик косо глянул на него. Отсветы пламени оранжевыми пятнами плясали на сухом морщинистом лице. Черные глаза, ловя их, казались темно-пурпурными. Алексей твердо выдержал его взгляд.

Герман с тяжелым вздохом захлопнул книгу.

– Да чтоб меня, ты же все равно не отстанешь. Его звали Катте. Ганс фон Катте.

И правда, это имя Алексей слышал впервые.

– Давно он умер?

– Лет шестьдесят как.

Алексей все еще с трудом верил, что Герману правда столько лет. Да, он походил на старое дерево, скрипучее и все в бороздах минувшего времени, но разве бывают столетние старики такими бодрыми? Люди вообще столько не живут.

– Кем он был, этот фон Катте?

– Офицером королевской гвардии при Фридрихе Вильгельме Первом, отце Фридриха Великого. Катте был… Катте был близким другом кронпринца. В те годы я хорошо знал их обоих. Ничего особенного Катте из себя не представлял – кроме того, конечно, что мог видеть и поглощать демонов.

Алексей жадно подался вперед. Кто-то, кто прошел через то же, что и он…

– И как он с этим справлялся? Когда еще был ребенком?

Герман пожал плечами.

– Кажется, его отец нашел человека, который когда-то знал другого гершварца, и смог объяснить, что с этим делать.

Отец… Алексей о такой возможности даже не подумал. Он любил своего отца, доверял ему, был вечно благодарен за то, что тот отправил его в кадетский корпус, но добровольно доверить свою тайну хоть кому-то… Прежде Алексей о таком и не помышлял.

– С принцем Фридрихом они сблизились, когда тому было семнадцать. Оба любили поэзию, музыку – да в общем-то, все красивое и изящное. Об этом реже вспоминают, чем о военных победах Фридриха Великого, но он был большой любитель искусства.

– Великий князь с большим уважением о нем говорит, – заметил Алексей.

– Твой великий князь любит его не за это, а за то, что Фридрих чуть ли не единственный перекроил свою страну так, что демоны лезли туда не так охотно, – отмахнулся Герман. – Это большая заслуга, но я не про то. Веришь или нет, прежде чем завоевать славу величайшего полководца и показать себя выдающимся правителем, философией и искусством Фридрих интересовался куда больше, чем войной. Его отец был этому не слишком рад. Знаешь ты, что за человек был этот Фридрих Вильгельм?

Алексей качнул головой. В истории Пруссии он разбирался постольку-поскольку.

Герман поджал губы.

– О, это был настоящий монстр, – такое отвращение в его голосе Алексей слышал впервые. – Солдафон в худшем смысле, дремучий, как ночной лес, и жестокий, как животное. Ни любви, ни красоты он не понимал. Я до сих пор гадаю, как от него могли произойти такие люди, как Фридрих и его сестра. То, что принц Фридрих не сошел с ума под его тиранией, настоящее чудо. Он только и мечтал, что сбежать подальше от отцовских зверств.

– Сбежать? Кронпринц?

– Ты так удивляешься, будто в вашей истории таких примеров не было, – Герман фыркнул. – Вспомни первого Петра, на которого вы все так молитесь. С ним я, конечно, знаком не был, но как по мне, если у тебя хоть мысль мелькает умертвить собственного сына, ты нелюдь, а не человек. И сын этот имеет полное право искать счастья на чужбине.

Но Алексей подумал не о Петре Великом, а об императрице. Снова задался вопросом: не могла же она в самом деле… Нет. Нет, но будь это так, разве осудил бы он цесаревича, решись тот бежать за границу?

Герман продолжал:

– С Катте Фридрих быстро сошелся. Свет и Тьма, сам знаешь, как это бывает. Катте был старше принца лет на восемь. Немного рассудительнее, но не сильно: Фридрих его подбил-таки бежать в Англию. Их поймали – никакие силы не помогли. Заключили в крепость. Ну и сам понимаешь, что дальше.

– Катте приговорили к смерти?

Герман покачал головой.

– Король приговорил к смерти их обоих. Но, конечно, история не была бы такой, какой мы знаем ее сегодня, если бы и Фридриху в тот день отрубили голову. Хотя поверь мне, с его отца бы сталось.

– Но почему Катте не сбежал? Раз он был Темным, не мог он разве…

– Да сколько же раз мне повторять? Гершварцы не всесильны. Превосходящие силы их одолеют. Да еще… – Герман помолчал, жуя губы. – Ладно, эта тайна уже слишком старая, чтобы ее хранить. Фридрих Вильгельм пообещал Катте, что сохранит сыну жизнь и даже титул, если Катте даст казнить себя без лишних проблем. Поклялся королевским огнем – такие клятвы не нарушают.

– И Катте согласился?

– Согласился. Ради дорогих людей идут и не на такое, – Герман с досадой качнул головой. – Бессмысленная смерть. Все время одно и то же, из века в век. Люди ломают друг другу жизни – по жестокости, или по глупости, или просто потому, что могут. Ты еще молод, мальчик, но проживи еще пару десятков лет, и тоже почувствуешь прогорклый пепел на языке.

Алексей рассматривал свои колени. Темный – и умер из-за королевского каприза, как самый обычный человек.

«А как умру я? – подумал он с холодком. – Может статься, еще глупее».

Глава 17. Гость в Гатчине

У Алексея был выходной – значит, до вечера можно сидеть, зарывшись в германовские книги. Перебирая толстые тома, он заметил, что из одного торчит сложенный лист бумаги. В книгах Герман обычно хранил относящиеся к делу записки, но когда Алексей вытянул бумагу, оказалось, что это письмо. Оно было писано по-французски, и Алексей, решив, что меж пыльных страниц по ошибке затесалось что-то из личной корреспонденции, хотел уже его отложить, но, пробежавшись по первой строчке, не смог оторваться. Речь шла о бесах.

«Я рассказываю тебе об этом лишь в качестве ответной услуги за тот раз с лионским разломом, потому что видит бог, я предпочел бы забыть о той ночи. Даже воскрешая ее на бумаге в прочных оковах чернил, я содрогаюсь посреди летнего дня.

Это было в начале восьмидесятых. Под покровом ночи мы проплывали вдоль побережья Корсики. Местность была гористая, обломки скал торчали из воды, так что никто не спал – все высматривали, как бы не налететь на что днищем. Толку в этом было мало – тьма сгустилась так, что мы лиц друг друга не различали. Но на любой оттенок черного найдется еще чернее.

Я заметил их сразу: демоны слетались в кучу и кружились в пьяном водовороте, совершенно обезумев от необъяснимой черной эйфории. Я многое повидал на своем веку, но клянусь, никогда не чувствовал, чтобы от этих тварей исходило такое адское торжество. Будто они поняли, что вот-вот получат то, о чем мечтали с начала времен. Да только о чем могут мечтать демоны?

Мои товарищи демонов не видели, но даже им сделалось не по себе.

«Больно темная эта ночь, – сказал штурман. – В такую немудрено и в преисподнюю заплыть».

Я боялся, что он близок к истине.

Демоны кружили все быстрее и отвязнее, тьма делалась все гуще, и я был уверен, что мы вот-вот налетим на скалу. Но затем ночь снова стала просто ночью: черной, но не непроглядной. Водоворот демонов редел: какие разлетались, какие исчезали, будто в никуда. Я пытался разглядеть, куда они деваются, но не мог – скалы закрывали обзор. Потом тьма снова всколыхнулась, однако мы уже миновали проклятое место. Я считал себя спасенным. Мы все считали. Как вдруг корабль загорелся.

Я по сей день не могу объяснить, чем вызван был тот пожар. Демоны не поджигают плоды человеческих рук, если только не вырываются наружу в таком неимоверном количестве, как это было в 1666 году, иначе весь наш мир уже лежал бы обожженными руинами. Однако наш корабль загорелся – вспыхнул в один миг, как стог сена. Пламя объяло палубу, взбежало по мачте и жадно набросилось на паруса. Прочие матросы просто не могли в это поверить, но я, знакомый с причудами человеческого мира и мира иного, не колебался и принял единственное разумное решение – прыгнул за борт.

Шансы на спасение были ничтожны. Закачавшийся корабль поднял сильные волны, и я знал, что если не успею отплыть далеко, когда он потонет, меня затянет образовавшейся воронкой. Я плыл к берегу с той отчаянной решимостью, какая бывает лишь у людей, обреченных на смерть в случае неудачи. Демоны слетелись ко мне, привлеченные страхом, но они пришли не из разлома и потому могли лишь усиливать усталость и отчаяние. Ужас сделался нестерпимым, все мои члены онемели, но я греб и греб, и когда корабль исчез под волнами, я уже миновал самый опасный участок. Смерть не утянула меня на дно вместе с моими товарищами, но силы мои иссякли. Я чувствовал – близка минута, когда я лишусь сознания. Так и вышло.

Каким-то чудом я не захлебнулся. Волны, погубившие мою команду, выбросили меня на берег, а с рассветом мое окоченевшее тело нашел корсиканский рыбак, храни господь его душу. Он отнес меня в близлежащий городок. Там я восстановил свои силы и поклялся завязать с контрабандой. Я умею читать знаки судьбы.

Позже я спрашивал в городе, не заметил ли кто чего необычного в ту ночь, но все качали головами и списывали мои странные вопросы на затянувшееся помешательство. Тем все и кончилось».

«Ну и чушь», – подумал Алексей, убирая письмо на место. Бесы не могут воздействовать на физический мир – это все знают. А уж поджечь целый корабль… Бредни пьяного контрабандиста. Ничем не лучше иногда встречавшейся в тестах байке о какой-то там Черной Книге, будто бы скрывающей в себе все тайны мироздания.

Выбросив нелепое письмо из головы, Алексей заглянул в книгу, откуда выудил несчастную бумажонку. Это был труд на незнакомом ему шведском. Интереса ради Алексей принялся его листать и наткнулся на забавный рисунок: женщина с мечом неслась куда-то на чадящем чернотой крылатом коне. Он тихо фыркнул. Еще одна нелепица…

Дремлющий на стуле Герман приоткрыл один глаз.

– Не поверишь, мне только что приснилось, что ты умеешь смеяться.

Алексей придвинул к нему книгу.

– Что вы об этом скажете?

Герман подслеповато прищурился.

– Красивая девица.

Девица была так крива лицом, что даже вытянутая морда ее лошади выглядела приятнее, но Алексей благоразумно промолчал. Герман проморгался.

– Это валькирия. Не самое лучшее изображение, но какое есть. Погоди, если тебя так интересуют крылатые твари, у меня найдется кое-что поинтереснее, – он зашелестел страницами пыльного фолианта. – Вот, гляди.

Со страницы угрюмо таращился высокий юноша, грозный, несмотря на свою наготу. Глаза его были закрашены черным – и радужка, и белок, – длинные пальцы оканчивались острыми когтями. Из локтей, коленей и согнутой спины резкими чертами торчали шипы. Но страннее всего выглядели два черных конуса с дымчатыми краями, растущие из лопаток. Крылья.

Герман перевернул страницу и показал следующее изображение: та же тварь, сошедшаяся в воздушной битве с сияющим ангелом.

– Это бес? – неуверенно спросил Алексей.

– Это? Нет, это гершварц. По крайней мере, я думаю, что этот текст пытается описать гершварца, – Герман шмыгнул глазами по колонке итальянских слов. – Что-то про тьму, пробравшуюся так глубоко, что уже не ты правишь демонами, а они тобой. Если хочешь, можем попробовать научить тебя отращивать крылья.

Кровь отхлынула от лица.

– Я не уверен, что…

Герман расхохотался.

– Это шутка, простой ты мальчишка! Только представь себя с крыльями!

Алексей попытался. С его нескладной фигурой зрелище выходило нелепейшим.

– Так это очередная небылица?

– Наверняка не скажешь, но для меня звучит как бред. Раз тьма не может отрастить тебе новую голову, откуда взяться крыльям?

Герман откинулся обратно на спинку стула. Зевнул. Прикрыл глаза, но тут же снова их открыл, недовольно косясь на окно. В щель меж створок сочился шум с улицы.

– У вас там что сегодня, карнавал?

Алексей подошел к окну и выглянул во двор. С удивлением приметил незнакомую карету. Гости из столицы в Гатчину наведывались редко – кто бы это мог быть?

– К цесаревичу кто-то приехал.

– Кто?

– Не знаю. Карета без гербов.

Герман махнул рукой.

– Сходи узнай. Вдруг кто важный.

Караульные на расспросы Алексея только жали плечами с загадочным видом, мол, ничего не знаем. Похоже, у них были на этот счет особые инструкции. Это здорово разжигало любопытство. Алексей поднялся на второй этаж, свернул в Светлую галерею, украшенную скульптурами греческих богов, бюстами римских императоров и живописными полотнами, и замер – у дверей в дальнюю комнату заметил цесаревича. Его сопровождал стройный белокурый юноша. Как ни глупо это было, взгляд Алексея метнулся к застывшему на постаменте изваянию Аполлона – вот кто, пожалуй, мог посоперничать с незнакомцем в изяществе фигуры и красоте черт. Не прерывая речи, слишком тихой, чтобы разобрать хоть слово, юноша поднял взгляд на Алексея, и голубое небо на висевшей за ним картине потускнело.

Цесаревич тоже его заметил и жестом велел подойти. Поклонившись, Алексей приблизился. Юный Аполлон умолк, но цесаревич махнул рукой:

– Продолжай.

– Я хотел добавить только, что уже и среди горожан ползут слухи, – голос у спутника цесаревича был мягкий, как приглушенный свет, сочащийся поутру сквозь занавеси. – Если ничего другого не остается, то позвольте мне туда пойти. Я по крайней мере удостоверюсь, что генерал Мелиссино ничего не упустил, а может, и вовсе найду разлом.

Цесаревич задумчиво потер лоб. Медленно покачал головой.

– Ты прав, дальше тянуть некуда. Но я должен подумать. Позже скажу тебе, что решил.

Юноша снова посмотрел на Алексея. Взгляд у него был открытый, дружелюбный, но появлялось ощущение, будто вглядываешься в туман, клубящийся над морем непроницаемой стеной. Может, за туманом берег, а может, острые скалы.

– Ах да, я хотел вас представить, – очнулся от задумчивости цесаревич. – Это Александр, мой старший сын.

Сын?

Алексей тут же понял, что его так озадачило. Несмотря на некоторое внешнее сходство, в молодом великом князе начисто отсутствовали лихорадочная порывистость и жесткость, так отчетливо проступавшие в его отце и брате. Если те были оловянными солдатиками, этот напоминал точеную фарфоровую фигурку, которую с полки-то снять страшно – вдруг разобьешь?

Дождавшись, когда представят и его, Алексей поклонился еще раз:

– Для меня честь познакомиться с вашим высочеством.

– Для меня тоже, – в тоне Александра не было ни намека на насмешку. – Брат мне про вас рассказывал.

«Надеюсь, о том, как я изничтожил разломную тварь, а не как назвал его болваном…»

– Славно, – заключил цесаревич. – Я хочу, чтобы вы стали хорошими друзьями.

«Друзьями». От этого неуместного слова Алексей оторопел. Впервые указание цесаревича показалось ему немыслимым и невыполнимым. Он мелкий офицер из безвестной семьи. Даже назначения в старшие адъютанты генерала Мелиссино ему пришлось добиваться всеми правдами и неправдами. С тем же успехом цесаревич мог предложить ему стать другом Папы Римского, а своему сыну – другом деревенского свинопаса. Смеется он, что ли?

Но из них троих от этого вопиющего предложения обомлел, кажется, один Алексей. Александр лишь улыбнулся мягкой медовой улыбкой.

– Конечно. Я уверен, мы поладим.

Наверное, это просто формальная любезность. В Гатчине Алексей от них совершенно отвык.

Цесаревич махнул рукой.

– Вы двое прогуляйтесь пока. Я хочу посоветоваться с Германом.

И так, словно по щелчку пальцев, они остались вдвоем.

Алексей нерешительно замер. И о чем прикажете говорить с юным великим князем? Константин, по крайней мере, напоминал Алексею кадетов, которым он преподавал и к числу которых когда-то принадлежал сам. А этот – сплошная загадка.

К счастью, Александр сам подхватил оборванную нить разговора.

– Покажите мне Гатчину. Я так долго не мог сюда вырваться, наверняка здесь что-то да изменилось.

– Как будет угодно вашему высочеству.

Следуя за молодым великим князем, Алексей не мог не заметить странную реакцию караульных. При приближении цесаревича те обычно каменели жесткими прямыми фигурами, точно готовясь противостоять яростному урагану, но его сын не вызывал ни капли того же испуганного почтения. Вытягивались в струнку и расправляли плечи караульные не от этого – их тянуло вверх, как тянуло к солнцу подсолнухи.

Они вышли на залитые ярким светом улочки Гатчины, и Александр остановился, набрав полную грудь холодного свежего воздуха.

– Совсем не так, как в Петербурге… Ох, и таблички с именами улиц появились?

Алексей лично руководил размещением этих табличек на стенах домов. С ними Гатчина чуть больше напоминала настоящий город.

Для своих шестнадцати лет Александр был довольно высок. Встав на цыпочки, он прикоснулся к медной табличке, вмазанной в угловой дом. С удовлетворением рассмотрел свои оставшиеся чистыми пальцы:

– Надо же, ни пылинки.

– Их чистят каждое утро.

– Да, с чистотой тут всегда хорошо.

Александр зашагал дальше, мимо казарм и конюшен. Еще через пару минут заметил:

– А вы совсем не из разговорчивых, да?

– Я… – Алексей неловко кашлянул – и почему голос так скрипит? – Я прошу прощения, ваше высочество, из меня не самый интересный собеседник.

Александр круто развернулся, заступив ему дорогу. Алексей замер, едва не споткнувшись.

– Не самый интересный собеседник? – голубые глаза лукаво блеснули. – Вы человек с редчайшим даром, к чему эта скромность? Уж конечно, вам есть о чем рассказать.

Алексей невольно отступил на шаг.

– Ваше высочество, я…

– Вы зачем-то нервничаете. Оставьте это. Представьте, что я такой же офицер, как вы.

– Ваше высочество, я не уверен, что…

– И зовите меня Александром, – увлеченный своей странной игрой, он будто не замечал смятения Алексея и, видимо, чтобы добить окончательно, вдруг подхватил его под руку. – Идемте. Я дам вам пару уроков светской болтовни, меня в этом деле называют большим знатоком. Для начала…

Алексей едва понимал, что ему говорят. У него горели уши. Идти средь бела дня под руку с великим князем! Интересно, что бы на это сказали его бывшие одноклассники…

Заметив, что все усилия пропадают даром, Александр рассмеялся и махнул рукой.

– Ну вот, я только сильнее вас смутил. Извините меня.

– Вам не за что извиняться! – поспешно выпалил Алексей. – Я… Я в самом деле не лучший собеседник. Я привык отдавать приказы и отвечать «так точно», а не беседовать о вещах более возвышенных.

Они замерли на краю широкой дороги, за которой начиналось желто-бурое поле – далекий простор, по которому гулял только ветер, раздвигающий сухие колосья травы.

– Звучит страшно одиноко, – заметил Александр.

Алексей открыл рот, чтобы возразить, но не смог. Да. Это правда звучало очень одиноко.

– У всех свое призвание, – пробормотал он. – У меня – служить.

– Благородно. Теперь я понимаю, почему вы пришлись по душе моему рыцарственному отцу. Но что же, вся ваша жизнь должна ограничиваться службой?

Снова Алексей не уловил в словах насмешки, но и вложенных в них чувств не понял. Взгляд Александра был устремлен вдаль, к седеющему облаками горизонту.

– Я не знаю, – честно ответил Алексей. – Моя жизнь всегда была только службой. Вы думаете, этого недостаточно?

«Ну конечно, нет. Он сын наследника престола, внук императрицы. Его с детства окружало высшее общество, лучшие учителя, блеск столичной жизни».

Вот где настоящая пропасть. Для Алексея оказаться в Гатчине подле цесаревича было головокружительной карьерой и пределом мечтаний. Но разумеется, потомку самого Петра Великого такая жизнь должна казаться пустой и ничтожной.

– Я не пытался вас обидеть, – Александр читал его, будто открытую книгу. – Не переживайте, это мне следует вам завидовать. По крайней мере, вы знаете, кто вы и зачем живете.

Алексей удивленно покосился на него.

– Вы старший сын будущего императора. Какие тут могут быть разночтения?

– Никаких, – легко согласился Александр. Но взгляд его снова уплыл за горизонт. – Какое высокое сегодня небо…

Это была очень странная прогулка. И самым странным в ней было то, что Александра будто и не тяготили немногословность собеседника и рассекающие разговор широкие трещины молчания. Он держался так непринужденно, будто они с Алексеем в самом деле были давними приятелями. И еще – как будто рад был сменить роскошь двора императрицы на сухую аскетичность Гатчины.

Наконец, сам устав от своей сдержанности, Алексей спросил:

– Вам в самом деле здесь нравится?

Вопрос был простой, но Александр долго думал, прежде чем ответить.

– Здесь проще, – заключил он. – И воздух чище. Да, мне здесь очень нравится. Я хочу просить бабушку, чтобы она позволила мне послужить в гатчинских войсках.

Это поразило Алексея едва ли не больше, чем все остальное.

– Здесь?!

Глаза Александра зажглись смехом.

– Боюсь, за пределами Гатчины гатчинских войск я не найду. Если, конечно, отец не припрятал запасной батальон где-нибудь на Камчатке.

– Я не это имел в виду, – скрипнул Алексей. – Просто в столице у нас такая дурная репутация, что отправку сюда многие офицеры считают чуть ли не ссылкой в Сибирь.

– Ну, кому Сибирь, а кому родительский кров, – беспечность Александра дала крохотную трещину. – Приятно было бы для разнообразия пожить под одной крышей со своей матерью.

Алексей мысленно обругал себя за глупость. Ни цесаревич, ни его супруга не простили императрице то, что она забрала их старших сыновей, долгое время почти не позволяла с ними видеться и даже теперь строго ограничивала все контакты, но Алексей никогда не задумывался об обратной стороне дела.

И кстати…

– А ее величество знает, что вы здесь?

– Нет, конечно, – удивился Александр. – Я еще надеюсь, что отец разрешит мне нарушить ее запрет и отправиться искать тот разлом, что не нашел Константин.

Попытка вникнуть в систему запретов и дозволений в голове великого князя только озадачила Алексея еще больше. Александр сам поспешил развеять его замешательство.

– Моя бабушка – великая государыня, но в том, что касается бесов, ничего не смыслит. Если и отец скажет, что я лезу, куда не следует, это совсем другое, – он прищурился. – Но смотрите-ка, солнце уже вниз идет. Пора возвращаться.

Цесаревич о чем-то беседовал с Германом в кабинете, но прервался, когда отворилась дверь. Александр тут же бросился обнимать старого наставника.

– Герман! Я и не думал, что снова вас увижу!

– Да уж куда только жизнь не забросит, – проворчал Герман, сухо хлопнув Александра по спине.

Цесаревич остался сидеть, задумчивый, словно статуя. Как странно все в императорских семьях: с бывшим учителем Александр держал себя свободнее и сердечнее, чем с родным отцом.

– Что вы решили, ваше величество? – Александр отошел на пару шагов и замер перед отцовским креслом. – Могу я отправиться на поиски?

Алексей не понял, оговорился он или намеренно обращался к цесаревичу так, будто тот уже взошел на престол.

– В одиночку – нет, – цесаревич постучал пальцами по деревянному подлокотнику. – Слишком опасно.

Александр поджал губы, точно обиженный ребенок.

– Но мы же решили, что не можем обратиться к генералу Мелиссино. Ему придется доложить ее величеству, что я нарушил запрет да еще и по вашему наущению.

Цесаревич кивнул.

– Поэтому я решил отправить с тобой Алексея Андреевича.

Алексей, привычно изображавший предмет интерьера, вздрогнул.

– Только его?

– Да. Дело тонкое, я могу поручить его только тому, кому полностью доверяю.

Алексей вспомнил заброшенный дом, превратившийся в кишащий бесами улей, и ему поплохело. Вдвоем? Цесаревич хочет, чтобы они разобрались с этим вдвоем?

Он обернулся к Герману.

– А почему бы вам не поехать с нами?

– Потому что меня в лицо кто только не знает, – отозвался старик. – Если Александра увидят со мной, все всё поймут. А вот с тебя достаточно снять гатчинский мундир.

Но такая ответственность… В одиночку отвечать за жизнь сына цесаревича? Да он бы лучше совсем один пошел. Только проку от этого не будет – сам-то он там ничего не нашел.

Александр расцвел.

– Отлично! Я уверен, мы управимся со всем за ночь.

– Не торопись и не рискуй понапрасну, – одернул его отец. – Для начала нам просто нужно понять, что происходит. И если там в самом деле есть разлом, где он. С прочим справятся и другие, – он повернулся к Алексею. – А ты приглядывай за ним как следует. Он еще молод, а по молодости все ляпают ошибки. Следи, чтобы не наделал глупостей и не попал в беду.

– Да, ваше высочество, – слова сорвались с губ бездумно – Алексей слишком привык бросаться исполнять любой приказ цесаревича, чтобы теперь озвучить свои опасения. Да и разве откажешься от такого доверия?

– Идемте же! – Александр снова подхватил его под локоть, сгорая от нетерпения. – Вас надо переодеть, и мы можем сразу выезжать.

Алексей позволил увлечь себя за порог, молясь богу, чтобы энтузиазм молодого великого князя не обернулся великой бедой.

Глава 18. На задании

В Петербурге было стыло и мокро. От клонящегося к горизонту солнца по небу расплывалось облако красного тумана. Жмущиеся друг к дружке дома угрюмо и беспокойно взирали на двух молодых людей в черных плащах. Они ничем не отличались от других прохожих – никому и в голову бы не пришло, что среди них шагает внук Екатерины Великой.

С каждым поворотом улицы делались все более пустынными и обветшалыми. Стены домов облицованы пятнами густой плесени, чернота окон в лучах заката отливала багрянцем.

– Жуткое место, правда? – улыбнулся Александр. – И это еще наводнения в последние годы случались не так часто. Невольно усомнишься в решении Петра Великого возвести новую столицу именно здесь. Тебе не кажется иногда, что во всем городе висит что-то нехорошее?

– Бесов и разломов здесь больше, чем в любом другом городе, – припомнил Алексей, чему их учили. – Но это потому что столица, жителей много.

– Большие города… – Александр сковырнул кусочек плесени со стены. Поморщившись, вытер палец плащом. – Не понимаю я тех, кто сюда стремится. Для меня предел мечтаний – уехать в какую-нибудь живописную деревушку.

– А что же престол?

– А что же престол? – Александр пожал плечами. – Охотников на него усесться всегда хватит.

Услышать такое, когда день за днем наблюдаешь, как цесаревич изнемогает от желания получить принадлежащий ему по праву трон…

Александр стрельнул в Алексея веселым взглядом.

– Чего ты так вытаращился? Это просто болтовня. Конечно, я никуда не уеду.

Вот уж странные причуды…

Они остановились посреди узкой улочки, неподалеку от того места, где Алексей повстречал Константина. Когда-то она была вымощена камнями, но землю размыло так, что лишь пара склизких булыжников напоминала о лучших днях злополучного райончика. От прозрачного воздуха уже отделялись темные силуэты бесов – Алексей теперь отталкивал их бездумно.

– Как интересно! – восхитился Александр, когда очередная спикировавшая к ним тварь развернулась на полпути. – Я так не умею.

– Я бы вас научил, но вряд ли наши силы работают одинаково.

– Пожалуй, что нет. Мне приходится браться за шпагу или ждать, пока бесы прикоснутся ко мне, чтобы сжечь их.

Алексей вспомнил, как разлетелась разломная тварь под кулаками Константина.

– Они что же, совсем не могут вам навредить?

– Не могут.

– Почему тогда его высочество не хотел отпускать вас одного? Чего вам бояться?

– Огня, – Александр хлопнул себя в грудь. – Я не могу просто выбрать не жечь бесов. Они зажигают меня, как искра – трут.

Алексей никак не мог поверить, что царский огонь, такой светлый и чистый, может навредить кому-то, кроме исчадий ада.

– И что же в этом плохого?

– Так он быстрее иссякнет. Это не бездонный колодец, подпитать его нечем. Мы можем только решать, хотим мы вспыхнуть ярко и коротко или гореть бледнее, но дольше.

Алексей сглотнул.

– А когда огонь подойдет к концу?

Александр откинул со лба золотистые кудри и улыбнулся.

– Тут в двух словах не объяснишь, да и незачем болтать о всяких ужасах на ночь глядя. За меня не беспокойся, мне до этого еще очень далеко. Пара десятков лишних тварей погоды не сделают, да и в конце концов, это мой долг.

Долг. Это Алексей понимал.

Сгущались сумерки.

– Чувствуешь что-нибудь?

Алексей прислушался к своим ощущениям. С наступлением тьмы разлом должен был запульсировать, но он уловил лишь крохотное колебание и даже не был уверен, не мерещится ли ему.

– Я чувствую, – Александр нахмурился. – Но не могу понять, откуда. Как странно.

Бесов становилось больше, и Алексею пришлось поглотить еще нескольких, чтобы держать остальных в узде.

В разрывах мутных туч зажглись первые звезды. Александр опустил голову и напряженно вглядывался в землю. Ветер хлопал его плащом.

– Ничего не понимаю. Я даже чувствую, как дрожит земля, но все какое-то неправильное. А! – он схватил Алексея за руку. Потащил за собой.

Они замерли у зияющего проема, ведущего в покосившийся домишко. Алексей с сомнением оглядел ненадежную конструкцию. Таким зданиям на уроках архитектуры они выносили приговор: «восстановлению не подлежит – под снос».

– Ваше высочество, это небезопасно.

– Вся эта затея небезопасна, – отмахнулся Александр. – Идем скорее.

Алексей не успел возразить – его спутник уже исчез в проеме. Поджав губы, он поторопился следом.

Внутри стояла такая сырь, что казалось, дышишь водой. Шнырявшие там и сям бесы бросились навстречу вторгнувшимся людям. Несколько разбились о кожу Александра, осыпавшись сгоревшими мотыльками.

– Не отходите от меня далеко, – прошипел Алексей с колотящимся сердцем.

– Не волнуйся, я могу о себе позаботиться.

Александр прошел вглубь дома, где мрак чернел еще гуще, и только редкие вспышки пробивавшихся к нему бесов освещали низенькую комнатушку. Он вздохнул и сорвал с пояса шпагу. Та послушно засветилась, точь-в-точь, как у цесаревича. Блеск стали осветил уходящие вниз ступени.

– Подвал. Ну конечно.

Алексея куда больше занимал провисший потолок. Как же глупо будет умереть от обрушившегося на голову дома…

– Давайте я схожу вниз. Если разлом в подвале, я найду его и без вашей помощи. Лучше подождите снаружи.

– Ты не сможешь его закрыть. У тебя ведь нет Иглы.

Верно, артефакты для сшивания разломов были слишком редки и дороги, чтобы выдавать их всем подряд. В Гатчине разломы появлялись недостаточно часто, чтобы держать там Иглу – если возникала нужда, с ними управлялся цесаревич.

Пришлось спускаться за Александром по скользким растрескавшимся ступеням. Внизу было темно, хоть глаз выколи. Бледный свет клинка освещал только их лица. Александр поморщился и взмахнул шпагой. Брызнувшие серебристые искры осветили помещение, но вместо того, чтобы искать глазами разлом, Алексей, как зачарованный, таращился на чудесный свет. Он не заметил даже, как в сапогах захлюпала илистая вода, в которую они зашли по колено.

– Тут ничего нет! – выдохнул Александр. – Этого не может быть, я точно чувствую, что пульсация исходит отсюда.

– Может, под водой?

– Нет, – Александр тряхнул головой. – Слишком далеко. Если только…

Он метнулся на середину комнаты, расплескивая воду. Припал на колени, оказавшись в ней по пояс. Вскинул руку со шпагой, рассыпая по поднявшимся волнам серебряные блики, а вторую погрузил в илистое дно, что-то прощупывая.

– Ну конечно. Под землей.

Дьявол.

Подземный разлом. Многие в их существование даже не верили – такие редкие.

Обычно трещины шли по пути наименьшего сопротивления и раскрывались там, где раскрыться легко. Даже с этой стороны Изнанки бесам трудно было проходить сквозь твердые объекты, а на их стороне это и вовсе было невозможно. Но местность на Изнанке не всегда соответствовала своему двойнику в человеческом мире. Если на той стороне разверзлась глубокая впадина…

Александр резко встал.

– Видел когда-нибудь, как закрывают разлом с обратной стороны?

Алексей помотал головой. Кто в здравом уме перекроет единственный путь к спасению? Но именно это приходилось делать с подземными разломами. Найти другой разлом поблизости и проделать полный опасностей путь по Изнанке уже невероятно сложно, а уж вернуться после этого обратно… Так погибали целые отряды.

Теперь Алексей сам чувствовал знакомую темную дрожь, отдающую в колени. Слишком слабая – рыть землю бессмысленно.

– Пойдемте отсюда. Мы до него не доберемся.

Александр упрямо поджал губы, но встал. Мокрая одежда облепила его ноги. Шли назад быстро, но только оказавшись под открытым небом Алексей вздохнул с облегчением.

– Надо будет как-то довести это до сведения генерала Мелиссино. Прислать записку, или я могу сказать, что наткнулся на подвал во время визита в город.

Александр продолжил хмуриться.

– Да сколько же времени на это уйдет…

– Много. Но выбора у нас нет. К тому же… – Алексей осекся.

Что-то было не так. Подвал они покинули, но бьющая в ноги пульсация не ослабела. Наоборот, стала интенсивнее, как поднимающийся шторм. Он повернулся к Александру – и отшатнулся, увидев, как загорелись его глаза. Ничего хорошего такой взгляд не сулил.

– Чувствуешь? – голос Александра зазвенел восторгом.

И тут Алексей понял.

Второй разлом.

– Где-то совсем рядом! – Александр бросился на соседнюю улицу, оставляя за собой дорожку бегущей с плаща воды.

Алексей рванулся за ним.

Между двух косых домов медленно открывалась трещина.

«Два в одном месте. Как же плохо все в городе».

Разлом засиял уродливой прорехой на ткани мироздания, но Александр смотрел на него, как на дар божий.

– Столичным бесогонам повезло, – заметил Алексей, подходя к нему. – Теперь закрыть подземный разлом будет куда легче.

– Шутишь? – Багряный отсвет разлома зажег кудри Александра рыжим. – Пока сюда кого-нибудь пришлют, сколько же отсюда тварей вылезет?

– Много, – признал Алексей. – Но других вариантов нет.

– Конечно, есть! – Александр улыбнулся. – Мы войдем на Изнанку и закроем подземный разлом с той стороны.

Он шутит. Шутит ведь?

– Это безумие! Вы не можете подвергать себя такой опасности. Подумайте, что сказал бы ваш отец.

– Мой отец сказал бы, что я выполняю свой долг защитника народа.

– Сильно в этом сомневаюсь.

Алексей мог представить, как цесаревич сам входит в разлом с такими словами, но не как отправляет туда сына. Он шагнул вперед.

– Ваше высочество, отойдите оттуда.

Александр обернулся. Его глаза мерцали серебряным светом, все еще исходящим от обнаженной шпаги.

– Ты мне приказываешь?

От растерянности Алексей даже застыл.

– Как я могу вам приказывать? Вы же великий князь. Я только взываю к вашему благоразумию. Герман сказал, вам его досталось больше, чем брату.

– О нет, – рассмеялся Александр. – Я просто лучше, чем Константин, скрываю его отсутствие. Но ты – мой вышестоящий офицер и представляешь волю моего отца. Конечно, ты можешь мне приказывать.

Это просто смешно. Не мог Александр говорить всерьез. Так же, как Алексей не мог даже задуматься над тем, чтобы приказывать что-то внуку императрицы.

– Я не буду вам приказывать. Я только хочу, чтобы вы не натворили глупостей.

– Хорошо, – улыбнулся Александр. – Спасибо тебе за это. Я бы не хотел, чтобы мне приказывал мой друг.

И прежде, чем Алексей успел схватить его за руку, прыгнул в разлом.

Глава 19. Тень

Бурый песок под алым небом. Кости и руины. Пепел и прах.

К Изнанке нельзя привыкнуть. Каждый раз, когда Алексей попадал сюда, во сне или наяву, его одолевало то же чувство, что на кладбищах: живым людям здесь нет места, и негоже нарушать мертвенный покой усопших.

Но если он и другие бесогоны казались здесь неуместными, то застывшая посреди заросшей костями улицы светлая фигура попросту резала глаз. Капля яркой краски на черно-белом рисунке. Луч солнца, прорезавший ночное небо. Голубое озеро посреди пустыни.

Огромная тварь уже кружила над Александром громадным обрывком черного бархата с торчащими нитками-усиками. Алексей бросился вперед, перепуганный больше, чем когда попал в этот мир мальчишкой. Александр вскинул руку.

– Спокойно. Это просто бес.

«Этот бес размером с тебя!» – едва не заорал Алексей.

Разломная тварь полоскалась на жарком ветру, как знамя, подлетая все ближе и ближе. Усики жадно извивались, точно побеги плотоядного растения.

– Это просто бес, – повторил Александр. Взмахнул шпагой.

Алексей помнил, как цесаревич исторг из своего оружия луч света, разорвавший монстра на клочки. Тот луч был узким, ослепительным и точным. Но проперченный воздух Изнанки вспыхнул, будто масло, в которое бросили спичку – с клинка Александра сорвался длинный столп белоснежного пламени. Яростная вспышка даже лицо Александра превратила в искаженную ужасом маску. Тварь исчезла в один миг, и облачка дыма не осталось.

Александр вцепился в рукоять шпаги второй рукой. Льющийся с клинка свет прерывисто пульсировал, не желая гаснуть. Его лицо взмокло от пота, взгляд застыл, прикованный к побелевшим от напряжения пальцам.

Что же делать? Ни о чем подобном Алексей не читал – он вообще не знал, что происходит, когда Светлые оказываются на Изнанке. Как остановить то, чему не знаешь даже названия?

Александр жадно хватал ртом воздух. Свет на клинке мигнул. Мигнул еще раз. И – пропал.

Александра шатнуло. Он оступился, но Алексей подхватил его.

– О чем вы думали?! – прошипел Алексей, задыхаясь от тревоги.

– Так вот она какая, Изнанка… – прошептал Александр, точно и не слыша. – Я не ждал, что воздух здесь такой горючий. Интересно… Интересно, можно ли выжечь тут все разом…

Алексей уставился на него в ужасе.

– Не вздумайте!

– А, – улыбка скользнула по фигурным губам. – Просто мысли вслух.

– Мы должны вернуться. Немедленно.

Александр выпрямился, держась за его плечо.

– Нет. Раз уж я здесь, то доведу дело до конца.

Никогда еще Алексею не хотелось ударить особу царского рода.

– Вы же не серьезно?

– Еще как серьезно, – Александр сделал глубокий вдох. – Идем скорее. Второй разлом где-то рядом.

Как же ему быть? Идти дальше – безумие, но не тащить же Александра назад силком. Так они всех бесов в округе привлекут.

«Ну что за самодур…»

Ожесточенно стиснув челюсти, Алексей зашагал вровень с Александром. Тот шел быстро, но на дне голубых глаз поселилась неуверенность.

– Я должен был тренироваться больше, – пробормотал Александр. – Все это время прав был Константин, убегавший по ночам дубасить бесов кулаками.

– К такому вы бы все равно не подготовились.

– Тоже верно. А, вот же он. Смотри.

Следующий перекресток кончался пустырем, уходившим вниз под резким углом. Там, над стенкой почернелой воронки, такой глубокой, что дна Алексей не видел, гнил разлом в их родной мир.

– Осторожнее… – начал он, но Александр уже ступил на покатый край и заскользил вниз, поднимая тучи песка.

«Да что он за…»

Алексей без раздумий прыгнул следом.

Осыпающаяся почва под ногами неприятно напоминала зыбучий песок из его снов, но они оба удержались на ногах и сумели остановиться подле прорехи.

Алексей никогда не видел, как закрывают разломы без Иглы. Александр должен был знать, но вдруг заколебался.

– Еще не поздно повернуть назад, – буркнул Алексей без особой надежды.

– Все в порядке, обычно я превосходно контролирую свои силы. Надо просто приноровиться к здешнему… климату.

Александр убрал шпагу в ножны и потянулся к разлому. Расставленные пальцы засветились, будто сами кости излучали мягкое сияние. Сквозь побелевшую кожу проступила темная сетка вен, но потом растворилась и она.

Глаза Александра горели ярко-голубым. Он подался вперед и сомкнул пальцы на краю трещины. Та заволновалась, но твердая рука свела рваные края воедино, превращая их в прочный черный шов. Медленно заскользила дальше, от одного конца трещины к другому. На влажном виске Александра вздулась жилка, губы беспорядочно подергивались. Свет, сперва собранный в ладони, потек выше – к локтю, потом к плечу. Алексей затаил дыхание. Половина разлома закрыта, осталось немного…

Воздух вокруг сделался разреженным, будто они были высоко в горах. Ветер больше не дул, только песок норовил осыпаться из-под ног. Грудь Александра ходила ходуном, и Алексей сам почувствовал, что задыхается.

«Ну зачем я ему позволил…»

Разлом почти закрылся, оставшаяся часть жалобно пульсировала оборванными краями. Оскалившись так, что показались багровые десна, Александр сделал последний рывок. Разлом вспыхнул и исчез.

Но белое свечение никуда не делось. Александр обхватил себя руками, силясь унять сочащийся из тела свет, но вспыхнул только ярче. Оскаленные зубы выбивали тревожную дробь.

Алексей в панике огляделся, но не нашел ничего, что могло бы помочь. Они были одни на много верст вокруг. Он шагнул вперед, беспомощно замер перед трясущимся Александром. В распахнутых голубых глазах отражалось его собственное смятение. Свет вырывался яростными толчками.

– Помоги мне, – прохрипел Александр.

– Как?

Александр замотал головой. Господи, ну конечно, он тоже не знает…

Мечущиеся в панике мысли обратились к вечеру в церкви. Цесаревич тогда изгнал обуревавшую Алексея тьму, отвел его силу своей…

Алексей схватил Александра за руки, кожа к коже, и в отчаянном порыве послал в него всю тьму, что оставалась внутри. Кипящий черный огонь бросился вперед – свет дрогнул, заколебался, как свеча на ветру… И выжег ночь дотла. Мир утонул в безумной слепящей вспышке.

Даже в этот жуткий миг Алексей опьянел от омывшей его прохладной чистоты.

Затем ужас вернулся. Песка вокруг больше не было, только вогнутый внутрь купол твердого сверкающего стекла. Они стояли на самом дне, под ногами была прозрачная площадка, а за ней извивалась тьма, опасливо отползавшая от белоснежной бури.

А потом что-то ударило в них снизу. Чудовищная волна темноты, выпроставшийся из-под земли черный гейзер. Гейзер объял Александра, обуглил чернотой руки Алексея, но, несмотря на едкий жар, пальцы он не разжал.

Свет исчез. Тьма тоже. Александр упал на колени.

Его трясло, плечи содрогались, как от рыданий. И – он яростно вглядывался вниз. Алексей опустил глаза.

На той стороне стеклянной границы, ровно под ногами Александра, распростерлась черная тень. Не его – очертания фигуры не подходили, – но это был человек, пускай и кромешно черный от макушки до пят. Казалось, пробей один локоть стекла, и сможешь его коснуться, но откуда-то Алексей знал: эта тень смотрит на них с другого конца света. Пространство на Изнанке могло вести себя странно, но такое он видел впервые. Неужели мертвый мир исказился под натиском небесного огня?

– Кто ты? – прошептал Александр, вжав ладони в стекло.

Тень улыбнулась. Даже губы у нее были непроглядно черными.

– Кто – ты?

Алексей не понимал, на каком языке они говорят – слова отпечатывались на обратной стороне черепа, будто рожденные его же разумом.

– Почему ты меня спас? – Александр вглядывался вниз так яростно, будто надеялся одним горящим взглядом рассеять скрывавшую собеседника тьму.

Тень безмолвно пожала плечами.

– Что ты такое?

– Спроси у тени за своей спиной.

Александр обернулся на Алексея. Снова склонился над стеклом.

– Почему ты здесь?

Улыбка Тени стала шире.

– Случай правит миром. Но довольно разговоров.

Тень начала удаляться, будто пространство вдруг вспомнило, каким должно быть, и медленно распрямлялось в свой первозданный вид.

– Подожди! – Александр ударил кулаком по стеклу. – Вернись!

– Я вернусь, – пообещала Тень. – Однажды.

И за стеклом не осталось ничего, кроме тьмы.

Не поднимаясь с колен, Александр тщетно вглядывался в черные глубины. Алексей тронул его за плечо.

– Идемте скорее. Нельзя здесь оставаться.

Александр был бледен, как смерть.

– Что это было? Ты ведь видел?

– Видел, – Алексей потянул его настойчивее. – Потом об этом подумаем.

Александр встал.

Они замерли перед стеклянным склоном, который теперь облицовывал высокие края воронки. Александр побледнел еще сильнее.

– Как мы…

Алексей посмотрел на свои руки, еще черные от силы, что влилась в него из темного гейзера. Потом размахнулся и со всей силы саданул кулаком по стеклу. С жалобным хрустом оно вспенилось трещинами.

Глава 20. Матушка-Императрица

После кровавых небес чернота петербуржской ночи казалась особенно глухой и холодной, но облегчение от того, что Изнанка осталась позади, было неописуемым. Александр стоял подле разлома, набираясь сил, чтобы закрыть его. И как после всего этого у него еще осталась решимость…

– С этой стороны все по-другому, – заверил он, заметив беспокойство Алексея. – Даже у Константина огонь никогда так не вырывался из-под контроля.

Вид у него был бледный и болезненный, но Алексей уже понял, что спорить бесполезно.

– Ваш отец велит меня повесить, – буркнул он, не зная, шутит или нет.

Одно ясно – ему несдобровать. Страшно представить, какие кары обрушит ему на голову цесаревич за то, что Алексей подверг его сына такой опасности.

– Мы можем ничего ему не говорить, – заметил Александр. – Скажем, что нашли разлом в подвале, и дело с концом.

– Нет, – отрезал Алексей. – Я не стану ничего утаивать от его высочества.

Александр рассмеялся.

– Какой ты славный. Ладно, но одного я тебя на виселицу не пущу.

Вот же глупости…

Нелепый разговор прервал шум на соседней улице.

Шаги. Голоса.

– Ну кого еще нелегкая принесла? – пробормотал Александр, но оба были так измождены, что не сдвинулись с места.

С перекрестка завернул отряд солдат в черно-белой форме. У Алексея упало сердце. Бесогоны.

Одна надежда – может, среди них не окажется бывших одноклассников или сослуживцев… Но тут из-за поворота выдвинулась внушительная фигура генерала Мелиссино.

Он узнал их тотчас же.

– Ваше высочество! – Мелиссино всплеснул руками. – Вы что здесь делаете?

Александр виновато пожал плечами.

– Можете сшить этот разлом, генерал. Вырвавшуюся оттуда тварь мы уничтожили.

– Но ваше высочество, ее величество ведь запретила вам здесь бывать.

Александр вымученно улыбнулся.

– Верно. Но я нашел и закрыл разлом, не дававший нам всем покоя уже столько месяцев. Надеюсь, бабушка примет это во внимание.

– Нашли? – Мелиссино подался вперед. – В самом деле?

– Да. Он был в подвале одного из домов, упрятанный под воду. С ним уже покончено.

Мелиссино растерянно покачал головой. Повернулся к Алексею.

– А вы что здесь делаете, подполковник? Что-то далековато от Гатчины забрались.

Мелиссино был в курсе всех его продвижений по службе – Алексей исправно извещал бывшего учителя о каждом повышении, справедливо считая, что обязан всем в первую очередь ему. Но едва ли личные отношения смогут вытащить их из беды теперь…

– Он всего лишь присматривал, чтобы со мной ничего не случилось, – Александр нетерпеливо тряхнул головой. – Сшейте же наконец разлом, пока оттуда еще чего не вылезло.

Пока Мелиссино орудовал Иглой, Алексей пытался оценить глубину катастрофы. Александра застали за нарушением распоряжений ее величества, да еще и в сопровождении офицера его опального отца. Минуту назад Алексей был уверен, что ситуация и так хуже некуда, но теперь все стало в сто крат ужаснее. Императрице только волю дай обрушить на сына еще большую немилость, а тут такой повод.

Алексей зажмурился. Что же они наделали?

– Ну, готово, – голос Мелиссино вырвал его из черного забытья.

Алексей открыл глаза.

– Вам обоим придется пройти со мной во дворец. Я вынужден доложить ее величеству о том, что случилось.

Александр и не подумал возражать, а у Алексея пра́ва слова, как обычно, не было.

Когда вдалеке показались огни Зимнего дворца, Алексей совсем пал духом. Происходящее с каждой минутой казалось ему все ужаснее. Он едва замечал светлые колонны и гордые статуи, широкие лестницы и роскошные залы, только механически переставлял ноги вслед за Александром.

Алексей надеялся, что доклад по крайней мере отложат до утра, но генерал Мелиссино немедленно отправился к императрице. Значит, все настолько серьезно…

Вернулся Мелиссино еще более мрачным и усталым.

– За вашим отцом послали, – обратился он к Александру. – А вашему высочеству предписано не покидать своих комнат.

Александр кивнул. Разомкнул губы:

– Подполковник Аракчеев останется со мной.

– По поводу него другие распоряжения.

Александр тряхнул головой.

– Если велено взять его под стражу, поставьте гвардейцев под моими дверьми.

– Но, ваше высочество…

– Если бабушку это не устраивает, пусть сама придет и скажет мне об этом, – Александр подхватил оторопевшего Алексея под руку. – Идемте.

Алексей ожидал, что комнаты Александра будут обставлены богаче, но, как и отец, молодой великий князь предпочитал простоту показной роскоши. Он махнул рукой на стул у стола, а сам упал в кресло, запрокинув голову.

– Ну и кашу мы с тобой заварили…

Алексей устроил локоть на столе и спрятал лицо в ладони. Мир в щелях между пальцами казался мрачным и бесцветным.

– Не теряй надежду, – даже голос Александра звучал пусто и далеко. – Я и не из такого себе дорогу выговаривал.

Но тон у него был не слишком уверенный.

Вскоре под дверьми раздался шум, и еще через пару мгновений в комнату ворвался раскрасневшийся Константин.

– Это правда?! – тут же бросился он к брату. – Ты наплевал на бабушкины запреты и попался?!

Александр поморщился.

– Не ори так.

Константин расхохотался.

– Это правда! Ты правда влип в историю!

– Ничего смешного! – Александр выпрямился. – У отца теперь могут быть большие неприятности.

Константин только сейчас заметил Алексея.

– О-о, – протянул он. – Так ты это еще и с его ведома? – нахмурился. – Ну так сделай так, чтобы не было неприятностей. Или это тебе не придворных обольщать?

– Да уж действительно – не придворных, – с горечью согласился Александр.

– Ну брось, бабушка души в тебе не чает. Скажешь, что ты очень-очень сожалеешь, уронишь пару слезинок, пообещаешь впредь быть хорошим мальчиком, и она все забудет. Так всегда было.

Александр не ответил. Константин толкнул его в плечо.

– Давай, не раскисай. Я знаю, что ты как-нибудь все исправишь. А я спать, все равно отец до утра не приедет.

Александр проводил его усталым взглядом. Посмотрел на Алексея.

– У тебя есть братья?

– Двое младших.

– Страшно, как сильно они в тебя верят, правда?

Разговор между сыновьями цесаревича и вправду разбудил в Алексее тоску по дому. Вернется ли он когда-нибудь туда? Увидит ли еще раз братьев?

«Ну, Андрей-то в Петербурге, – тут же напомнил он себе. – Вздернут тебя на площади – так увидитесь».

Рассвет ждали в гнетущей тишине. Александр в конце концов задремал, Алексей же катал в голове комья тяжелых мыслей. Будь на дворе лето, горизонт уже зажегся бы золотистой дымкой, но к ним все не стучали. Ну да, доехать до Гатчины и обратно так быстро не успеешь…

Может, и хорошо, если солнце не успеет взойти – с улицы можно будет «почерпнуть» еще бесов. Если попытаются сделать что-то с цесаревичем, Алексей сможет дать отпор. Герман говорил, один гершварц может одолеть отряд солдат. Вот и посмотрим, сколько понадобится прихвостней императрицы, чтобы усмирить одного Темного.

Наконец, в дверь постучали. Александр встрепенулся, смаргивая сон. Отдохнувшим он не выглядел.

Алексей последовал за Александром молчаливой тенью. Казалось, их встреча в Гатчине состоялась вечность назад, а ведь еще даже новый день не начался…

Почему-то Алексей был уверен, что их поведут в тронный зал. Вместо этого им сообщили, что ее величество примет их в Бриллиантовой комнате.

У самых дверей, вытянувшись и до побелевших костяшек сжимая набалдашник трости, уже стоял цесаревич. Он был бледен и угрюм, серые глаза потемнели от тревоги. Не поворачивая головы, он спросил:

– Говорили вы уже с ней?

– Нет, – выдохнул Александр.

– Хорошо.

Больше он ничего не сказал.

Наконец двери распахнулись, и из комнаты донеслось властное:

– Войдите.

Переступая порог, Алексей одновременно чувствовал себя чудовищно лишним и не мог отделаться от ощущения, что все происходящее – его вина. В глазах зарябило от свечного блеска, сотню раз отраженного в гранях драгоценных камней, хранящихся под стеклянными витринами. Главное украшение располагалось посреди зала – под прозрачный купол были упрятаны императорские регалии: корона, скипетр и держава. Алексей не хотел даже прикидывать, сколько стоит все это царство золота и самоцветов. От мерцающего сияния баснословного богатства у него пошла кругом голова и отчаянно захотелось назад, в Гатчину, к простым строгим стенам и чинным интерьерам.

Императрица Екатерина сидела в кресле, одетая в светлое атласное платье. Увешанные перстнями руки покоились на подлокотниках кресла, будто она восседала на троне. Алексей впервые видел ее вблизи, так, что мог разглядеть каждый волосок в аккуратно убранной прическе, каждую морщинку на оплывающем под тяжестью лет лице. Когда-то императрица была красива, теперь прятала следы старости за толстым слоем белил и румян. Полные губы были поджаты в строгую черту. От взгляда холодных голубых глаз у Алексея побежали мурашки. Императрица смотрела на своего единственного сына с такой неприязнью, будто к ней привели посла враждебной державы.

– Объясняйся, – обронила она тяжело.

Вперед шагнул Александр.

– Ваше величество, я…

Императрица вскинула руку, одним движением оборвав заготовленную речь. Александр тотчас отступил.

– Ну? – снова обратилась императрица к сыну. – Не ври, что не знал об этой истории.

– И не думал, – голос цесаревича был сухим и резким.

Алексей отвел глаза. Нестерпимо было стоять и слушать, как с его высочеством говорят так, будто пажа отчитывают. Но что еще оставалось?

– И что же, ты решил, что имеешь право отменять мои приказания?

– Ваше величество, – снова вскинулся Александр, – я сам просил…

На этот раз сразу две пары глаз удостоили его тяжелым взглядом. Цесаревич отчеканил:

– Генерал Мелиссино уже несколько месяцев не мог найти в городе раскрытый разлом. Его нужно было отыскать, иначе число пострадавших бы только множилось. Я уверен, генерал докладывал вашему величеству о жертвах среди горожан.

Императрица поджала губы, не говоря ни «да», ни «нет». Алексей прослужил в рядах столичных бесогонов достаточно, чтобы знать, сколь многое в бесовских вопросах она пускает на самотек. Да что там многое – считай, что все. Оборона столицы от гостей с Изнанки целиком лежала на генерале Мелиссино и его подчиненных.

– Для того, чтобы таких проблем не возникало, я и выделяю средства этим ночным отрядам. Если они не в состоянии справиться сами, куда же идут деньги?

Взгляд цесаревича потемнел так, что Алексей всерьез забеспокоился, не рявкнет ли он что-то безумное, вроде «в карман твоим фаворитам». Но цесаревич сдержался.

– Есть вещи, которые под силу только членам императорской фамилии, – процедил он. – Ваше величество бы знали это, если быть чуть больше интересовались «такими проблемами».

Глаза императрицы сверкнули.

– Вы поглядите, он опять учит меня, как управлять моим государством!

В висках скапливалась тяжелая ярость. «Моим государством»! Да как у нее хватает наглости…

– Куда уж мне вас учить, – голос цесаревича сочился застарелым ядом. – Я лишь хотел указать, что присутствие кого-то из нас было абсолютно необходимо. И поскольку Александр в самом деле просил поручить это ему, я решил, что это будет лучше, чем…

– Чем написать мне и испросить разрешения приехать сюда? – насмешливо перебила императрица. – Что за глупые отговорки? Ты просто смешон.

«Убей ее, – прошипела тьма внутри. – Что же проще? Что же правильнее? Убей ее».

Алексей принялся перемножать в уме трехзначные числа.

– Каждый раз, когда я пишу вам свои рекомендации о войне с бесами, вы игнорируете мои письма, – возразил цесаревич с потемневшим от гнева лицом.

– Потому что твоя «война» – такой же дутый фарс, как твоя маленькая армия. Генерал Мелиссино превосходно справлялся все эти годы и без твоей помощи.

Алексей стиснул зубы. Заговорит – сделает только хуже, но как бы ему хотелось вдолбить в эту надменную голову хоть малую часть того, что он знал о бесах и Изнанке. Выжженные черные тела, огненные трещины разломов, кровожадные темные колоссы… Все пронеслось перед глазами пестрым хороводом, ярче и ярче разжигая палящий грудь яростный огонь. О, как же он сейчас ненавидел эту проклятую старуху…

– Ну довольно твоих оправданий, – оборвала сына императрица, когда тот снова открыл рот. – Александр, ты расскажи, что сегодня произошло.

Александр, уже долго не отрывавший взгляд от ковра, вскинул голову.

– Я подумал, что ждать больше нельзя, и попросил позволить мне самому найти разлом. Никто другой бы не смог. Я его нашел. И закрыл. Вот и все.

– Ах вот оно что, – голова императрицы склонилась набок. – И почему же ты пошел просить разрешения у своего отца, а не у меня?

Александр замялся.

– Я… Я подумал, что отец скорее мне разрешит.

Императрица фыркнула.

– Каков хитрец! – снова нахмурилась. – У твоего отца нет права что-то тебе разрешать. Особенно – вопреки моей воле.

– Я знаю, ваше величество, – вид у Александра сделался жутко виноватый. – Но мне очень уж хотелось. Я знаю, что поступил глупо. Такого больше не будет, я вам обещаю. Если только вы простите мне…

– Ох, ну началось, – императрица снова вскинула руку, но морщинистые пальцы изгибались уже не так хищно. – Не заговаривайте мне зубы, господин Александр, я эти ваши приемчики наизусть знаю. Тем более, что виню я не тебя, а твоего сумасбродного отца. Впрочем, ты тоже хорош. Разве генерал Мелиссино не сказал, что вам с Константином слишком опасно даже приближаться к тому месту? Ты однажды унаследуешь престол, разве можно так собой рисковать? Или ты и на войне собираешься бросаться впереди армии?

От Алексея не укрылось, как дернулись губы цесаревича при словах «однажды унаследуешь престол», но для человека такого взрывного темперамента он сегодня проявлял чудеса выдержки.

– Мне ничего не угрожало, – Александр солгал так легко и гладко, что даже Алексей, своими глазами видевший, как его чуть не погубил вырвавшийся из-под контроля царский огонь, на миг поверил. – К тому же я был не один. Отец послал со мной своего лучшего офицера.

«Лучшего офицера». После сегодняшнего Алексей сомневался, что он вообще еще офицер.

Императрица вгляделась в его лицо. По коже снова прошел мороз.

– Ты, кажется, состоял раньше при генерале Мелиссино?

Сдерживая душащий гнев, Алексей отвесил еще один почтительный поклон, как при входе.

– Да, ваше величество. Я был его старшим адъютантом.

Императрица хмыкнула.

– Я верно понимаю, что защищать своего сына ты отправил одного-единственного офицера?

– Я отправил с ним своего лучшего бесогона, – холодно поправил цесаревич. – К тому же бесы действительно не представляют для моих детей никакой угрозы.

Он ничего не упомянул про опасность царского огня, продолжив начатую Александром линию. Алексей знал, как цесаревич ненавидит все эти ухищрения и придворные пируэты. Если бы только он мог что-то сделать… Тьма вскипела с новой силой.

«Убей ее! – захватило разум жаркое шипение. – Сделай своего цесаревича императором. Убей ее! Так здесь все решалось годами».

Алексей вдруг понял, что не знает, тьма это говорит или его собственные сокровенные желания.

Императрица опять повернулась к внуку.

– И сильно тебе помог этот бесогон?

Александр в расставленный капкан не попался.

– Там не с чем было помогать, ваше величество. Твари, продравшей этот разлом, давно уже не было. Только и нужно было, что его найти, – он встал еще прямее, заглянул императрице в глаза. – Я лишь исполнял свой долг внука великой государыни. Мне жаль, что для этого пришлось ослушаться вашего наказа, но вы сами учили меня делать то, что лучше для страны. И все-таки если нужно кого-то винить, то вините меня.

Смягчившийся было взгляд императрицы вновь оледенел.

– Да что ты так его выгораживаешь? Хоть раз бы взглянул правде в глаза и понял, что…

– Ваше величество, он мой отец, – впервые Александр мягко, но перебил свою царственную бабку.

У цесаревича дернулся подбородок. В комнате повисло тяжелое молчание.

Императрица постукивала пальцем по подлокотнику.

– И что же? – произнесла она тяжело. – Это теперь повод пренебрегать моим мнением?

– Я вашим мнением никогда не пренебрегал, – возразил Александр. – И прошу как ваш внук и вас не пренебрегать моим. Я хочу лучше понимать свои силы и хочу служить своей стране, как все мои предки. Я давно у вас просил и прошу снова: позвольте мне служить в гатчинских войсках.

Переход из защиты в нападение был таким неожиданным и в то же время таким плавным, что Алексей обомлел. И цесаревич, и императрица воззрились на Александра с изумлением, но тот держался так спокойно и решительно, будто о мелочи какой-то просил.

– И ты правда хочешь променять петербуржский двор на это царство муштры и необразованных солдафонов?

Александр улыбнулся.

– Я все хочу в жизни попробовать.

Просьба была дикой, но Алексей понимал, почему императрица колеблется дать решительный отказ. Если бы Александр на него посмотрел такими сияющими, полными надежды глазами, он бы и сам что угодно для него сделал.

Императрица подняла руку. Опустила. Тряхнула седой головой.

– Чудной ты мальчишка. Сам же через пару дней прибежишь и кинешься мне в ноги, умоляя забрать назад.

Улыбка Александра стала шире.

– Думаете, прибегу?

– Убирайся с глаз моих и поезжай, куда хочешь. Гатчина! Удумал же…

Несмотря на суровый тон, когда Александр рассыпался в благодарностях, императрица милостиво позволила внуку поцеловать себя в щеку и даже прошлась разок ладонью по его золотистым кудрям.

Цесаревич стоял молча, сложив руки на трости. Лицо его ничего не выражало.

– Ступайте все, – приказала императрица, наконец, отстранив от себя внука. – Смотрите, в следующий раз так легко не отделаетесь.

Только оказавшись за порогом, Алексей почувствовал, как распускается тугой узел в животе. Он весь взмок, пальцы еще дрожали, мечтая сжаться на чужом горле.

Покинув покои императрицы, цесаревич кивнул сыну:

– Что ж, жду тебя в Гатчине, – его тон был подчеркнуто ровным, но лицо то и дело кривила судорога. – Собирайся и приезжай. Я еду немедленно, ни минуты лишней в этих стенах проводить не хочу.

Алексей шагнул вперед.

– Ваше высочество, я…

– Ты оставайся с Александром, – цесаревич на него даже не взглянул. – Поговорим, когда приедете.

Он ускорил шаг и скрылся за поворотом. Алексей беспомощно проводил его взглядом. Повернулся к Александру.

Тот снова был бледен: разгоревшийся было румянец потух, взгляд – тоже.

– Не дай бог мне еще раз оказаться между ними в разгар ссоры, – пробормотал Александр. – Между молотом и наковальней лежать легче. – Он покачал головой. – Идем скорее. Соберусь я быстро, к полудню уже будем в Гатчине.

Глава 21. Право крови

Сборы и впрямь завершились быстро, хотя Константин старательно путался в ногах у снующих туда-сюда слуг.

– Поверить не могу! – обернулся он к брату. – После всего этого ты не только нагоняй не получил, так еще от бабушки, чего хотел, добился. Разве это честно?

– Лучше бы порадовался за меня, – Александр в последний раз перебирал оставленные в письменном столе бумаги.

– Чего мне за тебя радоваться? Ты и так вечно получаешь все, чего душа пожелает, – Константин надулся было, но тут же снова покосился на брата. – Но ты же часто будешь приезжать? Без тебя все придворные дамы с ума сойдут от тоски.

– Ну так побудь благовоспитанным кавалером и повесели их вместо меня.

– Я? Да вот еще! Меня такие глупости не интересуют. Выпроси лучше у бабушки, чтобы и меня поскорее отпустила. Видеть дворец уже не могу!

Когда двинулись в путь, солнце стояло уже высоко. Во дворце их несколько раз останавливали разодетые вельможи, пристававшие к великому князю с вопросами: «Как, в самом деле уезжаете в Гатчину?», «Право же, ваше высочество, себя не цените, так хоть бы жену пожалели, куда же она без вас?», «Ну а двор-то без вас как померкнет! Как только ее величество согласилась?». Липли и липли как назойливые мухи. Но Александр на все отвечал мягкими улыбками и шелковыми любезностями. Хватает же терпения…

Стоило им оказаться в карете, улыбка Александра потухла. Снова стало заметно, что ночью он почти не спал.

Алексей не удержался:

– Во дворце к вашему высочеству всегда так пристают?

– Пристают? – Александр вяло усмехнулся. – Это называется «светская беседа».

– Это пустая болтовня, а не беседа, – тревоги изнурительной ночи разучили его следить за языком.

– Ну да. Не будешь же каждому встречному изливать душу.

– Можно не изливать душу и говорить о деле.

– И всегда говорить о делах? – усмешка Александра стала шире. – То-то ты вечно такой смурной. Попробуй как-нибудь поболтать с людьми о пустяках, вдруг понравится?

– Сомневаюсь. Да и люди обычно не горят желанием со мной болтать.

«К счастью».

Карета подпрыгнула на ухабе, и Алексей тотчас вернулся мыслями к своей незавидной участи. Может, все и закончилось сносно, но допущенные им ошибки никуда не делись.

– Ты вечно хмуришься, вот с тобой и боятся заговаривать. Ни разу еще не видел, чтобы ты улыбался.

– Сегодня было не до улыбок.

– Но сейчас-то уже можно? Ну давай, что ты?

Алексей поморщился.

– Хватит вам меня дразнить, ваше высочество.

Александр рассмеялся:

– Не могу, это весело. Ты же не злишься?

Злиться не получалось. Наверное, слишком устал.

Германа в Овальном кабинете не было. Алексей усмотрел в этом дурной знак – старый наставник часто сглаживал вспышки великокняжеского гнева. Цесаревич сидел за столом: справа большой портрет покойного императора Петра Федоровича, слева ряд картин поменьше – здесь были и Петр Великий, и его вечный соперник шведский король Карл Двенадцатый, оба – прадеды цесаревича. А вот чего было не найти, так это изображений матери.

Цесаревич напоминал каменное изваяние. Сложенные в замок руки покоились на темной лакированной столешнице. Алексей стоял за плечом Александра, давя мучительную тревогу. Чему быть, того не миновать…

– Рассказывайте, что произошло на самом деле. Нет, не ты, Александр, в твоем красноречии я уже убедился.

Алексей сглотнул тяжелый ком и принялся излагать события минувшей ночи, не упуская ни одной детали: собственная нерасторопность, вырвавшийся из-под контроля небесный огонь, странная тень… Когда он закончил, во рту совсем пересохло. Цесаревич молчал.

– Ваше величество? – наедине Александр снова обращался к отцу как к полноправному императору. – Я понимаю теперь, что поступил неразумно, но тогда мне казалось, я запросто управлюсь.

– Ну и дурак, – голос цесаревича сочился желчью. – Думаешь, вам просто так запрещали бывать на Изнанке? Если бы я знал, что ты учудишь, в жизни бы тебя никуда не послал.

Он не кричал и не размахивал руками, но говорил так мрачно, что Алексею подурнело. Александр понурился.

– Я очень сожалею.

– Нет, не сожалеешь. Если б сожалел, изначально не полез бы в пекло, – цесаревич покачал головой. – Хорошо, что ты приехал в Гатчину. Тебе нужна дисциплина.

– Исправлюсь, – коротко пообещал Александр.

– Уж надеюсь. Ступай.

Александр повернулся к двери, но вспомнил об Алексее и заколебался.

– Ваше величество, что насчет…

– Ступай! – повысил голос цесаревич. – Твои уроки дисциплины начинаются сейчас.

Александра как ветром сдуло. Алексей ощутил себя брошенным на произвол судьбы. Хотя нет, не судьбы… Подняв голову, он встретил тяжелый взгляд цесаревича. Подобрался, готовясь к выволочке.

Но цесаревич кивнул на дверь.

– Как думаешь, я слишком с ним мягок?

Алексей совершенно растерялся. Разве он имеет право судить о таких вещах? Но цесаревич ждал ответа, а заставлять его ждать – себе дороже…

– Солдат за нарушение приказов секут, – пробормотал Алексей. – Но великий князь ведь не солдат.

– Не солдат, – согласился цесаревич. – Хотя сделать из него солдата было бы недурно, да, боюсь, поздно уже. А все-таки не могу я на него злиться после того, что он ей сказал.

«Он мой отец».

Отношения в царской семье были так запутаны, что Алексей не хотел и голову ломать, но такие слова всегда значат много.

– Император всех должен судить одинаково, – вздохнул цесаревич. – Но, как видишь, и у меня есть свои любимчики.

Алексей пожал плечами.

– Он ведь ваш сын. Разве можно не ставить его выше всех прочих?

И только потом понял, какую глупость сморозил. Перед глазами снова пронесся стылый взгляд императрицы и ее безжалостные, сочащиеся ядом слова.

«Что за глупые отговорки? Ты просто смешон».

Алексей вспыхнул до корней волос.

– Извините, ваше высочество, я… Я сказал, не подумав…

– Не извиняйся. Ты прав, дети – это дети, – цесаревич презрительно изогнул губы. – Надо иметь камень вместо сердца, чтобы не любить собственного сына.

Рука сама потянулась к образку под рубахой. Мать бывала строгой, бывала суровой, но никогда, никогда Алексей не сомневался, что она любит его всем сердцем. Снова вспенился удушливый гнев: да у старой коронованной фурии вовсе сердца нет!

Цесаревич прищурился.

– Чего это ты побагровел? Злишься на кого?

Алексей снова не удержал язык за зубами:

– На ее величество.

Брови цесаревича поползли вверх.

– Даже так?

– Она не имеет права занимать ваш престол. Она была только женой императора, в ней даже не течет царская кровь, как в прежних императрицах.

С портрета на стене довольно кривил губы покойный муж императрицы Екатерины, а вот услышь она сама такие речи – Алексею дорога прямиком в Сибирь. Но копившаяся всю ночь бессильная злоба уже подняла уродливую голову и не хотела опускать.

– Она не имеет права! – повторил он отчаянно. – Вы должны быть императором.

– И все же она занимает престол по праву крови, – на лице цесаревича застыла улыбка, такая же мертвая, как у запечатанного во времени мужчины на портрете. – По праву пролитой крови.

Алексей непонимающе воззрился на него. Да, императрица взошла на трон в результате переворота, но тогда ничья кровь не пролилась – свергнутый Петр Федорович умер неделей позже от геморроидальной колики.

– Разве его величество не… не от слабого здоровья умер?

– От слабого здоровья? – цесаревич фыркнул. Подхватил со стола перо, принялся крутить его в пальцах. – Уж что бы со мной ни сделали, надеюсь, так обо мне говорить никогда не будут. Слабое здоровье… Да, неделя в компании матушкиных фаворитов и не так здоровье ослабит.

Алексей еще надеялся, что неправильно понял, но следующие слова развеяли последние сомнения:

– Его убили. Уже после переворота, когда держали под стражей в Ропше. Окровавленная корона, поднесенная Алексеем Орловым, – вот право нашей великой императрицы.

Портрет безучастно слушал их разговор. Застывшие темные глаза будто спрашивали: «Ах да, граф Орлов – и что же с ним теперь?»

А ничего. Алексей несколько раз видел Орлова в бытность адъютантом. Цареубийца жил в Петербурге и являлся ко двору, когда заблагорассудится. Богатый, красивый, знатный и… с руками по локоть в крови?

– Мне было семь, когда все случилось, – голос цесаревича звучал глухо. Кончик пера выписывал все новые круги. – Помню только страшный переполох, и как меня тащили куда-то среди ночи – показывать гвардейцам, мол, в мою пользу переворот совершается. Матушка тогда всех уверяла, что отойдет от дел, стоит мне достигнуть совершеннолетия. – Перо крутилось все быстрее, стремительно превращаясь в неопрятную белую паклю. Глаза бегали. – Мне часто снятся кошмары. Я знаю, тебе тоже – про опускающуюся на землю тьму и про адские полчища, вырывающиеся на свободу. В эти кошмары я верю. Но есть и другие. Мне часто снится, что я следующий. Я знаю, если б она верила, что я хоть какую-то угрозу для нее представляю, то убила бы меня, как отца.

Тьма в жилах давно уже выгорела, так что Алексей точно знал: сейчас все мысли принадлежат только ему.

«Убей ее».

– Так почему вы сами не…

Он не договорил – почувствовал, что слишком далеко зашел. Перо чиркнуло по столу в последний раз и замерло. Взгляд цесаревича – тоже.

– Почему я не возьму престол силой? – снова эта застывшая улыбка. – Да кто же за мной пойдет?

– Я пойду, ваше высочество! – выпалил Алексей. – Если прикажете, то хоть сейчас.

И любой гатчинец бы пошел, но Темный в распоряжении цесаревича только один.

Серые глаза так и впились в его лицо. Несколько мгновений Алексей был уверен, что сейчас услышит «иди». Но цесаревич покачал головой.

– И заляпать кровью еще одну страницу? Нет уж. Считай меня глупцом, но я не верю, что путь к светлому будущему лежит через убийства и кровопролитие. Я не хочу переворота. Я хочу справедливости. Но если в погоне за ней переступлю труп собственной матери, чем я лучше нее?

«И это его называют жестоким безумцем?»

Разбивая давящую тишину, цесаревич вдруг усмехнулся.

– Хорошо же ты меня отвлек. Я почти забыл, что вы с Александром натворили.

Алексей и сам почти забыл. Когда всерьез обдумываешь, не следует ли тебе убить императрицу, и не такое забудешь.

– Я не пытался вас отвлечь, ваше высочество. За свои ошибки я всегда отвечаю, вы это знаете.

– Знаю. Хоть ты и редко их совершаешь. Зато когда совершаешь… Впрочем, после того, что ты мне тут напредлагал, пустить моего сына на Изнанку, верно, и не казалось тебе таким уж безрассудством.

– Я не знал, как Изнанка действует на светлых. Я не оправдываюсь, но если бы я понимал всю опасность…

– Ну тихо. Задним числом все умны. Я велел тебе не дать Александру натворить глупостей, и вы натворили их вдвоем. Это мне урок, чтобы меньше рассчитывал на здравомыслие окружающих.

Алексей уставился на свои заляпанные грязью сапоги. Сцепил за спиной пальцы так, что костяшки заломило. Услышал, как цесаревич встает из-за стола.

– Герман говорит, я слишком много на тебя взваливаю. Скажи, так это?

Уж не предлагают ли ему путь к отступлению? Списать все на усталость и замутненный разум от непрерывного сжигания тьмы? Это даже не будет ложью…

– Нет, ваше высочество, – ответил Алексей упрямо. – Вы никогда не возлагали на меня чего-то, что было бы мне не по силам.

Шаги гулкие, как удары колокола.

– Вот поэтому императору нельзя иметь любимцев, – произнес цесаревич. – Как тебя бранить, когда ты такой честный?

Алексей не ответил – он дышал-то едва. Теперь он видел и носки сапог цесаревича в нескольких шагах от его. Мягкий голос произнес:

– Езжай домой, Алексей Андреевич.

Сердце упало. Не виселица, не ссылка, даже не палки. А все-таки – черная бездна.

– Вы меня отсылаете? – вывел он онемевшими губами.

– Отсылаю? Да бог с тобой, я даю тебе отпуск.

Алексей вскинул голову.

– Но, ваше высочество, я не просил об отпуске!

– И не попросишь, я тебя знаю. А в одном Герман прав, надо хоть иногда давать тебе передышку. Хороших лошадей не загоняют.

– Но кто же возьмет на себя мои обязанности, пока я буду в отъезде?

– Да уж найду кого-нибудь. Думаешь, вся Гатчина только на тебе и держится? – цесаревич фыркнул. – Нет, любезный мой, только половина.

– Но… – Алексей растерялся еще больше. – Я еще не закончил тот список, который вы мне поручили…

– Он мне нужен к восшествию на престол. Показалось тебе сегодня, что ее величество в дурном здравии?

– Нет, ваше высочество.

– Вот и мне нет. Так что время у тебя будет. Ты свободен.

Александр ждал его в проходной.

– Ну что? Собираемся на виселицу, или пронесло?

– Да полно вам шутить… – Алексей еще не до конца пришел в себя. – Никакой виселицы, меня отправили навестить родных, и все.

Александр просиял.

– Ну слава богу! Ты рад, что едешь домой?

– Я иду собираться.

– Это значит «да, очень рад»?

– Да, ваше высочество.

Александр рассмеялся.

– Я же говорил тебе бросить это «высочество». Прибереги для церемоний и Зимнего дворца. Так что, ты рад, но и теперь не улыбнешься?

Алексей едва не застонал. Как у Александра выходит сочетать в себе безбашенного храбреца, придворного лицедея и несносного мальчишку?

Алексей повернулся к нему и растянул губы так, что щеки затрещали.

– Довольны?

– О господи, – Александр спрятал лицо в ладонях. – Тебе… Тебе, пожалуй, еще нужно потренироваться.

– Дома потренируюсь, – обещание, которое Алексей и не думал выполнять, слетело с губ так легко, что он испугался. Что же, сам теперь занимается пустой болтовней?

– Ну смотри же, я проверю, как вернешься! – Александр проводил его до самых дверей. – Доброй дороги. Я тебя буду ждать с нетерпением.

И, поразив Алексея еще больше, шагнул вперед и по-свойски обнял его. Алексей окаменел, не зная, куда девать несуразно длинные неловкие руки. Родичи всегда обнимали его на прощание, но то родичи…

А Александр уже со смехом отступил.

– Я погляжу, тебя во всем тренировать надо, – шальная улыбка скользнула по его губам. – Ну да для того друзья и нужны. До свидания, Алексей Андреевич. Надеюсь, скоро свидимся.

Алексей еще минуту оглушенно таращился ему вслед.

«Для того друзья и нужны».

Друзья. Ну не может он в самом деле… Или может?

«Вы знаете-то друг друга два дня!» – мысленно прикрикнул на себя Алексей. Сердито зашагал навстречу холодному ветру. И все-таки – руки дрожали.

Впервые с тех пор, как ночь заговорила с ним, Алексей не чувствовал себя таким беспробудно одиноким.

Глава 22. Возвращение

Алексей давно не был дома. Родители иногда навещали их с братом в Петербурге, но сам он всегда был слишком занят по службе. И как же странно снова оказаться в родных местах. Мирный пейзаж: горы, голубое озеро, реющие в небе птицы… Все прежнее, а он – другой. В старой спальне теперь тесно, обеденный стол, под который лазал мальчишкой, – ошметок дерева на низеньких ножках, и даже тернистые кусты, под которыми впервые увидел бесов, нынче едва дотягивались ему до бедра. Обнимаясь с матерью, Алексей теперь клал подбородок ей на макушку, а ведь она вовсе не мала ростом. Вырос он. Вырос из дома, как из детской одежды. Вырос из родного имения, как вырастают из старых башмаков.

И заняться нечем, даже от работы по дому мать отталкивала:

– Приехал отдыхать – так отдыхай. Вид у тебя болезненный.

– Да у меня всегда такой вид, – оправдался он, но она слышать ничего не желала.

Отец, совершенно седой, с обвисшими щеками и подбородком, только слушал их перепалки. Да все жаловался: чего же раньше не приезжал?

– Мы тут скоро лицо твое забудем! Совсем не жалеешь старика отца… А помнишь, как мы чуть с голоду не померли в Петербурге? Аль забыл уже все?

– Помню, конечно.

– А непохоже. Опять ведь уедешь и несколько лет носа не покажешь. Отцу умирать скоро, а он только о службе и думает! Кто ты там сейчас по званию?

– Майор от артиллерии.

– Майор! – возмущенно выдохнул отец, но глаза у него горели гордостью. – Майор, а отца родного не вспоминает.

Чтобы не умереть со скуки, Алексей читал прихваченные книги: простые труды по артиллерии из гатчинской библиотеки – Герман слишком ревностно оберегал свою коллекцию, чтобы что-то одалживать. Много гулял. Занимался с Петей, самым младшим братом, которого собирались на будущий год отправить в кадеты. И изнывал от мысли, что там творится в Гатчине без него. Только неделя прошла, а уже казалось: он здесь скоро мхом зарастет. Что за прок сидеть бездельничать, когда там столько несделанной работы? Алексей лучше спал, лучше ел, голова почти не болела, и даже вечный насморк прошел, но он и поправленному здоровью порадоваться не мог. Тоска страшная.

– Ну что ты все как волк? – сердился отец. – Смотришь и смотришь в сторону Петербурга! Что там, без тебя не справятся? Гатчина, что ли, вся на тебе держится?

Вспомнив последние слова цесаревича, Алексей едва не рассмеялся.

– Нет. Только половина.

Мать отвернулась, чтобы убрать в шкаф чайный сервиз, но Алексей заметил – улыбается.

Наконец, и отец не выдержал.

– Ну все, все, поезжай, – махнул он рукой к концу второй недели. – Волк и есть. Иди, служи своему великому князю. Да только пиши почаще, слышишь? И ешь побольше, а то совсем тощий приехал. Что тебя там, голодом морят?

– Не морят, батюшка. Я обедаю с великим князем.

«И живу впроголодь оставшееся время».

– Ну тогда… Больше спи и…

– Да полно, знает он все, – вмешалась мать. – Двадцать четыре года мальчику, уж разберется, как ему спать.

Алексей благодарно посмотрел на нее. Мать улыбнулась и убрала прядь отросших волос ему за ухо.

– Береги себя, – шепнула она на прощание. – Образок-то носишь?

– Ношу.

– Вот и славно.

Дорога от Петербурга до Гарусово была унылой и тягомотной, но обратно Алексей точно летел. Топот копыт по промерзлой земле стучал сладко и четко. Как боевые барабаны. Как церковный колокол. Как удары сердца.

IV. Восхождение

Глава 23. Гром

– Как он тебе? – цесаревич вглядывался в сизую дымку, окутавшую поле, где артиллеристы тренировали маневры.

Александр, выполнявший роль наводчика, как раз указывал плавным, чуть заторможенным взмахом руки, куда целиться.

Алексей замялся. Когда дело касалось людей под его началом, в докладах цесаревичу он старался быть предельно точен. Но то простые артиллеристы. Краснеть за них не приходилось: Алексей в считанные месяцы привел подопечных в должную форму. Если и проскакивала какая оплошность, он исправлял ее методично и безжалостно. Иногда – серьезным разговором, иногда – грубой руганью, иногда – долгими тренировками, затягивавшимися, бывало, и на весь день.

Александр – другое дело. За его плечами долгих лет службы нет, только энтузиазм, который он очень старался выказывать, но который ему совершенно не помогал. Алексей ожидал, что уж собственному сыну, променявшему комфорт Зимнего дворца на службу в Гатчине, цесаревич будет делать поблажки. Куда там – к обучению Александра цесаревич подошел с той же строгостью, что и к муштре обычных солдат. Еще и от прочих офицеров требовал того же и страшно раздражался, если кто-то спускал Александру даже ерундовые оплошности. Алексею самому пришлось несколько раз вступаться за своих офицеров, осторожно напоминая: они люди простые, им сложно забыть, что перед ними – внук всемогущей императрицы. Цесаревич хоть и слушал, но только кривил губы:

– Вот она и воспитала из него дворцового баловня. Будущий наследник престола должен быть в первую очередь слугой своей стране. Пусть погорбатится, ему лишним не будет.

Но у Алексея назвать молодого великого князя дворцовым баловнем язык не поворачивался. Да, солдат из него выходил посредственный, а командир – и того хуже, но в недостатке старания его не обвинишь. Он напоминал Алексею кадетов, только поступивших в училище, еще не затравленных суровыми порядками корпуса и глядевших на все с восторгом. От любой похвалы Александр расцветал и так же стремительно унывал, когда что-то не получалось – особенно, если случалось самое страшное: об этом докладывали его отцу. Скупой на похвалу Алексей, привыкший тыкать людей в самые мелкие просчеты, обнаружил в себе совершенно несвойственное ему мягкосердие. Про себя он рассуждал: Александр старается, и не его вина, что до Гатчины его держала при себе вальяжная царственная бабка, обросшая роскошью, как плесенью. Нужно время, только и всего.

Или: он просто не мог заставить себя ужалить этого солнечного мальчишку грубым словом.

Или: так действовало на него странное слово «друг», не объяснявшее ничего, но весившее так много.

Выходило, что, докладывая цесаревичу об успехах его сына, Алексей слегка кривил душой. Не лгал, конечно, и не выдумывал небылиц, но где можно сглаживал углы.

«Разве это плохо? – успокаивал он совесть. – Я его еще выучу».

Но вопросы в лоб всегда ставили его в тупик.

– Его высочество уже сноровистее управляется, – выдавил Алексей. – Командовать на поле боя я бы ему не доверил – перекрикивать пальбу еще не научился. Но месяц-другой, и можно выпускать в составе наряда.

Его ответ цесаревича не удовлетворил. Тот поджал губы и продолжил комкать лист бумаги, который норовил выдрать грабительский ветер.

– Его счастье, что матушка скорее удавится, чем согласится отправить своего ангелочка на войну. Она и мне-то в свое время не позволила, – цесаревич раздраженно тряхнул головой. – Константин тоже ко мне просится. С ним хоть будет проще, он с детства мечтал о славе боевого офицера, да и не тряслись над ним так, как над старшим… Ну это все равно будет не раньше его именин, – цесаревич расправил письмо, снова скомкал, убрал в карман. – Ветер сегодня дурной.

Алексей озадаченно посмотрел на него. Обычный ветер. Промозглый, но не суровее обыкновенного.

Цесаревич недовольно прищурился.

– Правый фланг опять слишком выдвинулся. Иди растолкуй им, что в настоящем сражении неприятель запросто отрежет их от основных сил.

И, поразив Алексея еще больше, развернулся и зашагал прочь. На покрытом молодой травой холме он не провел и получаса, хотя обычно целыми днями был готов смотреть на артиллерийские учения, а если уж замечал крупный промах, сам летел устраивать провинившимся выволочку.

Но нечего рассусоливать: чужие ошибки сами себя не исправят. Алексей сбежал с холма и уверенно зашагал сквозь дым, вдыхая родной запах пороха.

Впереди мелькнула белокурая макушка Александра. Алексей раздраженно выдохнул: подпалив фитиль, великий князь застыл, зачарованно наблюдая, как змейкой поднимается вверх оранжевый огонек. И хоть бы кто ему сказал…

Фитиль почти догорел. Боясь опоздать, Алексей дернул Александра на себя, отведя на несколько шагов назад, и плотно прижал ладони к его ушам. Рявкнула пушка.

Александр вздрогнул было, но быстро понял, кто так бесцеремонно отдернул его от орудия, и доверчиво откинул голову Алексею на плечо. Вскинул глаза, виновато улыбнулся. Готовое сорваться с губ резкое замечание увяло и рассыпалось пеплом. Алексей медленно опустил руки. Беззубо укорил:

– Ваше высочество, ну сколько раз вам говорили…

– …зажимать уши, – подхватил Александр. – Да. Да, конечно. Извините меня, господин подполковник. Я иногда все на свете забываю.

– Ваша забывчивость вам может слуха стоить, – его нотациям не хватало запала. – Закрывайте уши и открывайте рот. Если требуется – отходите подальше.

Алексей повторял это не в первый раз, но Александр снова и снова терялся в военной сумятице. Несмотря на вспышки сумасбродной храбрости, вроде той, что заставила его метнуться в разлом, нервы у него были далеко не железные.

– Я буду внимательнее, – пообещал Александр, отлепившись затылком от его плеча. Пообещал так убежденно, что на миг Алексей поверил.

Он спохватился, вспомнив, куда шел. Торопливо продолжил путь, бросив стоявшему рядом артиллеристу уже без всякой снисходительности:

– А ты куда смотришь? Следи внимательнее за его высочеством!

Хотя за этим сам бы кто проследил – тоже зеленый мальчишка, только из корпуса, один из тех, кого Алексей по поручению цесаревича отобрал для службы в Гатчине. Как там его, Котлубицкий? Вот пусть и докажет, что Алексей не зря его рекомендовал. Должен же хоть какой-то прок от него быть…

Алексей бросился дальше. Задул ветер, срывая дымную пелену. Прошиб внезапный озноб – может, и правда дурная погода?

Выровняв правый фланг, Алексей обернулся на холм. Тот пустовал – цесаревич не вернулся. Алексей поворотил назад.

Дым над полем сгустился до того, что он едва различал силуэты солдат, копошащихся у своих орудий. Прикрыв рукой правое ухо, Алексей спокойно пробирался меж снующих гатчинцев, высматривая новые промахи и недоработки. Походя поправил криво наведенное дуло пушки, наградил наводчика грозным взглядом и зашагал дальше.

Перешли к последнему маневру. Его тоже выполнили неплохо – цесаревич остался бы доволен. В дыму Алексей снова разглядел Александра с перемазанными сажей щеками: тот, сверкая глазами, забивал ядро в пушку. Нет, никакой он не белоручка и не баловень… Но ядро, правда, забивает кривовато. Хотя, может, проблема в самих ядрах – удивительно, как даже в большой армии никто не удосужился подвести их под единый стандарт. Тогда не нужно было бы приноравливаться под каждое отдельное, да и меньше орудий бы портилось оттого, что ядро оказалось совсем не по стволу. Цесаревич давно уже одобрил идею подвести все под единую систему хотя бы здесь, осталось только найти время и людей. А Александра все-таки нужно поправить…

Точно услышав его мысли, тот обернулся. Солнечная улыбка озарила румяное лицо. Алексей стиснул зубы и демонстративно постучал себя по уху. Вышло даже слишком картинно – Александр прыснул. Вскинул руку, но даже со своего места Алексей видел, что ладонь прижата недостаточно плотно. Хорошо еще отошел на пару шагов… Ну почему этот мальчишка так уверен в своей неуязвимости? Ничему жизнь не учит.

Хмурясь, Алексей зашагал к Александру. Нет, без сурового объяснения не обойтись. Что бы там ни говорили про «потешные полки» и «заигравшегося в солдатики» цесаревича, а военные учения – это не забава. Тут что угодно может случиться.

Завидев его приближение, Александр улыбнулся шире. Ну нет, второй раз за сегодня этот фокус не пройдет. Он должен…

Воздух разорвал чудовищный грохот.

Кто-то заорал.

Не чуя под собой ног, Алексей рванулся вперед, едва не сбив с ног бледного как смерть Котлубицкого. Тот держался за разорванный рукав – на зеленом сукне расплывалось темное пятно.

Александр, припав на одно колено, тряс головой. Его левая рука по-прежнему болталась у уха. Взгляд Алексея панически заметался. Задело его осколком разорвавшегося орудия? Нет, нет, непохоже…

Пушки в Гатчине взрывались редко – Алексей всех заставлял тщательно следить за состоянием орудий. Стоило обнаружиться намеку на порчу, пушка отправлялась в ремонт или списывалась. Скорее всего, проблема была в ядре, среди них некачественные попадались чаще. И конечно, Александр по неопытности не заметил бы, попорчено ли ядро, и если да, то как сильно.

«Я должен был приглядывать за ним внимательнее!»

Ладно, по крайней мере, не ранило.

Алексей подскочил к Александру. Позвал, перекрикивая суматоху и звон в ушах:

– Ваше высочество! – сам он руки от уха не отнимал, но грянуло так знатно, что проняло и его. – Вы в порядке?!

– Д-да, кажется, – у Александра от испуга сел голос. Еще бы – разрывом орудия можно и опытного вояку напугать. – Я только…

Он нахмурился и отнял руку от головы. У Алексея упало сердце. На пальцах Александра рдела кровь.

Он шагнул назад, оглянулся и рявкнул:

– Всем орудиям – прекратить огонь!

Зычный голос пронесся над полем. Выстрелы и так почти прекратились, а после окрика смолкли вовсе.

Алексей снова наклонился к Александру.

– Слышите что-нибудь левым ухом?

Александр неуверенно покачал головой. Снова посмотрел на испачканные кровью пальцы. Вскинул взгляд.

– Это… Это ведь пройдет?

Алексей поджал губы. Он понимал, что такое разорванная барабанная перепонка, и знал артиллеристов, глухих или почти глухих на одну сторону. Иногда слух восстанавливался, а иногда…

Александр шагнул к нему и неуклюже покачнулся. Алексей подхватил его.

– Спокойно, – главное – говорить громко и уверенно. – Сейчас отведем вас во дворец и посмотрим, что скажет лекарь.

Александр благодарно оперся на его плечо, поджав меловые губы, еще пытавшиеся сложиться в подобие улыбки.

– Так я теперь смогу притворяться, что ничего не слышу, когда со мной будет пытаться заговорить Платон Зубов… – проговорил он – конечно, громче, чем следовало.

Горло сдавило судорогой. Господи, ну разве неясно было, что с Александра глаз спускать нельзя? Как только он мог проявить такую беспечность? Как?

Но пришлось затолкать отчаяние поглубже. Сначала – лекарь.

Глава 24. Законы природы

Он оставил Александра на попечении встревоженной Марии Федоровны и сразу же пошел искать цесаревича. В гатчинский госпиталь уже послали: Иоганн Даль доктором был хорошим, но лечил обычно незначительные травмы солдат и офицеров да обыкновенные крестьянские хвори. Надо требовать специалиста высшего класса из столицы, но на такое нужно разрешение цесаревича.

Подгоняемый тревогой, Алексей поспешил в кабинет, но обнаружил там только камердинера. Иван Павлович Кутайсов был старше его лет на десять, но выглядел так живо и бодро, что с виду и не скажешь. Чернокудрый и черноглазый турок, даже в местном паршивом климате сохранивший приятную смуглость кожи, на фоне тощего и болезненного Алексея казался особенно цветущим.

Времени расшаркиваться не было.

– Где его высочество?

Кутайсов, даже не соизволив подняться с кресла, широко зевнул. Причмокнул губами.

– Не знаю. Он передо мной не отчитывается. А что, стряслось что?

Алексей скрипнул зубами. Развязные манеры этого паршивца давно уже доводили его до бешенства. Ну конечно, цесаревич ему благоволит, вот и возомнил о себе невесть что…

– Возвращался он сюда или нет?

Кутайсов пожал плечами.

– Может, и возвращался, но, кажется, нет… Раз вы не спешите делиться новостями, ничего особенного, видимо, не стряслось?

– «Кажется»?! Да вы же тут небось все утро просидели!

Цапаться с великокняжеским любимцем – себе дороже, но кровь уже ударила в голову.

Кутайсов насупился.

– Поосторожнее с выражениями, господин подполковник. Или я решу, что вы нарываетесь на ссору.

Нет, от него ничего не добьешься!

Алексей вылетел из кабинета, яростно хрястнув дверью. И – едва не наскочил на Германа. Тот поглядел на него с желчным недоумением.

– Чего ты носишься как угорелый?

– Ищу его высочество, – буркнул Алексей. Драгоценные минуты утекали сквозь пальцы. – Вы его не видели?

Старик качнул головой. Дьявол. Гатчина слишком большая, чтобы бегать по ней вслепую, а зная любовь цесаревича к долгим прогулкам…

– Нащупай его своими силами, – Герман постучал морщинистым пальцем ему по лбу. – Ты можешь чувствовать королевский огонь, как чувствуешь демонов и разломы. Просто сосредоточься именно на нем. Неужели никогда не пробовал?

Алексей растерянно уставился на старика.

– Вы меня этому не учили.

Герман фыркнул.

– Не учил я его! Да такие фокусы должны по наитию усваиваться. Может, мне еще поучить тебя ловить пульсацию разломов?

– Разломы я просто чувствую.

– Да, вы считай что на одной волне. В тебе, – Герман снова постучал ему по лбу, – сидят демоны. Разломы состоят из той же тьмы, что и они, просто бесформенной и бессознательной. Конечно, тьма тоже неоднородна. Когда ищешь что-то или кого-то конкретного, тоже надо подстраиваться, но это как разница в полтона. А вот свет – уже другая октава.

Герман демонстрировал неожиданные познания в музыке. Хотя, когда тебе столько лет, наверное, все на свете успеваешь изучить понемногу…

Алексей нетерпеливо огрызнулся:

– И как же я должен был усвоить такое «по наитию»?

– Так же, как мотыльки знают, что нужно лететь в костер, – отрезал Герман. – Королевскому огню ничего не стоит походя перебросить тебя в свою тональность. Неужели ты вообще ничего особенного не чувствовал, когда смотрел на своего цесаревича?

Алексей вспомнил, как увидел его высочество впервые на балконе дворца. Тогда ему показалось, тот сплетен из солнечного света…

– Вот видишь? – Герман довольно хмыкнул. – Это само выходит, когда вы рядом. Чем больше расстояние, тем больше нужно усилий, но на территории Гатчины ты его нащупаешь без труда. Просто закрой глаза и вспомни, что чувствовал, когда его огонь тебя касался.

Алексей отогнал гложущую тревогу и зажмурился, постарался воскресить ощущения, даруемые божественным светом. Сперва он чувствовал только себя – гнездившуюся внутри тьму, – и странную прозрачную фигуру рядом: полую, будто ствол дерева, выжранный жуками изнутри. А за дверью кабинета будто никого и не было.

Алексей приоткрыл глаз.

– Почему я чувствую вас, но не Кутайсова?

– Когда столько проводишь в компании гершварцев и демонов, сколько я, это накладывает отпечаток. Но ты не то ищешь, не отвлекайся.

Снова обратив внутренний взгляд наружу, Алексей присмотрелся к прозрачной фигуре. Сердце сжалось: если Темные оставляют на окружающих след, просто находясь рядом… Но силуэт не выглядел обожженным или поврежденным. Просто… пустым.

Алексей потянулся дальше, выше, понукая упиравшееся восприятие. Тьма внутри поблекла – он чувствовал ее, как чувствовал свое тело, но новым взглядом уже не видел. Выше, еще выше…

– А теперь – вширь, – прошелестел Герман издалека.

Алексей попытался. Оказалось не так-то просто, будто из цельной фигуры стараешься распылиться бесформенным облаком. Но он уже почувствовал что-то, полыхающее нервно и ярко – так ярко, что почти заслонило другие огни.

– Их много! – потрясенно выдохнул Алексей.

– Так уж и много. Это молодой великий князь и дочери цесаревича, их тебе выслеживать точно не нужно.

Алексей и не думал, что царский огонь цесаревича унаследовали не только его сыновья… Ну да не до того сейчас.

Алексей попробовал растечься еще шире, но обнаружил, что его попросту не хватает. Он чувствовал себя куском масла, который размазали по ломтю хлеба слишком тонко.

– Расслабься. Ты слишком пытаешься держать себя в кулаке. Ничего не случится, если разожмешь.

Легко сказать… Алексей всю жизнь только и делал, что держал себя в кулаке. Оковы самоконтроля – единственное, что помогало противиться искушению дать волю тьме. Даже зернышко слабости могло вырасти в ужасного черного монстра, который пожрет его душу.

– Расслабься, кому говорят, – голос Германа стал жестче. – Я тут не для красоты стою. Если что пойдет не так, я мигом приведу тебя в чувство. Себе не веришь, так хоть мне поверь.

Так довериться – это как со скалы шагнуть. Но ведь дал же Алексей порезать себе ладонь… Герман был суровым учителем и черствым человеком, но еще ни разу не подвел его доверие.

Алексей решился.

Его куда-то понесло – всюду, во все стороны одновременно. Но когда показалось, что совсем уже потерялся, вдалеке сверкнула вспышка, мигом собравшая его воедино. Свет рванул разум Алексея к себе. Пламя Александра больше не казалось ярким, что уж говорить о его сестрах.

– Есть, – прошептал Алексей.

– Так чего стоишь? Кажется, что-то срочное было?

Алексей нашел цесаревича в парке – там, где деревья редели, открывая вид на пустые, не встрепенувшиеся еще от зимы поля. Он стоял, обхватив себя руками, будто страшно замерз, но от «дурного ветра» искать убежища не спешил. Серые глаза мрачно буравили далекий горизонт. Он не обернулся, но спросил:

– Слышишь? Топот копыт?

Алексей прислушался. Только ветер свистел в ветвях.

– Не слышу, ваше высочество.

Цесаревич кивнул.

– И я не слышу. Но мне вечно мерещится… – он прикусил губу. – Ну и дурь. Чего я трясусь? Решит меня убить, так убьет. А все-таки как подумаешь, скольких уже такой ветер унес…

Алексей с трудом следил за ходом перекрученных мыслей, но прервать не осмеливался. Цесаревич повернул к нему голову – резко, как настороженная птица.

– Похож я сейчас на безумца?

– Нет, ваше высочество.

Он не мог сказать то, что подумал на самом деле.

«Вы похожи на испуганного ребенка».

Цесаревич хмыкнул. Расцепил руки.

– Не знай я, какой ты честный, решил бы, что врешь. Но что поделать, настроение сегодня такое. Моя жена умерла в этот день, восемнадцать лет назад.

Тут Алексей уж было усомнился в его вменяемости и лишь спустя секунду сообразил: Мария Федоровна могла быть и не первой женой. И – резко вспомнил, зачем он здесь.

– Ваше высочество, нам нужно вернуться во дворец. Великий князь Александр… Ему, кажется, разорвало барабанную перепонку. За Далем послали, но…

Цесаревич побелел.

– Так чего ты сразу не сказал?! – он стремительно развернулся к парковой дорожке. – Живо за мной!

Александр сидел на постели, застеленной свежими простынями. Завидев отца, он тотчас попытался встать.

– Сиди! – прикрикнул цесаревич. – Что с ухом? Совсем ничего не слышишь?

– Вы так кричите, что я и на второе сейчас оглохну, – Александр улыбнулся, но тут же потупился – цесаревич шутку не оценил.

Зато подскочила сидящая подле кровати Мария Федоровна.

– Я вам говорила! – ее голос дрожал от наплыва чувств. – Родного сына гонять как простого солдата – конечно, этим должно было кончиться! А вы, Алексей Андреевич? – Алексей вздрогнул. – Вы-то почему не проследили?

– Матушка, ну перестаньте, – Александр поморщился, но Алексей его досады не понял: разве она неправа?

Цесаревич тряхнул головой.

– В Петербург за лекарем послали?

– Нет, – голос Александра вдруг сел. – Я просил не посылать.

– Это он без вашего ведома не хотел, – Мария Федоровна всплеснула руками. – Да какое нам дело, что скажет ее величество? Он ведь навсегда может на одно ухо оглохнуть!

– Матушка, я уверен, что вы напрасно тревожитесь, – вот только говорил Александр совсем не уверенно. – Наш доктор ведь сказал, что, может, и само пройдет, – он вскинул глаза на отца. – Ваше величество, пожалуйста. Вы же знаете бабушку, она может и назад меня затребовать.

– Затребует, так поедешь, – к просьбам сына цесаревич остался так же глух, как к упрекам жены. – А в Петербург мы пошлем. Какой смысл скрывать? Она все равно узнает. Да тут и нечего стыдиться, ты служить хотел, а на службе с солдатами и не такое случается.

Мария Федоровна обожгла мужа таким взглядом, что Алексей поежился. Цесаревича это не проняло.

– А вам, Мария Федоровна, следует гордиться сыном. Не хнычет и не жалуется – значит, не размяк под бабкиным крылом.

Несмотря на царившее в комнате напряжение, Александр вспыхнул от удовольствия – даже такой похвалы от отца он удостаивался редко.

– Александру не нужно калечиться, чтобы я им гордилась, – огрызнулась Мария Федоровна. – Вы бы хоть его здоровье не превращали в поле боя с…

– Ну хватит! – прикрикнул цесаревич. – Между собой еще цапаться не хватало! Возьмите себя в руки. Я сейчас напишу ее величеству, а там посмотрим.

Александр неуверенно покосился на отца.

– Не лучше ли будет, если я сам…

– Нет. И довольно об этом. Алексей Андреевич, найдите мне курьера.

Алексей был только рад убраться из комнаты.

Выписанный из столицы доктор помог не больше гатчинского: пощелкал языком, прописал капать в ухо какое-то снадобье и заявил, что окончательный диагноз ставить рано. Александр вынес этот вердикт с тем же бледным мужеством, с каким его отец по прочтении сжег в камине письмо с разломанной печатью императрицы. Несколько недель над ними клубилась неизвестность.

Слышать левым ухом Александр так и не начал.

Алексей нашел его на берегу Белого озера, пускающим по воде плоские камешки. Подошел – и, конечно, не додумался подступить справа. Александр испуганно крутанулся на каблуках. Облегченно выдохнул:

– А, это ты.

– Я. – Говоря с Александром, Алексей чувствовал себя глуповато, не понимая, насколько теперь повышать голос. Тот уже приучился повертывать голову так, чтобы держаться к собеседнику здоровым ухом, но, бывало, не замечал обращенных к нему реплик.

– Его Величество мне письмо от бабушки показал. Так странно: ее почерк, а будто незнакомый человек пишет.

Алексей сглотнул.

– И что пишет?

– Ему – что если мне так охота в мыле по гатчинским полям бегать, то дело мое. Только чтобы артиллериста из меня больше делать не пытались.

– «Ему»?

– Конечно, я ей тоже писал. И упросил ведь. Думаю, его величество догадывается, но ты все равно ему не говори, это секрет.

Алексей поморщился. Можно подумать, не понимает, в какое щекотливое положение его ставят такие просьбы.

– Не спросит – не скажу.

Александр снова повернулся к озеру. Кинул взгляд на другой берег, где тени уже залезли темными пальцами в воду. Капля за каплей в мир просачивалась тьма.

– Надеюсь, тут никого не наказали, пока я у себя отсиживался? Я и отца, и бабушку заверил, что сам во всем виноват.

– Цесаревич всех расспросил, но вам, похоже, поверил больше.

Александр наклонил голову.

– А ты что, не согласен? – нахмурился. – Да ты себя, что ли, винишь? Глупости, матушка тогда просто в сердцах сказала.

– Я должен был лучше за вами присматривать. Что в тот раз, что теперь.

И хоть бы раз кто-то действительно его обвинил. Может, хоть тогда бы проклятый узел в груди ослаб.

– А ну брось! – Александр редко возмущался с такой горячностью. – Ты не можешь за всем на свете присматривать.

– За вами должен в первую очередь.

Александр вспыхнул.

– За мной уже наприсматривались, благодарю. Случись такое в бабушкиной армии – головы бы полетели. Мне поэтому здесь и нравится. Я не сахарный, чтобы всем царством меня от воды прятать.

– Да как же вас не прятать? – не выдержал Алексей. – Если вы сами в нее все время кидаетесь?

– Кидаюсь, потому что знаю, что не растаю. Я разве требую у кого-то защиты?

«Не требуете, – подумал Алексей устало. – А надо бы».

Точно услышав его мысли, Александр покраснел еще гуще и отвернулся. Пробормотал:

– Я просто не хочу, чтобы это было в одну сторону. Сама природа наших сил – это контракт. Когда-то люди даровали нам право нести Свет за всех. Если кто кого и должен защищать, так это государь – свой народ. Я это понимаю, и отец тоже. Видишь, какие тени длинные? – он ткнул пальцем на тот берег. – Кто их развеет, если не я?

Алексей покачал головой. Ну что за глупости…

– Уж тени-то можете предоставить мне. Я своего рода специалист.

Это не было шуткой, но Александр рассмеялся – так звонко, будто все напряжение разом вышло из груди. На мгновение Алексей потерялся в его светлых глазах.

Царский огонь. Другая октава.

Ветер принес запах озерной тины. Смех сменился мечтательной улыбкой.

– Хорошо. Так рвешься отгонять от меня тени – пожалуйста. Но только если сам хочешь, а не потому, что отец приказал. Такой вот уговор.

Алексей не стал объяснять, что приказы цесаревича – и есть его желания. Захочет – сам поймет.

Тьма подчиняется Свету. Это так же просто, как любой другой закон природы.

Он кивнул на дворец.

– Пора возвращаться. Комендантский час на носу.

Глава 25. Обещание

Он находился в просторном зале с бледно-розовыми стенами и рубиновым ковром, на который лился из широких окон пасмурный день. Большой обеденный стол был заставлен белыми блюдами с помятыми кусками каплуна[1], запеченного с овощами, растекшимся по фарфору яичным желтком и вымоченными в масле зелеными листьями салата. Корзина с тонко нарезанным хлебом стояла нетронутой – в одиночестве трапезничавший за столом хозяин куда больше внимания уделял чашке крепкого искристо-карамельного чая, которую вертел в тонких маленьких пальцах. Это был мальчик, не старше десяти, но одетый как самый досточтимый вельможа екатерининского двора. Он был в пошитом по его фигурке бордовом камзольчике, с накрахмаленным шейным платком и с напудренными завитыми волосами, перетянутыми сзади черной лентой.

Для простого сна очертания были слишком резкие. Алексей видел мальчика так же ясно, как если бы стоял перед ним наяву. Тот вертел чашку все быстрее, поглощенный медно-красным водоворотом, закрутившимся в оковах белого фарфора. Низ воронки уходил все глубже, горячий чай подступал к краям ближе и ближе. Алексей машинально потянулся перехватить беспокойные руки, как делал, когда братья начинали шалить, но тут за дверью раздались шаги.

Вошел дородный человек в роскошном, обшитом золотой нитью бархатном кафтане. Лицо у него было добродушное, но умное. В руках он нес газету.

Мальчик с поспешным стуком отставил чашку. Несколько обжигающих капель вырвались на волю и упали ему на пальцы. Он не ойкнул и не поморщился, только спрятал руки под столешницу и уставился на вошедшего огромными серыми глазами.

– Ваше высочество, – мягко укорил мужчина, – я же говорил, что с горячим чаем не балуются. Нужно владеть своими руками. Если будете теребить подлокотники трона, станете посмешищем для ваших поданных.

Мальчик залился краской.

– Извините меня, граф. Я только… Мне снова снились дурные сны, и еще под утро в окно залетело… – он вскинул руки, обрисовывая неясные формы. При этом стукнулся костяшками о столешницу, но даже внимания не обратил. – Зачем матушка велела убрать часовых-бесогонов от стен дворца? При бабушке они никогда не покидали пост! А при отце их было так много, что даже слишком, но когда их нет совсем, ничто не мешает этим тварям залетать в мои комнаты.

Мужчина наклонил голову.

– Я помню, что когда Герман еще был с нами, он говорил, будто небольшие залетные бесы не могут причинить вам вреда.

– Но мне страшно! – тонкие пальцы снова впились в чашку. Хрупкий фарфор опасно затрещал. – Вы их не видите, поэтому вам, может быть, сложно представить, но если б увидели, то поняли бы…

Сердце Алексея сжалось от жалости. Он понимал прекрасно.

Взгляд мужчины потяжелел: он явно боролся с желанием вздохнуть.

– Хорошо, ваше высочество. Я поговорю с ее величеством и спрошу, не соблаговолит ли она вернуть караул. Но должен предупредить, что с восшествия на престол у нее очень много забот и это может занять какое-то время. Если, конечно, она вообще согласится.

– У нее никогда нет времени, – заметил мальчик уныло.

– Ну что вы, я уверен, что для вашей просьбы время найдется. А до тех пор вам придется набраться храбрости. Разве не играете вы в рыцарей с внуком моей сестры? Что же, боятся рыцари злых бестий?

– Не боятся, – нехотя согласился мальчик.

– Вот и вы не бойтесь. Если хочется быть рыцарем, то и вести себя надо по-рыцарски. Верно я говорю?

Мальчик кивнул. Угрюмо пообещал:

– Я буду. Но когда я стану императором, ни один бес не осмелится даже близко подлететь к человеческому дому.

– Я в этом не сомневаюсь. Вот ваша утренняя газета.

Приняв поданную газету, мальчик нетерпеливо пробежался взглядом по первым страницам. Объявление об окончании Семилетней войны на передовице интересовало его куда меньше, чем то, что он стремился найти, – небольшую колонку в середине газеты. На губах расцвела широкая улыбка.

– Тут написано, я делаю большие успехи в изучении географии!

– Вы в самом деле их делаете, ваше высочество. Если будете и дальше показывать такие результаты, вся Европа будет наслышана о вашем уме еще прежде, чем вы взойдете на престол.

В годы окончания Семилетней войны Алексей газет не читал – он еще не родился. Но что-то подсказывало: и в те времена о достижениях цесаревичей в учебе, даже самых блестящих, в газетах не писали. Однако мальчик был слишком юн, чтобы озадачиться подозрениями, и его обтянутые чулками ноги возбужденно мельтешили над полом.

Потом он замер.

– А матушка? – мальчик до хруста стиснул газетные листы. – Она эту газету читает?

Взгляд мужчины снова потяжелел.

– Конечно, читает, ваше высочество, – ложь гладко соскользнула с его полных губ. – Все европейские монархи ее читают и знают о ваших успехах.

– Но если она знает, как хорошо я учусь и что совсем уже не проказничаю, почему она все равно не хочет меня видеть? – серые глаза зажглись лихорадочной тревогой. – Я думал, что теперь, когда больше нет бабушки, чтобы запретить ей со мной видеться, мы часто будем встречаться. Неужели ей совсем не хочется? Ведь не может быть, чтобы ей вовсе не было до меня дела?

На один-единственный миг горькое сожаление промелькнуло на лице мужчины, но он тут же скрыл его за успокаивающей улыбкой.

– Что вы такое говорите, ваше высочество? Конечно, ей есть до вас дело, вы ведь ее сын и наследник. Просто государыня очень занята заботами о нуждах страны. Но она всегда осведомляется у меня о ваших успехах. Продолжайте учиться так же усердно и вести себя так же хорошо, и когда у нее появится больше времени, чтобы посвятить его себе, а не государству, вы сможете поразить ее своей образованностью и благовоспитанностью.

Но было ясно, что несмотря на юный возраст, мальчик уже начинал о чем-то догадываться. Тоска не покинула его глаз. Он отложил газету и с совершенно не детской желчностью произнес:

– Им следует написать в моей колонке, что российский цесаревич уже и не помнит, когда последний раз виделся со своей матерью с глазу на глаз. Может, хоть тогда она…

Комнату заволокло дымом. Пожар? Алексей рванулся вперед – помочь, спасти, вытащить из горящего дома… Но нет, он не в доме, он – посреди поля. Воздух разрывала канонада, и дым летел от грохочущих пушек.

Вокруг сновали тени. Низкие и высокие, худые и толстые, бесформенные и очерченные в человеческие фигуры. Из-под земли доносился гул, будто та готовилась разойтись уродливыми трещинами. Алексей побежал и – едва не столкнулся с Александром.

Молодой великий князь стоял на коленях, прижимая ладонь к уху. При виде Алексея он медленно отнял перепачканные кровью пальцы.

Собственный голос едва пробился сквозь звон в голове:

– Александр! Александр!

Только во сне Алексей мог так запросто звать его по имени.

Тени тянули к ним дымчатые пальцы.

– Я… – голос Александра, всегда такой звонкий, походил на хрип подстреленной птицы. – Помоги мне.

Алексей вытянул руку, но силуэт Александра уже разлетался, как пушистый одуванчик на ветру. Обесцвеченные клочки срывались с контуров и растворялись в дыму. И снова – Алексей ничего не мог сделать.

Мир вокруг чернел.

«Нет. Нет, этого не может быть».

Света не было – ни солнца, ни звезд, ни жизни. Только пыльная пустошь на много верст вокруг.

«Нет…»

Тьма наползала, жестокая и беспощадная. Нестерпимо горячая. Алексея трясло. На коже вздувались и лопались волдыри. Глаза плавились, кости трещали, как поленья в камине.

«Нет!»

– Нет, – сказал кто-то за спиной.

И точно водопад обрушился сверху – ледяной, чистый, благословенный ливень.

– Нет, – повторил цесаревич. – Этого не будет.

Алексей стоял на коленях посреди тронного зала. Из широких окон лился лунный свет. Кроме них двоих – ни души, лишь царственная фигура на троне, сплетенная из звездного света, и он сам в тлеющем мундире, скорчившийся у подножия.

За окнами буйствовала черная река.

– Там, – прошептал Алексей. – За стенами.

– Нет, – повторил свет. – Это – то будущее, которое я уничтожу.

Разве можно уничтожить тьму? Разве можно уничтожить гнилую воду? Разве можно…

Звездный силуэт спорхнул с трона, и на измученные воспаленные глаза опустилась мягкая завеса.

– Я спасу тебя, – прошептали звезды, закрывая ему веки. – Я спасу вас всех. Ты мне веришь?

Конечно. Так верят в богов – без колебаний и без сомнений.

– Да, ваше величество.

Задыхаясь, Алексей очнулся в своей постели. Ночная рубашка липла к телу, сердце неистово колотилось и долго не могло успокоиться. За окном шел снег, и даже в хорошо протапливаемом гатчинском дворце, где он квартировал теперь на правах коменданта, было чертовски зябко.

– Чего только не приснится… – пробормотал Алексей себе под нос, просто чтобы услышать свой голос. Да только разве же это сон? Нет, это…

«Я спасу тебя. Я спасу вас всех».

Обещание?

Алексей сжал висящий на груди образок. Он и не думал, что однажды сможет верить в кого-то больше, чем в Бога.

Глава 26. Отъезд

Он нашел Александра на одной из парковых дорожек в царстве шепчущей листвы и золотого заката. Тот прогуливался среди деревьев с пустым выражением, которое набегало на его лицо лишь в минуты, когда Александр был уверен, что на него никто не смотрит. Завидев Алексея, он тотчас улыбнулся – улыбкой такой же нежно-золотой, как клонящееся к горизонту солнце. За год в Гатчине молодой великий князь вытянулся и подраздался в плечах, но не утратил ни юношеской грации, ни нежности черт.

– Комендантский час вот-вот начнется, – сказал Алексей вместо приветствия.

– Действительно, – беззаботно согласился Александр. – Что же вы, господин комендант, прикажете меня выпороть?

– За такие нарушения – сразу на каторгу.

Александр вскинул руки в притворном испуге:

– Проявите каплю милосердия, господин комендант! Сердце моей бедной матушки такого не выдержит.

– Вы ее недооцениваете, капрал Романов. Когда ваша сестрица давеча разбила ее любимую вазу, ее высочество стойко перенесла потерю. Уверен, она и разлуку с вами переживет.

Александр, не выдержав, расхохотался.

– А ведь если бы в нашу первую встречу кто-то сказал, что у тебя есть чувство юмора, я бы в жизни не поверил. Так зачем ты меня искал?

– Его высочество велел узнать, все ли у вас готово к завтрашнему выезду.

– Да чего там готовить? Можно подумать, едем на войну, а не на именины Константина.

«Очень может быть, для его высочества это одно и то же».

Цесаревич, как мог, избегал поездок в столицу, но когда все же приходилось, отправлялся будто на казнь. Александр – другое дело, он часто ездил в Петербург и что отцовский, что бабушкин дворы любил одинаково.

Мимо прошмыгнули две девицы-садовницы, последний раз проходясь метелками по парковым дорожкам. Когда Александр одарил их ласковой улыбкой – вспыхнули, как факелы.

– Пойдемте, – нетерпеливо позвал Алексей. – Не то правда комендантский час нарушите.

Девицы теперь кружили поодаль, загадочно посматривая из-под ресниц, хотя обычно старались как можно скорее убраться подальше от его мрачного взора. Можно подумать, при великом князе он постесняется выговаривать им за криво постриженный куст…

– Ну идем, идем, – Александр развеселился пуще прежнего. – Я тебе говорил, будешь улыбаться чаще – и тебе начнут глазки строить.

Щеки запекло.

– Мне это не нужно.

– Ого, ты прямо как Константин! Только ему шестнадцать, а ты лет на десять старше. Жениться пора.

– Не до этого.

Служба сжирала все время, куда тут жену с детьми втиснешь?

– Да время-то найдется, было бы желание. Хочешь, я тебя кому-нибудь завтра представлю? При бабушкином дворе много славных девиц, кто-нибудь да приглянется.

– Не надо! – поспешно выдохнул Алексей.

То, что его включили в свиту цесаревича для завтрашнего визита, уже страшно – разве место ему в сверкающих залах Зимнего Дворца? А уж Александрова блажь… Да ни одна из тамошних дам по своей воле на него не взглянет – и слава богу.

Из-за деревьев показался гатчинский дворец. На лестнице они простились: Александр пошел к себе, а Алексей направился к Герману. Последнее время они занимались реже, больше перерывали прочитанные и перечитанные книги. Азы Алексей освоил, а больше Герману поделиться с ним было нечем.

Алексей переступил порог и увидел упакованные сундуки и саквояжи. Бессмысленно уставился на них. Из растерянности вывел голос Германа:

– А, ты-то мне и нужен. Поди сюда, мальчик, поможешь мне снять эту чертовщину.

Когда-то давно они закинули на верхнюю полку шкафа самые бесполезные свитки, такие неразборчивые, что и перевод не закажешь. Чтобы снова достать их, даже Алексею пришлось встать на цыпочки.

Он протянул пыльные свитки Герману.

– Вы что, уезжаете?

– Нет, я так, забавы ради собираю и разбираю багаж, – старик бережно уложил свитки сперва в футляры, затем – в раскрытую сумку. – Чему я тебя так и не научил, так это не задавать глупых вопросов.

– Но как же… Почему так скоро?

– Скоро? Mein lieber Junge[2], полтора года для меня – огромный срок. Есть много мест, где я сейчас нужнее. Только добрые чувства к цесаревичу задержали меня так надолго.

– Но ведь я столько всего еще не знаю!

– Я теперь знаю не больше, чем ты. Всему необходимому для выживания я тебя обучил, даже свой проклятый список ты закончил, хотя, поверь мне, затея бесполезная, – Герман поморщился. – Гатчина славное местечко, и то, что цесаревич тут сделал, прекрасно, но он не сможет целую страну превратить в казарму и заставить жить по тысяче правил и предписаний. Попробует – только всех обозлит, и дай бог не закончит, как его отец.

– Вы не должны так говорить.

– Не должен говорить правду? – Герман нахмурился. Потом махнул рукой. – А, чего это я. Ты слишком его боготворишь, что тебе доводы рассудка? – он вздохнул и захлопнул крышку сундука. – Ладно, мальчик. Я был рад тебя знать. Надеюсь, ты закончишь счастливее, чем обычно кончают гершварцы.

Герман протянул ему узкую ладонь, и Алексей механически ее пожал. В голове царила пустота. Он так привык к сварливому наставнику, который всегда поможет дельным советом, что теперь чувствовал себя брошенным на необитаемом острове.

Явились слуги снести вещи во двор. Сундуки и саквояжи один за другим исчезали в дверном проеме.

– Нос давай не вешай, – буркнул Герман, заметив его обескураженность. – Узнаю что-то важное – напишу тебе. А так – следуй инстинктам, они у тебя хорошие. И ради всего святого, не жги слишком много тьмы. Она разъедает тело и душу, даже когда думаешь, что держишь ее в узде.

Глядя из окна, как уносится в закат карета, Алексей окунулся в тупую меланхолию. В Германе он чувствовал что-то родственное. Может, потому что тот был знаком с другими Темными, понимал их. А теперь – уехал, и снова единственный темный родич – клубящаяся во снах тьма.

Алексей вспомнил тень в стеклянном кратере на Изнанке. Тень, обещавшая Александру вернуться к нему. Что она такое? Герман на этот вопрос только плечами жал: мол, чего только не встретишь на той стороне. Но Алексей не мог выбросить странное создание из головы.

«Что ты такое?»

«Спроси у тени за своей спиной».

Тьма говорила, что грядет шторм, остановить который не под силу никому. Неужели правда? Неужели без шансов?

«Нет», – одернул себя Алексей. Они все неправы – и Тьма, и Герман. Цесаревич, в жилах которого течет такой светлый и такой чистый огонь, их защитит. Стоит ему взойти на престол, все сразу станет как надо. Герман не верит, но он просто не понимает: это именно то, что нужно им всем. Старик видит бесов, но не знает, что это такое – когда с детства тебя раздирает хаос. Кто-то должен навести порядок. Кто-то…

«Ты слишком его боготворишь, что тебе доводы рассудка?»

Алексей потряс головой.

Нет. То, что в его глазах цесаревич сверкал так ослепительно, не значит, что он не мог мыслить здраво. Дело ведь не в царском огне, дело в том, что, в отличие от всех прочих, цесаревич делает то, что правильно.

И… И он обещал.

Алексей сжал кулаки. Тьма, зашевелившаяся было под кожей, опустила голову.

Никакая это не бесполезная затея. Это – их светлое будущее.

Глава 27. Наследник

Большой бальный зал давил роскошью. Танцующие люди, пьющие люди, смеющиеся люди – от шумной неразберихи рябило в глазах. Как же он ненавидел званые приемы…

Александр, несмотря на вчерашние подзадоривания, сразу же отделился от гатчинской делегации и смешался с пестрой веселой толпой. Позже Алексей заметил его уже в компании других молодых вельмож – двух высоких темноглазых поляков. Цесаревич же сидел за одним столом с императрицей, но на заметном от нее отдалении. Его холодный отстраненный вид будто высасывал краски из мира вокруг. Он ни с кем не заговаривал, только равнодушно кивал или качал головой, если к нему обращались.

В кругу ненавистных приближенных матери цесаревич появлялся только, чтобы напомнить и недругам, и немногочисленным союзникам, что он еще жив. А единственной целью Алексея было проследить, чтобы его высочество остался жив до конца приема. Вряд ли кто-то рискнул бы устроить покушение на наследника престола прямо в Зимнем дворце, но после того, что цесаревич рассказал про своего отца, Алексей уже ни в чем не был уверен. В жилах протяжно пела ночь.

Он укрывался в тени широкой колонны, не спуская глаз с цесаревича. Его никто не искал, а если и замечали, то поспешно отводили взгляд. Говорили, что военный мундир привлекает дам, но уж точно не гатчинский.

Музыканты выводили изящную мелодию. В такт ей кружились в мягком танце разодетые девицы и молодцеватые кавалеры. На другой стороне зала Александр уверенно вел в танце свою молодую супругу.

Жениться… Какая странная мысль. Да кто же его вытерпит? Солдаты за глаза вечно жаловались, что он слишком въедливый и дотошный. Какая уж тут…

– Глядите-ка, кто здесь!

Алексей вздрогнул. Так ушел в свои мысли, что за музыкой не различил шагов. Угрюмо уставился на подошедшего.

Они не виделись с кадетских временен, так что Алексей не сразу признал в высоком белокуром человеке, затянутом в превосходно скроенный фрак, Фрейгольда. Да только эдакую насмешливую ухмылку ни с чем не спутаешь.

– Что, на ее высочество заглядываешься?

«Было бы на что заглядываться».

Красивая – да, но такая хрупкая, что Алексей дышать бы в ее сторону побоялся.

– Чего нужно?

– Что, уже нельзя подойти к старому знакомому и вместе повздыхать о славных кадетских деньках? – изумился Фрейгольд. – Только не говори, что все еще злишься за наши детские шалости.

Детские шалости? Иногда ему все еще снилось, как другие кадеты гурьбой гоняют его по бесконечным коридорам.

– Да ладно, правда, что ли? – улыбка Фрейгольда стала шире. – Стыдно, Аракчеев! Кто старое помянет… Уж сейчас-то я бы тебя в жизни не поколотил – эка каланча вымахала.

Лицо его было налито винным румянцем. Пьян и нарывается на драку? Да нет, верно, просто забавляется. Да и чего ему бояться? Алексей не в том положении, чтобы устраивать сцены на именинах императрицыного внука. Чудо уже, что его не сослали в Сибирь после той истории с Александром.

Но тьма внутри шипела: «Убей его!»

– Да ты все такой же молчун. Скучно как. А я тут слышал, ты с великим князем Александром на короткой ноге, да что-то непохоже. Чарторыйских с ним видел, Кочубея видел, а тебя-то где забыли?

Фрейгольд всегда умел нащупать самую болезненную точку.

– Не твоего ума дела, в каких я с ним отношениях, – огрызнулся Алексей.

Фрейгольд счастливо присвистнул – добился-таки желанной реакции.

– Так это правда? Вот дела. Ну да ты всегда нос по ветру держал. Чуйкой чуешь, к кому подлизаться, верно я говорю? – он хлопнул Алексея по плечу да так и оставил руку. – Ну ты выслуживайся, выслуживайся. И взойдет же твоя звезда, когда он сядет на трон!

Алексей яростно дернул плечом.

– Я не ему служу, а цесаревичу.

– Этому-то? – Фрейгольд покосился на стол императрицы, где разгорался свой конфликт: цесаревич с потемневшим лицом выговаривал что-то Платону Зубову, нынешнему фавориту императрицы. – Вот уж кого на троне не ждут.

В голосе Фрейгольда было столько презрения, что Алексей едва его не ударил. Верещание бесов в ушах сделалось нестерпимым:

«Убей его! Убей его! Убей его!»

– Мало ли чего ждут, – выплюнул Алексей, едва сумев понизить голос. – Его высочество – сын императрицы.

– Да кого это волнует? – фыркнул Фрейгольд. – Будто не знаешь, какая чехарда у нас весь последний век с этим престолом. Петр Великий затем и разрешил передавать корону, кому вздумается, чтобы не пала на кого попало.

– Да о чем ты говоришь? – Алексей даже зубами скрипнул. – Не станет же ее величество в самом деле…

– Вы в Гатчине что, совсем за жизнью не следите? – перебил Фрейгольд. – Все знают, что она внука на троне видеть хочет, а не вашего безумца. Уже и про официальное завещание поговаривают.

– Ты бредишь, – выдохнул Алексей.

Взрыв смеха за столом его чуть не оглушил – тьма внутри делала чувствительнее не только зрение, но и слух. Он обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как цесаревич вскакивает на ноги и стремительно отходит. Его губы кривила яростная конвульсия. Громче все хохотал Зубов – молодой, красивый и надменный. Императрица не смеялась, но и не урезонивала развеселившегося любовничка. На ее лице змеилась тонкая улыбка.

Фрейгольд тоже усмехнулся.

– И этого шута да на престол?

Алексей обернулся так резко, что тот отшатнулся.

– Закрой свою поганую пасть! – в его речи остались одни шипящие. – Или богом клянусь, я тебя следующей же ночью найду и выпотрошу.

Фрейгольд осоловело вытаращился.

– Рехнулся?

Гримаса ярости болезненно перекроила лицо. Алексей полетел прочь.

Цесаревич стоял у окна, вглядываясь в темное небо. Он походил на статую, лишь дрожание подбородка выдавало жизнь. Когда рядом с его отражением появилось второе – моргнул, и серые глаза потемнели.

Никто не сказал ни слова, но между ними пробежала одна мысль. Губы цесаревича приоткрылись.

Слово, одно только слово…

Но миг прошел, и белые от гнева губы снова затворились плотной чертой. Вставшая на дыбы тьма разочарованно опала.

– Не стой тут, – ледяным голосом приказал цесаревич.

Ошпаренный его холодностью, Алексей отошел.

Глава 28. Клятва

В Петербурге о таком не заговоришь, но даже вернувшись в Гатчину, Алексей медлил. Он решил сперва спросить Алекандра, только случай никак не представлялся – вокруг вечно были люди.

Удача улыбнулась на третий день: в редкое свободное мгновение Алексей услышал, как одна служанка говорит другой, что великая княгиня просит подать чай в Малиновую гостиную, и – здесь последовало девичье хихиканье, – там с сестрами сидит юный великий князь. Не теряя ни минуты, Алексей поспешил туда.

Стены гостиной украшали розовые гобелены: растительные орнаменты окаймляли вытканные сцены из «Дон Кихота». Мария Федоровна, удобно расположившись в кресле, читала детям какого-то немецкого прозаика. Она даже не подняла глаз на вошедшего, а вот суровая графиня Ливен, воспитательница великих княжон, наградила Алексея неодобрительным взглядом. Великую княгиню окружали сын и четверо старших дочерей. Александра, как две капли воды походившая на брата, слушала мать с задумчивой сосредоточенностью, зато Елена с готовностью отвлеклась и помахала вошедшему. Мария тоже улыбнулась, а вот жавшаяся к Александру Екатерина, которой две недели назад исполнилось семь, покосилась на Алексея так угрюмо, будто чувствовала, что он сейчас украдет великого князя из круга семьи.

Александр дождался, когда Мария Федоровна докончит абзац, и, поднявшись, тихо вывел Алексея в коридор.

– Что-то случилось? Отец меня ищет?

– Нет, я просто хотел с вами поговорить.

Глаза Александра зажглись любопытством.

– Так говори, – он потянул Алексея дальше по коридору. – Хотя нет, дай угадаю. Тебе все же приглянулся кто-то при дворе?

– Нет, конечно! Что вы заладили? – он нервно оглянулся – хоть бы никто не услышал, а то потом от слухов не отделаешься!

Александр, проследив за его взглядом, рассмеялся.

– Даже не знаю. Бабушка вот все мечтает выдать Александру за шведского короля – может, и мне не терпится попробовать себя в роли сводника.

– Уж конечно, у вас найдутся занятия поинтереснее, – Алексей еще раз оглянулся, лихорадочно соображая, как бы перевести тему. Ухватился за первую попавшуюся мысль. – Почему ваших сестер не учат обращаться с царским огнем?

Алексей не раз видел, как цесаревич вдали от чужих глаз учил Александра или приезжавшего Константина высекать из кожи и стали искры белого огня. А вот дочерей никогда так не тренировал, хоть и проводил с ними много времени.

– А их не нужно учить, – пожал плечами Александр. – В женщин огонь вплетен гармоничнее. Не слышал ни одной истории, чтобы какая-нибудь принцесса погубила себя, не удержав силу в узде. К тому же к определенному возрасту он у них часто исчезает. Матушка вот уже и бесов не видит, хотя в детстве могла.

– Но они им владеют, так?

– Конечно. Просто… У них огонь не такой яростный. Наверное, – Александр снова пожал плечами. – Говорят, императрица Елизавета изничтожала бесов не хуже нашего. Да и про таланты царевны Софьи какие-то басни были… Но это все дела минувшие. Ты почему спрашиваешь?

– У его высочества всего два сына, но пять дочерей. Если бы все они, как вы с братом, могли закрывать разломы и…

В глазах Александра всплеснулось такое изумление, что Алексей прикусил язык.

– Иногда ты меня прямо с толку сбиваешь. Ты что же, предлагаешь отправить моих сестер сражаться с бесами?

Алексей покраснел.

– Я ничего не предлагаю, просто… Есть ведь женщины-бесогоны…

– Ты это про госпожу Нелидову? – Александр фыркнул. – Ну нет, ты всех по ней не меряй. Обычно дамы больше дорожат репутацией. Моя прабабка могла гонять бесов по болотам, сколько вздумается – она все-таки была дочерью Петра Великого. Но для остальных это немыслимо.

– И вы с этим согласны?

Александр поморщился.

– Какая разница, согласен я или нет? Это правила, по которым играют все, а значит, должны и мы. А для своих сестер я просто хочу счастливой и спокойной жизни. Так ты об этом хотел поговорить?

– Нет. Я… услышал кое-что на том вечере.

Александр снова смотрел с любопытством, Алексей же кусал язык, не зная, как начать. Наконец, спросил прямо:

– Правда, что ее величество хочет передать вам престол в обход отца?

На лице Александра не дрогнул ни мускул.

– Да, она об этом говорила.

В груди похолодело. Александр спокойно продолжил:

– Отец об этом знает и знает, что я этого не хочу. Бабушка может мечтать о чем угодно, я ей не перечу, да только мне оно не надо.

Алексей сглотнул.

– Так и про завещание правда?

– Завещание? – Александр моргнул. – Что, уже и завещание есть?

– На празднике говорили.

– Я об этом ничего не слышал. Впрочем, я и при бабушке теперь реже… Отцу уже рассказал?

– Нет еще. Хотел сперва спросить вас.

– Зачем?

Пристальный взгляд пригвоздил Алексея к полу. Он растерялся: правда – зачем? Разве что-то поменялось бы, услышь он другой ответ или если бы Александр попросил молчать об этом?

– Я не знаю. Просто так подумал.

– Не знаешь? Правда?

Да что с ним такое? Неужели думает, что в словах Алексея есть двойное дно? Не доверяет?

«А с чего ему тебе доверять?»

Слова и улыбки прикрывали пропасть между ними, но она никуда не делась. Они принадлежали к разным мирам. Слово «друзья» – это просто дань вежливости.

Переменившись в лице, Александр шагнул к нему.

– Извини, я не то хотел…

– Не нужно, – поспешно перебил Алексей, – передо мной извиняться, ваше высочество.

Это «высочество» вклинилось между ними ледяной сосулькой. Александр поджал губы.

– Ладно, пойдем скорее к его величеству.

Цесаревич сидел перед загроможденным бумагами столом и сосредоточенно выводил что-то чернильной вязью. Он узнал шаги своего коменданта, даже не подняв головы:

– Алексей Андреевич, мне нужно, чтобы к завтра вы… – тут он заметил позади него Александра. – В чем дело?

Запретив себе оглядываться, Алексей изложил, что услышал от Фрейгольда.

В глазах цесаревича сгустились грозовые тучи. Он посмотрел на сына.

– Ты знал?

– Если бы знал, вы бы узнали тотчас же, ваше величество.

Цесаревич прикрыл глаза. Тихо тикали часы. В голубом небе за окном носились обрывки облаков, но, несмотря на жаркую погоду, Алексея пробрал озноб.

– Если завещание правда есть… – тяжело проговорил цесаревич. – Где она будет его хранить?

– Доверит князю Безбородко, – тут же ответил Александр. – Он самый доверенный из бабушкиных статс-секретарей.

Цесаревич кивнул.

– Похоже на правду. И что бы ты сделал на моем месте?

– Заручился бы его поддержкой.

– Как?

Александр покусал губу.

– Я думаю, что мог бы поговорить с ним и склонить на нашу сторону. Наобещать ему новые земли и чины…

– Которых у него и так полно?

– Которых у него не останется, если будущий император будет им недоволен. А вот блюсти волю ее величества у него не будет никакого интереса.

Алексей восхитился: так быстро найтись с планом…

– Очаровательно, – на губах цесаревича вскипела едкая улыбка. – Теперь я дорогу к собственному трону должен покупать… Много ли проку от таких далеких угроз? Разве остановит это туманное недовольство на горизонте от того, чтобы броситься докладывать обо всем ее величеству?

– Я… Я не знаю.

Цесаревич помотал головой.

– Нет, нужно что-то еще. Что-то ближе и понятнее.

Взгляд Александра заскользил по кабинету: картины в золотых рамах, стопки книг, каменные бюсты… И остановился на Алексее. Цесаревич тоже на него посмотрел. Алексей тяжело сглотнул.

– Вы хотите, чтобы я его…

– Запугал, – кивнул цесаревич.

Ах, запугал…

– Но ведь внуку императрицы это сделать легче, чем какому-то офицеру.

– Это ты себя не видел, когда в тебе бесов по горло.

– А князь и бесов-то в жизни не видывал, – добавил Александр. – И столько времени провел в кругу ее величества, что, может, и не верит в них особо. Если ты со мной пойдешь, он впервые увидит, как их черные пальцы тянутся к нашему миру.

«Мои черные пальцы».

– Это должно сработать! – Александр уже увлекся новым планом. – После такого разговора князь уж точно наушничать не станет – побоится.

Цесаревич кивнул, но до одури мрачно. Что-то было не так, что-то все равно не давало ему покоя. Он прищурился.

– А тебя? Тебя что остановит?

Кровь отхлынула от лица Александра. Он отшатнулся так, будто отец отвесил ему пощечину.

– Вы не верите, что я не знал?

– Верю, – отрезал цесаревич. – Но ты многое выбираешь не знать намеренно. Ты постоянно ездишь в Петербург, почему же такие вещи мы узнаем оттого, что кто-то что-то сболтнул по пьяни?

Алексей хотел думать, что если бы не случилось уродливой сцены за столом императрицы, не посыпались бы и эти упреки. Его высочество просто еще не пришел в себя…

Александр беспомощно посмотрел на отца.

– Вы подозреваете меня в том, что я…

– Не подозреваю. Но иногда совсем не понимаю, что тобой движет.

Больше всего на свете Алексею хотелось бы оказаться где угодно, но не здесь. Иногда казалось, что хоть тут, в Гатчине, в семье цесаревича царит идиллия, но одно неверное слово – и красивый занавес падал, обнажая изломанные разрозненные осколки. И во всем виновата императрица…

– Да нечего здесь понимать, – Александр выталкивал слова с трудом, как сквозь тернии. – Вы мой отец и мой император. Если хотите, я вам здесь же присягу принесу.

Цесаревич переменился в лице. Подскочил, обошел стол. Отчеканил:

– Приноси. И забудем об этом разговоре навсегда.

Александр упал на колено. Алексей смотрел на него, покрасневшего, со сверкающими глазами, и сердце билось как сумасшедшее.

– Именем Бога Всемогущего, – голос Александра звенел, как натянутая струна. – Клянусь и обещаюсь Его Императорскому Величеству, моему Всемилостивейшему Государю и Родителю, верно и нелицемерно служить и во всем повиноваться, не щадя и живота своего до последней капли крови.

Алексей слушал, широко раскрыв глаза, но от последних слов – слов, которых он прежде ни в одной присяге не слышал, – по спине пробежала дрожь:

– Я клянусь в том жизнью своею, сердцем своим и царским огнем, что течет в жилах моих. Аминь.

Цесаревич стоял неподвижно, будто высеченный из камня. Солнце спряталось за облаком, но Алексею вновь удалось на миг увидеть изнанку силуэтов, увидеть, как сплетаются тонкие нити света в сверкающую золотом ткань.

Царский огонь. Небесное благословение. Две сияющие фигуры.

– Император принимает твою присягу.

Наваждение спало.

Александр поднялся с колен. Пальцы цесаревича дрогнули, будто желая коснуться щеки сына, но он так и не шелохнулся.

– Вели закладывать лошадей. И постарайся как следует, я на тебя рассчитываю.

Александр поклонился и зашагал к двери. Алексей двинулся было следом, но цесаревич задержал его:

– А ты подожди.

Отрывистые шаги растаяли вдали. Алексей посмотрел на застывшее лицо цесаревича, и живот снова скрутило. Он догадался, о чем пойдет речь.

– А ты чем три дня занимался, прежде чем соблаговолил сообщить мне, что услышал?

Его как ледяной водой окатило. Как же объяснить… Ведь это так глупо…

– И как вышло, что сперва ты рассказал Александру?

Алексей сглотнул удушливый страх. Не знаешь, что говорить, – говори правду.

– Ваше высочество велели мне быть ему другом. Я подумал, что друг сначала рассказал бы ему.

Даже если эта дружба – фарс, просто красивое слово. Взялся – делай как следует. Несерьезно, наполовину он не умел.

В ледяных глазах цесаревича мелькнула насмешливая искорка.

– Ах, это ты мои приказы выполняешь?

– Да, ваше высочество. Если вам угодно меня за это наказать, я спорить не буду, но мне так показалось верно.

Цесаревич покачал головой.

– Если командир дает два противоречащих приказа, виноват он, а не солдат. Но в следующий раз я хочу узнавать о таких вещах немедленно. Понял?

– Да, ваше высочество.

– Ступай. Да смотри, чтобы все сегодня устроилось как следует.

Алексей вышел с колотящимся сердцем. Цесаревич ему поверил. Не заподозрил худшего.

«Неужели он мне доверяет больше, чем родному сыну?»

В голове не укладывалось, но как же приятно заныло в груди… Пользоваться таким доверием, быть незаменимым – разве не об этом он всю жизнь мечтал?

Но приятное чувство улетучилось, стоило выйти во двор и увидеть мрачное усталое лицо Александра. Только на миг – потом великий князь его заметил и улыбнулся так светло, что Алексей усомнился: уж не показалось ли?

– Ты сходи переоденься. Такими визитами, как у нас планируется, гатчинский мундир лучше не марать.

Глава 29. Переговоры

План – снова – был совершенно сумасбродным. И Алексей – снова – не смог ни отговорить Александра, ни предложить идею получше. Шагая по берегу Невы и вдыхая ночь, он думал только о том, что ничему не учится.

Но чем больше черных огней зажигалось внутри, тем глуше становилась тревога. Бес размером с яблоко слетел ему в лицо, как осенний лист. Алексей поймал его губами.

Он никогда еще так себя не наполнял, Герман всегда останавливал его на безопасном расстоянии от предела. Но чего бояться, когда рядом человек, способный в один миг изгнать тьму из его вен божественным сиянием?

– Может, хватит? – Александр прищурился. – Ты и так уже кого угодно до удара доведешь.

Ночь выдалась безветренная, но плащ хлопал у ног Алексея вороньими крыльями. Он специально закатал рукава повыше, выставляя напоказ будто выпачканные в саже руки. Потемневшие вены торчали из кожи мрачными тревожными линиями. Алексей с детства ненавидел свое отражение, но в этот раз, заглянув в бегущую рябью реку, даже не признал его своим. Из глубин на него смотрел монстр.

Они обошли приземистый особняк кругом. Бледные стены будто отражали лунный свет, кованую ограду охраняли медные львы, вгрызшиеся мощными челюстями в тяжелые цепи. От задней части особняка их отделяли сад и ограда.

– Дай угадаю, – прошептал Александр, – ты впервые лезешь к кому-то ночью через забор.

Алексей покосился на него. И сейчас будет дурачиться?

– А вы – нет?

Александр улыбнулся.

– Я бы не рискнул вот так лезть к князю, если бы не был уверен, что мне поверят, когда скажу, будто собрался влезть в окно к его любовнице.

Вот тебе и женатый человек…

– А мое присутствие это как объяснит?

– Ну кто-то же должен караулить под балконом.

С его нынешним обликом – разве что под балконом, с которого кого-то скидывают на верную смерть.

Они затаили дыхание, мимо промаршировала пара караульных. Когда завернула за угол, Александр шепнул:

– Вперед.

Опыт у него, похоже, правда был – один легкий прыжок, и уже вцепился в металлическую перекладину. Подтянулся, перебросил себя через ограду, не оставив на когтистых прутьях ни клочка ткани, и мягко приземлился в траву. Алексею же никакой опыт не требовался – он истекал черной энергией, и перебраться через ограду оказалось не сложнее, чем переступить садовое ограждение.

В ушах ухало мрачное песнопение. Руки горели невыпущенным злом. Алексей привычно отодвинул все лишнее на задворки разума и последовал за Александром, прячась в тенях. Мрак вокруг них был особенно густой – этому трюку его тоже научил Герман.

До заднего хода добрались без приключений. Темный коридор встретил их сонным молчанием. Шаги тонули в мягком ворсе ковра, статуи в альковах удивленно таращились на непрошеных гостей пустыми глазами. Александр уверенно лавировал в сплетении коридоров. Внутри охраны не было, а слуги еще спали, так что Алексей рискнул спросить:

– Вы что, уже здесь были?

– Конечно. Племянник князя – мой приятель, – и Александр приложил палец к губам.

Конечно, нельзя разговаривать, но как же сложно наедине с черными голосами в голове…

«Разрушь нас», – молили статуи.

«Разорви нас», – требовали тяжелые бархатные портьеры.

«Растопчи нас», – ныли дорогие фарфоровые вазы.

И громче всего – насмешливый напев царского огня: «Давай же, потуши меня».

– Почти пришли, – шепот Александра вклинился в туманное безумие. В глазах прояснилось. – Готов к представлению?

Актер из Алексея был паршивый, но когда собственное лицо – чудовищная маска, талант и не требуется. Он кивнул.

Александр остановился перед дверьми из красного дерева и положил ладонь на позолоченную ручку. Улыбнулся, покачал головой и толкнул.

Алексей остался на пороге, привалившись к косяку. Александр прошел в глубь спальни.

Будить князя не пришлось – спал тот чутко и оторвал седую голову от подушки прежде, чем Александр вышел на середину комнаты. Луна посеребрила его улыбающиеся губы.

Безбородко растерянно захлопал глазами, силясь отличить грезы от яви. Со сна его голос был надтреснутый, как скрип старой березы:

– Ва… Ваше…

– Примите мои извинения за столь поздний визит, князь. Чрезвычайные обстоятельства не позволяли навестить вас в приличное время.

Безбородко сел. Его круглый подбородок растерянно трясся, но голос звучал почти внятно:

– Я… Я, право, не понимаю…

– Я не займу у вас много времени, – любезно заверил Александр. – Мне всего лишь нужно обсудить с вами один государственный вопрос.

– Уж не война ли началась? – беспокойство смыло с лица Безбородко сонную дрему, но заговорил он шутливо.

– Нет. То есть никаких новых, – Александр махнул рукой. – Всего лишь внутренняя политика.

– Ну раз так, и это не может подождать до утра… Давайте хоть свечи зажжем.

Безбородко заворочался было, но Александр снова выставил руку:

– Нет.

Безбородко замер – дошло: что-то не так. Темнота в комнате сгустилась. Алексей, задрапированный тенями, скользнул по не замечавшему его старику неприязненным взглядом. Он встречал князя прежде – статного, важного, обласканного расположением императрицы. И до чего же нелепо он выглядел теперь… Ну да кто угодно будет нелеп, если вытащить его посреди ночи из постели: хоть солдат, хоть богатейший вельможа. Стащи парчу, шелка и драгоценные каменья, и увидишь: все одинаковы.

– Ваше высочество, – настороженно произнес Безбородко, – я буду очень признателен, если вы объяснитесь.

– Завещание, князь, – голос Александра растекся расплавленным серебром. – Я пришел поговорить о завещании моей бабушки.

Безбородко неуверенно улыбнулся.

– Ах, ну если вы об этом, то не извольте беспокоиться. Воля ее величества ясна и будет озвучена в тот черный день, когда она нас покинет. Вас все при дворе любят, так что я уверен, что передача власти пройдет…

– Вы меня не поняли, – тон Александра стал еще мягче. – Никакой передачи власти мне не будет и быть не может.

– Но ведь…

– Вы меня слышите, князь? Я буду очень недоволен, если после смерти бабушки кто-то попытается взбаламутить воду, утверждая, что мой отец – не законный наследник.

Подбородок князя снова задрожал.

– Я думаю, вы должны говорить об этом с ее величеством, а не со мной.

– Нет, – покачал головой Александр. – Моя бабушка никогда не узнает об этом разговоре. Как мой добрый друг вы выполните эту просьбу, правда? Вы ведь мне друг?

Безбородко вздрогнул.

– Разумеется, ваше высочество, но… Почему?

– Почему она не должна знать? – Александр вскинул брови. – А зачем ей лишние волнения? Она немолода, тревожиться ей вредно.

Безбородко покачал головой.

– Я имею в виду, почему вы не желаете подчиниться ее воле? Ведь все знают, что ваш отец…

Глаза Александра заледенели.

«Назови его безумцем, – подумал Алексей, – и я тебе горло разорву».

Безбородко осекся и неуверенно закончил:

– Пользуется в обществе куда меньшей любовью, чем вы.

– При дворе – да. Но люди при дворе не понимают моего отца и не понимают, что нужно нам всем.

– И… что же нужно нам всем?

Улыбка снова скользнула по губам Александра лунным лучом:

– Конечно же, тот, кто спасет нас от бесов.

Безбородко рассмеялся.

– Ну полно, ваше высочество. Вы слишком хорошо образованы, чтобы считать эту проблему стоящей внимания. Существуют бесы или нет – кому они мешают? Уж точно не нам, простым смертным. Я вот за всю жизнь ни одного не видал.

– Так посмотрите, – тут Алексей едва узнал голос Александра. Неужели этот мягкий юноша с ангельским лицом может чеканить слова так жестко?

Лицо Безбородко вытянулось и – еще сильнее, когда он увидел черную фигуру, выросшую за плечом великого князя. Тени пели и плясали на стенах, тени выли в ушах волчьими голосами, тени рвались вперед шипящими змеями.

«Разорви этого идиота».

Безбородко побелел, как мел. Не заорал, но, верно, просто язык от страха проглотил.

– Ночь стоит за самым вашим порогом, – прошептал Александр. – Если вы ее не видите, это еще не значит, что ее нет. Так радуйтесь, что не видите, а не смейтесь над теми, кто велит запереть дверь покрепче. Однажды, князь, вам придется принять очень важное решение, – Александра помолчал. – Мой отец говорит, на нас идет шторм. Я ему верю и не хочу, чтобы перед лицом этого шторма матросы ругались, кому стоять за штурвалом, вместо того чтобы спасать корабль. Понимаете?

Губы Безбородко тряслись. Он силился что-то сказать, но не мог. Его глаза были прикованы к расползавшейся за спиной великого князя черноте. Но Александр был непреклонен:

– Вы понимаете меня?

– Д-да, ваше высочество. Я… Я вас понимаю.

– Хорошо, – Александр повернулся и сквозь мутное облако положил руку Алексею на плечо. Тьма вилась вокруг его пальцев дымными завитками, но рассеивалась, стоило прильнуть к светлой коже. Улыбка стала лисьей. – Потому что в отличие от моей бабушки, я слышу, когда тени шепчут мне на ухо.

Алексей был зачарован этой странной метаморфозой. Значит, не только он умеет натягивать страшные маски…

На пороге Александр обернулся:

– Прощайте, князь. Еще раз простите, что потревожил ваш сон.

Он перестал улыбаться, стоило двери закрыться за их спинами.

Нечеловеческая тень бугрилась и извивалась в лучах малинового рассвета. Алексей глядел на размытые очертания монстров внутри и едва поспевал за Александром, зло цокающим каблуками по набережной. Ползущее солнце впивалось в глаза раскаленными иглами, поднявшийся ветер баламутил поверхность воды. Лишь порядочно удалившись от дома Безбородко, Александр обернулся:

– Извини, я совсем забыл про тебя.

Прохладная ладонь легла Алексею на лоб. Восходящее солнце поблекло. Тьму сдуло без следа. Алексей слепо заморгал. Ушло все: злорадный азарт, едкое раздражение, кипящее нетерпение. Стало очень тихо.

Александр отнял руку, и Алексей невольно дернулся следом. На изнанке век замерцали цветные круги.

– Ты отлично справился.

– Я разве что-то сделал?

Александр рассмеялся, но смех быстро увял. Вид у него был бледный и страшно усталый.

– Вы хорошо себя чувствуете?

– Да, – последовал короткий ответ. И, после паузы: – Не знаю. А ты?

– Я?

– Не тошно тебе замешиваться во все эти интриги?

– Да разве я замешиваюсь? – замешивается ли в дела хозяина цепной пес, которого грозятся спустить на непрошенных гостей? – Я только выполняю, что ваш отец велит.

– А, – взгляд Александра потускнел. – Тогда все хорошо.

– «Хорошо» с таким понурым видом не говорят, ваше высочество.

Порыв ветра пронзил их до костей. Кудри Александра взметнулись беспорядочным светлым облаком. Он отвернулся и уставился на разгорающуюся зарю.

– Чем дольше я играю в эти игры, тем больше их ненавижу. Все так и норовят вцепиться друг другу в глотки, и никто никого не слушает. Войны, бесы, разломы… А они всё перетягивают эту проклятую корону, – Александр скривил губы. – Я, наверное, кажусь тебе избалованным мальчишкой, да?

Алексей вспомнил свое крохотное имение и детские страхи, лезущие из-под кустов с приходом ночи. Мертвых детей на руках матери. Вечную злость и вечную бедность отрочества, глухую усталость и непрерывный труд службы… Что он мог ответить этому юноше с мягкими руками и мягкими улыбками? Что ему, конечно, тяжелее всех?

– Да, кажусь, – Александр тоскливо улыбнулся. – И ты прав, конечно. Но я ни о чем из этого не просил. Если бы только я родился вторым… Или сыном какого-нибудь графа… Я бы уехал куда-нибудь далеко, поселился с женой в тиши и спокойствии и крепко спал по ночам, а не шастал запугивать недругов моего отца из-за прихоти бабушки. И ты бы, наконец, прекратил тыкать мне этим своим «высочеством».

– Меня бы с вами не было.

– Да, – Александр вздохнул. – Не знаю, зачем об этом заговорил. Просто устал.

– От одной бессонной ночи?

– От того, что вечно приходится поступаться своими желаниями, потому что все от меня чего-то ждут.

На фоне заливающегося багрянцем неба его силуэт поблек. Алексей испугался – вдруг поблекнет совсем? Растворится, как туман или радуга?

– И что бы вы желали сделать сейчас?

Александр пожал плечами.

– Пойти во дворец и отдохнуть хоть немного. Жену навестить. Веришь ли, она по мне скучает, моя Лиза.

– И что вас останавливает?

– Как же? Отец снова решит, что я плету интриги у него за спиной. Чем еще заниматься в Зимнем дворце? – горечь его слов не вязалась с беспечной улыбкой. – Да и тебя негоже задерживать. Ты, похоже, ненавидишь Петербург не меньше его величества.

– Вовсе я его не ненавижу, – солгал Алексей. – И я сам на ногах едва стою. Уверен, его величество поймет, если мы задержимся на пару часов. Он сам мне говорил, что хороших лошадей не загоняют.

Александр распахнул глаза.

– И неужели долг не гонит тебя в Гатчину?

– Думаю, я сегодня свой долг уже выполнил.

Александр расцвел – такая детская, такая открытая радость…

– Ну так пойдем скорее! – в зареве рассвета город засиял сотней красок и оттенков. Нева с шелестом переливалась в гранитных оковах. Где-то звонили колокола. – Будет ужасно, если ты свалишься от изнеможения прямо на набережной, да?

– Да.

На язык просилось привычное «ваше высочество», но Алексей его проглотил.

Глава 30. Черное сердце

Алексей не хотел ни мешать уединению влюбленных, ни отходить от Александра далеко, поэтому остался в коридоре, ведущем в покои великой княгини. Он и правда чудовищно устал – начищенный до блеска пол и высокий сводчатый потолок так и норовили поменяться местами. Сознание цеплялось за ускользающую реальность изломанными когтистыми лапами и билось в такт сердцу:

«Слушай. Слушай. Слушай».

«Нет», – понял Алексей с тревогой. Не в такт сердцу. Его сердце билось совсем в другом ритме – все быстрее и быстрее. Другой же пульс, медленный и зловещий, шел извне. Будто огромное черное сердце костяного города, затерянное под землей, сжималось и разжималось: ниже, ниже… Иссекающие город реки змеились черными венами, по которым бежала стылая болотная жижа. Надломанно гнулись суставы мостов, вспучивались сухожилия дорог, в крохотных каретах носились муравьи.

Алексей моргнул, гоня дурман, но увидел лишь, как по стенам побежали трещины: одна, другая – целая паутина. Труд сотни мохнатых лапок и щелкающих жвал. Труд годами копившегося яда и клейких нитей лжи. Трещины ширились, от них веяло могильным холодом и сырой плесенью.

«Беги», – прошептал голосок на краю разума. Но куда? Трещины были повсюду: на стенах, на растерзанном полу, на осыпающемся потолке. Сотни слепых глаз наблюдали за ним из темноты.

Александр. Он должен найти Александра.

Но коридор кружился, как стрелка сбрендившего компаса. Алексей рванулся наугад, перепрыгивая с одного обрывка пола на другой. Жадно чавкала поджидающая внизу тьма.

Вперед! Вперед! Скорее!

Впереди выросла тень – стройная человеческая фигура, облепленная паутиной и болотной трясиной. Страх перехватил горло. Рука метнулась к поясу – тень распахнула клыкастый рот:

– Сударь, извольте объяснить, что вы здесь делаете.

С треском и звоном чудовищный мираж осыпался пылью. Алексей замер посреди коридора, позабыв как дышать. Перед ним стоял Платон Зубов, любимчик императрицы, расфуфыренный, как павлин, и недовольный, как согнанная с насеста курица. Холеное лицо презрительно кривилось, глаза – два куска мутного льда.

Алексей впервые видел его вблизи, но этого ублюдка, посмевшего смеяться в лицо цесаревичу, не забыл бы и через сотню лет. С внезапным отвращением осознал:

«Да он же одних лет со мной. И любовник этой старухи?»

Алексей выпрямился, не трудясь скрывать неприязнь. Не станет он отчитываться перед этим лизоблюдом.

– Вас это разве касается?

Брови Зубова поползли вверх – с ним редко решались говорить в таком тоне.

– Меня касается все, что происходит в этом дворце, – произнес он со значением. С брезгливым любопытством оглядел Алексея с головы до ног. – Вы, должно быть, заблудились. Показать вам, где выход?

Сквозь стук крови в ушах угроза в приторном голосе Зубова звучала детским гундежом. Да у этого напыщенного остолопа кишок не хватит пытаться выпроводить его силой. К тому же с такой осиной талией Алексей переломит его через колено, как прут.

– Почему бы вам… – начал Алексей хриплым от ненависти голосом, но тут ему как горсть снега за шиворот бросили. За спиной прозвучало громкое:

– Граф Зубов! Какая неожиданная встреча! Я думал, вы так рано не встаете.

Александр.

К Алексею вернулся рассудок. О чем, черт возьми, он думал? Да разве Зубов бы снизошел до дуэли или хоть до драки? Побежал бы плакаться императрице, и Алексей бы подставил не только себя, но вообще всех.

«Что я за идиот?»

Зубов тоже потерял дар речи. Выполз неровный румянец, взгляд запрыгал.

– Да вот… Не спалось, ваше высочество.

– Не давали покоя мысли о судьбе отчизны? – посочувствовал Александр. – Я вас очень хорошо понимаю.

В его голосе не было ни капли яда, только искренняя обеспокоенность, но Зубов все равно поморщился.

– Что ж… Времена сейчас такие. А я и не знал, что вы в Петербурге, ваше высочество. Ее величество…

– Тоже не знала, – улыбка Александра стала еще слаще. – Это секрет.

«Вряд ли эта змея понимает такие слова…»

– Разве можно хранить секреты от императрицы?

– Не знаю, вы мне скажите.

Две бороздки перечеркнули лоб Зубова.

– Я…

– Я уверен, вы можете представить чувства любящего супруга, желающего улучить минутку наедине с женой. Если бы служба позволяла, я бы, конечно, и бабушку радовал визитами чаще. Но пока… – Александр шутливо поклонился. – Долг зовет. Вы, кажется, вызывались нас проводить?

Зубов только сейчас вспомнил об Алексее.

– Так этот человек с вами?

– Разумеется. С чего бы кому-то просто так прохлаждаться возле покоев моей жены?

Теперь у Зубова и шея покраснела.

– Я уверен, ваше высочество не нуждается в сопровождении. Я, к сожалению, спешу по неотложным делам.

– Ах, ну тогда не смею задерживать, – самую приторную улыбку Александр приберег напоследок. Но не успел Зубов скрыться за поворотом, улыбка сменилась гадливой гримасой.

– И что бабушка в нем находит…

«Смазливое личико и шелковый язык, что же еще?»

Алексей обернулся через плечо.

– Что он там забыл?

– А ты догадайся.

У Алексея волосы дыбом встали.

– Не хотите же вы сказать…

– Да нет же. Он просто вбил себе что-то в голову и почему-то не теряет надежды.

Алексей ошарашенно уставился на него. Да разве это многим лучше?

– Вы должны сказать ее величеству!

Александр поморщился.

– Не кричи так. Мало нам здесь скандалов? Моей бедной Лизе при дворе и так нелегко, меньше всего ей хочется раздувать эту уродливую историю. Да он и сам отвалится, когда поймет, что ловить нечего.

Алексей неверяще покачал головой.

– И вы так просто это принимаете?

Александр протяжно хмыкнул.

– «Просто»? Я бы не сказал, что хоть что-то в этих стенах – просто. – Он мечтательно улыбнулся. – Вот поэтому я люблю Гатчину. И таких людей, как ты.

Алексей клацнул зубами, обрубая уже готовое возражение. Таких, как он? Это комплимент или оскорбление?

Светлый смех рассеял его тревогу. В глазах Александра плескалось снисходительное тепло.

– Идем скорее. Карета ждет.

Глава 31. Шпага

Караульные у входа в гатчинский дворец наградили изможденного великого князя сочувственными взглядами. Алексей, уставший не меньше, таких не удостоился. Нахмурившись, он спросил:

– Цесаревич во дворце?

– Нет, господин комендант, – отчеканил караульный. – Инспектирует город.

То, что все с такой настойчивостью звали «инспекциями», обычно было простыми прогулками. Другое дело, что любые подмеченные на таких прогулках недочеты цесаревич немедленно требовал исправить. Может, эти обходы и случались слишком часто, но регулярно осматривать свои владения и в мельчайших подробностях знать все и обо всех было для его высочества жизненной необходимостью.

Алексей повернулся к Александру:

– Я обо всем доложу, вам не обязательно идти со мной.

Александр заколебался, так что пришлось поднажать:

– Вам действительно лучше отдохнуть. Вы нездорово выглядите.

– Ты слишком обо мне заботишься, – Александр с улыбкой покачал головой. – Что ж, если понадоблюсь, я буду у себя.

Цесаревич прогуливался меж аккуратных, недавно выбеленных домов. Завидев Алексея, резко остановился.

– Что вас так задержало? Говорите скорее, как все прошло.

Алексей неуверенно покосился на дома.

– Прямо здесь?

– Говорите, я сказал! Получилось у вас или нет?

– Получилось, ваше высочество.

Напряжение ушло из задубевших от тревоги плеч. Взгляд цесаревича смягчился.

– Где Александр?

– Я попросил его идти отдыхать. Эта ночь из нас обоих выжала все соки.

Цесаревич вздернул бровь.

– Ты-то здесь.

– Мне стало лучше после того, как его высочество позволил мне перевести дух в Зимнем дворце.

– И вы решились показаться во дворце после того, что устроили у князя?

– У князя нас никто, кроме него самого, не видел. И во дворце тоже только пара караульных и великая княгиня, – тут перед глазами встало лицо ненавистного екатерининского фаворита. – Нет, мы еще столкнулись с графом Зубовым, но не думаю, что от него будут проблемы. Великий князь нашел, чем заткнуть ему рот.

Цесаревич хмыкнул, но недовольства во взгляде поубавилось.

– Хорошо. Отойдем с улицы, и расскажешь подробнее.

В парке было тенисто и свежо. Алексей тщательно пересказал все произошедшее. Цесаревич не прерывал. Даже яркое майское солнце не могло прогнать с его лица усталые морщины. Сорок лет, а далек от престола так же, как в семь… Сколько же еще ждать?

– Вы славно поработали, – но его мысли были не здесь. – Мне следует тебя наградить.

Алексей смутился.

– Служба вашему высочеству – уже награда.

Мелькнувшее во взгляде цесаревича одобрение было слаще любой похвалы.

– Вот поэтому ты ее и заслуживаешь, – он призадумался. Взмахнул рукой. – Жди здесь.

Алексей слишком устал, чтобы гадать. Он привалился к стволу старого дуба, прижался щекой к шершавой коре. Боялся, что кошмар снова сорвет с петель дверь в реальность, но все было спокойно, только птицы перепевались в шепчущих кронах да где-то жужжал шмель.

Гатчина. Маленький сказочный мир, где все всегда хорошо. Где день – яркий и долгий, а ночь – нежна и не прошита чудовищами. Где все делают то, что им положено, а управляет – добрый и справедливый хозяин. Где на горизонте – только малиновые рассветы и правильное будущее.

Шаги. Алексей разлепил глаза и поспешно выпрямился, но цесаревич не сделал ему замечания. От усталости все вокруг плыло, так что вытянутый предмет в его руках Алексей по привычке принял за трость. Но, моргнув, встрепенулся: шпага. Длинный узкий клинок, витая тяжелая гарда и у рукояти – медальон с красным крестом в круге.

– Орден Святой Анны. Носить его открыто нельзя – ее величество не желает, чтобы я раздавал ордена по своему усмотрению. Но придет и для него время.

Алексей потерял дар речи. Что уж там орден, сама шпага выглядела безумно дорогой. Такое оружие дарят наследникам, а не отличившимся худородным офицерам.

– Освященная сталь, – кивнул цесаревич. – Да не абы какая. Был бы здесь Герман, рассказал бы в подробностях, когда и через какие европейские соборы эта шпага прошла. Перед ней ни одна тварь не устоит.

– Ваше высочество, я не могу… Это слишком большая честь…

Цесаревич фыркнул. Ткнул эфесом ему в грудь – так быстро, что Алексей перехватил инстинктивно. Рукоять легла в ладонь, как влитая. Он почувствовал силу и величие древности.

– Кто здесь цесаревич, я или ты?

– Вы, ваше высочество.

– Значит, я и решаю, какая честь слишком большая, а какая – в самый раз, – отрезал цесаревич. – А теперь иди спать, на тебя смотреть больно.

Глава 32. Семья

– Это сын, – Мария Федоровна держала ладонь на округлившемся животе. – Я чувствую, что это сын.

Алексей удивленно покосился на нее. Великая княгиня всегда была с ним вежлива и приветлива, но редко заговаривала на личные темы.

На садовой дорожке, среди идеально ровных кустов, цесаревич учил сыновей пускать царский огонь в оружие так, чтобы лишь тонкая белая линия прочерчивала клинок от основания до острия. Линия Александра была ровной, лишь немного шире необходимого, а вот по шпаге Константина плясали сияющие зигзаги. Младший великий князь теперь тоже носил гатчинский мундир и, если смотреть правде в глаза, преуспевал в воинской службе куда больше брата.

– Я уверен, его высочество будет очень рад, – Алексей снова посмотрел на цесаревича, поправляющего плечи Константина. На фоне изящного старшего брата тот казался настоящим богатырем.

– Конечно, будет, – Мария Федоровна расцвела улыбкой. – Он так любит наших мальчиков, вы же видите?

Любит – конечно. А вот доверяет ли? Алексей не знал. Со дня тайной присяги Александра отношения отца с сыном как будто выровнялись. Все радовались – и воцарившемуся спокойствию, и будущему пополнению в семье. Настоящая идиллия.

У самого Алексея дела дома шли не так хорошо. Мать писала, что отец никак не идет на поправку, но Алексей гнал от себя страшные мысли. Отец, может, и старик, но он ведь крепкий, да и упрямый страшно. Поправится – такому все нипочем.

– Конечно, вижу, ваше высочество. Уверен, ваш третий сын вырастет таким же достойным человеком, как и его братья.

Мария Федоровна снова улыбнулась – нежно и немного грустно.

– Они еще мальчиками убегали из дворца, чтобы повидать нас, хотя ее величество запрещала. А теперь такие взрослые… Им никто уже ничего не запретит, – она снова погладила живот. Глаза влажно блеснули. – А она и этого заберет, я знаю.

Они сидели на разных концах скамьи, но эти несколько пядей вдруг показались неодолимой пропастью. Никакие утешения не перебросят мост через такую бездну. Да и что тут скажешь?

– Мне очень жаль, – выдавил Алексей, неловко постукивая сапогом по земле. Какие же пустые слова… – Так быть не до́лжно.

Верно, только в Гатчине всё всегда как до́лжно. Островок порядка посреди океана несправедливости.

Мария Федоровна вздохнула.

– Зря про вас говорят, что вы никого не жалеете. У вас хорошее сердце.

Алексей не стал уточнять, кто и где говорит. Солдаты вечно на что-то жалуются – на то они и солдаты. Но пусть лучше на лютующего коменданта сетуют, чем на цесаревича.

В свой редкий выходной Алексей кое-как оторвался от вороха обязанностей, чтобы провести время с братьями. Погода в весеннем Петербурге стояла ясная и теплая. С набережной он видел резкие линии куполов Смольного собора. В мутной сине-бурой воде деловито покрякивали утки. Петя с расточительностью, которую привыкший отказывать себе во всем Алексей не понимал, потратил выданные им копейки на пышную буханку хлеба и с широченной улыбкой скармливал ее наглым птицам. Андрей косился то на младшего брата, то на старшего, но разговор не клеился. Алексей знал: поговорить о том, что волнует их обоих, придется, но никак не мог начать – только поглядывал на братьев и едва их узнавал. Что Андрей в военной форме и при чине капитана, что Петя в алом кадетском мундире выросли так быстро… Вчера еще были сопливыми мальчишками, цеплялись за матушкину юбку и таращились на старшего брата с восхищением. А сегодня – считай что взрослые: одному двадцать три, другому пятнадцать. Похожие друг на друга, на родителей…

«А на меня? На меня похожи?»

Оба высокие, с крупными чертами лица, темными волосами и серыми глазами… Но чего-то не хватало. Алексей искал и не находил в них озлобленного надлома, который искривлял его мысли и красил мир черным. И хорошо. Он никому бы не пожелал своей судьбы, но временами – ела зависть. В семье никто больше бесов не видел, никто не родился Темным, и они даже не понимали, как им повезло.

Андрей первый нарушил молчание.

– Тебе нужно съездить домой. Мать пишет, что…

– Знаю, что она пишет. Но я не могу сейчас никуда ехать. Цесаревич расширяет артиллерийскую часть, мое присутствие в Гатчине необходимо.

Андрей покосился на Петю, разбрасывающего крошки широким хлебным веером. Тихо прошипел:

– Это, может быть, последний раз. Неужели цесаревич не даст тебе отпуск, если объяснишь, в чем дело?

Даст, наверное. Чем ближе подходил день, когда Мария Федоровна должна была разродиться, тем энергичнее и радостнее становился цесаревич. В таком настроении разве откажет?

– Я не могу, – повторил Алексей. – Без меня все дело встанет.

Взгляд Андрея резанул, как кинжал.

– Да что с тобой такое? Тебе что, служба семьи дороже?

Алексей ощетинился:

– Тебе самому не стыдно такое говорить?

– А тебе?

Петя обернулся к ним:

– А ну не ругайтесь!

Алексей и Андрей примолкли, прожигая друг друга мрачными взглядами. Алексея так и подмывало ткнуть брата носом в то, сколько он для них делал и делает. Андрей-то не чурается радостей петербуржской жизни, спокойно ходит с сослуживцами по трактирам, пока Алексей почти все жалование отправляет домой…

Но Андрей уже наклонился к его уху.

– Как ты себя будешь чувствовать, если отец умрет, а ты его даже не повидаешь в последний раз?

Алексей отпрянул.

– Не говори глупостей! Все будет в порядке, он и раньше болел, но выздоравливал. Возраст просто уже такой.

Взгляд брата не смягчился.

– Не верю, что дело только в службе. Я знаю, что ты бы ее отодвинул, если б пришлось выбирать. Что у тебя на самом деле на уме?

«Ничего», – хотел огрызнуться Алексей, но сам чувствовал, что это ложь.

Он боялся увидеть то, что видел уже не раз: медленное и неотвратимое увядание, а поверх – глухая беспомощность. Маленьких сестер и братьев он не спас, и отца, если тот и впрямь так болен, не спасет. Будет бессильно стоять и смотреть, а это хуже любой боли, любых ночных кошмаров.

– Он поправится, – упрямо повторил Алексей. – Я их позже навещу, осенью, когда дел будет меньше.

Андрей кое-как сдержал рвущиеся с губ ругательства и махнул рукой.

– Сам потом будешь жалеть.

И отошел к отряхивающему ладони Пете.

Алексей уставился на сверкающие купола, пытаясь отвлечься от мутной виноватой тревоги. Смольный… Что за дела там у Нелидовой? Какое поручение можно выполнять так долго? Или она снова над ним подшутила?

– Ты чего там выглядываешь? – подбежавший Петя тоже уставился за реку. – О смолянках мечтаешь?

Алексей аж обернулся. Этому он еще где понабрался?

Да в корпусе, где же еще… Мальчишки никогда не меняются.

– Не нашего полета птицы, – Андрей тоже подошел. – Да и все сейчас влюблены в великого князя Александра. Прямо чума какая-то.

– Так он же женат!

– Кого и когда это останавливало? – Андрей фыркнул. – В любом случае, с такими, как мы, они даже разговаривать не станут.

Алексей вспомнил едкие улыбки Нелидовой и поежился.

«Если бы».

Глава 33. Двойники

Они с Александром стояли в коридоре неподалеку от комнат великой княгини. Сам цесаревич велел им быть здесь – «когда рождаются мальчики, одаренные царским огнем, чего только не случается». Так что Алексей зорко поглядывал в окна. Солнце только начинало садиться, рано еще для бесов, но никогда нельзя быть слишком бдительным.

Александр ни к чему не приглядывался, но воздух вокруг него разве что не дрожал от возбуждения. Он то переминался с ноги на ногу, то хватал Алексея за руку, будто хотел что-то сказать, но так ничего и не говорил. Цесаревич же весь дворец исходил, Алексею уже всюду мерещились его чеканные шаги. Константин тоже далеко от материнских покоев не отходил, но держался поодаль, всем своим видом выражая, что не понимает, вокруг чего такой шум. Но на закрытые двери нет-нет да косился. Он был немногим старше Пети, тоже совсем еще мальчишка. Алексей бы в жизни не подумал, что Александр старше его всего на полтора года.

Наконец, за дверью раздались шаги. Александр встрепенулся. В коридор выглянула повитуха и широко улыбнулась:

– Мальчик! Здоровенький такой!

Мимо Алексея вихрем пронесся цесаревич, едва не оглушив его звоном шпор. Отец со старшим сыном исчезли за порогом, Константин, помявшись, тоже подполз.

Алексей слышал плач новорожденного, смех цесаревича и надорванный лепет Марии Федоровны на родном немецком. Покосился в окно: все чисто, на небе ни облачка. Расслабился. И тут же об этом пожалел – потекшие своим ходом мысли в миг свернули на больного отца и рассерженного брата.

«Тебе что, служба дороже семьи?»

Но ведь и здесь семья. Да, не его, но Алексей жил в Гатчине так долго, целых четыре года, и обитателей дворца знал теперь не хуже собственных родичей. Знал, что в дождливые вечера искать цесаревича надо у камина за книгой, а к Александру, если подходить со спины, то обязательно справа. Знал, что если из-за двери несутся переливы фортепиано, то это великокняжеская чета играет в четыре руки, а вот со скрипкой чаще возится Александр. Знал, что, укрывшись от сурового взора графини Ливен в парке, Константин катает младших сестер на плечах и учит их лазать по деревьям, и никого из них не волнует, подобающее ли это занятие для благородных барышень.

В последнем письме мать уверяла, что отцу уже лучше. Значит, и правда можно повременить с отпуском до осени. Должен Андрей понимать. Должен…

Новорожденного вынесли, чтобы передать кормилице. Посмотрев на него, Алексей почувствовал то же, что при взгляде на Александра или Константина: в этом завернутом в простыни красном младенце таился небесный свет.

Цесаревич появился на пороге:

– Нужно отправить посыльного в Петербург с новостями. Алексей Андреевич, ты не мог бы…

– Нет! – взрезал воздух голос Марии Федоровны. – Не посылай!

И цесаревич, и появившийся за его плечом Александр застыли. Александр пробормотал:

– Матушка просто не в себе после родов, не серчайте на нее.

Цесаревич только отмахнулся.

– Не посылать никого! Слышите? Не посылать! – рваная немецкая речь заставила Алексея поежиться.

– Посыльный, – тихо напомнил цесаревич сыну, а сам шагнул вглубь комнаты и тоже перешел на немецкий, да такой быстрый, что Алексей не разобрал ничего после «Meine Liebe».

Константин поспешил выйти за братом, плотно затворив за собой двери, но ломкий яростный голос Марии Федоровны долетал и сквозь них:

– Ты не позволишь ей снова забрать моего сына! Слышишь? Не позволишь!

Александр подхватил Алексея и Константина под руки и потащил по коридору, прочь от криков матери и приглушенных увещеваний отца. Лицо его ничего не выражало.

– Ну заберет, – Константин, наоборот, покраснел. – Все равно же будут встречаться. Воспитывают так и так няньки да учителя.

Александр бросил на него колкий взгляд.

– Сам будто не плакал ночами, что с матушкой не дают увидеться.

Константин щелкнул зубами и зарделся пуще прежнего. Выдавил кое-как:

– Да с чего вообще взяли, что заберет? Он же третий, престол до него никогда не дойдет, так зачем бабушке его воспитывать?

– Пока петровский указ о престолонаследии действует, разве узнаешь, кому и когда этот проклятый престол уйдет? Так проснешься одним утром, а у тебя самого корона на голове.

– У меня-то? Глупостей не говори, – Константин скривился, будто лимон сжевал. – Нет уж, давай делай поскорее сыновей.

– Сам делай, не маленький уже.

Алексей едва прислушивался к их перепалке – ясно, что просто от волнения отвлечься пытаются. Интересовало его другое, и он не удержался:

– Но не заберет же императрица его так сразу?

Великие князья переглянулись. Константин буркнул:

– Нас почти сразу после рождения забрали. Если только бабушка не изменила повадки…

Повадки императрица не изменила. Скоро пришел ответ из Петербурга: ждать визита в ближайшее время.

Радостная атмосфера во дворце растворилась без следа. Мария Федоровна почти не отходила от новорожденного. Ее бросало то в мрачную апатию, то в затяжные рыдания. Цесаревич ходил бледный и мрачный, сверкая глазами на каждого, кому не повезло попасться на пути. Александр старательно делал вид, что все хорошо, но к концу дня делался таким измученным, что хотелось закутать его в теплое шерстяное одеяло и поить сладким чаем, пока краска на лицо не вернется. Накануне приезда императрицы он явился к Алексею чуть ли не посреди ночи – просто ввалился в комнату, уселся на стул и, угнездив локти на столе, спрятал лицо в ладонях.

– Я так больше не могу. Клянусь, еще немного, и кто-то из них кого-то убьет.

Алексей понятия не имел, что делать и как его утешать. Неуверенно предложил:

– Попросите ее величество не забирать ребенка так скоро?

– Не станет она меня слушать.

– Ну тогда… – Алексей замолчал. Других идей не было.

Александр отнял руки от лица и протяжно выдохнул.

– Я уже не верю, что все эти семейные дрязги когда-нибудь закончатся.

«Ну почему же. Только и нужно, что вашей бабушке умереть…»

Одна из книг на столе привлекла внимание Александра.

– Что это? Не отцовская ведь?

– Нет. Это все мои.

Глупо было говорить о своей скромной коллекции с такой гордостью – внук императрицы мог заполучить любые книги, какие только пожелает, но Алексей был в восторге даже от того, что у него хоть что-то свое есть. Сверху лежал немецкий труд, посвященный особенностям разных калибров пушек, – генерал Мелиссино прислал к какому-то празднику, вскоре после того дня, когда застал их у разлома. Эдакий жест примирения, хотя Алексей и так его ни в чем не винил и по-прежнему писал старому директору обо всех успехах на службе.

Но Александра заинтересовала другая книга. «Die Doppelgänger» – «Двойники».

– Герман прислал прошлой осенью, – Алексей поскреб затылок. – Я думал, будет что-то полезное, а это снова сборник сказок и легенд.

– Но не просто же так он тебе ее прислал, – Александр вытащил книгу из-под верхнего тома.

На черной кожаной обложке, страшно потрепанной и кое-где – странное дело! – даже покусанной, был выдавлен рисунок: бесформенный силуэт с воронкой на месте лица. Александр содрогнулся:

– Жуть какая.

– Это вы ее еще не читали.

Александр зашуршал страницами и открыл книгу, где лежала закладка.

– Там вначале все про подменышей и мертвых родичей, но вот это место Герман сам заложил.

Глаза Александра забегали по кривым строчкам, обрамлявшим иллюстрацию: на костре, беззвучно вопя, сгорала ведьма с искаженным болью лицом.

– Оставив отпечаток Тьмы своей сгорать за себя, – прочел он из середины, – ведьма летит дальше, разнося гниль и пороки свои на мир человеческий. И что, он думает, это про гершварцев?

– Не знаю. Никакой записки он не прислал.

Более того, Алексей даже не знал, подарок это, или старик просто одолжил ему книгу. Обратного адреса, чтобы спросить, не было.

– Отпечаток Тьмы… Никогда о таком не слыхал, – Александр перевернул страницу и замер.

Там был другой рисунок: контуры пустой незакрашенной фигуры и непроглядная тень у нее за спиной. Александр побледнел.

– Что такое? – всполошился Алексей.

– Ничего, просто… Похоже на то, что мы видели на Изнанке, правда?

Алексей пожал плечами. Сходство можно найти, да только упрощенные наброски на что угодно походили, если взглянуть под нужным углом.

– В таких книгах любую нечисть любят изображать просто черным пятном.

– Но мы-то видели именно такую, – Александр не отводил взгляд от картинки. – Мне она все еще не дает покоя. Два года прошло, а я как сейчас помню. Она мне даже снится иногда: я в гуще сражения, везде кровь и дым, люди кричат, а эта тень – прямо передо мной. Хочет вырвать мне сердце из груди.

Алексей нахмурился.

– С чего бы вам оказаться в гуще сражения? Вы старший сын цесаревича, такого никогда не будет.

– Но я чувствую, что это не просто сон! – настаивал Александр. – Он похож на те кошмары, что мы все видим про Тьму, которая все вокруг захлестнет. Не скажешь же ты, что и такого не может быть?

– Конечно, не может! – Алексей сам поразился своему жару. – Цесаревич сказал, что не даст этому случиться!

Александр растерянно уставился на него.

– И ты веришь? Он ведь тоже просто человек.

Алексей потряс головой.

– Нет, не просто! Вы все – не простые люди. И у его высочества есть план, он все это время готовится, надо только дождаться… – тут он опомнился и прикусил язык.

– Когда умрет ее величество? – вскинул брови Александр.

– Я не так хотел сказать.

– Да брось, – Александр со вздохом откинулся на спинку стула. – Я прекрасно знаю, что вы все об этом думаете. И ни тебя, ни отца винить не могу. Это моя беда, что я люблю их обоих.

«Как?» – едва не спросил Алексей. Как он может продолжать любить бабку, зная, в какой несчастный кошмар та превратила жизнь единственного сына? Особенно теперь, когда Мария Федоровна все время плачет, а цесаревич бродит по дворцу мрачной тенью?

Александр встал, потирая щеки.

– Пойду. Извини, если потревожил, ты ведь и так почти не спишь.

– Я сплю замечательно, – это была такая вопиющая неправда, что и ложью-то назвать стыдно. – А вот вам в самом деле следует отдохнуть. Вы… – Алексей хотел сказать «выглядите больным», но решил не произносить очевидного. – Вы не думайте так много о своих кошмарах. Никакие тени за вами не придут.

Так он в детстве убеждал Андрея, что под кроватью не прячутся чудовища. Только сейчас они оба знали, что монстры реальны.

– Конечно, не придут, – Александр улыбнулся и на миг снова превратился в беспечного солнечного мальчишку. – Я знаю, что ты их всех прогонишь.

Глава 34. Потерянный сын

Ступени и перила лестниц были вычищены до скрипучего блеска. Кусты – подстрижены так гладко, что походили на каменные изваяния. По подметенным дорожкам будто и вовсе не ступала нога человека. Гатчина всегда держалась сдержанно и строго, но тут Алексей впервые увидел ее так, как описывали в столичных страшилках – запуганно-суровой.

С утра моросил дождь, но даже зябкие капли не прогнали усталую сонливость. Цесаревич на балконе казался призраком, и вряд ли сегодня он наслаждался зрелищем развода войск.

Первая половина дня промчалась смазанным сном. В воздухе висела тяжелая нервозность, достигшая пика, когда с заставы прискакал гонец и доложил: делегация императрицы на подъезде.

Зацокали копыта, подкатилась вереница тяжелых усыпанных украшениями карет. Дверца первой отворилась, и сразу несколько людей из свиты уже подскочили к подножке, наперебой предлагая руку.

Императрица выплыла под серое небо степенно и неумолимо, как надвигающаяся зима. Разодетые придворные толпились вокруг нее, будто налетевшие мухи. Завидев Платона Зубова с братьями, Алексей поморщился – само присутствие холеного выскочки в Гатчине казалось оскорблением.

Цесаревич встречал гостей со сложенными за спиной руками, прямой, как палка. Императрица протянула ему руку для поцелуя и заскользила цепким взглядом по двору. Алексей, стоявший позади Александра и Марии Федоровны, от души понадеялся, что время стерло из ее памяти лицо незадачливого гатчинского офицера, сопровождавшего Александра два года назад.

– Ну и где же мой новый внук? – ветер запустил промозглые пальцы в седые волосы императрицы, и Алексей разом вспомнил все сказки про старых страшных колдуний, ворующих детей.

– Внутри, ваше величество, – сдержанно ответил цесаревич. – Холодно сегодня, боимся, что простынет.

Императрица насмешливо скривилась.

– Да уж помню, как тебя в десять одеял кутали, пока ты от любого сквозняка простужаться не начал. Глупости это все, – она прошествовала мимо сына, вновь обводя взглядом вылизанный двор. – Ну и казарма… А при графе Орлове, помню, такой хороший луг был…

Александр шагнул вперед поприветствовать бабушку. До ноздрей гневно кусавшего язык Алексея долетел приторный запах ее духов.

– Вы как раз к обеду, ваше величество, – гримаса на лице Марии Федоровны мало напоминала улыбку.

– Прекрасно, но покажите же мне мальчика.

Стая расфуфыренных павлинов последовала за своей предводительницей. Прошли внутрь, вынесли ребенка. Мальчик спал, но при передаче с рук на руки распахнул светло-голубые глазенки и уставился в склонившееся над ним морщинистое лицо. Не заплакал, только захлопал ресницами. По лицу императрицы расплылось умиление.

– Славный какой, – она покачала младенца. – И тяжелый. Настоящий богатырь будет.

Александр с улыбкой придерживал мать за плечи. Цесаревич отрешенно разглядывал картину на стене. Немногочисленные представители малого двора тоже не знали, куда девать глаза, и все старались ужаться во что-то незаметное. Императрица подняла голову и объявила:

– Будут звать Николаем.

Приезжие загалдели, уверяя государыню, что имя отличное, что мальчик ах как на нее похож и что да-да, конечно, вырастет достойным представителем императорского дома. Ребенок заплакал. Его снова унесли к кормилице.

Отправились обедать. Алексей не помнил, чтобы в Мраморную столовую когда-то набивалось столько народу. Вторую такую неуютную трапезу он тоже назвать не мог – даже в кадетском корпусе, где ему в затылок иногда прилетали комки склизких овощей из супа. Чтобы не буравить никого ненавидящим взглядом, Алексей не отрывал глаз от тарелки. Еда на вкус напоминала мокрый картон.

Беседа шла, только гатчинцы в ней почти не участвовали – Александр один отдувался за всех. Алексей услышал, как сестра Зубовых, красавица Ольга Жеребцова, шепнула самому младшему из братьев, страшно на нее похожему:

– Как бы он на переговорах с другими монархами блистал, правда?

– И будет блистать, – ответил тот еще тише. Темные глаза в обрамлении густых ресниц торжественно блестели.

Алексей раздраженно воткнул вилку в кусок бифштекса. К чему этот дурацкий обед? Эти натянутые светские беседы и нелепые расшаркивания? Они приехали за ребенком, так пусть забирают и проваливают.

Невыносимая трапеза закончилась, испытания – нет. Тучи разбежались, и императрица пожелала прогуляться в парке. Все засобирались.

За парк Алексей не беспокоился – накануне он всех девиц, метущих дорожки, предупредил, что если завтра хоть какой-то сор увидит, прикажет высечь всех. Больше он боялся, что бледная как мел Мария Федоровна потеряет сознание или снова выкрикнет что-то в сердцах. Говорили, что женщины к женщинам снисходительнее, но веры в снисходительность императрицы у Алексея было мало.

Во дворе Алексей заметил солдата с заставы. С холодком понял: шел тот прямо к нему.

Внимания на него никто не обращал, так что Алексей отстал от процессии и отвел солдата в сторону.

– Случилось что?

– Там… Там ваш брат приехал, господин комендант. Мы его не пропускали, потому что… – солдат покосился на пеструю стаю придворных. – Потому что не знали, можно ли. Что прикажете делать?

Брат? Неужели Андрей? Без предупреждения, без предварительного письма?

В животе свернулось нехорошее предчувствие.

– Правильно, что не пропустили. Сейчас спрошу разрешения его высочества и, если отпустит, сам разберусь. А ты ступай назад.

Солдат с видимым облегчением закивал. С колотящимся сердцем Алексей поспешил к цесаревичу. Тот шел под руку с Марией Федоровной, оттесненный от матери шумным полукругом петербуржских выскочек. Алексей бы лучше вообще не попадался ему на глаза, пока он так взвинчен, да что еще делать? До вечера мариновать Андрея на заставе?

– Ваше высочество, – наклонился он к цесаревичу.

Тот раздраженно вскинул взгляд:

– Что еще?

– На заставе дело, требующее моего вмешательства.

– Ну так ступай и реши его! Комендант ты, или кто?

– Прошу меня извинить, – пробормотал Алексей.

Внутри все сжалось – спустя четыре года вспышки неудовольствия цесаревича пугали его так же, как и в первый день в Гатчине. Еще раз поклонившись, Алексей поспешил прочь.

Он заметил Андрея издалека. Весь в пыли, со взмыленной лошадью, брат расхаживал туда-сюда, притиснув сложенные руки к груди. Он был очень бледен, почти как оставленная позади Мария Федоровна.

Странно, ноги совсем не слушались. Алексей пытался ускорить шаги, но будто по колено в болоте брел. Сердце требовало развернуться и броситься назад, к цесаревичу. Да – тягостный бесполезный вечер в компании ненавистных вельмож, но даже Платона Зубова Алексей сейчас хотел видеть больше, чем родного брата.

Солдаты заметили его и отдали честь. Алексей кивнул, но мысли его увязали в густом сиропе. Выйдя вперед, он окликнул брата.

Тот развернулся – порывисто, как ужаленная лошадь. Подскочил к нему, сверкая глазами.

– Где ты был?!

Алексей выставил между ними руку.

– В Гатчину не пропускают без предварительного уведомления. Ты мог…

Что-то хрустящее впечаталось ему в ладонь. Письмо.

– Читай!

Алексей деревянными пальцами развернул бумагу и вгляделся в ровные строчки. Мать каждую буковку выводила красиво и аккуратно, но взгляд так и норовил соскользнуть вниз, на размякшую землю, где в отпечатках шагов собирались лужицы мутной воды. Алексей разбирал только отдельные слова, будто писано было на языке, которым он плохо владел. В конце концов, разобрал главные два.

«Отец» и «скончался».

Алексей перечитывал. И перечитывал. И перечитывал. И…

Ах да, Андрей еще здесь. Надо что-то сказать. Надо… заняться организацией похорон? Написать ответное письмо матери? Съездить к Пете и рассказать ему? Просить об отпуске? Надо…

Алексей поднял глаза на Андрея. Тот смотрел так, что было неясно – хочет кинуться ему на шею, как в детстве, или ударить.

«Он ждет, что я как-то все поправлю. Как всегда делал».

Да только что тут поправишь? Ему снова семь, и он снова машет руками над детской кроваткой, загребая пальцами черные угли.

– Езжай обратно в Петербург, – услышал Алексей чужой голос. – Я завтра приеду или напишу, когда приеду, и решим с похоронами.

Андрей посмотрел так, будто открыл дверь на знакомый голос и увидел тварь из книги Германа про двойников.

– И все? Больше ничего не скажешь?

А что еще сказать? Он был куклой на заевших шарнирах. Актером, позабывшим реплики.

– Я еду к матери, этой же ночью. Уже отпросился из полка, – голос Андрея звенел. – Поехали со мной.

Алексей помотал головой.

– Я комендант, я не могу просто уехать.

– Так иди и отпросись у цесаревича.

Алексей покачал головой снова. Его захлестнула сладкая ненависть к себе.

– Не могу ни о чем просить сейчас, ее величество в Гатчине.

Андрей тоже двигался медленно, вяз в воздухе. Алексей успел бы отступить или вскинуть руку, но не стал. Врезавшийся в челюсть кулак разлил по лицу огонь – тоже сладкий.

Он сплюнул под ноги.

В детстве они, бывало, дрались. Редко – Алексей был сильнее и яростнее, но первым не начинал, а Андрей на него злился нечасто, да и от матери влетало, если возвращались, понаставив друг дружке синяков. А потом повзрослели.

Алексей приложил ладонь к ноющему подбородку. Глаз поднять не смог.

– Извини меня, – и снова голос чужой: хриплый, надтреснутый.

А у Андрея – слишком детский:

– Да что с тобой такое?!

Алексей все-таки посмотрел. В глазах у брата стояли слезы.

– Я… Я должен идти. Его высочество меня ждет.

Никто его не ждал.

– Я завтра приеду или напишу. Не уезжай без меня.

Андрей молча пошел к лошади. Скакала та быстро. Алексей смотрел им вслед, пока силуэт не растворился в редеющем тумане.

Медленно развернулся. Солдаты глазели – еще бы, когда на заставе такое зрелище увидишь?

Ярость вспыхнула в миг, как страшный лесной пожар. Алексей оскалился:

– Чего вытаращились?! За дорогой следите!

Солдаты вздрогнули, вытянулись, впились глазами в пустую дорогу.

Алексей зашагал к дворцу. Шагов через двадцать остановился перевести дух. Задыхался так, будто верст пять пробежал. В горле ныло.

Вроде бы и нескольких минут не простоял, но кромка облаков вдруг вспыхнула золотым, а навстречу потянулась вереница карет. Алексей отступил с дороги и встал навытяжку. Копыта чавкали в грязи, колеса скрипели, проворачиваясь в бурой жиже. Шумная процессия прошла заставу, и Алексей зашагал дальше.

Во дворец не пошел: там у всех свое горе. Поплелся в парк, разглядывая забрызганные грязью панталоны. Деревья шептались о чужих секретах, но Алексей не слушал. Он думал, что раз придворная свора убралась из Гатчины, в парке не будет ни души, но, свернув на самую тенистую дорожку, увидел на скамье цесаревича. Тот сидел неподвижно, точно статуя. Может, мерещился. Но Алексей все равно подошел. Поклонился.

Разошедшиеся облака горели по контуру. Голубые прогалины наливались бронзой. Тени шелестящих крон скакали по застывшему лицу цесаревича, будто в танце. Алексей подумал о пятнах грязи на мундире. Почему-то не испугался.

Цесаревич кивнул на другой край скамьи. На бледной щеке алел отпечаток женской ладони. Неужели Мария Федоровна ударила мужа, вновь безропотно отдавшего ребенка?

Алексей сел. Сплел пальцы в замок, разглядывая бугристые костяшки.

– Так странно, – негромко сказал цесаревич. – Годы идут, а будто ничего не меняется.

Алексей не пошевелился. Едва услышал пробивающийся сквозь глухую пустоту голос:

– Что с тобой?

Разомкнуть свинцовые губы было не проще, чем заклинивший затвор.

– У меня отец умер.

Цесаревич повернулся к нему. Лицо больше не было каменным.

– Когда? – спросил с таким участием, что Алексея скрутило. Он этого не заслуживал.

– Я… Я не знаю, когда. Сейчас только письмо принесли.

– Как жаль. Я помню, он приезжал сюда вас навестить. Был достойный человек.

Достойный или нет, а все – в землю.

– Я… – Алексей запнулся. – Извините, ваше высочество, я…

– За что ты опять извиняешься?

Алексей опустил глаза, не в силах вынести этого мягкого укора.

– За то, что у вас здесь свое горе, а я еще с этим.

– Глупости какие, – но говорил цесаревич без раздражения. – Я сына еще не раз увижу. Уж как она старших пыталась заставить меня ненавидеть, а все равно вернулись и любят нас с Марией Федоровной. Мы эту беду переживем и только роднее станем. Другое дело – смерть отца, – он потер морщинку над переносицей. – Я своего и не знал почти, а все равно – это призрак, который навечно за плечом.

Лишиться отца так рано… Алексей подумал о Пете, и стало еще поганее.

– И столько лет уже прошло, а все равно вспоминаешь и думаешь, думаешь… Может, ошибка? Может, жив где-то, заперт вдали от всех? Мертвых непросто похоронить, они этого очень не хотят.

Алексея такие сомнения не терзали – раз мать написала, значит, все правда. И не скажешь, что хуже – эта тяжелая точка в конце или сомневающаяся запятая.

– Неужели вы не видели тела?

– Его в закрытом гробу хоронили. Да и разве мертвецы на себя похожи? Тем более те, кто жестокой смертью умирают, – по лицу цесаревича пробежала судорога. – Хоть припирай к стенке Алексея Орлова и допытывайся: убил или нет? Да все равно не скажет… – он поджал губы. – Его даже с другими императорами не захоронили, в Александро-Невской лавре оставили. Как тут от призраков отделаешься? Да еще самозванцы эти…

Он покачал головой, махнул рукой.

– Для чего я тебе все это рассказываю? Тебе сейчас не до историй.

Но Алексей был рад говорить и думать о чем угодно, только не о том, что ждало дома.

– Если говорите, значит, наверное, есть нужда, ваше высочество.

– Не сказал бы. Я об этом говорить не люблю, да и никто не любит. Это опасные разговоры, – цесаревич окинул пустую дорожку задумчивым взглядом. – Это в тебе что-то особенное. Про тебя я точно знаю, что будешь держать язык за зубами.

Алексей вздрогнул. Последнее, чего он ждал в этот ужасный день, – услышать от цесаревича, что он особенный. И даже не из-за живущих внутри бесов… Тягостная муть в груди поредела.

Цесаревич рывком встал, будто смутился внезапной откровенности.

– Собирайся и езжай к семье. Возвращайся, когда со всеми заботами разберешься, не раньше.

Сердце защемило от благодарности.

Цесаревич понял его без слов. Походя задержал руку на его плече.

– Держись, Алексей Андреевич. Все проходит, со всем можно жить.

Глава 35. Похороны

Отзвучали молитвы. Отлились слезы. Отстучали комья земли по крышке гроба.

Все было кончено.

Мать плакала у него на груди – такая хрупкая, из железа разом обратившаяся в стекло.

– Ну, – шептал он ей в макушку, совсем, как она ему в детстве. – Ну. Я здесь.

Андрей держал за руку Петю: оба бледные, едва дышащие от свалившегося горя. Шмыгающий носом Петя казался Алексею детским призраком его самого, разбитого несправедливыми насмешками и тумаками одноклассников. Этот призрак жил в нем до сих пор, а сейчас и вовсе воскрес так ярко, что грозил вытеснить его-взрослого. Он все тот же мальчишка, такой же беспомощный, такой же…

«Да какой ты мальчишка?»

Алексей крепче обнял мать. Мальчишка… Он глава семьи теперь. Детство кончилось давно, но сегодня – отмерли последние отростки.

Спать не ложились до поздней ночи. За окном вовсю кружили бесы, но в дом не совались – Алексей сожрал и испепелил бы их не глядя.

Тусклая тишина. Тоскливое молчание. Наконец, Андрей увел Петю, и они с матерью остались вдвоем. Как вышли с кладбища, она больше плакала, но рыдания застряли в ушах протяжным эхом. В голову лезли воспоминания: как отец рассказывал о службе в Преображенском полку, как водил в гости к приятелям, как голодал с ним в Петербурге и как потом гордился, что они выдержали то испытание. И как сетовал, что Алексей так редко приезжает.

«Сам потом будешь жалеть».

Вот только Алексей не жалел. Он и сейчас лучше бы был в Гатчине. Низенький потолок давил на плечи. За окном клубилась ночь. Глаза горели.

Мать сжала его руку, и Алексей поднял взгляд. Хотел ободряюще улыбнуться, но с губ полилась бурлящая черная река.

– Прости меня, матушка. Прости, пожалуйста. Из меня такой дурной сын вышел. Вы с отцом не виноваты, я просто… Прости меня.

– Да что ты такое говоришь? – она до боли стиснула его пальцы. – Ты нас с отцом всегда только радовал.

– Я не все вам рассказывал.

Вернее – почти ничего и не рассказывал. Простого «по службе запрещено» хватало, чтобы не раскрывать ничего про бесов. Но ведь тьма была и среди них, они жили с ней бок о бок. Даже сейчас за прозрачной преградой стекла покачивались на ветру густые чернильные шары. Отвори окно – влетят.

Он продолжил, как в лихорадке:

– Я не такой, как другие, матушка. Во мне с детства что-то не так. Кто-то говорит, это не страшно, но я знаю, что не должен быть таким.

Бессвязный бред, а не слова. Он все равно не мог ей рассказать. Но как же хотелось хоть раз в жизни, как в забытые детские годы, ничего от нее не скрывать.

«Великие князья знают обо мне больше, чем родные братья. Разве это правильно?»

Мать не отпускала его руку.

– Я не понимаю, о чем ты говоришь. По службе от тебя ведь не требуют делать что-то бесчестное?

– Не требуют.

Лучше бы требовали. Не было бы этого странного разлома между тем, кто он есть, и теми, кому он служит. Кто виноват, что цесаревич слишком благороден, чтобы приказать ему убить ненавидящую его мать? Ее и всех ее проклятых любимчиков. Всех, кто осмеливался перечить и насмехаться над опальным великим князем. Всех, кто участвовал в убийстве его отца и держал вдали от трона законного наследника.

Одно слово. Одного слова было бы достаточно. Но он ведь не скажет – никогда не скажет. Он слишком… Светлый.

– Это не про службу. Это про то, кто я есть.

Герман уверял, что гершварцы – не зло по природе своей, но теперь это казалось бредом. Разве старик сам не видел противоречия? Если тьма разъедает разум, как может она не быть губительной для души? И если проклятые силы не заклеймили его с рождения, почему сейчас кажется, будто напротив матери сидит мохнатый, облепленный гнилой болотной жижей зверь из самой глухой лесной чащобы? У своего отражения в стекле Алексей мог разобрать только глаза – мутно-серые, точно пруды, в которые прыгают самоубийцы.

– Не говори глупостей, – спокойный голос матери, ее твердая хватка на его белой когтистой лапе. – Ты мой сын, Алеша. Кем бы ни стал и что бы ни сделал. А я вижу, кем ты стал.

– Кем? – спросил он онемевшими губами.

– Сыном, которым я могу гордиться. И которым батюшка твой гордился, – мать наклонилась ближе. – Я всегда знала, что ты особенный. Не знаю чем, не знаю как, но еще когда первый раз взяла тебя на руки, поняла: тебя ждет что-то большое. Но мы не за это тебя любим, а просто за то, что ты – наш. Понимаешь?

Не понимал. Что-то настолько простое не укладывалось в голове. Мать слишком в него верила. Если бы видела, что видит он, если бы знала…

Пустые мысли. Она не знает, а он – слишком труслив, чтобы признаться. Но какие же теплые у нее руки…

Он опустил голову ей на плечо.

– Спать пора, – шепнула мать, ероша ему волосы. – Смотри, как устал.

Правда. Он ужасно устал.

Он вернулся в день, когда пришла весть о смерти отца, только все было неправильно. Вместо того, чтобы выслушивать упреки Андрея на заставе, он замер подле цесаревича у парадной лестницы дворца. Во двор выносили плачущего ребенка.

Мария Федоровна стояла рядом с мужем: губы дрожат, взгляд плывет, как у пьяной. Цесаревич – холоден и мрачен. Даже улыбка беседующего с бабушкой Александра норовила отклеиться.

«Скажи ей, – подумал Алексей с глухой злостью. – Скажи ей, сколько боли она уже причинила тебе и твоим родителям. Скажи ей, что это отвратительно».

Но Александр продолжал улыбаться. Он был слишком добр. Они все были слишком добры.

Мария Федоровна схватилась за руку мужа.

– Запрети ей! – прошептала она с леденящим отчаянием. – Скажи, что не позволяешь!

Цесаревич молча повернулся к ней. Белые как снег пальцы мяли красный манжет его мундира, будто уже в кровь содрали кожу на предплечье.

– Скажи же! – громче. – Мужчина ты или нет?!

На них начали оборачиваться. Не гатчинцы – те смотрели прямо перед собой, как караульные, – а острые морды столичных гиен. Императрица тоже глянула через плечо.

– Тише, – сказал цесаревич.

– Скажи ей! – будто хрустальный бокал разорвался. – Почему ты молчишь?! Почему ты все время молчишь?!

Кто-то засмеялся.

И еще.

И еще.

Алексей вспомнил классную комнату, где смеялись всегда над ним. Жуткий жгучий смех – не радость, только азарт.

На щеках цесаревича разлился неровный румянец. Он вырвал руку из хватки жены.

– О чем шум? – императрица двинулась к ним, придерживая подол пышного платья.

Александр с тающей улыбкой шагнул за ней.

– Никакого шума, ваше величество, – цесаревич будто рапорт чеканил. – Ее высочеству нехорошо.

Недалеко от истины – губы Марии Федоровны тряслись так, что Алексей испугался, не случится ли припадок.

– Еще бы, – донесся из толпы придворных театрально-отчетливый шепот. – С таким-то мужем.

Никогда еще Алексей так не мечтал испепелить Платона Зубова взглядом. Кто-то должен раз и навсегда заткнуть его поганый рот.

Смех грохотал пушечными выстрелами. Императрица не смеялась, но в кривом изгибе ее губ презрение причудливо мешалось с весельем. Встав напротив сына с невесткой, она коснулась плеча Марии Федоровны. Та содрогнулась.

– Ну не горюй так, – тон был обманчиво мягок, будто снежный покров, прячущий волчью яму. – Ведь не в первый раз. Все мы через это проходили, и я тоже отлично знаю, что такое отнятые дети и никчемные мужья. Такова уж женская доля.

Алексей едва поверил своим ушам. Он уже слышал, как императрица разговаривает с сыном в семейном кругу, но чтобы при всех…

Глаза цесаревича сверкнули, но он снова смолчал – Алексей мог только гадать, каких усилий это стоило. Мария Федоровна, отчаявшись найти поддержку у мужа, устремила распахнутые глаза на императрицу:

– Ваше величество, – от волнения она снова говорила на родном языке, – я прошу вас…

Императрица на немецкий не перешла, хотя и для нее он был родным.

– Ну вот, – перебила она с холодной улыбкой. – Ты уже понимаешь, что нечего полагаться на их защиту. Твоего, верно, тоже игрушечные солдатики интересуют больше, чем сыновья.

Алексей закрыл глаза и принялся считать до ста. Только бы эта уродливая сцена поскорее закончилась… Почему он вообще ее видит? Разве он не должен быть…

Голос цесаревича заставил его вздрогнуть:

– Чем же вашему величеству так не угодили солдатики моего отца, что вы вечно их поминаете? – Алексей изумленно раскрыл глаза. Кривая улыбка трещиной пересекала раскрасневшееся лицо цесаревича. – У кого-то неуемная страсть к солдатам, у кого-то – к гвардейцам. Где же здесь смертный грех?

Алексей понял не сразу – никто сразу не понял. Но лицо императрицы превратилось в ледяную маску, и на зал опустилась гробовая тишина. Звонкий хлопок в этой тишине прозвучал оглушительно.

Императрица отвесила сыну пощечину – такую, что тот пошатнулся. Мария Федоровна вскрикнула, Александр нерешительно застыл, не зная, к кому броситься. Со двора все еще несся плач младенца.

Цесаревич коснулся щеки, на которой наливался багрянцем отпечаток ладони. Глаза императрицы метали молнии.

– Ты такое же грубое животное, как твой отец, – она едва разжимала губы. – И кончишь так же.

Самое страшное – цесаревич продолжал улыбаться.

– Чему ты смеешься? Последний разум потерял?

Императрица была ниже сына, однако теперь возвышалась над ним бушующей грозой. Но тот стоял очень прямо, будто так долго копившиеся страх и злоба разом изошли, и ничто больше не давило на плечи. Не стирая улыбки, цесаревич проговорил:

– Я всего лишь рад, что ваше величество наконец-то не брезгует прикасаться к родному сыну.

Императрица вскинула брови так высоко, что те едва не сошлись с седыми корнями волос. Обернулась к залу, будто актриса к зрителям.

– Ну разве не говорила я вам, что он безумен? – она тряхнула головой и зашагал к дверям. – Довольно этого фарса! Мы уезжаем. Господин Александр нас проводит.

В ее ледяных глазах Алексею почудился приговор.

Придворные хлынули наружу, будто река сквозь прорванную дамбу, и Алексей сам почувствовал, что тает. Из последних сил вцепился в уплывающую реальность, но было поздно: он очнулся.

За окном рдел рассвет.

Сон.

Или не сон.

Какая разница?

Он оделся и спустился вниз. Мать сидела в столовой с чашкой чая – неужели совсем не спала? Он подошел и обнял ее, чувствуя под рубашкой подаренный ею образок. Нужно будет снять его, прежде чем…

– Я должен ехать, матушка. Должен сделать кое-что. Только я могу. Ты простишь, что я так рано уезжаю?

– Если должен, значит и прощать не за что, – теплые пальцы прошлись по его затылку. – Да смотри, делай все…

– Прилично, – закончил он с ней в унисон.

И ржаво рассмеялся.

Глава 36. Дудочник

Мутный полог мороси норовил заслонить огни ночного Петербурга. Закрыв глаза, Алексей без труда мог различить пульсацию назревающего разлома. Как по заказу, совсем недалеко от Зимнего дворца. Под плащом на нем была черно-белая форма бесогона. После узкого гатчинского мундира – будто в домашнюю одежду переоделся.

Улица, на которой набухал разлом, была пуста: ни карет, ни прохожих – как-никак, середина ночи. Алексей стянул перчатку, подошел к месту, излучавшему зловещий гул, и протянул к нему руку. Почерневшие пальцы нашли маленький зазор.

Герман его этому не учил, но откуда-то Алексей знал, что делать. Он запустил пальцы в дыру на Изнанку, стиснул отошедший край в кулаке и рванул.

Треск ткани. Распахнувшаяся огненная пасть.

Наружу капельками черного дождя хлынули маленькие круглые бесы. Несколько успело проскочить к нему под кожу, но Алексей отошел, не дожидаясь, пока они его переполнят. Окружил себя плотным коконом злости, от которой шарики тьмы отлетали, как от стенки. Пустился бегом, маня их за собой, как дудочник со своей армией крыс. Черная волна радостно хлынула следом.

На Дворцовой площади всегда стоял караул бесогонов. Обычно бесы туда не залетали – слишком тщательно их там выкашивали, но, повинуясь темному зову, гости с Изнанки не остановятся ни перед чем. Алексей замер в густой тени Дома Вольного экономического общества и приказал:

«Вперед».

Волна покатилась дальше.

Закричали тревогу. Алексей погуще закутался в тени и стал ждать.

Он раскрыл разлом гораздо шире, чем тот разверзся бы сам, да к тому же на протяжный зов слетались твари со всей округи. На площадь выбегали все новые люди в черно-белой форме, но их было слишком мало.

Забеспокоились даже те караульные, которые бесов не видели. Еще несколько гвардейцев вылетело из дворца и бессмысленно путалось под ногами у бесогонов. До обострившегося слуха долетали приказы: выкатывать пушки, нести освященные клинки, бесогонам – переходить в наводчики. Прибыл и генерал Мелиссино – всклокоченный, явно поднятый прямо с постели.

Раздались первые выстрелы.

Алексей глубоко вдохнул ночь и позвал снова. В Петербурге бесов не счесть, они только рады присоединиться к веселью. И чем больше их прилетало, чем гуще становилась дымовая завеса, чем глуше горели окна и фонари, тем злее и радостнее пела кровь.

Суматоха разрасталась. Крики, свист снарядов и клинков, приказы, приказы, приказы…

Окутанный тенями, Алексей шагнул в гущу сражения – лишь еще один силуэт, скользящий сквозь дымную неразбериху.

В распахнутые двери дворца вбегали и выбегали люди. Алексей сбросил плащ и затолкал его под мундир. Взбежал по ступеням, и караульные расступились при виде черно-белой формы. Густой дым на всех лицах оставлял темные разводы, так что Алексей мало отличался от остальных бесогонов. Все складывалось удачнее некуда.

Обитателям дворца пойдет на пользу такая встряска. Может, перестанут считать бесов чем-то далеким и неважным. Ну а те, кто сражаются сейчас на площади… Разберутся.

Пролетев мимо еще одного караула и не вызвав никаких вопросов, Алексей свернул в длинный коридор и уверенно побежал дальше. Дорогу в нужные покои он помнил отлично. Краем глаза глянул на площадь. Окна затянул черный туман, но сквозь него Алексей разглядел большой крылатый силуэт. Хорошо, это даст ему необходимое время.

На пути долго никто не попадался: все или помогали на площади, или забились по углам и ждали, когда схлынет ночное безумие. Потом раздались шаги. Алексей едва успел укрыться в стенном алькове – мимо, не глядя по сторонам, промчался мальчишка в черно-белом мундире. Явно выпустился только этой весной… Должно быть, бегал с докладом. Алексей продолжил путь.

Впереди показались знакомые тяжелые двери. Он толкнул их, зашагал по роскошным комнатам к спальне, почти надеясь застать где-нибудь здесь Платона Зубова. Но в широкой тяжелой кровати оказался только один человек.

Императрица не спала, сидела в одной ночной рубашке, привалившись спиной к пухлым пуховым подушкам, и с раздражением глядела в окно. И сейчас, верно, не понимает, вокруг чего столько шума… На звук шагов она даже не повернулась – вздрогнула, только когда те раздались у самой ее кровати. Вот тогда оглянулась. Изумленно распахнула глаза.

«У нее глаза Александра».

Раньше Алексей этого не замечал. Но разве такая мелочь его остановит? Скверна пульсировала в венах, и голоса в голове надрывались в исступлении:

«Да! Да! Давай!»

– Ты… – выдохнула императрица.

Приподнялась, готовясь закричать. Алексей метнулся вперед. Впечатал перепачканные ночью пальцы в дряблое лицо, зажимая мягкий рот. Бесы рванулись вперед, вспенились на пальцах кипучей рекой смерти. Они ждали так долго…

Глухой крик разбился о жадный черный дым. Голубые глаза закатились. По пальцам к локтю пробежала сладкая дрожь. Огонь лился и лился, оставляя на искаженном ужасом лице темные разводы.

«Еще, – умолял шепот в ушах. – Больше. Дай нам больше».

Никогда еще его не наполнял такой восторг. И – такой ужас. Гнилые пятна вспыхивали на коже императрицы, как метки прокаженного. Она задыхалась, округлые плечи тряслись, руки барабанили по одеялу.

Он был смертью, отнимающей жизнь.

Он был жаром, разгоняющим холод.

Он был тьмой, тушащей свет.

Он был бесом.

Страшным усилием Алексей оторвал руку от сдавленных губ. На ладони остались блестящая полоска слюны и несколько капель крови, пошедшей у императрицы носом. Дородное тело тяжело осело, продавливая мягкую перину. Императрица еще дышала, но все ее тело покрывали черные подтеки, узоры проникшей внутрь гнуси. Вокруг рта расплылось гнилое пятно в форме его ладони. Грудь под ночной рубашкой ходила ходуном, посиневшие губы обводили слоги, но Алексей знал: глаз она уже не откроет.

Ликование удачливого охотника, упоение силой и властью – все померкло, стоило бросить взгляд за окно. Бесов было так много… Они мчались на его торжество, на его черное гнилое счастье.

Скоро рассвет. Нужно убираться из дворца, найти лошадь и мчать из города во весь опор. Только куда?

Он хотел домой. Чтобы мать еще раз обняла его и сказала, что он славный сын и она любит его, несмотря ни на что. Но Алексей знал, что дома легче не станет. Он уже давно слишком взрослый, и материнские утешения не уймут едкий жар в груди, не разгонят ночь, снова застлавшую взгляд. Только один человек мог даровать ему прощение. Или положить всему конец. Любой исход Алексей примет с благодарностью.

Когда Алексей подъехал к Гатчине, ливень стоял такой непроглядной стеной, что на заставе его не видели, пока он не вынырнул из серой завесы прямо перед караульными. А, увидев, не сразу узнали. Он не ответил на приветствие – молча поехал дальше, понукая усталую лошадь. Копыта хлюпали в грязи.

Во дворе никого не было, только часовые мужественно терпели холодный ветер с дождем, замерев под отвесом крыши. Алексей и мимо них прошел не глядя.

На начищенном до блеска полу он оставил цепочку грязных следов. С вымокшего плаща текло на ступени. Алексей продрог до костей, и все равно казалось, будто изнутри его жгут черные угли. Меж посиневших пальцев таились приставшие, да так и не смытые кусочки засохшей крови.

Он впервые убил человека. Не на войне, не на дуэли, не в пылу сражения. В спальне. Пока был пьян черной силой, это казалось ерундой – какая разница где и как? Смерть – это смерть, и смерть – это он. И разве она не заслужила? Разве по всей империи не нашлось бы тысяч, сделавших бы на его месте то же?

Властная императрица на украденном троне, которую льстивые языки нарекли «Великой». Старуха в ночной рубахе, хватающая ртом воздух, точно выброшенная на берег рыба.

«Она убила своего мужа. Она бы и сына своего убила».

Так что же в этом неправильного? Что же в этом черного?

Он. Он – Темный. Черные руки и черное сердце. Черные глаза и черные помыслы.

Он.

В кабинете трещал камин. Цесаревич, окутанный теплым золотистым светом, сидел в кресле с книгой в руках, но, заслышав шаги, вскинул голову, точно вспугнутая птица. За его спиной равнодушно взирал на вошедшего портрет покойного императора.

«… как твой отец. И кончишь так же».

Нет. Уж этого – не будет.

– Что с вами? – резко спросил цесаревич. – Почему вы в таком виде?

Алексей молча подошел ближе. Упал на колени перед креслом. У цесаревича даже сапоги были начищены до блеска – ни пылинки, ни пятнышка грязи. Безупречный.

– Вы оглохли?

– Я… – получился сцеженный хрип.

Алексей сжал кулаки, но его тут же скрутило новой судорогой – влажные скукоженные подушечки пальцев вжались в ладонь, совсем как…

Он закашлялся, прикрыл рот рукой. Сквозь пальцы хлынул черный дым. Алексей отпрянул и с ужасом увидел на ладони склизкие чернильные сгустки.

Цесаревич подался вперед, отбросив книгу и вцепившись в подлокотники.

– Да что с тобой?

Алексей уставился во встревоженные глаза с непонятной даже ему самому мольбой. Чего он хочет? Услышать те же слова, что сказала ему мать? Нет, это глупо. Тогда?..

Цесаревич выругался сквозь зубы, сорвал перчатку и положил руку на его пылающий лоб. Алексей ткнулся в его ладонь, будто мокрый пес, которого добрый хозяин пустил погреться к огню. Полился свет.

Нежное спокойствие заглушило ужасные мысли, сгладило терзающие душу шипы, но даже сквозь него Алексей слышал, как барабанит снаружи дождь. Будто бесы, хлынувшие из разлома. Будто пролитая кровь.

Он жадно вдохнул последние крохи божественного сияния и позволил цесаревичу отнять руку, хотя все внутри скулило и выло от невосполнимой потери.

Цесаревичу… Он больше не цесаревич. Он – император.

– Рассказывай, – нетерпеливый, как всегда. – Что с тобой приключилось?

«Я убил императрицу».

Три простых слова. Три тяжелых необратимых слова.

Алексей попробовал пропихнуть сквозь упрямо сжимающиеся губы хоть звук. Цесаревич наклонился вперед, силясь разобрать его невнятное сипение, но тут в дверь постучали.

Оба вздрогнули.

– Войдите! – крикнул цесаревич, снова подобравшись.

Адъютант.

– Ваше высочество, – этот тоже выглядел встревоженным, – к вам приехали, из Петербурга.

– Кто?

– Граф Зубов.

Цесаревич побледнел.

– Один? Который?

– Николай Зубов, ваше высочество. Один.

На лицо цесаревича вернулась капля краски.

– С одним сладить можно, – он встал. – Идем, Алексей Андреевич. Стоять-то ты можешь, я надеюсь?

Алексей встал.

Незваный гость ждал внизу у лестницы. В отличие от изящных, по-девичьи миловидных младших братьев, Николай Зубов внушал почтение одними своими размерами. Алексей редко встречал людей, которые были бы выше него, а уж этого богатыря судьба не обделила не только ростом, но и мощными плечами, огромными ручищами и толстой бычьей шеей. Крупное резкое лицо всегда было немного наклонено, будто он любую проблему готов был таранить лбом. Однако сейчас Зубов стоял бледный, ежил плечи и стрелял темными глазами так нервно, будто из любого угла ждал нападения.

– Ваше высочество! – шагнул он к цесаревичу. Надо же, ни следа прежней надменности. – В городе этой ночью такая беда была…

А как быстро добрался… Видно, его лошадь была не чета несчастной кобыле, которую удалось выцарапать Алексею.

Зубов залопотал что-то бессвязное, пытаясь объяснить то, что даже близко не понимал. Бесы, разлом, бесогоны – у него все смешалось в кашу. Даже цесаревич не выдержал:

– Приехали-то вы зачем? Неужто все столичные бесогоны уже пали?

– Нет, нет, ваше высочество. Генерал Мелиссино сказал, что опасность миновала, только… Только потери есть, и среди них… Никто ничего понять не может, но доктора говорят, это не просто удар. Я только…

– Прекратите мямлить! – ноздри цесаревича гневно раздулись. – У кого удар? Какие доктора?

– У вашей матушки, у ее величества!

Цесаревич окаменел. Впился взглядом в Зубова.

– Она еще жива?

– Когда я уезжал – была, но говорят, что долго не протянет. Я приехал, чтобы вам сообщить… Выразить соболезнования… И, конечно, заверить во всенепременной поддержке нашего семейства…

От такого неприкрытого лицемерия Алексея затошнило. Не этот ли самый человек в этом самом зале недавно смеялся вместе со всеми, когда императрица называла сына безумцем?

– Хорошо, – цесаревич сделал глубокий вдох. – Хорошо. Вы правильно сделали, что приехали. Я сейчас же отправлюсь в Петербург. Но сперва…

Властная рука рванула Алексея за запястье, увлекая за собой вверх по лестнице. Оставив блеющего Зубова позади, он обнаружил, что снова может говорить.

– Ваше высочество, я…

Цесаревич крепче стиснул его руку.

– Молчи, – процедил он сквозь стиснутые зубы. – Молчи, слышишь? Я ничего не хочу знать.

Понял. Понял, но – не хочет понимать. И разве не в этом весь смысл?

– Готовь гатчинские войска. Выступайте так быстро, как сможете.

Алексей отдал честь, и губы обвели новые, непривычные слоги:

– Будет исполнено, ваше величество.

Глава 37. Обезьянка

Гатчинские войска маршировали сквозь заволоченные туманом улицы Петербурга. Ровные, строгие, стройные колонны тянулись друг за другом, четко печатая шаг. Выученные. Вымуштрованные. Идеальные.

В воздухе носился терпкий запах перемен. Столичные жители, чуя его, морщили носы и вжимали головы в плечи. Люди цесаревича дышали грядущим триумфом.

Они все ждали слишком долго.

В Зимнем дворце царила странная атмосфера – будто одновременно справляли именины и поминки. Одни придворные ходили на цыпочках со скорбными лицами, другие энергично размахивали руками, громко друг друга поздравляя, третьих со страшной скоростью бросало между первым и вторым.

Алексей спросил, где может найти цесаревича. Его отправили в кабинет императрицы.

Кабинет. Соседняя комната от спальни, где лежала умирающая еще не покойница, уже не жилица. Проходя мимо закрытых дверей, Алексею казалось, он слышит сиплые протяжные выдохи. Ладонь кололо.

Людей в кабинете было трое. Цесаревич сидел за столом, обложившись бумагами. Князь Безбородко замер подле него, почтительный, но не подобострастный. У зажженного камина стоял, скрестив руки, Александр.

– Что в городе? – спросил цесаревич, не отрываясь от бумаг.

– Все взволнованы, ваше величество, – Алексей сложился в поклоне. – Но беспорядков нет.

– Хорошо. – Цесаревич обмакнул перо в чернильницу и поставил на листе размашистую подпись. Продемонстрировал Алексею. – Ты теперь комендант Петербурга. Следи за ситуацией, не давай ей выйти из-под контроля.

Взлет от коменданта крохотной Гатчины до коменданта столицы империи был столь стремительным, что у Алексея закружилась голова.

– Всех людей на ключевых позициях надо переменить. – Цесаревич взялся за следующую бумагу. – Я составил список тех, кого из столицы следует выслать сегодня же. Этим ты тоже займешься. Будут мешкать – скажи, что иначе вместо своего имения они отправятся в Сибирь.

– Ваше величество, – вмешался Безбородко. Он тоже теперь обращался к цесаревичу так, будто его мать уже скончалась, – начинать прежде, чем ваша матушка нас покинет, опрометчиво. Люди могут решить…

– Чем быстрее люди поймут, что я теперь их государь, тем лучше, – отрезал цесаревич. – Уж не думаете ли вы, что государыня очнется?

– Нет, – Безбородко вынул из кармана носовой платок и вытер выступивший на лбу пот. – Нет, в этом я сомневаюсь. Доктора говорят, такой страшный удар…

– Это не удар, – Александр не отрывал взгляда от пола. – Я говорил вам, князь. Это то, на что вы так долго закрывали глаза.

– Но доктора…

– Много они знают, эти доктора! – голос Александра зазвенел. – Вы сами разве не видели? Ее что-то словно раздирает изнутри. И эти пятна…

– Мы думаем, что прошлой ночью на нее напала одна из разломных тварей. – Цесаревич тоже не поднимал глаз от бумаг. – Это бесовская работа, тут другого мнения быть не может.

Александр вскинул голову и посмотрел на Алексея. Тот выдержал его взгляд. Цесаревич буднично продолжил:

– Что касается скорости моих распоряжений… – он обвел рукой заваленный стол и шкафы с прогнувшимися под тяжестью бумажных стопок полками. – Как видите, моя мать не слишком утруждала себя государственными делами. Чтобы разгрести этот бардак, понадобится очень много времени. Терять его я не могу.

– В последние годы ее величество и правда немного отошла от дел управления… – признал Безбородко.

– В последние годы у нее был на редкость никчемный фаворит, – скривился цесаревич. – Прежние еще хоть что-то смыслили. Алексей Андреевич, вам как коменданту полагается квартира в Зимнем дворце. Можете заселяться уже сейчас и затем приступайте к своим обязанностям. Ваше высочество, покажите ему его новые комнаты.

Александр отошел от камина и поманил Алексея рукой. Они вышли в коридор. Прошествовали мимо цепочки просителей, уже выстроившихся на поклон к новому императору.

С Александром они не виделись со злополучного приезда императрицы в Гатчину, но тот на него даже не смотрел. Алексей знал, что так будет. Знал, что ставит жирный крест на всем, что связывало их «до». И все равно – сделал и сделал бы еще раз. Дружба, мечта о спасении, черта между добром и злом – во всех этих жертвах не было ничего благородного. И все-таки их нужно было принести, иначе он не смог бы с собой жить.

Они повернули еще несколько раз. Уж не кругами ли ходят?

– Вы точно помните дорогу?

– Да. Твои покои прямо напротив бабушкиных, – нахмурившись, Александр поправился: – Бывших бабушкиных. Просто хочу дать их постояльцу побольше времени, чтобы их покинуть.

– Его величество посчитал, что времени прошло достаточно.

Александр обернулся. Его зрачки расползлись так, что почти затопили небесно-голубую радужку.

– Знаешь, что у вас с ним общего? Вас обоих любили бы больше, если бы вы хоть иногда щадили чужое достоинство.

Алексей замер посреди шага, но Александр свой даже не замедлил.

«Он не в себе. Любил все-таки свою бабку. Наверное, даже не понимает, что говорит…»

Но обида, устало поскулив, обнажила клыки.

– Если вам все это противно, можете меня не провожать, – процедил Алексей. – Дорогу я найду.

– Разве могу я бросить друга в одиночестве плутать по ненавистному ему дворцу? – откликнулся Александр со ржавой иронией. Прежде они никогда так друг с другом не говорили. – Не рычите на меня, Алексей Андреевич. Сейчас уже придем, раз вам так не терпится.

Алексею пришлось напомнить себе, с кем он говорит, чтобы проглотить рвущуюся с языка ответную колкость. В гнилостном молчании они вернулись почти что к началу пути, где из распахнутых дверей слуги выносили сундуки и дорожные сумки. Посторонились, пропуская носильщиков.

– Подождем здесь, или вам угодно ворваться сию же секунду? – и снова эта ржавая насмешка.

Алексей шагнул через порог просто ему назло.

Сборы в пышных комнатах близились к завершению, но с кресел торчали еще пестрые костюмы, на столах блестели разбросанные перстни, а в камине трещали письма и бумаги.

У ног промелькнуло что-то бежевое и пушистое. Алексей вздрогнул. Обезьянка.

Он поднял голову и встретился взглядом с человеком, вышедшим из дальней комнаты.

Гремучая смесь испуга, ненависти и презрительного неверия исказила изящное лицо Платона Зубова почти до неузнаваемости. Обезьянка вскарабкалась по его штанине и устроилась на плече, копируя хозяйскую гримасу злобного отвращения. Этакая тварюга и наброситься может…

– А, господин гатчинский комендант, – голос Зубова хрустел кислым льдом. – Вот уж не думал, что вы так скоро явитесь.

Еще бы – екатерининские вояки так разнежились за годы ее царствования, что переброс их из пригорода в столицу занял бы месяц.

– Я теперь комендант Петербурга, – холодно поправил Алексей.

– Примите мои искренние поздравления, – искренности в словах было даже меньше, чем приязни. Хлопочущие вокруг слуги продолжали собирать тряпки и безделушки, не обращая внимания на разговор хозяев. – Уверен, вас ждет блестящее будущее. Уж по крайней мере на пару лет.

Раньше он проигнорировал бы непонятную издевку, но теперь, когда Зубов кубарем катился вниз по лестнице, по которой Алексей стремительно поднимался…

– Это еще что значит?

Зубов пожал плечами и потрепал золотистый мех обезьянки. Та соскочила с его плеча и запрыгала по спинкам диванов, треща что-то на своем зверином. Алексей подобрался, готовый прикрыть глаза, если тварюга все-таки бросится.

– Видите эту обезьянку? – тень прежней самодовольной ухмылки мелькнула на губах Зубова. – У нее, как для смешной зверушки, уникальная судьба. Я ее страшно разбаловал – ничего не мог с собой поделать, так она мне нравится. Выпускал ее на обедах, ну она и прыгала везде, озорничала, сдирала с придворных парики… А все и терпели. Чего не позволишь фаворитке фаворита?

Сделав несколько кругов по комнате, обезьянка вернулась к ногам хозяина и погрозила Алексею лысым кулачком. Тот ответил хмурым взглядом.

Зубов подхватил зверушку на руки.

– Но в конце концов, она всего лишь обезьянка. То, что ей было позволено гадить на плечи самым влиятельным гордецам, – всего лишь причуда судьбы. Рано или поздно она бы мне надоела. – Обезьянка завозилась в обвешанных перстнями пальцах, извиваясь и недовольно вереща. – Хотя теперь это, конечно, неважно. Моя звезда закатилась, а с ней – и ее. Других вариантов и не было, только эти два.

И Зубов вдруг по-детски рассмеялся.

– И чего это я разговорился? Вы ведь едва ли поняли, о чем я.

– Куда уж мне, необразованному солдафону, – Алексей скривил губы. – Его величество велел передать вам, что если вы не уберетесь из Петербурга до конца дня, то отправитесь не в свое имение, а в Сибирь.

От сверкнувшей в карих глазах ярости грудь наполнилась приятным теплом.

– Не извольте беспокоиться. Бегу, теряя туфли, – Зубов махнул рукой слугам. – Донесите оставшееся к экипажу, да поживее. Господину коменданту, кажется, не терпится проверить мои диванные подушки на соответствие гатчинским стандартам.

Он прошествовал мимо Алексея. Обезьянка скалилась у него на руках.

Слуги поспешно покидали оставшийся хлам в сундуки и вынесли их в коридор, оставив комнаты пустыми и разоренными. Выпотрошенные ящички столов и комодов сиротливо зияли пустыми днищами.

Алексей потянулся закрыть дверь и с удивлением обнаружил, что Александр все еще на пороге.

– Вы что-то еще хотели, ваше высочество?

Александр молча прошел вглубь комнаты. Взгляд его был мрачен.

– Затвори дверь.

Алексей машинально подчинился. Снова воцарилась тишина.

Да что же еще? Неужели они наговорили друг другу мало злых слов?

– Что? – не выдержал Алексей. – Чего вы хотите?

Александр вскинул взгляд, и Алексей сразу все понял. Он хотел услышать прямой ответ – чтобы не осталось места сомнениям и недоговоркам. Но почему-то медлил.

Алексей шагнул вперед.

– Ну спросите же. Спросите, и я отвечу.

Александр отшатнулся, и этот внезапный страх обжег Алексея больнее, чем любая колкая фраза. Неужели Александр его боится? Думает, что он и с ним может сделать то же, что с императрицей?

В груди закрутилась черная воронка. Теперь и Александр видел, кто он… Еще одна жертва, которую пришлось принести.

«Никакие тени за вами не придут».

«Конечно, не придут. Я знаю, что ты их всех прогонишь».

Он и есть – тень.

Может быть, все это время в своих кошмарах Александр видел его.

«Но ведь я никогда бы…»

– Почему не спрашиваете? – голос звучал грубо и сухо. – Не хотите как у друга – прикажите. Вы теперь цесаревич, можете требовать у меня любой правды.

Александр покачал головой.

– Нет, – несмотря на смертельную бледность, это слово он выговорил твердо. – Я хотел спросить, но теперь не хочу.

– Почему?

– Потому что ты ответишь, и я тебя возненавижу. Не за правду, а за то, что ты ее скажешь.

В словах не было никакого смысла.

Александр накрыл лицо ладонью.

– Извини меня, – проговорил он глухо. – Я вообще не должен был начинать этот разговор.

И прежде, чем Алексей успел ответить, он выбежал из комнаты.

Глава 38. Возвращение фрейлины

Алексей вернулся в свои комнаты только в половине второго ночи – так поглотили дела и заботы. С приходом темноты бесов вылезло несметно: гнетущая атмосфера над городом влекла их, как костер – мотыльков. Бесогоны несли караул на всех ключевых позициях, Зимний дворец оцепила черно-белая стена. Но даже те, кто не видел парящие в воздухе сгустки тьмы, едва ли в эту ночь спали спокойно.

На новом месте Алексею приснился один из самых тошнотворных кошмаров в его жизни. Наверняка виной всему умирающая через пару дверей от него императрица, чье нутро он выжег черным огнем.

Во сне он убивал ее снова.

Смерть сочилась из почернелых рук, и дряблые губы вновь и вновь елозили по ладони, размазывая слюну и кровь. Голубые глаза бешено вращались в глазницах. А потом вдруг уставились прямо на него – пронизывая, пробирая до самого сердца.

Алексей крепче сжал пальцы, кашляя черным дымом. Ладонь неловко соскользнула ниже, на горло. Он смял в когтистых пальцах вздувшуюся жилами шею, и что-то острое уперлось в ладонь. Он наклонился ближе, силясь разобрать сквозь угольную дымку хоть что-нибудь, кроме испуганных голубых глаз. И столкнулся лбами с надсадно дышащим Александром.

В ужасе отпрянул. Попытался оторвать руку, но та вплавилась намертво. Губы Александра посинели, глаза распахнулись еще шире. Он пытался что-то сказать, но вырывались только мучительные хрипы.

– Я не хотел… – пролепетал Алексей тугим от отчаяния голосом. – Но ты бы убил его.

С пальцев капала болотная муть, пролезала Александру под кожу, вспыхивая и сгорая в один миг. Но ее было слишком много. Белый огонь горел все глуше и слабее, дергался неровными вспышками. Кадык резал ладонь все отчаяннее, белки глаз с лопнувшими сосудами влажно блестели. Сердце колотилось так громко, что оглушало их обоих. Потом огонь погас совсем, и тьма хлынула у Александра из носа и рта, мешаясь с кровью.

– Я не хотел, – прошептал Алексей. – Я просто должен был, понимаешь? Должен был…

Трещина чудовищного веселья прорезала белое лицо, разошлась восторженной синюшной улыбкой. Во тьме блеснули острые клыки.

– Конечно, – прохрипел Александр. – И ты бы простил меня, правда?

Его глаза заволокло белым туманом. А потом стремительно, как падающее лезвие гильотины, смолкли и хрипы, и барабанный бой сердца. Пальцы обожгло холодом. Алексей кубарем скатился с кровати. Вскочил, в ужасе глядя на распростертое тело.

За окном клубилась ночь – нет, не ночь. Всполохи сырого серого утра сочились сквозь трещины в копошащейся тьме. Бесы – плотный живой полог, бьющийся в стекло, будто капли дождя. Алексей приник к прозрачной преграде, не веря своим глазам. Так много! И средь бела дня…

Отшатнулся, когда яростная тварь впечаталась в окно с другой стороны, скаля черные игольчатые зубы. И в отражении увидел еще одну тень – ту, другую. Она улыбнулась ему, надменно и вызывающе.

– Что за жалкое существо… – прошелестело в ушах.

И, поперхнувшись воздухом, Алексей проснулся.

Императрица скончалась под утро.

Похоронная процессия неспешно двигалась к Петропавловской крепости. Алексей смотрел на два величественных гроба, и ему было не по себе. Он понимал желание императора исправить давнюю несправедливость, перезахоронив отца с прочими коронованными предшественниками, но нехорошо это – тревожить уже упокоенных.

Сразу за гробом императора Петра Федоровича вышагивал несущий символы царской власти Алексей Орлов. Цареубийца был бледен и тих, смотрел под ноги и ступал осторожно, будто боясь провалиться в волчью яму, но Алексей больше не чувствовал себя вправе его осуждать. Он был не лучше.

Снятся ли кошмары графу Орлову? Просыпался ли он от того, что во сне убил не Петра, а Екатерину?

Под сенью Петропавловского собора император увенчал короной покойного отца, уложенного подле неверной жены. Алексею на бескровных губах императрицы, перепачканных, несмотря на толстый слой белил и пудры, темными следами пальцев, чудилась презрительная усмешка. Никто не знал, что он сделал. Даже император и цесаревич предпочли не знать. Но уж она-то знала. Знала и кривила губы: «Животное».

А может быть, Алексей дурачил себя, и на самом деле знали все. Может, видели, что руки у него перемазаны во тьме и крови, что на ладони – отпечаток беспомощно расплющенных губ, что…

– Какое хмурое у вас лицо, – насмешливо прошелестел кто-то у плеча.

Алексея как ведром ледяной воды окатили. Он скосил глаза, и ледяная вода обратилась кипятком. Возле него, хитро улыбаясь, стояла Нелидова. Он не видел ее несколько лет, но она ни капли не постарела – все такая же живая и веселая. Неуместно веселая для похорон.

Тягучие песнопения прятали тихие голоса от посторонних ушей, но Алексей не смел шептаться во время панихиды. Нелидова, однако, подхватила его под локоть и с неожиданной для такой маленькой женщины силой оттащила назад – сперва в заднюю часть храма, затем к приоткрытой дверце для служителей. С улицы пахнуло влажной свободой, гоня с языка топленый воск, пепел и вязкую горечь. Алексей не сопротивлялся.

Промозглая стынь петербуржского дня не погасила веселья Нелидовой. Она с наслаждением втянула прохладный воздух и довольно зажмурилась. Приоткрыла один глаз:

– Так что же вы такой смурной? Неужто так и остались угрюмым занудой?

У Алексея загорелись уши – совсем забыл, как легко этой женщине удавалось его смутить.

– Вы хотите, чтобы я смеялся на похоронах?

– Отчего бы и не смеяться? Сомневаюсь, что вы питали к ее величеству теплые чувства. Так чем не праздник? Наш дорогой Павел Петрович наконец-то император, разве не здорово?

Алексей хлопнул ртом, как рыба.

– Говорите тише! Его величеству такие разговоры по душе не придутся.

– Да неужто? Ему-то точно есть чему радоваться.

Радостным император сегодня не выглядел. Торжественным, задумчивым – да, но только не счастливым.

– Вы разве не удалились в Смольный? – брякнул Алексей в неуклюжей попытке сменить тему.

– Удалилась, – кивнула Нелидова. – А теперь вернулась. А вы, я слышала, теперь комендант Петербурга да еще и барон. Небось и имение новое получили?

– Да, в Новгородской губернии, – Алексей не знал, зачем ответил серьезно, и еще меньше – зачем прибавил: – Две тысячи душ, отсюда дня два пути. Но я сам там ни разу не был, времени еще не представилось.

Барон Аракчеев. Звучало непривычно и странно. Милости сыпались как из рога изобилия, у Алексея даже не было времени осмыслить свое новое положение.

– А я и забыла, как вы обстоятельно на все отвечаете, – восхитилась Нелидова.

Алексей с досадой отвернулся. Опять она смеется…

Нелидова толкнула его в плечо.

– Ну не обижайтесь. Вы же знаете, я не специально это делаю, само выходит – такой уж вы неподражаемый. Только прекратите хмуриться. Вам с вашим лицом этого совсем нельзя, вы начинаете выглядеть сущим монстром.

Алексей нахмурился глубже.

– Вы о чем хотели поговорить?

– Вообще-то ни о чем. Просто вы стояли там с такой скорбной миной, что мне захотелось вас спасти.

– Я, кажется, не просил о спасении.

– Напротив – умоляли одним своим видом. Я бы и Павла Петровича спасла, но нельзя же похищать человека с похорон собственной матери.

Алексей поморщился. Как легко она обо всем этом говорит…

– Вы в прошлый раз обещали рассказать мне про ваши таинственные дела.

– Какая хорошая у вас память, – по румяным щекам запрыгали ямочки. – И впрямь – обещала. Но обещание свое не сдержу, это все еще секрет. Вернее, теперь уже сюрприз. Знаю, вам особенно он придется по душе.

Алексей даже не удивился.

– Как просто вы нарушаете обещания.

– Никогда не верьте обещаниям актрис, мой милый друг, – Нелидова значительно воздела указательный палец. – Мы так привыкли играть, что совсем забыли, как держать слово. А потом – слезы, драмы и разбитые сердца. Ну что вы снова хмуритесь? Если хотите, можете держать обещания за нас обоих, тогда все останется в равновесии.

– Свои обещания я всегда держу, – процедил Алексей. – А чужие – не мое дело.

Нелидова махнула на него рукой.

– Знаете, вы совсем как индийские специи. В малых дозах – очаровательны, в больших – совершенно невыносимы и вызываете несварение. Идите-ка лучше обратно в собор, там ваши кислые гримасы в самый раз. А Павлу Петровичу скажите, я жду его во дворце. Ненавижу похороны.

Подол платья захлопал на ветру. Невысокая грациозная фигурка устремилась прочь, одной рукой придерживая шляпу, другой – колотя по мостовой тростью. Алексей покачал головой. Ну что за чудна́я женщина…

Вечером в кабинете императора сошлось самое разношерстное собрание, на котором Алексею доводилось бывать. Понятно, зачем здесь он, комендант Петербурга. Присутствие великих князей, генерала Мелиссино, князя Безбородко, возвышенного до канцлера, и ранее состоявшего при малом дворе Ростопчина тоже вопросов не вызывало. Но что на встрече государственных лиц забыла Нелидова, невозмутимо восседавшая в кресле? И тем более – надувшийся от важности Кутайсов? Уж этому-то ничего ответственнее бритья бороды не доверишь.

Кутайсова Алексей недолюбливал еще с Гатчины, где тот всем приличным людям был поперек горла со своими липкими улыбочками и возмутительной фамильярностью. А уж теперь, осыпанный незаслуженными милостями да звучным титулом в придачу, самодовольный камердинер одним своим видом доводил Алексея до бешенства. Его коробило от мысли, что их будут ставить в один ряд. Он-то все эти годы работал не покладая рук, пока зарвавшийся турок поплевывал в потолок да нашептывал хозяину на ухо всякие пакости. Но разве будут злые языки разбираться?

Император стоял у окна, наблюдая за парящими в черном небе бесами.

– Раньше их было не так много.

– Раньше и разломы пореже появлялись, ваше величество, – буркнул Мелиссино.

Он ходил, прихрамывая, и сел сразу, как вошел, – повредил ногу в ночь убийства императрицы. Про себя Алексей содрогался каждый раз, когда морщинистое лицо старого директора кривила судорога боли. Это тоже его вина.

– Слишком долго этим тварям не уделяли должного внимания, – отчеканил император. – Теперь все будет по-другому. Во-первых, с завтрашнего дня мы вводим комендантский час с девяти вечера.

Безбородко встревоженно переглянулся с Александром. Заметил:

– Это многим придется не по нраву, ваше величество.

– Переживут. Алексей Андреевич, проследите, чтобы, как только новый распорядок будет доведен до общего сведения, нарушители карались по всей строгости.

– Будет исполнено, ваше величество.

– Во-вторых, по ночам улицы будут патрулировать отряды бесогонов. Любых замеченных бесов – уничтожать. Я не хочу видеть вот это, – император постучал костяшками по стеклу, – над своей столицей. Каждый вечер пусть заступает по крайней мере двадцать отрядов по десять человек. В середине ночи – сменять их. Черно-белую гвардию у дворца – сократить, сейчас оцепление слишком густое. И пусть несколько отдельных отрядов под предводительством великих князей занимаются поиском разломов.

– Но ваше величество, – Мелиссино нахмурился, – у нас нет столько бесогонов.

– Тогда привлекайте простых солдат, а бесогонов используйте как наводчиков.

– И все равно не хватит. Они совмещают ночные обязанности с обычной службой, если отправлять их в патрули каждую ночь…

– Пусть пока оставят обычную службу с сохранением чина и жалования. Эти отряды сейчас важнее всего.

– Это тоже восторга не вызовет, ваше величество, – подал голос облокотившийся о каминную полку Ростопчин. – Служить в обычных полках почетно, но бесогоны, уж извините за прямоту, своей репутацией безумцев и баламутов даже меня обскакали. Стащите с них обычные мундиры и обрядите в черно-белые – и любви их ни вам, ни генералу Мелиссино больше не видать.

Отражение императора нахмурилось.

– Эта репутация скоро изменится. А что до недобора, к ним добавятся бесогоны из Гатчинских войск, да еще некоторые силы предоставит Екатерина Ивановна.

Все взгляды в комнате обратились на Нелидову. Та улыбнулась и помахала им рукой. По опущенным книзу губам императора тоже скользнула улыбка.

– Завтра в шесть, за час до смотра основных войск, я жду на площади все черно-белые отряды. И еще, – император обернулся к Алексею. – Я хочу, чтобы вы сформировали рекрутерские отряды и разослали их по стране. Пусть ищут молодых людей, способных видеть бесов. Неважно, вольных или крепостных. За крестьян помещикам будет выплачена компенсация. Нужно начать как можно скорее, у нас мало времени.

– Мало времени до чего, ваше величество? – не выдержал Безбородко.

– Очевидно, до того, как станет слишком поздно, – ответила Нелидова с широкой улыбкой. Поднялась, присела в реверансе. – Если это все, то доброй ночи, господа. Спать нам осталось недолго.

– Вы свободны, – подтвердил император.

Алексей вышел вместе со всеми.

– А госпожа Нелидова-то откуда возьмет бесогонов? – недоумевал хромающий рядом Мелиссино. – Под подолом она их, что ли, прячет?

– Не знаю, ваше превосходительство, – ответил Алексей тяжелым от усталости голосом. – От этой женщины можно ожидать чего угодно.

Глава 39. Полк Нелидовой

Еще не рассвело, только на востоке ожил сизый намек на поднимающееся солнце, когда начался смотр черно-белых частей. Петербуржскими бесогонами командовал генерал Мелиссино – их не набиралось и двух сотен. Гатчинцы остались в прежней форме – сшить им черно-белые мундиры за ночь было невозможно. Этих было вдвое меньше.

Солдаты выстроились ровными рядами и замерли, глядя друг другу в затылки. Черно-белый отряд стоял посередине, гатчинцы – справа. На левом фланге зияла пустота.

Перед сном Алексей ломал голову над загадкой, которую загадала им Нелидова. Откуда у бывшей фрейлины, на три года изгнанной в Смольный монастырь, собственные бесогоны?

Ответ пришел скоро – зацокали сапоги новоприбывших. Алексей стоял перед своей колонной и смотрел прямо, туда, где выхаживал взад-вперед император в сопровождении сыновей и адъютантов. Повернуть головы он не мог, но что-то неправильное щекотало слух в этих шагах. Алексей покосился было на Мелиссино, но и тот замер неподвижно, только седые усы озабоченно подрагивали.

Наконец, император махнул рукой, подзывая командиров отрядов, и три фигуры отделились от солдатской массы: сам Алексей, Мелиссино и – он едва поверил глазам – Нелидова собственной персоной. На ней был невесть откуда взятый черно-белый плащ и под ним – никакое не платье, а простые солдатские панталоны, заправленные в высокие сапоги, и странный, старомодный даже в сравнении с гатчинским мундир.

Алексей повернулся к прибывшей с ней колонне.

Их было всего человек сорок – хотя когда людей так мало, и четыре десятка – достойное число. С первого взгляда Алексей принял бы их за кадетов, невысоких и стройных, но в глубине души уже знал, кто перед ним. Это были женщины. На всех – те же странные устаревшие мундиры, пошитые по женской фигуре и совсем не изношенные. Лица прятали разделенные на черную и белую половину маски, оставлявшие открытыми только рот и блестящие сквозь прорези глаза.

По центральной колонне побежал недоуменный ропот, но новоприбывшие стояли ровно, будто и не обсыпанные ошарашенными шепотками. Гатчинцы, к их чести, не шелохнулись.

Алексей обернулся на императора. Тот не выказывал никаких признаков удивления – конечно, уже знал. Александр слишком хорошо владел собой, чтобы выдать изумление, а вот Константин и генерал Мелиссино так и разинули рты. Нелидова, наблюдая за ними, откровенно веселилась. На ней маски не было.

– Что это значит? – не выдержал Мелиссино. – Это шутка?

– Какие уж тут шутки, генерал? – Нелидова погрозила ему пальчиком. – Это дела государственной важности.

– Это безумие чистой воды!

– Я начинаю ненавидеть слово «безумие», – сухо заметил император.

Константин прищурился.

– Это что, мундиры времен императрицы Елизаветы?

– Они самые, – кивнула Нелидова. – Об этом не беспокойтесь, нам сошьют новые. Но поскольку до сей поры все держалось в строжайшей секретности, пришлось позаимствовать те, что использовались на маскарадах Елизаветы Петровны.

– Вы что же, в самом деле хотите, чтобы этот взвод девиц присоединился к столичным бесогонам? – усы генерала задрожали от возмущения. – Вы и не представляете, какую сумятицу это наведет! Это… Это просто немыслимо!

– Присоединился? – Нелидова с ухмылкой подставила лицо ледяному ветру. – Боже мой, конечно же нет! Я сама буду ими командовать. Думаю, мы можем назвать этих благородных девиц полком Нелидовой.

– Благородных? – Мелиссино изумился еще больше. – Уж не хотите ли вы сказать…

– Это смолянки, – подтвердила Нелидова.

Константин расхохотался.

– Вот тебе и институт благородных девиц! Бабушку бы удар хватил! – но под тяжелым взглядом отца тут же смолк.

– Боюсь спросить, как вы их затащили в свой «корпус», – Александр неверяще разглядывал стоящих строем институток.

– Не волнуйтесь, ваше высочество, все делалось исключительно добровольно. Знаете ли, в этих грустных холодных комнатах, вдали от семьи, так хочется иногда заняться чем-нибудь веселым… И поверьте, их станет только больше, как только пример первых покажет, что им ничего не грозит. Я знаю немало дворянок, которые с удовольствием бы присоединились, будь у них такая возможность.

– А почему они в масках? – снова высунулся Константин.

Алексей сам уже догадался.

– Защищают свое доброе имя.

– Да разве маски его сберегут? – Мелиссино затряс головой. – Нет, это просто уму непостижимо! Что сказали бы их родители? Стоит маскараду раскрыться, и это будет смерти подобно! Они никогда не выйдут замуж, они…

– Ну не знаю, – весело возразил Константин. – Я бы променял свою тихоню на любую из девиц, осмелившихся на такое.

– Константин! – снова одернул его отец. – Будете вы сегодня вести себя прилично или нет?

– Ваше величество, – Мелиссино заговорил почти жалобно, – ну не можете же вы в самом деле это одобрить!

– Я не вижу причин запрещать людям отдать себя службе, когда мы в таком отчаянном положении, – император смотрел на раскинувшиеся перед ним три сотни в военной форме и видел только солдат. – Екатерина Ивановна обладает моей полной поддержкой.

Мелиссино посмотрел на великих князей, но Константин все так же улыбался, а Александр лишь пожал плечами. Тогда он обернулся к Алексею.

– И вы с этим согласны, барон?

С каких это пор его мнение что-то значит?

– Я согласен с его величеством. Если это их выбор, зачем спорить?

Раскрасневшийся генерал хлопал губами, но не находил ни поддержки, ни слов для новых возражений. Нелидова привстала на цыпочки и ласково потрепала его по плечу.

– Не переживайте так, Петр Иванович, в вашем возрасте это вредно.

Приказ императора оборвал возможность дальнейших споров:

– Разводите войска. Начинаем смотр обычных частей.

Разворачиваясь к отрядам, Мелиссино успел прошептать:

– Вы скоро увидите, какая это ошибка, Екатерина Ивановна.

– О нет, – улыбнулась та. – Думаю, это вы скоро увидите, что начинается совсем новая эпоха.

V. Новая эпоха

Глава 40. Запах перемен

Новая эпоха пахла горящими ассигнациями.

Деньги, сложенные в кучу на площади, занялись не сразу – нижние слои тут же отсырели, и пришлось поджигать несколько раз, прежде чем сквозь вялый дым прорезались первые рыжие всполохи. Но когда огонь загорелся, то загорелся вовсю. Солдаты смотрели на разлетающееся пеплом состояние с суеверным ужасом. Алексей не сомневался: теперь те, кто верил байкам покойной императрицы про безумие сына, окончательно утвердятся в своем мнении. Сам он стоял подле императора и смиренно вдыхал едкую гарь. Запах новой эпохи драл горло.

Князь Безбородко долго спорил с императором о необходимости этого жеста. Оба сходились на том, что при государыне Екатерине, затыкавшей все дыры в бюджете новыми партиями напечатанных бумажек, ассигнаций было выпущено слишком много. Камнями преткновения были скорость, масштабность и публичность избавления от лишних.

– Откуда мы возьмем средства на все преобразования, если разом сожжем пять миллионов рублей? – допытывался канцлер, но император только отмахивался:

– Продадим столовое серебро. Во дворце накопилось столько дорогой и бесполезной рухляди, что если избавимся от всего, выйдет вторая казна.

Алексей в спорах не участвовал, если только император не спрашивал его мнения. Дни и так только из споров и состояли. На каждый шаг императора у его советников находилась сотня возражений. Император их выслушивал, но поступал всегда по-своему. Подготовленные за долгие годы в Гатчине указы сыпались с его пера щедрыми гроздьями. Исполнение львиной доли ложилось на Алексея, и тот из сил выбивался, стараясь везде поспеть. Бесов он жег уже не переставая – без этого не обойтись, когда засиживаешься за рабочим столом до трех утра, следуя собственному правилу выносить решение по любому делу в тот же день.

Награды сыпались почти с той же скоростью, что и поручения: ордена, звания, земли, титул барона – все слилось в пеструю ленту, от которой рябило в глазах и пустела голова. Радость и гордость звучали в душе звонкими, но очень далекими нотами – черная вуаль глушила все чувства, кроме злости на тех, кто пререкался с императором, и раздражения на новых, нерасторопных и нерадивых подчиненных.

Гатчина напоминала отлаженный механизм – все на своем месте и при деле. Петербург же состоял из проржавевших шестеренок, вертящихся медленно и со скрежетом. Чтобы вычистить всю эту ржавчину, в обычных обстоятельствах ушли бы годы. Годы, которых у них не было.

Алексей снова чувствовал, как пульсирует под ногами огромное черное сердце. Зловещий темный бой, протряхивающий кирпичи каждого здания, каждый камень на мостовой. Алексей знал, император тоже это чувствует – его губы подрагивали в такт несмолкающим тяжелым ударам. Он ничего не говорил, но смотрел тревожно и мрачно. Новая эпоха начиналась с ритма рока.

Поздно вечером, когда Алексей в своих комнатах бился над планом расквартировки будущих бесогонов, в дверь робко постучали. Сперва подумал: мерещится от усталости, но стук повторился. Алексей обернулся:

– Кто?

– Это я, – в комнату просунул голову Петя.

Алексей от удивления посадил на лист уродливую кляксу. Он и не знал, что братья уже в городе.

– Заходи, – Алексей отложил испорченный лист и вытащил новый. – Ты как сюда попал?

Его покои находились напротив императорских, эта часть дворца должна охраняться особенно тщательно.

– Сказал караульному, что я твой брат, он меня и пропустил. – Петя присел на краешек кресла. Сморщил нос. Чихнул. – Как тут пахнет…

– Духи князя Зубова, – процедил Алексей. – К следующему году авось выветрятся.

Первое время он держал окна нараспашку, но ветер с улицы выстуживал комнаты так, что вернулся непрерывный кашель, верный спутник первых лет в Гатчине.

Зубов постарался вывезти все, что поместилось в сундуки, и все равно оставил слишком многое. Даже ободранные, покои лопались от роскоши, и привыкшего к сухой солдатской строгости Алексея это нервировало. И ладно бы только мебель, но сколько бы слуги ни вычищали комнаты, где-нибудь да находились клочья шерсти проклятой обезьянки. От позабытых украшений, завалившихся за диванные подушки или найденных в потайных отделениях ящиков, хоть прок был: верный своему слову император все ненужное барахло велел или продать, или переплавить.

– Он хоть бумаги с тебя потребовал, этот караульный?

– Нет, – хлопнул глазами Петя. – Просто посмотрел на меня и сразу засуетился: «ваше благородие то», «ваше благородие се»… – он неловко усмехнулся. – Это я-то – «благородие»…

Алексей со вздохом поднялся.

– Подожди здесь.

Ближайший охранный пост располагался за поворотом. Алексей еще в первый день сказал, что одного человека там мало, да и посты следует расставить гуще, но император настаивал, чтобы дозор несли именно бесогоны, а их чудовищно не хватало.

Лицо караульного было знакомо – он учился в кадетском корпусе, когда Алексей там преподавал. Имени он не помнил, так что гаркнул простое:

– Ты! С какой радости пропускаешь невесть кого?

Караульный вытаращился:

– Так он вашим братом назвался, господин комендант.

– Мало ли кем он назвался! Ты его лично знаешь?

– Нет, но… Он же с вами одно лицо, господин комендант.

Алексей оскалился. Копившееся раздражение вскипело тысячей черных пузырей.

– Ему шестнадцать лет, он на кого угодно может быть похож! – он ткнул пальцем в коридор за спиной. – Ты покои его императорского величества сторожишь! Императора австрийского пропустить не имеешь права, если он тебе не докажет, что в самом деле император австрийский!

На караульного было жалко смотреть.

– Я только… Я подумал, что…

Оправдания. Почему каждому непременно надо сыскать себе оправдание?

– Думать не твое дело! Твое дело – нести караул! Понял?

Караульный попытался сложить ответ трясущимися губами, но Алексей уже не слушал. Грохоча сапогами, он зашагал назад. В ушах зло стучало, и когда он ворвался в комнату, Петя испуганно подпрыгнул.

– Тебя аж отсюда было слышно, – пролепетал он. – Неужели это такой большой промах? Он ведь даже не ошибся.

– Сам как думаешь? – огрызнулся Алексей. – Или охрана его величества, по-твоему, ерундовая обязанность?

– Нет, конечно! Но просто…

Алексей махнул рукой.

– Вы когда приехали?

– Утром еще. – Петя нахмурился. – Андрей тебе разве не писал?

Может, письмо затерялось в кипах бумаг, но Алексей в этом сомневался.

– Забыл, наверное, – Петя пожал плечами. – Хотя он сильно злился, когда ты тогда так внезапно сорвался. Я сразу сказал, что, верно, какое-то важное дело, и матушка тоже, но…

– Хватит об этом, – перебил Алексей. Если Андрею охота играть в обиженного ребенка – его дело. – До вас дошли новости о вашем повышении?

Петя закивал и ткнул пальцем в свой новый мундир. Точно, Алексей и не обратил внимания, что брат больше не в алой форме кадета.

– Я теперь подпоручик в гвардейском артиллерийском батальоне, – похвастался Петя. – И Андрея туда же перевели, капитаном.

Алексей глянул в счастливо горящие глаза брата, и злоба разом куда-то ушла. Он почти улыбнулся.

– Знаю. Сам видел, как его величество эти приказы подписывает.

– Ох, точно. – Петя покраснел. – В общем, я у тебя хотел спросить, не знаешь ли ты, где Андрей. Я его нигде не могу найти.

Алексей не знал, но догадывался. Хорошее настроение как рукой сняло. А он так хотел хоть разок лечь спать до полуночи…

– Найду, – Алексей поискал глазами плащ. – А ты можешь здесь переночевать.

Он уже шагнул к двери, когда Петя снова окликнул:

– Алеша?

Алексей обернулся.

– Что это за бесы, о которых все говорят?

Да, теперь о них заговорили все. Чаще – как о небылице или очередной придури высшего света, но сгущался и страх. Отравившее город предчувствие угрозы только множило тьму – теперь Алексей понимал, почему в минувшие века никто не стремился делать это знание достоянием общественности.

– Черные твари, – бросил он, запахивая плащ. – Они и прежде были повсюду, а теперь совсем расплодились.

– Ты их видишь? – Петя замер. – Так вас этому учили в вечернем классе?

– Да.

– И ты ничего нам не говорил?

– Запрещено было.

– А очень они опасные?

– Смотря какая тварь, – в голосе брата звучали отголоски собственных детских страхов, и больше всего Алексей хотел бы их развеять, да только Петя уже слишком взрослый для спасительной лжи. – В городе сейчас творится что-то скверное. Не знаю, что из этого выйдет. Никто незнает.

– И что же будет с нами?

Неужели и у него в шестнадцать был такой тонкий голос?

Алексей вздохнул, вернулся на несколько шагов и встрепал брату волосы.

– Все с нами будет в порядке. Его величество всех защитит.

Глава 41. Аномальный разлом

Алексей нашел брата в его излюбленном трактире неподалеку от Сенной площади – злачное душное местечко с засаленными стенами и низким потолком. Раньше Алексей гадал, почему Андрей предпочитает его заведениям поприличнее, но сейчас загадки не было: только такие сомнительные заведеньица и продолжали работать наперекор распоряжению о комендантском часе.

Стук кружек, крики и громкий смех разом стихли, когда Алексей переступил порог. Всех этих пьянчуг с красными носами и заплывшими глазами следовало бы арестовать, но Алексей пришел один, без подчиненных. Да и не мог же он арестовать родного брата…

– Застану тут кого-то через минуту – отправитесь в крепость, – объявил Алексей в гробовой тишине.

Пьянь гурьбой повалила к выходу. На некоторых Алексей с отвращением заметил военные мундиры.

Несколько ударов сердца, и в трактире осталось только три человека: он сам, Андрей и перепуганный трактирщик, что-то жалобно булькнувший, когда Алексей к нему повернулся.

– Если завтра сами придете уплачивать штраф, на первый раз вашу дыру не прикроют, хотя следовало бы, – и, оставив трактирщика бормотать невнятный ответ, Алексей приблизился к Андрею.

Тот не шелохнулся – только смотрел мрачно и исподлобья. Алексей сгреб его за плечо и потащил к выходу. Андрей держался на ногах нетвердо, и стоило его выпустить – привалился к стене. Заморосил мерзкий дождик.

– Глядите-ка, кто обо мне вспомнил…

– Ты совсем спятил?! – прошипел Алексей. – Не слышал про комендантский час?

– Про коменд… А. А-а. Так вот что это было, – Андрей криво улыбнулся. – Как-то забыли передать. Может, решили, что раз я брат коменданта, он удосужится сказать мне сам.

– Тебе сообщили бы, если б ты соизволил явиться в свой полк, – у Алексея аж глаз дернулся, когда он заметил расползшееся по рубашке брата винное пятно. – Посмотри на себя! Что это за вид?

– Вид человека, который еще переживает утрату любимого отца? – Андрей уже не усмехался. – А у вас что за вид, господин комендант?

– Хватит паясничать! Петя ведет себя взрослее, чем ты!

– Тебе-то откуда знать? – вскинулся Андрей. – Ты сколько раз его видел за прошедший год? Два? Три? Да тебе твой великий князь больше брат, чем любой из нас.

Упоминание Александра разъярило Алексея окончательно. Он схватил брата за шиворот и как следует тряхнул. Тот отчаянно оскалился.

Алексей не находил слов. Разве не должен Андрей быть его главным союзником? Разве не должен быть благодарен за все милости, посыпавшиеся на их семью, благодаря выдвижению старшего брата? Да как он смеет его в чем-то упрекать?!

В жилах снова забурлила тьма.

– Господин комендант!

Алексей вздрогнул, выпустил Андрея и обернулся. К нему приближался черно-белый офицер.

– Там что-то странное на Васильевском острове, просили вас!

– Кто просил?

– Его высочество цесаревич.

Только бы не снова подземный разлом…

– Сейчас поедем, – Алексей снова повернулся к брату. Тот глядел с мрачной насмешкой, «Ну что я говорил?» – А ты иди протрезвей. Завтра должен быть со всеми на параде, и не дай бог не приведешь себя в порядок.

Не дожидаясь ответа, он махнул бесогону рукой:

– Идемте.

Конечно, это был разлом, только не подземный, а самый обычный. Александр стоял подле рассекшей воздух трещины в окружении других бесогонов и офицеров подчиненного ему Семеновского полка. Алексей соскочил с лошади.

– Ваше высочество?

– Посмотрите на это, – Александр даже не поздоровался – сразу вытянул руку.

Ладонь засияла, глаза обожгла белоснежная вспышка, но когда Александр привычно сжал пальцы, пробуя сдавить трепещущие края разлома, те не поддались.

Странно.

– Может, что-то прямо сейчас лезет с другой стороны?

Александр покачал головой.

– Мы здесь уже час. Оттуда вообще ничего не лезет, ни единого беса. Я послал за тобой и генералом Мелиссино, чтобы кто-нибудь посмотрел, что с той стороны. Никто из моих людей не смог даже пройти на Изнанку.

– Вы сами, я надеюсь, не пытались?

– После прошлого раза? – Александр натужно улыбнулся. – Невысокого же вы мнения о моем уме, господин комендант.

– Я посмотрю.

Алексей шагнул вперед и погрузил руку в разлом. Та пронзила воздух и преспокойно вышла с другой стороны, будто и не было никакого пути в другой мир. Это еще что такое… Обычно Изнанка засасывала его с жадностью ребенка, дорвавшегося до десерта.

Алексей стянул перчатку и попробовал еще раз, на этот раз сосредоточив в ладони черный огонь. Измазанные тьмой пальцы закололо, багрянец полыхнул ярче, но разлом все равно его не пропускал.

– Ничего не понимаю… – Алексей поелозил ладонью по трещине. – Разве не должен он…

Разлом рванул тьму с его пальцев и впитал как губка, оставив кожу первозданно чистой. Побежал дальше, вытягивая еще и еще, как присосавшаяся пиявка.

Алексей отдернул руку. Ничто его не держало. Разлом стал длиннее, но расти перестал и снова не подавал признаков жизни.

– Чертовщина какая-то.

– Самая настоящая, – кивнул Александр. – Надо попробовать сшить его Иглой, хотя что-то мне подсказывает, и это бесполезно. А, вот и генерал едет.

Приближался конный отряд генерала Мелиссино. Алексей отошел в сторону – пусть Александр объясняет.

Еще несколько бесогонов безуспешно попытались проникнуть на Изнанку. Мелиссино попробовал сшить разлом Иглой – никакого эффекта. Освященная сталь проходила сквозь трещину, будто ее и не было. Когда стало ясно, что ничего не выйдет, Александр вздохнул:

– Остается только доложить его величеству.

Генерал Мелиссино со своими людьми вернулся к зачистке улиц, а своих людей Александр оставил караулить разлом, так что во дворец ехали вдвоем. Еще месяц назад уже вовсю бы обсуждали необъяснимое явление, а сейчас – цокот копыт да угрюмое молчание.

Показались огни дворца. Оставив лошадей, они вошли, поднялись по лестнице и – столкнулись с возбужденным Константином.

– Вы ни за что не поверите, какую проклятущую непонятицу я нашел в патруле!

Александр поморщился.

– Незакрываемый разлом?

– Откуда ты… – Константин осекся. – О, только не говори мне…

– Где был твой?

– Недалеко от Александро-Невской Лавры, – Константин помрачнел. – И сколько их таких по городу?

– Надеюсь, что два, – Александр потер щеки, будто пытался смыть усталость. – Ты уже был у его величества?

– Кутайсов сказал, он спит, я не стал будить. Но я оставил у разлома караул. Если что-то переменится, мне дадут знать.

– Хорошо. Господин комендант, вы его величество первый с утра увидите. Доложите?

Да уж кому быть гонцом с дурными вестями, как не ему?

– Сделаю, ваше высочество.

Александр кивнул.

– Тогда предлагаю отправиться спать. Может, к утру что прояснится.

Глава 42. Великое Неизвестное

Кое-как продрав веки, Алексей растолкал прикорнувшего на диване Петю, привел себя в божеский вид и поспешил к императору. На часах не было и шести, но тот уже сидел за столом. Служа адъютантом генерала Мелиссино, Алексей нет-нет да наполнялся желчью, когда еще затемно носился по делам, а генерал меж тем и из постели вылезти не соизволил. В Гатчине такого не было – каждое утро на балконе стояла невысокая фигура в мундире, наблюдая, исправно ли проходит развод войск. В Петербурге ничего не поменялось: император по-прежнему вставал раньше своих солдат.

На столе были разложены чертежи, которые император внимательно изучал. Не поднимая головы, он буркнул:

– Ты рано. В чем дело?

Алексей коротко рассказал о вчерашнем и чем больше говорил, тем сильнее император хмурился.

– Говоришь, от твоей тьмы трещина побежала дальше?

– Да, ваше величество, но не далеко. Когда мы уходили, разлом все еще был даже короче обычного.

– Все равно скверно, – император поджал губы. – В книгах Германа ты ни на что такое не натыкался?

– Точно не вспомню, но, кажется, нет.

– Значит, надо ему написать. Вряд ли письмо дойдет скоро, но время, надеюсь, есть.

– Вы знаете, где он?

Император повертел ладонью.

– Весной был в Италии. Уж не знаю, спугнет его французская армия, или он ради нее туда и сунулся. Но там точно найдутся люди, которые перешлют послание дальше.

Революционная Франция продолжала борьбу против всего света, однако Алексей мало следил за тем, что происходит в мире. Под носом проблем хватало.

Он украдкой глянул на чертежи. Император, заметив его интерес, улыбнулся.

– Посмотри, если хочешь.

Алексей склонился над столом. Это был план здания: прямые чернильные линии образовывали неприступные стены, треугольный фронтон, ровные колонны и балюстрады. Строгие благородные очертания немного напоминали Гатчинский дворец.

– Что это?

– Проект нового замка. Я давно о нем думал, – император любовно провел пальцем по чернильному шпилю. – Зимний дворец как резиденция никуда не годится, его невозможно оборонять. Мне нужна настоящая твердыня, – его взгляд заволокла мечтательная дымка. – Я еще в детстве мечтал жить в настоящем замке, как средневековые рыцари. Чтобы и ров, и крепостная стена, и ни бесы, ни люди меня не достали.

Алексей вспомнил давний сон, когда ему пригрезился тревожный мальчик с большими серыми глазами.

«С какого же возраста он боялся, что его убьют?»

Алексей, с детства окруженный бесами, и то меньше беспокоился за свою жизнь – по крайней мере, о замках не мечтал. Впрочем, его жизнь и стоила немного.

– Его возведут на месте Летнего дворца моей бабушки. Я там родился, было бы славно там и умереть.

Алексей вздрогнул, оглушенный ледяным ужасом.

– Пожалуйста, не говорите так, ваше величество! Можно беду накликать.

Да, глупые деревенские предрассудки, но Алексей ничего не мог с собой поделать. Слишком страшные слова, слишком страшная мысль.

Император улыбнулся.

– Чего ты так испугался? Я пока умирать не собираюсь. Не теперь, когда, наконец, дождался.

– Все равно, ваше величество, – Алексей поежился. – Это дурная примета.

– Вот уж не думал, что ты такой суеверный, – весело удивился император.

«Да как уж тут не станешь…»

– Барон или нет, но я все равно дремучий бедняк из глубинки.

Император фыркнул.

– Это ты кому другому рассказывай. – Он встал. – Пойдем взглянем на эти ваши разломы. Смотр войск пусть сегодня проводит цесаревич. Я…

В дверь снова постучали. Император поморщился.

– Ну кто там еще? Войдите!

К их общему изумлению, на пороге показалась Мария Федоровна. Император первый обрел дар речи:

– Ваше величество, вам, кажется, было велено оставаться в Гатчине до дальнейших распоряжений. Вместе с дочерьми.

– О дочерях не беспокойтесь, они тоже со мной.

И правда, за ее спиной Алексей различил силуэты двух старших великих княжон, Александры и Елены.

– Их здесь быть не должно, так же, как и вас. Это не пустой каприз, в городе сейчас небезопасно.

Мария Федоровна стояла очень прямо.

– Раз я теперь императрица, то имею право находиться подле своего супруга и сыновей. Или вы собрались следовать примеру матери?

– Не говорите глупостей. Разумеется, вы можете видеться с сыновьями в любое время, – в голосе императора зазвенела сталь. – Однако я предпочел бы, чтобы впредь вы не проявляли подобного своеволия.

Алексей сверлил взглядом пол. Кто знает, куда зашла бы эта перепалка, если бы между императором и императрицей не выскочила великая княжна Елена. В свои одиннадцать она была сущим ребенком, веселым и непосредственным, так что без всякого смущения погрозила родителям пальцем.

– Немедленно прекратите ругаться! Смотрите, вы бедного Алексея Андреевича совсем законфузили!

Алексей вздрогнул. Он предпочел бы, чтобы его и дальше не замечали.

– Ну полно, никто не ругается, – к младшей сестре подплыла Александра.

Ей было только тринадцать, но выглядела она старше. Это юное, невероятно похожее на Александра существо, было преисполнено достоинства и грации. В ее присутствии Алексей особенно остро ощущал себя грубым солдафоном.

– Верно, никто не ссорится, – сухо подтвердила Мария Федоровна. – Его величество просто удивлен нашим неожиданным приездом.

Император скованно кивнул. Между ними точно кошка пробежала. Конечно, и в Гатчине без ссор не обходилось, но все-таки там семья жила очень дружно…

К сожалению, этим дело не кончилось. Зазвучали новые шаги, легкие, почти приплясывающие. У Алексея упало сердце: он узнал походку.

– Вот так столпотворение! – Нелидова, приседая в реверансах, протиснулась мимо императрицы и со смешливым изумлением оглядела собравшихся. – Вы все уже встали или еще не ложились?

На ней был прежний черно-белый плащ, но под ним – обыкновенное платье. Слава богу, успела переодеться после ночного патруля. Страшно представить, как Мария Федоровна отреагировала бы на фрейлину, обряженную в военный мундир. Она и так смотрела на вторженку ледяными глазами, а вот девочки разглядывали нагрянувшую гостьюс живым любопытством.

– Мы уже расходимся, – император с видимым усилием сохранял хладнокровие. Не хотел бы Алексей оказаться сейчас на его месте. – Мы с Алексеем Андреевичем идем смотреть вчерашние находки великих князей. А ее величество, полагаю, жаждет увидеться с сыном.

– А что, что нашли Александр с Константином? – вскинулась Елена.

– Снова что-то с разломами, – догадалась Александра.

Алексей пораженно воззрился на нее – ей-то откуда знать? Неужели Александр рассказывал, после его-то заявлений?

– Верно, разломы, – Нелидова смерила старшую девочку оценивающим взглядом. – Я и сама их еще не видела, а дело, кажется, важное. Вы позволите мне присоединиться, ваше величество?

Александра выступила вперед:

– Я тоже хочу пойти.

– И я! Батюшка, вы ведь не против, правда? – Елена умоляюще уставилась на отца. – Мы очень просим!

Император медлил, подбирая благовидную причину для отказа. Алексей, чтобы дать ему побольше времени, спросил:

– Ваше высочество, вам-то это зачем?

Александра пожала плечами.

– Если это важное дело для царской семьи, то и нам следует знать. Не прятаться же от всего во дворце, как бабушка.

Губы императора дрогнули. Сложно было придумать довод, который бы более пришелся ему по вкусу.

– Ну хватит, – вмешалась Мария Федоровна. – Не докучайте отцу своими глупостями.

– Вовсе это не глупости! – возмутилась Елена. – Зачем вы так говорите?

Алексей мужественно приготовился выслушать еще один виток семейной драмы, но тут к императору обратилась Нелидова.

– Ее высочество дело говорит. Все правящие семьи имеют дело с бесовщиной, это с ними будет всю жизнь, а уж особенно – если выйдут замуж за королей. Почему не разрешить? Все равно бесы им не грозят.

Император резко выдохнул.

– Хорошо, пусть едут. И довольно терять время. А вы, ваше величество, спросите Кутайсова. Он вас проводит к Николаю.

И, ни на кого не глядя, он размашистым шагом покинул кабинет. Девочки, весело переглядываясь, бросились за отцом.

Нелидова, проходя мимо императрицы, виновато улыбнулась:

– У вас очень великодушный супруг, вы не находите?

Мария Федоровна не ответила. Несмотря на высокий рост и горделивую осанку, она казалась хрупкой и одинокой, как цветок, распустившийся средь сугробов. Замкнувший процессию Алексей замедлил шаг и неловко пробормотал:

– Великие князья будут очень рады вас видеть, ваше величество.

Императрица блекло улыбнулась.

– Ах, не стоит. Идите скорей.

Он коротко поклонился и бросился за императором.

На выходе из дворца их нагнал Константин.

– Так вы правда приехали! – он бросился было обнимать сестер, но император нетерпеливо махнул рукой:

– Вы как раз кстати. Проводите нас к своей находке.

Подали карету. Алексей с Константином поехали верхом, вместе с эскортом – «бесогонками» Нелидовой на ладных лоснящихся скакунах. Великие княжны так и прилипли к окошкам, разглядывая их черно-белые маски. Константин тоже косился с одобрением, но Алексей только плечами пожал: не падают с лошадей, и ладно.

Вывернули на Невский, поехали прямо. Еще издали на фоне темного неба выступил силуэт Александро-Невской Лавры. Алексей почувствовал разлом прежде, чем увидел, но снова ощущения были неправильными, слишком слабыми.

Трещина алела на боковой улочке, выступая сквозь тени, как пятно крови на ткани. Карета остановилась. Император соскочил с подножки, смерил разлом подозрительным взглядом и повернулся подать руку сперва Нелидовой, затем – дочерям. Направился к трещине.

– Этот тоже пробовали закрыть?

Алексей не отставал ни на шаг. Вряд ли его величеству что-то грозит, но…

Поверхность разлома мерцала: то гасла до черноты, то наливалась зловещим вулканическим багрянцем.

– Пытались, – подтвердил Константин. – И Иглой, и я сам.

Они с Нелидовой тоже подошли ближе. Рослому великому князю та не доставала и до плеча, зато рядом с невысоким императором смотрелась так гармонично, что Алексей, глядя на них, испытал укол зависти.

Император стянул перчатку, и на ладони полыхнуло белое пламя. Как и Александр прошлым вечером, он попытался сжать трепещущие края, но пальцы царапнули воздух.

Константин насупился:

– Говорю же, я пробовал.

Алексей наклонился вперед.

– Ваше величество, вы хотите, чтобы я?..

– Нет. Ты – последний человек, который должен к этому прикасаться. – Император махнул им с Нелидовой, чтобы отошли, и втроем они встали у глухой стены серого дома. – Нет идей, что это может быть?

– Вижу по глазам, что у вашего величества есть, – Нелидова улыбнулась, но не всем лицом, как обычно, а только губами.

Алексей встрепенулся:

– Вы поняли, что это такое?

– Я еще ничего не понял, но есть у меня одна скверная догадка, – император качнулся с пятки на носок. – Знаете же, что я чувствую разломы еще до того, как те появляются? Но я не могу закрыть разлом прежде, чем он на самом деле разверзнется.

– Эти-то открыты, – не понял Алексей.

Нелидова соображала быстрее:

– Как же они открыты, если нельзя сквозь них пройти?

– Но его же видно!

Она фыркнула.

– Нарывы на коже тоже видно, но пока еще оттуда брызнет гной…

Позади них, всего шагах в десяти от зловещей трещины, дурачились императорские дети: Константин учил девочек зажигать ладони белым огнем. Свет на тоненьких пальчиках Елены трепетал, у Александры – светился ровно.

Император рассеянно поигрывал эфесом шпаги.

– Если это правда только нарыв, боюсь представить, какого размера будет разлом, когда прорвется. И что оттуда может вылезти. И мало нам одной такой напасти – их целых две… – он тряхнул головой. – Здесь круглые сутки должны стоять караулы. Бесогонов двадцать, не меньше. Алексей Андреевич, как быстро вы сможете подготовить тех, кого мы насобираем по стране?

Алексей все еще сомневался, что поручать такое ответственное дело ему, а не генералу Мелиссино, было верным решением, но отчеканил:

– Я взял за основу старые пособия, которые писал для корпуса, когда там преподавал. Там многое нужно переделать, но надеюсь к прибытию первых рекрутов управиться.

– Какой старательный мальчик, – умилилась Нелидова. Алексей ожег ее гневным взглядом, но та и не заметила. – Ну, я на разломы насмотрелась, пора и честь знать. Или вы еще на Васильевский поедете?

– Я – поеду. А вы все ступайте по своим делам. И проследите, чтобы мои дочери благополучно вернулись во дворец. Ах, да что они там делают?

Император сорвался с места как раз вовремя, чтобы перехватить Елену, уже потянувшую сияющие руки к разлому.

– Константин Павлович! Вы куда смотрите?

Константин втянул голову в плечи.

– Да ладно вам, ваше величество, мы же просто… – под строгим взглядом отца он сбился и забормотал совсем невнятно.

Нелидова дружески ткнула Алексея локтем.

– Какие славные у Павла Петровича девочки, правда?

Сначала смеется, потом делает вид, будто они приятели… Ну как ее понять?

Он натужно приподнял угол рта:

– Только девочки?

Обычно придворные дамы вздыхали о вежливом и славном Александре, но Нелидова снова его удивила:

– Что ж, великий князь Константин не лишен своего очарования, хотя больно твердолобый, и с годами будет только хуже. Отдать бы его в руки правильной женщине… Но он уже женат, и счастья от этого ни ему, ни бедной девочке.

Супругу Константина, вечно унылую великую княгиню Анну Федоровну, Алексей видел всего несколько раз и в тонкости их отношений не вникал, да и не хотел.

– Но что же цесаревич?

– А что же цесаревич? – Нелидова развела руками. – Я его не знаю.

– Что за глупости? – нахмурился Алексей. – Вы же столько лет были фрейлиной при Марии Федоровне! Вы его должны мальчиком помнить – хоть иногда-то им разрешали видеться.

– Помню, – пожала плечами Нелидова. – Мне, честно сказать, не казалось, что я и мальчика знаю. А уж сейчас… У Константина вон на лице все написано, а того разве прочитаешь? Вы вот, можно подумать, его знаете.

Да что она, снова смеется?

– Знаю, конечно! Он… – Алексей едва не сказал «он мой друг». – Он же в Гатчине служил!

Нелидова посмотрела на него с жалостью.

– Ну, ну, не скальтесь так. Если знаете, то отлично. Впрочем, если вам интересно мое мнение…

– Неинтересно, – Алексей сердито развернулся к лошади.

В спину донеслось негодующее:

– Какой же вы грубиян!

И – звонкий смех.

Глава 43. Новобранцы

– По-моему, стал длиннее, – Александр присел у разлома на корточки. – Вам не кажется?

– Не знаю, – буркнул Алексей. Когда три недели смотришь на одно и то же, разве заметишь постепенные изменения? – Надо было сразу делать замеры. Сегодня распоряжусь, чтобы начали.

В воспаленных отсветах разлома казалось, будто лицо Александра горит лихорадочным румянцем.

Разговор с Нелидовой почти выцвел из памяти, но теперь Алексей снова его вспомнил и поморщился. Конечно, он знает Александра. Знает, что тот, даже если теперь боится и презирает бывшего друга, продолжит вести себя безукоризненно вежливо, потому что слишком хорошо воспитан. Что там Алексей – он и достоинство князя Зубова порывался пощадить.

Платон Зубов, если донесения не врали, уехал за границу. Туда ему и дорога – им врагов с Изнанки хватает, некогда еще змей в собственном доме ловить. Впрочем, император и об этом не забывал, ему доносили о передвижениях бывших приближенных матери. Любого, кто навлек на себя подозрение слишком радушным обращением с любимцами старого двора, ждали тяжелые последствия. Так генерал-губернатор Курляндии, граф Пален, лишился должности за слишком почетный прием, оказанный князю Зубову.

Алексей по уши завяз в работе, некогда было злорадствовать, но все-таки приятно смотреть, как разбиваются вдребезги отлаженные жизни дутых богатеев, в прежние времена смотревших на него как на грязь из-под ногтей.

Александр выпрямился.

– Который час?

Алексей полез в нагрудный карман за часами – новыми, подаренными самим императором. На золотой крышке был выплавлен его новый герб, точный до последней детали, до вензеля в виде буквы «П» с крошечной римской единицей, до букв девиза, тоже выбранного самим императором:

«Без лести предан».

Просто сжимая в руке этот гладкий тикающий кусок металла, Алексей наполнялся таким трепетом, будто письмо от возлюбленной в руке держал. Только ему, конечно, никакие возлюбленные даром не нужны – у него есть служба. Служба, которую ценят по достоинству.

– Половина седьмого, – ответил он, вглядываясь в циферблат. – Спешите куда-то?

– Обещал Елизавете Алексеевне не опаздывать к ужину, – Александр поискал глазами лошадь. – Ну, прощайте, хорошего вам вечера.

Алексей поехал на Исаакиевскую площадь. Сегодня нужно было рассмотреть первую партию собранных по близлежащим землям будущих бесогонов. На многое Алексей не рассчитывал: дар был редкий, да и каждый ли захочет сняться с места и полететь в столицу на ловлю чинов? К тому же признаться в таком непросто. Он помнил бессонные ночи, когда мальчишкой лежал в постели и хмуро глядел в потолок, гадая, что с ним сделают, если узнают, что он видит тварей из преисподней. Заявись в один прекрасный день в их земли люди императрицы с громкими голосами и громкими обещаниями, разве не решил бы он, что это ловушка? Еще и рекрутерами пришлось послать обычных офицеров, которые сами бесов в глаза не видели…

Алексей велел собрать новобранцев на площади в семь. Никак не ждал увидеть больше пары десятков, поэтому поручил всё одному графу Толю, офицеру из своей свиты. Но что-то пошло не так – он понял это еще на подъезде, заслышав шум и громкие голоса.

На площади в крайне отдаленном подобии строя стояло не меньше сотни будущих солдат. Страшно разношерстная толпа: кто в крестьянских рубахах из грубого льна, кто в потрепанных мещанских костюмах, кто и вовсе в каких-то обносках. Тощие мальчишки, зеленые юнцы, красномордые мужики – все разом повернулись к выехавшему на площадь Алексею. Хуже всего – вокруг уже собирались зеваки, весело недоумевающие, что за балаган тут устроили на ночь глядя. Даже появление грозного коменданта не перевесило соблазн бесплатного зрелища.

Стоило догадаться, что так будет, и назначить смотр после девяти, но черт с ним. Куда больше Алексея волновало, откуда взялось столько новобранцев.

Он спрыгнул с лошади. Нашел взглядом Толя: высокий офицер мрачно оглядывал сборище, поминутно отводя с глаз копну каштановых кудрей, которую яростный ветер бросал ему в лицо. Он догадался позвать на помощь еще нескольких офицеров, и все равно на фоне толпы кучка военных выглядела жалко.

Алексея Толь приветствовал коротким поклоном.

– Новобранцы здесь, господин генерал.

– Вижу, что здесь. Откуда их столько?

По холодным синим глазам Толя было видно: он уже что-то понял. Но только пожал плечами.

– Рекрутеры с той стороны, господин генерал, спрашивайте у них.

Толю не было и двадцати, но аристократическое высокомерие из него так и перло. Он был слишком умен, чтобы распускать язык, но Алексей не сомневался: ему было что сказать о том, что приходится ходить под начальством худородного выскочки. Ну ничего, скоро поймет, что живут они отныне в новом мире…

Над головами собравшихся лениво плыли бесы. Некоторые, почуяв Темного, текли было к Алексею, но разворачивались, натолкнувшись на глухую стену раздражения. Их было много, но лишь несколько голов в толпе запрокинулись к небу – и то неясно, глазели на густеющий черный поток, или гадали, не хлынет ли с минуты на минуту дождь.

Алексей знал, как реагируют на бесов те, кто их видит – в Гатчине и в кадетском корпусе насмотрелся. Твари почти не опасны, если прошли не через разлом, но брезгливость брала свое – видящие кривились, отдергивали руки и, если не было оружия, старались хотя бы держаться подальше.

Несколько бесов слетело ниже, пронеслось прямо над головами новобранцев. Никто и не почесался.

Желудок скрутило отвратительное предчувствие.

Алексей шагнул к здоровому рыжему детине, не уступавшему ему ростом. Мысленно потянулся к ближайшему бесу и притянул его, заставив повиснуть над выставленной ладонью.

– Ты! Видишь, что у меня в руке?

Рыжий задвигал косматыми бровями.

– Э-э… Бес, сталбыть?

Слишком просто… Алексей с раздражением оттолкнул бесформенную тварь. Та рванулась наутек, прошла аккурат сквозь лоб здоровяка и полетела дальше. Тот и не моргнул.

– И как он выглядит, этот бес?

Рыжий нахмурился.

– Ну такой… Рогатый… – под бешеным взглядом Алексея он даже не дрогнул, только ручищами развел. – Чего серчаете, барин? Правду говорю, как есть вижу.

«Да ты у меня сейчас не такое увидишь, брехун проклятый…»

Алексей повернулся к первому ряду новобранцев.

– Другие версии?

Молчание.

Размах провала был столь огромен, что Алексей отказывался верить. Продолжил действовать механически: сперва вернулся к бесстрастно наблюдавшему Толю и остальным офицерам. Выделил самого расторопного.

– Приведите еще солдат.

– Сколько?

Сотня безоружных лоботрясов… Хватит и пары десятков, но лучше перестраховаться.

– Пятьдесят. Да поскорее.

Офицер бросился к лошади, Алексей – к сбившимся в кучку рекрутерам. Судя по бледному виду, те тоже уже догадались, что что-то не так.

Хотелось разораться, но Алексей ограничился тихим рычанием:

– Вы хоть как-то их проверяли?

Испуганное недоумение на лицах отвечало лучше слов.

– У нас были письменные инструкции от генерала Мелиссино… – пробормотал один. – Но как тут проверишь, если мы сами этих ваших бесов не видим? Его величество велел приводить всех, кто хоть какую-то надежду подает…

– Я знаю, что велел его величество!

Рекрутер отшатнулся.

Зеваки за разворачивающейся катастрофой наблюдали с откровенным наслаждением, перемигиваясь и переталкиваясь локтями. Что за болваны! Даже не понимают, что ради них и стараются…

Впрочем, он тоже хорош. Ладно его величество и генерал Мелиссино, но он-то сам из бедных, должен был понять, что многие увидят в странном предложении легкую наживу. Решили небось, как и все, что император безумен, а все остальные подыгрывают его прихотям.

Алексей снова оглядел новобранцев. Ну неужели ни одного настоящего?

– Есть среди вас хоть кто-то, кто на самом деле видит бесов?!

– Да как не быть! – завопил все тот же рыжий. – А заплатят-то когда?

Смешки посыпались громче и чаще. Алексей ощутил во рту знакомый кислый привкус. Да где там это чертово подкрепление?!

Передняя шеренга расступилась, и вперед вывалился рябой мужик.

– Я вижу! Я вижу! – завопил он. – Прям над вами и летают, ваше превосходительство! Целая тьма! Очень уж вы им любы!

Алексей, на миг усомнившись, вскинул взгляд, но нет – волны его ярости отталкивали всех бесов.

– Сейчас всего облепят! – не унимался рябой. – Но вы не переживайте, уж я их сейчас!..

Он потянул руки к мундиру Алексея, будто вознамерился стряхивать с него пыль и в процессе сорвать парочку золотых пуговиц. Алексей не сдерживался – со смачным хрустом впечатал кулак ему в нос.

Рябой покачнулся и упал назад в шеренгу, взволновав и без того кривое построение. Новобранцы зароптали. Зеваки хохотали. Кто-то заулюлюкал.

Рука сама потянулась к шпаге. Ему не нужно дожидаться подкрепления, Темный стоит целого отряда. Всех не перебьет, зато каким прекрасным уроком станет кровавое побоище для будущих шарлатанов…

Алексей с трудом выдернул себя из красного тумана. Нельзя поддаваться. Нельзя слушать шепот в ушах.

С облегчением он услышал приближающийся цокот копыт.

– Оцепите это сборище! – приказал Алексей, кивая на новобранцев. – Смотрите, чтобы не сбежали. И разгоните зевак. Хотя нет, – он передумал. – Пускай посмотрят.

Алексей снова подошел к Толю.

– Что дальше? – спросил тот буднично, будто разговор шел о погоде.

– Дальше вы и еще кто-нибудь, кто видит бесов, проверите всех этих молодцев. Похоже, почти все – плуты, но вдруг кто найдется.

– На это вся ночь уйдет, – заметил Толь без энтузиазма.

– Ну так работайте побыстрее! – не хватало еще нянчиться с капризными офицерами. – Если вас что-то не устраивает, жалуйтесь его величеству, он найдет для вас пару ласковых слов.

Холодные синие глаза заледенели окончательно.

– Что вы, меня все устраивает. А что прикажете делать с теми, кто проверку не пройдет?

От Алексея не укрылось, как притихли новобранцы, жадно вслушивающиеся в их разговор. Смекнули, наконец…

– Двести палок! – отчеканил он громко. – И пусть катятся, откуда пришли.

Брови Толя поползли вверх.

– А если тут какой-нибудь дворянин затесался?

– Все по новому уставу. Сперва лишить дворянства, затем – наказать.

Толь скривился так, будто лимон проглотил. Сама мысль о телесных наказаниях для дворян шла вразрез с его картиной мира. Заметил:

– Тут почти дети есть, – он кивнул Алексею за спину. – Им тоже – двести палок?

Алексей обернулся. Встретился взглядом с мальчишкой, стоявшим во втором ряду. Его распахнутые глаза влажно поблескивали – светло-серые, почти прозрачные. Веснушки на худом бледном лице казались капельками крови. Император велел не брать никого младше четырнадцати, но этому-то и двенадцать дашь с трудом.

Алексей обнаружил, что не может произнести то, что хотел сказать изначально: «Все лгуны, дети или нет». Мальчишка смотрел с таким угрюмым отчаянием, что Алексею показалось, будто вокруг не стылая осень, а разгар зимы, и он снова пробирается сквозь сугробы по обледенелым улицам.

– Если видишь, что младше шестнадцати, – без палок, – проговорил он сухо. – И как закончишь, сразу приготовь отчет, сколько останется людей с настоящим даром. К утру чтобы был у меня на столе.

Толь молча поклонился. Алексей, запретив себе оборачиваться, поспешил к лошади.

Глава 44. Война с ветром

Алексей думал, что найдет императора во дворце, но там сказали, его величество сразу после ужина отправился в Александро-Невскую лавру. Уже месяц они бились, пытаясь убедить духовенство организовать по городу посты, где священники теснили бы бесов молитвами. Соглашаться церковь не спешила, а давить император не мог – слишком сильно зависел от их сотрудничества. Освятить оружие, обладая должными знаниями и доступом к местам силы и святой воде, мог любой, но традиционно за поставки отвечала церковь. Искать новых специалистов было не с руки – и так проблем полон рот и людей не хватает, да и бодаться с духовенством – себе дороже. Прошли времена Петра Великого, когда царь мог приказать переплавить колокола в оружие для бесогонов, и никто пикнуть не смел. Приходилось искать компромиссы.

Алексей миновал оставленных у ворот лавры гвардейцев и вошел под своды приземистого желто-белого храма. Потолок терялся в сумраке, но на капителях ребристых колон поблескивали теплые отсветы свеч. Гортань щекотал запах топленого воска. Тихо и торжественно звучал орган.

Алексей бывал здесь мальчишкой, но с лаврой не произошло того же, что с домом или зданием кадетского корпуса: она осталась величественной и огромной, какой и запомнилась в детстве. В золотистом полумраке он не сразу разглядел меж колонн фигуру императора. Тот беседовал с седобородым старцем, в котором Алексей признал митрополита Гавриила, много лет назад спасшего их от голодной смерти. Вспомнился отец, со слезами разглядывающий серебряный рубль на ладони, и чувство утраты полоснуло с такой силой, что Алексей пошатнулся. Медленно пошел вдоль колонн, вслушиваясь в приглушенные голоса.

– Вы должны понимать, ваше величество. У нас есть другие дела и другие обязанности. Мы всегда оказывали вашей семье посильную помощь, но нынешние просьбы непомерно велики.

– Я все это понимаю, – император говорил прохладно, но почтительно. – Но и вы должны понимать, что обстоятельства сейчас исключительные. Если вовремя не разгрести беспорядок, оставленный покойной императрицей, этот город погибнет. Разве вы не чувствуете?

– Тьма приходит и уходит, как волны, – митрополит говорил нараспев, будто службу вел. – Помыслы вашего величества благородны, однако вы воюете с ветром. Бесов нельзя извести подчистую, так же как нельзя до конца избавить род человеческий от зла. Не кажется ли вам, что вы лишь ворошите осиное гнездо?

Алексей яростно стиснул зубы. Неужели даже митрополит не верит в обещанный рай? Неужели он один готов биться под знаменем этой веры до самого конца?

– Я не воюю с ветром, ваше высокопреосвященство, – холодно возразил император. – Я воюю с ураганом. Потому что если его не остановлю я, он сметет с лица земли нас всех. Но чтобы вести эту войну, мне нужно оружие.

– Мы даем вам столько, сколько можем, – произнес митрополит скорбно, но непреклонно. – Раньше поставки были вдвое меньше, и этого хватало.

– Раньше императрица и свора ее любимчиков не смотрели дальше своего носа! Оружия не хватает, потому что оно в кои-то веки используется. Даже лучшие клинки, освященные в сильнейших местах, ломаются, если изничтожать бесов сотнями, вы сами это знаете.

– Знаю. Но церковь существует не для того, чтобы помогать императорам вести их войны. Мы делаем, что нам по силам, а о большем – просите Бога, – митрополит медленно покачал головой. – Прощайте, ваше величество. Доколе свет с вами, веруйте в свет, да будете сынами света.

И степенная фигура в тяжелом одеянии заскользила прочь. Император остался сжимать кулаки, яростно сверкая глазами ей вслед. Восхитительное время для еще одной порции дурных новостей…

Поборов страх, Алексей приблизился. Император угрюмо махнул рукой. Они вышли на ступени лавры.

Как Алексей и боялся, стоило императору услышать о произошедшем с рекрутами, его перекосило от неудовольствия.

– Нужно немедленно послать гонцов с новыми указаниями! – он в сердцах саданул тростью по ступени. – Хороши рекрутеры! Сами, что ли, не поняли, кого тащат в столицу?

«Да может, для рекрутеров мы такие же безумцы и шарлатаны, как весь этот сброд».

– И ты хорош! Ты за все отвечал, неужели не додумался, что может так выйти?

Пришлось понуро признать:

– Не додумался, ваше величество. Если бы только мы могли добавить в команды рекрутеров тех, кто на самом деле видит бесов…

– Ты прекрасно знаешь, что это невозможно! – император сорвался с места, точно оставаться на территории Лавры ему стало невыносимо. – Где я тебе возьму лишних бесогонов? У нас не хватает людей, не хватает оружия, не хватает денег. И все ждут, что я в одиночку решу все проблемы! Может быть, ты мне скажешь, где все это взять? Чего замолчал?

Алексей едва поспевал за его стремительным шагом. Горло сжималось, но он кое-как протолкнул:

– Я не знаю, ваше величество.

– Ну еще бы!

Караул следовал за ними на почтительном расстоянии. В небе остро ухмылялся месяц, обливая пустые улицы надменным светом. В воздухе вились бесы, норовя подлететь к обозленному императору, но спотыкались о ярость Темного.

С соседней улицы раздались выстрелы. Меж домов мелькнули черно-белые мундиры.

– Целься! Пли!

Снова выстрелы. Взлетели и рассосались черные клочья, но место погибших тварей тут же заняли новые.

Император застучал тростью еще неистовее.

– Ты разослал по всем частям приказ явиться в столицу тем, кто видит бесов?

– Разослал, ваше величество.

– Разошли еще один. Скажи, что неявка будет приравнена к измене. И начинай смотреть, какие полки можно расформировать. У нас слишком большая армия, вот куда утекает столько денег. Для защиты границ хватит и половины, а распри с внешними врагами давно пора отложить.

Будь здесь канцлер Безбородко, опять забурчал бы, что в этом увидят пощечину служащим дворянам, но Алексей только кивнул. Хорошо, что император и за армию взялся как следует. Смотры, кадровые перестановки, борьба со злоупотреблениями офицеров, привыкших обдирать солдат и использовать их как бесплатную рабочую силу… Недавно всем было велено явиться в свои полки под страхом увольнения – так они одним махом избавились от мальчишек, с рождения числящихся в армии. Расхлябанное войско постепенно принимало приличный вид.

– Сделаю, ваше величество. И я составлю новую инструкцию для рекрутеров. Пусть хотя бы список контрольных вопросов задают, вроде того, как бесы должны выглядеть и когда появляются.

– А, вот это славно, – император уже не выглядел таким рассерженным, и от души отлегло. – Вернись за лошадью и скачи во дворец, нечего время терять.

Алексей поклонился и поспешил навстречу очередной бессонной ночи.

Уже на подъезде к дворцу кто-то тоненько его окликнул:

– Господин комендант!

Алексей хмуро придержал лошадь. Комендантский час давно начался, это еще что? Из тени Дома Вольного экономического общества вынырнула тщедушная фигурка, и на Алексея уставились знакомые прозрачно-серые глаза.

– До рассвета на улицу выходить запрещено, – процедил он, соскакивая с лошади. – Думаешь, один раз повезло, пронесет и во второй?

Мальчик испуганно вытаращился. Он едва доставал Алексею до плеча.

– Мне очень жаль, господин комендант, я только… Я…

– Не мямли. Чего хотел? Как звать?

– Илья, господин комендант, – мальчик пересилил страх и заглянул ему в глаза. Это Алексею понравилось. – Я хотел… – на веснушчатых щеках проступил румянец. – Я хотел у вас просить.

Что же он его, полночи тут ждал? И не побоялся же после того, как Алексей у него на глаза разбил лицо другому ретивому новобранцу…

– Ну давай, проси.

– Мне правда жаль, что я солгал солдатам про бесов, – забормотал мальчик. – Я, честное слово, не ради денег, и не для забавы. Я только хотел… Я с детства мечтаю на военную службу, но у нас денег совсем нет, крестьян дай бог тридцать душ… Ну я и подумал, может, хоть так попаду… Я не смел бы вас этим утруждать, но, понимаете, я из дома сбежал… И я верой и правдой буду служить, господин комендант!

Смотреть ему в глаза вдруг сделалось невыносимо, так что Алексей уставился на оранжевые окна Зимнего дворца. За стенами больше не пели и не танцевали. Император сменил на троне императрицу, и долгое праздное лето кончилось. Но для кого-то и то лето было суровей зимы…

– Пойдем, – буркнул Алексей.

Оставив юного просителя внизу, он поднялся к себе, набросал несколько строк, свернул листок бумаги вчетверо и возвратился. Подозвал караульного и кивнул на робко жавшегося у подножия лестницы мальчишку.

– Проводишь к генералу Мелиссино, он сегодня ведет ночные занятия в кадетском корпусе.

Затем подошел к мальчику и вручил ему записку. Еще раз внимательно оглядел: одет худо, а так вроде ничего, выглядит смышленым.

– Я тебя зачисляю в кадеты на казенный счет. Записку отдашь директору Мелиссино. Правила в корпусе строгие, будешь отлынивать – отправишься за порог.

– Я не буду, – прошептал мальчишка, неверяще разглядывая Алексея. На него никогда еще так не смотрели, даже младшие братья. – Отлынивать, то есть. Спасибо, спасибо вам! Я вам по гроб жизни обязан, никогда этого не забуду!

– Не забывай, – согласился Алексей. – Смотри, учись как следует и служи верно, глядишь и человек дельный выйдет.

Оставив будущего кадета на попечении караульного, он снова зашагал к себе, гоня с губ неуместную улыбку. Короткая передышка кончилась, снова пора за работу.

Глава 45. Бриллиантовый князь

Декабрь расстелил по улицам лед – коварную, прикрытую сугробами ловушку, которая вывела из строя вдвое больше бесогонов, чем все разломы, открывшиеся за минувшие два месяца. Бесогоны, освобожденные от прочих обязанностей и все свободное от сна и патрулей время проводившие на учениях, теперь гораздо лучше противостояли черным тварям, а вот от переломанных рук и вывихнутых лодыжек не был застрахован никто.

Дни стали еще короче, ночи – еще темнее, а тягостное предчувствие, окутавшее город после смерти императрицы, и не думало рассеиваться. Прохожих на улицах стало меньше: кто-то уезжал, не желая терпеть новый суровый порядок, кто-то отсиживался дома, боясь встретить императора. Тот часто выходил на долгие прогулки и если заставал кого-то, отлынивающего от службы или в неподобающем виде, провинившимся было несдобровать. Из разбалованных бездельников петербуржцы превратились в забившихся по норам мышей, и эта перемена Алексею нравилась. Меньше людей на улице – меньше происшествий, а значит и меньше работы для коменданта. Поскольку эту должность приходилось совмещать с работой генерала-квартирмейстера и главы штаба бесогонов, он был бы рад, если б горожане вообще перестали выходить из дома.

Алексей возвращался с Васильевского острова, где проверял разлом. Солдаты по-прежнему караулили обе трещины, но Алексею они не давали покоя. Будто на пороховой бочке живешь – рано или поздно рванет.

По его распоряжению разломы каждую ночь замерялись. Александр оказался прав: они ширились. Очень медленно, за все прошедшее время и на пол-ладони не прибавили, но где пол-ладони, там и ладонь, а где ладонь, там и локоть…

Под пробирающим до костей ветром Алексей пересек скованную льдом Неву и, шмыгая носом, поскорее зашагал во дворец. Гвардейцы у входа, даром что местные, наконец-то походили на гатчинцев: мундиры скрипят аккуратностью, манеры – строгой дисциплиной.

Смеркалось, но на площадь бесы, наученные горьким опытом, больше не совались. Регулярные ночные чистки давали плоды: центр уже не наводняли бесстыдные черные орды. Твари жались к стенам, выбирали улочки потемнее и бросались врассыпную, стоило раздаться печатному шагу патруля.

Они на верном пути. Нужно только продолжать в том же духе, и они очистят город, а за ним и всю страну. Ну а там… Кто знает.

Алексей завернул в свой кабинет, бросить верхнюю одежду и убедиться, что выглядит подобающим образом. Прошел в штаб, под который выделил часть своих комнат – покои Зубова были слишком просторными, а так и ходить далеко не надо.

В штаб набилось больше дюжины черно-белых офицеров: кто-то скрипел перьями за столами, другие что-то горячо обсуждали, тыча пальцами в окно, третьи входили и выходили с кипами новых бумаг.

Стоило появиться Алексею, голоса упали до шепота. Убедившись, что все при деле, он прошел к сблизившим головы подполковнику Лену, возглавлявшему его свиту, и Толю. Молодые люди чертили что-то грифельными карандашами на плане дворца, но оторвались от своего занятия, чтобы поздороваться: учтиво, но не слишком приязненно. С Толем приходилось сложнее всего. Из офицеров он был самым толковым, но и недели не проходило, чтобы они с Алексеем не сцепились из-за какой-нибудь мелочи. От службы не отстранишь, обязанности молодой граф выполнял безукоризненно, но он один стоил Алексею почти столько же нервов, сколько все остальные нытики, которые никак не могли смириться, что на службу – о ужас! – приходится являться регулярно и сидеть в штабе – еще страшнее! – с семи утра до семи вечера с каким-то жалким двухчасовым перерывом на обед.

– Толь, вы согласовали с генералом Мелиссино новые списки патрулей?

– Да, с утра к нему ходил, – Толь постучал холеной рукой по нарисованной Дворцовой площади. – Он просил передать, что с нового года хочет все свои бесогонские полномочия передать вам. На здоровье жаловался.

Этого еще не хватало… Пока что они с Мелиссино находились в странном соправительстве: Алексей взял на себя всю административную работу, но в поле командовать не привык, поэтому все вылазки на Изнанку и боевые операции планировал генерал. И кому прикажете передать эти обязанности? Следующим в цепи командования был Лен, но Алексей сомневался в его способностях – даром что при фельдмаршале Суворове служил. Не Толя же, в самом деле, выдвигать… Нет, надо убедить Мелиссино остаться, еще хотя бы на год.

Алексей бегло просмотрел список патрулей и нахмурился:

– Тут людей не хватает, – он постучал пальцем по списку для завтрашнего, заступавшего во вторую очередь. – И вот тут еще. Его величество велел, чтобы не меньше десяти человек, а тут только восемь. Вы куда смотрите?

– Неоткуда брать, – поднял голову Лен. – Если только не отправить новобранцев, как я предлагал.

– От них толку не будет никакого, – отрезал Алексей. – Половина из них еще вчера ничем серьезнее косы не орудовала. Попадется тварь из разлома, и они покойники.

Лен и Толь переглянулись. По тому, как скривились их губы, было ясно, как мало их заботят жизни вчерашних крестьян.

– У нас в строю сейчас три с лишним сотни, – продолжил Алексей. – И это без бесогонок Нелидовой. А вы не можете составить расписание на две ближайшие недели?

– Так ведь праздники на носу, – пожал плечами Лен. – Вы еще не видели, но у вас там стол от прошений об отпуске ломится. Сейчас все шефы полков воют от того, что не успевают эти прошения разгребать.

– Праздники каждый год, как же раньше не выли?

Лен смутился.

– Ну… Раньше ведь не обязательно было, чтобы все по бумагам.

Ах да. Он порой забывал, какие порядки царили в екатерининской армии.

– Ну, раз раньше не обязательно было по бумагам, то в этом году необязательно и в отпуск выходить, – отрубил Алексей. – Сначала сформируйте патрули, а там посмотрим, сколько человек можно отпустить.

Лен с Толем снова переглянулись. Алексей не выдержал:

– Что-то не устраивает? Не в состоянии выполнить элементарное поручение – так и скажите, найду кого посноровистее.

На щеках Лена проступил гневный румянец. Этого задеть было проще – Толь от многого мог отмахнуться с насмешливым пренебрежением, а вот его товарищ вдвое меньше думал о работе и вдвое больше – о гордости.

– Никаких проблем, ваше превосходительство. – Толь даже почтительные обращения выговаривал как оскорбления. – Только я бы на вашем месте еще хорошо подумал. Тут вам не Гатчина. Будете шпынять офицеров слишком сильно, и вместо прошений об отпуске вас завалят прошениями об отставке.

Ну каков наглец…

– Вижу, что не Гатчина, – процедил Алексей. – В Гатчине умели выполнять приказы и не жаловаться. Бесогоны не могут выйти в отставку без дозволения императора, а остальные пусть делают что хотят.

Толь всегда улыбался так, что хотелось его ударить.

– Как вам будет угодно.

После этого разговора на ужин к императорской семье Алексей шел в отвратительном расположении духа и был сбит с толку, обнаружив, что за столом царит приподнятое настроение. Тон, конечно, задавал император. Последнее время он был раздражительным и взвинченным, но сегодня сиял, как именинник. Константин удивленно косился на отца, великие княжны, увлеченные беседой с Нелидовой, тоже нет-нет да поглядывали с интересом. Даже Мария Федоровна, с самого приезда мрачная и молчаливая, охотно рассказывала мужу, какие картины хочет заказать в Зимний дворец, как только они станут свободнее в средствах.

Алексею пришлось занять пустующее место рядом с Александром. Тот, не глядя, кивнул ему и продолжил созерцать чайное блюдце. На Елизавету Алексеевну, сидевшую по другую руку от него, Александр тоже внимания не обращал, но тут тайны не было – Алексей давно заметил, что воссоединившись под одной крышей, цесаревич с супругой не сблизились, а, наоборот, отдалились.

– Барон, вот и вы! – вскинулась Нелидова, когда Алексей занял свое место. – Ну, все в сборе теперь? Баронесса Строганова мне тут давеча рассказывала, что вы, Павел Петрович, во всех домах велели обедать и ужинать в одно время. Что же сами задерживаетесь?

– Еще одного человека ждем, – загадочно улыбнулся император.

– Неужто Кутайсова? – скривила губы Нелидова. – Что мы, без него не обойдемся?

– Нет, не Кутайсова, – улыбка императора стала шире. – Он сегодня болеет. Моему гостю вы больше обрадуетесь.

Болеет? Скорее уж опять напился накануне и изображает горячку.

– О? – Нелидова подалась вперед. – Ну не томите, рассказывайте!

Но император, похоже, наслаждался интригой. Он ничего не сказал, только весело разглядывал непоседливую фрейлину.

– Нет, вы это видели? Он дразнится! – Нелидова возмущенно повернулась к великим княжнам. – Тут без заступничества ваших высочеств не обойтись. Ну-ка скажите своему отцу, что он ведет себя недостойно!

Елена выпятила губы и нахмурилась, явно подражая нелидовским кривляниям:

– Батюшка, не дразните нас. Ну кто там приезжает?

Император рассмеялся.

– Да вы никак мечтаете о карьере в Тайной экспедиции? Все-то вам открой.

– Матушка! – Елена повернулась к помрачневшей Марии Федоровне с таким потешным негодованием, что та снова улыбнулась. – Ну хоть вы нам скажите!

– Я тоже не знаю, – мягко ответила та. – Ваш отец последнее время страшно любит секретничать.

Алексею в этих словах почудился невысказанный упрек. Сам он тоже понятия не имел, что за таинственный гость ожидается к ужину, раз император не только решил изменить обычной пунктуальности, но даже не выглядел из-за этого раздосадованным. Теми же крупными горстями, которыми его величество отправлял матушкиных любимцев в опалу, он доставал из нее тех, кто был отстранен в старое царствование. Может, какой-нибудь талантливый военачальник, не угодивший зарвавшемуся фавориту, но теперь призванный, чтобы помочь им в трудный час?

– Ну в самом деле, ваше величество, – Константин бесцеремонно водрузил локти на стол. – Уже и мне интересно. Раз нас сегодня морят голодом, утолите хотя бы наше любопытство.

– Вы только посмотрите, вся моя семья на меня ополчилась, – император вздохнул. – Да что с вами делать. Мария Федоровна, помните, как мы путешествовали по Европе?

– Конечно, помню, – расцвела та. – Мы тогда где только не побывали!

– А помните, кто еще в нашей свите был? – император весело покосился на Нелидову. – Кроме Екатерины Ивановны, разумеется.

Та ахнула.

– Да неужто Куракин?!

– Кто-кто? – заерзала Елена. – Кто это?

– Друг детства вашего отца, – Мария Федоровна повернулась к мужу. – Это просто замечательно! Что же вы раньше не сказали?

– Хотел сделать эффектный сюрприз, да наш бриллиантовый князь, кажется, все такой же пунктуальный, – император снова повернулся к дочери. – Да, Александр Борисович был товарищем моих детских игр. Друзей у меня всегда было мало, но он приходился внучатым племянником моему воспитателю, так что мы быстро сошлись. Потом, правда, он все время уезжал за границу, но у меня и с того времени от него целый ворох писем.

– Почему же он никогда не бывал у нас в Гатчине?

Александра косо глянула на сестру. Алексей тоже сразу догадался, в чем дело: уж конечно, императрица не преминула протянуть когти к лучшему другу своего сына. Улыбка императора сделалась чуточку натянутой. Над столом навис мрачный призрак Екатерины.

– Я слышал, там был какой-то скандал с масонской ложей? – подал голос Александр.

Император удивленно посмотрел на сына.

– А вы откуда знаете? Вашему высочеству тогда лет пять было.

– Сам не помню. Видимо, долго еще потом судачили.

– Что за ложа такая? – нахмурилась Елена. – Это как в театре?

Нелидова расхохоталась.

– Вот объясняйте ей теперь, кто такие масоны.

Тут двери столовой распахнулись – с таким нарочитым драматизмом, что Алексей подскочил на стуле. Выросший на пороге господин будто явился прямиком из екатерининских времен. Выряженный в парчу и бархат, сверкающий перстнями и алмазными пряжками, с раздобревшим лицом и веселыми карими глазами, он совсем не походил на человека, только недавно вышедшего из опалы, и еще меньше – на близкого друга аскетичного государя. Однако император, завидев его, вскочил и, в несколько шагов оказавшись подле гостя, заключил его в крепкие объятия. Остальные тоже окружили вошедшего, особенно на старого друга наседали императрица с Нелидовой, даже о своих распрях позабывшие. На месте остались только великие княгини, явно не знавшие, куда себя девать, и Алексей, мучимый той же проблемой.

– Из-за вас, князь, Павел Петрович почти заморил нас голодом! – громко возмущалась Нелидова. – Еще позже не могли приехать?

– Ну не серчайте, я мчался, как мог, но в такой гололед карету на каждом повороте заносит.

– Ах гололед! – фыркнула Нелидова. Повернулась и ткнула пальцем в Алексея. – Это вот к нему вопрос. Господин комендант, почему у вас улицы не очищены?

– Каждый день чистим, – процедил Алексей. – Да без толку, сейчас то все тает, то подмерзает. Счищай не счищай, а все снова лед.

Нелидова прыснула – верно, снова сочла забавной обстоятельность его ответов. Алексей все-таки встал, чтобы пожать руку прибывшему. Ладонь у князя была мягкая и гладкая, но рукопожатие вышло крепким.

– Давненько же я не был в Петербурге! – с чувством воскликнул Куракин, проходя к столу. – Поверить не могу, что скучал по этим безотрадным пейзажам, а все-таки скучал. Не так, как по вам троим, конечно, а впрочем, вы, Екатерина Ивановна, могли бы и навещать меня иногда.

– Я? – удивилась Нелидова. – Я вела тихий и уединенный образ жизни в Смольном монастыре. Какие тут визиты?

– Да мне уж рассказали, какой тихий и уединенный. Наплели еще, что вы платья больше не носите, но это, я вижу, налгали. И слава богу, вам очень идет.

– Поверьте, военный мундир мне идет не меньше, – заверила Нелидова с широкой улыбкой. – Но хватит уже разговоров, подадут нам сегодня ужин или нет?

Ужин подали, но разговоров меньше не стало. За столом императора обычно щебетали только Нелидова да великие княжны, но Куракин оказался не меньшим болтуном – у Алексея уже через десять минут начала пухнуть голова.

– Ты теперь обязательно должен съездить ко мне в Надеждино – посмотреть, как я все отстроил! – вещал Куракин снисходительно улыбающемуся императору. – Поверь, зрелище гораздо радостнее, чем Петербург, тебе понравится. У меня там в каждой комнате висит твой портрет.

– Ты шутишь, надеюсь? – ужаснулся император. Постучал пальцем по щеке. – Вот на это – в каждой комнате смотреть?

– Положим, на портретах ты моложе… Ну да не скромничай, ты и сейчас хорош. А уж как тебе к лицу императорский титул…

Алексей рассеянно ковырялся в тарелке. Шум, веселье и громкий смех – такие желанные для любого человека вещи, а у него на них, похоже, аллергия. Точно снова закинуло в чужой мир, куда он совершенно не вписывался. Последний раз император был таким радостным, когда родился великий князь Николай. И вместо того, чтобы порадоваться вместе с ним, Алексей мрачно перемалывал в кашу бифштекс. Ну и кто он после этого?

Мария Федоровна тоже раскраснелась от радости и засы́пала Куракина вопросами о жизни в имении. Нелидова не отставала. Даже императорские дети включились в беседу. И для каждого у проклятого князя находилась шутка и широкая улыбка.

Алексей давно потерял нить беседы, когда Куракин воскликнул:

– А помнишь, ты мне осенью писал, что вам не хватает этой вашей освященной стали? Я, может быть, нашел, как эту проблему сгладить.

Алексей вскинул голову. Снова шутит? Да нет, не похоже.

Император подался вперед:

– Это как же?

– Ты же помнишь, за что твоя матушка меня от двора удалила?

В этот раз упоминание покойной императрицы не произвело такого давящего впечатления.

– За то, что ты плохо на меня влиял, – косо улыбнулся император.

– Это-то ясно, я про другое.

– Была еще какая-то история с письмами… – припомнила Нелидова.

– Да ради бога, я ничего такого не написал! Не знаю, чего ее величество так взъелась.

– За то, что вы масон! – восторженно выкрикнула Елена, радуясь, что хоть что-то знает.

Алексей поморщился – голова разболелась уже не на шутку.

– Какая образованная барышня, – подивился Куракин. – В общем, это все, конечно, в прошлом, но у меня с тех пор много полезных связей осталось. Я списался кое с кем и, может статься, нашел тебе интересных союзников, – на его пухлых губах прорезалась озорная улыбка. – Графа Литту тут кто-нибудь помнит?

– Не очень, – Нелидова зевнула. – Кто-то из екатерининских царедворцев?

Александра странно покосилась на Нелидову:

– А это не тот ли, у которого особняк тут на Миллионной, рядом с Мраморным дворцом Константина?

– Да. Он, кажется, еще в Балтийском флоте служил, – нахмурился император. – Потом вернулся за границу, а сейчас снова у нас, как посланник… – он осекся. Серые глаза вспыхнули. – Да быть не может!

Алексей покосился на Александра. Тот тоже сидел с миной вежливого недоумения.

– Еще как может! Я прямо после ужина еду к нему, обсудить все лично. Но положение у них бедственное, Директория конфисковала все их французские владения, а с польскими сам знаешь, что произошло. Они только и мечтают, чтобы кто-то установил над ними протекторат, и многое готовы предложить взамен.

Император неверяще покачал головой.

– Если тебе в самом деле удастся это провернуть, ты, может быть, тысячи жизней спасешь.

– Ну так не все же мне в деревне блеск наводить, – сверкнул улыбкой Куракин. Спохватился: – Который час? Ох, батюшки! Да к Литте прямо сейчас нужно ехать, а то уснет еще. Надеюсь, вернусь с хорошими новостями. А вы куда, Екатерина Ивановна? Со мной хотите ехать?

– Хочу. Мне еще полночи со шпагой наголо бегать, хоть с этим вашим Литтой познакомите, – резво поднявшись из-за стола, Нелидова присела в реверансе и оперлась на протянутую Куракиным руку. – Благодарю за чудесный вечер. Доброй ночи тем из вас, кто собирается спать.

Императорская чета встала, чтобы их проводить. Великие княжны тоже заторопились. Константин перегнулся через Алексея, чтобы встретиться взглядом с братом.

– Ну и балабол, да? – прошептал он одними губами. – У меня голова заболела. У тебя не заболела?

– Нет, – улыбнулся Александр. – Мое глухое ухо меня спасло. Ты не помнишь, чей там посланник этот Литта? А вы, Алексей Андреевич?

Алексей устало покачал головой. У него и по военной части дел хватало.

– Вашему высочеству за такими вещами хорошо бы следить, – император, распрощавшись с Куракиным и Нелидовой, повернулся к сыновьям. – Вы все-таки цесаревич.

– Виноват, ваше величество, – Александр поднялся из-за стола, разминая затекшие ноги. – Так чей он посланник?

Улыбка вернулась на лицо императора – широкая, почти мальчишеская.

– Мальтийского ордена. Граф Литта – посланник Мальтийского ордена.

Константин отправился в патруль, Мария Федоровна – навестить перед сном Николая, но Алексею с Александром император велел идти с ним в кабинет. Садиться он не спешил – мерил комнату возбужденными шагами. Алексей тоже остался стоять, зато Александр примостился в кресле и сразу перешел к делу:

– Так вы расскажете нам, что такого особенного в этом Мальтийском ордене?

Император устремил на сына пытливый взгляд.

– А тебе Герман разве не рассказывал?

Александр неопределенно пожал плечами. Алексей разделял его невежество: он знал только, что Мальта – это остров в Средиземном море.

– Орден Святого Иоанна Иерусалимского – один из величайших и древнейших рыцарских орденов. Неужели даже в кадетском корпусе о нем ничего не рассказывают? Генерал Мелиссино говорил, что вы, Алексей Андреевич, там едва ли не всю библиотеку перечитали.

Алексей потупился.

– Я читал, что духовно-рыцарские ордена боролись с бесами в древние времена, но я не думал, что они все еще…

– Существуют? Да куда же они денутся? Они меняют страны, формы и имена, но все так же исполняют свою святую миссию. Однако Мальтийский орден – совсем особенный. Говорят, на острове хранится столько секретов, что он и древним пирамидам Египта достойный соперник. Это цитадель великих знаний и великой силы. Конечно, орден трепетно хранит свои тайны. Потомственные дворяне отрекаются от всего, лишь бы удостоиться чести стать его рыцарями и прикоснуться к тайному знанию, – император рассеянно улыбнулся. – Я и сам об этом когда-то мечтал. Мы с князем Куракиным все детство играли в мальтийских рыцарей: в сражения с пиратами, в Великую осаду, когда они четыре месяца отбивались от орд демонов, которые натравил на них османский султан, и от его сорокатысячной армии…

В истории ордена много славных страниц, и она еще не закончена.

Натравил демонов? Алексей навострил уши. Он давно уже ничего не слышал о других Темных. Человек, которого во Франции называли Ангелом Смерти, потерял голову на гильотине с другими якобинцами. Оставалось ловить крохи в преданиях старины.

– Если им досталось такое великое наследие, как же вышло, что сейчас они в столь бедственном положении? – наклонил голову Александр.

Император поморщился.

– Век сейчас другой. Не сомневаюсь, чтобы взять саму Мальту, понадобилась бы не только великая армия, но и содействие темных сил, чтобы пробить брешь в чарах, охраняющих их крепости. Да только проблема мальтийцев в бедности и в тех бурях, что проносятся сейчас по Европе, – он нахмурился. – Моей матери давно следовало вернуть ордену их польские владения, но ей, как всегда, было не до этого.

Александр медленно кивнул.

– Так вы хотите просить, чтобы в обмен на возвращение польского приорства Мальтийский орден пожертвовал нам что-то из своих бездонных оружейных?

Император презрительно скривился.

– Разумеется, нет! С рыцарями следует вести себя как рыцарь, а не как торгаш. Если они того желают, я дарую им и польские владения, и протекторат – как друг и покровитель. Но я знаю их великого магистра, это благородный человек. Не сомневаюсь, узнав о нашей беде, он поможет нам в меру своих сил.

В глазах Александра Алексей заметил тень собственных сомнений: благородно, но дальновидно ли?

– Они ведь католики, – заметил Александр. – Как люди отреагируют?

– Меня не волнуют болваны, которых различия в вере волнуют больше, чем то, что у нас бесы по улицам летают, – отрезал император. – Католики… Да хоть староверы! Любая искренняя вера несет свет, даже если это просто вера в добро.

– Я с вами не спорю, ваше величество, я только беспокоюсь. Сами знаете, что началось, когда пошли слухи, будто ваш отец собрался обратить в католичество всю страну.

– Ты хотел сказать, когда моя мать распустила эти слухи, – фыркнул император. – Беспокойся лучше о проблемах насущных. Я слышал…

В дверь яростно заколотили. Алексей распахнул ее. На пороге оказался запыхавшийся офицер из полка Александра.

– Ваше высочество! – бросился он к цесаревичу, точно не замечая ни императора, ни коменданта. – У Александро-Невской лавры… разлом…

Александр подскочил.

– Тот самый?

– Нет, нет, другой. Только оттуда такая тварь лезет! Мы по ней палим, но без вас не обойтись! И еще тут недалеко от дворца какой-то шум, его высочество Константин пошел…

– Где? – резко спросил император.

Офицер оглушенно посмотрел на него, точно только сейчас приметив.

– На Миллионной, ваше величество. Недалеко от Мраморного дворца, немного ближе.

– Неужели у дома графа Литты? – император тряхнул головой. – Александр, скачите к Лавре. Здесь я сам разберусь.

Каким-то образом он оказался у дверей раньше всех. Алексей метнулся следом, но император отмахнулся:

– За цесаревичем присмотри.

Алексей обернулся, не зная, как на такую перспективу отреагирует Александр, но тот уже стоял подле него, бледный, но решительный.

– Идем скорее. Два разлома разом… Нельзя ни минуты терять.

Глава 46. Ангел и бес

Нарывающий на стыке Невского и боковой улочки разлом стал привычной частью пейзажа, открывавшегося из окон лавры. А вот новый, разверзшийся у самой стены, бросался в глаза, как клякса на листе бумаги. Справа от разлома под грохот выстрелов носились черно-белые солдаты. Слева – громко и распевно читали молитвы сбившиеся в кучку священники. Их возглавлял сам митрополит, выводящий молитвенный текст с холодным самообладанием. По лицам священников сразу было ясно, кто из них видел льющуюся из разлома тьму, а кто бездумно подчинялся приказам, не понимая, что они пытаются сдержать.

Каждые несколько секунд разлом напрягался, как обнаженная мышца, и извергал черных тварей, разлетавшихся в разные стороны. На них тут же набрасывались бесогоны с обнаженными клинками. Недостаточно расторопные с воплем падали наземь, растирая ожоги, точно могли смыть расползающиеся по коже пятна смертоносной гнили. Вперед старших церковников то и дело выскакивали молодые служки с медными тазами и прозрачным веером расплескивали святую воду. Твари поменьше от пролетавших брызг взволнованно топорщились, но бесам посильнее все было нипочем.

Однако страшнее всего были не стаи черных тварей, а ползущее с Изнанки чудовище. Оно еще не вылезло полностью – до того было длинное. Жирная черная цепь шевелящихся сочленений сходилась и расходилась, как дождевой червь. Каждый раз, когда она делала рывок вперед, адъютант Александра, командующий отрядом князь Чарторыйский, кричал:

– Огонь!

И воздух с тонким свистом взрывали пули.

Пушек не было, только ружья и пистолеты.

Александр соскочил с лошади, бросился вперед. Алексей тенью следовал за ним. Оба обнажили шпаги, но полоска освященной стали сегодня казалась как никогда тонкой. Алексей смотрел на беззвучно щелкающую челюстями тварюгу, и по спине бегал мороз. Уши сводило от низкого всасывающего гула. Сердце билось где-то в висках, зрение сузилось в длинный черный тоннель, заканчивавшийся лобастой головой чудовища. Потом что-то рассекло тьму – ярким белоснежным огнем засияла шпага Александра. Он бросился к разлому, но тут из трещины извергся новый поток тьмы. Сверкающий клинок принялся описывать оборонительные дуги, оставляя в воздухе серебряный шлейф.

Алексей боялся встать слишком близко – если царский огонь заденет его, то лишит сил, – но еще больше боялся выпустить Александра из вида. Он остановился шагах в пяти, то притягивая бесов на клинок шпаги, то отбрасывая прочь.

Но почему тварей так много? И почему они так рвутся наружу?

Когда прорывалась грань между мирами, обычно разлом некоторое время дремал, пока не становился достаточно широким, чтобы ломящийся монстр мог пролезть в человеческий мир без труда. За это время отряд бесогонов успевал обнаружить трещину, пройти внутрь и уничтожить опасность. А теперь?

Пораженный страшной догадкой, Алексей обернулся. Край нераскрытого разлома щерился ему багряной ухмылкой.

Секундное невнимание едва не стоило Алексею всего – крупная пупырчатая тварь метнулась к его боку, точно вознамерившись проломить ребра. Вскинутая слишком поздно шпага прошла наискось, даже не задев тварь. Алексей не успел отскочить.

Острый лунный луч раскроил беса надвое. Тьма распалась.

– Куда ты смотришь?! – ожег его яростный крик Александра. – Соберись!

Алексей молча бросился к следующей твари и пронзил ее одним ударом. Внутри все дрожало, но он запер страх, как прежде запирал ярость и боль.

Священники заголосили с новой силой: густые и высокие ноты сплетались в торжественную симфонию, такую неуместную рядом с криками ужаса и выстрелами. Молодой бесогон, совсем еще мальчишка, покачнулся и рухнул Алексею под ноги. Его лицо покрывало черное облако смерти. Алексей перескочил через труп и бросился за Александром.

Сияющая шпага летала так быстро, что Алексей видел лишь смазанное пятно света. С удивительной грацией Александр обходил и бросавшихся к нему бесов, и путавшихся под ногами солдат, упрямо прокладывая путь к рвущемуся на волю чудовищу. Еще несколько сочащихся тьмой сочленений показалось на их стороне. Уродливая сплюснутая морда вмазалась в несущегося с чаном святой воды служку. Тот даже не вскрикнул – в миг иссох и почернел, как брошенная в огонь бумага. Песнопения нескольких священников оборвались горестным стоном.

Бесогоны бесцельно метались вокруг разлома – по старшинству ими теперь командовал цесаревич, но тот был поглощен отчаянным намерением поразить главного врага, а Чарторыйский то ли не мог, то ли не хотел снова перехватить командование. Его шпага разлетелась дождем серебряных осколков – слишком много поразила бесов, – и он отмахивался от подступающей тьмы кинжалом, отчаянно оглядываясь в поисках нового оружия.

– Стройся! – заорал Алексей, оглушив сам себя. – Первый ряд – штыки наголо! Второй – целься!

Услышав громкие четкие команды, солдаты едва не задохнулись от облегчения. Черно-белая шеренга ощетинилась сталью. Защелкали ружья. Новый наплыв бесов разбился о штыки, как волна о каменистый берег.

Александр почти добрался до рвущегося с Изнанки чудовища. То сжалось, будто испугавшись, но Алексей слишком хорошо знал, как выглядят готовящиеся к броску змеи.

– Огонь!

Грянувшие выстрелы сбили тварь посреди рывка. Она дернулась и вильнула вбок. Острые черные ножки зашкрябали воздух в паре локтей от Александра. Тот полоснул воздух, отпрыгнул, снова ударил, но задел только подвернувшихся под руку бесенят.

Из разлома хлынули новые черные капли. Алексей опять крикнул:

– Целься!

А сам бросился вперед.

Тварь загнулась вбок, выгнувшись крюком. Александр, окруженный оравой мелких тварей, почти скрылся из вида. И конечно, этот черный занавес и от него самого прятал весь мир. Он не видел угрожающий изгиб монстра, не видел яростного дрожания сотен маленьких ножек…

Алексей крикнул:

– Справа!

И тут же понял свою ошибку. С самого начала боя он держался от Александра по левую сторону, подальше от ведущей руки со шпагой. Со стороны глухого уха.

Тварь бросилась наискось. Кровь отхлынула от лица. От лица, от груди, от сердца – вся тьма ревущим водопадом рухнула в ноги, пронзив их горящей сетью напряжения. Ступни рывком оттолкнулись от земли.

Алексей влетел в черную завесу, расшвыривая бесов водоворотом ярости. Некоторые успевали влезть под кожу жадными горячими щупальцами, но и они сразу летели в топку – разжигая, распаляя, наполняя.

Алексей врезался Александру в спину. Они полетели на землю, звеня шпагами, обдирая руки о камни. Бугристое черное тулово пронеслось над ними, втуне пронзив пустоту.

Александр со слабым стоном извернулся под ним. Алексей скатился с него, снова схватил шпагу. Краем глаза заметил на бледном лице кровь, но не успел ничего подумать – выставив перед собой оружие, он оказался с кошмарным монстром нос к носу. Тварь отвела морду и напряглась, готовясь к броску. Еще секунда… Какая же холодная у шпаги рукоять…

«… когда и через какие европейские соборы эта шпага прошла. Перед ней ни одна тварь не устоит».

Это неважно. Хоть тысячу раз освященная сталь не выдержит столкновения с эдаким монстром.

Тварь бросилась вперед.

Ворот мундира впился в горло жесткой удавкой. Мир полетел вверх тормашками.

Огромная черная кобра пронеслась над ним, вырвавшись, наконец, на свободу. Но не бросилась на людей, а стрелой пролетела вперед и с алой вспышкой врезалась в нераскрытый разлом. Тот полыхнул, как подкормленный дровами камин, и заглотил чудище целиком.

– Нет… – пробормотал Алексей с ужасом. – Нет…

Алая трещина поползла вперед, и в миг чудовищной ясности ему представилось, как эта полоса будет ползти и ползти – пока не доползет до конца вселенной, рассекая пополам город, страну, весь мир.

Но это длилось лишь мгновение. Воздух разломился, показав алую Изнанку, однако трещина удлинилась только на одну руку.

Алексей опустил глаза. Побелевшие кулаки Александра все еще стискивали полы его мундира. Потухшая шпага валялась на камнях. Голубые глаза яростно горели в темноте. Из носа текла кровь.

– Ты… – Александр хватал ртом воздух, будто это его чуть не задушили собственным мундиром. – Ты безумный…

Алексей молча смотрел на него. Потом кое-как выдавил:

– Я разбил вам нос.

Александр, казалось, разрывается между желаниями дать ему пощечину и разрыдаться на груди. В конце концов – подхватил шпагу и вскочил на ноги.

– Вставай. Надо с этим покончить.

Александр не стал дожидаться, пока будет покончено со всеми бесами. Оставив Алексея отваживать тварей, подбиравшихся слишком близко, он подскочил к затихшему в минутной передышке разлому и вцепился в его края. Протяжное светозарное движение сцепило лоскуты разорванного воздуха. Холодно вспыхнув, разлом закрылся, отрезая обитателей Изнанки от человеческого мира.

Бесогоны взялись за остатки черного воинства, распевные молитвы зазвучали увереннее. И вот уже ничего не напоминало о побоище – ничего, кроме тел, похожих на ворох черно-белых тряпок.

Среди священников потерь почти не было, но скрепя сердце пришлось признать: они внесли свою лепту. Если бы еще подчинились воле императора и пришли на помощь не только тогда, когда беда постучалась в их двери…

Алексей поискал митрополита. Седовласый старец сумрачно оглядывал поле боя. Морщины на его лице казались такими глубокими, что походили на трещины в камне. Алексей зашагал к нему, и старец повернул усталое лицо.

– Ваше высокопреосвященство! – хриплые слова царапали горло. – Вы этого, верно, не помните, но когда я еще мальчишкой умирал здесь с голоду вместе с отцом, вы нам дали серебряный рубль.

Другие священники оборачивались. Кто-то крестился, заметив его вздутые черные вены и заплывшие тьмой глаза. Алексею было плевать.

– Я вам по сей день благодарен. Вы нам жизнь спасли. Кто другой, может, постыдился бы признать, что пришлось вымаливать подаяние, но мне стыдиться нечего. Я был бедным мальчишкой из захолустья, у меня ничего за душой не было, кроме диких надежд. Я…

Его скрутил приступ кашля – тяжелый, удушающий, рвущийся изо рта клочьями тьмы. Неужели перешел предел?

– Да что с ним? – пробормотал кто-то. – Проклятый он, что ли?

Сознание затуманилось, грозя уплыть совсем, но нет, нет, он должен сказать…

– Бесы! В нем бесы сидят!

Земля ушла из-под ног, но чья-то рука подхватила его. С неожиданной для старика силой митрополит удержал Алексея на ногах.

– Продолжайте, господин комендант, – прозвучал спокойный голос. – Вашего отца я помню, вы на него похожи.

– Я хотел сказать… – мысли разбегались, как перепуганные тараканы. – Я хотел сказать… Вы сами теперь видите, против чего мы сражаемся. И это только малая часть, это только начало, – он уставился митрополиту в глаза, цепляясь за его спокойствие, как за якорь. – Мой отец у вас милостыню просил, и я готов просить. Но не заставляйте просить вашего императора.

Новый приступ кашля съел следующие слова. Что-то едкое вспенилось на губах, едкое и черное. Рядом вскрикнули:

– Ваше высокопреосвященство, отойдите от него!

На периферии зрения блеснул медный таз. Уж не святой ли водой его хотят…

Холодная ладонь легла ему на затылок. Яркая белая вспышка испепелила колющую в груди боль. Алексей снова пошатнулся, но теперь уже эта рука не дала ему упасть.

– Извините его, ваше высокопреосвященство, – прозвучал мягкий голос Александра. – Мой друг очень устал.

Митрополит не ответил.

С неба повалил снег, но Алексей не чувствовал холода, хотя они выбежали из дворца, даже плащи не надев. Снежинки оседали на темно-зеленом сукне мундира, таяли на коже морозными огоньками. Он стоял неподвижно.

Бесогоны подсчитывали потери. Александр скитался меж ними, словно призрак, заглядывая в лица павшим бойцам. Найдя среди них офицера, примчавшегося за ними во дворец, он опустился на колени и долго разглядывал неподвижное лицо. Слезы на его щеках мешались с тающим снегом.

Наконец, он поднялся, стряхнул с колен слякоть и, махнув Алексею, зашагал к лошадям. Кровь из носа у него уже не шла, но бордовая корка топорщилась на губах и подбородке, такая неуместная на безупречном лице. И все равно он походил на сошедшего с расписного потолка лавры ангела.

Проходя мимо молодого служителя с ошалелыми от пережитого ужаса глазами, Алексей услышал, как тот прошептал:

– Бес…

– Вам не следовало перед всеми называть меня другом, – вырвалось у Алексея.

Александр рассеянно улыбнулся.

– После того, что ты сделал, кем бы я был, если бы побоялся сказать это при всех?

– После того, что я сделал, – заметил Алексей тяжело, – я не знаю, почему вы все еще зовете меня другом.

Александр вздрогнул. Передумав вскакивать в седло, вытащил ногу из стремени.

– Давай пройдемся.

В отличии от Алексея, на нем плащ уже был – укутал заботливый адъютант. Они двинулись по безлюдному Невскому, ведя лошадей в поводу. Долго шли в молчании, только цокот копыт и тихое ржание разбавляли тишину. Спохватившись, Алексей вытащил из кармана носовой платок, зачерпнул с верхушки сугроба горсть чистого снега и протянул Александру.

– У вас кровь на лице.

– А, – с прежним рассеянным выражением Александр принялся оттирать с губ темную корку. И вдруг рассмеялся, качая головой. – Я понимаю, почему даже отец не может на тебя долго злиться.

– Так вы злитесь?

Какой же идиотский вопрос…

– Нет, – Александр шмыгнул носом и вернул ему платок. Задержал свою ладонь на его. Только минуту назад одна сочилась светом, а вторая – тьмой, но сейчас это были две самые обычные руки: у Алексея – сухая, жилистая, с выпирающими костяшками, у Александра – аккуратная и мягкая, хотя тоже в мозолях от шпаги. – Я не злюсь. Теперь уже мне просто тебя жаль.

Эти слова обожгли больнее любого упрека. Алексей отпрянул.

– Меня незачем жалеть. Все, что я делал, я делал по своей воле.

Поверил ему Александр или нет, но только покачал головой:

– Тогда это еще ужаснее. Взять такое на душу – и только потому, что ты так предан моему отцу…

– Меня незачем жалеть! – упрямо повторил Алексей. – Я сделал, что должен был. И должен теперь с этим жить, вот и все.

– И что же? – улыбка Александра была зимним полумесяцем. – Разве самому тебе не жаль свою совесть?

Чистая совесть… Он давно уже отказался от погони за чистотой. Тьма отметила его. Если все равно суждено быть Темным, пусть хоть чужой свет сохранит.

– Нет, – сказал Алексей. – Я не такой, как вы, и не такой, как ваш отец. У меня ни вашей чести, ни вашего благородства. Моя совесть – малая цена за то, чтобы свет его величества сиял так же ярко.

Александр покачал головой.

– Бедный ты человек… Вот поэтому тебя и жаль. А впрочем, я почти завидую отцу, – и с мягкой усмешкой он вскочил в седло. – Едем во дворец. Надеюсь, на Миллионной обошлось меньшей кровью.

Из кабинета неслись разгоряченные голоса с совершенно неуместной оборкой из женского смеха. Александр тихо растворил дверь.

Император, до побелевших костяшек вцепившись в столешницу, рассерженно выговаривал насупленному Константину:

– Сколько раз мне вам объяснять, чем это грозит, прежде чем вы зарубите себе на носу?!

– Ну не будьте к нему так строги, ваше величество! – Нелидова привольно развалилась на диване по соседству с Куракиным. – По-моему, великий князь выглядит очень мужественно, когда бросается на бесов с кулаками.

– А вы его не поощряйте! Я не желаю, чтобы мой сын раньше времени истратил свой огонь из-за того, что использует свои силы так неразумно! На что вам шпага дана?

– Но это же проще! И я так куда сильнее…

– Только потому, что так и не научились как следует направлять огонь в оружие! Можно подумать, Герман не объяснял вам, насколько вреднее соприкасаться с бесами напрямую!

– Ну, объяснял. Но я же знаю свой предел!

– Ну и ну, – заметил Куракин с широкой улыбкой. – Я и половины из того, что вы говорите, не понимаю.

Взгляд императора упал на застывших у порога Александра и Алексея.

– А, вот и вы. Мы уже думали, не послать ли к вам подкрепление. Все благополучно?

Александр поморщился.

– Это как сказать…

– Как есть, так и говорите!

Предоставив отчитываться Александру, Алексей украдкой оглядел Нелидову и Куракина. Князь по-прежнему лоснился лоском, а вот кремовое платье Нелидовой промокло от слякоти до середины подола. Поймав взгляд Алексея, она широко ухмыльнулась. Тот поспешно отвел глаза.

Александр опустил разговор с митрополитом и болезненный приступ черного кашля – за это Алексей был безумно благодарен. Император и без того впал в мрачную задумчивость, а вот Константин только присвистнул:

– Значит, эти разломы и правда от притока тьмы растут.

– Не просто растут, – возразил Алексей. – Они ее притягивают.

– И что же с ними делать?

– Для начала, – отрывисто произнес император, – удвоить караулы. Надо сделать все, чтобы даже самых мелких бесов к ним не подпускать.

У Алексея засосало под ложечкой.

– Ваше величество, у нас по-прежнему не хватает людей.

– Так выжимайте больше из тех, что есть! Уж вас-то этому учить не надо. Все эти баловни, как выпустились из кадетских корпусов, только лоботрясничали. Пусть поработают раз в жизни!

Алексей был с ним абсолютно согласен, но от мысли, сколько споров с Толем и Леном ему предстоит, когда придет время составлять список новых патрулей, в висках заломило.

– А вот ко мне чуть ли не каждую неделю приходят записки от желающих присоединиться, – невинно заметила Нелидова. – Может быть, мне стоит дать вам несколько уроков в обаянии, барон? Чтобы от вас так рекруты не бегали.

Алексей стиснул зубы.

– Я уверен, что справляюсь настолько хорошо, насколько позволяет положение дел.

– Да и разве такому научишь? – рассмеялся Куракин. – Ты бы видел лицо графа Литты, когда мы из окна смотрели, как Екатерина Ивановна и ее дамы рубят этих ваших невидимых бесов – то есть, для него-то видимых, но поверь, даже я был впечатлен до глубины души! Вы настоящий рыцарь, Екатерина Ивановна. Думаю, после такого представления Мальтийский орден не сможет нас не поддержать. Лучшего стечения обстоятельств и придумать нельзя!

– Ах, вы мне льстите, – но глаза Нелидовой довольно блеснули. – Просто повезло, что патруль моих бесогонок был неподалеку. Да и настоящим рыцарем, конечно, показал себя Павел Петрович, так доблестно примчавшийся мне на выручку прямо из дворца. Впрочем, он всегда был нашим доблестным рыцарем.

– Ну теперь уже вы мне льстите, – рассмеялся император, мигом позабыв о мрачном настрое. – Впрочем, если нам удалось впечатлить графа Литту, я рад. Нам сейчас нужна любая помощь.

Глава 47. Улыбки и сплетни

В этом году не было ни рождественской пальбы из пушек, ни праздничных игрищ в Зимнем дворце. Конец декабря прошел сухо и скромно, как незваный гость, сообразивший, что ему не рады. Ударил мороз, да такой, что стоило оказаться в помещении, из носа текло, как из ведра.

«Это ничего», – рассеянно думал Алексей. Насморк, сухой кашель, головные боли – к этому он привык еще в Гатчине. Куда больше беспокоил недавний приступ. Сперва он решил, что всего-то глотнул слишком много тьмы и спасительный свет уже вымыл из него черную хворь. Однако той же ночью проснулся от ледяного озноба. Жара не было, только тошнотворная слабость и удушье. Кое-как он скатился с постели, доковылял до окна и распахнул створки, жадно хватая морозный воздух. В венах не было ни капли тьмы, но вспыхнувший в груди мучительный зов привлек парочку бесов. Минуя зазевавшихся караульных, они подплыли тяжелыми чернильными шарами, и Алексей втянул их, сотрясаясь от облегчения. Зрение прояснилось, дрожь помельчала, но он все еще едва стоял на ногах.

Больше. Нужно больше.

Несколько минут он боролся негнущимися пальцами с пуговицами мундира. Плюнул. Закутался в плащ. Вышел в ночь, минуя удивленных гвардейцев. Дошел до сквера, где впервые, еще мальчишкой, увидел разлом, и там уже дал волю мрачному кличу. С изогнутых ветвей слетели черные пятна. Он поглотил их все, и мучительно стискивающие грудь когти разжались.

Переведя дух, Алексей бодро зашагал назад. Однако мрачные раздумья сгустились быстро. Он и прежде хранил тьму внутри себя неделями, даже месяцами, но когда та иссякала, не чувствовал такой болезненной слабости. Герман говорил о вреде непрерывной подпитки тьмой, но Алексей не слушал – тогда ведь все было в порядке. Теперь пожалел. Был бы Герман здесь… Объяснил бы, что происходит, дал бы совет…

Алексей со злостью тряхнул головой:

«Да кому ты нужен?»

Нельзя полагаться на других. Только на себя и – на клубящуюся внутри тьму.

Возвращаясь к себе по пустым коридорам, Алексей столкнулся с то ли выздоровевшим, то ли попросту протрезвевшим Кутайсовым. Царский брадобрей хоть и любил полодырничать, часто дежурил у хозяйских дверей посреди ночи, чтобы уж точно вовремя поспеть к утренним процедурам. В дурном освещении глаза, волосы и даже кожа Кутайсова приобрели такой темный оттенок, что и его немудрено было принять за гершварца.

– Барон! – воскликнул он с фальшивой радостью. – После такого вечера еще и гуляете?

И всегда-то он обо всем знает…

– Гуляю, – хмуро подтвердил Алексей.

– Посреди ночи. Надеюсь, в приятной компании? – сальная ухмылка на его губах взбесила Алексея до черных пятен перед глазами. – Госпожа Нелидова вот тоже в последнее время прямо-таки глаз не смыкает. С ней на ваших «прогулках», случаем, не пересекались?

В груди разорвалась гремучая ярость. Да что этот ублюдок себе позволяет?!

Рука сама метнулась вперед, сгребла в ком шейный платок Кутайсова. Тот шарахнулся было, но куда простому человеку поспеть за Темным?

– Вы что, с ума сошли?!

Возмущенный вскрик отрезвил Алексея. Да что с ним такое? Действительно с ума сошел?

Бесы. Конечно, дело в них – проникли так глубоко, что их голоса уже неотличимы от собственных мыслей.

Алексей поспешно отступил.

– У вас платок сбился, – пробормотал он самое идиотское оправдание в своей жизни. – Сами знаете, как его величество реагирует на неряшливость.

– Да уж конечно! – Кутайсов фыркнул, рывком оправил костюм и, окатив его едким взглядом, быстро прошел мимо.

Ну отлично, еще в нем смертельного врага не хватало нажить. Кутайсов каждое утро проводил наедине с императором, что угодно мог ему нашептать. Если Алексею и следовало кого-то опасаться… Да только он лучше умрет, чем извинится перед этим… этим. Он скрипнул зубами и зашагал к себе.

С той ночи Алексей еще несколько раз на пробу истощал запасы тьмы, но каждый раз происходило одно и то же: слабость, головокружение, удушье. Неужто теперь до конца жизни ходить с черными глазами и будто вымазанными в саже руками? Перчатки все спрячут, а цвет глаз – ерунда, но все равно при взгляде в зеркало внутри поднималась волна отвращения.

Может, это временно. Может, дело в коротких зимних днях и неумолимо набухающих разломах по обе стороны от дворца. Болезнь надо переносить на ногах, что еще остается? Но как же все это мерзко…

Направляясь в штаб ранним январским утром, Алексей наткнулся на императорских детей. Примостившиеся на окне Константин, Александра и Елена о чем-то горячо шептались, сблизив головы. Заметив его, встрепенулись, как вспугнутые птички. Константин подскочил, чтобы отдать честь. Алексей уважал его неизменное желание блюсти военные ритуалы. Елена, покосившись на брата, повторила его жест. Ей только исполнилось двенадцать, и своей умилительной серьезностью она напомнила Алексею кадетов из училища.

– Ты чего делаешь? – рассмеялась Александра. – Мы с тобой не военные, забыла?

– А почему нет? – нахмурилась Елена. – Мы же дочери императора. Раз теперь есть полк бесогонок, почему бы и нам не пожаловать какой-нибудь чин? Николаю вот всего полгода, а он уже полковник!

Вот они, плоды нелидовских трудов…

– А ну прекрати! – Константин, прежде встречавший все разговоры про полк Нелидовой снисходительным одобрением, отчего-то страшно разозлился. – Вот поэтому все и обращаются с тобой, как с маленькой! Извините ее, Алексей Андреевич, она не в насмешку.

– Это ничего, – ответил Алексей озадаченно. Он впервые слышал, чтобы Константин извинялся перед кем-то, кроме отца.

Не желая испытывать судьбу, он поспешил дальше.

Сдержанным уважением, которым в удачные дни баловал Алексея великий князь, в штабе и не пахло. Он не удивился бы, если б эти комнаты скоро сами начали притягивать бесов, как старые кладбища и поля сражений, – столько здесь копилось досады и злости. Как всегда, стоило переступить порог, все разговоры стихли. Взгляды, которые украдкой бросали на него подчиненные, сегодня были особенно тревожными. Алексей сам чувствовал, как плохо контролирует себя в эти последние недели, срываясь на крик по малейшему поводу. Еще бы страх перед его гневом обращался в усердие…

Толь и Лен вновь бились над составом патрулей.

– Его Величество велел провести инспекцию всего освященного оружия и составить по ее результатам полный реестр, – объявил Алексей, подходя к их столу.

– Опять? – изумился Толь. – Две недели назад проводили.

«Две недели назад его было больше. Да и людей тоже».

– Да, опять, – обрубил он. – Всегда надо четко знать, какими ресурсами мы располагаем. К пятнице нужно представить отчет, так что завтра и займемся. Церковь прислала план по поставкам на январь?

Нет, сегодня на него определенно косились больше обычного. Что-то было не так.

– Со дня на день должны, – опасливо проговорил Лен. – Но сколько бы ни пообещали, этого, кажется, не хватит.

Тут он прав. Вся надежда теперь на благодарность мальтийцев.

– Сколько бы не пообещали? – переспросил Толь со странной усмешкой. – Да от них и прежде было ничего не дождаться, а теперь-то подавно.

Алексей впился в него взглядом.

– О чем вы говорите?

– А вы не знаете? Слухи всякие пошли.

Стало еще тише. Перья замерли над бумагами – все прислушивались. Алексей повернулся и рявкнул:

– Не отвлекайтесь, господа! Обед только через час! – снова поворотился к Толю. – Какие еще слухи?

– О вас, – отрывисто произнес Лен. – Будто у вас душа бесами захвачена.

Алексей вытаращил глаза. Лен тут же стушевался:

– Да это же не я придумал. Кто-то из священников, с которыми вы сшивали разлом, обронил, а остальные и подхватили.

– Ну и чушь.

Рано или поздно это должно было произойти. Император не приказывал ему скрывать свои силы, да и как такое скроешь? Стычки с бесами стали рутиной, многие видели, как он поглощает тьму в разгар сражения. Но почему именно сейчас? Неужели от лавры слухи путешествовали до дворца две недели? Или кто-то из местных сплетников постарался?

«Главного из них ты недавно оттаскал за шейный платок…»

– Конечно, чушь, – лениво согласился Толь. – Больно рьяно вы бесов колотите. Да только теперь, когда люди заговорили, их уже не заткнешь. А на благосклонность церкви после такого и вовсе нечего рассчитывать.

И, раздраженно перечеркнув нижнюю часть списка, потянулся за новым листом.

– Церковь содействует не мне, а его величеству, – Алексей сам не знал, что и зачем доказывает.

Толь нехотя оторвался от бумаги.

– Его величество, кажется, не объявлял главой бесогонского штаба и генералом-квартирмейстером себя.

Алексей вступил в тяжелую борьбу с желанием съездить кулаком по его самодовольному лицу. Кое-как справившись, прорычал:

– Мне не нравится ваш тон, Толь.

Тот изобразил удивление.

– Мои извинения, барон, я не пытался вас оскорбить. Только озвучивал свои соображения.

– Держите свои соображения при себе!

Брови Толя взлетели еще выше.

– Как вам будет угодно.

Алексей вышел, яростно хлопнув дверью. Отошел шагов на двадцать, грохоча сапогами. Остановился, сцепив зубы. Тьма бурлила в жилах, слух сделался болезненно острым, ловя приглушенные дверью голоса.

– Да он сегодня совсем не в себе… – выговорил кто-то сквозь скрежещущий скрип пера.

– Сегодня? Скажи лучше – вторую неделю!

Эту шелуху Алексей отмел, а вот в голос Лена вслушался жадно:

– А точно чушь? Видел, какие у него глаза чернющие?

Насмешливо фыркнул Толь:

– Что, правда веришь, будто он бесами одержим?

– Я бы не удивился. С чего еще он вечно такой злобный?

Смех Толя резанул уши:

– Тоже мне загадка. Знает, что запрыгнул слишком высоко, и все это видят, вот и злобствует. Ну ничего, долго это не продлится. Его величество самодурствует, но он не безумец, чтобы держать при себе человека, на которого вот-вот ополчится вся церковь.

Алексей представил, как снова врывается в штаб и раскраивает пару тупых голов о заваленную бумагами столешницу. Удержался. Толкнул себя прочь.

Да что они знают? Что они могут о нем знать?

Он несколько раз завернул за угол, остановился у ближайшего окна и прижался к стеклу раскаленным лбом. В ушах грохотала кровь. Щеки обожгло гневным стыдом.

Даже теперь все идет черт те как. Что если Толь прав? Конечно, он полезен императору, но вполне заменим. Если на другой чаше весов слухи, страшилки и недовольство церкви, это перевесит любые заслуги. И что тогда? Выкинут на обочину? У него теперь есть свое имение, будет, чем заняться… Но одна мысль о возможной отставке обдавала могильным холодом.

Отчаяние навалилось, как толща черного океана. А на что он надеялся? Гатчина позади, к услугам императора теперь самые блестящие люди империи. И все старые союзники под боком: распрекрасный друг детства Куракин, Ростопчин со своими остротами, Нелидова, которой все на свете прощается… Ну и зачем ему Темный? Детей пугать?

– Алексей Андреевич, – чей-то мягкий голос. – С вами все в порядке?

Алексей обернулся и нос к носу столкнулся с Марией Федоровной. Ее участливый взгляд резанул, как нож.

– Да, ваше величество. Извините, я не услышал ваших шагов.

Под натиском тяжелых мыслей и от самого острого слуха пользы нет.

– Правда? У вас такой потерянный вид…

Алексей не нашелся с ответом.

Мария Федоровна тоже выглянула в окно. Внизу на площади маршировали бесогонки в безликих черно-белых масках. Нелидова энергично махала тростью – отдавала команды.

– Поверить не могу, что он и ее в свою шагистику втянул, – пробормотала императрица. – Скажите мне честно, вот вы о ней что думаете?

– О… О шагистике?

– Ну бросьте. О Екатерине Ивановне.

Алексей не знал, почему смутился – он ведь ничего особо и не думал. Нелидова была странной взбалмошной женщиной. Иногда он и вовсе сомневался, в своем ли она уме.

– Боюсь, мне нечего ответить, ваше величество, – пробормотал он. – Я ее совсем не понимаю.

– О, вы в этом не одиноки, – Мария Федоровна фыркнула. – Не думаю, что даже Павел Петрович ее понимает. Но что они в ней находят? Я про своих дочерей говорю, с мужчинами-то все ясно.

Алексей покраснел. Неловко кивнул за окно.

– Она делает тяжелую, но полезную работу. За это и я ее уважаю.

– Это, по-вашему, полезно? – Мария Федоровна нахмурилась. – Может, это я глупа и чего-то не понимаю, я ведь и бесов совсем не вижу. Но эти бедные девушки… Разве оно того стоит? Одна недавно погибла, вы слышали? Оказалась девочкой из очень хорошей семьи, и всего семнадцать лет – такая молодая, вся жизнь впереди. Разве это хорошо?

– Я не говорил, что это хорошо, – тихо возразил Алексей. – Я только сказал, что это полезно. А мальчишек и моложе умирать отправляют.

– Но это ведь другое! Я как представлю, что пришлось пережить бедной матери… Да и всей семье. Это ведь не только ужасная потеря, это еще и такой скандал… И потом, смогли бы вы прийти к несчастной матери и сказать, что от смерти ее девочки была «польза»? А Екатерина Ивановна, верно, смогла!

Ему отчаянно хотелось прекратить этот спор.

– Если вы так ее не любите, зачем же столько лет позволяли быть вашей фрейлиной? – Алексей только под конец фразы понял, как чудовищно грубо она сложилась. Ну не создан он для светских бесед…

Но Мария Федоровна или не рассердилась, или тактично не заметила его неотесанность.

– Мы с его величеством достаточно из-за этого ссорились. Я давно еще просила императрицу удалить ее, но та только смеялась и советовала мне почаще смотреть в зеркало, мол, не о чем переживать. Как будто дело во внешности!

Алексей старался не думать об этом вовсе, но глядя на несчастную, снедаемую ревностью императрицу, невольно усомнился в уверениях Нелидовой о «доброй дружбе». Бедная женщина… Но у нее хоть семья есть. А у него? С ним теперь даже родной брат знаться не желает.

Мария Федоровна спохватилась:

– Извините меня, Алексей Андреевич. Я вас утешить подошла, а в итоге вы мои жалобы слушаете.

Он нашел в себе силы выговорить:

– Не извиняйтесь, ваше величество. Вы мне этим честь оказываете.

Она взглянула на него с прежним нестерпимым сочувствием.

– Про вас не должны говорить того, что говорят. Слышите? Не должны!

Он вздрогнул.

– Что, даже вы слышали?

– Слышала, только никто больше в моем присутствии эти бредни повторять не осмелится. Им повезло еще, что не слышал его величество – уж он бы их…

«Да она, похоже, уверена в расположении его величества ко мне больше, чем мы оба вместе взятые…»

Мария Федоровна истолковала его грустную усмешку по-своему.

– Ну наконец-то вы улыбаетесь! Александр все жаловался, что не может заставить вас взять это в привычку. Улыбайтесь чаще, Алексей Андреевич, улыбайтесь им назло.

– Я постараюсь, ваше величество.

Но он слишком хорошо знал: в ближайшее время будет не до улыбок.

Глава 48. Милостыня

Последним пунктом инспекции был кадетский корпус. Там хранилась лишь малая часть освященного оружия, но теперь, когда каждый штык на счету, даже эти крохи – сокровища. Генерал Мелиссино сам провел их по арсеналу, где были собраны и выложены начищенные клинки, пирамидки ядер и мешочки с пулями. Толь молча ходил за Алексеем и делал соответствующие пометки. Цифры предстояло свести и подсчитать общее число, но прикинуть можно было и в уме. Выходило, что за последние две недели они лишились полудюжины клинков, нескольких десятков ядер и вчетверо больше – пуль. С зарядами всегда было туже: клинков хватало на несколько месяцев, хороших – на пару лет, но боевые снаряды, столкнувшись с тьмой, деформировались или раскалывались, поэтому использовать их повторно было невозможно.

– Вот, кажется, и все, – заключил Мелиссино. Подхватил со стола собственную шпагу и прицепил на пояс. – Как оно, Алексей Андреевич? Следующий месяц продержимся?

Толь скептично поджал губы.

– Должны, – сухо проговорил Алексей.

– Да уж придется как-нибудь, – Мелиссино махнул рукой. – Нам с вами надо кое о чем потолковать. Пойдемте в кабинет.

Алексей приказал свите ждать здесь и последовал за Мелиссино. Тот уже не хромал, но ходил медленно, с усилием. В коридоре их почтительно обтекали мальчишки в красных мундирах, трепещущие перед директором. На миг Алексей почувствовал себя одним из них: снова в знакомых стенах, снова идет за человеком, которому стольким обязан, и отчаянно на что-то надеется.

Император, услышав о намерении Мелиссино уйти в отставку, переломил перо, которым подписывал очередной указ, – то ли от неожиданности, то ли от злости. Алексей боялся, он укажет на новое правило, позволявшее бесогонам оставлять службу только в исключительных обстоятельствах, но император лишь скривился:

– Генерал слишком многое для этого города сделал, чтобы я удерживал его против воли. Но мне нужно, чтобы ты его переубедил. Пусть знает, что нам некем его заменить.

В обычных обстоятельствах Мелиссино и правда пора было отойти от дел. Он постарел, растолстел, лицо оплыло, а волосы выбелили прошедшие года и тревоги. Но куда они без него?

Взгляд выцепил в потоке кадетов знакомое лицо: на Алексея смотрел тот самый мальчик, обманом затесавшийся в ряды первых новобранцев. Как и все – в алом мундире, почти не выделялся среди товарищей, да только Алексей слишком хорошо знал, какая пропасть отделяет бедняков от высокородных одноклассников. Он кивнул в ответ на робкую улыбку мальчишки и отвел глаза.

Мелиссино, глянув искоса, подмигнул.

– Славный паренек. Звезд с неба не хватает, но старательный. Я к нему приглядываюсь: вдруг на старости лет еще один талант открою? Ты вон как высоко забрался. И ведь не забываешь старика. Знаешь, как я радовался, когда ты мне из Гатчины о своих успехах писал? Я же тебя еще мальчишкой помню: тощим, злющим, в этом жутком мундире на пять размеров меньше. Ты был на волчонка в клетке похож, а сейчас посмотри на себя! Петербуржский комендант, любимец императора…

– Конечно, не забываю, – Алексей открыл дверь, пропуская Мелиссино вперед. – Я помню, кто мне дверь в жизнь отпер.

– Да, у тебя хорошая память, – Мелиссино тяжело опустился в кресло. – И у его величества, надеюсь, тоже. Подписал он мое прошение об отставке?

Алексей замялся. Ну почему именно ему поручили переубедить упрямого генерала? Он многое умел хорошо, но дипломат-то из него какой.

– Его величество сказал, что ваше решение уважает, но всех нас оно поставит в очень тяжелое положение. Вас некому заменить, ваше превосходительство.

Мелиссино фыркнул, выдвинул ящик и принялся набивать трубку табаком.

– Мы оба знаем, что это не так, мой мальчик. Ты уже взял на себя большую часть моих прежних обязанностей и справляешься отлично. Как организуются вылазки на Изнанку, ты тоже знаешь, а командиры отрядов продолжат делать то, что и так делают. Это отлаженный механизм, он продолжит работать, кто бы ни встал у руля.

Алексей в ужасе затряс головой.

– Вы не понимаете, это не могу быть я! Я едва управляюсь с тем, что уже делаю.

«Не говоря о том, что меня в любой момент могут отправить восвояси…»

Мелиссино хитро глянул на него.

– Но ведь справляешься. И с остальным справишься. Ты удивительный работяга. Когда еще был при мне, я часто думал, что слишком тебя нагрузил, но ты каждый раз исполнял все идеально. Помнишь, как одновременно преподавал в дневном и вечернем классах, заведовал библиотекой, писал учебные пособия и еще сыну графа Салтыкова успевал давать уроки?

Конечно, помнил. Тот период его жизни, как и все прочие с тех пор, как он переступил порог училища, был бегом наперегонки с усталостью. И чем дольше Алексей убегал, тем яснее становилось: когда усталость, наконец, догонит, он упадет и уже не встанет.

– У меня нет ни вашего опыта, ни вашего авторитета.

– Со временем придет.

– Но вы же знаете, что я не боевой офицер! Я не смогу командовать бесогонами в бою так, как это делаете вы. Я сносный управленец, только и всего. Мы в самом разгаре войны с бесами, вы нужны как никогда, неужели не можете остаться хотя бы еще на год?

Он бы и на колени упал, если б знал, что это поможет. Но Мелиссино только качал седой головой.

– Я слишком для этого стар. И слишком устал. Верно госпожа Нелидова сказала, вы вступили в какой-то совершенно новый век, и мне за вами не угнаться. Павлу Петровичу нужны люди, готовые выжать из себя все соки. Я на это уже не способен.

– Но…

Мелиссино вскинул руку и сделал глубокую затяжку. Выпустил облако терпкого дыма, от которого засвербило в носу.

– Все ваши проблемы можно решить и по-другому. Просто назначьте в Петербург сносного военного губернатора, который знает, как находить управу на бесов. Мы с тобой ведь не последние люди на земле.

– Некого, – повторил Алексей с отчаянием. Все шедшие на ум кандидатуры никуда не годились: из Александра военачальник никакущий, Константин слишком молодой и порывистый, Нелидову ни за что не примут…

– Чушь. Конечно, есть кого. Просто верните из опалы парочку дельных людей, вот и проблема решена.

– Из екатерининских любимчиков? – Алексей скривился. – Им нельзя доверять.

– Всем? Их же сотни. Князь Безбородко вот отлично справляется, а ведь и к нему императрица была благосклонна. Нельзя отстранять людей только за то, что они хорошо жили в прошлое царствование. Император на то и император, чтобы императорское великодушие проявлять. Пусть забудет старые обиды, раз столь многое на кону.

Алексей покачал головой. Генерал Мелиссино не жил в Гатчине все эти годы. Не видел, как каменел император каждый раз, когда объявляли о неожиданных визитах из Петербурга. Как варился в мрачном нетерпении, выброшенный на обочину жизни, пока императрица восседала на украденном у сына троне. Разве удивительно, что он не верит никому из тех, кто позволил этому случиться? Кто обладал властью, но молча стоял и смотрел?

Мелиссино тяжело вздохнул.

– Ну, это уж его дело. Я свое слово сказал. В кресле директора я пару лет еще просижу, и, конечно, если случится что-то из ряда вон выходящее, я помогу, чем смогу. Но то, что происходит сейчас, – это уж вы без меня.

И он выпустил еще одно облако тяжелого горького дыма.

Алексей вернулся в штаб совершенно вымотанный. Хотелось сгорбиться, забиться в угол и прикрыть глаза от режущего света, но нельзя давать слабину перед подчиненными. Да и некогда себя жалеть. Нужно составить отчет по инспекции, пусть даже итог неутешителен, и доложить, что отговорить Мелиссино от отставки не вышло.

«Все рассыпается, даже не успев начаться…»

Дурные новости на этом не кончились. Стоило войти в штаб, подскочил Лен с большим конвертом в руках:

– Прислали от его высокопреосвященства.

Значит, и это придется указать в завтрашнем рапорте. Чудо, если после такого император не выгонит его за дверь пинками.

Алексей подхватил со стола нож и вскрыл конверт. Вытащил бумаги, уставился в черные столбики цифр. Брови поползли вверх. Толь, стоявший рядом с выражением «ну я же говорил», вытянул шею:

– Что там?

Заглянув Алексею через плечо, он переменился в лице. Хорошо – тот уже усомнился, не мерещится ли с отчаяния.

– Обещают вдвое больше, чем в декабре.

Может, ошибка? Да нет, непохоже…

Лен просиял.

– Ну и слава богу. Я уж думал придется иконами от бесов отмахиваться. Только как такое возможно?

«Я попросил митрополита не заставлять императора вымаливать милостыню, – подумал Алексей, все еще не веря, – и он подал ее сам».

Губы разъехались в кривой улыбке. Судя по тому, как покосился на него Толь, зрелище вышло устрашающим.

– Похоже, его высокопреосвященство не так озабочен суевериями, как его подчиненные, – Алексей не сумел скрыть самодовольное ликование. – Или мои.

Глава 49. Город на костях

Направляясь в кабинет императора после полубессонной ночи, Алексей с неудовольствием обнаружил у дверей Кутайсова. Можно подумать, нечем заняться в половину шестого утра, как в приемной прохлаждаться…

Камердинер смерил Алексея недружелюбным взглядом.

– Его величество сейчас не один, – заметил он лениво. – Я не могу о вас доложить.

– Мне разрешено входить без доклада, – сухо напомнил Алексей.

Кутайсов пожал плечами и плюхнулся в кресло.

– Я только предупредил, что сейчас может быть не лучшее время.

Сжав зубы, Алексей шагнул мимо него к двери и громко постучал. Ответа не было. Потом Алексей услышал женский смех и отпрянул, но резкий окрик пригвоздил его к полу:

– Кто там? Войдите.

Зло зыркнув на ухмыляющегося Кутайсова, Алексей вошел.

Император и Нелидова сидели по разные стороны стола, сблизив головы над чертежами замка. Если на лице императора и промелькнуло неудовольствие, он быстро его скрыл, но Алексей все равно мысленно проклял несчастного камердинера – неужели нельзя было объяснить, как есть?

Нелидова запрокинула голову и весело уставилась на вошедшего.

– Что у вас там? Надеюсь, интересное?

– Результаты вчерашней инспекции. И сообщение о церковных поставках.

– Давайте сюда, – император хлопнул ладонью по столу.

Алексей позавидовал их бодрости: хотя его величество, верно, только проснулся, а Нелидова еще не ложилась, оба были радостны и румяны. Впрочем, радость императора стухла, стоило ему пробежаться взглядом по отчету об оружии.

– Все хуже и хуже, – пробормотал он. Перевел взгляд на церковный лист. Изумился. Подозрительно прищурился. – А эти-то с чего так расщедрились? Еще осенью митрополит велел мне катиться к черту.

– Раскаялся и одумался? – рассмеялась Нелидова.

– Скорее уж впечатлился, когда Изнанка вылезла прямо у него под носом. Но если выполнит, отлично, – император перевел взгляд на Алексея. – С Мелиссино говорил?

В горле встал ком.

– Говорил. Он твердо стоит на своем. Предложил вернуть кого-нибудь из опалы и назначить военным губернатором.

– Вернуть из опалы? – императора перекосило. – Кого это, интересно, он предлагает вернуть из опалы? Может, Платона Зубова?

– Кого-то, кто видит бесов, ваше величество.

– Любого, кто слишком часто напоминал матушке о нерешенных проблемах, отправляли с глаз долой. Прикажете мне выбирать между глупцами, решившими, что угрозы нет, и хитрецами, все понимавшими, но молчавшими императрице в угоду?

– Но раньше и положение было не столь серьезным, – возразила Нелидова.

– Уже тогда было ясно, к чему все придет, если пустить дела на самотек, – отрезал император. – Нет уж, пока есть хоть какой-то выбор, обойдусь без матушкиных дутых дуралеев. Алексей Андреевич, вы сможете принять на себя обязанности генерала Мелиссино?

Ответ мог быть только один. Скрепя сердце, Алексей выдавил:

– Да, ваше величество.

Облегченная улыбка императора была дороже любых наград.

– Видите? – повернулся он к Нелидовой. – У меня есть то, что матушкиному двору и не снилось. Люди, которые действительно готовы работать.

Алексей надеялся прочесть на лице Нелидовой то же одобрение, но она лишь фыркнула:

– Я поражена, что наш славный предприниматель Кутайсов еще не принимает ставки на то, кто из вас первый свалится от переутомления. Сколько у вас уже должностей, Алексей Андреевич? Я надеюсь, вам за каждую выплачивают полное жалование?

Император погрозил ей пальцем:

– Мне бы кто выплачивал жалование за каждый вопрос, в который я вынужден вникать, потому что никто в этой стране не умеет делать свою работу.

– Ну так запросите компенсацию из казны. Вы же не всю ее сожгли?

Император нахмурился – на миг и Алексею показалось, что Нелидова зашла слишком далеко. Но грозовая туча унеслась так же быстро, как наплыла. Император улыбнулся.

– Казна живет отдельно от меня. Еще один правитель, который лазал бы в нее, как в свой карман, и государство бы точно обанкротилось.

– Ну вот. А я так мечтала стать вторым Меншиковым… – Нелидова вспорхнула со стула и подхватила с подлокотника плащ. Алексей так привык видеть ее в офицерском мундире, что почти перестал обращать на это внимание. – Что ж, если мы больше не нужны, то позвольте оставить ваше величество наедине с тяжкими думами о судьбах государства.

Она отвесила мужской поклон и подхватила растерявшегося Алексея под руку.

– Пойдемте, прово́дите меня.

Алексей боялся, что Нелидова потащит его до самых своих покоев – будто мало ему странных слухов о себе и возмутительных намеков Кутайсова. Истина оказалась еще хуже: она потащила его на улицу. Он не упирался, позволяя этой крошечной женщине волочь его, как собачку на поводу. Только у подножия лестницы не выдержал:

– Да куда вы меня тащите?!

– Составить мне компанию на освежающей прогулке.

– Но вы же только что из патруля!

– Как благородно с вашей стороны беспокоиться о том, чтобы я не переутомилась. Если бы только у всех нас были такие заботливые друзья! – ее голос сочился таким ядом, что Алексей прикусил язык.

Небо было черным, но Нелидова демонстративно отвернулась от огней ночного города и потянула его во мрак, на набережную Невы. Ветер дул страшный, а Алексей был без плаща. Император ввел утепленные зимние мундиры, чтобы военные больше не мерзли на заснеженных улицах, но Алексей слишком много времени проводил в помещении, чтобы носить такой, и на нем была обычная форма. Нелидова, не замечая охватившую его дрожь, замерла у кованого ограждения. Река была стянута льдом и припорошена снегом. Свет редких фонарей искрился на нем бронзовой россыпью.

– Эта прогулка б-больно уж ос-свежающая, – простучал зубами Алексей.

– Зачем, скажите на милость, вы согласились?

– Вас проводить? С-сам задаюсь этим вопросом.

Нелидова нетерпеливо топнула ногой.

– Взять на себя обязанности генерала Мелиссино!

Алексей оторопел. Уж не метила ли она сама в военные губернаторы?

– А кто, если не я?

– Кто угодно! – отрезала Нелидова. – Вы когда в последний раз в зеркало смотрелись? У вас вид ходячего мертвеца! Павел Петрович об этом не беспокоится только потому, что считает такой вид образцовым для порядочного трудяги, но у вас своя-то голова на плечах есть? Вы же себя в гроб загоните!

Алексей клацнул зубами, уже не от холода. Ей-то какое дело?

– При всем уважении, Екатерина Ивановна…

– Сдалось мне ваше уважение! – щеки Нелидовой раскраснелись от мороза и злости. Видеть ее такой было почти приятно. – Ну почему вы оба такие упрямцы? Павел Петрович хотя бы спит каждую ночь, а вы? Кутайсов сказал…

– Кутайсов? Он-то здесь при чем?

– При том, что этот болтун вечно обо всех сплетничает. Так вот, он недавно сказал, будто видел, как вы шастаете посреди ночи на любовную прогулку, да только кто в это поверит? Вы и сердечные прогулки – выдумал же…

Пришел черед Алексея залиться гневным румянцем.

– Что, так уж невероятно?

– Абсолютно невероятно, – безжалостно подтвердила Нелидова. – Да я бы вас первая поздравлениями засыпала, но у вас же в голове ничего не помещается, кроме работы и императора.

Нет, это уже ни в какие ворота не лезет… Обида пронеслась по венам стремительно и жгуче – диво, что снег под сапогами не изошел паром.

– Послушайте… – прошипел Алексей.

Но тут уши взрезал хруст разламывающегося льда.

Он уставился на реку, расчерченную глубокой трещиной. Поверх выступила черная вода, точно кровь из раны. В ноздри ударил сладко-прелый аромат гнили. Алексей завороженно смотрел, как трещина ширится, расползается чернильным пятном и из речных глубин с бульканьем лезет что-то белое и изломанное. Тонкие костлявые пальцы ухватились за край льдины. Выбеленные водой и временем, облепленные густыми ошметками тины, они лезли наружу – десятки, сотни, копошащееся месиво костяных опарышей…

– Алексей Андреевич! Алексей, что с вами?

Ладони обожгло холодом. Алексей вцепился в него, как в последнюю опору, и удержался, чудом не упав виском на гранитный столбик ограждения. Дыхание вырывалось из груди со свистом, оседало в воздухе мутными облачками пара. Сердце колотилось.

На реке белел снег, первозданный и нетронутый.

Маленькая ладонь с силой похлопала его по щеке.

– Алексей Андреевич, вы меня слышите?

Не разгибаясь, он поднял голову.

– Вы мне сейчас пощечину дали?

– Ах, вам такое нравится? Следовало догадаться.

Нелидова стояла, уперев руки в бока. Ветер трепал ее черно-белый плащ, волосы развевались темным облаком, а щеки горели ярче прежнего. Никто в целом мире не назвал бы ее сейчас неказистой.

– Как вы… быстро меня раскусили, – выдавил он, с трудом переводя дух.

Она закатила глаза.

– Да тут раскусывать на один зубок. Каждый мужчина в глубине души мечтает, чтобы сильная женщина хоть разок хорошенько отхлестала его по щекам. Вы тему-то не переводите. Что с вами такое? Уже обмороки от усталости пошли?

Алексей снова покосился на реку. Скажет правду – Нелидова сочтет его сумасшедшим. Только и нужно, что солгать. Разве не этим он занимался всю жизнь?

– Мне показалось, что из реки лезут мертвецы.

Нелидова вскинула брови.

– И только-то? Разве не должны были схватки с бесами закалить ваши нервы?

– Ну извините! – выдохнул Алексей. – Я такое не каждый день вижу.

Нелидова пожала плечами.

– Павлу Петровичу тоже вечно мерещится всякое. Он говорит, это не бред, а отголоски прошлого, будущего и того, что лежит за гранью мира. Про Петербург ведь не просто так говорят, что он построен на костях. Может, он и вовсе проклят – о таком вы не думали?

– Многие древние города построены на «костях» своих строителей, – возразил Алексей.

– Так может, они все прокляты. Что хорошего можно возвести на фундаменте из крови и костей?

– Это уже какой-то мистицизм.

– Да ну? – Нелидова остро улыбнулась. – Вы всю жизнь глядите в лицо тьме и пожираете бесов на завтрак, а легенды о проклятых городах считаете мистицизмом?

Алексей вспыхнул. Неужели она тоже знает, что он такое?

Ну, конечно, знает… Тут и слухов не надо – у императора от нее тайн нет.

– Это другое. Бесогонство – все равно что наука, здесь есть свои правила и законы, просто мы не все еще знаем. А проклятья… Если бы проклятье падало на каждый город, при постройке которого умирали люди, уже весь мир бы ушел под воду.

– Что ж, может быть, дело и не только в этом. Но разве вы не чувствуете, какая гнетущая тут атмосфера? Знаете, сколько людей бросалось в эту реку? А сколько умирало в местных вспышках болезней и наводнениях? Да и в конце концов, разве сам основатель этого города не должен быть проклят?

– А это-то вы с чего взяли?

Мало кого в их истории почитали так, как Петра Великого. Если уж он проклят…

– А по-вашему, человек, убивший собственного сына, не заслуживает быть проклятым? – глаза Нелидовой сверкнули. – Как по мне, хуже преступления не придумаешь. Даже странно, как часто это случается. Петр Великий, Иван Грозный… И у всех, если верить Павлу Петровичу, были при себе эти Темные.

Алексей потрясенно уставился на нее. Он об этом слышал впервые.

– Чего вы так вытаращились? Не знали? Ну, я бы на его месте тоже об этом помалкивала.

– Что вы пытаетесь сказать? – голос не слушался. Уж конечно, его величество бы никогда…

– Да разумеется, не это! Вы что, с ума сошли? – Нелидова раздраженно тряхнула головой. – Только сами знаете, что люди могут выдумать, если им волю дать.

Чудовищная догадка поразила Алексея.

– А Александр? Александр об этом знает?

– Понятия не имею. Его тоже обучал этот всезнающий пруссак – может, знает, а может и нет. Но не вздумайте с ним об этом заговаривать, слышите?

– Не бойтесь, не стану.

Мысли бились о стенки черепа растревоженными осами. Александр с таким отчаянием был готов доказывать свою преданность отцу и приносить любые клятвы… И пришел в такой ужас, когда узнал, какая участь постигла покойную императрицу… Конечно, все это и так объяснимо, но прибавь череду кровавых исторических совпадений… Только из-за чего же эти совпадения случались?

«И он все равно спас мне жизнь».

Чудовищные образы из ночных кошмаров закружились перед глазами мрачным калейдоскопом. Алексея затошнило.

Нелидова встала на цыпочки, заглядывая ему в лицо.

– Что вы там уже себе выдумали? Дайте угадаю, вы сто лет не были в театре. Когда людям не хватает театральных трагедий, они вечно воображают их героями себя.

– Я никогда не был в театре, – пробормотал Алексей, едва понимая, о чем они говорят.

– Как?! – ахнула Нелидова. – Ни разу? Ну это просто неприлично! Непременно нужно исправить.

– Только не в ближайшее время, – буркнул он. – Сейчас не до театров.

– Все вы так говорите, – фыркнула Нелидова. – А потом начинаются заламывания рук и «О, я проклят небесами!» Держу пари, вас хоть раз в жизни да посещала такая мысль. Признавайтесь, посещала?

Раз в жизни? Алексей едва не рассмеялся.

Глава 50. Чертова пасть

Улицы еще были заметены снегом, но выехавшие на Дворцовую площадь кареты покрывал слой пыли, словно процессия много дней ехала по сухим растрескавшимся дорогам. Дверцы раскрывались, один за другим появлялись люди в угольно-черных мантиях поверх алых супервестов, на которых были вышиты белые восьмиконечные кресты. Делегация рыцарей Мальтийского ордена прибыла в Петербург.

Император встречал гостей величаво и торжественно, Куракин и Нелидова сияли подле него, но Алексей особого благоговения не испытывал. Он видел перед собой лишь группу чудаков в странных беретах с торчащими перьями: несколько десятков – слишком мало для существенного перелома. Интересно, везет ли хоть одна из этих карет освященное оружие? Прочитай Нелидова его мысли, непременно посетовала бы, что работа без продыху убила в нем всю романтику. И была бы неправа: нельзя убить то, что умерло уже давно.

Но неужели ему одному все это кажется нелепицей? Единственный истинный рыцарь сидел на троне, все остальное – бестолковый маскарад.

Алексей нашел глазами Александра. Тот стоял по правую руку от отца и казался воплощением невинной безмятежности. Или старые страхи оставили его душу, или он был первоклассным актером, да только в это Алексей не верил – слишком Александр искренний, чтобы поддерживать мастерскую игру так долго. Нет, просто в императорской семье воцарился мир, и теперь единственный их враг снаружи.

Бесов на ночных улицах поубавилось, офицеры потихоньку приучались работать, и только странные разломы не позволяли вздохнуть спокойно. Караулы отстреливали бесов на подлете, по ночам подходили читать молитвы священники, однако трещины ширились – медленно, но неизбежно. Сейчас они были длиной в два лошадиных корпуса, а прорываться все равно не спешили. Император лелеял надежду, что подсказку смогут дать прибывшие мальтийцы, но Алексей не особо верил в силу древних знаний. Свои ожидания он возложил на ответное письмо от Германа, но то все не приходило.

Прежде Алексей мало следил, что происходит в мире, но теперь высматривал в газетах новости о ходе французской кампании в Италии. Кто-то называл происходящее там бойней, кто-то – восхождением гениального полководца, перед которым вострепещет весь мир. Но Алексея не волновали ни горы итальянских трупов, ни генерал Бонапарт – он хотел знать, в порядке ли Герман. Да разве о таком напишут в газетах?

Во снах Алексей бесцельно метался в царстве теней, убежденный, что еще чуть-чуть, и найдет среди них старого наставника, но каждый раз точно на прозрачную стену натыкался.

Иногда он различал в колышущемся мраке и другие силуэты: смеющуюся женщину, длинноволосого мужчину в восточных одеждах и – далекую насмешливую тень из стеклянного кратера на Изнанке. Но к ним Алексей приближаться не смел: манящие, но угрожающие, фигуры источали тягостную ауру смерти. Он знал: дотронется – сразу перенесется в очередной липкий кошмар.

Наконец, в один из зябких темно-синих вечеров в штабе объявился Кутайсов с сообщением, что император срочно хочет его видеть. Скрипя зубами от необходимости идти куда-то в сопровождении ненавистного камердинера, Алексей дошел с ним до приемной и не смог отказать себе в удовольствии захлопнуть дверь прямо перед его носом.

Император был один. Вьющиеся в камине языки пламени оранжевыми отсветами плясали на его усталом лице. Он все так же вставал рано и ложился поздно, с утра до вечера выслушивал доклады, составлял и подписывал указы, отдавал распоряжения, проводил инспекции и до мелочей вникал в каждое дело, но пепельные тени все глубже впивались в его лицо, подчеркивая резкие морщины. Теперь Алексей понимал, почему Нелидова так на него накинулась – просто вывалила все то, что не решалась обрушить на своего обожаемого Павла Петровича.

– Иди сюда. Взгляни-ка на это.

На столе перед императором лежал пожелтелый лист с оборванными краями, мятый и потрепанный, будто его вырвали в спешке, несколько дней проносили в кармане и неряшливым комком впихнули в руки первому встречному.

Зажглась надежда:

– Это от Германа?

– Да.

– Только эта страница? Больше ничего?

– Ни единой приписки.

Алексей заглянул в бумагу. Вверху едва читаемым истертым шрифтом было выведено по-французски: «Сказание о Содоме». Алексей наморщил лоб.

– Это из Ветхого Завета?

– Не совсем. Почитай.

Алексей прищурился. Сказание начиналось так же, как он и помнил, но на середине страницы сердце екнуло: в тексте говорилось о разверзшихся по городу огненных зевах. Черный огонь вылился на улицы порочного города из чертовой пасти, пожирая тела и души грешников, и в один день от него осталось лишь выжженное пепелище.

– Это не оригинальный текст, и мне кажется, что некоторые строки я встречал в заметках о гибели Помпеи, – император хмурился. – Как думаешь, что он хотел этим сказать? Что моя столица не подлежит спасению?

– Думаю, это он мог бы сказать и прямо.

Алексей еще раз пробежался по тексту, надеясь выцепить какую-нибудь малюсенькую приписку, сделанную рукой Германа, но тот или слишком спешил, или не посчитал нужным выразиться яснее.

– Если «огненные зевы» – это разломы, а вырвались из них бесы, значит, их открылось так много, что бесы смогли уничтожить город до основания?

– Понятия не имею, – император ткнул пальцем в жалобно зашуршавшую бумагу. – Да и не это важно. Где здесь инструкция? Где путь к спасению?

– Такие легенды обычно служат предостережением, а не инструкцией, ваше величество.

Алексея смущало другое: почему сначала «огненные зевы», а потом – одна только «чертова пасть»? Он несколько раз перечитал идущие друг за другом предложения, чтобы убедиться, не подводит ли его знание французского, но нет – множественное число действительно менялось на единственное. Выходит, сперва разломов было много, а потом открылся самый большой, из которого и вырвался черный огонь?

Алексей постучал пальцем по слову «пасть».

– Вы понимаете, почему меняется число?

– У авторов старых текстов часто свои собственные представления о грамматике. Но если здесь нет внятных ответов, какой от этой бумажки прок? Можно подумать, и так не ясно, что от этих ненормальных разломов надо ждать беды! – император раздраженно откинулся на спинку кресла. – Я уже несколько раз пытался срастить их сам, но ничего не выходит.

– Я могу попытаться вскрыть один из них, – неуверенно предложил Алексей. – Раньше я уже открывал только формирующийся разлом. Может, если разобраться с ними поочередно…

– Мы понятия не имеем, какого размера они на самом деле. И после этого духоподъемного текста я сильно сомневаюсь, что это хорошая идея.

– Но нельзя ведь просто ждать, пока от города останется пепелище.

– Что-то делать нужно, – согласился император. – Но с этой стороны мы перепробовали все, что могли.

Алексей вздрогнул.

– Вы хотите…

– Да. Нужно действовать так же, как с тем подземным разломом. Дождаться подходящего и, прежде чем сшивать его, отправить на Изнанку разведывательный отряд к этим, ненормальным. Может быть, их удастся сшить Иглой с той стороны. Или просто узнать хоть что-то, – император скомкал лист, но, опомнившись, снова разгладил и сунул в ящик. – Отряд поведешь ты. Это наша последняя надежда, так что будь готов.

В голове забухал черный молот. С усилием Алексей выдавил:

– Да, ваше величество.

Император смерил его пристальным взглядом.

– Что с твоими глазами? Я давно уже заметил. Они ведь раньше не были такими черными.

Алексей окаменел, как ребенок, пойманный у разбитой вазы.

– Сними перчатки, – приказал император.

Каждая мышца в теле напряглась, но Алексей не посмел ослушаться. Стянул перчатки, обнажив покрытую черными разводами кожу. Только тонкие белесые шрамы на костяшках, где он разбил руки, вытаскивая их с Александром из стеклянного кратера, да вздутые черные вены выделялись в серой мути.

Император наклонился вперед и провел холодными пальцами по его пылающей ладони.

– Ты жжешь больше тьмы, верно?

– Да, ваше величество.

Прежде Алексей был бы рад такому вниманию, теперь – едва удерживался, чтобы не отдернуть руку. Если его величество узнает, в какую беспомощную развалину он превращается без тьмы внутри…

Император нахмурился.

– Кутайсов жаловался, что ты на него набросился. Из-за этого?

Алексей замотал головой.

– Нет, мы просто… Мы повздорили из-за… – он почувствовал, как горят щеки. – Из-за ерунды, ваше величество.

Император потер залегшую меж бровей складку.

– Честно сказать, я не ждал, что вокруг тебя так быстро нарастут дурные слухи. Скрывать твои силы бессмысленно, но людскую суеверность я здорово недооценил.

Алексею отчаянно хотелось спрятать руки за спину, а еще лучше – самому забиться в какую-нибудь щель. Каждое слово резало, как кинжал.

– Да что у тебя с лицом? Я же тебя не браню. Только хочу сказать: не перегибай палку там, где этого можно избежать. Не хватало еще тебе влипнуть в какой-нибудь скандал.

Алексей дергано кивнул.

– Хорошо. Еще нужно увеличить количество патрулей, – император так резво перескочил на новую тему, что Алексей едва за ним поспел. – Кто-нибудь из новобранцев, которых ты обучаешь, уже готов выйти на улицы?

– Может быть, несколько из тех, у кого была хоть какая-то солдатская подготовка.

– Тогда начинай потихоньку выпускать их в патрули с более опытными бесогонами. Это все, можешь идти.

Алексей поклонился и поспешил к двери, на ходу натягивая перчатки.

От развалившегося в кресле Кутайсова его подавленный вид не укрылся – с чего бы еще тому быть таким довольным…

– Что, неудачно поговорили? – поинтересовался он с зевком.

Алексей не удостоил его ответом. Интересно, если одним прекрасным вечером он придушит Кутайсова его собственным шейным платком, это сочтется «скандалом»?

Пустые мысли, но какие же сладкие.

Глава 51. Экспедиция на Изнанку

Остановившись посреди коридора, чтобы отдышаться от приступа черного кашля, Алексей бросил беглый взгляд в окно и приметил на площади Константина, шагающего бок о бок с бесогонкой из полка Нелидовой. Рядом с коренастым великим князем белокурая девушка казалась совсем хрупкой, почти ребенком. Они держались так близко друг к другу, что Алексей сразу вспомнил заявление Константина, будто тот предпочел бы любую бесогонку своей тихонежене.

Впрочем, едва ли он стал свидетелем любовного свидания. Шагах в двадцати за ними следовали подчиненные: солдаты в черно-белых мундирах и девушки, прячущие лица масками. Алексей отвернулся и зашагал дальше. Его ждало очередное занятие с новобранцами.

Новые инструкции дали свои плоды: в столицу стягивались люди, в самом деле видящие тьму. Их было немного, даже полусотни не набиралось, но Алексей надеялся, что мало-помалу дело пойдет. Добровольцы подобрались самые разные: крестьяне, сельские лекари, пара деревенских священников, солдаты, никогда не проходившие бесогонскую подготовку, бедняки из близлежащих городов… Был даже сынок какого-то барона, проигравшийся в пух и прах и наотрез отказавшийся называть свою настоящую фамилию.

Способности у всех были разные, многие обучались туговато, но Алексей терпеливо вбивал им в головы основы бесогонской подготовки, как когда-то вечерним кадетам. По самым смелым прикидкам, выпустить пеструю толпу бывших крестьян и горожан на улицы, чтобы те не погибли в первой же схватке с серьезным противником, можно было месяца через три. В бывших солдат веры было больше, но Алексей и их бы потренировал подольше – теперь, когда в городе то и дело разверзался очередной зловредный разлом, любая стычка с бесами могла оказаться неподготовленному отряду не по зубам.

Алексей рассказывал о тактике битв на Изнанке, когда в дверь отведенной под занятия комнаты забарабанили. Он раздраженно обернулся и увидел на пороге Лена.

– Ваше превосходительство, вас требует к себе его величество.

Алексей с досадой отодвинул труд прусского генерала, выдержки из которого зачитывал, и подошел к двери. Лен посторонился и хотел уже отправиться восвояси, но Алексей его остановил:

– Докончите урок за меня. Вы ведь бывали на Изнанке?

– Не часто, – ответил Лен уклончиво. К гадалке не ходи – при первой возможности открестился от тяжелой и опасной работы. При покойной императрице насильно служить в черно-белых войсках никого не заставляли.

– Значит, справитесь.

Лен покосился на простоватые лица мужиков, сидевших в первом ряду. Рослый курчавый детина с носом-картошкой дружелюбно ему осклабился. Лена аж перекосило.

– Я глава вашей свиты, а не сельский учитель. Возиться с крестьянами в мои обязанности не входит. Уверен, если они пропустят один день занятий, большого вреда не будет.

Алексей оскалился.

– В ваши обязанности, Лен, входит делать то, что я вам приказываю. Нам нужно как можно быстрее вылепить из этих людей что-то приличное. Чтобы от них была польза. Польза, понимаете? То, чего от вас я уже отчаялся добиться.

На высоких скулах Лена расползлись алые пятна. Он открыл рот, готовый взвиться. Алексей, не выдержав, сжал его плечо и как следует тряхнул.

– Вы меня услышали, или мне повторить погромче? Идите преподавать, не тратьте хотя бы мое время!

Добрую минуту Лен боролся с собой. Попытался сбросить руку Алексея, но тот лишь крепче сжал пальцы. Гневная краска неохотно уступила место бледности.

– Как будет угодно вашему превосходительству, – процедил Лен, сверкая глазами так, будто надеялся испепелить ненавистного начальника взглядом.

Алексей едва не рассмеялся. Тени в груди зашлись в радостном танце.

– Приступайте.

Он выпустил Лена и поспешил к императору.

Намечалось что-то большое – все, кто имел отношение к руководству бесогонами, были в сборе: Александр и Константин тихо переговаривались о чем-то у камина, Нелидова зевала в кресле, и даже граф Литта, координировавший мальтийских рыцарей, чинно восседал на диване.

– Константин обнаружил набухающий разлом, – объявил император, жестом подзывая Алексея к столу. На разложенной карте города небрежной рукой великого князя был накорябан крестик.

– На набережной Лиговского канала, недалеко от Знаменской церкви, – подтвердил Константин. – Этим вечером должен порваться.

Надо же, а Алексей готов был поспорить, что подходящий разлом найдет Александр. Сражался Константин отлично, но вот управлять царским огнем и чуять бесовскую энергию у него выходило намного хуже, чем у брата. Александр тоже глянул с удивлением, но тут же тряхнул головой:

– И я нашел один, рядом с Таврическим дворцом. Но он будет зреть еще дня два.

Брови Алексея поползли вверх. Обычно великие князья, если и выходили на поиски в одну ночь, то осматривали разные концы города. Но Таврический дворец располагался совсем недалеко от Знаменской церкви…

Император тоже посмотрел на сыновей с недоумением.

– Могу я узнать, с какой радости вы двое патрулировали одну часть города?

Александр снова покосился на Константина. Тот вспыхнул.

– Я… Я слегка отклонился от курса, ваше величество.

– «Слегка отклонились»? Каким это образом вы «слегка отклонились», чтобы оказаться в противоположной части города?

Константин покраснел пуще прежнего, зато Нелидова вдруг расхохоталась.

– Ну полно, ваше высочество, так и признайтесь, что волочитесь за моими бесогонками! Они же сегодня подчищали Лиговский канал.

– Екатерина Ивановна! – возмутился Константин, но его негодованию недоставало искренности.

– Этого еще не хватало, – скривился император. – Почему бы в следующий раз, когда вам взбредет в голову «слегка отклониться» от маршрута, вам не сделать это в сторону своей законной супруги?

Теперь усмехнулся и граф Литта. Даже в уголках губ Александра поселился намек на улыбку.

– Ты-то чего разулыбался?! – накинулся Константин на брата. – Что-то тебя рядом с законной супругой я тоже вижу не часто!

– Ну хватит! – прикрикнул император. – То, что наш род придется продолжать Николаю, и так уже всем ясно, давайте вернемся к тому, зачем мы собрались. Граф Литта, рыцари смогут выступить в караул этим вечером?

– Так точно, ваше величество, – кивнул темноглазый итальянец.

– Хорошо. Алексей Андреевич, как только открывшийся разлом зачистят с той стороны, я хочу, чтобы вы с полутора сотнями свежих людей выдвинулись по Изнанке к Александро-Невскому разлому. Артиллерию не берите, это слишком вас задержит.

– Полутора сотнями? – изумился Алексей. – Но это почти половина всех сил, которыми мы располагаем.

Он не слушал.

– Еще полсотни пусть ждет с этой стороны разлома на случай, если понадобится подкрепление. Александр, ты со своими людьми будешь следить за обстановкой у Александро-Невской лавры. Константин, на тебе Васильевский. Все остальные патрули отменить, оставшиеся бесогоны пусть дежурят в штабе на случай, если случится что-то непредвиденное. В караул дворца сегодня встанут мальтийские рыцари и бесогонки. Екатерина Ивановна, найдется у вас кто-то, кто сможет принять командование?

– Ну конечно. У меня много талантливых «офицеров».

Алексей недоуменно покосился на Нелидову.

– Принять командование? Разве вы…

Она окинула его снисходительным взглядом.

– Разумеется, я иду с вами.

Бурая земля угрюмо топорщилась остовами черных зданий. Алексей давно не был на Изнанке и почти забыл, как давят на плечи гнетущие алые небеса. Нелидова шла подле него и, несмотря на знойную духоту, куталась в черно-белый плащ. Даже она в этом мертвом мире утратила прежнюю живость. Солдаты шагали за ними на почтительном расстоянии, но, как ни хотелось Алексею разбить глухое липкое молчание, на ум ничего не шло.

В обычном мире они добрались бы до места за час, но время и расстояние на Изнанке обманчивы. Перепутанные нити разрушенных улиц сбивали с толку больше, чем ориентировали. Уже скоро Алексей не был уверен, куда ведет свой отряд.

– Отвратительное место, – Нелидова не отрывала глаз от бордового горизонта. – Если кадетов все детство сюда гоняют, ясно, чего вы выросли таким злюкой.

Алексей пропустил шпильку мимо ушей.

– Но вы же не первый раз на Изнанке?

– Нет. Мои учителя начали с того, что провели меня сюда. Так сказать, задали тон обучению.

– Ваши учителя?

– Отставной бесогон и его жена. Отец нанял их, когда выяснилось, что я не просто девочка со странностями, а действительно кое-что вижу. Славные люди – своих детей у них не было, так что меня как родную любили. Пока я не стала смолянкой – в этом склепе поддерживать связь с внешним миром уже затруднительно.

– Вы, кажется, не слишком любите Смольный, – Алексей переступил через перегородившую дорогу гнилую балку и подал Нелидовой руку, но та, точно не замечая, перепорхнула через преграду сама.

– О, он прекрасен по-своему. Прелестные барышни обучаются премудростям светских ужимок и обрастают ворохом знаний обо всем на свете – это ведь так романтично! Уже выпустившись, я заново его оценила, – Нелидова нахмурилась. – Но я не люблю, когда меня запирают. В жизни и так мало свободы, куда уж ограничивать ее еще сильнее?

Алексей пожал плечами. Он на своей шкуре испробовал строгость порядков в закрытых учебных заведениях, но ведь это – просто ступень на дороге в жизнь. И разве знать, что ты при деле и приносишь пользу, не важнее этой неопрятной необузданной «свободы»?

Смех Нелидовой шершавыми комками разлетелся над припорошенной пеплом землей.

– Да уж, вам-то что об этом рассказывать… У вас предел мечтаний – чувствовать твердую руку на своем ошейнике.

Алексей оскалился.

– Ну кто-то же должен работать, пока вы носитесь со своими мечтами о свободе.

– Ах, вы обиделись? Не обижайтесь. Смотрите, к нам уже и гости летят.

Из покосившегося особняка на дорогу вылетел рой мелких бесов. Алексей рявкнул команду, и солдаты перестроились в боевую формацию. Их было больше, они были хорошо подготовлены и закалены месяцами непрерывных сражений и учений. Под выверенными ударами бесы разлетались черными клочьями. Алексей ощутил прилив гордости, но враг был несерьезным – на Изнанке водились противники куда опаснее.

Они прошли мимо земляного вала. От его подножия разбегались глубокие трещины, которые приходилось перепрыгивать. Вниз никто не сорвался, но бесогоны все равно занервничали, точно чувствуя: упадешь в такую, и трещина тотчас сомкнется, пережевывая несчастного земляными челюстями. Пока что на пути встречались лишь некрупные твари, и они все еще не потеряли ни одного человека, но напряжение только росло. Алексей тяжело оглядывал бледные лица: с кем-то он вместе учился, кому-то преподавал, кого-то помнил еще по Гатчине. В отличие от императора, Алексей не мог удержать в голове фамилии всех, но маршируя сквозь выжженные пустоши и мертвые кварталы, он понял, что мысль о возможных потерях наполняет его тревожным трепетом. Сегодня это были его люди, все до единого. Он в ответе за то, чтобы вывести их с Изнанки живыми.

Под ногами хрустели кости. Позади должна была остаться уже добрая половина пути, но каждая следующая улица с обгорелыми фасадами и черными зевами окон была похожа на предыдущую. Казалось, они уже много часов бредут наперерез ржавому и проперченному ветру.

Нелидова замедлила шаг, разглядывая торчащие из окна высокого здания костлявые руки. Даже для скелета они были чертовски тонкими, будто сплетенными из желтых нитей.

– Можно подумать, их тут голодом морят, – Нелидова натянуто улыбнулась.

– Может, и морят, – сухо ответил Алексей. – Бесами разве наешься?

Скелеты его не тревожили – пока что они восставали только в кошмарах. А вот бесы – вернее то, что сегодня их так мало, – здорово напрягали. Обычно на Изнанке шагу не ступишь, не вляпавшись в выводок тварей, способных на несколько часов занять хороший отряд с артиллерийской поддержкой. Сейчас же они будто гуляли на закате в своем мире: какие-то твари попадались, но мало, и больно ленивые.

Неужели их борьба приносит плоды? Все это время они верили, что бесов нельзя истребить под корень, только отвадить в таких количествах вылезать в человеческий мир. Что если они, сами того не подозревая, добились большего? Похоже на детскую грезу, но если кому-то и суждено избавить мир от зла, разве может этим спасителем быть кто-то, кроме его величества?

– Это он? – Нелидова кивнула на просвет меж домами, где мутно мерцали алые отсветы.

– Похоже. – Алексей ускорил шаг. – Готовьте Иглу.

С этой стороны разлом горел еще ярче и уродливее. Густо-алая сердцевина, обрамленная угольной дымкой, щерилась кровавым оскалом, только и мечтая раззявить пасть и заглотить беспечно спящий город. Но, как и прежде, пульсировала она неправильно. Лихорадочный ритм нетерпения сливался с тяжелым мерным боем – будто отползали и накатывали волны необъятного черного океана.

За разломом начиналась открытая местность. Там, где в настоящем городе текла река, проходило глубокое каменистое ущелье. Его дно скрывала клубящаяся тьма, с шелестящим смехом облизывавшая неровные растрескавшиеся края.

«Иди к нам, – шептала она. – Сколько можно ждать?»

«БЕЙ. БЕЙ. БЕЙ».

«БОЙ. БОЙ. БОЙ».

«БЕЙ. БЕЙ. БЕЙ».

– Алексей Андреевич? – голос Нелидовой вырвал его из приступа темной дрожи в такт ритму, в пульс боя. – Вы еще с нами?

– Разумеется. – Алексей махнул ближайшему бесогону на разлом. – Попробуй пройти через него. Может быть, эта дверь открывается только нараспашку.

Тот без лишних слов шагнул вперед и коснулся алого нарыва.

Ничего не произошло.

– Не получается, ваше превосходительство.

Алексей не сомневался, что так и будет. В виски ввинтилась головная боль.

– Пробуйте зашить, – бросил он Нелидовой.

Длинная серебряная игла вспыхнула мутным багрянцем, но то были лишь отблески разлома. Она прошла сквозь черную дымку, как сквозь обычный дым, даже на секунду не подцепив разошедшуюся ткань мироздания. Нелидова пробовала несколько раз – без толку.

Над отрядом сгустилось тягостное молчание. Алексей закусил щеку, давя едкий гейзер отчаяния. Они не могут просто уйти! Его величество сказал, эта вылазка – их последняя надежда…

Он приблизился к разлому вплотную, не смея прикоснуться, но пристально вглядываясь в клубящуюся гниль. Издали та напоминала черный туман, но вблизи походила на копошащихся маленьких насекомых, стеной облепивших разлагающийся труп.

Алексей вспомнил, чему учил его Герман. Потянулся к разлому – не руками, только мыслью. Темный вой в ушах заколебался, настраиваясь на нужную ноту. Цвета поблекли, будто покрылись тонким слоем пепла. Гарь растеклась по горлу липким медом. Алексей затаил дыхание, ожидая, пока сердце войдет в ритм, которым пульсировал разлом. И тогда, наконец, почувствовал: тонкую нить, ведущую вдаль. Она продолжала разлом, пунктиром очерчивая линию будущего разрыва.

Нить уходила за ущелье и терялась средь остовов зданий на другой стороне. Сбоку от изувеченных домов высился холм с покосившейся часовней. Если забраться на нее, он сможет увидеть…

Взгляд заметался по ущелью, обнаружил странный каменистый мост – грубые валуны склеивались друг с другом, образуя арку. Алексей указал на него пальцем.

– Туда. Идем на другой берег.

Бесогоны недоуменно переглянулись, но послушно повернулись к мосту. Нелидова едва слышно прошипела:

– Что вы задумали?

Алексей не ответил.

Он дождался, пока половина отряда благополучно переправится через мост, прежде чем ступил на него сам. Шероховатый камень крошился и исходил меловыми облачками, но держался. Алексей запретил себе смотреть вниз – и так боязно идти над бездной, когда мост шириной в один твой рост.

В этом была его ошибка.

Уже перешедшая на ту сторону Нелидова вскинула руку, крикнув что-то острое и резкое. Алексей отшатнулся, потерял равновесие. В волоске от его носа просвистело черное остроконечное щупальце. Он повалился на спину, с красной вспышкой приложившись локтем о каменный выступ. Попытался вскочить, но дыхание застряло в груди.

По обе стороны моста вздымались уродливо извивающиеся плети. Тьма, обитавшая на дне ущелья, вознамерилась сделать их своей добычей.

Свистящее щупальце схватило черно-белого офицера и в одно мгновение сдернуло вниз. Не успел стихнуть истошный вопль, как полились новые крики и проклятья. Отряд поглотил хаос.

Пара команд, которые Алексей успел выкрикнуть, перекатываясь по шершавому камню, потонули в паническом мельтешении тел и щупальц. Черные отростки колошматили по мосту, по берегам, по солдатам, бросавшимся на них с обнаженными клинками, и по тем, кто пытался спастись бегством. Чернота мазнула в пяди от бедра Алексея, но он чудом успел откатиться. Вскочил на ноги, взмахнул шпагой и – черная лента обвилась вокруг запястья, склизкая и упругая. Алексей рванулся. Шпага со звоном полетела на камни.

Разве может быть тьма такой густой и держать так крепко?!

С яростным свистом полоска стали рассекла щупальце напополам. Отрубленный конец обратился в дым и с шелестящим всхлипом скользнул Алексею под кожу. В голове разорвался колокол. Мир треснул, и в трещины скользнула тьма.

«Не смей терять сознание!»

Скрутившее горло удушье рвалось наружу горьким кашлем. Алексей покачнулся, зашатался на краю моста, таращась в бездонную пропасть. Кто-то с отчаянной силой дернул его за пояс.

Алексей упал назад, непослушными пальцами нащупал откатившуюся шпагу.

«Я решаю, какая честь слишком большая, а какая – в самый раз».

Сознание норовило ускользнуть, рукоять выворачивалась из сведенной судорогой ладони.

«Пожалуйста! – подумал он, давясь чернотой. – Пожалуйста, помогите мне».

Что-то соскользнуло с лезвия – крохотная капля, холодными зубками впившаяся в раздутые тьмой жилы. К локтю потекло онемение.

– Вставайте! Вставайте немедленно, вы!

Хлопок по щеке. Еще один, чуть не выбивший ему челюсть. И тихое серебряное эхо в ушах:

«Вставай».

Алексей перекатился на колени, цепляясь за шпагу, как за самое ценное, что только есть в жизни. Черный пар с хрипом рвался изо рта, но он поднялся. Зашатался, как пьяный. Кто-то поддержал его поперек талии.

– Шевелите ногами, ну!

«В самую гущу бросилась, чтобы меня вытащить… Да она сама как рыцарь».

Нелидова столкнула его на твердую почву. Вцепившись ей в плечо, Алексей ссаженно прохрипел:

– Командуйте отход.

Она не колебалась ни секунды.

– Бесогоны! – прозвенел сквозь жженный гвалт ее чистый голос. – Отступать к домам! Другой берег – пробивайтесь назад к разлому!

Последний приказ был бесполезным – на том берегу почти никого не осталось, сплошь обугленные трупы.

Отступление больше напоминало бегство. Ущельный монстр их не преследовал – не мог или не хотел покинуть глубинную обитель. Но лишь оказавшись среди осунувшихся развалин, люди начали приходить в себя, вырываясь из когтей паники. Нелидова практически тащила Алексея на себе – и откуда в такой маленькой женщине столько силы? Одной рукой он сжимал ее плечо, другой – благословенно холодную рукоять шпаги.

Первый страх схлынул. На лицах вокруг медленно проступало осознание: они отрезаны от прежней дороги наружу. Нужно было что-то делать, прежде чем паника снова лишит солдат разума. С трудом выпрямившись, Алексей принялся отдавать приказы:

– Стройся! Подсчитать и сообщить о потерях! Готовиться выступать!

– Куда? – пролепетал кто-то в задних рядах. – Мы в ловушке!

Алексей скорчил пренебрежительную гримасу.

– Цесаревич говорил, возле Таврического дворца скоро образуется разлом. Мы пройдем через него. Но прежде, – он обернулся к покосившейся часовне на холме, – нужно закончить то, зачем мы здесь.

Глава 52. Разгадка разломов

Трухлявая лестница скрипела под ногами. Затхлый черный конус накрененной башни давил на плечи. За шумом крови в ушах Алексей едва слышал собственные шаги. Внутренности крутило, только холод шпаги в руке протрезвлял воспаленный разум. Поднимавшаяся позади Нелидова то и дело оборачивалась: не прячется ли враг по темным углам? Но кроме них в часовне никого не было. Это ее не успокаивало.

– Ну куда вам вздумалось лезть? – цедила она сквозь зубы. – Вам бы в госпиталь и не вставать с постели дней пять. А еще ведь до Таврического…

Алексей упрямо взбирался по неверным ступеням.

Они вылезли на маленькую площадку под обломанным шпилем, сквозь жерло которого мутно багровело недоброе небо. Алексей подошел к арочной выемке и прищурился. Открывшийся мрачный пейзаж захватывал дух: покосившиеся крыши и скалящиеся шпили, разрушенные площади-воронки и по горло похороненные памятники с изъеденными ржавчиной лицами, озера липкой мглы и торчащие из ущелий пробитые днища кораблей. Песок. Кости. Обрывки истлевшей ткани. Но худшим было не это.

Алексей сам уже все понял, но одно дело – догадываться, и другое – увидеть воочию. Линия будущего разлома, которую он чувствовал своим «темным» взглядом, и не думала обрываться. Она шла вперед и вперед, через весь город, меж погибших зданий и вливалась во второй разлом. Во второй конец разлома.

Пасть. Это была одна большая пасть, раскрывающаяся с краев: от Александро-Невской лавры и до самого Васильевского острова.

Бесы, почти не попадавшиеся отряду на пути, стекались к центру незримой черты. По краям стаи они кружили густо, но в сердцевине превращались в непроницаемую черную стену. Твари мелкие и крупные, бесформенные и очерченные, медленные и быстрые – все стекались к последнему рубежу. А в самом центре, приходившемся на широкую площадь с утопающим в земле дворцом, кружила самая большая из них. Даже с такого расстояния она казалась исполинской. Гигантское крылатое чудовище с сильными когтистыми лапами и уродливой рогатой мордой на длинной шее било воздух перепончатыми крыльями и извивалось, взмахивая хвостом, как кнутом. Взлетало и камнем падало вниз. Скалило мощные челюсти и рычало, рычало…

Алексей попытался представить, какого размера чудище вблизи, и ему стало дурно. Не меньше боевого фрегата. Никто в целом мире не сможет остановить такую тварь – разве что сам Бог.

Алексей вспомнил невысокого светлоликого императора, и сердце болезненно сжалось. Что может сделать один-единственный человек? Даже – он?

– О господи… – выдохнула Нелидова у его плеча. – Неужели такие гиганты существуют? И что оно делает?

– Разве неясно? – голос потемнел от глухого отчаяния. – Проламывает путь на Дворцовую площадь.

Мрачные физиономии бесогонов выдавали полное отсутствие надежды. Добраться до формирующегося разлома им еще по силам, но нужно ведь дождаться, пока ткань между мирами прорвется и либо разобраться с учинившей прорыв тварью, либо дождаться подкрепления снаружи. Даже выждать – задача не из легких. Где найти укрытие в этих мертвых землях? Залягут слишком близко к будущему разлому – могут напороться на непосильного врага, слишком далеко – рискуют пропустить момент и остаться запертыми с этой стороны.

От полутораста человек их осталось меньше сотни. Алексей тащил себя вперед на одном упрямстве, цепляясь почернелыми пальцами за рукоять подаренной императором шпаги. Редкие пистолетные выстрелы отгоняли стайки мелкой бесовской мошкары. Окромя этого шли в мертвой тишине.

Ожидания Алексея снова не оправдались. Когда они добрались до точки, с которой видно было участок сухой растрескавшейся земли – изнанку Таврического сада, – бесов там не было и в помине. Полоса разлома одиноко трепетала в пустом воздухе. На глазах Алексея из-под крыши покосившейся ротонды вылетела бесформенная клякса и нырнула в раскрытый проход.

В горле запершило предчувствие беды. Разве мог разлом открыться так быстро? Александр ошибся? Или они так долго странствовали по мрачным пустошам?

– Вперед! – гаркнул Алексей бесогонам и, цепляясь за норовящее ускользнуть сознание, ускорил шаг.

Он первым вырвался с Изнанки и едва не грохнулся навзничь, запнувшись о чье-то тело. Шпагу держал наголо, но этого не требовалось: все было кончено. Пара дюжин трупов валялась среди тающих сугробов. Всполох белоснежного пламени поглотил последних черных тварей, и, вскинув голову, Алексей столкнулся взглядом с Александром. Тот был бледен почти до синевы. Его глаза изумленно распахнулись:

– Что ты…

Алексей посторонился, выпуская идущих следом бесогонов. Вопрос исчерпал себя сам.

Как же кружится голова…

– Что с тобой? – наклонился к нему Александр. Протянул было руку, но Алексей отшатнулся:

– Не надо. Что здесь произошло?

Глаза Александра потемнели.

– Я ошибся. Я был уверен, что… Может быть, это из-за того, что тот разлом рядом. Может, так они созревают быстрее – тогда понятно, почему мы вовремя не обнаружили тот, у лавры. И твари, прорывающие такие разломы, только и ждут, чтобы вырваться наружу. Этот еще в первом часу открылся – я почувствовал, пока стоял в карауле, – Александр стиснул зубы. – Свободных людей почти не было, и тот разлом мы тоже оставить без охраны не могли, пришлось запрашивать подкрепление из дворца. Я уж думал, вообще не придет – кто там командовал в твое отсутствие?

Алексей скривился:

– Подполковник Лен. Но вы справились, верно?

– Справились? – переспросил Александр с горечью. – Если три десятка трупов у нас теперь «справились»…

– Но тварь вы уничтожили? Или снова улетела в разлом?

– Уничтожил, – подтвердил Александр без тени гордости. – Хоть на это я еще способен.

Из разлома вылезла завершавшая процессию Нелидова. Мрачно оглядела поле боя. Посторонилась, пропуская Александра, уже тянущегося закрыть разлом.

– Да уж, спасли город, – процедила она, переступая через распростертое тело.

Алексей опустил взгляд и замер, будто пыльным мешком по голове ударенный. Он смотрел в лицо падшего бесогона: широкое, с носом-картошкой и обрамленное россыпью курчавых волос. Еще с утра он видел это лицо в своей классной комнате.

– Какого черта?! – в сухом шипении, вырвавшемся из его горла, не было ничего человеческого.

Нелидова с Александром обернулись, но Алексей уже шагал меж трупов, заглядывая в лица. Оглядел остатки отряда Александра, с леденящей неизбежностью примечая знакомые лица и там. Не так много – по сравнению с мертвецами, большую половину которых он знал по своим занятиям.

Алексей поперхнулся разбухшей в груди яростью. Трепещущая тьма застлала взгляд. Он сделал шаг и – согнулся в приступе удушающего кашля. Уши резанул раздраженный возглас Нелидовой:

– Да помогите же ему! Разломы он закрывает!

– Он сказал…

– Мало ли что он сказал?! У вас глаз нет или сердца?

Ледяная ладонь скользнула ему за шиворот, и Алексей снова едва не задохнулся: на этот раз от облегчения. Жарящие грудь угли погасли. Он с головой окунулся в омут прозрачной безмятежности. Растворился в мягком сиянии.

Потом свет исчез, а он остался, дрожа и смаргивая слезы. Снова – больной и слабый, но чистый, какой же чистый… На него ласково смотрел небесный ангел, но спустя секунду Александр моргнул и снова стал человеком, усталым и встревоженным.

– Что с вами случилось? Вы должны были вернуться там же, где зашли, почему вы здесь?

– Во дворце поговорим, – отрезала Нелидова. – Надо сперва… Вы что делаете?!

Алексей, едва удерживаясь на трясущихся ногах, бездумно протянул руку и сорвал с воздуха небольшого беса. На пылающий взгляд Нелидовой пожал плечами:

– Привожу себя в форму. В таком состоянии я и до дворца не доберусь.

Александр нахмурился.

– Ты уверен?

– Да. – Алексей с остервенением притянул еще нескольких бесов, жадно и глубоко вдохнул.

Перед глазами по-прежнему плясали разноцветные мошки усталости, но сонное онемение потихоньку разжимало ватные челюсти. Александр покачал головой, но спорить не стал. Зато Нелидова так и взвилась:

– Да вы с ума все посходили?! Один другого лучше! – она обернулась к Александру. – Вам-то как не стыдно?!

Тот отшатнулся:

– Мне?

– Да кому же еще? Зоветесь его другом, а соки из него выжимаете не хуже, чем помещик, которому плевать, подохнут его крепостные или нет!

Бесогоны наблюдали за разгоревшимся скандалом с разинутыми ртами. Алексей тоже впал в ступор. Не могло это происходить в самом деле…

Александр вспыхнул.

– Вы слышали, он сам сказал.

Еще несколько бесов скользнули Алексею под кожу.

– А вы его больше слушайте! В самом деле, что ли, верите? Ну так вы или глупы, или жестоки!

И еще несколько.

– Да что я его, переламывать должен?

– Да, должны! Цесаревич вы или кто? Да он заради вашей милости хоть в удавку, хоть сапоги вам лизать полезет! Не видите, что ли?

Рык опалил Алексею горло:

– Ну хватит! Давайте обойдемся без представлений!

Нелидова ошпарила его таким взглядом, что он снова едва не задохнулся. Александр, покраснев еще гуще, тряхнул головой:

– Едем во дворец, его величество нас ждет.

Чем ближе они подъезжали ко дворцу, тем сильнее Алексея душила ненависть. Даже смущение и злость на Нелидову меркли, когда он думал о Лене. Руки тряслись, мечтая сжать не поводья, а горло проклятого болвана. Какой черт его дернул… Ясно какой – уязвленное самолюбие. И это уязвленное самолюбие стоило Алексею нескольких десятков будущих бесогонов.

«Я убью его, – подумал он с обжигающей яростью. – Клянусь, я его убью».

По коридорам дворца он несся так быстро, что коротконогой Нелидовой приходилось едва ли не бежать, чтобы за ним поспеть. Караульные провожали их боязливыми взглядами.

Алексей бросил через плечо:

– Идите вперед, доложите его величеству. Я подойду через несколько минут, мне нужно зайти в штаб.

– Несколько минут погоды не сделают, – заметил Александр. – Лучше тебе самому обо всем доложить.

– Да и как же нам пропустить ваше «представление»? – желчно добавила Нелидова.

Алексей, не отвечая, распахнул дверь. Та с грохотом приложилась о стену, открыв ошарашенные лица сидящих за столами офицеров. В глазах плыло от гнева, но из размытых светлых пятен взгляд безошибочно выцепил одно: белое, как мел, лицо Лена. Он даже встать не успел – Алексей за шиворот рванул его на ноги.

– Что ты натворил, бестолочь несносная?!

Они едва не столкнулись лбами. Лен отшатнулся было, но Алексей снова его тряхнул, не давая сдвинуться с места. Тщедушным полковник не был, но болтать им оказалось проще, чем тряпичной куклой.

– Я… – подбородок Лена мелко затрясся. – Я только… Запросили подкрепление, нужно было кого-то послать…

Он беспомощно уставился Алексею за спину, но ни товарищи по штабу, ни замершие на пороге цесаревич с Нелидовой не сдвинулись с места.

– И ты решил отправить на бойню необученных новобранцев?! У тебя тут целый штаб офицеров! Дворец стеной окружают бесогонки и мальтийские рыцари! Да какого черта ты сам не взялся за оружие?! Струсил или ручки боялся запачкать? Или, может, это тоже «не входит в твои обязанности»?

Собрав остатки воли, Лен попытался его оттолкнуть, но с тем же успехом мог толкать скалу. В отчаянии он снова уставился Алексею за плечо и вдруг воскликнул:

– И вы это позволяете, ваше высочество? Если бы при вашей бабушке с дворянином и служащим офицером позволил себе так обращаться какой-то…

Алексей с размаху залепил ему пощечину. Лен полетел на бок, ударился бедром о край стола и тяжело завалился на него. Сзади ахнул Александр. Офицеры повскакивали.

Лен оперся на локоть, зажимая лицо рукой. Сквозь сжатые пальцы проступила кровь. Светлые глаза помутнели. Дышал он тяжело, прихлюпывая, и елозил взглядом то по скалящемуся Алексею, то по комнате за его спиной.

Алексей обернулся. Глаза офицеров заметались – все старались смотреть куда угодно, только не на него. Даже Нелидова вдруг чрезвычайно заинтересовалась ковром в коридоре. Александр, почти такой же бледный, как Лен, повернулся и быстро вышел. Алексей молча устремился следом.

В гробовом молчании они направились в покои императора.

Император ждал их за столом. Судя по виду, тоже провел ночь без сна. При виде вошедших на его лице отразилось облегчение, почти вырвавшее Алексея из мрачного дурмана тьмы, но он быстро опомнился: конечно, его величество не за его благополучное возвращение так дрожал…

Нелидова устало повалилась в кресло. Александр мялся у порога. Алексею пришлось обогнуть его, чтобы встать перед столом.

– Ну докладывайте же скорее!

Алексей начал с потерь на Изнанке – это было меньшее из зол.

– Вы потеряли почти половину отряда?! – император не мог поверить своим ушам. Его взгляд метнулся к Александру. – А вы? Как прошло у вас?

– Тридцать два человека, – отрывисто ответил тот. – Офицер, отвечавший за подкрепление, решил послать мне необученных новобранцев.

Император судорожно втянул воздух. С размаху грянул кулаком об стол. Неряшливо разлетелись перья, задребезжала подпрыгнувшая чернильница.

– Ну хороши… А хоть чего-то мы добились? Нашли что-нибудь на Изнанке?

«Лучше бы не находили».

– Наши два разлома – не два разлома вовсе, – бухнул Алексей, – а одна большая трещина, идущая через весь город. И если она прорвется в центре, то этот центр – здесь, на Дворцовой площади.

Руки императора застыли. Александр выглядел так, будто его сейчас стошнит.

– Это еще не все, – Алексей сглотнул. – Мы видели тварь, которая этот разлом продирает. Она исполинская, размером с корабль. И вокруг нее – целая орда бесов помельче. Если разлом не остановить…

Он не докончил – все было ясно и так.

– Может быть, пора перенести столицу обратно в Москву, – сухо усмехнулась Нелидова.

Только ей могло взбрести в голову шутить, пока император в таком состоянии. Но тот только махнул рукой, чуть не сшибив стопку бумаг.

– Оставьте меня. Мне нужно подумать.

Алексей с Александром тотчас развернулись, а вот Нелидова, хоть и поднялась с кресла, шагнула не к двери. Не смущаясь даже присутствием цесаревича, она положила руку поверх судорожно сжатого кулака императора и наклонилась к нему:

– Я вас одного в таком состоянии не оставлю. И мне еще кое о чем нужно сказать.

Император не ответил, но и не велел ей убираться.

Александр, помрачнев еще больше, вышел за порог. Алексею оставалось только идти следом.

Алексей не знал ни куда идет Александр, ни зачем сам за ним тащится. Наверное, просто нужно было хоть за кем-то следовать. Они спустились по лестнице, миновали длинный коридор и вышли на улицу, навстречу влажному ветру. На востоке занимался мутно-серый рассвет. Только остановившись на набережной и опустив руки на промерзлую железную ограду, Александр заговорил:

– Ты с ней согласен? С Нелидовой? В самом деле из меня не только цесаревич никудышный, но и друг паршивый?

Алексей растерялся. Город на грани гибели, а Александр из-за необдуманных слов Нелидовой волнуется?

– Нет. Нет, я с ней не согласен. Я не мог бы мечтать о лучшем друге. И когда придет время… – об этом было страшно даже думать, но Алексей заставил себя сказать: – Я уверен, вы станете великим императором.

– Бабушка всегда так говорила, – прошептал Александр. – Что я буду прекрасным правителем. Что мое имя значит «защитник», потому что я всем на свете стану защитником и заступником. Я говорил уже, что никогда не мечтал о престоле, но чтобы всех защитить… Только это и дает всему какой-то смысл, – он покачал головой. – Я так уже привык к мысли о своем великом предназначении… Может, это не мои мысли вовсе, может, это все она мне в голову вложила, но мне с детства казалось, что на мне какая-то великая миссия. Что где-то есть страшный враг, и с каждым годом он только сильнее, а я… Я должен буду его повергнуть, как царевич в сказке, – он прикрыл лицо дрожащими пальцами. – Но ничего ведь не получается. У меня ничего не выходит.

– У нас всех ничего не выходит, – поправил Алексей. – Но это еще не значит, что нужно сдаваться. Его величество ведь не сдается.

– Его величество… – Александр осекся. Отвел руку от лица, снова впился пальцами в заграждение. – Какой прок во всем, что мы делаем, если люди продолжают умирать?

Алексей не знал, завидовать такой чувствительности или раздражаться. Рядом с Александром он чувствовал себя черствым чурбаном.

– Иногда не выходит защитить всех, – буркнул он, щурясь на серый рассвет. – Спасайте тех, кого можете.

– Тогда почему я не спасаю тебя? – прошептал Александр, точно сам себе.

Алексей скривился – да что они все заладили…

– Забудьте вы, что она сказала. Это вздор, чепуха. Со мной все в порядке, я только…

– Мы оба знаем, что это не так, – Александр сказал это тихо, но таким тоном, что Алексей смолк на полуслове. – Я это вижу, и все-таки… Я так привык, что это ты меня защищаешь, что вечно забываю, что мне уже не шестнадцать, и мы не в Гатчине. Честное слово, я лучше был бы твоим солдатом, чем твоим цесаревичем. Или братом…

Алексей заставил себя говорить мягко:

– Вы и так мне как брат. Прекратите себя мучить, вы этим ни мне, ни себе добра не сделаете. Я вас ни в чем не упрекаю, и вы не должны.

Александр бледно улыбнулся.

– Ты слишком ко мне великодушен. А все-таки это я, а не госпожа Нелидова должен сейчас стоять перед отцом и просить дать тебе отпуск.

Алексей окаменел.

– Вы… Вы с чего это взяли? Я так на нее рявкнул, она меня теперь ненавидеть должна.

– Если б ее теплые чувства можно было перечеркнуть одним резким словом, они с отцом давным-давно бы рассорились.

– Да было бы что перечеркивать…

Над ущельем Нелидова спасла ему жизнь, но Алексей не сомневался, что она сделала бы это для любого боевого товарища.

– Брось, не можешь же ты совсем ее не понимать? – Александр пару секунд понаблюдал за его недоумением и поморщился. – А. Ну да. Ты, наверное, и все ее подтрунивания за оскорбления принимаешь?

– Я не… – Алексей клацнул зубами. – Не знаю я. По-моему, ей просто нравится выводить меня из себя.

Александр покачал головой и терпеливо, будто разжевывал ребенку простейший урок, выдохнул:

– Она тебя дразнит, потому что ты ей нравишься. Она и с отцом так же разговаривает – ты что, не обращал внимание?

– Она никогда не говорит с его величеством так! – опешил Алексей.

– Интересно, почему… – Александр потер подбородок. – Может, это как-то связано с тем, что он Император и Самодержец Всероссийский и далее по списку. И даже так: если бы кто-то позволил себе сказать его величеству хоть десятую долю того, что позволяет себе она, то уже ехал бы в Сибирь.

Алексея так оглоушил этот разговор, что он едва вспомнил, с чего тот начался.

– Но мне не нужен никакой отпуск! Тем более в такое время.

– Я надеюсь, что время у нас есть, – Александр помрачнел. – Разломы растут не так уж быстро. Если ты прав и им суждено сойтись на Дворцовой площади, при нынешней скорости на это год, а то и два уйдет.

Алексей потряс головой.

– И все равно. Я должен вернуться. Я должен сказать им, что…

Александр перехватил его за плечо.

– Нет, не должен. Поверь, сейчас не лучшее время, чтобы врываться к его величеству. Пойдем лучше, прогуляешься со мной. Мы ведь с Гатчины, кажется, просто не гуляли. Ну пойдем же.

Алексей подавил вздох. Разве мог он ему отказать?

Глава 53. Красно-белый офицер

Продрогший за долгую зиму Петербург понемногу высвобождался из оков льда и снега. Прогулка Алексея взбодрила – он почти почувствовал себя здоровым. В конце концов, не было еще болезни, которую он не перенес бы на ногах.

Александр в туманной серости утра походил на призрака, но когда смеялся, его смех сливался со звоном колоколов. Во дворец вернулись уже после полудня. Там разошлись: Александр – к матери, Алексей – назад в штаб. Нужно было решить что-то с Леном. Отставить его без согласия императора нельзя, но для начала можно выгнать в отпуск…

Лена в штабе не оказалось. Прочие офицеры, ставшие свидетелями утренней сцены, прятали глаза. К ним прибавился Толь, судя по кислому лицу, уже знавший, что произошло. Завидев Алексея, он тоже поднялся:

– Ваше превосходительство, разрешите вас на минуту.

Алексей вышел с ним в коридор. Сухо осведомился:

– Где носит подполковника Лена? В госпиталь бросился после одного тычка?

В лице Толя не дрогнул ни мускул, но глаза сверкнули так, что немудрено было обжечься.

– Он приезжал пару часов назад, но вас не застал.

– Не застал? Чего же он хотел?

«Если передать прошение об отставке, это здорово упрощает дело».

Тихо и вкрадчиво Толь уточнил:

– Он приезжал с пистолетами.

Алексей чуть не расхохотался.

Дуэль? Лену вздумалось вызвать его на дуэль? Вот уж честь!

– Что ж он, не мог пару часов подождать?

– Он уехал почти сразу. – Толь заколебался. – Мне кажется, он мыслил не совсем ясно.

«Да уж конечно, если вздумал вызывать меня на дуэль».

– Пока он не на службе, состояние его рассудка меня не волнует.

– Не сомневаюсь. Но как дворянин вы, уж конечно, не откажетесь принять вызов.

Щенки-аристократы норовят втянуть его в свои ритуальные пляски… Как будто без этого проблем мало. Впрочем, от дуэли он бегать не будет. Поединок даже окажется отдаленно честным: Лен наверняка стреляет лучше, но вряд ли догадается зарядить пистолет освященными пулями, а от простых Алексея защитят бесы.

Но надо разобраться со всем поскорее. Маленькие проблемы следовало душить на корню, а Лен уже вырос в целое дерево.

– Я не просто так это говорю. – Толь был глух к его мыслям. – Поскольку его состояние меня встревожило, я хотел просить вас, чтобы вы отпустили меня на час со службы.

Экий заботливый друг… Чего он боится, интересно? Что Лен напьется и надебоширит на улице?

– Вы думаете найти его дома?

– Да.

– Я поеду с вами.

Толь вскинул брови, но возражать не стал. Добавил только:

– Вам тоже понадобится секундант.

– Найдем кого-нибудь по дороге.

Дуэль. Почему-то мысль о дуэли страшно его веселила. Такая нелепость, и в то же время – это тебе не булыжник, сброшенный исподтишка на голову. Настоящий вызов. И почему нет? Они с Леном оба бароны. Алексей служил в Гатчине, Лен состоял при фельдмаршале в русско-турецкой войне… Формально – оба достойные люди. Но как же это все нелепо…

Лен жил недалеко от дворца. До последнего отрезка улицы, до последней скрипучей ступени, до последней двери, Алексея не оставляло чувство нереальности происходящего. Мертвая тишина в доме этому способствовала.

Когда совсем уже побледневший Толь распахнул дверь и замер на пороге, остатки реальности утекли сквозь пальцы. Лен сидел в кресле в неестественно каменной позе: руки – обвисшие крючья, голова запрокинута так, что кадык торчит стрелой. Сторона лица, повернутая к окну, была бледнее пасмурного неба снаружи. Вторая – кровавое уродство, прикрытое упавшими на лоб светлыми волосами. Кончики прядей намокли и вплелись в засохшую коросту. Под ногами, нацелившись на сапоги, валялся пистолет. Второй мутно поблескивал на столе, придавливая исписанный лист бумаги.

Толь резко прошел вперед. Остановился подле Лена, внимательно вгляделся ему в лицо, точно нужно было еще в чем-то удостоверяться… Алексей подошел к столу и заглянул в бумагу. Куда же без прощальной записки? Успел выцепить слова «оскорбленная гордость требует» и свое имя.

Толь развернулся к нему, почти такой же бледный, как Лен.

– Довольны вы? – он изломано махнул на неподвижное тело. – Вот они – плоды ваших стараний.

Голос Толя скрипел от ненависти, а вот Алексей совсем ничего не чувствовал. Покосился на записку под пистолетом и снова – в горящие злобой синие глаза.

– Теперь ваш черед звать меня на дуэль?

– Будто бы вы того стоите! – Толь яростно тряхнул головой. Рывком приблизился, схватил со стола записку и сунул в карман. – Будьте уверены, император это письмо увидит.

– Мне скрывать нечего, – холодно ответил Алексей.

– Еще бы. Вы этим, должно быть, гордитесь. – окатив его презрительным взглядом, Толь бросился к двери.

У самого порога бросил сквозь сжатые зубы: – Бес проклятый.

На несколько ледяных мгновений Алексей остался наедине с трупом. Ему показалось, угол рта Лена загибается к верху в последней высокомерной усмешке. Вздрогнув, Алексей поспешил прочь.

Толя уже не было, но Алексей его и не искал. Мертвая тишина в качестве единственного спутника его вполне устраивала.

Только на улице он обнаружил, что у него трясутся руки.

Вернуться после такого в штаб и продолжить работать как ни в чем не бывало было сложно, но именно это он и сделал. Толя весь день носило незнамо где, но впервые в жизни Алексею не хотелось выговаривать подчиненному за самовольную отлучку. Он разгребал прошения, игнорируя настороженные взгляды офицеров.

«Бес проклятый».

Небось думают, что он и на них может наброситься. Смешно.

Только весело уже не было. Страшно – тоже, хотя без последствий тут не обойдется. Но до самого вечера Алексей варился в отупляющем чувстве нереальности.

Он видел Лена только этой ночью. Ударил его. Ладонь еще помнила твердую скулу и мягкую, лопнувшую под ударом губу. Лопнувшая губа, и спустя полдня – красно-белое лицо мертвеца. Светлая половина и темная половина. Прямо как маски бесогонок, которых Лен так и не научился принимать всерьез.

Наконец, за ним явился Кутайсов – можно подумать, некого больше послать…

– Ну и делов же вы натворили, Алексей Андреевич! – камердинер сиял, как начищенный колокол, хотя едва поспевал за его размашистым шагом. – Знаете, этого Лена же лично рекомендовал его величеству граф…

– Прекратите трещать! – оборвал его Алексей.

Но Кутайсова сегодня ничто не могло смутить. Понизив голос, он заговорщически сообщил:

– Его величество, кажется, уже и человека на должность военного губернатора подыскал. Еще колеблется, но я думаю, что решится: человек уважаемый, за ним и грех-то один, что с князем Зубовым был чересчур приветлив.

Алексей сбился с шагу.

– Уже?

Это еще ничего не значит. Военный губернатор нужен так и так, он сам об этом твердил. Это еще не значит, что… Это не значит, что… Да и кто, в конце концов, был этот Лен? Никчемный офицеришка и…

Мертвец, сидящий в кресле.

– Уже, уже! И похоже, что достойнейший человек!

Уверен, он всем придется по душе, и особенно – его величеству.

Алексей рывком развернулся, но Кутайсов, смеясь, отпрыгнул. Замер на пятках, точно дразня. Жизнь в нем била ключом – рослый, еще не старый, с горящими темными глазами на казистом лице, он одним своим видом насмехался над тем, что Алексей видел утром.

– Ну бросьте, барон! Уж я с вами на дуэль не пойду – нам и делить-то уже нечего.

«Это мы еще посмотрим».

– Если вы так уверены, что мне нечего терять, – прошипел Алексей, – то я бы на вашем месте поостерегся.

Но Кутайсов только замахал руками. Если уж даже этот перед ним не трусит, дело плохо…

– Вот сразу вы всё в штыки! Я ведь, может, хотел вам что-то предложить с самыми добрыми намерениями.

Алексей бы скорее уверовал в старые немецкие сказки из книжек Германа, чем в добрые намерения этой скотины. Кутайсов наклонился вперед:

– Я ведь мог бы и за вас словечко замолвить. Сами знаете, как его величество ценит мое мнение. Может, вас даже в отставку не отправят.

– А вы так уверены, что отправят? – спросил Алексей насмешливо, хотя внутри у него все сжалось.

Кутайсов многозначительно промолчал. Потом со сладчайшей улыбкой прибавил:

– Мне только и нужно, чтобы вы хорошо попросили. Раз в жизни уважьте бедного брадобрея.

Алексей уставился в его хитро поблескивающие глаза и тут же возненавидел себя за секундное колебание.

– Катитесь к дьяволу, Кутайсов.

Не оборачиваясь, он поспешил к дверям кабинета.

Император стоял у окна, заложив руки за спину. Обернулся не сразу, и с минуту Алексей трепетал, страшась и желая увидеть его лицо. В нем снова проснулся перепуганный мальчишка – тот же, что рыдал в гатчинской церкви. Не выдержав, он позвал:

– Ваше величество?

Император обернулся. Глаза пасмурные, как небо за окном.

– А, вот и ты, – он оглядел Алексея с ног до головы.

Под пристальным взглядом тот вздрогнул. Открыл рот – что-нибудь выдавить в свое оправдание, но не успел.

– Подойди.

Алексей торопливо шагнул вперед. Чего от него ждут? Что он должен? Броситься в ноги и молить о прощении? Получить свою пощечину? По спине взбирался липкий страх. Голос паники вырвался на свободу, шепча угрозы, предупреждения и проклятья. Впервые Алексей подумал о небесном свете, текущем в жилах его величества, не как о благословении, а как о естественном хищнике, способном выжечь его дотла.

Император протянул руку. Алексей отшатнулся.

Кривая улыбка полоснула, как нож.

– Ты что же, меня боишься?

Щеки обжигающе вспыхнули.

– Нет! Нет, ваше величество, я просто…

Он сбился, втянул голову в плечи. И уже не сопротивлялся, когда тонкие пальцы коснулись его щеки.

Вспышка.

Миг назад он боялся этого прикосновения, теперь – мечтал, чтобы оно никогда не кончалось. Но оно, конечно, кончилось – все кончается, всему есть предел.

Комната покачнулась. Алексей ухватился за край стола, но гладкое дерево выскользнуло из обмякших пальцев. С судорожным охом он завалился на пол да так и замер, нелепо растянувшись на ковре и беспомощно глядя на застывшего над ним императора.

– Так это правда. Я надеялся, что Екатерина Ивановна преувеличивает.

Голову точно ватой набили, но Алексей сумел ею помотать.

– Ваше величество, я в порядке. Это только потому, что я целую ночь…

– Не лги мне! – рявкнул император с неожиданной, оглушительной яростью. – Не смей мне лгать, слышишь? От тебя я не желаю слышать ничего, кроме правды! Лжецов и так хватает!

Алексей вжался в пол.

– Простите меня, ваше величество, я только…

– Ты не в состоянии продолжать службу, – обрубил император. – Герман говорил, что такое может случиться, но чтобы так скоро…

Алексей встрепенулся:

– Герман? Что говорил Герман?

– Что если жечь тьму без перерыва, можно привязаться к ней, как к опиуму. И так же верно, как опиум, она разрушит твое тело. Ты должен был раньше дать мне знать, что не можешь без нее обходиться! Видел бы ты себя сейчас…

Алексей попытался подняться, но не смог – ноги отказывались держать. Император взглянул с жалостью, и эта жалость была хуже гнева.

– Это все равно, – замотал головой Алексей. – Да, я не могу без нее обходиться, ну и что же? Мне ведь для того и даны эти силы, чтобы их использовать. Я могу и дальше…

– Нет, не можешь! – даже сквозь марево Алексей видел, что император стремительно теряет терпение. – Довольно уже того, что есть. Хватит с тебя Петербурга, дослужился.

Его обуял такой ужас, что даже зрение на миг прояснилось.

– Вы меня высылаете?

Это не может быть наяву, это должен быть очередной кошмар…

Император фыркнул.

– Я отправляю вас в ваше имение, барон Аракчеев. В столице слишком скверный климат, скверные угрозы и о вас ходят слишком скверные слухи. Здесь вы здоровье никогда не поправите.

Да на кой черт ему это здоровье, если он не сможет… Если его отправляют восвояси, как какого-то…

– Ну что ты смотришь? Можно подумать, я тебя в Сибирь высылаю! До твоего Грузино день-два езды, я выведу тебя в отставку в чине генерал-лейтенанта, тут уж никто не скажет, будто с позором уволили.

Можно подумать, его чины волнуют!

– Но ведь город…

– Обойдется как-нибудь без тебя.

Алексею не хватало дыхания. Он снова попытался подняться, даже сумел встать на одно колено, но комната закружилась так, что пришлось подставлять ладони, чтобы не растянуться навзничь. Как же он ненавидел свое предательское тело…

– Но у вас нет второго Темного, – прошептал Алексей. Вскинул гудящую голову, тщетно пытаясь разглядеть хоть что-то средь отсветов мерцающей дурноты. – Неужели я вам больше не нужен?

Нелидова наверняка возмутилась бы тому, как напрочь отсутствует у него гордость, и была бы права – так же, как выкрикнув Александру те слова про удавку и сапоги. Если бы это могло помочь, Алексей уже валялся бы у его величества в ногах, вернее, он и так валялся, только ничего добровольного в этом не было. Но…

«Это – самый ценный дар, который судьба могла швырнуть к моим ногам».

Он говорил это, он ведь это говорил!

– Именно поэтому ты и едешь в Грузино, – лицо императора выступило из тумана – он опустился на колени. Может, думал, так слова дойдут вернее. – Будешь спать по ночам, питаться как следует, дышать деревенским воздухом и, насколько возможно, не подпускать к себе бесов. Это приказ твоего императора. И только посмей заикнуться про возвращение на службу, прежде чем поправишься. Понял ты меня?

Слабая, трепещущая и невыносимо далекая – но это была надежда. Если проклятое тело прекратит разваливаться…

Алексей сглотнул.

– Да, ваше величество. Но вы пошлете за мной, если… если станет ясно, что разлом вот-вот откроется?

Император хохотнул, сухо и горько.

– Чтобы ты погиб вместе с этим проклятым городом и всеми нами? Да ты, я смотрю, любишь тонущие корабли не меньше моего, – он вздохнул. – Разумеется, я за тобой пошлю. Погибать – так хоть с преданными людьми под боком. Попробуй-ка встать.

Миг назад Алексей на четвереньках-то с трудом удерживался, но приказ вдохнул в него вторую жизнь. Прорываясь сквозь загустевший воздух, он встал.

– Ну слава богу, не совсем еще пропал. Карета ждет на площади. Нужные вещи потом затребуешь письмом. Я хочу, чтобы ты выехал сейчас, прежде чем история с твоим подполковником облетит весь город и кто-нибудь еще потребует твоей крови. Иди.

На площади и правда ждала карета, но не только она. На сырых камнях, кутаясь в черно-белый плащ, стояла Нелидова. Алексей не знал, хочет ли с ней говорить, даже если это их последний разговор. Он мог сказать слишком многое и слишком многое – сказать не мог.

Алексей отпустил караульного, помогавшего ему добраться до дверей. Доковылял до кареты, привалился к деревянной стенке. Уставился на Нелидову. Та уставилась в ответ.

– А я-то надеялась, вы броситесь на меня с кулаками.

– Я сейчас могу броситься только лицом об землю, – Алексей скривился. – Вы же не ждете, что я стану вас благодарить?

– От вас дождешься! – она вздернула нос. – И с чего вы взяли, что я это ради вас делаю? Может, я не за вас вовсе волнуюсь, а только за совесть бедного Павла Петровича.

– А на мосту? – вырвалось у Алексея. – Тоже ради его совести?

Нелидова в притворном ужасе прикрыла рот ладонью.

– Что я вижу? У кого-то шестеренки в голове закрутились? Смотрите, не надумайте себе всякого.

– Это чего, например?

Нелидова хмыкнула.

– Ну вот, а я почти решила, что отставка уже оказывает на вас чудотворное воздействие. Но нет, все такой же чурбан. Учить и учить, – она подобрала полы плаща и присела в подобии реверанса. – Ну, прощайте. Не говорю «до свидания», потому что не верю, что вы не помрете от беспокойства из-за мыслей, что кто-то тут делает вашу работу не так идеально, как вы. Но было приятно вас знать, барон.

«А ведь мы поменялись местами. Только теперь меня отправляют прочь и черт знает на сколько».

А у него даже не было секретов, которые он мог пообещать раскрыть при следующей встрече. Наверное, не было.

Алексей заглянул в блестящие глаза Нелидовой и отдал честь.

– Я думаю, с частью моей работы вы как-нибудь да справитесь.

– Ну что за человек! – она топнула ногой, брызнув водой из лужи. И тоже отдала честь.

Минуту назад Алексей сгибался под тяжестью собственной участи. Сейчас – вдруг сделался странно легким. Нелидова улыбнулась.

– Ага, так-то лучше. Ну все, прощайте. Если все-таки вернетесь, я, так и быть, свожу вас в театр. Ого, да кто это к нам бежит?

Алексей скосил взгляд. К ним, шумно шлепая по лужам, спешил Александр.

– Явился-таки… Ну, не буду мешать прощанию с вашим заботливым другом. Не забудьте еще раз ему сказать, как превосходно вы себя чувствуете, – Нелидова подмигнула и была такова.

Ну что за невыносимое существо…

Потом перед ним вырос запыхавшийся Александр.

– Ты правда собрался уехать, не попрощавшись со мной?

– Его величество гонит меня со всей возможной поспешностью.

– Может, боится передумать, – Александр слабо улыбнулся. – Здесь на тебе столько всего держится, что это и правда рыцарский поступок. Вот я бы тебя отослать не смог.

Умел же он всегда выбрать слова, чтобы в груди разливалось тепло.

– Я должен ехать, – не только потому, что таков был приказ. Алексей чувствовал: еще немного, и он лишится сознания. – Вы будете иногда мне писать?

– Да я тебе покоя не дам своими письмами.

Александр вздохнул. Шагнул вперед и быстро его обнял. Шепнул в самое ухо:

– Возвращайся скорее. Без тебя тут будет совсем тревожно.

Алексей неловко похлопал его по спине. Роящиеся перед глазами разноцветные пятна здорово портили момент.

Александр отступил, снова улыбнулся, но как-то грустно. И, не дожидаясь, пока Алексей заберется в карету, зашагал прочь.

Когда карета остановилась в последний раз, день подходил к концу. Разбуженный окриком кучера, Алексей разлепил глаза. После стольких бессонных ночей он, кажется, и целую неделю мог бы проспать в трясущемся коробе.

Алексей кое-как выкарабкался наружу и замер, щурясь от солнца. Приметил рядом небольшой холм и, разминая скрипящие суставы, взобрался на него. Шумно выдохнул. Огляделся, знакомясь со своей новой вотчиной.

Усадьба старенькая, но светлая. Нужно перестраивать, этим он еще займется. И деревнями в округе – у него ведь теперь две тысячи душ, за которые он в ответе. Пока что крестьянские поселения представляли собой жалкое зрелище: сплошь кривые домишки, покосившиеся ворота, заросшие бурьяном дворы и никакущие дороги. Все здесь придется доводить до ума.

Придется? Нет, плохое слово. В груди уже горело жадное нетерпение – бросить себя в работу и все, все исправить, выровнять и устроить как следует. Он проложит приличные дороги, перестроит дома, придумает и установит везде и для всего правильный порядок, весь уклад переменит! Возведет новую усадьбу, разобьет сад, может, построит новую церковь или башню вон на том холме, чтобы всю округу обозревать. И откроет школу для крестьянских детей, и соорудит небольшой госпиталь, и…

На западе зажигался персиковый закат, теплый и радостный. Сегодня он не был сигналом к выступлению в ночной патруль, не знаменовал начало бессонной ночи за бумагами. На столе не ждала кипа нерассмотренных прошений – его вообще еще ничего не ждало.

Меж редких пятен талого снега торчала молодая трава. Деревья покачивали тонкими веточками с проклевывающимися почками. В окнах усадьбы зажегся свет. Интересно, предупредили ли слуг о приезде хозяина?

Влажный весенний ветер встрепал ему волосы, и Алексею вдруг показалось, что он снова – пятилетний мальчишка, и все, что было, – длинный лихорадочный сон, от которого он, наконец, очнулся. Петербург с его мрачными улицами и мрачным будущим сделался далекой темной сказкой из пыльного сборника о нечисти. И даже сладкое забвение царского огня казалось холодным и резким рядом с этим нежным беззаботным закатом.

Алексей прикрыл рот рукой и чистой, незамазанной черным ладонью почувствовал улыбку. Он снова был дома.

VI. Le théâtre

Глава 54. Тлеющий мир

По ярко-голубому небу пестро мазали сухие листья. За ними величественно плыли клочковатые облака. Скрип колес и цокот копыт по новой дороге Алексей услышал издали еще прежде, чем карета вывернула из-за красно-желтой рощи. Шторка была поднята – приникший к окну пассажир с интересом разглядывал проплывающие пейзажи.

Кучер натянул поводья, и лошади врылись копытами в землю. Карета остановилась, не доехав добрую сотню шагов. Дверца распахнулась, и из серого полумрака на свет вынырнул Александр. Ни капли не изменился: высокий, стройный, с мягко трепещущими на ветру золотыми кудрями и блуждающей улыбкой, он будто сошел с гравюры искусного художника или со страниц сказки про прекрасного царевича. Бодро зашагав по влажной дороге, Александр в считанные секунды оказался перед Алексеем и крепко стиснул его ладонь.

– Какие у тебя светлые глаза, прямо как в Гатчине! Да тут и все почти как в Гатчине. Я видел деревни, таких ухоженных во всей стране не сыщешь. Как только успел?

– Я только начал. Еще работать и работать.

– Тебя отдыхать отправили, а ты все работаешь! Разве так можно?

– Я без дела чахну, – Алексей еще помнил, в каком мучительном безделии протекали отпуска в родительском доме. – Это не такая работа, как в Петербурге. Я теперь даже на живого человека похож, видите?

Было приятно смотреть в зеркало и видеть «живого человека». Да, сухого и угрюмого, но с серыми глазами, чистыми руками и здоровым цветом лица.

– Так тебе правда лучше? Ну слава богу, – теплое облегчение в голосе Александра растопило бы даже ледяное сердце. – Пойдем, покажешь мне дом.

– Там нечего еще показывать – все старое, новое только строится.

– Но там ведь когда-то сам Меншиков жил – разве не интересно? Может, тут где-нибудь несметные сокровища припрятаны!

– Сокровищ не находил, только несметные залежи паутины.

Было смешно смотреть, как Александр, выросший в Зимнем дворце, крутит головой, восхищенно разглядывая самые обыкновенные комнаты – пускай светлые и вычищенные до блеска, но явно неспособные составить конкуренцию сверкающим залам с резными колоннами и расписными потолками. Девятнадцать лет, а все еще такой ребенок…

В гостиную подали чай, но Александр куда больше заинтересовался лежащей на столике газетой.

– Значит, следишь за новостями?

– Немного, – дождавшись, пока гость усядется, Алексей тоже опустился в кресло. – О важных вещах в газетах все равно не пишут.

Александр глянул с веселым недоумением и потряс перед ним передовицей.

– То есть то, что Франция захватила Италию, по-твоему, не важно?

– Меня больше интересует Петербург.

Улыбка Александра померкла.

– В Петербурге все по-прежнему. Солдаты и горожане восхваляют отца, офицеры и старая знать сетуют, что при бабушке было лучше, ну а бесогоны работают.

– А с разломом что?

– Растет, но не так уж быстро. Не зря целый год бесов с улиц выкашиваем, – и он беззаботно отхлебнул из чашки.

Алексей не сдержал удивления:

– Вы будто о пустяке каком говорите.

– Конечно, не о пустяке. Но жизнь ведь продолжается. Нельзя жить одними мыслями о неизбежной кончине, так и до петли недалеко.

Алексей покачал головой с прежним недоумением. Что это – беспечность молодости или воспитание покойной императрицы?

– Я у тебя сегодня переночую, а завтра надо ехать. Отец до сих пор верит, что если заставить меня каждый день командовать разводами, из меня когда-нибудь выйдет путный полководец, – на миг в голос Александра просочилась горечь, но он мигом из нее выкарабкался. – Ты писал, что целый парк тут разбил. Покажешь?

Только под вечер, когда пришла пора расходиться по спальням, Алексей набрался храбрости спросить:

– Александр Павлович, вы… вы приехали для чего-то?

Александр удивленно обернулся.

– Разве мне нельзя навестить тебя просто так?

Так и не полюбил прямые ответы…

– Я знаю, что вы сильно заняты в столице. Не думаю, что его величество отпустил бы вас «просто так».

Александр пожал плечами.

– Ты сам уже догадался.

Алексей так и впился в него взглядом.

– Значит… Уже точно решено?

– Отец велел мне удостовериться, что ты в добром здравии. И если да… – Александр улыбнулся одними губами. – Ты рад?

Простой вопрос, но Алексей никак не мог найтись с ответом. Отставка, которой он так страшился, оказалась едва ли не самыми спокойными месяцами его жизни. Да, без дела он не сидел – проектов по улучшению владений хватит на много лет, да и всегда можно придумать новые. Но жизнь в Грузино была тихой и уединенной и шла спокойным размеренным чередом. В прошлом месяце приезжала погостить мать, а до нее разок наведывался Петя. Иногда заглядывали помещики из соседних земель. И конечно, Александр писал ему так часто, что Алексей совсем не ощущал себя забытым и брошенным. Прежде мысль о том, чтобы окончательно отойти от дел и поселиться в глуши, как отец, вызывала панический ужас, но оказалось, не так уж это и страшно. И как же приятно каждую ночь высыпаться…

Но ответ мог быть только один.

– Если его величество во мне нуждается, конечно, я вернусь по первому зову.

Александр просиял.

– Я думаю, отец скоро за тобой пошлет. Ему пришлось назначить четырех разных людей, чтобы делать то, с чем ты справлялся в одиночку, представляешь? До сих пор не понимаю, как ты все это успевал.

«Как успевал, так больше не получится…»

Теперь Алексей не мог позволить себе жечь бесов в прежних количествах. Но это его не остановит – работать на износ можно и без тьмы в жилах.

Той ночью он парил высоко в небе. Раскинувшиеся внизу материки казались не больше ладони, моря и океаны – голубыми лужами. Но желто-зеленые земли постепенно темнели: сперва до бурого, потом до непроглядно-черного. Мир выгорал. По чьей вине полыхали поля, а леса ссыхались и рассыпались в труху? Уж не по его ли?

Изнанка звала, жадно, невыносимо. Но хотя прочие тени с готовностью тянулись на этот зов, он не шелохнулся. Нет. Еще не время.

А когда же – время?

Чернота скользила вверх и вширь. Что-то надвигалось, величественно и неотвратимо. Угли вспыхивали пламенем. Сталь окроплялась кровью. Короны плавились и растекались под ногами сверкающими драгоценными лужицами.

Золотой блеск славы.

Сладкий запах тления.

Громогласные восторги толпы и дымящиеся горы трупов.

И посреди всего этого – одинокий темный силуэт.

Тень улыбнулась, холодно и насмешливо.

«Почему же ты ничего не делаешь?»

Приглашение. Угроза. Вызов.

«Все твое, только руку протяни».

Но его руки были крепко стянуты за спиной. Кто-то держал его – невидимый, невесомый, но неодолимый.

– Не надо, – прошелестел серебряный шепот. – Не смотри туда.

Перед глазами полыхнуло, и Алексей проснулся.

В Грузино ему почти не снились кошмары. Но это ведь и кошмаром-то не было, он просто видел… Он не знал, что видел.

Провожая Александра, Алексей искал в его лице отпечаток дурных снов, но в голубых глазах отражалось лишь безоблачное небо.

– Я надеюсь, мы уже скоро увидимся. Ты знаешь, что у меня будет еще один брат? Или, может, сестра, но матушка уверена, что брат. Будет здорово, если ты и это радостное событие с нами разделишь.

Алексей слишком хорошо помнил, чем кончилось последнее такое радостное событие, но только кивнул. И лишь когда карета скрылась за деревьями, зябко поежился. Ноябрь только начался, но ему уже чудилось ледяное дыхание зимы.

Глава 55. Снова – столица

После сельских просторов дышалось на запруженных серых улицах тяжело. Лошадиные копыта вязли в чавкающей слякоти, с угрюмых небес летел мокрый снег. На заставе у него спросили проездные документы, но долго не мурыжили – в отличие от спешащих уехать, попасть в столицу желали немногие.

Зимний дворец сверкал огнями сквозь туманную морось. Черно-белый караул сухо и молчаливо взирал на площадь.

Званых вечеров Алексей привык избегать, как чумы, но деваться некуда – он даже не знал, остались ли за ним прежние покои. Пришлось направиться прямиком в душные объятия бала.

Стоило переступить порог, вернулась и позабытая тревога: слишком много людей – простых людей, не солдат. В новое царствование двор посуровел и отбросил многие странные ужимки, но придворные есть придворные, и среди них Алексей чувствовал себя выброшенной на сушу рыбой. Он щурился от мерцания свечей, силился ни на кого не налететь и не дать громкой музыке с мельтешением пестрых нарядов себя оглушить.

Императора Алексей увидел сразу: тот выговаривал что-то князю Куракину и еще одному незнакомцу, мужчине в возрасте, статному, высокому и широкоплечему. Как назло – в противоположном конце зала.

Еще дальше Алексей приметил Александра, но тот был до того увлечен беседой с друзьями, что даже не заметил его появления. Ждать помощи неоткуда.

Может, сейчас и не лучшее время… Может, еще не поздно уйти и дождаться снаружи…

От калейдоскопа ярких цветов и громких звуков заломило в висках. Вот поэтому он ненавидел такие сборища.

– Ага! – раздался под ухом веселый возглас. – Явились-таки! Я по вашей милости проиграла пари князю Куракину. Мы спорили, пересилите ли вы свою нелюдимость ради такого случая.

Алексей дергано обернулся и столкнулся с сияющей Нелидовой. На ней было платье, обшитое черно-белым кружевом – верна своей бесогонской моде.

– Я что вам, лошадь, чтобы на меня ставки делать?

– Ну не все же Константину Павловичу деньги на азартные игры спускать. Имейте в виду, мой проигрыш на вашей совести! Я бы потребовала в качестве компенсации со мной станцевать, но уверена, что вы как следует и не умеете.

Нелидова подхватила растерявшегося Алексея под руку и потащила через зал, прямо сквозь танцующие пары.

– Я умею танцевать, – возразил он, неуклюже и запоздало. – Нас учили в кадетском корпусе.

– Да? И как вы были, хороши?

Может, не так и плох, но с кадетской поры прошло десять лет…

– Ага, я так и думала. Ну да вы все равно для меня слишком высокий.

Алексей выдавил подобие улыбки.

– Тогда, видно, сама судьба вам предназначила в танцевальные партнеры его величество.

Нелидова покосилась на него.

– Смотрите, Павел Петрович сегодня в прескверном расположении духа. Ростопчина утром отправили восвояси, постарайтесь не повторить его судьбу.

Разгневать императора в первый же вечер? С его удачей и не такое возможно…

Они преодолели последний десяток шагов, и Нелидова воскликнула:

– Ваше величество, глядите, кого я к вам привела!

Алексей согнулся в поклоне, чувствуя, как заколотилось сердце. В дороге он почти не волновался о том, как встретит его император, – призвал, значит нужен. Но застарелый страх вскинул голову: вдруг снова сделает что-то не так? Вдруг снова навлечет на себя немилость?

В серых глазах не было ни тепла, ни холода, только пепельная усталость. От звука знакомого голоса в груди заныло.

– …так ему и сказал: пусть разбираются с Францией сами, если такая охота. Можно подумать, не набодались еще, – докончил император Куракину и лишь тогда кивнул подошедшим. – А, Алексей Андреевич. Рад, что вы приехали так быстро.

– Я выехал, как только получил распоряжение вашего величества.

Куракин, как всегда в баснословно роскошном наряде, тоже просиял. Вряд ли он радовался возвращению Алексея, скорее уж выигранному пари.

– Барон Аракчеев! Как давно я вас не видел. Вы знакомы с графом Паленом? Он наш новый губернатор.

– К вашим услугам, барон, – дружелюбно улыбнулся незнакомец. – Я много о вас слышал.

«Уж конечно, ничего хорошего».

У Палена было добродушное лицо, но смотрел он как-то отстраненно. Значит, вот кому перешли обязанности по обороне города от бесов… В душе немедленно всколыхнулась неприязнь. Алексей попытался убедить себя, что для нее есть все основания: разве можно доверять старикам, чье становление пришлось на екатерининский век? Да еще и приятелю Зубова?

– Рад знакомству, – процедил он, тщетно пытаясь скрыть раздражение.

Нелидова наградила Алексея насмешливым взглядом – ну конечно, видит насквозь. Повернулась к императору.

– Я вижу, вы уже куда-то собрались. Опять хотите удрать посреди вечера? Иногда я задаюсь вопросом, куда делся блестящий кавалер, некогда очаровавший все европейские дворы. Петербуржскому обществу бы тоже не помешало видеть его хоть иногда.

– Действительно, ваше величество, – закивал Куракин. – Если уйдете так рано, гости, чего доброго, усмотрят в этом обиду.

Император поморщился.

– У меня дел невпроворот, а гостей этих я в глаза уже видеть не могу.

– Думаю, государство не развалится, если вы задержитесь еще на пару танцев. Ведь не откажете же вы старой подруге?

Алексей быстро оглядел зал, но Марию Федоровну нигде не увидел. Наверное, в ее положении уже не до балов…

Император шумно выдохнул.

– Вы знаете, что я не умею вам отказывать и бессовестно этим пользуетесь, – он погрозил Нелидовой пальцем, но уже через секунду протягивал ей руку. Бросил Алексею через плечо: – Подождите меня в кабинете. Если застанете там еще кого-то, займите до моего прихода.

Алексей еще раз поклонился и с облегчением поспешил прочь.

В кабинете царил оранжевый полумрак. Алексей расшевелил угли в вяло горящем камине и замер в мрачном раздумье. Кого он должен был застать? И разве император не хочет переговорить с ним наедине? Полгода все-таки прошло…

Может, его не так уж тут и ждали. Может, свою полезность снова придется доказывать с нуля. Вглядываясь в мутную стынь за окном, Алексей вдруг затосковал по оставленному имению: по ровным рядам аккуратных беленьких домиков, по почтительно расступающимся крестьянам, по вечерам в беседке с чашкой крепкого черного чая, по одинокой церквушке с деревянным шпилем… Кому он здесь нужен? Его величеству? Тот уже нашел ему замену. Александру? Тот превосходно чувствует себя в компании других блестящих молодых вельмож: всех этих Чарторыйских, Кочубеев, Строгановых… Нелидовой – и той не до него.

Только когда дверь отворилась, Алексей заметил, что огонь снова почти потух. Вошел император, запыхавшийся и раскрасневшийся.

– Чего ты тут сидишь в потемках?

Алексей растерянно молчал.

– Уже почти полночь, – император сам подхватил кочергу и ткнул ею в затухающие угли. – Где, интересно, его носит?

Отойдя от камина, он сел за стол и, наконец, удостоил Алексея взглядом.

– Ну? Как твое здоровье?

– Уже гораздо лучше, ваше величество.

– Отлично. Я восстанавливаю тебя в должности генерала-квартирмейстера и главы штаба бесогонов. Будешь, как и прежде, отвечать за распорядок ночных патрулей, набор, размещение и подготовку новых бесогонов и все связанные инспекции.

«То-то обрадуется Толь…»

– Это еще не все. Я хочу назначить тебя инспектором артиллерии и, что еще важнее, всех бесогонских формирований по стране. В первую очередь меня интересуют близлежащие города.

– Насколько близлежащие?

– Так, чтобы в случае надобности можно было подтянуть отряды оттуда, – император прикрыл глаза. – Я выждал, сколько мог. Но зреющий разлом никуда не делся. Пока что мы только наращивали силы, но скоро придет пора действовать и действовать решительно. Мы должны дать бой на своих условиях.

– Но что вы…

Алексея прервал дверной скрип. Завидев темную фигуру в плаще, он машинально потянулся к шпаге, но вошедший раздраженно отбросил капюшон. Серебристые волосы облепляли влажное от дождя морщинистое лицо с цепкими черными глазами и недовольно поджатыми губами. Алексей потрясенно выдохнул:

– Герман!

– И тебе добрый вечер, – старик покосился на императора. – Вы что, не сказали ему, что я приеду?

– Он сам только что из отпуска. Да и я уже сомневался, что ты появишься. Писал же, что будешь днем.

– Это не ко мне вопросы, – крякнул Герман, усаживаясь в кресло и протягивая к огню усталые ноги. – Твои молодцы пытались отправить меня переодеваться, потому что у меня, видите ли, какие-то не такие сапоги. Вот уж не думал, что вы в самом деле начнете тут всю жизнь по линейке ровнять.

Император напряг челюсть.

– Я устанавливаю порядок. Только так бесов отогнать и можно. Разлом ты уже видел?

– Нет. Я за ним сюда приехал, но решил, что лучше возьму с собой кого в сопровождение – больно уж ретивые тут блюстители порядка. Народ-то еще не взвыл?

– Алексей Андреевич тебя проводит, – вопрос император проигнорировал. – Но где ты пропадал все это время? Так долго не отвечал на письма, что я начал думать, не сгинул ли ты где-нибудь в Италии.

– Э, нет, – Герман вытащил из кармана трубку, но, заметив недовольный взгляд императора, нехотя вернул ее назад. – Даже в моем возрасте умирать как-то не хочется. Впрочем, несколько раз я и впрямь оказывался на волоске. Там была настоящая резня.

– Зачем же ты туда сунулся? Вернее, зачем так долго оставался?

– Хотел взглянуть на восходящую звезду.

– Взглянул?

– Вблизи – не удалось. Зато с лихвой насмотрелся на кладбища, которые он за собой оставляет. Видели бы вы, сколько там демонов… – Герман скривился. – Но чтобы поглядеть на него воочию, видно, придется тащиться во Францию.

– Зачем? – не выдержал Алексей. Если где-то на земле и был ад, то, верно, во Франции. Эта страна умылась в крови и совсем не спешила вылезать из хаоса. – Неужели кроме этого Бонапарта в мире посмотреть не на что?

Герман вздохнул.

– Веришь ли, с годами вырабатывается чуйка, где в мире центр событий и к кому нужно приглядываться. Ну а с этим «гражданином»… Больно уж он гениален и больно странные о нем ходят небылицы. Что-то здесь нечисто, и я не успокоюсь, пока не пойму что.

– Я надеялся, ты останешься с нами хотя бы на какое-то время, – заметил император. – В такой темный час нам бы пригодились твои знания.

– Если все так плохо, как я предполагаю, мои знания тут погоды не сделают. Я читал ваше последнее письмо про то, что вы видели на Изнанке. Скажу прямо: ситуация выглядит безнадежно. Вы не думали бросить город?

Алексею показалось, он ослышался. Бросить город?!

– Это исключено, – обрубил император.

– Почему?

– Потому что это столица моей империи и твердыня моих предков. Я не сдам ее врагу.

– Столицы разрушаются и возводятся заново. Зачем так цепляться за камни, заложенные на крови и костях вашим прадедом-сыноубийцей?

А они бы сошлись с Нелидовой…

– Герман, вы забываетесь, – на щеках императора проступил гневный румянец.

– Но вы просили моего совета – вот он. Оставьте этот кошмар гнить в своем соку, возвратите столицу в Москву и займитесь насущными проблемами.

– Например? – едко осведомился император.

– Например, усильте армию. Не только бесогонов. В газетах какую только чушь не пишут, но в одном они правы: если так пойдет дальше, он станет угрозой для всего континента.

– Вы говорите об одном человеке.

– Вам ли не знать, как многое может сделать один человек. На вашем месте я дождался бы подходящего момента и атаковал Францию совместно с другими европейскими державами.

– Да что с вами сегодня такое? – император разглядывал старика с раздраженным недоумением. – Прежде вы никогда не лезли к государям с советами, как им управлять своей страной.

Глаза Германа мрачно сверкнули.

– Может, я и вечный скиталец, но у меня тоже есть родина. И очень скоро она может оказаться в весьма бедственном положении. Ну да вы правы: не мое это дело – лезть под руку императорам, – он тяжело поднялся с кресла. – Я взгляну на разлом, но сомневаюсь, что от этого будет прок. Алексей, я жду тебя снаружи.

И он вышел.

Император устало потер щеки.

– Пойти войной на Францию… Не знай я его лучше, решил бы, что англичане и ему платят. Лорд Уитворт мне уже плешь проел своими разговорами про новую антифранцузскую коалицию.

– Но если Франция в самом деле нам угрожает… – неуверенно заметил Алексей.

– С другого конца Европы? – император фыркнул. – Нет уж, ни в какую войну я встревать не намерен. А ты иди, не заставляй нашего друга ждать.

Глава 56. Горящий гершварц

Несколько раз на пути к Васильевскому острову им попадались патрули, но присутствие Алексея уберегло Германа от новых проблем.

– У меня с этими мундирами такое ощущение, будто я в прошлое попал, – пробурчал старик, провожая взглядом очередную группу солдат.

– Они дешевле, – резко заметил Алексей. – Дворянам победнее прежде приходилось по всему имению скрести, чтобы сыскать средства на обмундирование. Всем, кто недоволен новой формой, надо меньше думать о покрое мундира и больше – о службе.

Герман скрипуче рассмеялся.

– Я говорил ведь уже, что Фридриху ты бы понравился? Хорошо, конечно, что кроме покойного Катте, других гершварцев ему в жизни не попалось, но…

– «Хорошо»? – Алексей нахмурился. – Почему «хорошо»?

– Потому что он был замечательным человеком с золотым сердцем, но мало что искушает совесть так, как запредельно выносливое и сильное существо, готовое повиноваться любому твоему слову. И подумаешь, что за любую силу приходится платить, и платить не тебе… Ведь эта угроза так далека и расплывчата, верно? Пока гершварц не сожжет себя дотла, он и сам-то в нее не особо верит.

Герман остановился, не дойдя до площади с десяток шагов, и повернулся к Алексею. Алый разлом, окруженный черно-белым караулом, поблескивал в просвете меж домами, заливая половину морщинистого лица багровыми отсветами. Вторая тонула в густой тьме.

– Я почти уверен, что ничего нового мне этот разлом не покажет. Оно мне так, потешить стариковское любопытство. На самом деле я хотел поговорить с тобой.

Алексею стало не по себе. Что за разговор такой, если ради него Герман тащился в такую даль?

– Понравилось тебе в отпуске?

Такого вопроса Алексей не ожидал.

– Я… нашел, чем заняться.

– Я не это спросил. Понравилось или нет?

Алексей настороженно глянул на Германа.

– Понравилось. Только на службе его величеству я больше пользы приношу.

– А Петербург? То, чем он стал, тебе нравится?

Да что за вопросы такие…

– Вы сами помните, каким он был раньше. На какую улицу ни свернешь, бесы кишмя кишат. Вам самому не кажется, что стало лучше?

Герман вытащил из кармана плаща шляпу и разгладил ее на предплечье. Круглая – такие император надевать запретил, потому что их носили в революционной Франции.

– Бесов поубавилось, – насмешливо согласился Герман. – Да только и людей тоже. Я потому и спрашиваю: нравится тебе в городе?

– Нет, – процедил Алексей. – Но мне никогда здесь не нравилось. Сейчас – не больше прежнего.

– Не любишь большие города? Понимаю. Интересно только, что я по пути сюда вообще никого со счастливым лицом не видал. Не знаешь, отчего это?

Алексей скривился.

– К чему вы клоните?

– Да ты сам знаешь, к чему. То, что можно устроить в казарме или в Гатчине, невозможно навязать огромному городу, где живет столько разных людей, и уж тем более – целой стране. Павел Петрович со своими запретами пытается тушить пожар маслом. Неужели ты этого не видишь?

Алексей почувствовал себя загнанным в угол.

– Да чего вы от меня хотите?

– Ничего, – отрезал старик. – Мой век давно прошел. Мне ни во что уже не следует вмешиваться, но как же иногда сложно удержаться…

Они застыли друг напротив друга – две темные фигуры посреди черной улицы. Окна глухо щерились закрытыми ставнями. На небе – ни звездочки.

– Вы не наседаете так ни на его величество, ни на великих князей. Что во мне такого особенного?

– Сам знаешь. Светлых много, но гершварцев… Я видел, как падает в пропасть Ганс фон Катте, и слышал, как рубили голову Ангелу Смерти. Может, если хоть одного мальчишку вытащу прежде, чем его перемелют жернова судьбы, смогу спать спокойнее.

На «мальчишку» Алексей уже не обижался, он не понимал другого:

– Но что вам за дело до гершварцев? Не может же вас до сих пор мучить совесть за то, что вы семьдесят лет назад не спасли от смерти друга?

Будь Герман таким хорошим другом для этого фон Катте и Фридриха Великого, разве уехал бы он от прусского двора? Что-то здесь нечисто. Впрочем, Алексей не был знатоком человеческих душ.

Высушенное временем лицо скривилось.

– У тебя еще не было такой утраты, чтобы понять. Может хоть сто лет пройти, а ты будешь помнить. Когда жизнь, в которой было столько всего, обрывается одним жирным росчерком – и все по вине нелепых престольных игрищ. Уж на что гершварцы странные существа, но к людям они ближе, чем короли и императоры. И первые, и вторые служат третьим и покорно принимают страдания из их рук – до поры до времени.

– Теперь понятно, чего вас так тянет во Францию.

– А, язвить научился? Нет, мальчик, Франция провалилась в свое собственное болото – посмотрим, как теперь оттуда выползет. Но я не об устройстве общества пытаюсь говорить, а о тебе. Ты сам разве не чувствуешь, к чему все идет? Неужели ты до сих так влюблен в мечты своего императора, что готов за них умереть?

– Да.

Алексей и подумать не успел – слово вырвалось само. Но разве он не колебался? Не мечтал о жизни без груза тяжких обязанностей и чувства, что он не на своем месте? Без злобного презрения окружающих – открытого или смазанного тонким слоем лицемерия? Разве не казалось ему минутами, что он делает больше добра, налаживая быт своих крестьян, а не гоняя бесов по улицам проклятого города?

Но Алексей помнил, кто он. И кому обязан всем, что имеет.

И:

«Служи верно – служба императору никогда не утомляет».

Есть ожидания, которые невозможно не оправдать. Есть доверие, которое невозможно подвести. Император начертал на его гербе слова «без лести предан», и это «предан» сковывало Алексея прочнее любой цепи.

Герман покачал головой. Огонь в черных глазах потух.

– Ну, пойдем смотреть ваш разлом.

Разлом Герман разглядывал с тем же выражением, с каким лекарь разглядывает безнадежно загноившуюся рану. Длинная багровая полоса неумолимо ползла к Неве, и Алексей не мог без дрожи думать о часе, когда адский огонь засияет над рекой.

Герман покачал головой:

– Может, не зря все опять взялись за предсказания конца света. Грань веков на носу, а на стыке столетий вечно всякая чертовщина творится.

Алексей сглотнул.

– Что будет, если город падет под натиском бесов? Они полетят дальше?

– Нет, не думаю. Разломные твари редко улетают далеко от двери в свой мир. Они вполне могут удовлетвориться одним пепелищем, поэтому мне и кажется, что разумнее оставить город.

– Но почему? Почему бы им не уйти от разлома? В корпусе мы изучали древнегреческие легенды, и многие считают, что мифы о героях, вечно рубящихся с чудовищами, описывают борьбу с вышедшими в мир разломными тварями. А эти мифы почитать, так чудовища были повсюду.

– Это может быть, – согласился Герман. – Кто знает, что творилось в древности. Но похоже, чем прочнее человечество вставало на ноги, тем больше чудища с Изнанки слабели и становились тяжелее на подъем. Они опасаются далеко отходить от лазейки в свой мир, вот и все.

– Вы говорите о бесах так, будто они разумны. Но ведь везде они описываются дикими зверьми.

– В книгах по бесогонскому делу? Так ведь и писали их те, с кем Тьма никогда не разговаривала, – Герман набросил на голову капюшон, прячась от повалившего мокрого снега. – Но ты ведь слышал ее голос. Чувствовал ее зов. Раз за разом отвергал предложения, которыми она манила тебя в ночных кошмарах. Неужели ты не веришь, что она обладает собственным ледяным разумом, который мечтает сжечь дотла все, что в мире есть светлого?

Алексея прошиб холодный пот. Он никогда не рассказывал Герману о своих снах.

«Ты не первый Темный, которого он знает. Может, Ганс фон Катте с его любящим отцом и верными друзьями был разговорчивее».

– Я никогда ей не поддамся.

– Надеюсь, – Герман скривился. – Такая одержимость – или, если угодно, преданность, – на многое может толкнуть. Но пусть лучше ты будешь очарован чужим величием, чем своим. Это меньшее из зол.

Назад шли в молчании. Алексей надеялся, приезд Германа все прояснит, но старик знал немногим больше, чем они все, и встреча с ним не успокоила, а принесла новые сомнения и страхи.

Во дворце Герман снова направился к императору, Алексей – к себе, но на развилке коридора старик поймал его за руку.

– Я уезжаю завтра с утра. Может, больше уже не увидимся. Нужно тебе еще что-то, с чем я могу тебе помочь?

Алексей задумался, но с горечью осознал: то, что ему нужно, старик дать не мог.

– Я попросил бы вас не оставлять его величество вести эту войну в одиночку, но, кажется, это слишком большая просьба.

– Слишком большая, – согласился Герман. – Да к тому же не твоя. Вот тебе последнее напутствие: слушай только себя и свое сердце. Не шепот Тьмы и не песни Света – и то, и другое тебя обманет.

Алексей криво улыбнулся:

– Редко услышишь от вас такие банальности.

– Банальности не просто так становятся банальностями. Люди затирают их до дыр, потому что чувствуют скрытую в них мудрость, – сухая морщинистая рука Германа стиснула его предплечье, кожа к коже. – Прощай, Алексей. Доброй тебе ночи – хотя нынче ночи все реже бывают добрыми.

* * *

Он стоял сбоку от зеркала в тяжелой оправе, сложив руки на груди и опершись спиной о стену. В ушах звенела легкая, преисполненная скромного изящества мелодия. Прилежно выводящий ее юноша стоял перед ним, будто сплетенный из серебряного света. Его тонкие пальцы порхали по отверстиям флейты, покрасневшие губы, сомкнутые на мундштуке, выдували протяжные чистые ноты. Напудренные кудри обрамляли сосредоточенное лицо, но когда флейтист заметил его взгляд, в серо-голубых глазах блеснуло веселье. Мелодия оборвалась на середине такта, и, отняв инструмент от губ, юный музыкант рассмеялся:

– Что ты так на меня смотришь, Ганс?

Грудь стиснуло знакомым томлением: тягой тьмы к свету, ночи – к дню, мотылька – к пламени. Не любовь, не одержимость – что-то неизмеримо большее.

Он шагнул вперед. Светлые глаза удивленно распахнулись.

– Что у тебя с лицом? Посмотри!

Он обернулся к зеркалу. Ладно скроенный военный мундир, так же густо напудренные волосы, темные дуги бровей над еще более темными глазами, сложенные в удивленную улыбку губы… Но овал лица странно плыл – щеки и подбородок в неверном свете свечей текли топленым воском.

Свечей? Каких свечей? За окном – серый день. Огонь не горел нигде – кроме его лица. Оранжевые языки пламени, охватившие левую половину, медленно темнели, уходя в кромешно-черный. В ужасе вскинув руку, он нырнул пальцами в эту черноту, но нащупал лишь высушенный череп.

Глава 57. Граф де Нуар

Алексей и забыл, сколь многое в столичной жизни его раздражает. Серые мутные рассветы и холодные тяжелые закаты. Скользкие слякотные улицы и вечный ветер в лицо. Бесы, жмущиеся по углам, но так и не истребленные до конца. Испуганно косящиеся прохожие, в любом человеке на службе у императора видевшие угрозу своему маленькому уютному мирку. Шастающие по дворцу вельможи, все так же задиравшие нос перед «гатчинским выскочкой», и назойливые раболепные просители. Вечные пререкания с Толем и мелкие оплошности подчиненных. Шепотки, смолкающие, стоило спуститься в штаб, и поспешно отведенные глаза. Вечно отирающийся подле императора Кутайсов со своими липкими улыбками и наглыми взглядами и не менее вечный Куракин, сверкающий бриллиантами и трещащий, как сорока. Бестолочи, которые ничего не могли сделать с первого раза, вроде барона фон Фитингофа, и те, кто делал свою работу слишком хорошо, как всеобщий любимец Пален. Письма от дальних родственников, вспомнивших о существовании Алексея только теперь, когда надеялись что-то от него получить, и Андрей, так и не черкнувший ему ни строчки. Хоть Петя радовался его возвращению, но вряд ли это надолго – он и сейчас уже во всем, кроме денежных затруднений, предпочитал искать помощи у Андрея, а не у ворчливого, вечно занятого Алексея.

Вместо этого за спасением к Алексею при любой неурядице бросался Александр. Назначение шефом Семеновского полка так и не пробудило в нем таланта к муштре. Командуя своими людьми на парадах и учениях, он допускал ошибки до того глупые, что доводил императора до бешенства. Алексей терпеливо втолковывал Александру, что он делает не так и как это исправить, но в конце концов сдался и взялся обучать его солдат сам. Времени катастрофически не хватало, но и бросить Александра на произвол судьбы нельзя – у Алексея самого внутри все сжималось, когда император принимался бранить сына, от любого грубого слова бледневшего и снова превращавшегося в трепещущего мальчишку.

Но какой бы паршивой ни была столичная жизнь, поездки в соседние города и губернии выматывали не меньше. Сгустившаяся мгла тянулась за Алексеем болотным шлейфом, и куда бы он ни приезжал, тень мрачного Петербурга нависала над ним и наводняла сны вкрадчивым шепотом: «Ты не уйдешь».

Вернувшись из одной такой поездки, Алексей обнаружил, что у заставы его ждет Петя. Напрягся было – не случилось ли чего? – но брат начал с пустой болтовни: о службе в гвардейском артиллерийском батальоне, о новом полковнике, назначенном взамен старого, пойманного на том, что присваивал себе часть солдатского жалования, о начавшейся постройке нового замка на месте Летнего дворца императрицы Елизаветы…

– Ты ведь тоже переедешь туда с его величеством, когда достроят? Я же смогу заходить к тебе в гости?

– Я предпочел бы иметь собственный дом, – буркнул Алексей, не отрывая взгляда от дороги.

Петя возмутился:

– Живет в Зимнем дворце и еще жалуется! Пожил бы пару дней в казарме…

– Это ты поживи в покоях, где на выходе то и дело сталкиваешься с каким-нибудь Кутайсовым. Все всюду шастают, немногим лучше казармы.

– Если так невмоготу, попроси его величество, пусть подарит тебе дом. Уж конечно, он тебе не откажет.

– Не могу, – отрезал Алексей.

Не откажет-то не откажет, а вот уважать перестанет – запросто. Не хватало еще встать в один ряд с Кутайсовым, выпрашивающим подачки при каждом удобном случае…

Петя вздохнул.

– А я все-таки рад, что ты приехал. И про те слухи почти все уже забыли…

– Какие еще слухи?

Петя вздрогнул и покраснел.

– Я… Я в смысле…

Алексей подавил вздох.

– Да знаю я, что обо мне всякое говорят. Мне интересно, что именно.

Они выехали на Невский и влились в оживленный людской поток. Петя, вдруг чрезвычайно заинтересовавшийся архитектурой Гостиного двора, пробормотал:

– Ну, всякое. Что ты кого-то из питомцев фельдмаршала до самоубийства довел. И будто бы душу Дьяволу продал… – заметив выражение его лица, Петя поспешно добавил: – Но у нас про это почти перестали говорить, правда!

– И почему же?

Наскучило? Слухи стареют быстро: сегодня обсуждают подробности интимной жизни какого-нибудь московского графа, завтра возмущаются очередной выходке великого князя Константина, а послезавтра уже надо изобретать что-то новое. И как языки не отсыхают столько болтать?

Но Петя мялся. Алексей нахмурился.

– Рассказывай давай.

– Да нечего рассказывать, – Петя снова отвел взгляд. – Просто Андрей от этих россказней страшно бесился, несколько раз почти до дуэли дошло. Зато теперь при нас о тебе никто за глаза не сквернословит.

Алексей недоверчиво покосился на брата. Андрей чуть не сцепился с кем-то, защищая его доброе имя? Бред какой-то.

Петя поерзал в седле.

– Я тебя кое о чем хотел попросить.

Ну наконец-то. Алексей уж испугался, что у брата слишком много свободного времени.

– Ну проси.

Петя снова помялся и на одном дыхании выпалил:

– Андрей проигрался в карты. Сильно. У нас обоих таких денег нет, вот я и подумал, что… что, может, ты поможешь?

И он умоляюще уставился на Алексея.

Этого еще не хватало…

– Сколько?

– Четыре сотни.

Алексей поперхнулся. Четыре сотни?! Еще пару лет назад для них это были сумасшедшие деньги, да и по нынешним меркам сумма немаленькая. Андрей, верно, спятил…

Алексей негодующе покачал головой и полез за бумажником. Много денег он обычно не таскал, но когда ездил далеко, готовился к любым неожиданностям.

– У меня с собой только две сотни, – буркнул Алексей, протягивая брату мятые ассигнации. – Передай ему, а за остальными пусть сам приходит.

Петя уставился на деньги широко раскрытыми глазами.

– Спасибо! Не знаю, что бы мы без тебя делали…

Алексей скривился.

– К ростовщикам бы пошли. Или под суд.

Алексей надеялся, что на сегодня неожиданные встречи кончились, но на лестнице, ведущей в его покои, с замиранием сердца обнаружил Нелидову. Она яростно замахала рукой, точно лакея подзывала, но Алексей и не поморщился – привык.

– Вы вернулись! Отлично, – Нелидова придирчиво оглядела его с ног до головы. – И весь в дорожной пыли. Надеюсь, у вас есть запасной мундир?

К счастью, суровые гатчинские времена, когда приходилось довольствоваться одним комплектом формы, остались в прошлом.

– Есть.

Но чего это она? Заразилась маниакальной аккуратностью его величества?

– Ну слава богу. Фрак к такому случаю подошел бы лучше, но раз Павел Петрович запретил офицерам разгуливать без мундиров, будем довольствоваться тем, что есть. Идите переоденьтесь.

– К какому «такому» случаю?

– Мы едем в театр! Я же обещала вас сводить, неужели забыли? Сегодня в Большом ставят оперу, которую вы все просто обязаны увидеть. Автор – господин Шевалье, большой талант, князь Юсупов его сюда аж из Парижа заманивал! Ну да сами увидите, только приведите себя скорее в божеский вид. Ваше счастье, что Александр Борисович целую вечность тратит на туалет, иначе уже без вас бы уехали. Ну!

Она бесцеремонно подтолкнула его, и Алексей подчинился. В голове было пусто. Театр? «Вы все»? Не то чтобы он ждал, что Нелидова вообще вспомнит о своем обещании, но если бы и ждал, то никак не подумал бы, что подразумевается выезд всего двора.

Ехали и впрямь «все». Император, приветствовавший Алексея коротким кивком, помогал Марии Федоровне забраться в карету, где уже ждали Нелидова и еще несколько фрейлин. Кутайсов, расфуфыренный так, что мог дать фору Куракину, глянул на Алексея косо, но ничего не сказал, а вот Александр, весело болтавший о чем-то с младшими сестрами, так и просиял. Подоспел и Куракин, вырядившийся как на бал, и только после него – старшие великие княжны в сопровождении кислого Константина. Император придирчиво оглядел сына, но, несмотря на заспанную физиономию, одет тот был по всей форме. Удовлетворившись этим, его величество обратился к Александру:

– А где же ваша супруга?

– Елизавете Алексеевне нездоровится, – отозвался тот. – Но она просила меня насладиться представлением за двоих.

– «Нездоровится»? – фыркнул Константин, стоило дверце кареты захлопнуться. Где его супруга, никто не спрашивал – привыкли, что великая княгиня Анна Федоровна любой повод изобретет, лишь бы не выходить с супругом в свет. – Так бы и сказал, что не хочет смотреть, как ты заглядываешься на хорошеньких актрис.

– Уверяю тебя, ей это совершенно безразлично, – Александр беззаботно улыбнулся и помахал Алексею. – Алексей Андреевич, идемте. Вы поедете с нами.

Внутри Большой театр был так же величественен, как и снаружи. Мраморные колонны, выступавшие на кремовых стенах, обернулись тремя высокими ярусами и бесконечными рядами обтянутых дорогой тканью кресел в партере. Из зала то и дело оглядывались посетители, заинтересованные или испуганные неожиданным визитом императора, но Алексею все равно казалось, что косятся на него. Среди пышного убранства царской ложи он чувствовал себя фонарем, воткнутым в сердце цветущего сада. Ну какие ему театры…

Сидел он как на иголках. Исполнительница главной роли, актриса с россыпью каштановых волос и удивительно синими глазами, пела страсть как хорошо, однако для Алексея все слилось в мутный гул. Но вот она взяла высокую ноту, такую чистую и долгую, что просто не верилось, как это в такой хрупкой грудной клетке умещалось столько дыхания, и тяжелый занавес опустился, знаменуя конец первого акта.

Не один Алексей не мог сосредоточиться на выступлении – Константин, всю дорогу отчаянно боровшийся с зевотой, даже не трудился скрывать скуки. Когда действие кончилось, он с облегчением повернулся к сестрам:

– Договаривались на один акт, так?

Александра и Елена дружно нахмурились. Екатерина радостно заболтала ногами, но сидевший рядом Александр тут же ее одернул.

Нелидова бесцеремонно запрокинула голову назад:

– Как, вы уже уходите?

Константин криво улыбнулся.

– Увы, Екатерина Ивановна, у меня начисто отсутствует чувство прекрасного.

– Да все у тебя на месте, – раздраженно отозвалась Елена. – Просто спать нужно по ночам, а не шляться где попало.

Сидящий наискось от них император вскинул брови. Мария Федоровна с тревогой оглянулась на ссорящихся детей. После родов она сильно осунулась: светлые глаза на обострившемся лице казались огромными.

Константин покраснел и огрызнулся:

– Сама будто не шляешься!

Тут опешил даже Алексей. Несмотря на бойкий нрав, из всех сестер у Елены было самое слабое здоровье – она вообще не часто покидала дворец. Выпад был не просто неприличным, а даже звучал безумно.

Александра обожгла брата презрительным взглядом. Елена зарделась не меньше Константина. Не выдержав, обернулся и император.

– Константин Павлович! – отчеканил он. – Вы, кажется, нарочно пытаетесь истощить мое терпение. Не можете вести себя как подобает великому князю – подыщем вам место службы подальше от столицы.

Константин побелел.

– Я пошутил, – пробормотал он, запинаясь. – Очень глупо. Извините меня.

– Ну хватит ссориться, люди уже смотрят, – вклинилась Нелидова. – Любите же вы, Павел Петрович, присвоить себе все внимание зрителей!

Император растерялся.

– Я?

– Да вы, вы, кто же еще? Я все еще помню, как мы четверо не смогли посмотреть Гамлета в венском театре, из-за того, что исполнитель роли, видите ли, не захотел играть его перед вами.

– А, это и я помню! – высунулся Куракин. – И что за прок от путешествия инкогнито, если все и так все знают?

Алексей внутренне содрогнулся, однако император уже остыл, даже рассмеялся:

– Ну это уж никак не моя вина! По-моему, я превосходно играл роль графа Северного. Зато когда на сцене выступали вы, Екатерина Ивановна, никакие трагичные принцы в зале не могли увести внимание от вас.

Улыбнувшаяся было Мария Федоровна снова нахмурилась, но Нелидова только руками замахала.

– И не вспоминайте! Тогда я была юна, обворожительна и еще не испортила свою репутацию окончательно. Покажись я на подмостках сейчас, почтенная публика закидала бы меня гнилыми овощами.

– И показали бы себя глупыми ослами, – фыркнул Куракин. – Вы замечательно пели. Хотя, конечно, с сегодняшней звездой никто не сравнится… Откуда, говорите, она взялась?

– Князь Юсупов привез из Парижа. Хотел порадовать его величество, но не учел, что Павлу Петровичу теперь не до театров.

– Сейчас я здесь, – возразил император.

– И сколько мне пришлось вас уговаривать? – Нелидова фыркнула. – В любом случае, тут ее первым заприметил Кутайсов.

– Куда он, кстати, запропастился? – император недоуменно оглядел ложу. – Минуту назад еще тут сидел.

– Отошел, и бог с ним, – отмахнулась Нелидова. – Но я вас не только слушать ангельский голосок мадам Шевалье позвала. Константин Павлович, вы… А, и этот уже ушел! – и правда, место Константина пустовало. – Ну ладно, хоть вы посмотрите. Мне некоторые моменты этой оперы показались крайне любопытными. Вы вот что думаете, Алексей Андреевич?

Алексей вздрогнул. После первого действия он понял только, что смотрит комедию, и то по вспышкам хохота в зале. Пришлось признаться:

– Я не слишком следил за сюжетом.

Нелидова закатила глаза.

– Еще один… Что за молодежь нынче пошла? Все приходится разжевывать. Смотрите: госпожа Жоржетта – мадам Шевалье – изменяет своему престарелому супругу с неким графом де Нуаром, приехавшим на побывку с войны и очаровавшим ее россказнями, будто он – князь демонов. И из этого выходит множество курьезных ситуаций. Серьезно, вы…

Но в этот миг занавес пополз вверх, и Александр, не сводивший глаз со сцены, приложил палец к губам. Началось второе действие.

Странно, прежде Алексей не замечал в цесаревиче страсти к театральным представлениям. Неужто впрямь на актрис засматривается? С мадам Шевалье Александр в самом деле не сводил пристального взгляда – невольно порадуешься, что Елизавета Алексеевна с ними не поехала.

После пояснения Нелидовой следить за сюжетом оперы стало легче, только, где смеяться, Алексей так и не понял. Что уморительного в историях про адюльтеры? Часть про «князя тьмы» и то интереснее, ну да в мире полно суеверий и легенд о демонах.

Алексей снова потерял интерес, встрепенулся только под конец второго действия. Комедия приобрела драматический поворот – узнав об измене жены, муж в порыве ярости воткнул кухонный нож графу де Нуару в грудь. Чернокудрый актер зашатался и трагично повалился на спину. Мадам Шевалье, упав перед ним на колени, завела тоскливую арию. Пока она пела, Алексей присматривался к лежащему навзничь мужчине. Прижатая к проткнутой груди рука дернулась. Ну что за актер, даже смерть как следует изобразить не умеет… А вот мадам Шевалье исполняла роль превосходно – ее густой голос обволакивал слух сладкой медовой грезой. Она взяла высокую ноту, и рука графа шевельнулась снова.

Нота оборвалась резко, точно спичка чиркнула. Смуглые пальцы актера сомкнулись на молочно-белом запястье госпожи Шевалье. Рывком скользнули к локтю. Граф вскочил, выкрикнул что-то неразборчиво-быстрое. Мадам Шевалье ахнула и в полумраке опускающегося занавеса выдернула руку.

Алексей с Александром одновременно подались вперед, едва не столкнувшись плечами. Как следует ничего уже не разглядишь, но Алексей мог поклясться, что заметил на обнажившемся предплечье мадам Шевалье черные отпечатки пальцев.

Они переглянулись.

– Ты почувствовал? – шепнул Александр. – Мне с самого начала казалось, что…

– Почувствовал что?

Но тут к ним повернулась Нелидова:

– Ну? Уже интереснее, правда?

Глаза Александра погасли, и он с безразличной улыбкой откинулся на спинку кресла. Алексей раздраженно поморщился.

– Вы же не думаете, что эти выдумки имеют какое-то отношение к… – он не докончил.

Сердце тревожно билось. Такие же черные отпечатки он оставил на лице покойной императрицы, влив в нее тьму.

Под пристальным взглядом Нелидовой во рту пересохло. Неужели она и это знает?

– Едва ли, – прозвучал сухой голос императора. – Не так уж и много совпадений, чтобы воображать невесть что.

Нелидова кисло улыбнулась.

– Посмотрим, как вы запоете после третьего акта, когда увидите сцену, где из тела графа де Нуара исходит полчище демонов.

Алексею захотелось забиться под обшивку кресла.

– Екатерина Ивановна! – возмутился Куракин. – Мы же это в первый раз смотрим!

– Ах, извините, – она закатила глаза. – Мне показалось, большинство здесь не слишком заинтересованы сюжетом.

– Сюжет и правда посредственный, – император улыбнулся. – Но поет мадам Шевалье прекрасно. Нам стоит пригласить ее выступить во дворце.

Воспользовавшись тем, что все отвлеклись на обсуждение этой идеи, Алексей снова повернулся к Александру, но обнаружил, что его кресло пустует. Тоже решил отлучиться? Но почему ничего не сказал?

В отличие от Кутайсова, к началу следующего действия Александр так и не вернулся. Не попрощавшись, он бы не ушел, это тебе не Константин. Куда же он делся…

Тревога не унималась. Вместо того, чтобы вслушиваться в сплетающиеся голоса певцов, Алексей прикрыл глаза и сосредоточился. Прогнал прочь лишние звуки и краски. Избавился от мыслей. Весь превратился в крошечный черный огонек, горевший внутри даже тогда, когда он до предела ограничивал себя в пожирании бесов.

Сначала Алексей почувствовал холодный жар спереди, будто лед воспламенился. За ослепляющим сиянием императора не сразу ощутил других: бледные огни великих княжон. Страннее всех была Мария Федоровна. Если прочих людей в ложе Алексей не видел вовсе, то на соседнем от императора кресле почувствовал что-то полое и оплавленное.

Времени задумываться не было, Алексей искал другое. Он потянулся дальше, расходясь вширь, как учил Герман. Быстро понял, что надолго его не хватит – тьмы внутри было слишком мало. Наконец, нашел, что искал, – далекий серебряный огонь. Полетел к нему черным мотыльком, не в силах противиться манящему зову. Тот влек в заднюю часть театра, где располагались гримерки и комнаты актеров. Звучал все громче, громче, и…

Пустота.

Он выжег всю свою тьму.

«Вот же черт».

Алексей сделал глубокий вдох, унимая досаду. И вздрогнул – показалось? Он вдохнул еще раз. Отбросив приличия, принюхался, как пес.

Похолодел. Нет, ему не мерещилось.

Впереди Куракин наклонился к Марии Федоровне и, не потрудившись понизить голос, спросил:

– Вам не кажется, что пахнет гарью?

Глава 58. Пожар

Поднялся страшный шум. Зрители повскакивали. Актеры на сцене застыли неподвижными статуями. Взметнулся подол синего платья мадам Шевалье, шмыгнувшей за кулисы.

– Прекратить панику! – громовой голос императора пронесся по залу, как по плацу, но там, где железная дисциплина удерживала солдат, разодетые аристократишки отдались во власть животного страха.

Мария Федоровна с перекошенным лицом сгребла младших дочерей. Старшие тревожно переглядывались.

Нелидова махнула рукой:

– Бросьте, Павел Петрович, не поможет. Надо отсюда убираться. Где ближайший выход?

– Я знаю! – высунулся Кутайсов. – Тут есть рядом, черный, для работников.

– Показывайте! – ноздри императора нервно раздувались. Зал все гуще заполнял горький смрад.

– Батюшка! – пискнула Екатерина, вырываясь из хватки матери. – Александра еще нет!

Император резко обернулся.

– Когда последний раз видели?

– Еще до третьего акта ушел…

Мария Федоровна всплеснула руками, рванулась, но Куракин перехватил ее за плечи:

– Вы-то куда! Он же, может, как Константин, ушел уже!

– Не ушел, – прохрипел Алексей, борясь с головокружением. – Я его несколько минут назад еще чувствовал.

Император так и впился в него глазами:

– Где?

Алексей кивнул за сцену. Император прошелся лихорадочным взглядом по Нелидовой, Куракину и Кутайсову.

– Вы трое, выведите отсюда мою семью. Я пойду и…

– Вы с ума сошли! – в унисон взвились Нелидова и Куракин.

– Правда, ваше величество, нельзя же так рисковать собой! – зачастил Кутайсов. – Это чистое безумие, подумайте о стране!

«Подумайте о том, как этот прохвост в одночасье лишится всего…»

Алексей тряхнул головой. Постарался говорить уверенно:

– Я один его быстрее найду, ваше величество.

– Вот-вот! – уцепилась за идею Нелидова. – Вы не можете на меня одну повесить четырех дочерей, Марию Федоровну и этих двух обалдуев! Алексей Андреевич отлично справится один, он мальчик самостоятельный.

«Как она рада, стоит под угрозой оказаться его величеству, столкнуть под несущийся экипаж меня…»

Алексей ее не винил – он поступил бы так же.

Крики становились громче, давка в партере усиливалась.

– Батюшка, вы не можете нас оставить! – Мария повисла на отцовской руке. – Пойдемте, пойдемте скорее!

Император беспомощно уставился на Алексея.

– Я его найду, – быстро повторил тот.

Но император колебался. Перед глазами мелькнул Александр, зажимающий окровавленными пальцами ухо. Он же, окутанный бурей небесного огня…

Но в этот раз все будет по-другому! Только бы…

– Иди, – император подхватил Марию на руки и толкнул переминавшегося с ноги на ногу Кутайсова. – Показывай дорогу.

Алексей со всех ног бросился прочь.

Задняя часть театра была в дыму, но запах гари стал его путеводной нитью. Ну конечно, Александр будет в самом пекле… Но так искать можно вечно. Нужны силы, да, как назло, нигде не было окон, только стены, и повороты, и стены, и повороты… И изредка – колодцы лестниц. Свернув за очередной угол, Алексей выцепил блеск луны, но чуть не взвыл от досады: застекленная щель располагалась слишком высоко, даже с его ростом он едва мог допрыгнуть до рамы, а крючок, запиравший окно, был под самым потолком. И шпаги с собой нет – в театр с оружием не ходят. Алексей в ярости пнул стену да так и замер на одной ноге. Ну что за болван?!

Принялся стягивать сапог. Попал с первого раза – стекло разлетелось дождем блестящих осколков. Острые куски остались торчать из рамы, но Алексею было плевать. Разбежавшись, он подпрыгнул и уцепился за узкую полоску дерева. Яркими трещинами вспыхнула боль, но он, не обращая внимания на промочившую перчатки кровь, подтянулся, уперся в подоконник локтем и выпростал руку в холодный сырой вечер. Отчаянно воззвал ко тьме – на такое бедствие должны слететься бесы со всей округи…

Они откликнулись на зов. Окровавленные прорехи на коже прижгло черным жаром. Ночь прокатилась по рукам прибойной волной, размазывая по коже силу и сажу. Не тратя ни секунды даром, даже не разжимая цепляющиеся за осколки пальцы, Алексей всю душу бросил на поиски света. Бездымное ледяное пламя взметнулось перед внутренним взором, заслоняя гарь и цепляющиеся за потолок клочья дыма.

Алексей спрыгнул на пол и побежал – не разбирая дороги, влетая в углы, запинаясь о складки ковра. Здание прожаривалось до костей, но огня он больше не боялся.

Обострившийся слух вылавливал треск изъеденных огнем перегородок. Яростнее всего трещало там, где Алексей чувствовал белое пламя, когда искал Александра из зала, но там его уже не было. Однако ушел цесаревич недалеко, теперь их разделяла жалкая пара коридоров.

Горло саднило, грудь резало, но Алексею не воздух был нужен, чтобы дышать спокойно. Он завернул за угол и чуть не врезался в перегородившую проход тлеющую балку.

За ней в дыму вырисовывалась бесформенная двуглавая фигура.

Бес?

Нет, просто два человека: подсвеченный царским огнем Александр и женщина, цепляющаяся за его руку. Они несколько раз подступались к ставшей наискось балке, но та злобно вспыхивала, взрываясь яркими искрами.

– Отойдите! – рявкнул Алексей.

Александр отшатнулся, утягивая следом свою спутницу. Алексей с размаху вмазал почерневшим кулаком в центр балки. Та треснула. Огонь набросился на сукно мундира, но жар, сжигающий руку изнутри, был сильнее. Алексей ударил еще раз. Балка разлетелась. Вверх рванулось облако пепла и искр.

Сбивая огонь с рукава, он крикнул:

– Александр!

Александр вынырнул из дыма, зажимая нос и рот носовым платком, а второй рукой придерживая локоть женщины. Хотя она тоже прятала лицо в посеревшем кружеве, Алексей узнал ее: это была мадам Шевалье. За их спинами пылало огненное инферно.

Не слушая неразборчивый хрип Александра, Алексей схватил его за плечо и потащил обоих туда, откуда пришел. Под ноги с облезающего потолка сыпались куски штукатурки.

– Ты знаешь, куда идешь?! – Александр с трудом перекрикивал рев пожара.

Алексей ничего не понимал – как огонь мог разойтись так быстро? Театр не стог сухой соломы: здесь есть, чему гореть, но пожары не охватывают здания с такой скоростью!

– Не знаю! – он отчаянно пытался разобраться в сплетении коридоров.

Сюда его вел путеводный маяк, а вот как теперь найти выход? Ударила паника: он-то не задохнется и заживо не сгорит, пойманных бесов хватит еще на какое-то время, но что делать Александру? Если они заплутают в горящем аду – а они, похоже, уже заплутали…

– Направо! – голос мадам Шевалье был надтреснут от дыма, но даже говорила она мелодично.

– Уверены?!

Певица обожгла его взглядом.

– Я здесь работаю, глупый вы человек!

Они повернули, едва помещаясь в узком проходе. Пригнулись – внизу дыма было меньше.

– Теперь прямо! – скомандовала мадам Шевалье на следующей развилке. – Да скорее же!

Ее фарфоровая кожа блестела от пота, каштановые кудри разметались, но даже на каблуках она бежала с ними вровень, не выказывая ни намека на страх. Вот тебе и оперная певичка…

Они снова повернули. Выскочили на лестницу, помчались вниз, грохоча каблуками по каменным ступеням. Дымовая завеса поредела, огонь остался реветь наверху, но то и дело что-то рушилось, сотрясая пол.

– Где ближайший выход?! – крикнул Алексей через голову Александра.

– Далеко! Окна ближе!

Мадам Шевалье втянула их в тускло освещенную залу, заставленную сценическим реквизитом. Они перепрыгнули через бутафорскую садовую ограду, обежали выкрашенную под мрамор деревянную колонну и метнулись к широким окнам.

Алексей рванул створку. Не поддалась. Но это он уже проходил.

Под вскрик мадам Шевалье, Алексей влетел в окно плечом. Брызнуло стекло. Ледяной волной обрушился вечерний воздух.

После замкнутых коридоров наводненная людьми площадь казалась огромной. Перелетев через подоконник, Алексей мощно приложился коленями о мостовую, вскочил и протянул руки, чтобы помочь выбраться Александру, но тот посторонился, пропуская вперед мадам Шевалье. Алексей скрипнул зубами – нашел время в рыцаря играть! Он грубо рванул певицу на себя – синее платье зацепилось за топорщащийся осколок, и подол треснул. Спихнув мадам Шевалье на мостовую, Алексей снова протянул руку Александру. Тот, слава богу, за нее схватился и грациозно спрыгнул наземь. Только тогда Алексей отдался головокружительному облегчению. Живы. Они живы.

– Где вы… О чем вы только… – не договорил. Его колотила запоздалая дрожь.

В небе над площадью хороводом кружили бесы.

Александр лучезарно улыбнулся.

– Заблудился по пути в уборную, – он обернул перепачканное сажей лицо к мадам Шевалье. – Мадам, вы в порядке? Простите, если мы с моим другом были бесцеремонны. Клянусь, обычно с дамами я куда галантнее.

В такой момент и флиртует?

Мадам Шевалье критично оглядела распоротый подол.

– Я вас прощаю, ваше высочество. Не волнуйтесь, мне еще в Париже говорили, что у русских принцев своеобразные манеры. И, – она покосилась на Алексея, – похоже, что своеобразные друзья.

Ах да, она же видела, как он кулаком раздробил деревянную балку… И до сих пор на руках, там, где стекло распороло кожу, темнели узкие черные полосы, сочащиеся ночью.

Александр вскинул брови:

– Вы знаете, кто я? Я ведь и представиться не успел.

Алексей едва глаза не закатил. Светлые кудри Александра спутались, мундир выпачкался серыми разводами, но неряшливый вид только усилил его бездумное очарование. Разве что дурак бы не догадался: такой человек мог быть только цесаревичем. Или ангелом.

Мадам Шевалье рассмеялась.

– Ну разумеется, я знаю, кто вы. Это ведь женская работа – все про всех знать.

«Скорее уж шпионская».

– Ваше высочество, – Алексей едва сдержал раздражение. – Нужно найти вашу семью. Ее величество с ума сходит от беспокойства, да и не только она.

Александр быстро огляделся.

– Вон они, кажется.

На краю площади образовался пузырь пустоты, в центре которого сгрудился десяток темных силуэтов. Вокруг уже выстроились солдаты.

Александр снова повернулся к мадам Шевалье.

– Вас, должно быть, тоже ищут. Но я уверен, мы еще встретимся. Вы сегодня всех поразили своим невероятным голосом, его величество непременно пригласит вас в Зимний дворец.

– Надеюсь, дворцы у вас горят не так легко, как театры, – улыбалась мадам Шевалье красиво, только глаза портили впечатление. Они казались Алексею двумя кусками синего стекла. – Прощайте, ваше высочество. Я буду рада увидеть вас снова.

Придерживая разорванный подол, она решительно зашагала прочь. Александр подхватил Алексея под руку и поспешил к родным. Глуповатая улыбка сменилась задумчивостью.

– Куда вас на самом деле понесло? – прошипел Алексей, едва разжимая губы. – И как вы оказались рядом с этой женщиной? Она же до последнего была на сцене.

Император заметил их издали, наклонился к дочерям, и те яростно замахали брату. Александр неуверенно махнул в ответ.

– Долго объяснять. Потом расскажу, хорошо?

Они протиснулись мимо солдат. Мария Федоровна бросилась обнимать сына. Куракин и Нелидова без остановки трещали, браня управление театра; голоса великих княжон тоже сливались в писклявую какофонию. Виски заломило.

Кто-то тронул его за плечо. Алексей вздрогнул – император.

– Ты-то цел? Перчатки где-то потерял.

Перчатки он бросил еще в театре, все равно те превратились в кровавые обрывки.

– Я надену новые, когда вернемся во дворец, – поспешил заверить Алексей.

Он уже несколько месяцев как вернулся на службу, но так и не понял, удалось ли вернуть императорское расположение. Вдруг тот сейчас разозлится за несоблюдение формы?

Но император улыбнулся – широко, почти как прежде. Оранжевые отсветы пожара горели на его щеках.

– Вот это по-гатчински, – произнес он с чувством. Обернувшись, крикнул: – Почему кареты еще не поданы? Всех дождались, можем ехать!

Алексей надеялся расспросить Александра на обратном пути, но, как назло, к ним в карету втиснулся Кутайсов, принявшийся допытываться у цесаревича о его встрече с мадам Шевалье. Тот, удивленный его напористостью, но слишком вежливый, чтобы послать к черту, отделывался общими фразами. И что все так с ума посходили из-за этой француженки…

Во дворце ожидала стая взбудораженных придворных, прослышавших о пожаре. Император от всех вопросов отмахивался и искал кого-то в толпе, но не находил. Наконец, нетерпеливо рявкнул:

– Прекратите галдеть! Мы во дворце, а не на базаре! И пришлите кто-нибудь графа Палена ко мне в кабинет, сейчас же!

Придворные оскорбленно притихли.

Алексей тенью следовал за императором – вверх по лестнице и по коридорам, в сторону покоев его величества. Не удержавшись, спросил:

– Зачем вам граф Пален в такой час?

– Чтобы принялся за расследование, как только огонь потушат. Театр загорелся слишком быстро, тут что-то неладное.

У Алексея упало сердце.

– Вы думаете, это было покушение?

– Не знаю. Моей смерти здесь много кто хочет, но больно уж мы внезапно выехали, сложно такое запланировать. Но не невозможно. Только понадобился бы кто-то из моих спутников…

Император ускорил шаг. Алексей изумленно поспешил следом.

– Неужели вы допускаете…

Его не слушали.

– Екатерина Ивановна была той, кто позвал нас в театр, Константин ушел раньше всех, Кутайсов пропадал весь первый перерыв, про Александра я молчу…

Изумление Алексея росло с каждым словом, грозя перехлестнуться через край.

– Вы что же, всех их подозреваете?

Император глянул с жалостью.

– Подозреваю? Нет, пока я никого не подозреваю – повода нет. Но неужели ты думаешь, что в моем положении можно полностью доверять хоть кому-то? Я император, а императоры в этой стране слишком часто заканчивают в луже собственной крови.

– Но… – Алексей не находил слов. – Но это же не значит, что любой готов вас предать! Если даже самым близким не доверять…

– Самым близким, – желчно перебил император, – следует доверять в последнюю очередь. Я тебе как-нибудь расскажу, какая история приключилась с моей первой женой, посмотрим, что ты скажешь тогда, – он раздраженно мотнул головой. – Довольно об этом. Расследование все покажет.

Нет, этого просто не может быть! Нелидова умереть готова за своего обожаемого Павла Петровича, Константин для такого слишком прямой, да и какая ему выгода? Он даже не наследник. А Александр сам чуть в пожаре не сгорел… Кутайсов? Но он царскую семью и вывел. Да и ему тоже незачем – во всем зависит от милости его величества.

Выходила ерунда. И что там нарасследует этот скользкий Пален?

– Вы могли бы поручить расследование мне, – заметил Алексей, краем глаза наблюдая, как скользят в черных окнах их отражения.

Раньше непременно поручили бы ему. Как же сложно привыкнуть, что его величеству и без него теперь есть на кого положиться…

– У тебя своей работы хватает, – отмахнулся император. – А граф Пален с такими вещами отлично справляется. Идите спать, Алексей Андреевич. Если понадобитесь, я вас позову.

Будто собачонку назойливую отгоняет… Угрюмо поклонившись, Алексей зашагал к себе.

Он хотел спать, но жизнь снова не посчиталась с его желаниями: войдя в свои покои, Алексей обнаружил на диване Андрея. За безумием вечера он совсем забыл о разговоре с Петей.

Быстро же прибежал… И как выглядит – мундир застегнут криво, румянец на щеках больно лихорадочный, такой только от вина бывает. Неужели хоть во дворец не может явиться в подобающем виде?

Но Алексей слишком устал, чтобы делать замечания. Проходя к столу, он буркнул:

– Я не знал, что ты сегодня же придешь. В театре был пожар, мы все задержались.

Андрей мрачно наблюдал, как он роется в ящике. Проронил:

– Да, я слышал. У вас поэтому сегодня караульные так лютуют? Меня сюда не хотели пускать, пока я в кармане не нашел письмо на свое имя – не верили, что я Андрей Аракчеев.

Наконец-то выучились делать свою работу…

– Нет, здесь так и должно быть. Императорские покои совсем рядом.

Разговор выходил пустой, а ведь они больше года не говорили… Но Алексей нашел, наконец, что искал.

– Вот еще двести рублей.

Андрей вытаращился на протянутые деньги.

– Ты думаешь, я к тебе за этим пришел?

– За чем же еще? – Алексей нахмурился. – Если хочешь знать мое мнение, ты на слишком большие суммы играешь.

– Я… Не твое дело, на какие суммы я играю! – Андрей аж подпрыгнул. – Петя лезет, куда не следует, я у тебя никакие деньги брать не собирался! Сам как-нибудь рассчи Только теперь Алексей заметил на столике у дивана утренние ассигнации. Этого еще не хватало…

– Не глупи. Наделал долгов, так отдавай. Самому-то платить нечем.

Андрей плотно сжал челюсти. Что за мальчишка… Мог бы уже и повзрослеть, в свои-то годы.

– Ты раньше таким не был, – вырвалось у Алексея. – Все время первый мириться прибегал.

Правда, и ссорился первым…

Андрей вскинул взгляд – когда-то и из зеркала смотрели такие же светло-серые глаза.

– А ты раньше людей до самоубийств не доводил. И с отцовских похорон не убегал, будто это ерунда какая.

Алексей опустился на край стола. Силы совсем оставили.

– Ты мне всю жизнь это поминать будешь? Я знаю, что плохо поступил, но мне нужно было ехать. Есть дела, от которых не отмахнешься, понимаешь? Я перед матушкой извинился и перед тобой извинюсь, если хочешь.

Но Андрей затряс головой.

– Да не нужны мне твои извинения! Я просто пытаюсь понять, какого черта ты никогда ничего не объясняешь!

– А сейчас я чем занимаюсь?

– Спустя два года? И это, по-твоему, объяснения? «У меня были дела, так было нужно»? Да и черт уже с похоронами, что это была за история с тем подполковником? Тебя отсылают из города без всяких объяснений, через девять месяцев возвращают, как ни в чем не бывало, а мы сидим – слухи разгребаем! Я-то знаю, что все, что о тебе говорят, не может быть правдой, и ты уж точно никого не мучаешь только потехи ради, но почему затыкать всем рты приходится мне? Почему ты сам скорее удавишься, чем слово в свою защиту скажешь?

Алексей ошалело уставился на брата. Вот уж не этого он ждал.

– Я тебя не просил никому рты затыкать. Давно же говорил, мне плевать, что люди судачат.

– А мне не плевать! – Андрей оскалился. – Что в корпусе, что здесь – думаешь, весело слушать, что твой старший брат… Знаешь, как девиз твой переиначили? «Бес лести предан»! Как тебе такое?

«Бес»? Алексей не знал, смеяться или злиться. Только головой покачал.

– Вот видишь? Тебе и на это плевать! Неужели так сложно раз в жизни сделать что-нибудь, чтобы о тебе заговорили хорошо?

Да что тут говорить… Слепой зрячему не объяснит, каково быть слепым. Андрей сходится с людьми легко, а Алексею проще на голове научиться ходить. Ну не умеет он нравиться, что тут сделаешь?

– Возьми деньги, – сказал он, наконец. – Сделай милость.

Андрей потряс головой:

– С чего тебя это вообще волнует?

Было очевидно, какого ответа он ждет.

– Не хочу, чтобы о моем брате болтали, что он не может расплатиться по долгам. Если до его величества дойдет, мне это повредит.

Мертвенная улыбка разлилась по лицу Андрея. Он молча сгреб деньги и сунул их в карман.

– Пришли весточку, когда тебя хоть что-то в жизни начнет волновать, кроме мнения его величества. Тогда свидимся.

И он вылетел из комнаты так, будто горел теперь Зимний дворец.

Глава 59. Ночное свидание

У Алексея так долго не выходило остаться с Александром наедине, что он заподозрил, не избегает ли тот его нарочно. Прошло добрых две недели, прежде чем в первом часу ночи раздался легкий стук в дверь. Алексей, досматривавший сегодняшние прошения, подскочил – в такой час кто попало стучать не будет. И верно, на пороге стоял Александр, только не в обычном мундире, а в приталенном темно-синем фраке, которые в последнее время и на глаза-то почти не попадались: военные ходили в форме, а обычные люди старались держаться от дворца подальше.

Алексей пропустил Александра в комнату.

– Если его величество застанет вас в таком виде, ему это не понравится.

– Так поздно он не гуляет, – Александр улыбнулся. – А в мундире меня слишком легко узнать, да и для сегодняшнего дела фрак подходит больше.

– «Де́ла»?

Но Александр уже подхватил висящий на спинке стула плащ и набросил Алексею на плечи.

– Пойдем, мне нужна твоя помощь.

Мягкий ковровый ворс прятал их шаги. Попадавшиеся на пути караульные смотрели рассеянно, а если кто и вскидывал брови, то шелковые улыбки Александра рассеивали удивление, как дым.

– Не боитесь, что кто-нибудь доложит его величеству?

Александр беспечно потянулся.

– В карауле сегодня мои семеновцы, они не доложат.

Только на выходе из дворца он замедлил шаг.

– О карауле я не беспокоюсь, но вот если нас заметит какой-нибудь патруль… Ты сможешь снова проделать тот трюк, что в саду князя Безбородко? Сгустить тени вокруг нас?

Алексей медленно кивнул.

– Но во мне теперь меньше бесов. И даже тогда я не мог спрятать нас от чужих глаз до конца. Нам лучше держаться улиц потемнее.

Извилистая дорога привела их к небольшому, но изящному особняку на набережной Фонтанки. Несмотря на поздний час, в окнах горел свет, и за желтоватыми занавесями мелькали силуэты.

– Чей это дом?

Фонари на набережной горели так ярко, что смысла удерживать теневую завесу уже не было. Однако окружавшая их черная воронка бесов не разлеталась – твари парили рядом, не теряя надежды подобраться к сладостному царскому огню.

Александр улыбнулся.

– Господина Шевалье и его обворожительной супруги. Первое время они квартировали в Большом театре, но пожар ускорил ход событий, и князь Юсупов подыскал им этот дом. Неплохое местечко, правда?

– Любой дом хорош, лишь бы свой.

Александр угадал ход его мыслей и нахмурился:

– Что же ты сразу не сказал, что хочешь дом? Я бы давно замолвил за тебя словечко перед отцом. Уже приметил какой-нибудь?

Алексей покраснел, обескураженный его готовностью прийти на выручку.

– Разве я могу так просто…

– Конечно, можешь! Ты всегда мне во всем помогаешь, и еще сомневаешься, можешь ли просить что-нибудь в ответ? Говори скорее, присмотрел ты что-то подходящее?

Сгорая от смущения, Алексей выдавил:

– На Миллионной недавно посносили всякую ветошь под новые военные помещения, но от тех домов остались флигели. Если б мне дали их привести в божеский вид, я бы там все как надо устроил.

– Считай, что они твои. А теперь идем скорее, меня уже ждут.

– Шевалье вас ждут? – Алексей нахмурился. – Зачем?

Александр уставился на него, как на идиота.

– Мне нужно объяснять, зачем молодые люди наносят поздние визиты хорошеньким актрисам?

Лицо запылало так, что пот выступил. Черные воды Фонтанки вдруг показались жутко привлекательными.

– Но… Она ведь вместе с мужем живет…

– Ну так и я не через кабинет господина Шевалье собираюсь заходить. А впрочем, думаю, он и тогда не стал бы возражать. Но надо же соблюдать приличия.

Они зашагали по набережной.

– Вы мне так и не рассказали, что произошло в тот вечер.

– То же, что и всегда. Странные вещи, которые никто не может объяснить.

– Расследование графа Палена не закончено, – возразил Алексей. – Пока он установил только, что нет следов явного поджога, но его люди все еще опрашивают очевидцев и работников театра.

– Не думаю, что при всей его старательности он что-нибудь найдет. Те, кто что-то знают, и солгать убедительно смогут. А с тобой он уже говорил?

– Да, на следующий же день. Но я ничего полезного рассказать не смог. Когда я бросился за вами, пожар уже бушевал.

– Тогда я могу говорить без опаски, – Александр запрокинул голову, и оранжевый фонарь высветил его тонкую улыбку. – Понимаешь, кажется, это я поджег театр.

Алексей замер, как вкопанный.

– Вы – что?

– Я поджег театр, – Александр тоже остановился. – Нечаянно.

– Как можно нечаянно поджечь театр?!

– Я открыл одну очень странную шкатулку в комнате небезызвестной нам актрисы. И… – он рассмеялся, глядя на перекошенное лицо Алексея. – Нет, я, кажется, совсем сбил тебя с толку. Нужно было начать с другого места.

– Да, – он шутит, должен шутить. – Например, с того, что вы делали в комнате мадам Шевалье.

– Это-то как раз просто. Но скажи, когда мы смотрели выступление, и этот, как там его, граф де Нуар, обнажил ее руку, ты совсем ничего не почувствовал? Эта метка у нее на руке – она тебе ничего не напомнила?

К горлу подкатила желчь.

– Ожог от бесовских сил. Такие оставляют твари с Изнанки, если не успевают высушить свою жертву. Только это был отпечаток человеческой ладони, но я никогда к ней и близко не подходил, а больше ведь некому. Это просто сценический грим.

Александр хмыкнул.

– Да, вот поэтому я и хочу проверить, не показалось ли мне. Ни ты, ни отец ничего странного не заметили, и Александра тоже, хотя иногда она чувствует тьму не хуже меня.

– Даже если это ожог, вы не могли его почувствовать. И я не мог – это ведь просто отпечаток темной силы, а не бес и не разлом. Даже если мадам Шевалье Видящая, и ее каким-то образом задел бес из разлома, что в Петербурге сейчас почти невозможно…

– Но я почувствовал. Вот здесь, – Александр коснулся пальцем солнечного сплетения. – Очень странное чувство, будто кто-то зовет, но не голосом, а… существом, что ли. Мне даже почудилось в этом что-то знакомое, но теперь я снова сомневаюсь. Мне нужно увидеть ее руку еще раз. Если ты прав и это был грим или ожог, сегодня ее кожа будет чиста, как снег. Только я в это не верю – не после того, как открыл ее шкатулку.

– Так что за шкатулка?

– Потом, – спохватившись, Александр сорвался с места. – Я и так уже опаздываю, негоже заставлять даму ждать.

Огни особняка теперь горели совсем близко. Александр подошел к ограде, с уже знакомой сноровкой подпрыгнул и без труда перебрался во двор. Алексей, вздохнув, повторил его маневр.

Двор никто не охранял, только запряженные в карету лошади нервно рыли землю и топырили ноздри. Александр нахмурился.

– Это не карета Шевалье.

Он подошел ближе к вытаращившим глаза животным, приглядываясь к гербу на деревянной дверце.

Алексей вздрогнул – уловил звук шагов за запертыми дверьми особняка. Прошипел:

– Кто-то идет.

Взгляд заметался в поисках укрытия, но, как назло, за ощипанными кустами не спряталась бы и собака. Они замерли в тени кареты, но убежище было аховым – скорее всего, она принадлежала как раз припозднившемуся гостю.

Александр прерывисто выдохнул. Нащупал, наконец, герб на стенке кареты: три перевернутых дубовых листа. Алексей даже смог выудить из памяти девиз: «Постоянство и Ревность». Очень плохо.

Двери растворились, зачастил что-то на прощание господин Шевалье. Золотистый свет пролился на дорожку, вычертив две тени: высокую и низкую. Потух. По гравию захрустели шаги.

Алексей еще раз огляделся, но бежать было некуда.

Александр выдохнул и выпрямился. Напустил на себя непринужденный вид. И с улыбкой вышел навстречу графу Палену.

Самообладание Палена было достойно генерал-губернатора. Несмотря на вопиющую нелепость ситуацию, он сохранил невозмутимый вид, будто не было ничего необычного в полуночной встрече с цесаревичем и императорским генерал-квартирмейстером во дворе французской актрисы.

– Ваше высочество! – по добродушному лицу расплылась улыбка. – И барон Аракчеев! Тоже наслаждаетесь оттепелью?

Алексей смерил его мрачным взглядом, но Александр рассыпался золотым смехом.

– Как изящно вы это обернули. Да, граф, моя страсть к поздним прогулкам иногда заводит меня и моих друзей в неожиданные места. А вы, конечно, продолжаете свое расследование?

– Да, – кивнул Пален. – Впрочем, результаты по-прежнему неутешительны. Господин Шевалье поделился со мной множеством интересных фактов о профессии балетмейстера, но по делу, увы, ничего не сказал.

– А его прекрасная супруга?

– Его прекрасная супруга щедра на улыбки, но скупа на слова. Кажется, она еще не до конца освоилась с реалиями петербуржской жизни и принимает меня не иначе, как за Великого инквизитора.

– Уверен, вы преувеличиваете. У вас ведь такое доброе лицо, любому ясно, что вы и мухи не обидите.

Лучики морщин расползлись от глаз Палена.

– Ваше высочество слишком добры. В любом случае, у меня мало оснований подозревать мадам Шевалье. Похоже, что в ту ночь она была очень напугана, и ее воспоминания не вполне ясны, но все видели ее на сцене, когда начался пожар.

Напугана? Как же. Одно слово – актриса. Странно только, что проницательность, с которой Пален обычно угадывал настроения окружающих, сегодня его подвела.

– Я ее очень хорошо понимаю, – кивнул Александр. – Сам едва не потерял голову. К счастью, Алексей Андреевич всегда готов вытащить меня из беды.

Алексей почувствовал, как рука Александра обернулась вокруг его талии, и не смог отделаться от ощущения, что в словах таился намек, который он не смог разгадать.

– Ваше высочество очень удачливы в выборе друзей, – если Пален и понял что-то, то никак этого не показал – все так же приятно улыбался. – Надеюсь, это замечательное качество никогда вам не изменит. – Он вытащил из нагрудного кармана часы и с деланным удивлением вскинул брови. – Ну надо же, половина второго. Не смею долее докучать вам своей компанией. Я предложил бы вас подвезти, но у вас, должно быть, еще есть дела.

– Благодарю вас, – Александр расплылся в улыбке, но вдруг смутился. Наклонив голову, неуверенно глянул из-под упавших на лоб кудрей. – Если позволите мне быть откровенным, я буду крайне сконфужен, если слухи о моих ночных прогулках дойдут до его величества. Он… не слишком одобряет подобное времяпрепровождение.

Пален со смехом замахал руками.

– Ну что вы, ваше высочество, я прекрасно все понимаю. Молодым людям надо развлекаться, а нам, старикам, вовремя закрывать глаза. Пожалуйста, не беспокойтесь ни о чем.

Александр просиял.

Стоило карете отъехать, Алексей покосился на него:

– Вы верите, что он никому не скажет?

Александр пожал плечами и жестом поманил за собой, к задней части особняка.

– Я думаю, он будет рад оказать услугу наследнику престола.

– Если только оказать услугу его величеству ему не будет важнее.

– Это ему сейчас ни к чему. Отец и так очень ему доверяет.

Алексей поморщился. Полгода на службе, и уже – «очень доверяет»? Да что Пален такого сделал, чтобы это доверие заслужить?

Александр остановился под темными окнами и запрокинул голову. Подергал водосточную трубу, проверяя на прочность. Алексей вытаращил глаза.

– Вы что, прямо так полезете? В окно?

– Ну оно же открыто, – Александр сверкнул мальчишеской улыбкой. – Я мог бы войти через черный ход, но почему-то дамам жутко нравится, когда лезут в окна. Подождешь меня здесь? Скорее всего, тебя никто не побеспокоит.

Он уже примеривался к прыжку.

– Подождите! – Алексей схватил его за руку. – Если вы так уверены, что у мадам Шевалье шкаф ломится от скелетов, разве это не опасно?

– Ты слишком много беспокоишься.

Алексей перекосило от его беспечного тона, но пока здравый смысл разгневанно верещал, исходящая от Александра теплая уверенность глушила доводы разума.

– Не волнуйся. Если что пойдет не так, я крикну, и ты, как всегда, примчишься мне на выручку. Так?

– Так, – бездумно кивнул Алексей.

Александр отвернулся, и мираж распался, но было поздно – он уже взбирался по водосточной трубе.

Алексей устало привалился к стене и закрыл лицо рукой. Плеск реки вдалеке, шорох тощих кустов и едва различимый шелест голосов из окна нагоняли дремоту. Вернувшись в столицу, Алексей первое время старался не отходить от здорового распорядка дня, к которому привык в Грузино, но скоро уже снова засиживался за бумагами до глубокой ночи и забывал вовремя поесть. Он старался не жечь много тьмы, но и только – упорно трудиться без всякой меры могут и обычные люди. Его величество работает без устали, значит и Алексей должен.

«А «очень доверяют» все равно Палену…»

Чтобы отвлечься, Алексей еще раз прокрутил в голове все сказанное Александром. Странные отметины на руке мадам Шевалье, их необъяснимый и якобы знакомый Александру зов, шкатулка, каким-то образом вызвавшая пожар… Что же на самом деле произошло в театре? Может, какой-то хитроумный механизм в шкатулке?

Алексей попытался ее представить. Вещицы мадам Шевалье должны быть такими же маленькими и изящными, как она сама, но почему-то воображение нарисовало тяжелый ящичек, покрытый темным лаком: простой и крепкий. Он представил, как Александр вертит его в руках, охваченный любопытством и уверенный, что не составит никакого труда разгадать загадку таинственной парижанки. Как подцепляет крышку ногтем, нетерпеливо распахивает – только чтобы наружу вырвался столп пламени…

Нет. Какой бы ошеломительно ужасной ни была эта картина, что-то не сходится. Если бы огонь вырвался из шкатулки, Александр первый бы и пострадал, а у него даже ресницы не обгорели. Здесь что-то другое…

Алексей снова прислушался. Скривил губы, заслышав тихий смех и по привычке кадетских лет чуть не приняв его на свой счет. Ну зачем Александр полез в лисью нору? Если подозревал в чем-то мадам Шевалье, нужно было отдать ее на растерзание Тайной экспедиции – уж там-то добились бы ответов. Но Александр для такого то ли слишком самоуверен, то ли слишком благороден. Конечно, не ему ведь стоять под окнами и грызть ногти от тревоги…

Сверху снова послышался шум. Алексей вскинул голову, но с его места окно выглядело тонкой черной полоской. Пришлось отойти на несколько шагов. Это он вовремя: снова раздался шум, и из темного прямоугольника выплыл стройный силуэт. Александр без труда соскочил на подоконник этажом ниже, потом еще на один и, снова уцепившись за трубу, с ловкостью комнатной обезьянки скользнул на землю. Отступление выглядело даже слишком торопливым.

Из окна высунулась кудрявая головка мадам Шевалье. Даже в ночных потемках ее глаза горели яркой синевой. Над задним двором разнесся звонкий голосок:

– Как, уже? Русские всегда так скоропостижно отступают?

Александр отвесил ей шутливый поклон.

– Только перед крепостями, которые не хотят разрушить излишней поспешностью! – он стремительно развернулся на каблуках и прошипел Алексею: – Идем. Уведи меня отсюда.

Алексея не нужно было просить дважды: тьма сгустилась вокруг них, и, вырвавшись со двора на набережную, а оттуда – на соседнюю улицу, они стали неразличимы в царстве мрака.

– Вы в порядке?

– В полном, – глаза Александра холодно сверкали в темноте. – Но сомнений у меня не осталось. Эта женщина – большее, чем кажется на первый взгляд.

– И что это значит?

Александр тронулся с места, углубляясь в лабиринт окольных улочек. И наконец-то начал свой рассказ.

– Стоило мне увидеть метку на ее руке, как меня охватило то странное чувство, о котором я говорил. Но вы все ничего не замечали, и я не хотел тревожить его величество понапрасну, так что решил, что проще всего обыскать комнаты мадам Шевалье, пока она на сцене.

Алексей только головой покачал.

– Разве можно вот так навстречу неизвестному бросаться? Хоть бы меня предупредили…

– Времени не было, да и шанс выпал больно хороший – все так увлеклись спором с госпожой Нелидовой… Так что я незаметно отлучился, притворился пустоголовым офицером, у которого назначено свидание с одной из актрис, и выспросил у проходящего слуги, где комнаты тех, кто живет прямо в театре. Мне повезло – все так суетились из-за приезда императора, что я без труда проскользнул, куда нужно. Комнаты Шевалье, конечно, были заперты, но простецкими замками. Я взломал дверь и…

– Вы умеете взламывать двери?!

– Конечно, умею. Я же не Константин, чтобы их вышибать. Если бы ты знал, сколько в Зимнем дворце дверей, куда бабушка в детстве не дозволяла нам совать нос… Так вот, я проник в гардеробную мадам Шевалье. Нет места надежнее, чем ворох женских платьев: почти любой потеряет терпение еще обыскивая первый десяток. Это мне тоже бабушка говорила. И веришь ли, на втором десятке мне улыбнулась удача – под пышным подолом пряталась шкатулка. Лучше всего было бы унести ее с собой и вскрыть со всеми предосторожностями уже в безопасном месте, но сам знаешь, какие узкие у нас мундиры, под ними ничего не спрячешь. Так что я решил открыть ее прямо там.

– Ну и глупость! Там могла быть отравленная игла или…

– Глупость, конечно. Но я просто не мог устоять, понимаешь? Она меня будто звала. Так что… я ее открыл.

– Тоже взломали?

– Нет, – Александр покачал головой, переступая через широкую лужу. – Это самое странное. На ней не было никаких замков. Я искал потайную скважину, но ее не было. Она просто не открывалась. Это еще сильнее разожгло мое любопытство. Внутри, судя по звуку, были только бумаги, и раз кто-то так заморочился, чтобы эти бумаги спрятать, значит, там крылось что-то важное. Я еще несколько минут пытался подцепить крышку, сначала пальцами, потом чем под руку попадется, но ничего не помогало. Тогда меня посетила странная идея. Не спрашивай, откуда, сам не знаю. Но я наполнил ладони царским огнем и пустил его в шкатулку, самую малость. И это сработало. Ничего не щелкнуло, не переменилось, но я почувствовал, что сжег какую-то печать, удерживавшую крышку. Уже тогда следовало заподозрить неладное, но я… я просто ее открыл.

Алексей замер, не завернув за угол. Опасность давно миновала, но сердце пустилось вскачь, и пришлось обернуться, чтобы успокоить себя: вот он, Александр, прямо здесь, живой и невредимый.

– И что было внутри?

– Огонь, – глаза Александра стали такими же стеклянными, как у мадам Шевалье. – Черный огонь. Может, я плохо разглядел, но если это и были обычные бесы, что-то заставило их сидеть внутри шкатулки, а когда я снял крышку – хлынуть наружу черными языками пламени. Мне оно, конечно, вреда не причинило – как и любая тьма, эта растворилась, стоило меня коснуться. Но комната загорелась по-настоящему. Я вытряхнул из шкатулки, что в ней осталось, истоптал тлеющую бумагу ногами, сунул за пазуху и бросился бежать. Заблудился, конечно. Просто носился туда-сюда, как загнанный зверь, и так столкнулся с мадам Шевалье. Она хоть дорогу знала. Думаю, она догадывалась, что произошло. Пока мы пробирались сквозь горящие коридоры, мне все казалось, что она вот-вот выхватит откуда-нибудь из корсета кинжал и ударит меня – просто на всякий случай, если я как-то проник в ее секреты. Но, может, я и придумал, голова была неясная. А потом появился ты и, как обычно, меня спас. Вот и вся история. Вернее, почти вся.

Алексей едва верил своим ушам, но быстро сориентировался:

– Бумаги, которые вы успели спасти?

– Да. Одна бумага.

– И что же в ней было?

– Сам посмотри, – Александр нырнул рукой под фрак и вытащил бумажный конверт, из которого бережно извлек обугленный лист.

У Алексей отвисла челюсть.

– Вы понесли ее туда?! К женщине, у которой ее украли и которая могла вас за это убить?

– Смейся сколько хочешь, но так безопаснее. Я не хочу, чтобы о ней знал кто-то, кроме нас с тобой. В моих покоях любой Кутайсов может сунуть в нее свой длинный нос. Я уже говорил, в Зимнем дворце нет неотпираемых дверей. Что до мадам Шевалье, я не планировал позволять ей обшаривать мой фрак.

Алексей, не удержавшись, вскинул брови, но Александр только настойчивее протянул ему обгорелую бумагу.

– Только осторожно, она, того и гляди, рассыплется. Я выучил ее содержимое наизусть, но никогда не знаешь, где пригодятся вещественные доказательства.

Алексей бережно принял почернелый листок. Бумага пострадала так сильно, что лишь в некоторых местах можно было разобрать французские слова.

«Предъявителю сего письма дозволяется…»

Далее – огромная прореха скрывала сердцевину текста. Ниже – строчки прятались за черными ожогами, только некоторые еще можно было разобрать: «в любое время», «пропустить», «приказ», «заверено Дир», «13 Брюмера» и, наконец, подпись: «ген». Остаток подписи тоже скрывало черное пятно.

Алексей еще раз перечитал ошметки письма и протянул изувеченную бумагу назад.

– Если «Дир» – это «Директория», а «ген» – «генеральный секретарь», этого достаточно, чтобы уличить в ней французскую шпионку.

– «Дир» может быть чем угодно, хоть фамилией, – возразил Александр. – Не говоря уже о «ген». Французских шпионов хватает и без мадам Шевалье, да и с такими зыбкими доказательствами она запросто вывернется из клещей Тайной экспедиции. А вот что это письмо действительно уличит, так это что я был в ее комнатах. Его величество мог погибнуть в том пожаре. Если он узнает, что я его начал…

– Да ведь вы не знали, что так будет!

– Но кто мне поверит? – глаза Александра подернулись инеем. – Ты не хуже меня знаешь, что отцу в каждой тени мерещится заговор. А уж если он начнет меня подозревать, то уже никогда не перестанет. С ним всегда так – один раз утратишь его доверие, и все, всему конец. Знаешь, сколько людей отправилось в ссылку только за последнюю зиму?

– Уж конечно, за дело, – нахмурился Алексей. Он был занят в разъездах, так что за обстановкой при дворе следил мало, но его величество никогда не обрушивался на невиновных. – И ведь вы сами в том пожаре чуть не сгорели.

Лицо Александра окаменело.

– Хорошо, – произнес он холодно. – Я тебе друг, а не господин, чтобы запрещать что-то. Если ты совершенно уверен, что, узнав обо всем, отец не отправит меня под замок в крепость, то иди и расскажи ему об этом письме. Остановить тебя я все равно не могу. Может, это я к нему несправедлив. Если ты готов взять на свою совесть все последствия такого решения, я тебя не задерживаю.

Алексея прошиб холодный пот.

– Да что вы такое говорите? – прошипел он возмущенно. – Конечно, я не пойду на вас доносить! Я только хотел сказать, что если ваша совесть чиста, его величество не сможет… – он осекся. Язык не повернулся договорить «вас подозревать».

«Самым близким следует доверять в последнюю очередь».

Разве мог он после таких слов с чистой совестью заверить Александра, что бояться нечего?

Вдруг вырвалось:

– Вы знаете, что случилось с первой женой его величества?

Александр удивленно моргнул. Холод исчез из его глаз, уступив место усталости.

– Она была немецкой принцессой, как матушка. Умерла родами вместе с их первенцем. Больше ничего не знаю. А что?

– Нет, ничего. Я просто… – Алексей сбился и замолк.

Александр снова тронулся с места.

– Теперь и не знаю, стоит ли заканчивать. Я… Я правда могу положиться на то, что ты ничего не скажешь его величеству?

На сердце повисла мрачная тяжесть, но Алексей слишком хорошо помнил, как невыносимо муторно ему было в те долгие недели, когда Александр не то что разговаривать – смотреть на него не хотел.

– Не скажу, если вы того не захотите.

– Куда же подевалась твоя хваленая принципиальность?

Алексей отвел глаза и на одном дыхании, едва веря сам себе, выговорил:

– Мне ваша дружба дороже принципиальности.

Пусть Андрей сколько угодно упрекает его в том, что для него ничего нет дороже мнения императора, но было и то, от чего Алексей не мог отречься, даже в угоду всем установленным для себя правилам.

Улыбка вернулась на лицо Александра – бледная и неуверенная, как первый пробившийся подснежник.

– Я знаю, – шепнул он. – Я никогда в тебе не сомневался.

Они ускорили шаг, торопясь вернуться во дворец до рассвета. Александр продолжил рассказ:

– Чтобы подтвердить свою догадку, мне пришлось искать с мадам Шевалье новой встречи. Это было не сложно – может, она в самом деле французская шпионка, пытающаяся подобраться к цесаревичу, а может, я правда ей понравился… Она с охотой отвечала на мои письма, и вскоре мы условились о свидании. Сегодня она была куда приветливее, чем посреди пожара, так что мы довольно приятно побеседовали. Я спросил, о чем они говорили с графом Паленом. Она сказала ему, что потеряла голову от страха и плохо помнит события той ночи. Принесли еще вина, разговор вернулся на мирные темы – то есть, как я восхищен ее певческим даром и красотой и какое впечатление на нее произвело мое рыцарское поведение в театре… В общем, добрые полчаса мы пытались переплюнуть друг друга в пустоголовости и поверхностности – жутко утомительное дело. В конце концов, мы как бы случайно соприкоснулись руками, она вдруг оказалась на подлокотнике моего кресла…

Алексей снова покраснел.

– Вам необязательно рассказывать все детали.

Александр только рассмеялся.

– Да там нечего рассказывать! Наши пальцы переплелись, и моя рука как бы случайно соскользнула ей на предплечье. Этот трюк не прошел – когда того не требует выступление, она носит платье с очень узкими рукавами и из удивительно прочного шелка.

– То есть, метку вы так и не увидели?

– Нет. Но это было и не нужно. Я почувствовал что-то ладонью, будто очень сильный пульс. Только принадлежал он, конечно, не ей.

– Неужели нельзя было сделать это не так в лоб? – снова не выдержал Алексей. – Если вам один раз уже показалось, что она готова ударить вас кинжалом?

Александр пожал плечами.

– Да можно было, конечно. Но я не хотел заставлять тебя ждать под окнами слишком долго, да и, если честно, мысль о том, чтобы делить любовницу с Кутайсовым, наполняет меня неизъяснимым отвращением. Да что ты опять так вытаращился? Не понимаю, как это ты умудряешься подмечать все мелочи в своем неподъемном наборе обязанностей, но совершенно слеп и глух ко всему, что интересует двор.

– Так и умудряюсь, – буркнул Алексей. – Продолжайте, пожалуйста.

– Продолжаю: я кое-как сохранил хладнокровие, но чтобы уж наверняка скрыть свои чувства, мне пришлось ее поцеловать. Если тебе вдруг интересно, целуется она…

– Не интересно! – прошипел Алексей. – Мы почти пришли, ради бога, заканчивайте скорее.

– Ладно-ладно, – Александр снова жутко развеселился. – После этого я, ужасно смущенный и по уши влюбленный, поступил как и подобает достойному сыну рыцаря-отца – поспешил откланяться и прыгнуть в окно.

– Так зачем это все было? Вы узнали хоть что-нибудь новое?

– Конечно. Что метка никуда не делась, даже если я ее не видел. И теперь я совершенно уверен, мне не показалось: я чувствовал эту тьму раньше.

Снова вскинулась тревога. Алексей вспомнил объяснения Германа про разное «звучание» тьмы и света. И – путаные жалобы Александра в Гатчине, когда он делился ночными кошмарами.

Он угадал верно.

– Это та самая Тень, – голос Александра дрогнул. – Та, что я вижу в своих кошмарах, где сгорают дотла города и люди тысячами замерзают в сугробах посреди снежной пустыни. И та самая Тень, что спасла меня на Изнанке.

Вдалеке уже виднелись огни дворца, но теперь Александр шел так, будто вяз сапогами в болоте. Зябко обхватил себя руками, хотя ночь выдалась теплая.

– Это та самая Тень, – повторил он глухо. – И ничто не помешает ей прийти за мной, когда настанет срок.

Забыв об осторожности, Алексей резко обернулся.

– Что значит «ничто не помешает»? Ни один город не вооружен против тварей с Изнанки так же хорошо, как Петербург, его величество об этом позаботился. У нас никогда еще не было столько бесогонов, готовых броситься в бой и отдать жизнь за императора и его семью. В конце концов, у вас есть я!

– У нас есть ты… – Александр странно выделил это «нас». – Да, конечно. Я знаю и потому почти не беспокоюсь.

Тут Алексей соединил еще две точки.

– Но вы же не думаете, что мадам Шевалье и есть та Тень?

– Нет, конечно, нет. Я думаю, то существо коснулось ее, только и всего. Оно оставило на ней след, и теперь… Теперь, может быть, наводняет и ее сны тоже. Говорит ей, что делать… А может и нет, я не знаю. Но она единственная нить, по которой я могу отследить, с какой стороны ждать удара. Поэтому… Посмотрим.

Александр отвлекся, коротким кивком приветствуя благоговейно расступившихся перед ним часовых.

– Скажи лучше, ты когда-нибудь пытался поджечь что-нибудь с помощью бесовской силы?

– Нет. – Они прошли коридор и принялись взбираться по лестнице. – В одном письме, которое было у Германа, про что-то такое говорилось, но я думаю, это просто бредни пьяного моряка. Бесы не могут вот так соприкасаться с физическим миром. Только с людьми, и только самые сильные.

– А ты? Ты ведь делаешь с бесами такое, на что они сами не способны. Попробовал бы что-нибудь поджечь – вдруг получится?

– Попробую.

Они дошли до развилки, и Александр крепко сжал его руку на прощание. Они разошлись. Алексей погрузился в раздумья.

В голове уже выстраивались цепочки экспериментов, которые он мог провести, но как же не хватало Германа! Спросить бы совета у него, попросить еще раз показать то нелепое письмо… Но конечно, старик черт знает где, на другом конце земли. Если Александр прав, и его Тень с Изнанки как-то связана с мадам Шевалье через эту метку, разве Алексей так не может? Но стоило представить, как он оставляет на ком-то отпечаток черной ладони, как перед внутренним взором тут же выпучились испуганные голубые глаза. Алексея передернуло. Нет. Такие эксперименты он точно ставить не будет.

Даже во снах его мысли неотступно возвращались к Герману, но сколько ни искал – не мог дотянуться. В царстве теней обитали только тени.

Изодрав голени и предплечья об угольные тернии, отчаявшись и выбившись из сил, он едва не позволил черному туману поглотить себя. А когда вырвался, чуть не столкнулся с кем-то. Ослепленный непроглядной ночью, бросился прочь и…

…замер, вдыхая соленый морской воздух. Под ногами качалась скрипучая деревянная палуба. Вокруг расстилалась густая темно-синяя ночь. Звезды горели над головой, теплое море облизывало борта корабля, и в лицо бил терпкий ветер, несущий запах диких трав и далеких костров.

– Вы взяли очень рискованный курс, мой генерал.

Алексей вздрогнул, услышав знакомый голос. Обернулся и обмер. Герман.

Старик сменил излюбленный прусский мундир на легкое французское платье и как ни в чем не бывало опирался на трость под хлопающим парусом. За ним из темноты вырисовывались силуэты других кораблей. Над тихо плещущими волнами покачивались чернильные шары – бесы.

– Если поплывем прямо, непременно попадем в лапы адмирала Нельсона, – черные глаза глядели Алексею за спину. – И он, конечно, нас разобьет.

– Не стоит об этом беспокоиться, – раздался скучающий голос сзади. – Я уже сказал, для меня не составит труда скрыть свои корабли от посторонних глаз. Ты ученый, вот и занимайся своим делом, а мне предоставь мое.

Жизнь не раз сводила Алексея с напыщенными военачальниками, но впервые он слышал, чтобы кто-то говорил так надменно. Он обернулся, но почти ничего не смог разглядеть. Ночь вокруг была жирнее и гуще, чем на остальной палубе – казалось, луна и звезды отказываются проливать свет на худую фигуру говорившего. Только горделивый профиль и выступал из облака тьмы.

– Именно потому, что я ученый, я и говорю вам это, – не унимался Герман. – Я знавал нескольких гершварцев, ни один из них не собрал бы достаточно тьмы, чтобы скрыть хотя бы один корабль. Я из лучших побуждений вас предупреждаю: вы ведете своих людей на смерть.

В черном профиле прорезалась улыбка – тонкая, как лезвие кинжала.

– В этом и состоит твоя ошибка. Я не такой, как другие.

Он еще не договорил, а краски уже отхлынули от мира: исчезла синева моря и ночного неба, выцвела желтизна луны, потухло холодное сияние звезд. Больше не различить было ни силуэтов людей, ни очертаний корабля, ни расплывчатых форм бесов – все слилось в единую черную завесу, окутавшую корабли и море вокруг них. Сквозь эту завесу снова прозвучал холодный голос:

– Посмотрим, как адмирал Нельсон найдет меня теперь.

Алексей не боялся темноты – он проводил в ней больше времени, чем на свету. Но в объятиях этой тьмы его прошибла дрожь. Он будто забрел в чужой двор, охраняемый свирепыми псами, и по низкому рычанию у самого уха понял, что сегодня те спущены с цепи.

Алексей попятился, ощутил под икрой скрипучий корабельный борт и с коротким вскриком перекувыркнулся через него навстречу волнам.

Белый росчерк мелькнул перед глазами, будто крыло бабочки. Он лежал на траве подле уже знакомого юноши-флейтиста и бормотал на сбивчивом немцком:

– Я никогда прежде такого не испытывал, даже подле вашего отца. Ваш свет… Он зовет мою тьму, и с каждым днем они точно сплетаются все прочнее и прочнее. И это так… так правильно. Мы будто играем одну ноту в разных октавах, вы понимаете? Мы будто созданы для того, чтобы звучать вместе.

Смех юноши зазвенел серебряным колокольчиком.

– Мой дорогой друг, даже если бы в мире нашлось еще с полсотни таких же «нот», я не пожелал бы звучать в унисон ни с кем, кроме тебя.

Картинка осыпалась высохшими лепестками белой розы, и Алексей с прерывистым вздохом проснулся.

Глава 60. Объявление войны

Хотя светила полная луна, короткие дорожки пороха едва виднелись на притоптанном песке. Алексей выбрал безлюдное место вниз по Неве, за версту от ближайших обветшалых развалин, где некогда пытались жить люди. Под ногами – песок и камень, с одного бока – воняющая илом река, с другого – пустынный пляж. Пожара случиться не могло.

Алексей выбрал порох, а не дерево или бумагу, не только потому, что поджечь его было легче, но и с дальним расчетом, что если совершит какое-нибудь открытие, сразу можно будет применять в бою. Но до этого далеко – пока он не знал и с какого бока подступиться. Алексей вдохнул предостаточно темных тварей, но как их использовать?

Сперва пытался поджечь порох простым усилием воли, он ведь силой мысли притягивал бесов или искал источники света и тьмы. Но сколько ни бился, сколько ни настраивал себя на разные лады – ни искорки не мелькнуло. Тогда Алексей поймал пролетавшего мимо беса и прокатил его по дорожкам. Бестелесный черный шар ни в какую реакцию с чужим миром не вступил. Алексей чертыхнулся. Ну да, если бы одного присутствия бесов было достаточно, все пороховые склады в мире уже десять тысяч раз взлетели бы на воздух. Нет, если что-то и может сработать, оно должно прийти от него. Он – Темный. Стоит же это хоть чего-то.

На людей сила работала через прикосновение. Очевидной идеей было дотронуться черными пальцами до пороха и пустить в него тьму так, как он пускал ее в людей. Наверняка Александр именно так бы и поступил – и, скорее всего, остался бы без пальцев, а то и без руки. Заповеди артиллериста – точные расчеты, а какие тут могут быть расчеты? Даже с такими крохами пороха, лежащими шагах в десяти от него, Алексей не чувствовал себя в безопасности.

Вместо того, чтобы совать пальцы в пасть спящему льву, Алексей попробовал выпустить тьму из руки не размытым облаком, но направленным лучом. Император делал так с царским огнем, почему бы и здесь не сработать? Но ничего не вышло, бесы попросту отказывались покидать его тело. Алексей призвал на помощь клокочущий гнев: подумал о надменных гримасах Толя, о самодовольных ухмылках вездесущего Кутайсова, об Андрее, снова позабывшем старшего брата, о проклятом Палене, услужливо подхватывающего любые поручения императора так, будто не было других людей, способных за них взяться…

Ярость ворвалась в душу привычной гостьей. Черный огонь в груди запылал ярче, по рукам и ногам волной прокатилась сладкая мощь. Но вместо того, чтобы вылететь пушечными ядрами, бесы лишь плотнее окутали тело вторым слоем кожи. Сквозь шум крови в ушах донесся стук копыт.

Алексей обернулся. К нему стремительно приближалась всадница в черно-белом плаще.

– Я смотрю, вы тут весело проводите время, – выдохнула Нелидова с брезгливой оторопью, будто обнаружила его купающимся в болотной жиже. – И это у меня еще репутация чудачки!

– Я занимаюсь важными делами, – огрызнулся Алексей, немедленно отрекшись от принятого секунду назад решения ничего не объяснять и не оправдываться.

– Понимаю, – кивнула Нелидова. – Достойное дело для любого уважаемого мужа: пойти в полночь на безлюдный берег Невы и, нахлебавшись бесов, загадочно смотреть себе под ноги с багровым от натуги лицом. Я надеюсь, ваши важные дела все же не такие важные, как вызов от императора?

Алексей так и подскочил:

– Его величество хочет меня видеть?

– Его величество всех хочет видеть. Едем во дворец, сами все поймете.

– Вы не привели вторую лошадь.

– Во мне трех пудов веса нет, моя нас обоих выдержит. Залезайте.

Алексей замешкался.

– Это будет выглядеть…

– Да вам-то какое дело? – фыркнула Нелидова. – Боитесь, что опорочите свое доброе имя и вас замуж никто не возьмет? Генерал-квартирмейстер вы или трепетная девица?

Алексея беспокоило отнюдь не собственное имя, но после этих слов благородные порывы отшибло напрочь. Он молча вскочил в седло впереди Нелидовой и перехватил поводья. Та, как ни в чем не бывало, ухватилась за его плечи.

– Так-то лучше. Давайте, трогайте.

Алексея не нужно было понукать. Тихо заржав, лошадь сорвалась с места.

– Как вы меня нашли? – буркнул он, не оборачиваясь.

– Верите ли, настолько отчаялась, что наведалась в ваш недостроенный дом и вытрясла из рабочих, где вас, в случае надобности, велено искать. Так чем вы все-таки занимались? Неужели не нашлось дел поважнее?

– У меня первый за месяц выходной, – ощетинился Алексей. – Имею я право провести его так, как мне хочется?

Учитывая, где он и куда торопится, это был чертовски глупый вопрос.

Несмотря на поздний час, тронный зал был набит под завязку. Собрались действительно все: по крайней мере, все, кто имел значение. С одной стороны от восседавшего на троне мрачного императора стояли Куракин и граф Литта, возле последнего теснились мальтийцы в своих алых бархатных одеяниях. С другой – как ни удивительно, лорд Уитворт. Высокий англичанин уже десять лет исполнял при дворе обязанности посланника Великобритании, но Алексей не припоминал, чтобы когда-то видел его таким оживленным. Обыкновенно невозмутимую физиономию с орлиным носом и мощной челюстью озаряло торжество, полные губы разведены в улыбке, всегда холодный голос подрагивал от возбуждения:

– Я говорил вашему величеству, я предупреждал, что именно так и будет. Французам и прежде нельзя было доверять, а уж умывшись в крови революции, они в полной мере явили миру свой истинный уродливый лик.

Чему, интересно, он так радуется? Отношения с Англией в последние годы только охлаждались, так что и ее посланника император привык держать на расстоянии вытянутой руки – не в последнюю очередь и потому, что весь двор знал о затянувшейся интрижке Уитворта с Ольгой Жеребцовой, сестрой всех этих проклятых Зубовых. Уж не началась ли война с Францией? Но той нужно было учинить что-то вопиющее, чтобы император отступил от своего твердого намерения сохранять нейтралитет.

Чуть поодаль шептался о чем-то с матерью Александр, еще дальше беседовали Пален, князь Безбородко и генерал Беннигсен. Из-за трона настороженно выглядывал Кутайсов. Прочая набившаяся в зал знать разбилась своими небольшими кучками и яростно перешептывалась, поглядывая то на императора, то на Уитворта. Приметив в толпе и Жеребцову, Алексей скривился. Наклонился к Нелидовой:

– Что же мы пропустили?

– Я – ничего, – отозвалась Нелидова, ведя его вглубь зала. – Павел Петрович велел собрать всех здесь для официального объявления, и этим, кажется, последний час и занимались. Что до вас – вы пропустили одну занимательную новость, но я не буду портить сюрприз.

Они подошли как раз вовремя – императору осточертело слушать Уитворта. С исказившимся лицом он прикрикнул:

– Да замолчите вы сегодня, или нет? Новостями о том, что от революционной Франции можно ждать только проблем, вы тут никого не удивите!

Шепотки притихли – все изумленно воззрились на императора. Своих чиновников он в приступах гнева отделывал и не так, но с посланниками чужих держав обычно обходился почтительнее. Лицо Уитворта скисло.

– Я только хотел сказать…

– Благодарю, я достаточно вас сегодня слушал! – император ударил по подлокотнику. Его лицо было залито лихорадочным румянцем. – До ведома тех, кто еще не знает, довожу: согласно полученному сегодня донесению, три недели назад французский флот под предводительством генерала Бонапарта вероломно напал и занял владения Мальтийского Ордена, находящегося под протекторатом Российской Империи. Поскольку это нельзя расценивать иначе как жест открытой агрессии, мы присоединяемся к антифранцузской коалиции европейских держав и немедленно объявляем Франции войну. Канцлер Безбородко займется составлением манифеста, и к утру он будет подписан.

Алексей покосился на Нелидову.

– Разве крепости Мальты не неприступны?

– Вы у меня спрашиваете? – она нахмурилась. – Смотрите, он уже уходит. Сейчас все побегут за ним в кабинет и начнут друг с другом ругаться. Пойдемте тоже, такое нельзя пропускать.

Нелидова была права: в кабинет императора редко набивалось столько людей разом. И каждый силился перекричать других.

Император, похожий на обозленного тигра в клетке, мерил шагами дальнюю часть кабинета. Наконец, он обернулся и ошпарил собравшихся гневным взглядом.

– Да о чем вы все еще спорите? Вам, граф Литта, следует заверить Орден, что все, кому удалось благополучно выбраться с Мальты, всегда могут рассчитывать на убежище в моей стране. Как только мы вышвырнем французов с острова, они вольны будут вернуться или остаться здесь. А вы, князь Безбородко, уже должны составлять манифест – к утру я хочу видеть его на своем столе.

– Это очень сжатый срок, – сдержанно заметил Безбородко. – И я считаю своим долгом предостеречь ваше величество от чересчур поспешных решений. Вы сами говорили, что над столицей нависла чудовищная угроза. Прежде чем объявлять войну и отправлять за границу армию, не лишним было бы посоветоваться с…

Император яростно хлестнул каблуком по полу.

– Кто, по-вашему, сидит на троне?! Мне не нужно ничьих мнений, чтобы понять: если кто-то вторгается в земли под моей защитой, ответом может быть лишь война. Если вы не в состоянии выполнять свою работу быстро и без пререканий, так я найду другого канцлера!

Тут изумления не скрыл никто, даже всегда сдержанный Пален. Со своими обязанностями Безбородко справлялся до того блестяще, что даже те, кто поначалу возмущались тому, что он единственный из видных екатерининских вельмож не получил отставку, поумерили пыл, признавая его заслуги. Отстранять такого человека было бы попросту неразумно.

Безбородко ничего не ответил, его подбородок окаменел. Император развернулся к Алексею. Тот чудом не вздрогнул.

– Вам лучше всех должно быть известно состояние армии. Скажите, сможем мы выступить до конца месяца?

Да уж, в медлительности его величество никто не упрекнет…

– Те воинские части, что я инспектировал этой весной, в идеальном состоянии, – отрапортовал Алексей. – Хоть сейчас можно к границе стягивать.

Если какую-то часть ржавого неповоротливого механизма империи они успели починить и отладить, так это армию.

– Отлично. Александр Борисович, вас назначаю ответственным за организацию переговоров с другими державами по поводу совместных боевых действий. Если это ускорит дело, я готов хоть сам выехать в Европу.

Куракин кивнул, но как-то неуверенно.

– Да разве вы можете уехать сейчас? – ужаснулась Нелидова. – Разлом никуда не делся. Кто защитит город, если вы его покинете?

Все взгляды обратились на нее. Алексей никогда не осмелился бы возражать императору, когда тот в таком настроении, но Нелидовой, как обычно, все сходило с рук. Император лишь замер посреди шага. Его лицо сковала задумчивость.

– Мы знаем, с какой скоростью он растет. Я почти уверен, что в ближайшие несколько месяцев городу ничто не грозит.

– Да ведь ничто не мешает ему начать расти быстрее! Вы сами знаете, как непостоянно все, что связано с бесами.

– Напротив, – возразил Пален, до того молча прислушивавшийся к спору. – У всего есть свои законы, и даже хаос Изнанки, возможно, подчинен своей системе. Нам лишь нужно эти законы вывести.

Система в хаосе Изнанки? Кажется, генерал-губернатор давно туда не заглядывал.

Но на лице императора мелькнула улыбка:

– Сказал как истинный немец.

– И даже если худшее произойдет, – продолжил Пален, ободренный его благосклонностью, – не зря же мы все это время готовили Петербург к обороне. Здесь останутся великие князья, бесогоны, ваш корпус, Екатерина Ивановна…

Но Нелидова не поддалась.

– Вы, граф, так говорите только потому, что не видели того, что видела я. Если бы вы хоть на миг узрели то чудище, которые мы застали с другой стороны, вы бы трижды задумались, прежде чем поощрять отъезд его величества.

– Довольно, – прервал их император. – Я обдумаю все еще раз, но пока склонен согласиться с графом Паленом. Если для того, чтобы поскорее поставить на место французов и этого проклятого выскочку-генерала, мне придется ненадолго оставить город, думаю, риск будет невелик и оправдан.

Алексей заметил, как закивал Константин, соглашаясь с отцом. Александр, стоявший подле брата, остался неподвижен.

Император еще раз оглядел собравшихся.

– Вы свободны. Займитесь своими делами или идите спать.

Нерешительно переглядываясь, собравшиеся потянулись к выходу. Направившийся вслед за всеми Алексей краем глаза заметил, как император остановил проходящего мимо Александра.

– Я еще не слышал мнения вашего высочества. Уж конечно, у вас имеются свои соображения на этот счет.

Александр вздрогнул, избегая смотреть отцу в глаза.

– По правде говоря, нет, ваше величество. Вам лучше знать.

– Но вам следует их иметь. Вы – цесаревич.

– Да, конечно. Я просто…

Не желая стать свидетелем еще одной семейной ссоры, Алексей поспешил за Нелидовой. Та на ходу беседовала с Паленом.

– Вы понимаете, Екатерина Ивановна, я с вами спорю не из желания спорить, а всего лишь считаю, что так будет лучше. Если вступать в войну, полумеры не годятся. Чтобы приготовить яичницу, нужно сперва разбить яйца.

– Никто не сомневается в благородстве ваших намерений, – хмуро отмахнулась Нелидова. – Вы неправы, только и всего.

Конечно, она досадовала – Алексей по пальцам мог пересчитать случаи, когда император отметал советы своей подруги, данные с таким жаром. Похоже, даже женские чары бессильны перед шармом этого обаятельного старика.

«Да он просто наловчился угадывать, когда следует возражать, а когда – во всем соглашаться, – Алексей и сам едва скрывал раздражение. – Нет тут никаких благородных намерений».

Сцепив зубы, он обогнал идущих впереди и зашагал в свои покои.

Глава 61. Тяжесть короны

Если раньше Алексею казалось, что большую часть времени он проводит в разъездах, то теперь он знал это точно. Когда он был не в городе, все мысли вертелись вокруг разлома. Когда был – лучше не становилось: в Петербурге еженощно приходили кошмары об уродливой лобастой морде, пролезавшей сквозь ткань мироздания прямо на Дворцовую площадь.

Алексей не мог поверить, что император оставил город, пусть и ради переговоров с другими монархами. Неужели нельзя было договориться обо всем, оставаясь в столице? Франция никуда не денется, ну а Мальта… Да что такое эта Мальта?

Глупый вопрос. Его величество поклялся защищать интересы Ордена, и для него сдержать слово – превыше всего.

И сопровождать его величество в поездке могли кто угодно, от Куракина с Паленом до Кутайсова, только не Алексей. Его – оставили работать, как оставляют отлаженный механизм, зная, что тот не подведет. Глупо и жалко, но Алексей чувствовал себя брошенным. Прежде одиночество его не пугало, но никогда еще оно не ощущалось так остро. Будто невидимая цепь, вбитая в грудь, тянула и тянула, не давая покоя.

«Это неправильно, – думал Алексей, буравя глазами темный потолок. – Случись что, я слишком далеко, чтобы его защитить. Это просто неправильно».

Алексей до того устал от этих мыслей и гложущей тревоги, что когда ему подали записку от императрицы, приглашавшей присоединиться к ним за ужином, он воспринял это не как тягостную светскую обязанность, а как благословение.

Ужин подавали поздно. Строгим временным регламентом в отсутствие императора пренебрегали, да к тому же до этого на сцене дворцового театра выступала мадам Шевалье, которую, разумеется, тоже пригласили отужинать. Атмосфера за столом царила живее обычного – больше людей, свободнее разговоры. Несмотря на утверждения Александра о связи между мадам Шевалье и Кутайсовым, та не выглядела озабоченной долгим отсутствием сердечного друга и как ни в чем не бывало строила глазки то цесаревичу, то сидящему подле него князю Чарторыйскому. Последний встречал эти заигрывания с холодным любопытством, но Александр на все отвечал мягкими улыбками, и впервые Алексею показалось, что Елизавета Алексеевна раздосадована излишней любезностью супруга. Заметив Алексея, Александр ограничился коротким кивком – даже Мария Федоровна поприветствовала его ласковее. Впрочем, пора привыкнуть, что в обществе своих молодых друзей Александру не до него…

Нелидовой среди фрейлин сегодня не было, но она часто пропускала такие вечера, если требовала служба. Алексей устроился в дальнем конце стола, прислушиваясь к оживленной беседе мадам Шевалье и приятелей Александра.

– Так вы говорите, что видели его вживую? – с энтузиазмом выспрашивал граф Строганов.

– Один раз, в Париже, – весело отвечала та. – Да и то мельком, из окна.

– Но вы его разглядели?

– О да, мне повезло улучить момент, прежде чем все затянуло пороховым дымом.

Она будто нарочно подогревала интерес, и удавалось ей это отлично – даже Константин, обычно глухой к светскому щебету, воскликнул:

– Ну не томите! Что за история такая, что сочетает разом вас, пороховой дым и генерала Бонапарта?

Ах вот о чем они.

– О, история даже слишком обыденная, ваше высочество, – взмахнула ресницами мадам Шевалье. – Народ вышел на улицы протестовать против Конвента. Разбушевались не на шутку, и никто в целом городе не решался взять на себя усмирение этой толпы. В конце концов вспомнили о нем. Вы понимаете, генерал Бонапарт тогда не был ни генералом, ни большим именем – один раз сверкнул при взятии Тулона, а потом его звезда будто бы закатилась. Но вот ему выдали его любимые пушки, и он мигом успокоил волнения, приказав стрелять по толпе.

– Ну и правильно, – ухмыльнулся Константин. – Его величеству бы это понравилось – он давно говорил, что всех этих революционеров следовало попросту расстрелять.

Елизавета Алексеевна и Анна Федоровна устало переглянулись, Чарторыйский поморщился, но многие за столом закивали.

– Только меня не спрашивайте! – замахала ручками мадам Шевалье. – Я ничего не смыслю в политике. Просто мои окна выходили как раз на церковь Святого Роха, где разыгралось побоище, вот мне и удалось разглядеть главное действующее лицо. Тогда я понятия не имела, кто это, но потом уже сложила два и два.

– Так каков он из себя? – снова подался вперед Константин. – Внушителен?

– Нисколько. Невысокий, болезненный и на тощую ворону похож, – мадам Шевалье выдержала театральную паузу. – Но только до тех пор, пока не начинает командовать. Вот когда приказы раздает, от него идут такая уверенность и сила, что даже мне по струнке хотелось вытянуться.

– Чтобы по простым людям из пушек стрелять, много силы и уверенности не нужно, – возразила Мария Федоровна. – Посмотрим, как он встретит наши войска.

– О, во Франции сейчас такой бардак, что в вашу армию я верю больше, чем в нашу, – упрекнуть мадам Шевалье в излишнем патриотизме не мог никто. – Да и я слышала, у вас здесь есть свой собственный военный гений?

– Да, – кивнула императрица. – Князь Куракин писал мне, что это уже решено – фельдмаршала Суворова вернут из отставки.

Чарторыйский снова поморщился, а вот Константин просиял:

– Решено? Ну слава богу! Такого полководца грех держать в отставке.

– Держать? – удивилась мадам Шевалье. – За что же его там держат?

За столом повисло неловкое молчание. Все переглядывались, точно силясь припомнить, за что же самого прославленного военачальника отлучили от дел. Алексей скривился – было бы чего стыдиться… При всех своих заслугах, старый фельдмаршал выставил себя упрямым шутом, без конца жалующимся на нелепость прусского мундира, недочеты прусской военной системы, неудобство новой манеры носить шпагу и бесполезность подготовки к бесконечным плац-парадам. Кривлялся похлеще ярмарочного скомороха…

– Фельдмаршал не сошелся с его величеством во мнении об облике и порядках в нашей армии, – отчеканил он, подав голос впервые за вечер.

Все взгляды тотчас обратились к нему. Он с досадой отпихнул удушливое смущение – какого черта? Он теперь генерал-квартирмейстер, да еще и барон – имеет такое же право участвовать в беседе, как все тут. И все равно долгие годы в нижних чинах слишком прочно вдолбили, что на светских сборищах лишний раз открывать рот не следует.

Неловкое молчание провисело еще с минуту. Потом Константин пожал плечами и, потянувшись к бокалу, заметил:

– Столкновение с генералом Бонапартом нам все равно не светит – он ведь и Мальту занял потому, что плыл куда-то в Египет. Ищи его теперь…

Все снова разом заговорили, уже о чем-то другом, никак не связанном с войной и Францией.

Алексей расслабился. Остаток ужина прошел без приключений, и он уже собирался отправиться к себе, но пока все прощались друг с другом, – обычно этот ритуал затягивался на полчаса, – Алексея вдруг тронула за плечо Мария Федоровна.

– Алексей Андреевич, вы не уделите мне несколько минут?

– Вашему величеству – хоть несколько часов, – отозвался он, от удивления даже сотворив что-то похожее на изящный ответ.

Мария Федоровна улыбнулась и отвела его в сторону – достаточно далеко, чтобы их приглушенные голоса не долетали до гостей, но, ради соблюдения приличий, все еще оставаясь у всех на виду. Однако отчего-то она мешкала, а Алексей, не зная, как ей помочь, только нервно косился в окно. Под потемневшими небесами Дворцовую площадь пересекал небольшой отряд бесогонок, отправлявшихся в патруль.

– Екатерины Ивановны сегодня не было, – заметил он машинально и только потом спохватился – едва ли при Марии Федоровне стоило лишний раз упоминать Нелидову.

Она кивнула:

– Я попросила ее посидеть с Николаем. Когда ему нездоровится, он всех нянюшек с ума сводит. Успокаивается только когда с ним я или – почему-то – она. Может, чувствует, как она любит детей.

– Екатерина Ивановна любит детей? – Алексей не скрыл удивления.

– Да, очень. Избери она судьбу попристойнее, стала бы замечательной матерью, – Мария Федоровна нахмурилась. – Но я не об этом хотела поговорить. Вернее, не совсем об этом, – тут ее голос упал до шепота. – Алексей Андреевич, я вас знаю, как человека исключительной честности. Скажите, могу я вам доверить то, что ни в коем случае не должно коснуться чьих-то еще ушей?

Удивление Алексея только росло. Он привык быть доверенным лицом императора, но у императрицы были свои конфиденты: в Гатчине – супруг, в Петербурге – князь Куракин. Но сейчас Куракина не было, как и его величества…

– Я клянусь, что все останется между нами, – поспешил заверить Алексей, больше встревоженный, чем польщенный.

– Это как раз касается Екатерины Ивановны. Из тех, кто сейчас в Петербурге, вы, кажется, самый близкий ее друг.

«Друг»? Да какое там…

– Я думаю, на эту роль скорее претендуют великие княжны.

– Их я в расчет не беру, это их и касается. Меня больше, чем когда-либо, беспокоит дурное влияние, которое имеет на них Екатерина Ивановна.

– Я… не совсем понимаю, что вы имеете в виду под «дурным влиянием», – разговор нравился Алексею все меньше. – Разве великие княжны не ведут себя как образцовые дочери своих царственных родителей? Весь двор ими очарован, особенно Александрой Павловной.

– О, при дворе они ведут себя вполне пристойно. Я уже вижу, что с младшими будет гораздо больше проблем. Но мне не давало покоя то, что сказал Константин тем вечером в театре.

Пожар и беготня с мадам Шевалье заняли Алексея так плотно, что начисто вытеснили воспоминание о ссоре между императорскими детьми и странном выпаде Константина: «сама будто не шляешься!».

– Я уверен, это была всего-навсего неуместная шутка. Уж конечно, никто не может заподозрить великую княжну Елену в…

– Вы напрасно уверены, – перебила его Мария Федоровна. Заговорила еще тише, едва обводя слова губами – Алексею пришлось согнуться, чтобы расслышать хоть что-то. – Таково уж материнское сердце – мы всегда тревожимся по любому поводу. Недели две назад я не выдержала и в самом деле заглянула в спальню Елены. Ее там не было. И Александры в своей – тоже.

Алексей неловко отвел взгляд. Он все меньше понимал, почему ее величество говорит об этом с ним.

– Что ж… Я, право, не знаю, как могу здесь…

– Но этим дело не кончилось, – она точно не слышала. – Сна я все равно лишилась, поэтому заглядывала на следующую ночь, и на следующую, и еще на следующую, и каждый раз оказывалось, что постель одной, а иногда и обеих, пустует. Сказать, что я была поражена, – не сказать ничего.

Еще бы… Алексей переступил с ноги на ногу.

– И вы вините в этом Екатерину Ивановну?

– Откуда еще они могли такого набраться? Явно не от графини Ливен. Мы воспитывали их в Гатчине, вдали от развращенного екатерининского двора. Но когда все время проводишь в обществе женщины, которая рядится в военный мундир и на этикет готова плевать со шпиля Адмиралтейства, разве можно удивляться такому падению нравов?

Алексей постарался отрешиться от вопиющей неловкости ситуации и подойти к этому, как к любой другой задаче: трезво и холодно.

– Вы говорили с их высочествами?

– Разумеется. Они все отрицают и лгут мне в глаза. После нашего разговора они уже несколько ночей не высовываются, но я прекрасно знаю, что стоит ослабить надзор, как все вернется на круги своя. Не могу же я выставить караул у их дверей! Я боюсь, что может случиться большой скандал. А уж если узнает его величество, то немедленно увидит в этом повод услать нас назад в Гатчину – и так часто об этом поговаривает.

Это желание Алексей понимал отлично. В Петербурге они жили под дамокловым мечом.

– Вы понимаете, Алексей Андреевич, – зашептала Мария Федоровна еще жарче, – я никогда не стала бы обременять этим вас, не будь вы моей последней надеждой.

Алексей машинально обшарил зал глазами. Александр тоже забился в уединенный угол и горячо шептался о чем-то с Чарторыйским и Строгановым.

Мария Федоровна нетерпеливо тряхнула головой.

– Конечно, я просила Александра. Он обещал поговорить с ними, но что толку? Суровые внушения это не его. Он слишком ласков со всеми, с детства таким был – совсем не умеет спорить и давить на людей. Честное слово, я не знаю, как он будет править.

Об этом Алексей старался не думать вовсе. Только одно в безумном переменчивом мире оставалось незыблемым – его император. От одной мысли, что и эта твердая почва однажды исчезнет из-под ног, бросало в ледяную дрожь.

– Поговорите с Екатериной Ивановной, – императрица смотрела с такой мольбой, что сердце сжималось. – От меня она только отмахнется, но вас может послушать. Попросите ее как-нибудь на них воздействовать, пока не случилось непоправимого. Вы сделаете это для меня?

Ответ, как обычно, мог быть только один.

– Я буду рад помочь вашему величеству. Но должен предупредить…

– Знаю, знаю, – взмахнула руками Мария Федоровна. – С этой невозможной женщиной ничего нельзя обещать. Но вы попытаетесь, правда?

– Да, ваше величество.

– Благодарю вас, – она быстро и коротко сжала его руку. – Вы настоящий друг нашей семьи.

Тайны Марии Федоровны хотя бы не имели ничего общего с государственными делами. Только как заговорить об этом с Нелидовой и не быть поднятым на смех? Как же нелепо он будет выглядеть…

Алексей до того ушел в свои заботы, что, возвращаясь к себе, не сразу заметил подкатившие к дворцу экипажи. Только в конце коридора застыл и с замершим сердцем подскочил к окну. Дверца первой кареты открылась, и навстречу беззвездной ночи выступила знакомая невысокая фигура. Император бросил плащ подскочившему Кутайсову и зашагал во дворец.

Тягостное чувство, в прошедшие недели стискивающее грудь, перетекло в оглушающее светлое спокойствие. Так чувствуют себя сторожевые псы, когда в дом после долгого отсутствия возвращается хозяин. Кто-то счел бы такое сравнение унизительным, да только если бы все здесь разделяли чувства Алексея, дела у них шли бы куда глаже.

С новым приливом сил он зашагал в свои покои. Рапорт был почти кончен – к чему бы ни привели переговоры, наверняка император будет рад увидеть результаты последних инспекций.

Когда спустя полчаса Алексей с доведенным до ума и трижды проверенным отчетом подошел к дверям императорского кабинета, из-за двери несся приглушенный разговор. Шорох бумаг смазывал взволнованный голос, но Алексей все равно узнал Константина. Постучался. Дождавшись заветного «войдите», открыл дверь.

Император с сыном склонились над расстеленной картой. В кресле у стены сидел еще один человек: молодой, в дорогом красном сюртуке, с пышной напудренной прической, неподвижным лицом и очень полными губами.

– А, вот и барон Аракчеев, – император на миг оторвался от карты. – У него и спроси, достаточно ли хорошо наши солдаты одеты для перехода через заснеженные горы.

Алексей не знал, о чем речь, но все равно ответил:

– Зимние мундиры у них теплые. Если уж выдерживают нашу зиму, и там не подведут.

– Видите? – император весело обернулся к третьему человеку. – У него на все есть ответы! Алексей Андреевич, это Никита Петрович Панин, его дядя был моим воспитателем. Прежде служил дипломатом в Берлине, работал над отношениями с Францией, но поскольку это теперь без надобности, я решил, что здесь от него будет больше пользы.

Панин чопорно кивнул. Алексей немедленно записал его в представителя старой знати – эти в людях, получивших титул меньше десяти поколений назад, видели личное оскорбление своему благородному роду.

– Я давно говорил, с этими революционерами дела-то иметь стыдно, – заметил Панин, едва разжимая губы.

– Не трудитесь, я это слышал уже по меньшей мере раз сто, – император снова повернулся к сыну. – Если я удовлетворил ваше любопытство по поводу плана кампании…

– Нет, я еще кое-что хотел спросить, – Константин взглянул на отца с опасливой надеждой. – Я хотел просить ваше величество позволить мне присоединиться к походу. Несколько дней назад я говорил с генералом Беннигсеном о…

– Генерал Беннигсен отставлен, – перебил император. – Не знаю, о чем вы у него справлялись, но единственная справка, которую он может вам дать теперь, это каким путем лучше выехать из Петербурга.

– За что? – изумился Константин.

Алексей был озадачен не меньше – Беннигсен был дельным военачальником и к своим обязанностям всегда подходил серьезно.

– До моего сведения довели, что он вел чересчур тесную переписку с Зубовыми, – император поджал губы. – Что до вашей просьбы, я не могу ее удовлетворить. Я уважаю ваше желание служить, но здесь вы принесете куда больше пользы.

Константин мотнул головой.

– Но вы сами сказали, у нас по меньшей мере несколько месяцев, прежде чем разлом откроется! Я успею принять участие в походе и вернуться, а когда еще выдастся шанс послужить под начальством фельдмаршала?

Этого говорить не следовало. Лицо императора потемнело.

– Да что вам всем так сдался этот фельдмаршал? Австрийцы вон ни с чем не хотели соглашаться, пока я не назначил его командовать походом! Можно подумать, других военачальников нет.

– Откуда же им взяться, если вы увольняете офицеров быстрее, чем их успевают назначать? – Константин от досады совсем забыл про здравый смысл, но под тяжелым быстро взглядом отца опомнился. Втянул голову в плечи, даже отступил на шаг… Но взрыва не произошло.

– Алексей Андреевич, – позвал император. – Что у вас там, бумаги? Давайте сюда. А вы двое свободны.

Константин куснул губу:

– Но…

– Ваше высочество, вы испытываете мое терпение! Найдите лучше, куда запропастился Кутайсов с моим плащом – я в кармане оставил важное письмо.

Мрачный как туча, Константин выскочил за порог. Панин, поклонившись, невозмутимо последовал за ним.

Император обессиленно опустился на стул.

– Как я могу рассчитывать на послушание подданных, если мой родной сын так себя ведет? Офицеров я, видите ли, увольняю! Да с такими офицерами и неприятель без надобности!

– Армии эти увольнения только на пользу, – звучало так, будто он просто поддакивает, но Алексей говорил искренне. – Командиры реже обкрадывают солдат, и других злоупотреблений стало меньше. Об этом везде говорят, куда я ни ездил.

– Ну если так, у благодарных солдат и буду искать убежища, когда вконец надоем офицерам, – император проговорил это с усмешкой, но Алексей не был уверен, что он шутит. – Ну да не могу я строго судить Константина. Помню, как сам злился, когда матушка так и не разрешила поучаствовать ни в одной из ее кампаний. Но я не могу его отпустить. Когда разлом откроется, он должен быть здесь, – рука, теребившая край мундира, замерла, что-то нащупав. – А, да вот же письмо. Взгляни, это от Германа.

Алексей заглянул в выуженную записку – очень короткую, всего одна строчка:

«Когда начнется война, смотрите в оба за разломом».

– «Смотрите в оба»! – Император потряс головой. – А чем, по его мнению, мы занимаемся?

Алексей вспомнил свой сон о корабле, утонувшем в чужой тьме, и по спине пробежал холодок. Если это не просто сон и Герман нашел еще одного гершварца… Но ведь они на другом конце света, разве может это иметь отношение к разлому? Да и скорее всего, это просто кошмар – в Петербурге сны вечно наводняли безумные тени. Мелькнула мысль рассказать его величеству, но… Алексею разом бросились в глаза и его бледность, и вспухшие под глазами мешки, и углубившиеся морщины. Вступая на престол, император кипел лихорадочной энергией, теперь – выглядел так, будто вот-вот свалится в обморок от изнеможения. Тревожить его еще и бесплотными угрозами?

Алексей молча подхватил с каминной полки графин с водой и поставил на стол полный бокал. Император глянул с удивлением, и он тотчас смутился – ну куда суется? Но легкая улыбка развеяла испуг:

– Что, так плохо выгляжу?

– Нет, ваше величество, только… – Алексей сглотнул. – Усталым.

– Да, – согласился император рассеянно. – Пока не наденешь корону, даже не представляешь, как она тяжела. Кто-то скажет – слишком тяжела для одного человека.

– Вы не просто человек, – осторожно возразил Алексей. – Вы – божий избранник.

– У божьих избранников шея затекает не меньше, чем у простых смертных, – император отсалютовал ему бокалом. – Ваше здоровье, Алексей Андреевич. Идите спать, а то и вы постареете раньше времени. Вам это незачем.

Глава 62. Сердцеед

Раскаленный золотой шар опалял бескрайние пески удушливым дыханием – снаружи. Внутри – наклоненные коридоры уводили все глубже. Эхо шагов разносилось по древним проходам и тонуло во тьме, но неровного пламени факела хватало, чтобы окружить путников сферой оранжевого света. Тени плясали по изрезанным узорами и неясными символами стенам. Эти стены помнили взлеты и падения царств, но человек в мундире уверенно шагал вперед, точно не чувствуя давящего веса древности. Он скользил ладонью по истертым выцветшим фрескам, словно жаждал впитать память минувших столетий.

Проход оканчивался широкой каменной плитой, испещренной выдолбленными линиями и выемками, где некогда сияли драгоценные камни. В следах краски угадывались шеренги маленьких человечков, выстроившихся друг на друге ровными линиями. Над ними возвышалась фигура, превосходящая их размерами в десять, а то и в двадцать раз. Ее темную краску не выело даже время. Как и прочие, эта фигура была развернута в профиль и растопырила воздетую ладонь как раз на уровне человеческих глаз.

– Это то место, о котором говорили другие ученые? – спросил мужчина, вглядываясь в рисунок.

– Да, мой генерал, – сухощавый старик с факелом изучал плиту с неменьшим вниманием. – Мы уже пытались отодвинуть ее обычными средствами, но, похоже, это невозможно. Мои коллеги не хотят прибегать к более решительным способам, поскольку боятся повредить этот, хм, памятник.

Это был Герман.

Мужчина поднял руку и прикоснулся к нарисованной черной ладони. Алексей ощутил знакомую дрожь, когда чужая тьма сгустилась на кончиках желтовато-бледных пальцев. С потолка посыпались струйки песка. Проход наполнился каменным скрежетом.

Плита медленно поворотилась. Впереди открылась квадратная комната.

– И снова ты оказался прав, – в равнодушный голос мужчины просочилась возбужденная дрожь. – Идем же, посмотрим, что за тайны приготовили мне древние гробницы.

Комната оказалась полной противоположностью осыпавшегося ветхостью коридора. Краска стенных росписей осталась первозданно яркой, высеченные узоры – четкими, позолота стоящих у стены саркофагов – начищенной до блеска. На столе посередине комнаты лежало тело, не тронутое тлением. Только бескровные надрезы в тех местах, откуда вынимались органы, не давали принять труп за спящего.

– А время здесь и впрямь остановилось, – не смущаясь зловещей атмосферой, мужчина прошел вперед.

Теперь он осматривал стены. Герман не отставал, завороженный хранящимися в комнате тайнами.

– Только взгляни, – темные волосы заслоняли профиль мужчины, но Алексей видел, как жадно раздуваются его ноздри. – Это ли не то, что я искал?

Во всю стену простиралась роспись. Одна половина изображала весы, чаши которых находились в равновесии: на одной стоял черный как смоль силуэт, на другой – такой же, но золотистый, оттененный лишь контуром. Дальше стену рассекала глубокая черта, и за ней было изображено существо с разделенным пополам лицом, как у двуликого бога. У самых губ оно держало человеческое сердце.

– Сердце…

– Древние египтяне считали, что сердце заключает суть человека, – Герман нахмурился. – Сердце для них было сосудом, наполнявшимся в течение жизни – добрыми и злыми деяниями, темными и светлыми помыслами, чувствами, знаниями. Поэтому на суде Осириса взвешивалось именно сердце. Если оно оказывалось тяжелее пера богини истины и справедливости, его скармливали чудовищу.

– Так это и есть чудовище? – легкий кивок на черно-золотую фигуру.

– Не думаю. Похоже, что одна из фигур с весов пожрала другую. Многие народы считали, что поглотив сердце своего врага, ты обретешь его знания и силу, – всмотревшись в сокрытое от Алексея лицо, Герман поспешно добавил: – Но едва ли это буквальная инструкция. У египтян сердце – просто символ души.

– Боишься, как бы я не залез в грудную клетку к какому-нибудь королю? – рассмеялся мужчина. – А впрочем, какой-нибудь ведь не подойдет. Он должен быть со мной в равновесии…

Герман не улыбнулся.

– Когда увлекаешься древними легендами, легко потерять связь с реальностью.

– Мне это не грозит, – мужчина тряхнул головой. – Оставь меня, я хочу побыть здесь один.

Герман заколебался, но не осмелился перечить. Оставив факел в настенном креплении, он исчез за порогом.

Мужчина принялся мерить комнату шагами, но всякий раз тень на его лицо падала так, что ничего не разглядишь. Наконец, он остановился у трупа.

Ритуальный нож, которым делались надрезы, лежал подле тела. Мужчина подхватил его и вычертил на груди трупа полумесяц. На мертвенно-белой коже не выступило ни капли крови.

Угольными от тьмы пальцами мужчина скользнул в грудную клетку мертвеца и с чавкающим звуком вытащил склизкий непроглядно-черный комок плоти. Алексей поборол приступ тошноты. Сердце. Это было сердце.

Мужчина поднес сердце к губам, но замер, не разжав челюстей. Вскинул голову, и с лица, которое миг назад скрывала мгла, на Алексея уставились два горящих черных глаза.

– А вот и обещанные призраки, – глаза сверкнули. – Убирайся!

Столько яростной властности было в этом голосе, что Алексея отбросило назад – вышвырнуло в коридор прямо сквозь каменную плиту. Послышался изумленный вздох Германа, а в следующий миг он уже прятался в тесной каморке, зажав рот ладонью и с ужасом глядя в замочную скважину на бушующую в соседней комнате ссору.

– Ты думаешь, это достойное занятие для принца?! Твои глупые французские книжки? Твои флейточки? Может, еще начнешься рядиться в сестрицыны платья? Военный мундир к лицу настоящим мужчинам, а ты его только позоришь!

– Если так угодно вашему величеству, я сменю мундир на светское платье.

Воздух взрезал треск пощечины.

– Мне угодно иметь сына, которым я могу гордиться! А ты пока даешь лишь поводы жалеть, что я не могу сделать наследником твоего брата! В этих шкафах все твои книги и инструменты?

Тяжелые шаги прозвучали совсем близко от потаенной двери. Сердце подскочило к горлу. Только бы не начал обыскивать комнату… Если его найдут – все пропало.

– Нет, ваше величество, – подумав о том же, несчастный сын чудовищного отца подскочил к неприметной нише в стене и открыл в ее недрах еще один ряд полок, забитых книгами и бумагами. Король с отвращением оттолкнул его.

– Не путайся под ногами!

С побелевшим лицом принц смотрел, как его отец один за другим вытаскивает драгоценные фолианты и с непримиримой яростью швыряет в камин. Языки пламени жадно набрасывались на добычу. Страницы с хрустом сворачивались, черные ожоги расползались по кожаным переплетам. Принц молча кусал губы, но когда безжалостные руки короля потянулись к изящным инструментам, не выдержал и сделал шаг вперед. Судя по затравленному взгляду, тут же пожалел об этом, но было поздно. Король вскинулся, как почуявший добычу пес.

– Ваше высочество желает что-то сказать?

Как человек, выращенный любящим отцом, он не понимал: как можно так упиваться жестокостью, обращенной на родного сына?

– Нет, ваше величество, – голос принца был не громче шепота.

Это только пуще распалило короля. Оскалившись, он принялся срывать с полок оставшиеся книги, яростно топча сапогами все, что попадалось под ноги. В воздух белыми птицами вспорхнули вырванные страницы. В рыжих отсветах камина лицо короля утратило всякое сходство с человеческим, превратившись в озлобленную морду дикого зверя.

– Ты слабак! Никчемный мальчишка! – капли слюны, ловя блеск искр, летели в застывшего юношу. – Думаешь, мне твоя мнимая покорность нужна? Мне нужно, чтобы ты был сильным! Мне нужно, чтобы ты не разбазарил величие моей страны! Видно, Бог послал мне тебя, чтобы я не впал в грех гордыни, но если ему угодно было так меня наказать, зачем же было в придачу наказывать весь мой народ?

«Молчи, – взмолился он про себя. – Просто вытерпи еще немного, и…»

Но побледневшие до синевы губы дрогнули, складываясь в мертвенную улыбку.

– Если вы в самом деле так думаете, то попытками сделать меня сильнее, сжигая мои книги и ломая мои флейты, вы идете против божьей воли.

С утробным ревом король бросился на сына. В этот раз пощечиной дело не ограничилось.

Он зажмурился. Демоны, привлеченные страхом, гневом и отчаянием, медленно подбирались к нему, но он прогонял их, боясь поддаться искушению. Тьма бесполезна против королей. Так он никому не поможет.

Вечность спустя тяжелые шаги короля затихли вдали. Лишь тогда он открыл глаза и бросился к своему принцу.

Тот стоял на четвереньках посреди разорванных бумаг и обломков музыкальных инструментов. Разбитая губа сочилась кровью, остекленевшие глаза застыли.

Он тоже опустился на колени.

– Ганс… – голос был пустым и блеклым. – Молодец, что не выдал себя.

На эти слова ушли остатки воли – принц пошатнулся и бессильно упал ему в руки.

Страшные горестные судороги. Свистящее прерывистое дыхание.

– Мы должны уехать, – опалил его рубашку отчаянный шепот. – Я больше не могу этого выносить! Куда угодно, но мы должны ехать.

– Потерпите еще чуть-чуть, – прошептал он так же отчаянно. – Нельзя бросаться сломя голову, нужно все спланировать. И тогда… Тогда вы будете свободны.

– Корабли подплыли к Валлетте на рассвете. Они шли под французскими флагами. Несмотря на все бедствия, поразившие эту страну, многие рыцари не позабыли своего французского происхождения и дружбы, что связывала некогда Францию и Мальту, великий магистр фон Гомпеш велел нам не беспокоиться: да, рыцарей осталось мало, но крепости Мальты так же неприступны, как и три века назад. Мы дали разрешение причалить в порту Валлетты одному кораблю – для переговоров. Генерал Бонапарт вышел к нам в сопровождении небольшой делегации. «Видите?» – зашептались в наших рядах. – Он не опасается за свою жизнь, потому что верит в наше благородство. Так и мы должны верить в наших старых братьев». Великий магистр принял его со всеми почестями. Генерал Бонапарт сказал, что ему требуется укрытие от преследующего их адмирала Нельсона. Он просил разрешения зайти в порт Валлетты для всех своих кораблей.

– И вы их пустили? – император подался вперед, до побелевших костяшек стиснув подлокотники трона.

Собравшиеся в зале вельможи слушали рассказ рыцаря, затаив дыхание и усердно заламывая руки, когда того требовала история. Другие мальтийцы толпились за спиной рассказчика, почтительно склонив головы и придерживая черные шляпы с воткнутыми перьями, чтобы те не свалились на пол. Одежды тех, кто только прибыл с Мальты в поисках убежища, были потрепаны – не то, что у их собратьев, уже год пользовавшихся гостеприимством императора. Те жили в своем новом дворце в такой роскоши, которой и на Мальте-то, верно, не видали.

– Нет, ваше величество, – отвечал рыцарь у трона. – Мы сочли это слишком большим риском. Вздумай французы на нас напасть, отразить атаку этого небольшого флота мы бы смогли, особенно, если бы следом подоспела английская эскадра. Но пускать их в порт… Мы думали, это приведет генерала в ярость, но он, хоть и помрачнел, сохранил холодный рассудок. Спросил, могут ли они в таком случае пополнить запасы пищи и пресной воды. На это великий магистр ответил согласием, и четырем французским кораблям было позволено пристать к берегам Мальты. До следующего полудня они стояли в порту, пока прочие дожидались поодаль. Но генерал Бонапарт вовсе не собирался покидать Мальту, не получив желаемого. Ему нужна была безопасная база в Средиземном море, и он вознамерился ее получить. Как только солнце начало клониться к закату, он дал команду, и французский флот перешел в наступление. У нас было мало людей, к тому же несколько отрядов, сошедших с кораблей в порту, смогли атаковать нас в самое сердце. Мы держали оборону до заката. А с наступлением ночи пришел другой, куда более страшный враг.

– Бесы? – император озадаченно нахмурился. – На святой мальтийской земле?

– Не только, – рыцарь скорбно склонил голову. – Пока корабли стояли в порту, генерал Бонапарт послал людей, чтобы разжечь народное недовольство. Семена упали на благодатную почву – простые горожане никогда не понимали всю значимость ордена. И когда этот корсиканский дьявол, это дитя революционного террора пообещал им те свободы, которыми якобинцы завлекли в свои сети простых французских подданных, они с радостью бросились осаждать обитель ордена вместе с нашими врагами. Все знают, как охочи темные твари до бурления низкого гнева, охватывающего народ, когда тот начинает жаждать крови.

Как хорошо у него подвешен язык… Алексей нашел глазами графа Литту, замершего подле императорского трона. Уж не он ли заготовил эту речь?

– И в самый темный час, – рыцарь распалялся все больше, – все силы ада обрушились на несчастную Валлетту. За все время моей службы в ордене я не видел столько черных тварей разом. Все наши силы были брошены на то, чтобы защитить простых людей от рока, который те сами навлекли на свои головы. Французы же воспользовались этим, чтобы налечь на бреши в нашей обороне и ворваться в крепость. К рассвету все было кончено. Великий магистр подписал договор о передаче Мальты во власть французов. Многие рыцари готовы были сражаться до последней капли крови, однако он сказал, что не следует умирать напрасно, и наследие ордена Госпитальеров должно продолжать жить в нас.

– Какой подлый трюк! – на скулах императора заиграли желваки. – Но французы недолго задержатся на Мальте. Наши войска выступают завтра и не остановятся, пока не вернут ордену то, что принадлежит ему по праву. Я обещаю это как ваш протектор.

– Мы верим обещанию вашего величества, – ответил рыцарь со спокойным достоинством, которое Алексею показалось слегка наигранным. – Но это еще не все.

Вперед выступил граф Литта. В руках у него был свиток, скрепленный темно-красной печатью. Убедившись, что все взгляды обращены на него, он обернулся к императору.

– Действия Фердинанда фон Гомпеша были признаны неприемлемыми для великого магистра. Орден потребовал, чтобы он оставил пост. Рескрипт о его отречении уже подписан, и теперь ордену требуется новый глава.

По лицу императора Алексей не мог понять, знал ли тот заранее, что должно было произойти.

– Ваше величество показали себя истинным другом ордена Госпитальеров – никто в эти трудные годы не одарил нас столькими благодеяниями. Поэтому орден просит занять пост великого магистра вас.

По залу прокатился изумленный шепот. Вступая в орден, рыцари принимали обет безбрачия и отказывались от собственности и мирских имен. Собравшиеся не могли не задаться вопросом, мог ли государь православной империи, еще и женатый, стать главой католического ордена.

Но император торжественно кивнул:

– Если ордену угодно оказать мне такую честь, так тому и быть.

Как же сложно бывает застать человека в одиночестве! Днем Нелидова всегда была или с их величествами, или с их дочерями, или с другими фрейлинами, а ночью – со своими бесогонками. Подойти к ней на глазах у всех и попросить на пару слов Алексей не мог – точно не так поймут. Приходилось в редкие свободные часы скитаться по дворцу, надеясь на случайную встречу.

Поздним вечером, проходя длинным дворцовым коридором, Алексей заметил в натекшей из-под двери библиотеки лужице света мелькающие тени. И кому взбрело в голову обложиться книгами в такой час? Обычно там днем с огнем никого не сыщешь.

Обостренный слух донес до него взволнованный шепот Александра. Слов было не разобрать, да и не хотел Алексей подслушивать, так что ускорил шаг, но более громкий ответ сам вполз в уши:

– …как же тебе иметь свое мнение, если к государственным делам тебя не подпускают?

Это был граф Строганов.

– Тише, – перебил его Чарторыйский.

Алексей почти миновал дверь, когда та распахнулась, чудом не заехав ему по плечу. Он оказался лицом к лицу с Александром. Дверь тот тут же захлопнул, но Алексей успел различить троих его приятелей среди книжных шкафов.

Мысли заметались, ища оправданий – чему? Он ведь не подслушивал, да и никто не запрещает цесаревичу собираться с друзьями по вечерам. А все-таки…

Александр расцвел улыбкой:

– Мне как раз нужно было с тобой поговорить! Ты не занят?

От сердца отлегло.

– Не занят, – Алексей покосился на дверь. – Но вы, кажется…

Александр тряхнул головой и потянул Алексея за руку. Порядочно отдалившись от библиотеки, закатил глаза.

– Эти еще три часа будут переливать из пустого в порожнее. Армия завтра выступает, а они заладили про какую-то ерунду. Иногда я жалею, что не оглох и на второе ухо.

– Да что вы такое говорите? – этого не пережил бы уже Алексей, но возмущение не перевесило мрачного удовлетворения – не часто Александр готов променять компанию своих блестящих друзей на его. – Так зачем я был вам нужен?

Быстрые шаги Александра гулко разносились по коридорам. Они шли в сторону его покоев.

– Ты уже экспериментировал со своими силами?

– Да, но пока безрезультатно. Или это невозможно, или я делаю что-то не так, – Алексей поморщился. – А вы встречались еще с мадам Шевалье?

– Она так часто бывает во дворце, что было бы сложно с ней не встретиться. Но наедине – нет. Иногда я посылаю ей цветы, и она, кажется, довольна этим невинным вниманием. Большего себе позволить не могу. Бедному Кутайсову она так вскружила голову, что он, чего доброго, пырнет меня ножом из ревности, как тот муж – графа де Нуара.

– Ножом? – фыркнул Алексей. – Брадобрейским-то? Да он только на царскую щетину и годится.

Александр пожал плечами.

– Зачем-то ведь отец держит этого мерзавца при себе столько лет. Может статься, тот не так прост, как кажется.

– Мы точно про одного Кутайсова говорим?

– Не смейся, – Александр насупился. – Он, знаешь ли, многое пережил. Лет в десять его взяли в плен бабушкины солдаты при штурме какого-то турецкого города, но он и туда, кажется, попал в не самых мирных обстоятельствах.

– Но потом-то неплохо устроился.

– Да, подарив его отцу, бабушка его хорошо приткнула. Только потом еще по Европе пришлось несколько лет колесить – отец хотел, чтобы он обучился и тому, и этому… Я тогда еще не родился, но те, кто все это застал, говорят, что вернулся Кутайсов совсем другим человеком. Так что кто знает, чем он… – Александр замер, не дойдя до своей двери.

С другого конца коридора к ним бросилась великая княжна Елена. Ее одежда и волосы были в страшном беспорядке, будто она собиралась в жуткой спешке. Учитывая поздний час, неудивительно – может, она уже легла, но потом почему-то подорвалась с постели. Однако после слов Марии Федоровны Алексей невольно покраснел.

– Слава богу ты здесь! – Елена подскочила к растерявшемуся брату. Алексея она будто и не заметила. – Ты видел Константина?

– За ужином. Но он сегодня в патруле, так что во дворце ты его не найдешь. А что…

– Его нет в патруле! – перебила Елена. – Его вообще нигде нет!

Александр нахмурился.

– Ты-то откуда знаешь, что его нет в патруле?

– А оттуда! Оттуда, что ко мне пришла бесогонка, которая должна была патрулировать с ним, чтобы поинтересоваться, где это пропадает мой брат!

– Прямо к тебе в комнату заявилась? – изумился Александр.

– Может и заявилась, тебе-то что? Она моя подруга!

– И эта твоя подруга так озаботилась отсутствием Константина, что сразу помчалась к тебе?

– Она и его подруга! – Елена с досадой топнула ногой. – И она сказала, он никогда не пропускает патрули. Ты правда не знаешь, где он? Неужели он ничего тебе не сказал?

А ведь Алексей как-то видел Константина, прогуливавшегося с некой бесогонкой так близко, что сложно было не заподозрить их в отношениях теснее уставных. Если дело о сердечной подруге великого князя, это придавало странной истории хоть какой-то смысл.

Александр помассировал виски. Без особой убежденности пробормотал:

– Не мог же он…

– Конечно, мог! Будто не знаешь его! – Елена вдруг повернулась к Алексею. – Алексей Андреевич, вы должны нам помочь!

Алексей растерянно отступил.

– Прошу прощения?

– Вы же нашли Александра в театре. У вас какие-то особые силы, так?

Глядя в ее перепуганные голубые глаза, Алексей сам невольно поежился.

– Чего вы так боитесь, ваше высочество?

– Она боится, – вздохнул Александр, не отнимая пальцев от висков, – что Константин собрался без разрешения отца присоединиться к отходящей армии.

Глава 63. Беглец

Лошади яростно стучали копытами. Впереди показалась застава.

– Ты уверен? – в третий раз спросил Александр, задыхаясь от быстрой скачки.

– Уверен, – буркнул Алексей.

Если царский огонь императора был ослепительно ярким и звучным, а Александра – мягким и ласковым, то Константин бушевал неровным своевольным факелом. И этот факел стремительно удалялся от города.

Александр со вздохом повернул лошадь к заставе.

Заспанные караульные встретили их недоуменными взглядами. Тот, что помоложе, заикнулся:

– Сейчас комендантский час…

Старший товарищ ткнул его локтем. Напоминать о комендантском часе людям в военных мундирах накануне выступления армии было глупо. Вместо этого он спросил:

– Ваши бумаги?

Алексей нахмурился. Что его в лицо не помнят – ладно, но цесаревича не признать? Рявкнул:

– Я генерал-квартирмейстер!

– Тогда у вас тем более должна быть подорожная, – почтительно, но твердо возразил караульный.

Видя, что Алексей вот-вот выйдет из себя, Александр тронул его за плечо и сам подался вперед.

– Я – цесаревич, – произнес он мягко. – И мне угодно выехать из города. Есть по этому поводу какие-то распоряжения?

Караульный смутился, но промямлил:

– Господин губернатор велел никого без бумаг не пропускать.

– Да вы совсем страх потеряли?! – кровь в висках колотилась так гулко, что Алексей едва слышал собственный рев. Только бы не исчез полыхающий на самом краю восприятия огонь… – Ты с наследником престола разговариваешь! Выполняй, что его высочество велит!

Под криками Алексея тушевались люди и похрабрее. Несколько мгновений неуверенных переглядок и переминаний с ноги на ногу, и караульные подчинились.

Стоило дороге открыться, Алексей нетерпеливо хлестнул лошадь. Скакуны стрелами бросились вперед.

– А Пален их здорово выдрессировал, – удивился Александр.

– Если так, ему еще до рассвета все доложат.

– Ему-то доложат, но отец, я надеюсь, раньше пяти утра не проснется.

По бокам дорогу обступали деревья. В небе висел обгрызенный месяц.

– Странно, как его высочество пробился. Раз бумаги так тщательно проверяют, ему понадобилась бы подпись какого-нибудь полковника, да только это ведь потом запросто вылезти может. Где он идиота нашел так рисковать? И куда вообще скачет?

Александр велел оседлать для них лучших лошадей, и те покрывали версту за верстой так стремительно, что Алексей уже не переживал, не собьется ли со следа, но что в голове у великого князя, все так же не понимал. Александр пожал плечами.

– Он не дурак, чтобы сразу присоединяться к основным силам. Слишком велик шанс, что все сразу вскроется, и его отошлют обратно. Наверное, хочет прибиться к армии на границе, и там уже нарассказать небылиц, чтобы фельдмаршал принял его под свое крыло.

Безумная погоня воскресила в памяти сегодняшний сон о мечтавшем бежать принце. Несмотря на разлитый по венам жар, Алексея передернуло. Поутру он тщательно записывал каждое странное сновидение – вдруг пригодится? Но слишком многое в них напоминало горячечный бред, чтобы воспринимать всерьез.

Лошади перескочили поваленное дерево и, подергивая ушами, понеслись дальше. Мимо проносились раскидистые ели и коренастые силуэты дубов. Звезды безучастно наблюдали за всадниками на взмыленных лошадях. Наконец, Алексею показалось, что он слышит впереди стук копыт.

Заслышав погоню, преследуемые тоже подстегнули лошадей, но вдалеке уже виднелись четыре темных силуэта.

– Еще и других офицеров в это втянул… – светлые кудри Александра разметал ветер, лицо блестело от пота. – За такое отец их и в Сибирь может отправить.

Алексей не ответил – берег дыхание.

Когда расстояние сократилось настолько, что видны стали эполеты на офицерских мундирах, Константин обернулся и резко осадил лошадь. Та взвилась на дыбы, но он удержался в седле и поворотил скакуна, становясь боком поперек дороги.

– Езжайте дальше!

Но товарищи Константина последовали его примеру.

Алексей придержал лошадь, позволяя Александру обогнать его. Пусть сам вразумляет брата – не ему же делать выговор великому князю.

Спутников Константина он знал. Дмитрий Курута, грек с широким добродушным лицом, был при великом князе еще с той поры, когда покойная императрица грезила о возведении внука на престол Константинополя. Ему одному хватило совести выглядеть по-настоящему встревоженным. Адъютант великого князя Комаровский с копной растрепанных черных кудрей виновато улыбался, будто их застукали за невинной шалостью, а любимец фельдмаршала полковник Милорадович и вовсе залихватски отсалютовал цесаревичу шляпой, точно они встретились на оживленном проспекте, а не посреди ночного леса.

За своим возмущением Алексей пропустил, что сказал Александр, но Константин в ответ рявкнул так, что с дерева сорвалась перепуганная ночная птица:

– Оставь меня в покое! Я хочу поехать и поеду!

– Да ты с ума сошел! – непривычный для Александра сердитый тон резал уши. – Ты понимаешь, что с тобой отец сделает, если узнает?

– Когда я вернусь из похода прославленным героем? Ничего он мне не сделает.

– Думаешь, далеко уедешь? Он сразу поймет, куда ты делся. Фельдмаршала предупредят о твоем своеволии, и, стоит тебе показаться в армии, сразу отправят назад. И если на то пошло, отец прав – ты в городе нужнее, чем там. Мы понятия не имеем, когда разлом вскроется, а ты вздумал бросить столицу на растерзание бесам, потому что воинской славы захотелось? Не стыдно?

Константин ощетинился пуще прежнего:

– Вот только нотаций мне читать не надо! – как всегда в минуты гнева, он от шеи до макушки покрылся неровными красными пятнами. – Почему бы тебе не отвязаться и не заняться тем, в чем ты мастак – притвориться, что ничего не происходит?

Александр побледнел. Алексей, не выдержав, подвел лошадь ближе, но цесаревич быстро взял себя в руки и отчеканил:

– А ты думаешь, твои решения только тебя касаются? Подумай, как отреагирует его величество и к чему это может привести, – он перевел ледяной взгляд на остальных. – И вы, господа, хороши. Напомнить вам, сколько офицеров у нас ежемесячно отправляется в отставку без чинов и дворянства? Моего брата вам не жалко, так хоть о себе бы подумали. Вы, Дмитрий Дмитриевич, мне казались благоразумным человеком.

Курута неуютно передернул плечами.

– Виноват, ваше высочество. Я говорил, что затея дурацкая, но сами посудите – не мог же я его оставить.

Александр уже обратил свое неодобрение на следующего виновника:

– Ну а вы, полковник? Вам блестящая карьера светит, не жалко ее на самом корню рубить?

Но карие глаза молодого красавца-полковника сверкали все так же весело.

– Полно пугать, ваше высочество. Горячая кровь просит приключений – ну как тут откажешь?

И он еще куражится! Из таких спесивую самоуверенность только палками и выбивать.

Даже Константин нахмурился.

– Не злите моего брата, Михаил Андреевич, он сегодня очень старается быть грозным. Даже барона Аракчеева притащил, видите? Никак, надоело изображать нашу бабку, и решил заделаться вторым отцом.

Александр и этот выпад выдержал стоически, хотя Алексей на его месте уже задал бы своему брату хорошую трепку. Только смотрел на полковника с тяжелым молчаливым укором, пока веселья в улыбке бравого офицера не поубавилось.

– Ну извините, ваше высочество. Очень уж он просил.

– Вам разве не нужно быть в полку?

Полковник беззаботно тряхнул каштановыми кудрями.

– В полк я еще успею. Если, конечно, вам не угодно теперь же направить меня на гауптвахту.

– Не угодно, если мой брат прекратит глупить и поедет со мной.

Константин стал мрачнее тучи. Покривил губы. Наконец угрюмо махнул рукой.

– Я возвращаюсь.

Александр не скрывал облегчения, но Алексей был слишком зол, чтобы разделить его чувства. Разве можно так разговаривать со старшим братом, который примчался вытаскивать тебя из болота проблем, в которое ты сам и залез? Младшие братья… Самый неблагодарный народ на земле.

В тягостной тишине они поворотили лошадей. Приятели Константина, если и собирались назад, предпочли выждать пару минут.

Алексей напрасно надеялся, что буря улеглась. Стоило им отъехать, как Константин снова вспылил:

– Что ты там устроил? Я тебе не нашкодивший мальчишка, чтобы за руку меня из комнаты выводить!

Алексей не выдержал:

– Не желаете, чтобы с вами обращались, как с ребенком, – не ведите себя, как ребенок.

Константин ошалело уставился на него, но оторопь быстро уступила место бешенству.

– Следите за языком! – прошипел он, обнажив стиснутые зубы. – Я пока еще великий князь!

Алексей с силой прикусил губу. Гнев никуда не делся, но теперь к нему прибавилась злая раздавленная беспомощность. Уже давно никто, кроме императора, не осмеливался так ставить его на место. Отвык, вот и забылся…

– Ну хватит! – возвысил голос Александр, не глядя ни на кого из них. – Ты, Константин, должен небеса благодарить за то, что Елена кинулась ко мне, а не к Нелидовой, иначе отец бы уже обо всем знал, и за тобой выехали бы не мы, а конвой солдат.

Константин вздрогнул.

– Елена?

– Да, Елена! Твоей сестре приходится бегать по дворцу в бог знает каком виде, потому что ее, видите ли, подняла с постели какая-то твоя подруга-бесогонка. Хоть о ком-нибудь бы, кроме себя, подумал…

Гневная краска сползла с лица Константина. Он покачал головой и изнеможенно выдохнул:

– Ты не понимаешь. Я… Я до смерти устал от этого проклятого города.

– Прекрасно понимаю, – головы Александр так и не повернул. – Но раз мы родились, кем родились, свой долг нужно выполнять.

Они въехали в город через ту же заставу. В этот раз никаких вопросов не возникло.

– И что дальше? – спросил Константин, когда они вошли во дворец. – Уже придумал красивую сказку, чтобы оправдать нашу ночную гулянку?

Александр поморщился.

– Тебе и придумывать ничего не надо. Скажешь «я запил и проспал патруль», и все поверят. А вот как мне объяснить, куда меня понесло среди ночи…

Бесы выгорели, и Алексей от усталости едва видел, куда ступает, так что не сразу понял, почему разговор смолк. Только несколько раз моргнув опухшими от недосыпа веками, увидел. С другого конца коридора им навстречу шагал граф Пален.

– Ваше высочество, вот вы где! – губернатор расползся в радушной улыбке. – А я уже начал беспокоиться.

Значит, доклад с заставы дошел до него даже среди ночи…

Несмотря на щекотливость положения, Александр засветился ответным радушием.

– О чем же беспокоиться? Просто небольшая конная прогулка по окрестностям города в сопровождении верного друга.

Пален качнул головой.

– Времена нынче неспокойные. Война еще эта…

Константин скривился, но Александр только руками развел.

– Ваша правда. Но раз уж мы заговорили о спокойствии…

Улыбка Палена стала шире – того гляди, заскрипит.

– Не хотите, чтобы я беспокоил кого-то рассказами о вашей страсти к ночным прогулкам? Понимаю, понимаю. Не волнуйтесь об этом, ваше высочество, я уже говорил, что в дела молодых не лезу. Гуляйте и веселитесь, пока еще не скрипят суставы и ноги не опухают от слишком долгих прогулок.

Алексей с тупой усталостью смотрел, как Александр рассыпается в благодарностях, а Пален великодушно от них отмахивается и затем, весело насвистывая, шагает дальше по коридору. Константин проводил его недоуменным взглядом.

– Чего это он с тобой такой добренький?

– Он со всеми такой.

– Со всеми, пока они не выезжают черт знает куда черт знает зачем черт знает в какой час. Тогда он бежит рассказывать отцу.

Александр пожал плечами.

– Видимо, я ему очень нравлюсь. Я не жалуюсь.

Глава 64. Великий магистр

Торжественная церемония проходила в тронном зале. Обилие черных шляп со страусиными перьями мешало задним рядам разглядеть, что происходит у трона, но Алексея это не беспокоило. Граф Литта еще раз прочел официальный рескрипт о назначении его величества великим магистром ордена Госпитальеров. Император слушал с благосклонной улыбкой – давно его не видели в таком прекрасном расположении духа. Когда двое рыцарей вынесли пурпурную бархатную подушку с золотой короной и вторую – с мечом и кинжалом, император поднялся с трона, и подскочившие Куракин и Кутайсов облачили его в тяжелую черную мантию, подбитую горностаевым воротом. В этом громоздком одеянии стройная невысокая фигура обрела очертания внушительные и величественные, но до чего же странно было видеть его в чем-то, кроме излюбленного прусского мундира…

Граф Литта принял первую бархатную подушку, преклонил колено и почтительно протянул ее императору. Тот подхватил корону и уверенным жестом водрузил себе на голову. Золото сверкнуло в свете свечей, но даже оно не сияло так ярко, как его серые, будто посеребренные, глаза. Затем граф Литта передал императору меч. Тот и его поднял так, будто тяжелое оружие ничего не весило, и с прежней вдохновенной решимостью осенил себя крестным знамением.

Ритуал был завершен.

Началась церемония присяги. Один за другим рыцари подходили к новому великому магистру и, преклонив колено, приносили клятву в верности и послушании. Император каждого встречал ласковой улыбкой и отпускал мягким жестом руки, стоило отзвенеть священным словам.

Алексей не понимал любви императора к минувшей эпохе рыцарства: слишком поздно добрался до легенд и преданий, чарующих впечатлительных мальчишек. Суровая реальность излечила его от романтизма: на свете нет ничего идеального, и даже самые прекрасные грезы налезают на настоящую жизнь так же худо, как слишком маленький кадетский мундир.

С присягой покончили, но церемония продолжалась. Теперь император посвящал в рыцарей тех, кого счел достойными этой почести. И первым человеком, к еще большему изумлению публики, оказалась его супруга. Алексей не знал, чему все удивляются – назначение императора великим магистром уже шло вразрез со всеми устоями рыцарского ордена, так не все ли равно, женщина или мужчина?

Настал черед великих князей, Куракина, Нелидовой… И наконец – его.

Запретив себе вслушиваться в шепотки и пересуды, Алексей вышел на середину зала и преклонил колено перед императором. В тот миг его величество был ослепителен. От пылающих щек и влажно искрящихся глаз до носков начищенных сапог, он весь состоял из сверкающих граней, будто бриллиант, ограненный самым талантливым ювелиром. Может быть, «великий магистр» это не просто слова. Может быть, приняв новых подданных, разгорелся ярче царский огонь. Но церемония, казавшаяся театральным представлением, вдруг наполнила душу Алексея трепетом. Сердце наполнилось теплотой так, что стало трудно дышать.

Он не заслуживал такой чести. Он всего этого не заслуживал: роскошных залов Зимнего дворца, титулов, чинов и более всего – милостей, сыпавшихся из рук того, кто призван карать и уничтожать тьму, а не ласкать ее мягкими отеческими прикосновениями.

На свете нет ничего идеального. Красивые легенды осыпались пеплом, стоило открыть глаза и оглядеться. Но одну легенду он нашел в реальности, и, давно разучившись верить собственным грезам, уверовал в чужую.

«Служи верно».

«Ибо служба императору…»

«Ибо вера в императора…»

Алексей поднялся на ноги, подумать только, кавалером Мальтийского ордена. На плече, где несколько мгновений назад приминал эполет клинок священного меча, на секунду задержалась рука. Голос императора был не громче шепота, но Алексей слышал каждое слово:

– Все эти годы ты служил мне именно так, как должен служить рыцарь своему сеньору.

Серые глаза сияли неземным блеском – блеском далеких звезд и света, льющегося из небесных дверей. Даже при желании Алексей не смог бы ответить – горло было туго перетянуто чувством, для которого не существовало названия. За стенами Зимнего дворца бушевал грозовой ливень, но в памяти этот день отпечатался яркой белой полосой.

На свете нет ничего идеального.

Только этот человек. Только этот миг.

Потерявшись глазами в круговерти шуршащих подолов и темно-зеленых мундиров, Алексей дожидался окончания бала в самом уединенном углу. Отсюда он хорошо видел зал, а на нем никто взглядом не задерживался. Александр вычерчивал фигуры в паре с Елизаветой Алексеевной, пьяный от восторга Кутайсов вертелся с мадам Шевалье, ласково улыбались друг другу Мария Федоровна и Куракин… И в самом центре зала, будто фигурки в музыкальной шкатулке, неотделимые от сказочной мелодии, кружились в танце император и Нелидова.

Одухотворенность церемонии сменилась редким проблеском праздности, и вот его разделить не получалось. Такое веселье не для него.

От пестрого моря танцующих отделилась маленькая фигурка. Уж не к нему ли направляется?

Это оказалась великая княжна Елена. Сегодня она не походила на непоседливого ребенка, знакомого Алексею по Гатчине. Обшитое жемчугом платье сверкало и переливалось отблесками свечей, заколотые серебряными заколками светлые кудри мягко спадали на лицо, щеки горели веселым румянцем.

– Алексей Андреевич! – звонкий голос перекрыл трели музыкантов. – Вы какой-то совсем понурый. У вас все хорошо?

Неужели у него такой потерянный вид?

– Да, ваше высочество, вполне.

Елена прищурилась:

– Может быть, вам не с кем потанцевать? Хотите, я с вами потанцую?

Несмотря на возрастающее недоумение, Алексей выдавил улыбку.

– Боюсь, я не гожусь вам в партнеры – слишком высокий. Может быть, через пару лет. Если я могу еще как-то быть вам полезен…

– Нет-нет, – помотала головой Елена. – Я просто вспомнила, что еще не поблагодарила вас за ту ночь. Вы ведь снова нас всех выручили. Спасибо вам огромное! Я всегда знала, что вы настоящий друг моим братьям.

У нее были такие же голубые глаза, как у Александра.

– Рад стараться.

Взгляд сам собой вернулся к Нелидовой. Танец заканчивался, они с императором очерчивали последние фигуры. А они ведь так и не поговорили…

– А! – Елена расплылась в улыбке. – Может быть, вы Екатерину Ивановну хотите пригласить?

Он вздрогнул.

– Ничего подобного. Я просто…

«Просто пытаюсь придумать, как поговорить с ней наедине».

В какие слова ни оберни, звучит странно. Задала же Мария Федоровна ему задачку…

– Я знаю, в это сложно поверить, – Елена привстала на цыпочки, но ей все равно не хватало роста, чтобы шептать ему на ухо, – но я отлично храню секреты. И буду очень счастлива, если вы разрешите оказать вам ответную услугу.

Алексей подавил вздох. В конце концов, он и ради нее это делает…

– Мне нужно поговорить с Екатериной Ивановной. Без лишних ушей.

Елена просияла.

Она не побежала выполнять поручение сразу. Сперва растрепала подпирающего стену Константина и заставила с собой потанцевать, и лишь затем подпорхнула к Нелидовой и шепнула что-то ей на ухо. Та глянула на Елену с любопытством, шепнула что-то в ответ и вернулась к шутливой перепалке с Куракиным.

Прошло еще два танца, прежде чем Елена снова возникла рядом. Едва сдерживая широкую улыбку, она сообщила:

– Екатерина Ивановна будет ждать вас на набережной после бала.

Закатное солнце глядело в прогалины туч, подрумяненных яркой бронзовой коркой. Опершись на ограждение, Алексей разглядывал реку. Никаких мертвецов, только бурлящая серая вода. За воем ветра он едва услышал приближающиеся шаги. Нелидова куталась в черно-белый плащ, из-под которого торчал персиковый подол платья – будто еще один лоскут вечернего неба.

– А вот и мой собрат-рыцарь! Что за древнюю тайну вы приготовили для меня сегодня, сир?

Алексей нахмурился.

– Вам не следует смеяться над мальтийскими рыцарями. Его величество очень дорожит своим новым титулом.

– Вы посмотрите, он снова мне указывает! – Нелидова подобрала подол, чтобы переступить глубокую лужу. – Побойтесь бога, Алексей Андреевич, я дорожу всем, чем дорожит Павел Петрович. Даже вами, хоть вы и совершенно несносный человек. Так чего вы такую таинственность напустили? Дело государственного масштаба?

– Ну уж извините, – огрызнулся Алексей. – Дело и впрямь деликатное.

– Ну все, все, заинтриговали. Что у вас там, сведения о генерале Бонапарте?

– Нет. Я хотел говорить о великих княжнах.

Нелидова замерла. Улыбка слетела с ее лица быстрее, чем проносились внизу клочья речной пены.

– Если свататься собрались, обращайтесь сразу к Павлу Петровичу. Может, даже не отправитесь в ссылку – все-таки вы его любимый рыцарь.

У Алексея аж челюсть от раздражения свело.

– Вы же знаете, что я не о том.

Нелидова впилась в него острым взглядом.

– А о чем же? Не томите, у меня от этого нрав портится.

– Ее величество, – каждое слово давалось с трудом, – просила меня, чтобы я просил вас… как-то… посодействовать тому, чтобы их высочества Александра и Елена проводили ночи в своих спальнях, а не…

– А не где?

Алексей замолчал, чувствуя, как наливаются жаром щеки. Нелидову его смущения отчего-то обрадовало.

– А не в чужих? – подсказала она с насмешливой улыбкой. – Вы это хотели сказать?

– Это вы сказали, не я, – через силу выговорил Алексей.

Нелидова расхохоталась.

– Бедный Алексей Андреевич! – простонала она, закрывая лицо ладонью. – Сначала вы следите за тем, чтобы никто в Петербурге не носил круглых шляп, а теперь вас еще и в чужом нижнем белье заставляют рыться?

Лицо запылало еще жарче.

– Думаете, мне нравится этим заниматься?

– Так не занимайтесь. Вы ведь служите императору, а не его жене.

Ей легко говорить! Это Нелидова может пренебрегать мнением Марии Федоровны – ее связь с императором столь прочна, что все сойдет с рук. Алексей – другое дело, его один раз уже выставили за порог. Та отставка подавалась под предлогом его расстроенного здоровья, но Алексей знал, что если проблем от него снова станет больше, чем пользы, ему без колебаний укажут на дверь.

– Вы понятия не имеете, через что мне пришлось пройти, чтобы оказаться там, где я сейчас, – процедил он. – Так что не учите меня жизни.

– Не имею понятия? – Нелидова фыркнула. – Велика тайна! Выслуживались перед начальством и убивались непрерывной работой. Думаете, вы один на всю империю такой замученный страдалец?

Руки зачесались от взбухшей под кожей тьмы, но гнев быстро погас, осталась только усталость. Алексей снова уставился в серую реку. Говорят, в Петербурге до чертиков много самоубийц. Легко представить – в мрачных волнах ему самому слышался вкрадчивый шепот. В памяти всплыло красно-белое лицо. Алексея передернуло.

– Сами решайте, что вам делать с этой просьбой. Меня попросили – я передал. Но я отлично понимаю ее величество. Великие княжны от вас без ума, вам бы ничего не стоило наставить их на путь истинный. Не наплевать же вам на их будущее?

У губ Нелидовой залегли жесткие складки – будто разом вылезли все прожитые годы. В декабре ей исполнялось сорок два.

– На какой «путь истинный», по-вашему, может наставить юных девиц такая оторва, как я? – ее голос вдруг высох, лишился обычного жеманства. – Нет, Алексей Андреевич, единственный совет, который я могу им дать, – жить так, чтобы в старости не жалеть обо всем, на что не хватило смелости. И не слушать умников, пытающихся за тебя решить твою судьбу.

– И много вам счастья это принесло?

– Да уж побольше, чем вам. Я хоть прохожих своей угрюмой физиономией не пугаю.

Но она побледнела – все-таки задел за живое. Алексей подналег:

– И вы правда не хотели бы для себя другой жизни? Выйти замуж? Стать матерью? Не влезать во все это безумие с бесами и разломами?

– Какие странные у вас фантазии. Сами-то можете представить, как вы, видя, что вокруг носятся бесы, а людей защищать некому, ничего с этим не делаете?

– Но если бы все совсем по-другому сложилось? Если бы вы не видели бесов, если бы могли выйти замуж за любимого человека…

– Да за кого же вы меня так усердно сватаете? Уж не за себя ли?

Алексей отшатнулся от ее кривой улыбки.

– Конечно, нет! – выпалил с колотящимся сердцем. – Я имел в виду, если бы его величество не был…

Нелидова снова расхохоталась, и на этот раз ее смех еще долго звенел во влажном илистом воздухе. Ее щеки раскраснелись, из глаз, казалось, вот-вот брызнут слезы.

– Боже мой, и вы туда же! Да зачем бы мне выходить замуж за Павла Петровича? Он вполне счастлив со своей добропорядочной супругой, которая сделала все правильные выборы, и Бог наградил ее за это любящим мужем и очаровательными детьми. Целых девять, и все здоровые – ну не чудо ли? Тем, в чьих жилах течет царский огонь, часто нелегко обзавестись и одним, но, видно, в том, что Павел Петрович так поздно взошел на престол, есть и свои преимущества. Но, конечно, настоящей похвалы заслуживает Мария Федоровна. Вы вот знаете, почему так мало императриц и королев, пользующихся царским огнем наравне с супругом?

Как будто возможно было вставить ответ в этот водопад слов…

– Потому что все понимают, что этот их дар мешает другому предназначению, которое вы мне тут так усердно советуете. Они счастливее нас с вами, Алексей Андреевич, у них есть выбор. Царскому огню можно дать затухнуть, и вместе с ним потерять способность видеть бесов. Почти все девицы из королевских семей так и поступают. Особенно такие ответственные, как наша Мария Федоровна.

– Но… – Алексей не находил слов. Мысли кружились разворошенными осенними листьями. – Но неужели вы ей совсем не завидуете?

– Нет, – взгляд Нелидовой был спокоен. – Та жизнь, что делает счастливой Марию Федоровну, не принесла бы счастья мне. Вы все пытаетесь засунуть в какие-то рамки, а ведь это такая скука! Зачем мне быть супругой императора, если я могу быть его боевым товарищем и лучшим другом? И на что мне быть почтенной матерью семейства, когда я могу возглавлять военный корпус и давать другую жизнь тем, кто, как я, не хочет довольствоваться своей заурядной долей? Я слишком люблю свободу, чтобы быть хорошей женой, и слишком часто соприкасалась с бесами, чтобы когда-нибудь стать матерью. Понимаете теперь, почему ваша просьба нелепа?

– Нет, – сказал он, хотя завеса, скрывающая, что творится в голове у этой женщины, впервые приподнялась. – Я не понимаю, как можно жить жизнью, которой живем мы, и не желать другой.

– Потому что вы несчастный дурак, – Нелидова покачала головой. – Остается только пожелать вам то, что вы так упорно желаете мне – найти кроткую благовоспитанную жену, которая будет ходить перед вами по струнке и простит, что вы любите императора больше нее. А нам, дурным женщинам, позвольте буянить, пока есть запал, и не лезьте не в свои дела. Великие княжны и без вас разберутся, как им жить.

И больше они не сказали друг другу ни слова.

VII. Темный Гость

Глава 65. Черти пляшут

В последние несколько недель разломы не сдвинулись ни на волос. Замеры производились ежедневно, ошибки не было: багровые трещины остановились, проделав только половину пути до Дворцовой площади. Кто-то благодарил за это мальтийских рыцарей. Те по-прежнему держались особняком, патрулируя ночной город небольшими отрядами, но на закатах и рассветах собирались вокруг разломов, чтобы провести очередной ритуал, в таинство которых не посвящали ни новоиспеченных петербуржских кавалеров, ни даже великого магистра.

Может, помог всеобщий душевный подъем – начали приходить новости о первых победах фельдмаршала в Европе. Может, дали плоды еженощные истребления бесов. Может, чем черт не шутит, сработали какие-то из запретов, которые император щедро накладывал на старый уклад жизни. Но результат был налицо: ночной Петербург стал напоминать ночную Гатчину. Бесы все равно вылезали, но теперь боязливо жались по углам и разлетались перепуганными воробьями, стоило раздаться за углом клацанью сапог бесогонов. А теперь – перестал ползти разлом.

Давящая безысходность отступила, как отступают тучи перед солнечными лучами. Даже кошмары Алексею почти не снились, и странные видения, где он обнаруживал себя то подле Германа, то в теле прусского офицера, больше не приходили. Наконец-то ничто не отвлекало от работы: он с удвоенной энергией рассматривал прошения, писал рапорты и разъезжал по соседним городам, инспектируя бесогонские части.

Даже балы во дворце стали давать чаще – или же Алексей просто стал чаще на них бывать. Ненавидел званые вечера он по-прежнему, но теперь его преследовал нелепый страх, не решит ли Нелидова, что он боится показаться ей на глаза.

Сегодняшний прием выдался особенно унылым. Императорская чета с половиной гостей вскоре уехала осматривать строящийся Михайловский замок, ранний вечер заволок окна тьмой, и даже музыканты играли уныло, без вдохновения. Не видно было и молодых друзей Александра: Алексей не заметил ни гордого профиля Чарторыйского, ни живо жестикулирующего графа Строганова. Забившись в свой угол, он мрачно наблюдал, как Нелидова хохочет о чем-то с Александрой – Елены сегодня тоже не было, бедняжка простудилась и не покидала своих комнат. Неподалеку Александр мило беседовал о чем-то с мадам Шевалье, счищая ладонью морозные узоры на стекле. Алексей давно не видел этих двоих вместе – обычно Кутайсов не отходил от мадам Шевалье ни на шаг, да и в присутствии Елизаветы Алексеевны с французскими певичками не пофлиртуешь, но сегодня оба препятствия куда-то запропастились. Поддавшись любопытству, Алексей неторопливо направился к беседующим. Замер в трех окнах от них, напряг слух. Легкомысленный тон и беспечные улыбки предполагали разговор о пустяках, так что слова француженки его удивили:

– …ведь расследование еще идет.

– Может быть, вы что-то не так поняли? – мягко спросил Александр. – Граф Пален давно сказал, что продолжать бессмысленно. Его величество тогда очень досадовал, угрожал даже снова его отставить, да только со всем остальным господин губернатор справляется безупречно, так что дело просто замяли.

Алексей затаил дыхание. Снова о пожаре в театре?

– Ну не из простого же любопытства он снова меня расспрашивает, как вы полагаете? Верно надеялся, что я вспомнила новые подробности.

– А вы вспомнили?

– Разве там есть что вспоминать? – мадам Шевалье рассмеялась. – Давайте лучше потанцуем, вы обещали.

Александр не ответил. Побледнев, он смотрел за окно. Алексей проследил его взгляд, но ничего необычного не заметил: караульные стояли на местах, белокурая бесогонка шутливо раскланивалась с Константином, готовясь отправиться в патруль, и даже бесов нигде видно не было.

– Ваше высочество?

Александр встрепенулся.

– Извините, мадам, я только что вспомнил об одном неотложном деле, – он быстро огляделся и просиял, заметив Алексея. – Вот, барон Аракчеев с вами потанцует вместо меня. Алексей Андреевич, идите сюда!

Алексей чуть не застонал. Мадам Шевалье, кажется, разделяла его чувства, но Александр так решительно их свел и так стремительно умчался, что пришлось подчиниться инерции.

Он давно не танцевал – едва вспомнил, где держать руки и куда ставить ноги, – но Мадам Шевалье, воплощение грации, скрадывала его неловкие движения своими, плавными и непринужденно отточенными. Ноздри забил цветочный аромат духов, в глазах рябило от кружащихся вокруг пар. Мадам Шевалье улыбнулась и подалась к нему – близко, слишком близко.

– Я и не знала, что вы танцуете, барон.

Алексей бы лучше еще раз пробежался с ней по горящему театру, чем довел до конца этот проклятый танец, да кто ж его спрашивал?

– Случается иногда, – последний раз он чувствовал себя таким идиотом после разговора с Нелидовой на набережной.

Чего, интересно, за нее снова взялся Пален? И избавился ли Александр от той обгорелой бумаги? Если вскроется, что все это время цесаревич скрывал улику, которая, пускай с натяжкой, но могла изобличить в любовнице императорского камердинера французскую шпионку, страшно представить, что может случиться. Все-таки война идет…

С головой уйдя в тревоги, Алексей так крепко стиснул ладонь мадам Шевалье, что та вскрикнула.

– Ох, извините, – он поспешно разжал пальцы. – Я очень неловок.

– Я заметила, – мадам Шевалье ошпарила его пронзительно-синим взглядом.

Даже если она шпионка французского правительства, откуда в ее шкатулке бесы? Откуда черная метка? Ангела Смерти давно сжевала неутомимая гильотина, он ни на ком уже не мог оставить черный отпечаток ладони, который, если верить Александру, до сих пор скрывался за бирюзовым бархатом рукава мадам Шевалье. Если верить Александру… Но Алексею ведь и не нужно верить – он мог проверить. И отпечаток, и новую вспыхнувшую догадку.

Бумага была подписана неясным «ген», в котором они с Александром предположили «генерального секретаря». Но если в ночных видениях есть хоть крупица истины…

«То «ген» – это «генерал»».

Генерал, которого мадам Шевалье якобы видела один раз в жизни. Генерал, одерживавший одну невозможную победу за другой. Генерал, созывавший к себе орды бесов по щелчку пальцев. Генерал, который так интересовал Германа.

Генерал Бонапарт.

Алексей не колебался ни секунды. Его тьма потянулась к тьме в руке госпожи Шевалье. Это было легко – он знал эту тревожную черную ноту, слышал ее за тысячи верст. Он мог проследить ее сквозь царство теней, припав черными губами к черному цветку на сгибе чужого локтя.

Мадам Шевалье вздрогнула, забилась в его руках, но Алексей не позволил ей вырваться.

«В чем дело? – раздался в голове знакомый холодный голос. – Я не…»

Другая картина заслонила бальный зал: походный штаб. Он почувствовал, как обмякшая мадам Шевалье выскальзывает из рук тряпичной куклой. Вокруг заголосили, Алексей и слышал, и не слышал. Мир разделился: он был в двух местах одновременно. В первом – его обступили взволнованные вельможи. Во втором – вокруг сидели военные, разом обернувшиеся, когда он вскочил на ноги.

– В чем дело? – удивился чернявый красавец, чьи губы были созданы для шальных улыбок и поцелуев, а не встревоженных гримас. – Что-то стряслось?

– Кто-нибудь, приведите лекаря! – завопили над ухом. – Мадам Шевалье плохо!

– …Нет, ничего, – он медленно опустился на свое место. – Всего лишь небольшая неурядица на другом конце света.

Собравшиеся неуверенно заулыбались, не понимая, шутит он или нет. Все, кроме одного:

– Опять что-то во Франции? – нахмурился мужчина с сухим, будто вырезанным из железа лицом.

– Если бы то, что происходит во Франции, можно было назвать «небольшой неурядицей», я спал бы спокойно, даже вздумай кто-нибудь снова ткнуть меня шпагой во сне. Увы, все куда хуже. Для этого я вас и собрал. Нам нужно обсудить…

– Алексей Андреевич, да что же вы столбом стоите? – прорезался сквозь гвалт окрик Нелидовой.

– …не сегодня-завтра эти бестолковые бездари потеряют все, что я добыл для них и за что заплачено жизнями французских солдат. Не вернемся сейчас – возвращаться может быть некуда.

С тревогой Алексей понял, что нигде не видит Германа. Хотя что ученому делать на военном совете?

– Алексей Андреевич! Вы меня слышите?

Он попытался повернуться к Нелидовой и сказать, что все в порядке. Вместо этого с губ сорвалось:

– Я должен идти немедленно. Генерал Клебер примет командование.

– Но не один же ты пойдешь! – взволнованно подался к нему мужчина с цепкими карими глазами. – Это безумие.

– Напротив, – губы раздвинулись в намеке на улыбку. – Безумие, что я ждал так долго. Не тревожьтесь, генерал Ланн, меня одного будет более чем достаточно. Ну а вы последуете за мной своим ходом.

– Но…

– На материке стало слишком неспокойно. Пруссия уже не та, что при Фридрихе Великом, да и Австрия в последнее время не блещет, но объединившись с Россией… Нет, довольно мы ждали. Вы четверо, – он обвел пальцем четырех генералов, – должны вернуться во Францию так скоро, как сможете. А до тех пор…

– Да что же это? – кажется, Нелидова хлестнула его по щеке, но Алексей не почувствовал боли. На другом конце мира он всматривался вглубь себя, сперва озадаченно, затем – с набухающим гневом.

Свет померк, обе картинки исчезли. Голоса размылись в неясное облако и смолкли. Вокруг простерлась бескрайняя черная пустота. И:

– И почему же люди никогда не понимают с первого раза?

Алексей рванулся назад, но что-то удержало его. Нить, цепляясь за которую он пробирался сквозь неизмеримые расстояния, сдавила грудь тяжелой цепью. Сердце затрепетало пойманной рыбешкой. Алексей вспомнил последний сон и заметался еще судорожнее, но горло уже сдавили раскаленные пальцы.

Перед ним стояла Тень. Черная, чернее тьмы вокруг. Алексей попытался оттолкнуть ее, сначала руками, потом мыслями, но ей все было нипочем. Горло сплюснуло так, что в реальности бы уже раздавило трахею, но здесь, где плоть была бесплотна, а черный цвет переливался тысячей оттенков, его лишь пронзила мучительная жаркая агония. Сама ночь смотрела на него мрачными запавшими глазами. Сама смерть.

И Александр был прав – это была та самая Тень с Изнанки.

Он задыхался, он плавился, он корчился от боли. Сопротивлялся, но тщетно. Не вырвешься. Не вскрикнешь.

Он умирал.

Чья-то белая рука раздвинула раскаленное удушье. Холодные пальцы нашли пылающий лоб. И в череп, где корчился от нехватки воздуха угасающий разум, хлынул спасительный свет.

«Александр, – Алексей едва не разрыдался от облегчения. – Он вернулся за мной».

Серебряное сияние ослепило его. Все тонуло в зыбком мареве – мир, мысли, чувства. Будто разом осушил бутылку вина и качался на волнах поплывшего разума. Ангел ласково стирал сажу с его щек. Сажу? Разве он горел? Ах да, в театре…

– Он не приходит в себя, – прошептал ангел. – Вы уверены, что…

– Да, цесаревич именно так и делал. Это должно помочь.

Опять Нелидова…

«Я должен ей сказать!» – подумал он лихорадочно. И тут же: «Сказать что?»

«Конечно нет! Я имел в виду, если бы его величество…»

Горло заполнил желчный смех. Алексей захлебнулся им, утопая в вязком зловонии, проваливаясь глубже и глубже. Пестрой лентой замелькали образы: мальтийские рыцари в черных мантиях, женские туфельки, топчущие войско бумажных солдатиков в прусских мундирах, полная женщина в мужском платье с бессловесным младенцем на руках, холодно сверкающий ледяной дом, звонко хохочущий мальчишка, летящий на санях сквозь зимний лес, бурлящая в гранитных оковах река… И еще ниже – ниже, чем первый камень, заложенный в эти проклятые земли, ниже, чем обвивала колодец черного огня серебряная паутина, ниже – в непроглядную тьму, где властный голос надрывался: «Я не могу умереть сейчас! Слишком многое еще нужно сделать!»

Трясина кончилась. Свободное течение увлекло его, переворачивая на волнах, как бумажный кораблик. Он пронесся мимо камердинера, рывшегося в чужих бумагах, мимо одиноко застывшего на площади цесаревича, мимо императора, довольно оглядывавшего заложенную неприступную твердыню, мимо патрулирующего стылые улицы великого князя и его веселой спутницы в черно-белой маске, мимо напивающегося в занюханном кабаке брата, мимо зевающих на заставе караульных и дальше… дальше… мимо вековых деревьев и дремлющих под слоем льда рек, мимо мерзлых полей и избенок крестьян, мимо сверкающих лунными куполами городов и бесконечных верст необжитой земли. Старик в изношенном прусском мундире скакал на лошади сквозь ночь. Алексей привычно потянулся к нему, как ребенок, просящийся на руки к отцу. Но вместо этого оказался…

…на крыльце своего дома в Берлине, с чашкой кофе в одной руке и табачной трубкой в другой.

Занималось погожее утро. В ветвях деревьев звенел птичий щебет. Даже мрачные мысли о скором отъезде не могли разрушить мирную идиллию. Потом раздался яростный стук копыт.

Из облака пыли вынырнула гнедая кобыла. С нее соскочил молодой прусский офицер и подлетел так резко, что он чуть не опрокинул на себя кофе.

– Вставай! Собирайся! Нужно ехать, скорее!

– Ехать? – переспросил он озадаченно. – Куда это? Мы ведь ждем команды от принца, я еще даже отпуск себе не выхлопотал. Как получим письмо, тогда и метнемся в Париж, а оттуда… Да что с тобой, Кит?

Кит отчаянно затряс головой.

– Все кончено! Смотри.

И, чудом не выбив трубку, впихнул ему в руку обрывок бумаги. На нем карандашом было нацарапано: «Спасайтесь, все открыто!»

– Он отправил письмо к тебе, но в спешке не подписал, что в Берлин. Оно ушло в Эрланген, к твоему кузену, а тот сразу переслал королю. Его величеству известен весь план, имена всех заговорщиков. Принц арестован, нам нужно ехать немедленно. Если поторопимся, успеем пересечь границу с Голландией, оттуда доплывем до Англии, а там уже… Можно в Португалию, на военную службу, неважно. Да вставай же!

Он медленно поднес к губам трубку. Глубоко затянулся. Выдохнул облачко сизого дыма. Мысли бились о стенки черепа растревоженными осами – жаль, их так же не выдохнешь…

– Арестован, – повторил он.

– Да, в Везеле. Да встанешь ты когда-нибудь?!

– Встану, – он одним глотком прикончил кофе и отставил пустую чашку на ступени. Рывком поднялся на ноги.

– Ну слава богу! Вели скорее седлать лошадь.

Он кликнул слугу. Кит нетерпеливо переминался с ноги на ногу. Он вздохнул и крепко сжал плечо друга.

– А ты времени зря не теряй. Трогай.

– Зачем? – удивился тот. – Вместе поедем.

Он с улыбкой покачал головой.

– Нет, Кит, ты не понял. Я еду, но не в Голландию. Я отправляюсь в Везель.

Кит ошалело захлопал глазами.

– Ты с ума сошел?! Ты же ничего не сможешь один против всего гарнизона! Там майор Мозель комендант крепости, он слишком предан королю, чтобы позволить принцу бежать.

– Не тревожься обо мне, – он снова поднес трубку к губам. – Такой, как я, стоит целого отряда.

Глава 66. Зов маяка

Не сон – калейдоскоп разрозненных видений и образов. Родители звали его по имени. Строго окликали учителя. Гатчинские солдаты чеканили шаг, а у самого плаца шумело черное море. Оно звало, умоляло откликнуться. Обступало со всех сторон – страстное, алчное, жаждущее.

– Мне нужно, чтобы ты осталась еще на несколько дней, – произнес кто-то такой же черный, как объявшие его жадные волны. – Мне нужен будет маяк. Якорь.

Полные красные губы поцеловали черную бабочку, трепещущую на изящной ручке.

Маяк… Да, маяк. Если он хочет выплыть из этого моря, без маяка не обойтись… А вот ведь и он – впереди. Да как ярко светит! И зовет – так ясно, так настойчиво…

Алексей потянулся к нему обеими руками и вынырнул – навстречу благословенно сухой спальне. Человек, сидевший подле кровати, вскинул голову.

Алексей захлопал глазами: не грезится ли? Нет, спальня никуда не делась, и человек тоже.

– Ну наконец-то, – проворчал император. – Я начал думать, ты совсем уже не очнешься.

Голова была чугунная, но Алексей кое-как сел.

– Сколько я…

– Две недели.

– Две недели?!

– И, похоже, легко отделался. Екатерина Ивановна сказала, что пока Александра не омыла тебя царским огнем, ты выглядел так, будто из тебя жизнь по капле выдавливают.

Память возвращалась мутными урывками, похожими на кусочки запотевшего стекла.

– Мадам Шевалье… Что с ней?

– Мы полагаем, что она-то пришла в себя почти сразу. Ее положили в одной из комнат и оставили, пока бегали за лекарем, она как сквозь землю провалилась. Может, и вовсе сознания не теряла. Если, конечно, ее не похитили, да только кому это нужно? Кутайсову, что ли, но он весь вечер из дворца не отлучался.

Странно. Если Кутайсов был во дворце, а не сопровождал императора, почему не явился на бал? А впрочем, это сейчас далеко не самый важный вопрос.

– Так что только ты и можешь пролить свет на события того вечера.

Алексей прикрыл глаза, пережидая мучительный приступ головной боли.

– Я… Ваше величество, мне не только это нужно вам рассказать. Я не говорил прежде, потому что был почти уверен, что это просто безумные сны. Да и сейчас не знаю – может, я с ума сошел, но…

– Чепуха, – раздраженно перебил император. – Я слишком часто слушаю про собственное сумасшествие, чтобы поверить в твое. Говори как есть.

Алексей приободрился:

– Мне снились…

Он не договорил – дверь спальни распахнулась. Император с досадой обернулся. Алексей отупело уставился на вошедшего.

Это был Герман. Всклокоченный, в запыленном мундире и с зажатой в зубах трубкой – видок слегка безумный. Он сразу же наставил на императора обвиняющий перст:

– Вы что, снова довели его до больничной койки?

Император смерил его ледяным взглядом.

– Присаживайтесь, Герман. Вы как раз вовремя, чтобы узнать, что именно довело Алексея Андреевича на этот раз. А пока слушаете, как раз найдете время вспомнить о манерах.

Герман не смутился.

– Не серчайте, ваше величество. Я провел месяцы в компании дикарей-мамлюков и хорохорящихся французских офицеров – и все это под палящим солнцем, в такую жару, что вам в России и не снилось. Тут не то что манеры – свое имя забудешь.

– Я с удовольствием выслушаю рассказ и о ваших странствиях, – ответил император все так же холодно, – но прежде хотел бы узнать, наконец, что чуть не свело Алексея Андреевича на тот свет.

Герман, кряхтя, придвинул к кровати еще одно кресло. Алексей поднял на императора смущенный взгляд.

– Я думаю, наши рассказы связаны. Будет вернее, если Герман расскажет первым.

– Так мне не показалось! – Герман удовлетворенно крякнул. – Я так и подумал, что ты там был. В пирамиде, да?

– Еще на корабле, – пробормотал Алексей. – Оба раза я пытался во сне найти вас и…

– И преуспел, – старый наставник расплылся в торжествующей улыбке. – Отлично сработано, мальчик. Я знал, что ты на многое способен, если постараешься.

Император, сомкнув губы в тонкую черту, переводил взгляд с одного на другого. Наконец, не выдержал:

– Да говорите уже хоть кто-нибудь! Только четко, внятно и по порядку.

Герман со вздохом убрал трубку в карман.

– Хорошо, начну я, – он возложил морщинистые руки на подлокотники кресла. Посмотрел сперва на Алексея, потом на императора. – Признаться, оставляя вас здесь, я был почти уверен, что мы больше не увидимся, и на месте Петербурга я найду лишь выжженную пустыню.

– Как видите, вы ошиблись, – заметил император еще холоднее, но в серых глазах мелькнула гордость. – Мы не оставили попытки спасти город и были за это вознаграждены. Вот уже месяц как разлом не расширяется.

– Хорошо, если так. Еще лучше – если так и останется. Расскажете потом, как вам это удалось, а пока вернемся к моим скитаниям.

– Помнится, вы направлялись во Францию. Благополучно добрались?

– Насколько это возможно, больно там беспокойно. Но я хотел быть в гуще событий, и мое желание исполнилось. Я прибыл как раз вовремя, чтобы узнать, что Франция идет походом на Египет, да не под абы чьим предводительством, а…

– …генерала Бонапарта, – сумрачно закончил император. – Это я знаю.

– Не сомневаюсь, что вам известно и про захват Мальты, и про его сумасбродную идею перекрыть Англии воздух, кружным путем ударив по поставкам из Индии. Но, может быть, вам будет интересно узнать, что помимо солдат с ним отправилась делегация ученых. Восток, знаете ли, кладезь забытых знаний и древних тайн.

– Меня должно утешить то, что генерал Бонапарт не только гениальный полководец, но и человек культуры?

– Напротив, – Герман поморщился. – Если бы он только войной интересовался, мы могли бы спать спокойно. Но тогда это играло мне на руку. По причинам, которые скоро станут ясны, моя область изысканий представляла для Бонапарта особый интерес, так что я без труда получил место в его экспедиции.

– Каких таких причин? – император нахмурился. – Не тяните время, у меня его и так мало.

Герман не ответил – смотрел на Алексея. Сглотнув, тот выдавил:

– Он Темный. Как я.

Лицо императора окаменело.

– Ты знал все это время? И не сказал мне?

– Я не был уверен до последнего вечера. То есть до вечера, когда танцевал с мадам Шевалье, – под пронизывающим взглядом его величества Алексею захотелось забиться под одеяло. – Это было похоже на два красочных сна, слишком странных, чтобы быть правдой. Я даже не был уверен, кого вижу перед собой – его лицо все время скрывали тени.

– Это были не сны, – качнул головой Герман. – Это еще одна способность гершварцев – тянуться друг к другу или к Светлым даже через полмира. Ты искал меня и нашел ближайший якорь, за который смог уцепиться, – другого гершварца. Во сне оковы воли над разумом слабеют, и многие вещи выходят по наитию. Не сердитесь на него, ваше величество, я отлично понимаю, почему в увиденное было так сложно поверить. Я был там, но сам едва верил.

Ледяные глаза императора не потеплели.

– Что же оказалось таким невероятным, что поразило даже тебя? Ведь ты не первый раз встречаешь Темных.

– Не первый, да только ни Катте, ни Ангел Смерти, ни, уж извини, мальчик, Алексей – даже близко не то, что этот. Еще прежде, чем мы оставили позади берега Франции, стало ясно, что он другой. Вытворяет со своими силами такое, что я и не почитал возможным. Не знаю, как, не знаю, кто его учил, но он гершварц совершенно особого рода.

Алексей сам поразился своей досаде. Он много в чем уступал окружающим: в происхождении, в светских манерах, в умении нравиться, – но уж в своем проклятом даре привык считать себя неповторимым. Неужели и здесь жизни надо щелкнуть его по носу?

Император нахмурился.

– Разве не все Темные одинаковы?

– А разве одинаковы Светлые? Важно, каким по счету вы родились, сколько тренировались, как далеко вы от престола, а на престоле – сколько людей называют себя вашими подданными. В конце концов как ярко вы позволяете себе гореть, как быстро готовы сгореть. Я думаю, и у каждого гершварца свой предел того, как глубоко они готовы впустить в себя тьму, и своя черта, за которой сила воли уступает безумию.

В спальне повисло тяжелое молчание. Потом император повернулся к Алексею:

– Расскажи мне свои сны. Что ты видел?

Сделав глубокий вдох, тот принялся пересказывать первый сон – так подробно, как помнил. Герман кивал, а когда Алексей замолчал, буркнул:

– Так он и прятал нас от погони адмирала Нельсона – бесчисленными ордами демонов. Я и не знал, что кому-то под силу контролировать столько разом. Но это работало только ночью, с восходом солнца демоны исчезали, хоть этот закон природы он не попрал.

Император помрачнел еще больше.

– Так значит, наплыв бесов на Мальте, якобы вызванный народным восстанием, тоже его рук дело.

– Его. Но эту историю вы и так знаете. А вот когда мы добрались до Египта, произошло кое-что, в чем я сильно раскаиваюсь. Сам Египет оправдал мои ожидания, и я мог бы жизнь потратить, изучая его секреты. Кажется, стены древних пирамид готовы предложить ключ к разгадке любой тайны, было бы терпение. Теперь я понимаю, что должен был действовать осторожнее, но открывавшееся вскружило мне голову. Я безраздельно отдался поискам и расшифровке своих находок вместо того, чтобы всеми силами удерживать Бонапарта от этих знаний.

– В этом ты раскаиваешься? Что дал ему узнать слишком многое?

– Нет. Я жалею, что не убил его, пока мог.

Алексея пробил озноб. Он впервые слышал, чтобы Герман говорил о чьем-то убийстве, да еще так хладнокровно. Император тоже посмотрел с нескрываемым удивлением.

– Я тебя не узнаю, Герман. Сначала требуешь, чтобы я шел войной на Францию, теперь это… Что сталось с твоим «я ни во что не вмешиваюсь»?

– Я ни во что не вмешивался, пока имел такую привилегию. Но в какой-то момент бездействие превращается в соучастие. Я оказал бы миру огромную услугу, избавившись от этого человека, но да что теперь говорить, – Герман махнул рукой и вернулся к рассказу. – Бонапарт проявлял живой интерес к моим исследованиям – в этом он от других гершварцев не отличается: все хотят знать, кто они и на что способны. Поначалу нас ждали лишь намеки да невнятные рисунки, но в одной из пирамид мы нашли тайную погребальную комнату, открыть которую мог только гершварц.

– Я это видел, – подал голос Алексей. – Во втором сне.

– Да, и на второй раз он, должно быть, тебя почувствовал и сумел вытолкнуть прочь. Но ты разглядел ее, верно? Комнату, в которой остановилось время?

– Разве это возможно? – если бы не бу́хающая боль в висках, Алексей бы потряс головой. – Никто не может остановить время.

Герман тяжело вздохнул.

– Будь ты там взаправду, то не задавался бы вопросами о том, что возможно, а что нет. Ступив в эти коридоры, будто переносишься в другой мир. Не знаю, дано ли человеческому разуму постичь все загадки этого мира, но если египтяне нашли способ сберечь от хода времени своих мертвых, отчего бы не сделать то же с комнатой? Особенно, если за дело взялся гершварц.

Алексей вспомнил труп с черным как смоль сердцем и поежился.

– В этой комнате, – продолжил Герман, – помимо прочего была уйма манускриптов. Позже мне пришлось спасаться бегством, поэтому я смог умыкнуть лишь парочку. Но и эти крохи, если сумею расшифровать, принесут мне больше, чем десятилетия прошлых исследований. Однако в тот день я успел лишь рассмотреть роспись на стенах, – он выудил из кармана сложенную вчетверо бумагу. – Я сделал зарисовки по памяти. Возможно, вам будет интересно посмотреть.

Даже не глядя в рисунок, Алексей знал, что увидит. Образ стоял в памяти как живой. Император же тщательно изучил копию. Его брови сошлись к переносице.

– Что это? Темный и Светлый?

– Мы тоже так решили. Тьма на одной чаше весов, свет на другой, в идеальном равновесии.

– Но как они могут быть в равновесии? Свет всегда перевешивает тьму. Поэтому нам так легко разгонять бесов – в царском огне они просто сгорают.

– Будь это так, вас не пугало бы скопище тварей за разломом. Любой свет можно потушить, даже ваш. Но я не думаю, что имеется в виду это. Царскому огню такое не под силу, но гершварцы умеют различать ноты в звучании света и тьмы. Благодаря этому Алексей всегда может найти вас или ваших детей – для него вы все звучите по-разному.

Император постучал пальцем по рисунку.

– Хочешь сказать, свет и тьма могут звучать на одной ноте?

– Да. Катте говорил мне, что принц Фридрих звучит с ним как будто в унисон, точно одна нота в разных тональностях. Это моя лучшая догадка.

– Хорошо, допустим, – император уже понял, что не может осмыслить все разом, и не желал тратить время зря. – Что же означает вторая часть? Это… сердце?

Герман устало помассировал переносицу.

– Здесь вариантов еще больше. Бонапарт, конечно, сразу решил, что чтобы обрести еще большую силу, один должен сожрать другого едва ли не в самом прямом смысле – недаром же его зовут корсиканским людоедом. Но в этом проблема старых рисунков – они слишком схематичны, а уж когда речь о культуре, помешанной на символизме… В любом случае, после этого меня выставили за порог, а Бонапарт заперся в комнате на целый день. Потом он снова послал за мной и другими учеными, чтобы мы приступили к расшифровке надписей. Но когда я увидел его снова… – старик замолчал, подбирая слова. – Не знаю, как описать. Внешне ничего не изменилось, но это был уже не тот человек, которого я знал днем раньше. Я даже не уверен, что это все еще был человек. Я думал, от того, что оставлю его там, вреда не будет – он же ничего не прочтет сам. Но каким-то образом Бонапарт узнал гораздо больше, чем узнал бы любой из нас, проведя там год.

Будто со стороны Алексей услышал свой голос:

– Он съел сердце.

Оба повернулись к нему.

– Он – что?

– Он съел сердце, ваше величество, – повторил Алексей пересохшими губами. – Я видел, как он вынул из груди лежащего на столе трупа черное сердце. Я почти уверен, что он собирался его сожрать, когда заметил меня.

Герман присвистнул.

– Говорю же, никуда от этого символизма не денешься.

– Почему сразу символизм? – огрызнулся Алексей. – Я там был, вы нет.

– Но ты же не видел, как он в самом деле его ест? – император кивнул на бумагу. – Ты решил так, потому что увидел это на рисунке.

– Даже на рисунке этого нет, – поправил Герман. – Мы только обсуждали верования древних племен, у которых был такой обычай. Шутки шутками, но я не думаю, что Бонапарт в самом деле воспринял это всерьез.

Алексей не мог объяснить свою уверенность. И еще – понимал, что спорить бессмысленно. Он и так выглядел безумцем. Может, и был им, может, слишком многого навидался за последние годы, раз теперь враг, пожирающий сердце из груди древнего мертвеца, кажется ему обычным делом.

– Да это и неважно, – продолжил Герман. – Может, так ты увидел, как силы гершварца позволили ему впитать заключенные в комнате знания. Может, в том трупе обитал какой-то демон, и произошло, по сути, то же. Да даже если он в самом деле отведал мертвечины, хотя это, уж извини, звучит как бред, итог-то один. Я опоздал: в один день из очень сильного гершварца Бонапарт превратился во что-то нечеловечески могущественное.

– Будто мало нам его полководческого таланта, – император поморщился. – И что же было дальше?

– Дальше? – Герман криво улыбнулся. – Дальше я попытался его убить.

На их неверящие взгляды он только хмыкнул:

– Да бросьте, вы оба знаете, что я орудую шпагой не хуже, чем в бравой гвардейской молодости. Я решил, что должен поразить его освященной сталью в самое сердце, пока он спит.

– Но это же безумие! – не выдержал Алексей. – Ученый или нет, но за убийство генерала вас бы отдали под трибунал.

– Приходится иногда идти на риск.

На лице императора неверие постепенно сменялось гадливостью.

– Я верно понял, что вы решили предательски убить человека во сне, потому что вам показалось, что он представляет угрозу всему миру?

– Глубоко сожалею, если это не соответствует вашим возвышенным рыцарским идеалам, – Герман едко изогнул губы. – Я считал, что действую на благо моего отечества и всего мира.

– Убивать человека в собственной постели из-за каких-то ощущений у нас теперь благо мира и отечества? Таких слов я ожидал бы от убийц моего отца, но не от тебя, – Алексей потрясенно смотрел, как император распаляется: на виске у него забилась нервная жилка, зрачки расползлись, грозя затопить серебро тьмой. Он ткнул пальцем в Алексея. – Знаешь, сколько раз на неделе я выслушиваю, что мой генерал-квартирмейстер одержим бесами и, дай волю, полстраны в крови утопит? Да обо мне самом то же самое за спиной говорят! Может, и нас стоит отправить на тот свет, чтобы моим вельможам спалось спокойнее?

Алексей не думал, что доживет до дня, когда его величество вступится за генерала Бонапарта. Сам он не знал, что и думать: привык верить Герману, да и у самого мороз по коже бежал, стоило сны вспомнить. Но резкие замечания императора его отрезвили. От него самого всю жизнь люди шарахались – чувствовали, что не такой. А уж вспомнить, на кого похож, когда тьма затапливает глаза, а черные вены сквозь кожу просвечивают… Герман-то обычный человек, ему не понять…

Старик прочел что-то в его лице и глянул так, будто Алексей его ударил.

– Ты-то уж должен знать, как я отношусь к гершварцам.

Алексей пристыженно отвел взгляд, но император лишь фыркнул. Герман закатил глаза.

– Да жив ваш драгоценный Бонапарт. У меня ничего не вышло. Мы остались ночевать в пирамиде, не желая отходить далеко от найденной сокровищницы. Его телохранитель заснул на посту, так что к постели я подобрался без труда. Больше всего боялся, что он только притворяется спящим, и ему теперь вообще не нужен сон, но нет – спал. Я занес шпагу над его грудью и ударил.

– Промахнулись? – холодно осведомился император.

Герман осклабился.

– Нет. Моя шпага бьет без промаху. Я поразил его в самое сердце.

Алексей неверяще покачал головой.

– Но ведь вы сами говорили, если пронзить сердце гершварца, да еще освященной сталью, он умрет.

– Он и должен был умереть, – скривился Герман. – На это был весь расчет. Но я не просто так сказал – сомневаюсь, что он все еще человек. По крайней мере, не смертный. Его глаза распахнулись – черные, как ночь. Ртом и носом пошла кровь, тоже казавшаяся черной. Мгновение мы смотрели друг на друга. Потом я бросился бежать. Тут бы мне и конец – нагнал бы он меня без труда, но мне сказочно повезло. Я налегал на шпагу всем телом, так что она вошла глубоко, пробила и тело, и постель. Клинок застрял в трещине между двумя плитами, и Бонапарт оказался насажен, как бабочка на булавку. Прежде чем успел высвободиться, я скрылся за поворотом, а там уже стало проще. За время исследований я изучил лабиринт коридоров лучше, чем кто бы то ни было, и смог уйти от погони. А оказавшись снаружи, сиганул в разлом. Был там один открытый – Бонапарт черпал из него силы, когда случались ночные столкновения. На Изнанке я ориентироваться умею, не раз удирал таким способом. Думаю, возжелай он, все равно бы меня выследил, да не мог надолго оставить армию. Ну а меня ждало одно из самых изнурительных путешествий в моей жизни. Выйти через тот же разлом я не мог, так что пришлось идти по Изнанке. Долго. Без воды человек может жить три дня, но на Изнанке время и пространство играют с людьми странные шутки. Не знаю, сколько шел и как не умер, но в конце концов удача мне улыбнулась – набрел на другую трещину, и вот, все еще с вами.

Алексей не мог поверить, что простой человек столько времени продержался на Изнанке в одиночку, а потом еще и выбрался из враждебной страны, но императора интересовало другое:

– И зачем же ты приехал?

Герман кивнул на Алексея.

– Хотел предупредить о Бонапарте. В первую очередь его, – он прищурился. – Ты уже должен был понять, что связь работает в обе стороны. Теперь, когда могущество Бонапарта так возросло, снова тянуться к нему было бы опрометчиво. Не знаю, может ли один гершварц убить другого на таком расстоянии, но…

– Поздно, – устало буркнул Алексей. – Уже испытал на собственной шкуре.

Император, всматривающийся в ночь за окном, вскинулся:

– Что ты говоришь? Что все-таки с тобой приключилось?

По спине снова поползли мурашки. Его величество так возмутился тому, что Алексей ничего не сказал про свои сны… Что же будет, если узнает, как многое он знал, но скрывал про пожар в театре и бумагу из шкатулки мадам Шевалье? И ладно бы это касалось его одного, но ведь он обещал Александру…

Рот наполнился кислой слюной. Алексей ненавидел ложь, да и полуправда ничем не лучше. А уж его величество точно не заслужил ничего, кроме правды. Но…

«Я знаю, – встала перед глазами бледная улыбка Александра. – Я никогда в тебе не сомневался».

Проклятые тайны. Проклятые раздирающие на части обязательства. Ну почему все не может быть просто и правильно?

– Когда я танцевал с мадам Шевалье на том балу, – хриплые слова отчаянно цеплялись за стенки горла, не желая лезть наружу. – Я почувствовал у нее на руке тьму. Где был отпечаток ладони, помните? И узнал то, что Герман называет «звучанием» генерала Бонапарта. Я потянулся через эту тьму и будто оказался в двух местах одновременно: в бальном зале и на его военном совете.

– Военном совете? – встрепенулся Герман. – Ты подслушал его военный совет?

– Кое-что. Он говорил, что Директория вот-вот потеряет все, что он завоевал, и что ему нужно вернуться во Францию. Велел нескольким генералам возвращаться следом за ним, но сам, кажется, собрался двигаться в одиночку. Его беспокоил наш союз с другими державами. Потом он заметил меня и… – Алексей сглотнул. – Не знаю, что произошло. Он как будто пытался меня задушить, и, пока мы боролись, мне показалось, я узнал в нем ту же Тень, что мы с цесаревичем видели на Изнанке.

– Вечно ты лезешь на рожон… – проворчал Герман. – Чудо, что жив остался. А об этом вы что скажете, ваше величество?

– Скажу, что едва ли можно обвинять человека за то, что тот пытался избавиться от шпиона, – сухо возразил император. – А если он еще и спас жизнь моему сыну тогда на Изнанке… Так, говоришь, он был связан с мадам Шеалье?

– Да. Я думаю, она была его шпионкой.

– Вполне возможно. Если мы ее найдем… Хотя не думаю, что она еще в Петербурге. Мы весь город перевернули, пытаясь ее найти.

– И Кутайсов ничего не знает?

– Граф Пален лично осматривал его дом. Непохоже, что…

Снова грохнули распахнувшиеся двери. Все трое обернулись. На пороге стоял Константин в черно-белом мундире: красный, растрепанный, задыхающийся.

– Ваше величество! – выдохнул он, бешено вращая глазами. – Скорее! Разломы! Вы должны это увидеть!

Глава 67. Военный совет

Алексей скорее соскользнул, чем соскочил с лошади. В седле он держался кое-как, а на ногах – еще хуже.

Чернильную ночь разгоняли оранжевые всполохи факелов. Встревоженно перекрикивались бесогоны. Вместо того, чтобы стоять неподвижным караулом, они медленно отступали к центру города. Все были так взбудоражены, что появление императора осталось почти незамеченным. Только одна голова немедленно повернулась к ним. Алексей был бы рад потешиться надеждой, что лицо Нелидовой озарилось при виде него, живого и не совсем уж нездорового, но подскочила она, разумеется, к своему обожаемому Павлу Петровичу.

– Вы можете что-нибудь сделать? – впервые Алексей слышал в ее голосе это лихорадочное отчаяние. – Хоть что-нибудь?

Император, сведя брови, наблюдал, как ползет по воздуху воспаленная алая трещина. Прежде разлом раскрывался так медленно, что определить, сдвинулись ли его концы, можно было только проводя замеры каждую ночь. Теперь же он двигался со скоростью дряхлой черепахи – вяло и неспешно, но видно невооруженным глазом.

– Мы уже пытались, – высунулся Константин. – Все как раньше, он не закрывается.

Император все равно попробовал. Узкая ладонь вспыхнула белым огнем, наполнив сердце Алексея привычным трепетом. На миг он поверил.

Но ничего не вышло.

Герман, растолкав бестолково снующих бесогонов, замер у разлома, пожирая его глазами. Зловещие багровые отсветы плясали на его морщинистом лице. Чуть поодаль застыл мраморной статуей Александр.

Алексей возвысил голос:

– Скорость замеряли? За сколько доберется до дворца?

Замерить скорость никто не удосужился. Началась возня с измерительными приборами. Алексей, стараясь не думать о безвозвратно утекающих секундах, на ватных ногах побрел к Александру. Соображалось еще мутновато – он начисто забыл, что подходить следует справа. Когда положил руку Александру на плечо, тот, не расслышав его шагов, шарахнулся так, что едва не влетел в разлом.

– А, – выдохнул он на зыбкой дребезжащей ноте. – Это ты.

Алексей не смог отделаться от детского чувства обиды: неужели никому нет дела до того, что он восстал из мертвых?

– Ты чувствуешь? – спросил Александр. – Будто земля под ногами дрожит.

В воздухе стоял густой гул, точно издалека надвигалось войско разъяренных шершней. Но земля не дрожала. Дрожал Александр.

Один из измеряющих разлом бесогонов крикнул:

– В минуту выходит четверть пяди!

Алексей вытащил часы. Половина третьего ночи. Светает в десять, в пять солнца уже нет и в помине. Как назло, самая темная пора в году.

Он принялся производить в уме вычисления. Заставил себя говорить громко и уверенно:

– Эта ночь у нас есть. Скорее всего, даже следующая. Если скорость не изменится.

Император кивнул. Повернулся к Константину.

– Скачи во дворец и проследи, чтобы отправили курьеров ко всем ближайшим бесогонским гарнизонам и тем, кто с ними тренировались. Нужно, чтобы они успели прибыть в Петербург к вечеру второго дня. Потом разбуди ее величество – она с детьми должна выехать в Гатчину. Екатерина Ивановна, вы найдите графа Палена и соберите с ним всех для военного совета. И захватите из бесогонского штаба план обороны города.

Константин и Нелидова уже были в седлах. Лошади сорвались в галоп.

Император повернулся к Александру. Тот, будто загипнотизированный, смотрел в разлом, но от отцовского окрика вздрогнул и обернулся. Губы у него тряслись.

– Да что с вами? – нахмурился император. – Раньше вы не казались мне трусом.

Александр побледнел еще сильнее. На него было жалко смотреть.

– Ваше величество, – Алексей нетвердо шагнул вперед. – Что делать мне?

– Вам? – во взгляде императора мелькнула сухая насмешка. – Вы на ногах-то не держитесь, вас я могу отправить только в постель.

Алексей прикусил губу и вскинул взгляд. Из круговерти бесов в небе отделились силуэты – сперва несколько, потом больше, больше… Черная сила хлынула в тело, смывая тошнотворную слабость. Ноги тверже уперлись в землю. Задышалось легче.

– Я готов исполнить любое поручение вашего величества, – отчеканил он. И с пьянящим облегчением увидел, что взгляд императора потеплел.

– Тогда езжайте к генералу Мелиссино. Старик обещал, что вернется к нам в самый трудный час. Этот час пробил. Приведите его на совет, – император обернулся к Герману, с неодобрением наблюдавшему, какую ораву бесов вобрал в себя его горе-ученик. – Вы выбрали скверное время для визита, но если возьмете быструю лошадь, успеете ускакать довольно далеко.

Ответа Германа Алексей уже не услышал – все заглушила гулкая дробь лошадиных копыт и рев ударившего в лицо ветра.

Вид знакомых стен, увешанных громоздкими картинами, и широких, выстланных коврами лестниц, по которым Алексей столько носился в бытность адъютантом, вскружил голову. Давно же он тут не был…

Заспанный лакей сперва принял напитанного тьмой человека за оживший кошмар и начал судорожно креститься – пришлось на него наорать, чтобы привести в чувство. Когда тот унесся, Алексей подождал несколько минут, раздраженно ковыряя ковер носком сапога, но потом плюнул на приличия. Мелиссино сотню раз отдавал ему распоряжения, не вставая с постели, чего он там не видел? Алексей взбежал по лестнице и поспешил в спальню.

Мелиссино сидел на кровати, завернутый в халат и сонно хлопающий глазами. Он был похож на нахохлившуюся седую сову, которую несколько лет кряду закармливали отборным зерном. Вертящийся подле него лакей хотел было возмутиться, но Алексей глянул на него так, что тот мигом язык проглотил. Мелиссино улыбнулся.

– А, Алексей Андреевич. Чего это ты в такой час? Никак случилось что?

Как же он постарел…

– Разлом открывается, – произнес Алексей через силу. – Тот, большой. Его величество хочет видеть вас на военном совете.

Минуту Мелиссино молчал. Алексей испугался, что разум отставного генерала уже не поспевает за словами, но вот он вздохнул, задумчиво и удрученно.

– А я уж надеялся, не доживу. Сейчас совет?

– Да. Нас ждут во дворце.

Мелиссино испустил еще один тяжкий вздох, а потом с неожиданной для его возраста и габаритов сноровкой вскочил на ноги.

– Ладно. Посмотрим, застегивается ли еще на мне черно-белый мундир.

Атмосфера на военном совете царила гнетущая: сплошь бледные от тревоги и недосыпа лица, покрасневшие глаза и поджатые губы. Александр, сидевший между отцом и братом, выглядел все таким же потерянным. Нелидова взволнованно переговаривалась с Куракиным и Паленом, Мелиссино спорил с князем Безбородко, граф Литта, представлявший мальтийских рыцарей, устало массировал веки. У окна сухой тенью застыл Герман.

На пару с угрюмым Толем Алексей развернул большой лист бумаги, на котором был вычерчен план города и предполагаемое расположение войск. План обороны был разработан давно, как только стало ясно, что разлом сомкнется на Дворцовой площади. Нужно будет только внести коррективы в зависимости от того, какие силы успеют прибыть в город.

– Мы думаем, что главный наплыв пойдет из центра разлома, – Алексей ткнул пальцем в круг, обозначавший площадь, и оглядел понурых военачальников. – Здесь мы сосредоточим основные силы. Командует генерал Мелиссино, но его величество тоже будет там.

Об этом в свое время было больше всего споров. Многие считали, что император вообще не должен находиться на поле боя, но тот наотрез отказывался отсиживаться в безопасности.

– Две другие ключевые позиции, – Алексей развел руки в противоположные точки на карте. – Истоки разлома. Как только он прорвется, появится и возможность его закрыть. Начинать нужно сразу, мы не может ждать, пока все враги будут истреблены. Отряды великих князей пойдут каждый со своей стороны. С цесаревичем будут мальтийские рыцари, с великим князем Константином – полк Нелидовой. Чем больше разломных тварей удастся уничтожить, тем лучше, но главное – как можно скорее сократить длину разлома. Если сведем все силы к центру, сразу получим преимущество. А до тех пор на всем протяжении разлома должны стоять отряды, сдерживающие натиск бесов. Мы надеемся, что прорыв не случится раньше, чем через ночь, но на всякий случай стоять на позициях нужно уже со следующей. Подкрепления будем распределять по мере их поступления.

Алексей говорил сухо и уверенно, но с каждой секундой все четче осознавал, как чудовищно им не хватает людей. Солдат придется размазывать вдоль разлома тоньше, чем масло по хлебу. И любой, кто хоть раз бывал на Изнанке, знал, чем чревато выходить против разломных тварей, не имея подавляющего численного превосходства.

Константин подошел ближе к карте.

– Тут разлом пересекает реку.

– Да. Днем наведем новый мост.

– А что насчет горожан? – высунулась Нелидова. – Бесов они, может, и не видят, но разломные твари губят всех без разбора.

– Их надо вывести из города. Столько, сколько возможно, – сказал император после короткого размышления. – Господин губернатор займется этим, как только рассветет.

Ко всеобщему удивлению, всегда покорный и угодливый Пален медленно покачал головой.

– Ваше величество, это невозможно.

Стало очень тихо. Даже Александр на миг вынырнул из ступора и потрясенно обернулся к губернатору. Император поднял недоуменный взгляд.

– Почему это?

– Во-первых, поднимается страшная паника. Народ может повести себя непредсказуемо и вместо того, чтобы покинуть город, собраться у стен дворца, требуя ответов. Не забывайте, большинство не видит бесов и не верит в них. Если с утра мы объявим, что нужно бросать все и бежать из города, они не только не поверят, но, чего доброго, решат, что здесь ошибка или произвол. И бросятся искать правды у государя.

Император скривил губы:

– Ну так я дам им эту правду. Царствовать – это не только сидеть на красивом стуле и носить тяжелую корону. По-вашему, я не в состоянии сказать несколько слов своему народу?

– Несколькими словами дело может не ограничиться. Люди будут приходить и уходить, слова придется повторять снова, и снова, и снова. А разве можем мы позволить себе столпотворение на Дворцовой площади? И это еще не все.

С каждым словом Палена лицо императора все сильнее напоминало каменную маску.

– Не все?

– Беженцы забьют дороги, – глаза Палена больше не сияли ни теплом, ни благодушием. Теперь они напоминали сухую древесину. – А по запруженным дорогам не смогут пройти войска.

– Что же вы предлагаете? – не выдержала Нелидова. – Оставить их на растерзание бесам?

– Что вы, – удивился Пален. – Конечно, мы будем защищать их по мере сил. Но не ценой нашей единственной надежды на спасение.

– Граф Пален прав, – буркнул Константин. – Если у нас не будет солдат, мы вообще никого не защитим. А если еще придется тратить людей на волнения в городе – точно ничего не выйдет.

На лице императора отразилась мучительная внутренняя борьба. Пален продолжил настаивать:

– Вы должны понимать, ваше величество, так мы в конечном итоге защитим больше людей. И только так сможем спасти город. Вы сами рискуете жизнью ради ваших подданных, неужели они не ответят вам тем же?

– Свою-то семью я отправляю в безопасное место.

– Разумеется – кто-то ведь должен править, если мы все погибнем. Все решения должны диктоваться высшим благом государства.

Пален говорил резонно, но Алексея внутри всего переворотило. Не дать простым людям спастись бегством, чтобы, не дай бог, не сорвался план, разработанный сильными мира сего… Разве не против этого они боролись?

– Может быть, стоит позволить выехать из города хотя бы небольшому числу дворян? – предложил граф Панин, до этого молча сидевший подле Безбородко. – Они, по крайней мере, смогут сделать это тихо и не поднимая паники. И затора на дорогах от них не…

– Нет уж, – оборвал его император. – Если мы запираем город, то запираем для всех. Ставить под угрозу – так всех поровну.

Алексею стало легче, но ненамного. Маленькая справедливость не меняла чудовищность ситуации. Толь рядом с ним нахмурился, но ему хватило ума смолчать. Прочие лишь переглядывались.

Куракин осторожно заметил:

– Шила в мешке не утаишь, слухи все равно поползут. Стремительный сбор войск и закрытые заставы придется как-то объяснить.

– Скажем, что готовится новая операция против Франции, – тут же нашелся Пален. – Крайне секретная, поэтому временно мы никого не выпускаем. Слухи все равно пойдут, но это их немного успокоит.

И на все-то у него готов ответ…

За столом медленно закивали. Только Нелидова продолжала упорствовать:

– Но когда битва начнется? Тогда-то можно будет открыть заставы?

– Даже во время битвы еще могут подходить подкрепления, – Константин раздраженно поскреб ногтем столешницу. – Мне это тоже не по душе, но ведь граф прав – так мы больше людей спасем.

Не обращая на него внимания, Нелидова повернулась к императору:

– Мы можем по крайней мере собрать всех подальше от разлома. Нельзя тратить военных, так давайте поручим чиновникам – не зря же вы их эти два года муштровали похлеще, чем солдат.

– Если бесы прорвутся сквозь наши ряды, пользы от этого будет мало, – вздохнул Мелиссино. – Не найдут жертв поблизости – полетят на окраины. Где ж им укрыться?

– В церкви, – тихо сказал Алексей. В него тут же впились десятки взглядов, но ни намека на привычную робость он не чувствовал. – Когда битва начнется, пусть разгоняют людей по церквям. На всех места не хватит, но хоть кто-то убережется.

– Это хорошая идея, – решил император. – Так и поступим.

Остаток совета он почти не говорил, позволяя военачальникам спорить о деталях. Алексей тоже больше помалкивал, хотя сердце сжалось, когда генерал Мелиссино определил лейб-гвардии артиллерийский батальон, в котором состояли Андрей и Петя, едва ли не в самое пекло.

Расходиться стали, только когда за окнами забрезжил рассвет. В конце концов, остались только задремавший к концу совета Куракин, застывшая подле императора Нелидова и сам Алексей, ждавший дальнейших распоряжений. Ждал он напрасно – император ничего вокруг себя не замечал. Он сидел, подперев подбородок ладонями, и, казалось, едва удерживается от того, чтобы совсем не закрыть лицо руками. Взгляд туманно-серых глаз яростно сверлил одну точку.

Алексей не двигался. Куракин посапывал. Нелидова, единственная сохранившая присутствие духа, осторожно дотронулась до обшлага императорского мундира.

– Павел Петрович, – позвала она негромко. – Вам нужно проститься с семьей.

– Знаю, – но он даже не повернул головы. Принятое решение далось ему слишком тяжело.

Алексею отчаянно хотелось сделать хоть что-то. Как-то разделить обрушившийся на плечи его величества груз ответственности. Разве он виноват, что на его долю выпали все эти тяжкие испытания? Что они в ситуации, где нет правильных ответов, и куда ни ступи – вляпаешься в грязь? Разве кто-то на его месте справился бы лучше? Но нужные слова никак не шли на ум. Никогда не шли… Все, что Алексей мог, – безответно и беззаветно тянуться к усталому свету, надеясь хотя бы так, хотя бы в этом иллюзорном мире теней, огня и правильных нот, перенять на себя часть глухой вины и режущего душу отчаяния.

– Скажи, – прозвучал голос императора, непривычно тихий, непривычно робкий. На секунду Алексей почти поверил, что тот обращается к нему. – Скажи, Катя, ты помнишь, как говорила мне, что из меня будет очень хороший государь, если я не переменюсь и останусь верен своим высоким порывам? А теперь? Теперь что думаешь?

Губы Нелидовой дрогнули. Смуглая рука соскользнула с обшлага на жилистое запястье. Алексей хотел отвести взгляд – и не мог.

– Мой бедный Павел Петрович, – прошептала Нелидова, наклонившись так низко, что темные волосы мазнули императора по щеке. – Да разве же у вас есть выбор?

– Выбор есть всегда. А уж у императоров – больше, чем у всех прочих.

– Да какой же это выбор, когда что ни выберешь, будешь себя винить? Вот поэтому вы и хороший государь – вам не все равно.

– Много проку от того, что мне не все равно. Я мечтал править так, чтобы моя совесть оставалась чиста, да видно, и ею придется пожертвовать.

– И вы пожертвуете, потому что всем готовы жертвовать ради вашего народа, – в голосе Нелидовой прорезалась сталь. – Мы все сейчас зависим от вас, так будьте же сильным. Защитите свой город. Защитите нас. Я никому другому бы свою жизнь не вверила – только вам.

Алексей заставил себя опустить глаза – столько непереносимой нежности мелькнуло во взгляде императора. Одиночество вгрызлось в душу с новой силой – на него самого никто и никогда так не посмотрит.

Прошла минута. Потом император встал.

– Алексей Андреевич, растолкайте-ка Александра Борисовича.

Алексей молча тряхнул Куракина за плечо. Тот подскочил, вертя головой и хлопая глазами.

– А? Я… Я согласен с Екатериной Ивановной!

Нелидова хмыкнула.

– Ну, конечно, согласны, вы же настоящий друг. Видите, Павел Петрович? Он тоже во всем вас поддерживает.

– Конечно, поддерживаю, – с готовностью подхватил Куракин. – А о чем речь?

– О том, что я хочу, чтобы вы сопровождали Марию Федоровну в Гатчину, – император с трудом сдерживал улыбку. – В городе от вас сейчас никакой пользы, а ей нужен верный друг рядом. Граф Пален верно сказал, если мы все погибнем, трон унаследует Николай. Вы должны будете защищать мою семью и блюсти интересы моего сына. Петровский указ о престолонаследии я отменил, так что никаких разночтений быть не может, как только он достигнет совершеннолетия, то станет полновластным правителем. Поклянитесь мне, что обеспечите это.

– Помилуйте, Павел Петрович, – пробормотал Куракин. – Не думаете же вы, что Мария Федоровна…

– Надеюсь, что нет, – с лица императора исчез всякий намек на улыбку. – Но жажда власти толкает людей на всякое. Поклянитесь.

– Клянусь, конечно, да только заладили вы со своим погибнем-погибнем… – Куракин обошел Алексея и хлопнул императора по плечу. – Бросьте эти мысли. Вы должны править долго и счастливо – не зря же мы столько ждали.

– Точно, – кивнула Нелидова. – Но идемте, Мария Федоровна, должно быть, вас уже заждалась.

Алексею так никто и не сказал, что делать. Оставалось только последовать за троицей старых друзей, стараясь не думать, насколько он здесь чужой.

С императрицей они столкнулись в коридоре. За ней, едва поспевая, следовали старшие великие княжны.

– Ваше величество! – Мария Федоровна бросилась к мужу. – Это правда? Константин сказал, мы все в ужасной опасности и должны ехать немедленно!

– Не кричите так, – император бережно, но твердо подхватил супругу под локоть. – К сожалению, все именно так, но я прошу вас сохранять присутствие духа. Вы поедете в Гатчину и…

Не дослушав, Мария Федоровна бросилась ему на грудь. Император выглядел ошарашенным этим не меньше, чем его спутники.

– Вы должны ехать со мной! – несмотря на просьбы быть потише, ее голосом можно было бить стекла. – Разве могу я вас тут оставить? Разве могу я?

С видимым усилием император отстранил ее:

– Можете. Вы императрица, поэтому должны ехать так же, как я должен остаться, – он наклонился к ее уху и добавил, тихо, по-немецки: – Я доверяю вам сделать для нашего сына то, чего не сделала моя мать.

Мария Федоровна отступила на шаг. Алексей ждал слез, но огромные голубые глаза остались сухими. И удивился еще больше, когда она повернулась к нему.

– Вы должны его защитить, Алексей Андреевич, слышите?

Алексей открыл рот, но не нашелся с ответом. Его и не ждали – Мария Федоровна уже шагнула к Нелидовой.

– И вы тоже, Екатерина Ивановна! Вы все сделаете, чтобы он остался жив, правда?

Алексей никогда еще не видел Нелидову такой потрясенной, но оправилась та быстро.

– Ну конечно, ваше величество. Не беспокойтесь ни о чем, вы оставляете Павла Петровича в самых надежных руках.

Граф Куракин с улыбкой подал императрице руку.

– Не обессудьте, самые надежные уже разобрали, но Павлу Петровичу было угодно предоставить к вашим услугам самый болтливый рот.

На этом преграды не кончились – дорогу императору заступили Александра и Елена.

– Ваше величество! – начала первая. – Мы понимаем, почему матушке и младшим нужно уехать, но не могли бы мы…

– Нет, – мягко прервал их отец. – Вы все отправляетесь в Гатчину, это не обсуждается.

– Но… – встрепенулась Елена.

– Нет, – император коснулся щеки сперва одной, затем второй дочери. – У нас нет времени на споры. Екатерина Ивановна, проводите их к каретам. Я тоже сейчас спущусь.

Великие княжны были бледны и расстроены, но вместе с тем в их глазах темнело что-то несокрушимое. Алексей чувствовал исходящее от них небесное сияние и запоздало вспомнил, что так и не поблагодарил Александру за свое спасение. Но Нелидова уже обвила девочек руками за плечи, и ему оставалось только надеяться, что шанс еще представится.

Император обернулся к Алексею.

– Отправляйтесь в постель.

– Но я…

– Вы отправитесь в свои покои и поспите хотя бы несколько часов. Это приказ. Первые подкрепления не прибудут раньше второй половины дня. Мне нужно, чтобы у вас были свежие силы и свежая голова. На поле боя вы будете при мне, и я хочу быть уверен, что вы не свалитесь от переутомления в самый неподходящий момент. Идите.

Спорить Алексей не решился.

Глава 68. Государь

Башня везельской крепости мрачно торчала в черном небе, но мрак его не пугал – он ведь гершварц. Ему ничего не стоило подобраться к башне незамеченным. Ничего не стоило обойти караул. Ничего не стоило вскарабкаться по отвесной стене, цепляясь зудящими от черной силы пальцами за узкие трещины в каменной кладке. И наконец, ничего не стоило перемахнуть через подоконник и замереть посреди комнаты, тяжело дыша и жадно вглядываясь в темноту.

Сидящий на койке принц вскинул голову.

– Ганс!

– Пойман с поличным, – улыбнулся он, но тут же спохватился. Нет времени. – Мы должны бежать. Сейчас же.

Лунный свет блеснул в тревожных глазах.

– Как? Крепость охраняется, нас заметят. Мой дорогой друг, ты не должен был приходить. Ты должен был во весь опор мчаться к границе и искать убежища у англичан, как мы хотели.

– Не говорите глупостей, ваше высочество. Без вас я никуда не поеду, – он вытащил из-за пазухи ворох тряпья. – Скорее, переодевайтесь.

Принц с изумлением уставился на сверток.

– Что это?

– Одна добрая крестьянка одолжила мне свое платье. Нам нужно только отойти от крепости, и молодой офицер, прогуливающийся ночью с девушкой, ни у кого вопросов не вызовет.

Он боялся, что принц заартачится, но тот без пререканий принялся перелезать в новый наряд. Он же вытащил второй дар желающих помочь принцу поселян – веревочную лестницу. Принялся прилаживать ее на окно.

Они начали спуск. Когда он спрыгнул, мягкая трава укутала шум ласковым шелестом. Потом ветер донес до него твердую поступь часового.

– Стойте! – шепнул он и сам прижался к стене.

Замерший принц бесшумно раскачивался несколькими футами выше.

Шаги приближались. Он считал их вместе со своими ударами сердца. Ближе. Ближе.

Он метнулся вперед и встретил часового, когда тот заворачивал за угол. Один удар кинжалом, и несчастный повалился замертво. Он втащил тело в густую тень башни, чтобы не было видно издали. Рядом соскользнул на землю принц с искаженным от ужаса лицом.

– Так нельзя! Это честный прусский солдат, который просто выполнял свой долг. Мой солдат.

– Не ваш, – отрезал он. – Они перестали быть вашими в тот момент, когда вы решились на бегство, а король объявил, что намерен судить вас военным судом за попытку к дезертирству. Если для того, чтобы не дать ему вас казнить, мне придется перебить сотню своих соотечественников, я это сделаю.

Он крепко сжал руку принца и потащил его за собой.

Но за углом их уже ждали. Из тьмы, точно черные охотничьи псы, выступили тени. Десять… Двадцать… Тридцать человек. Их возглавлял майор Мозель, комендант крепости. Тяжелый взгляд сухопарого вояки его только подзадорил.

– Если вы своего принца встречаете штыками наизготовку, врагам Пруссии воистину есть, чего бояться.

– Бросьте паясничать, лейтенант, – нахмурился Мозель. – Вы арестованы за дезертирство и организацию побега заключенного. Сложите оружие и предстаньте перед трибуналом как честный человек.

«Я не человек, – подумал он с обжигающей ясностью. – Я гершварц. И я скорее умру, чем позволю вам снова заключить его высочество под стражу».

Принц попытался снова схватить его за руку, но не успел.

– Ганс, не надо!

Но он уже летел вперед, стремительный, неизбежный, как черная стрела. Солдаты сомкнули ряды, защищая командира. У них были ружья, но стрелять они не смели, боясь попасть в принца, а штыков он не боялся и подавно. В ушах пела ночь.

Из рук хлынула тьма. Она соскальзывала с пальцев жадными языками и черными червями лезла вопящим людям под кожу. Сразу в нескольких местах грудь пронзила сверкающая сталь, но он не почувствовал боли. Враги падали ему под ноги, высушенные и потемневшие, как облетевшие осенние листья. Он не глядя вырывал пронзавшие его клинки. Тьма латала дыры, не давая выплеснуться алому морю. Перепуганные крики солдат смешались с отчаянной мольбой принца прекратить, но все звуки меркли за одуряющим стуком крови в ушах. За ласковым шепотом тьмы.

Он ступал по трупам, не замечая их. Он нес смерть в почерневших руках. Прежде он убивал по приказу короля, теперь – вопреки воле принца, слишком чистого, чтобы переступить через такую грязь. Но для этого у его высочества был он.

Оставалось всего несколько человек, дрожащим клином сгрудившихся возле коменданта. Но тут сзади раздались новые крики. Он обернулся с безумной, рвущей губы улыбкой. Гершварц стоит целого отряда? Чушь – сейчас он расправился бы и с целым полком. Он не чувствовал и тени испуга. До тех пор, пока ряды рослых солдат не расступились.

От вида сурового лица, будто выточенного из гранита и ржавого железа, по раскаленной коже прошелся дождь ледяных мурашек. Он смотрел в налитые кровью глаза и не мог поверить. Нет. Только не сейчас. Его не должно было быть в Везеле этой ночью…

– Так и знал, что ты явишься, Катте! – выплюнул король. – Примчишься спасать моего щенка! Ты всегда переоценивал свои силы.

Король шагнул вперед, и он бездумно попятился, как собака, привыкшая к пинкам пьяного хозяина. Постарался успокоиться. Свет сильнее тьмы, но он молод, проворен и напитан демонами по самую макушку, а король, и прежде не отличавшийся ловкостью, за последние годы потучнел и слишком привык двигаться степенно и величаво. Никогда это чудовище его не поймает.

Но король направлялся не к нему. Он шел к своему сыну.

Из горла вырвался сдавленный рык, но он не смел двинуться с места. Принц же застыл как истукан, глядя на отца расширенными от страха глазами.

– Все-таки напялил на себя бабье платье! – насмешливо процедил король. – Оно и впрямь тебе к лицу больше, чем мундир.

– Ваше величество, пожалуйста… – принц шептал не громче ветра в траве.

Король не слушал. Повернувшись к нему, распорядился:

– Иди сюда, Катте.

Голубые глаза принца, секунду назад полные животного ужаса, яростно блеснули.

– Не смей! Уходи отсюда, Ганс, уходи немедленно!

Но ноги точно приросли к земле.

Король разочарованно потряс головой.

– Я просил тебя по-хорошему.

И, размахнувшись, ударил принца по лицу.

Черная в лунном свете кровь оросила траву. Голову принца мотнуло назад. Он пошатнулся и точно грохнулся бы наземь, если бы отец не ухватил его за плечо. Уже не поворачивая головы, король вытянул свободную руку и повторил:

– Сюда, Катте. Или сколько раз мне нужно его ударить?

Свинцовые ноги неохотно сдвинулись. Глаза принца распахнулись. Из носа у него вязким водопадом хлестала кровь, но он все равно крикнул:

– Не смей! Я запрещаю! Слышишь меня? Уходи!

Король встряхнул его так, что подбородок несколько раз ударился о грудь, но даже тогда тщетные призывы продолжили звенеть в пропитанном отчаянием воздухе.

Он шел вперед. До тех пор, пока мясистые пальцы короля не сомкнулись на его горле.

– Так-то лучше. Знаешь, как усмиряют бешеных собак, Катте?

Принц в отчаянии бросился на отца, но тот оттолкнул безоружного юношу, будто пушинку. Майор Мозель подлетел к рухнувшему в траву принцу, но сам он уже ничего не видел – хлынувший из королевской ладони яростный свет поглотил все его существо, выжигая тьму до последней капли. Его охватил рычащий пожар, проник под кожу, оплавил кости. Последнее, что он услышал, прежде чем разум растворился в ослепительной белизне, – грубый голос Фридриха Вильгельма Первого:

– Им вышибают мозги.

Когда Алексей распахнул глаза, то решил, что кошмар продолжается – так не привык просыпаться засветло. За окном белел пасмурный день. С площади неслись оживленные голоса, топот копыт и бряцанье шпор. Возле его кровати сидел Герман и жевал мундштук незажженной трубки.

Алексей потер слипающиеся веки, не веря увиденному. Хриплым со сна голоса выцарапал:

– Вы еще не уехали?

Герман не ответил. Алексей снова потер глаза.

– Герман?

– Что?

– Я вижу сны про Ганса фон Катте.

– Знаю.

– Почему?

– Потому что ты гершварц. Это – твое наследие.

– Не понимаю. Другие Темные мне не снятся.

– С другими не знался я.

– А вы здесь при чем? Ведь вы же простой… – он осекся.

А был ли Герман простым человеком? Седой и оплывший генерал Мелиссино выглядел как раз на свои семьдесят с лишним, но этот сухой, поджарый, как гончая, старик уверял, что почти век живет на земле, однако в нем не было и намека на дряхлую слабость. Когда Алексей прощупывал мир своей внутренней тьмой, он или видел людей снопами небесного огня – если они принадлежали к царскому дому, – или не видел вовсе. Было только два исключения: Мария Федоровна и Герман. Оба были пустыми, но что-то оставило на их оболочках след. Нелидова говорила, что царскому огню можно дать потухнуть, что именно так поступила императрица. Что если…

Поразившая Алексея догадка была столь безумной, что он почти сразу от нее отказался. Фридриха Великого описывали сухим стариком с золотым сердцем, неизменно облаченного в заношенный обсыпанный табаком прусский мундир и разбиравшегося в музыке не хуже приличного композитора. Но его лицо было слишком хорошо известно, чтобы он мог отойти от дел и путешествовать по Европе неузнанным. Да и хронология не срасталась…

Но великий прусский король умер бездетным, трон унаследовал племянник. Значит, были и братья…

Нет, все еще безумно. Но Алексей выдавил:

– Вы никогда не называли свою фамилию.

– У меня нет фамилии. Я отказался от нее в тот день, когда стал тем, кем стал, – Герман стряхнул с лацкана мундира табачные соринки и встал. – Чего это ты разлеживаешься? В Гатчине себе такого не позволял, а тут – такое побоище на носу.

Верно. Алексей рывком сел.

– Вам тоже следует поспешить. Заставы, наверное, уже закрыты, его величество должен подписать вам особое разрешение.

Герман фыркнул.

– Не устаю поражаться – одно ты схватываешь на лету, а другое не понимаешь, пока не разжуют и в рот не положат. Я никуда не еду, мальчик. Вспомнил, что не обучил тебя паре важных трюков – наверстаем, если переживем этот ад.

Никто в здравом уме не назвал бы Алексея сентиментальным, но тут у него так стиснуло грудь, что он не сразу смог сделать следующий вдох.

Остаток короткого зимнего дня Алексей носился по императорским поручениям, пытаясь оказаться в десяти местах одновременно. Толь следовал за ним молчаливой тенью и впервые на памяти Алексея не сказал ни слова поперек.

Как и ожидалось, в первый день прибыли лишь подкрепления из окрестностей. Несколько десятков гатчинцев остались охранять императрицу, но гарнизоны Павловска и Царского Села выскребли подчистую – каждый человек был на счету. Однако и с новыми силами построения выходили до того неукомплектованными, что грозили развалиться еще на бумаге. Вся надежда была на завтрашний день.

Император неотлучно находился на площади, принимая подходящие отряды, но когда рвущееся сквозь тучи солнце побагровело и настало время выстраиваться вдоль разлома, отъехал вместе с Алексеем, чтобы взглянуть на наведенный через Неву мост. Сделан тот был добротно, пусть и в сжатые сроки. В спокойной обстановке любой из великих князей без труда прошел бы по нему, сводя края трещины воедино, но как все пройдет в пылу битвы, Алексей не знал. Императора мучили те же сомнения.

– Сегодня уже поздно что-то менять, – заметил он, хмуро разглядывая деревянные сегменты моста. – Но на завтрашнюю ночь я хочу поменять великих князей местами. Пусть Константин идет с Васильевского.

Обычно Алексей не спорил, но тут не сдержался:

– Но ведь цесаревич лучше владеет царским огнем. Поэтому ему и поручили переход через реку.

– Ты видел его вчера. Я не уверен, что он справится и с легкой половиной, – император скривился. – Я надеялся, что служба здесь и в Гатчине исправит вред, нанесенный воспитанием моей матери, но, похоже, ничего не поделаешь. Он так и остался бабушкиным баловнем. Слишком много ответственности, слишком большая угроза, и он сыплется. Константин – грубиян и дебошир, но хотя бы не трус. Если бы его с самого начала приучили к дисциплине… Но она и этого не смогла. Вот увидишь, Николай и Михаил вырастут другими.

Алексею слишком часто приходилось разгребать последствия излишней самонадеянности Александра, чтобы согласиться со словом «трус». Бросаться навстречу опасности тот никогда не боялся. Неужели и правда дело в размахе? Или есть что-то еще? Александр часто чувствовал то, что ускользало от внимания других. В их положении ничего хорошего это не сулило.

Мрачные мысли захватили Алексея с головой, и он не сразу услышал шаркающие по скрипучему снегу шаги. Вскинул голову. Охраны с ними не было – они стояли у самого дворца, и Алексей один мог защитить императора от любой угрозы. Но угрозой и не пахло – к ним ковыляла согбенная старуха. Это еще кто? Всех зевак, привлеченных шумихой на главной площади, гвардейцы разгоняли суровыми окриками, но таких было немного. Город не превратился во встревоженный улей, наоборот – впал в тягучую меланхолию. День выдался морозный, и горожане забились по домам. Большинство, наверное, и о закрытых заставах еще не знало.

Старуха замерла на почтительном расстоянии и обратила морщинистое лицо к императору. Мутный блеск ее глаз едва пробивался сквозь нависшие мешками веки.

– Батюшка-государь-император, – проскрипела она. – Мне сегодня снилось, что я вас здесь найду.

Государь напротив своего дворца – и правда, как такое вообразишь без пророческих снов?

Но император улыбнулся:

– Зачем вам понадобилась меня искать, добрая женщина?

В Гатчине он поименно знал всех своих солдат. В Петербурге жителей было слишком много, но если кому-то из простого народа удавалось пробиться, император никогда не отказывался их выслушать. Взойдя на престол, он даже велел установить у стены Зимнего дворца специальный ящик, куда любой горожанин мог опустить прошение или жалобу, и лично читал все. Ящик пришлось снять, когда пасквилей, карикатур и нарочито смехотворных нелепиц стало больше, чем настоящих обращений, но Алексей крепко запомнил эту попытку дать шанс на помощь всем, даже самым бесправным. Если бы такой ящик висел на стене Зимнего дворца, когда он мальчишкой прибыл в Петербург и полгода голодал в промерзлом трактире, может, это всю его жизнь бы переменило, весь взгляд на мир. Может, он даже полюбил бы этот город.

Старуха ткнула костлявым пальцем в алеющее небо.

– Что-то плохое в воздухе, чувствуете? Мне не верят, а я всем говорю. Сегодня очень страшный день, – заплывшие глаза снова обратились на императора. – Вы ведь чувствуете, батюшка-государь? И бесов в воздухе будет много. Я не спятила, я точно знаю.

– Да, сегодня страшный день, – согласился император. – И бесов будет много. Но для этого мы и здесь. Я и мои солдаты.

Дребезжащая улыбка озарила лицо старухи, причудой судьбы наделенной даром видеть бесов.

– Я так всем и говорю. Мои внучата, те жаловались, что опять всех угонят на какую-нибудь войну, а я им сказала: это войско государя, оно нас здесь будет защищать от другой большой беды. Ведь вы нас защитите, правда?

Император порывисто шагнул вперед.

– Да, матушка, мы постараемся защитить всех. Всех, кого сможем.

Благодарное лопотание старухи, осыпавшей императора благословениями, сделалось совсем неразборчивым, но тот терпеливо выслушал все. Кивнул только, когда поток слов иссяк.

– Идите сегодня ночью в церковь, – велел он мягко. – И помолитесь за своего государя.

Глядя вслед ковыляющей прочь темной фигуре, император пробормотал:

– Жаль, старовата для полка Нелидовой, – запрокинув голову, он сделал глубокий прерывистый вдох. – Что ж. Может, меня и запомнят не самым паршивым государем.

Алексей не знал, почему у него перехватило дыхание. Нужные слова так и не нашлись. Он не умел говорить красиво, как Пален, или пылко и звеняще, как Нелидова. А все-таки не мог не сказать. Запинаясь от волнения, будто мальчишка, он выговорил:

– Вы великий государь, ваше величество. Я… Я никогда ни в кого из людей не верил, но в вас – верю.

Император обернулся к нему с бледной улыбкой.

– Это еще что? – пожурил он мягко. – Мой без лести преданный генерал превращается в льстеца?

– Нет! – отшатнулся Алексей. – Я только хотел сказать…

Император рассмеялся. Алексей уже очень давно не слышал, как он смеется.

В сумеречном небе всколыхнулись первые бесы.

Глава 69. Перед рассветом

На площади выстроились военные с бледными одеревеневшими лицами. Черно-белые мундиры соседствовали с красно-зелеными: вдоль разлома на двух-трех бесогонов-наводчиков приходились десятки обычных солдат – только так они могли покрыть всю длину.

Император стоял на ступенях дворца. Позади него – адъютанты: гатчинец Котлубицкий и пристроенный старшей сестрой Аркадий Нелидов, по возрасту годившийся Екатерине Ивановне в племянники. У всех – одно угрюмое выражение. Скорее всего, этой ночью ничего не произойдет, но напряжение в воздухе можно было черпать ложкой. Пустой дворец сковало зловещее молчание, окна не горели – всех, кто жил в Зимнем, переместили в дома подальше.

В расставленных по периметру площади артиллеристах Алексей пытался разглядеть братьев, но видел только сослуживцев по Гатчине да знакомых из кадетского корпуса. Лица бывших одноклассников вызывали усталое раздражение. Кто повеликодушнее, уже забыл бы старые обиды, но морда Костенецкого, вымахавшего в настоящего колосса, и подкисшая улыбка белокурого Фрейгольда, поигрывавшего пальцами по стволу пушки, ворошили в груди угли гнева.

«Я забрался выше вас всех, – подумал Алексей с прогорклым удовлетворением. – Завтра мы вместе ляжем в братскую могилу, но сегодня – я забрался выше вас всех».

Алексей увидел Германа, деловито расхаживавшего меж пушек, и встрепенулся – только сейчас осознал кое-что важное.

– Ваше величество, могу я отойти к Герману?

Император махнул рукой. Алексей поспешил к старику.

– А ночка-то холодная, – приветствовал его Герман, передергивая плечами. – Как бы у вас назавтра половина солдат с воспалением легких не свалилась.

– Не свалятся, у них теплые мундиры, – Алексей нахмурился. – Я хотел спросить. Помнишь, у тебя в старой шведской книге лежало письмо, где контрабандист утверждал, будто бы бесы его корабль подожгли? Ты веришь, что такое возможно?

Обращение на «ты» пришло само собой. Старик не уехал, остался с ними, несмотря на опасность. Теперь они стояли против чудовищной угрозы плечом к плечу.

Герман пожал плечами.

– Я всю жизнь думал, что нет, но в Египте видел, как Бонапарт заставляет пушки стрелять, просто рукой на них махнув. Только научить тебя таким фокусам я не смогу – понятия не имею, как он это делает. Может, если эти две ночи переживем…

Но разочарованный Алексей уже отвлекся – увидел, кого искал. Поодаль, у самой стены дома Вольного экономического общества, вырисовывался из темноты мрачный профиль Андрея. Рядом переминался с ноги на ногу Петя. Точно почувствовав взгляд Алексея, он вдруг обернулся и, забыв о дисциплине, замахал рукой. Ну какой же мальчишка… Зачем только они все трое пошли на военную службу? У матушки сердце разорвется, когда узнает, что все ее сыновья погибли в одну ночь.

«Если, – сердито поправил себя Алексей. – Если».

Он поплелся назад к императору. Тот, завидев его, щелкнул пальцами.

– Проедешь вдоль всей линии войск. Проверь, все ли на своих местах и везде ли порядок.

Оседланные лошади стояли у дальнего крыла дворца, подальше от линии огня. Подойдя туда, Алексей подхватил поводья ближайшей и повернулся к конюху.

– Подведи еще одну к Невскому. Только не через площадь.

Он снова пересек Дворцовую. У дома Вольного экономического общества оглянулся: император втолковывал что-то Котлубицкому. Алексей, обменявшись коротким взглядом с Андреем, выцепил из гущи расступившихся артиллеристов Петю.

– Подпоручик Аракчеев, ступайте на Невский. Есть поручение.

Потребуют объяснений, по какому праву он самовольно переставляет офицеров, что-нибудь придумает.

Алексей закончил объезд расставленных на площади и вокруг нее частей. Здесь все было в порядке – еще бы, под самым-то носом императора.

Петя со второй лошадью смиренно ждал на Невском.

– В чем дело? – спросил он, едва запрыгнув в седло. – Куда мы едем?

– Ты всем вышестоящим офицерам надоедаешь вопросами?

– Нет, но ты же…

– Я генерал-квартирмейстер! – рявкнул Алексей. – Так что будь добр, закрой рот и делай, что говорят.

Петя надулся, но Алексей был слишком взвинчен, чтобы подтирать ему сопли. Он снова и снова повторял себе, что сегодня ночью ничего не произойдет, но тревога сворачивала внутренности в жгут. Несмотря на выставленные с равными интервалами отряды, ему все мерещилось, что он сбился с маршрута, и разлом стремительно расползается где-то у него за спиной. Когда настоящий разлом показался – даже облегчение испытал.

Уже на подъезде к истоку Петя не выдержал:

– А поручение-то какое?

Алексей хотел огрызнуться, потом махнул рукой.

– Хочу, чтобы у великого князя Константина было на одного расторопного артиллериста больше.

Петя подозрительно прищурился, но ответить не успел – они выехали к войскам. Здешними артиллеристами командовал генерал-майор Апрелев: тоже гатчинец, они даже неплохо ладили. К нему Алексей, оставив лошадей, и подвел Петю.

– Федор Иванович, возьмите еще одного подпоручика.

Апрелев удивился, но вопросов задавать не стал. Алексей зашагал дальше, к расхаживающему вдоль линии войск Константину. Тот вскинул голову:

– Что? Новые приказы?

– Нет. Проверяю, все ли в порядке.

– Разумеется, в порядке! – ощетинился Константин.

Следующий за ним Курута виновато улыбнулся, но сегодня Алексей не винил великого князя за грубость – у всех нервы на пределе. Пошел дальше, туда, где рядом с артиллеристами расположились бесогонки Нелидовой. Он знал, что ее полк разросся, но впервые увидел всех в одном месте. Больше сотни девушек стояли плотными черно-белыми рядами, держа руки на эфесах шпаг.

– Ах, ваше превосходительство, – Нелидова приветствовала его весело, но без прежнего блеска в глазах. Черно-белый плащ трепетал на ветру, метя подолом снег. – Как находите обстановку на флангах?

– Прилично, – буркнул Алексей.

Но оба знали, какая сумятица начнется, когда прорвутся первые разломные бесы. В памяти живо стояла битва с ущельным монстром, в которой они не сохранили и половины своих солдат.

– Я вас забыла поздравить со своевременным выздоровлением. Поздравляю, очень рада, что не пришлось вас хоронить.

«До поры».

Алексей молча кивнул.

– Это ваш брат там?

– Да. Петр.

– Совсем на вас не похож – больно живенький.

– Молодой еще. – Он помялся. Выдохнул: – Екатерина Ивановна, я хотел вас просить. Понимаю, что в гуще битвы не до того, но если… если как-то получится…

Нелидова рассмеялась.

– А все-таки вы живой человек, – она коснулась его плеча маленькой смуглой ладонью. – Конечно, я постараюсь за ним присмотреть.

Алексей не успел поблагодарить – раздался стук копыт, и из зазора меж домами показались еще две бесогонки на взмыленных измученных лошадях.

– А, вот и вы! – замахала Нелидова. – Становитесь в строй. А вы езжайте, Алексей Андреевич, наверняка у вас полно работы.

Ему бы спросить, кто вдруг назначил ее главной, но почему-то не хотелось. Хотелось улыбнуться.

Все внутри требовало пуститься в галоп, чтобы поскорее осмотреть отряд Александра и вернуться к его величеству, но Алексей ехал медленно, тщательно пересчитывая людей и орудия. Он снова обогнал ползущий разлом, миновал Дворцовую площадь, пересек Неву и оказался на Васильевском острове.

Над отрядом Александра царило смиренное безмолвие. Адам Чарторыйский, хотя был адъютантом цесаревича, стоял от него на другой стороне улицы, сомкнув губы в тугую черту. Александр, укутанный тенью нависшего над улицей облупленного домишки, обхватил себя руками, точно не мог вынести студеного ветра, по-прежнему увязая в молчаливом ступоре. Замершие на почтительном расстоянии офицеры неуверенно переглядывались. Простые солдаты тоже беспокойно переминались с ноги на ногу. Только держащихся особняком мальтийских рыцарей не затронул упаднический настрой цесаревича: руки на гардах старомодных мечей, перья на шляпах воинственно топорщатся.

Алексей соскочил с лошади и подошел к Чарторыйскому. Кивнул на Александра:

– Всю ночь такой?

В сумраке ночи большие черные глаза Чарторыйского казались Алексею отражением собственных.

– У многих сейчас… недостаток веры.

Еще бы – когда главнокомандующий в таком состоянии… Алексей начинал опасаться худшего.

– Как вы думаете, – снова обратился он к хмурому поляку, – когда дойдет до дела, он справится?

Чарторыйский ответил долгим взглядом. Боевого опыта ему хватало, должен был отличать простую нерешительность от настоящего ступора, способного сковать солдат еще до начала боя. Но Алексей знал, как тяжело отвечать на такие вопросы, когда речь идет о друге. Чарторыйский всегда казался ему невыносимо высокомерным, с этой его отрешенно-задумчивой миной, безразличными ответами и манерой смотреть сквозь собеседника. Но сегодня тот не выглядел ни напыщенным, ни демонстративно скучающим. Только чертовски усталым.

– Поговорите с ним, генерал, и сами рассудите.

– Поговорю, – но Алексей не отошел. – Вам доводилось командовать большими отрядами?

Чарторыйский помедлил.

– Доводилось.

Почти наверняка, когда участвовал в польском восстании против их Империи. Но сейчас это неважно.

– Если цесаревич растеряется, вы примете командование. Его высочество должен закрыть разлом – это его единственная настоящая задача.

Чарторыйский кивнул. Алексей зашагал дальше.

Александр даже не заметил, как он подошел.

– Ваше высочество? Ваше высочество!

Вздрогнул, поднял голову. Голубые глаза, полные мерзлого ужаса, до того напомнили Алексею последние мгновения императрицы, что волосы на загривке дыбом встали.

– Да придите же вы в себя! – прошипел он, злясь больше на себя, чем на Александра. – На вас все ваши люди смотрят.

– Пусть смотрят. Может, поймут, что дезертировать никогда не поздно… – Александр прерывисто вздохнул и закрыл лицо рукой. – Какой же я идиот… Я не должен был запрещать Константину ехать. Я должен был сказать отцу… Господи, надеюсь, они останутся…

Алексей едва разбирал его бессвязное бормотание, да и не хотел вслушиваться. Он наклонился и прорычал Александру в самое ухо:

– Александр Павлович, возьмите себя в руки! Может, наши шансы невелики, но без вас мы точно обречены.

– Ты… Ты не понимаешь. Ты даже не представляешь, что там, на Изнанке.

– Я не представляю? – опешил Алексей. – Я там был! Я видел эту проклятую тварину размером с корабль. Вот только я верю, что его величество с ней расправится.

Александр замотал головой.

– Нет, это не все. Там… Там…

В Гатчине Алексею стоило большого труда не бросаться утешать Александра по первому зову испуганных глаз или задрожавшей нижней губы. Сейчас – хотелось как следует встряхнуть.

– Кто великому князю Константину все эти красивые слова про долг говорил? – отчеканил он жестко, будто выговор солдату делал. – Кто мечтал доказать его величеству, что воинский мундир вам так же впору, как придворное платье? Сами говорили, вас назвали защитником, чтобы свой народ защищали. Что в этом ваши смысл жизни, великое предназначение и что там еще. Люди хотят в вас верить, так дайте им, в кого верить! Поверьте в себя сами.

На губах Александра прорезалась мертвенная улыбка.

– Сложно верить в то, чего не существует.

Рехнулся он, что ли, со страха?

– Ну так поверьте в вашего отца, – раздраженно выдохнул Алексей. – Или в брата. Да хоть в меня, если вам от этого полегчает.

– В тебя? – казалось, Александр вот-вот рассмеется. Или разрыдается. – А знаешь, в тебя я, может, в самом деле готов поверить.

Уже что-то.

Алексей крепко сжал его плечо.

– Так поверьте. Я буду ждать вас на Дворцовой площади. Доберитесь дотуда, а там уже его величество возьмет все в свои руки.

Холодные пальцы сомкнулись на его запястье. Алексей вспомнил сегодняшний сон и поежился. За тонким барьером кожи бурлил небесный огонь: спасение и смерть, благословенный свет и слепящее небытие.

«Но он никогда не поступил бы так со мной».

– Останься ненадолго, – попросил Александр. – Помнишь, ты обещал защитить меня от моих ночных кошмаров? Когда ты рядом, мне почти не страшно.

Долг тянул его прочь, но в светлой лазури глаз таилось что-то столь ранимое, способное разлететься от одного неосторожного жеста или слова, что Алексей не нашел в себе сил отказать.

– Только ненадолго. Его величество ждет моего доклада.

Скоро будет светать. Небо на горизонте посереет, робко и тускло. А вместе с восходом солнца растворятся бесы. Разлом из зловеще-багряного выцветет в блекло-розовый, затем побледнеет и исчезнет вовсе. У них будет еще один день.

Алексей осторожно высвободил руку и кивнул Александру.

– Не теряйте присутствия духа, ваше высочество. И держитесь поближе к своему адъютанту.

Александр устало улыбнулся:

– Слушаюсь и повинуюсь.

Алексей вскочил на лошадь и пустил ее рысью. Миновал несколько кварталов, следуя вдоль алой полосы. Занималась заря. Долгая декабрьская ночь подходила к концу.

Алексей перевел дух. Еще один день. Еще один…

Он замер. Бесы над головой растворялись в светлеющем небе. Голубой рассвет на востоке расползался все шире. Но багровая рана на ткани мироздания и не думала бледнеть.

Алексей не мог поверить своим глазам. Повернулся к ближайшей шеренге солдат. Те, на ком была обычная форма, таращились в никуда, но бесогоны растерянно переглядывались.

Алексей еще ничего не осознал, но обнаружил, что уже выкрикивает приказы:

– Всем оставаться на позициях! Передать дальше в обе стороны: готовьтесь отражать нападение!

Несколько офицеров бросились к нему, но Алексей пришпорил лошадь. Та с обиженным ржанием рванулась с места. В лицо ударил яростный ветер.

Небо светлело, обращаясь в серо-голубой купол, но разлом разгорался лишь ярче.

Он не исчез с рассветом. А значит…

Значит, он полз дальше.

Глава 70. Битва за город

Лошадиные копыта взрывали фонтаны снега. Даже утопая в сугробах, животное неслось во весь опор, хрипя и разбивая тишину заливистым ржанием. Алексей снова и снова вонзал шпоры в ее бока. Он еще надеялся нагнать бегущую трещину прежде, чем та соединится со своей сестрой, но уже понимал: они ошиблись в расчетах. Два сблизившихся края разлома потянулись друг к другу так быстро, как они и не полагали возможным.

Разлом еще не открылся, но мир вокруг стонал и трещал, как атакованное бурей дерево. Грань миров прогибалась, готовая впустить в город черный наплыв чудовищ. Алексею оставалось лишь молиться – только бы успеть! – и гнать лошадь.

Впереди показалась Нева. Разлом бросал на рябящую воду розовые блики, будто занимался летний рассвет, а не холодная заря зимы. Алексей стиснул зубы и хлестнул лошадь. В лицо ударил залп снега – он не заметил. Вдруг разлом вспыхнул с силой тысячи солнц. Взметнувшаяся ввысь алая волна окрасила небо жгучим пурпуром. Алексей зажмурился, пряча глаза от палящего огня. Лошадь под ним шарахнулась, едва не выбросив из седла.

Сбоку обдало жаром. Алексей закашлялся. Визг бесов внутри слился в страшную симфонию с оглушающим гулом вокруг. Алексей понял: все, что он видел и чувствовал прежде, было лишь жалким отзвуком настоящей тьмы, тянущей горелые пальцы в раскрывающуюся дверь.

Лошадь встала как вкопанная, и, сколько Алексей ее ни понукал, с места не сдвинулась. Кляня бесполезную животину на чем свет стоит, он соскочил и по заснеженной улице бросился к реке. Дыхание со свистом рвалось из груди. Пот струился по лицу и шее, но не примерзал к коже, как десять минут назад. Пекло́ удушливым зноем. Он не успел добежать до деревянного моста.

Началось.

Будто челюсти древнего титана, края разлома разверзлись, и сгнившие черные зубы посыпались из исполинского рта. Бесы – десятки, сотни, тысячи. Кружащиеся и извивающиеся, трепещущие и роящиеся. Неисчислимые. Непроглядные. Непримиримые.

Он бежал и думал, что нет смысла бежать. Он бежал и думал, что лучше бы никогда не выезжал из родного дома в далеком маленьком селе. Он бежал и думал, что Александр был прав – они даже не представляли, с чем имеют дело.

Он видел, как валятся солдаты: миг – живые люди, миг – почерневшая скукоженная плоть. Он видел, как бегущего сломя голову парнишку перехватывают черные щупальца, и в снег летит обугленная оболочка. Он видел, как бесы помельче разлетаются на клочки под освященными ядрами, но их место тут же занимают новые.

И бежал. И бежал. И бежал.

Бурлящая внутри тьма рвалась навстречу черному шторму, но Алексей безжалостно жег ее вместе с этим желанием. Широкими прыжками он преодолевал сугробы и серые клочья мостовой. На набережной пришлось выхватить шпагу – воздух был черен от бесов и отгонять всех одной силой воли уже не получалось. Он проткнул бугристый черный ком, несшийся в лицо, полоснул бросившееся под ноги мохнатое облако и по-звериному зарычал, отгоняя тянущиеся к нему черные усики с острыми зазубринами. Подошвы стучали по плитам набережной в такт колотящемуся сердцу. Мост плыл и танцевал перед залитыми потом глазами, но – быстрее, быстрее, быстрее! Он должен бежать, он не может остановиться!

Алексей вылетел на мост. Шарахнулся, когда перед лицом черным зигзагом пролетела вытянутая тварь с торчащим из спины рыбьем гребнем. Снова бросился вперед и уже не сбавил скорости, когда дорогу загородил рогатый шар, а ударил его шпагой, раздирая на ошметки. Следующий шар влетел ему в плечо. Но Алексей истратил столько сил на бег, что бес лишь подпитал стремительно пустеющий резерв черного огня. Тьма даровала ему нечеловеческую силу, скорость и реакцию, но только теперь Алексей осознал, насколько бесполезны его силы в сравнении с царским огнем. Он не мог уничтожить бесов, мог только отогнать их – недалеко, или вобрать в себя – нескольких за раз. Годится, когда врагов мало, но сейчас их много, так много, что разум отказывался верить.

Алексей зацепился взглядом за светлый фасад Зимнего дворца. Со всех ног бросился к нему, как много лет назад, мальчишкой, припустил к родному дому, впервые увидев притаившихся под кустами бесов. Свист из груди перерос в хрипы. Он хватал все больше и больше тьмы, не успевая ее расходовать. Кровь в ушах ревела разъяренным зверем:

«УБЕЙ. УБЕЙ. УБЕЙ».

«РУШЬ. РУШЬ. РУШЬ».

И он рушил и уничтожал, но не суматошно снующих солдат, а бесов, самих бросавшихся на клинок, стоило лишь позвать.

Некогда чинная площадь походила на поле сражения в страшной войне. Проплешины взрытой ядрами брусчатки были залиты талым снегом и кровью – от первоначального построения не осталось и следа, так что жертвами снарядов становились не только бесы, но и другие солдаты. Слившийся воедино разлом располовинил площадь алой чертой, из которой лились все новые и новые силы тьмы. Пороховой дым клубился вокруг трещины багровым туманом. Крики, стоны и приказы раздирали воздух вперемешку с грохотом орудий. Рука продолжила рубить, но взгляд Алексея заметался. Он искал императора и нашел – вспышки белого огня продирались сквозь дым и багрянец, как солнце – в прогалины меж облаков. Ни о чем не думая, Алексей бросился на свет. Он чуть не сбил с ног Германа – старик орудовал шпагой с такой скоростью, что клинок превратился в стальной веер, а рука – в размытое темно-синее пятно. Бесы, будто боясь, облетали его по касательной, но неотвратимые удары сыпались на них сверкающим дождем.

Перепрыгивая через тело в черно-белом мундире, Алексей зацепился носком сапога за вывернутый под неестественным углом локоть, и вспорол колени покореженной брусчаткой. Не чувствуя боли, вскочил – крови не было, только чернота, торчащая сквозь разодранные штанины, – и нос к носу столкнулся с императором.

– Мне за спину! – рявкнул тот, и Алексей рванул. Подчиниться было так же естественно, как дышать.

Император, почитавший опрятность едва ли не главной человеческой добродетелью, представлял собой зрелище, одновременно пугающее и притягивающее: ничем не стянутые волосы торчали взъерошенными седыми космами, раскрасневшееся и мокрое от пота лицо исказила натуга, глаза метали грозовые молнии. Но, нырнув ему за спину, Алексей впервые с прорыва разлома обнаружил в себе то, без чего все казалось бессмысленным – надежду.

Оборачиваясь только затем, чтобы взглянуть, не разделились ли они, он с новой силой обрушился на мечущихся вокруг тварей. Те слетались на царский огонь, как пчелы на мед, но теперь их встречала двойная преграда – там, где оканчивались росчерки света, ждал горящий изнутри бес в человеческом обличии.

Он резал, и колол, и чертил, и снова резал. Бездумно принимал в себя тьму, и, когда та грозила перехлестнуть через край, отступал в спасительный круг света, который выжигал ее с той же легкостью, с какой два сражающихся спина к спине человека на мгновение переплетали пальцы. Годы тренировок в кадетском корпусе, служба в черно-белой гвардии под началом генерала Мелиссино, изнурительные гатчинские патрули, тренировки с Германом, планомерная зачистка Петербурга – все вело к этому моменту, к этой грохочущей эпохальной битве, развернувшейся на грани миров и веков.

«Мы никогда не умрем, – подумал Алексей, опьяненный черной эйфорией. – И этот день никогда не закончится. Мы застынем здесь, как насекомые в смоле, как два оловянных солдатика в закрытом на замок ящике с игрушками. Свет и тьма, день и ночь, жизнь и смерть…»

Разве мог он желать лучшей доли?

Над ними пронеслось черное пятно, похожее на лист исполинского дуба. Грохочущие слева пушки разом стихли. Где-то там должен был стоять полк Андрея, но ряды так смешались, что Алексей ни в чем не был уверен.

Зловещая тишина царапала слух. Неужели на том клочке земли не осталось ни одного артиллериста? Алексей постарался разглядеть хоть что-то, но ничего не разобрал сквозь дым. Потом прозвучал одинокий выстрел – ядро вспахало землю у самых его ног. Потом еще одно, в опасной близости от императора.

Да что они там, с ума посходили?!

Алексей бросился в гущу пороховой завесы. Землю у траурно молчавших пушек усеивали обожженные тела. Пушки были заряжены и нацелены на изливающий нечисть разлом, но поджечь запалы было некому – все тридцать расчетов лежали бездыханными. Белобрысый офицер в черно-белом мундире так и умер с улыбкой на устах. Присмотревшись, Алексей вздрогнул. Это был Фрейгольд.

Алексей не мог запалить все тридцать пушек. Даже если они уже наведены и заряжены, уйдет слишком много времени, и…

«Да нет же, можешь! – рявкнуло внутри. – Ты знаешь, что это возможно, ты знаешь, что это умел тот проклятый француз. Пусть Герман подавится россказнями о его исключительности, ты ничем не хуже!»

Алексей выставил руку, растопырил черные пальцы. Переполнявшая его тьма рвалась наружу, но не желала слетать с кожи. Он с досадой потянул ее назад – та возмущенно натянулась, будто тетива… Ну да, тетива!

Алексей рванул тьму в противоположные стороны, чувствуя, как бугрится под кожей тугое напряжение. А затем, едва не ослепнув от жара взбешенных таким обращением бесов, отпустил один край.

Темная волна сорвалась с его ладони. Она пронеслась по всему ряду выставленных орудий.

Запалы и не подумали загореться. Загорелся порох.

Двадцать семь пушек разом плюнули ядрами в кишащую у разлома гниль. Две не выстрелили, одна, ближайшая к нему, взорвалась, но Алексею не грозили ни лопнувшие барабанные перепонки, ни отлетевшие куски разорванного ствола. Он покорил тьму – снова.

Порыв ветра смел дым, и Алексей увидел, что уже не все небо полыхает закатным пламенем. Красный конус неравными урывками сужался с обеих сторон. От нахлынувшего облегчения Алексей покачнулся – значит, Александр пришел в себя.

Налетевший крупный бес, похожий на пернатую ворону, напомнил ему, где он находится. Алексей отскочил и замахнулся шпагой, но промазал – тварь оказалась шустрой. Он рванул ее на себя невидимым кулаком и пронзил одним стремительным ударом. Бес с шипением растаял.

Алексей искал глазами императора, но впереди уже вырос новый враг. Чтобы проложить дорогу к разлетающимся у дворцового крыльца белым вспышкам, каждые несколько секунд приходилось останавливаться и расчищать копошащуюся впереди черную стену. Все равно что вычерпывать озеро кружкой… Краем глаза Алексей замечал все больше и больше мертвых тел. Они падали друг на друга, громоздясь в горы, бесогоны и простые солдаты вперемешку. Приказы командиров звучали все реже, боевые крики больше не раздавались. Если кричали, то только от страха. Залп пушек с другой стороны площади испепелил крылатую тварь с тремя хвостами, но та перед этим успела иссушить десяток солдат разом.

Снова подкралась безнадега. А когда Алексей вспомнил, что черный исполин, которого они с Нелидовой видели на Изнанке, еще даже вылез, шпага налилась такой тяжестью, что он едва удержал ее в руках.

Кто-то толкнул его в бок.

– Шевелись, мальчик! – рявкнул Герман, пропуская мимо целый выводок шипящих тварей размером с кошек. – Носом не клюй!

– Их слишком много, – прохрипел Алексей, рассекая рванувшегося к нему беса.

– Справа уже почти! – гаркнул старик, тыча пальцем сквозь дым.

Алексей прищурился. Со стороны Александро-Невской лавры трещина была сомкнута до самого проспекта.

Тем временем огонь под стенами дворца запылал еще ярче. Алексей будто снова оказался в охваченном пожаром театре, только дыхание этого пламени было холодным. Он никогда не видел, чтобы царский огонь полыхал так яростно. Разве что на Изнанке, когда Александр потерял контроль над своими силами, однако здесь эти вспышки были подчинены строгому ритму. Алексей шагнул в ту сторону, но Герман поймал его за локоть.

– Не суйся туда! Он и тебя выжжет и не заметит!

Подлетавшие к императору бесы сыпались хлопьями пепла. Алексей легко мог представить, как его постигает та же участь.

– Он их притягивает, – буркнул Герман. – Со всей округи, пытается отвлечь часть натиска от великих князей. А, вот и подкрепление!

Сперва Алексей увидел только две белые вспышки. Потом разглядел поредевший отряд бесогонок, приближающийся к краю площади. У некоторых посшибало маски, но едва ли в этих искаженных, перемазанных сажей лицах можно было узнать красавиц императорского двора. Нелидова первая прокладывала дорогу. Темные волосы разлетались беспорядочной волной, но ее не пугал ни натиск морозного ветра, ни – бесов. Константин и его люди были где-то позади, но Алексей видел, что полоса, поделившая небо на голубое и розовое, приближается к ним.

– Иди за цесаревичем! – крикнул Герман. – Тут и без тебя справятся, а если он там застрянет…

Не дослушав, Алексей бросился к набережной.

С трудом сохраняя равновесие на неустойчивом наводном мосту, Александр удерживал в сияющей руке края разлома. Редкие выстрелы прочерчивали круживших над мостом бесов красными штрихами. Кто-то махал шпагами, а в двух шагах позади цесаревича Алексей разглядел и Чарторыйского – его всегда бесстрастное лицо сейчас было перекошено от напряжения. Чарторыйский выбрал одновременно самое горячее и самое безопасное место – не только рука, но и все тело Александра вспыхивало от соприкосновений с бесами, испепеляя черных тварей вокруг.

Алексей хотел броситься на выручку, но не осмеливался – мост и так, казалось, вот-вот развалится. Столпившиеся на другом берегу мальтийцы считали так же. Они потрясали мечами, срывая с клинков призрачные кресты, повторявшие форму оружия. Эти острые призраки разили кишащих в воздухе тварей не хуже самих мечей, но у Алексея не было времени ломать голову над загадками древнего ордена. Он метнулся к началу деревянного моста и бросил гневный клич, слышный лишь темным тварям. Часть стаи, роившаяся вокруг Александра, рванулась к нему. Алексей выставил шпагу, встречая их угрюмой яростью.

Существовала ли жизнь до этого сражения? Оно тянулось так долго, что Алексей уже сомневался. Отбиваясь от нахлынувших тварей, он пытался разглядеть в прогалинах черного водоворота Александра. Тот двигался к нему, но как же медленно… Ну почему эта река такая широкая?!

Изворотливый бес шмыгнул ему под кожу. Потом еще один. Алексею показалось, он вот-вот взорвется черным пламенем, но вдруг над самой головой вспыхнул белый огонь. Серебристый полумесяц пронесся серпом, стирая с воздуха пятна гнили. Александр стоял перед ним, задыхаясь и до крови кусая губы. Алексей протянул руку и вытащил его на набережную.

Плечи Александра ходили ходуном, локоть поднятой руки мотало из стороны в сторону, но ладонь плотно лежала на скрепляемой трещине. Алексей собрал волю в кулак и оттолкнул слетавшихся к ним бесов.

– Держитесь, вы почти у цели!

Александр кивнул, но Алексей не знал, понял ли он хоть слово. Брел цесаревич словно пьяный, даже шпагой уже не махал, оставив бесов на Алексея и подскочившего Чарторыйского.

Увидев, что путь свободен, часть солдат опасливо ступила на хлипкую деревянную переправу. Другие в сопровождении мальтийцев повернули к более надежному мосту.

Перед ними снова вырос Зимний дворец. Оставив Александра на попечении Чарторыйского, Алексей бросился назад, в гущу схватки. На другой стороне площади он разглядел багровое лицо Константина – великий князь пытался продолжить путь к центру разлома, но не мог прорваться сквозь кипучее море тьмы. Однако самое страшное было впереди.

Разлом, ужатый почти до размеров площади, снова вспыхнул обжигающим светом. Запульсировал, горячо и гулко. Перед глазами замелькали алые вспышки – видели их все или только он? Все раздвоилось. Вот он с ужасом смотрит на замершего напротив разлома императора и клубящуюся перед ним тьму, а вот – несется куда-то под алыми небесами в царстве костей и песка, изгибая длинную шею, разевая пасть в беззвучном, сотрясающем мироздания реве. Ноги подогнулись, глаза застлала черная пелена. А бесы смеялись, и смеялись, и смеялись у него в ушах. Ему показалось, он слышит насмешливый голос: «Ну что же ты? Ну что же ты? Ну что же ты?» Тьма, которую он отверг, рвалась наружу, а вместе с ней – весь ужас беспредельного могущества, вся гниль необузданной силы, считавшей себя вправе сокрушить любого, кто встанет на пути.

– О господи, – пролепетал Александр у него за спиной.

Алексей обернулся. Александр позабыл о разломе и, будто зачарованный, шагал вперед, вглядываясь в черную бездну. Тень Зимнего дворца серой вуалью накрыла половину его лица, расчертив пополам, как древнегреческую маску. Только обе половины изображали одну эмоцию: первобытный трепет жертвы перед хищником.

– Куда ты?! – хотел рявкнуть Алексей.

Вопрос застыл у него на губах.

Из разлома показалась огромная треугольная морда. За ней – шея толщиной с дуб. Бугристое туловище, над которым черными парусами нависли перепончатые крылья.

Все замерло: люди, бесы, пушки. Даже облака в небе застыли. И только двое еще двигались: продирающееся сквозь разлом исчадие ада и император, полы мундиры которого развевались на ветру. Перед лезущим наружу монстром он, и без того невысокий, казался меньше ребенка. Алексей хотел крикнуть: «Бегите!» – но язык примерз к небу. Он не мог говорить. Он не мог двигаться. Мог только смотреть на черное чудище и стоящего у него на пути маленького человека.

«Нет! – заколотилось в мозгу. – Нет, нет, нет…»

Это невозможно, оно слишком огромное! Даже будь у них десятки тысяч солдат, Алексей не поручился бы за победу. Как один человек может выстоять перед безжалостной стихией? Как его величество может просто стоять?

«Я не воюю с ветром, – прозвучало в голове Алексея. – Я воюю с ураганом».

Всю жизнь встречавший вокруг лишь презрение и безразличие, сейчас император стоял гордо и непреклонно. По-прежнему – болезненно светлый, по-прежнему – невыносимо одинокий.

Время снова понеслось вперед. Тварь расправила необъятные крылья и рванулась вперед. Бесы вокруг взвились черным хороводом. Грянул залп пушек, в воздухе засвистели ядра. Одно пронеслось у Алексея над головой, пролетело прямо над Александром и врезалось в стену дворца, с треском проломив окно и взорвав стену градом щебня.

Император воздел шпагу – такую белую, что полярная звезда рядом с ней показалась бы тусклым светлячком. Багровая вспышка поглотила и черную тварь, и императора.

Мимо Алексея пронесся Чарторыйский и нырнул в окутавшее Александра облако пыли. Сам Алексей прирос к земле. Темное крещендо в ушах достигло пика, заслонило мысли, и только одно слово продолжало биться в мозгу – «нет».

Нет, нет, нет, нет, нет…

Алый костер посреди площади взвился до самых небес. Мечущийся в нем силуэт огромной твари напоминал представление в театре теней. Но, будто пятна ржавчины, жрущие металл, прогалины пустоты вгрызались в исполинский силуэт, отъедая все более крупные куски.

Пыльное облако под стеной дворца почти рассеялось. Краем глаза Алексей видел скорчившегося Александра с залитым кровью лицом, но не мог понять, как сильно он ранен. К цесаревичу снова слетались бесы. Чарторыйский отбивался от них в одиночку.

Черный исполин сжался до размера парусника, потом – кареты, потом – Алексей уже не мог разглядеть его среди языков царского пламени. Из багряного огонь снова становился белым. Алексей не мог поверить своим глазам. Не мог, но вот из ослепительной белизны снова выступил император. Живой. Живой, но странно скрюченный – вся поза кричала о какой-то жуткой неправильности. Царский огонь больше не шел от него ровной волной или ритмичными вспышками. Он метался, то взметаясь, то опадая, трепетал, как свеча на ветру, закручивался в вихри и распрямлялся хлыстами. Император пошатнулся, припал на одно колено. Из распахнутых глаз и разинутого рта лился белый огонь. Все было так же, как на Изнанке с Александром, но намного, намного хуже.

У Алексея не было времени думать, не было времени даже обернуться к скорчившемуся в стремительно сужающемся кольце бесов Александру. К цесаревичу метнулась какая-то бесогонка, Алексея же поглотила единственная мысль: император. В прошлый раз у него ничего не вышло, но сейчас вокруг кружили бесы, а так и не закрытый разлом зиял над площадью багровой раной. Алексей вдохнул столько тьмы, сколько мог вместить, не взорвавшись. И так же, одним рывком, выдохнул – не отпуская, но бросаясь вместе с ней навстречу первозданной белизне. Тьма и свет сплелись, как черная нить вышивальщицы, пропущенная сквозь белое полотно. Алексей не боялся этого света. Если надо сгореть, он сгорит. Если надо погибнуть, он погибнет.

Взгляд заслонила ослепительная белизна. Выстрелы, крики, взрывы, душераздирающие стоны заглохли и растворились. Гарь и ржавчина больше не жгли горло. Под веками не разрывались всполохи пламени. Все ушло, спряталось в мягкой тени, какую отбрасывают деревья на заросшие дорожки в старых парках или занавеси, колеблющиеся на окне летним утром. Из нежного мрака выплыли новые очертания: комната с расстеленным на полу ковром. Поверх ковра лежала огромная карта, на которой были выведены очертания великой империи. Над бумажной страной вытянулся, стоя на табуретке, мальчик в красном парчовом камзольчике, обтягивающих ноги белоснежных чулках и начищенных туфлях с блестящими пряжками. Он неотрывно смотрел на карту – так сосредоточенно, как умеют только дети.

Алексей переступил порог. Мальчик встрепенулся, как спугнутый зверек, но, с ног до головы оглядев вошедшего тревожными серыми глазами и увидев на нем военный мундир, успокоился. Снова повернулся к карте.

Алексей подошел к нему.

– Это моя страна, – заявил мальчик. – Я буду ею править, когда еще чуть-чуть подрасту. Бабушка говорила, я стану таким же великим императором, как ее отец.

Дрогнувшим голосом Алексей согласился:

– Уверен, что станете.

Мальчик стремительно обернулся.

– Правда? Вы тоже так думаете? Не слушайте, что сейчас про нее говорят, моя бабушка никогда не ошибалась. Если бы вы видели ее со шпагой… От нее ни один бес не уходил, она их всех – вот так!

Он взмахнул рукой, протыкая невидимого врага. Табуретка опасно зашаталась. Алексей вскинул руки, готовый подхватить ребенка, если тот упадет.

– Я тоже так буду! – продолжил мальчик с прежним жаром. – Я всех буду защищать, как рыцарь! Я и вас смогу защитить – хотите?

– Вам, наверное, еще рано меня защищать, – мягко возразил Алексей. – Позвольте пока мне быть вашим защитником.

Мальчик задумчиво поджал губы. Потом решительно кивнул:

– Хорошо. Но только до тех пор, пока я не стану взрослым. Когда я сяду на трон…

Сквозь раскрытые двери в комнату ворвался ледяной ветер, оборвавший и фразу, и затеплившуюся было улыбку. Алексей обернулся. Думал, что шагнул в комнату из беспечного летнего дня, но за порогом дыбились сугробы и бушевал буран. Вдали, едва отличимый от непроглядного неба, чернел лес. Он зловеще скрипел, будто карета, везущая висельника на эшафот.

С лица мальчика отхлынула вся кровь.

– Мне холодно, – прошептал он. – Почему здесь так холодно?

– Я закрою двери, – Алексей шагнул, но тонкие пальцы испуганно вцепились в его рукав.

– Не уходите! Не оставляйте меня здесь!

– Я только…

– Не уходите! Не смейте! – губы мальчика дрожали. Огромные серые глаза вращались, выискивая по углам опасность. – Все всегда уходят… Не смейте уходить, слышите?

Бедный, обезумевший от страха ребенок… Алексей успокаивающе накрыл его ладонь своей. Тот вдруг наклонился к его уху и, словно делясь постыдным секретом, прошептал:

– Даже моя мать не хочет меня видеть. Теперь ей никто не запрещает, а она все равно не приходит. Говорят… – его голос стал шершавым и ломким. – Говорят, это она убила моего отца.

Ночь взорвалась криками, топотом, ржанием лошадей. Мальчик затрясся, точно его окатили ведром ледяной воды.

– Это они. За мной, – он лихорадочно сгреб пуговицы на мундире Алексея. – Они убили моего отца, а теперь пришли за мной!

Табуретка под его ногами накренилась и грянула оземь, но Алексей уже подхватил мальчика, прижимая к груди. Тот почти ничего не весил.

– Не бойтесь, – прошептал он в светлую макушку, чувствуя, как бьется перепуганной птичкой маленькое сердце. – Я вас никому в обиду не дам.

– Вы обещаете? – прошелестел мальчик, задыхаясь. – Вы клянетесь?

– Обещаю и клянусь.

Он хотел сказать что-то еще, но мир уже таял в белесой дымке. И снова ноздри забил тяжелый запах крови и дыма. И снова глаза щипало и резало. Разлом алел воспаленной трещиной. Он уже не тянулся через весь город, только увечил от края до края Дворцовую площадь. С двух сторон шли навстречу друг другу две сияющие белые фигуры. Одна – коренастая и могучая, другая – стройная и грациозная.

«Константин и Александр», – подумал Алексей отупело.

Но этого не могло быть. Александр не встал бы на ноги так быстро.

Под светящимися ладонями разлом таял, как дурной сон под лучами взошедшего солнца. Пока, наконец, не растворился совсем. Теперь Алексей видел, что вторая фигура – девушка в черно-белом плаще. Треснувшая маска съехала с ее лица, болтаясь на оборванных тесемках, и обнажила благородное точеное лицо. Это была Александра.

Алексей опустил взгляд. Он стоял на коленях посреди площади. Вокруг возвышались груды обломков и мертвых тел. Император лежал у него на груди. Он уже не горел. Алексей, не снимая рук с неподвижных плеч, осторожно потряс его.

– Ваше величество?

Император вскинул голову.

Его глаза затягивала зыбкая мгла. Голос хрустел, как лед под ногами:

– Ты обещал, слышишь? Ты мне поклялся.

Неужели он тоже…

Император моргнул, и странное бешеное выражение сползло с его лица. Он обвел глазами площадь. Губы сжались, плечи напряглись.

– Помоги мне встать.

Медленно, всем весом опираясь на Алексея, император поднялся на ноги.

Там, где минуту назад багровел разлом, теперь выделялась лишь полупрозрачная полоска, похожая на заросший шрам. Но император не смотрел на нее – он оглядывал площадь, вбирая расширенными зрачками смерть и разрушение. О чем он думал? О том, что сделал недостаточно? О том, что всего этого можно было избежать, если бы ему не пришлось в два года делать то, на что у его матери было тридцать лет?

Битва еще шла – не все бесы были истреблены, но после бушующего черного урагана эти жалкие ошметки никого не пугали. Остатки отрядов – мальтийцев, нелидовцев, бесогонов – сбивались в группы и набрасывались на редеющие силы неприятеля. Те таяли даже прежде, чем в них впивалась освященная сталь. Разлом был закрыт, царствовал день, и под пробившимся сквозь тучи зимним солнцем не было места детищам Изнанки.

Алексей не искал знакомые лица – взгляд подернуло мутное марево. Он с трудом стоял на ногах, что уж говорить о том, чтобы поддерживать еще кого-то. Но когда император указал пальцем направление, послушно поплелся к Зимнему дворцу.

Сквозь цветные пятна перед глазами Алексей разглядел Константина. Тот сидел на коленях среди груд щебня, баюкая на руках чье-то тонкое потемневшее тело. На ужасное мгновение Алексею показалось, что он прижимает к себе брата. Но потом, в нескольких шагах от Константина, увидел Александра. Тот даже не стоял, а висел на плече Чарторыйского, уронив голову на грудь. Лицо прятали поседевшие от пыли кудри, одна нога с потемневшей от крови штаниной повисла безжизненной плетью.

Обогнав Алексея, к ним подлетела Александра. Вскрикнув, она повалилась на колени рядом с братом. Император выпустил его руку и остановился перед Константином, заглядывая в измазанное пепельными подтеками лицо мертвой бесогонки.

Это была Елена.

Картина складывалась так просто – кусочки все это время были у Алексея в руках. Ночные отлучки великих княжон, перешептывания Константина с сестрами, его странный выпад в театре… Не было никакой подруги-бесогонки, просто брат и сестры, работающие сообща. Константин научил их управляться с царским огнем, и более чувствительная Александра его превзошла – она и почувствовала зарождавшийся разлом у дома графа Литты, когда полк Нелидовой так впечатлил мальтийского посланника. А когда нашли исток разлома у Александро-Невской лавры – это не патруль Константина занесло невесть куда, это отряд Александры поднял тревогу. И вот почему лошади прискакавших ночью к Нелидовой бесогонок были такими взмыленными – они мчались из самой Гатчины.

Сердце сжалось, когда Алексей вспомнил об оставленной там Марии Федоровне. Что с ней будет, когда узнает?

Император наставил на Константина побелевший палец.

– Ты знал.

Константин поднял голову и тяжело посмотрел на отца.

– Да.

Император повернулся к Александру.

– А ты?

Александр не проронил ни звука. Его голова свесилась еще ниже. Вместо него заговорил Чарторыйский:

– Ваше величество, он…

– Помолчите! – рявкнул император с такой яростью, что отшатнулся даже Алексей. – Вашему высочеству не угодно отвечать своему императору?

Очень медленно, будто выныривая из трясины, Александр повернул подбородок. Из-под копны побелевших кудрей показался кусок залитого кровью лица и мутно блестящий голубой глаз.

– Нет, – прохрипел Александр. – Я ничего не знал.

Император отвернулся и в бешенстве огляделся. Алексей догадывался, кого он ищет. Долго ждать не пришлось – Нелидова уже спешила к ним. Белая половина ее плаща теперь мало отличалась от черной, зато бледностью она могла соперничать с Александрой. Ее глаза метнулись к прижимающему к себе сестру Константину, потом к закрывшей лицо руками Александре и, наконец, к императору. Тот сжимал кулаки и дышал так шумно и часто, что впору было испугаться припадка.

– Ну что, Екатерина Ивановна? – крикнул он с чудовищной ядовитой насмешкой. – Есть вам что сказать мне?

Впервые на памяти Алексея Нелидова не находила слов.

Зато Александра развела пальцы и посмотрела на отца.

– Ваше величество, – сказала она глухо. – Если бы я не помогла Константину закрыть разлом, мы все здесь сейчас не стояли бы.

Алексей отвел глаза. Зря она заговорила…

– Тебе не пришлось бы закрывать разлом, если бы мой наследник был в состоянии справиться с одной порученной ему задачей! – прогремел император. – А если бы госпоже Нелидовой не пришло в голову вербовать в бесогонки дочерей своего императора, Елена была бы жива!

– Но мы сами вызвались…

– Это роняет тень на вас и не снимает с нее. Да вас обеих следовало бы отправить в монастырь! Но, зная вашу привязанность к сестре, я надеюсь, ваши дни и без того будут проходить в попытках замолить свою вину. Если не перед семьей, то перед Богом.

– Вину за что?! – Алексей никогда не слышал, чтобы спокойная и сдержанная Александра повышала голос. – За то, что хотели защитить наш город? За то, что хотели служить нашему народу? Вы ведь сами всегда говорили, что это – долг императорской семьи!

Лицо императора все сильнее корежил гнев. С трудом совладав с голосом, он процедил:

– Великие княжны служат по-иному, ваше высочество. Я думаю, что упоминал это раз или два.

Александра истерически рассмеялась. Ее голубые глаза лихорадочно блестели.

– В таком случае, моя польза как великой княжны, кажется, исчерпана. Сомневаюсь, что после сегодняшнего я когда-нибудь смогу иметь детей. Достаточно ли это уважительная причина, чтобы остаться в полку Нелидовой?

– Это достаточно уважительная причина, чтобы госпожа Нелидова больше не возглавляла свой полк, – отчеканил император. – Слышите, Екатерина Ивановна? Я хочу, чтобы вы уехали из Петербурга и никогда больше не показывались при моем дворе! Уезжайте сегодня же.

Нелидова снова не ответила. Она смотрела в застывшее лицо Елены.

– Что до полка – сомневаюсь, что без госпожи Нелидовой он просуществует долго. Вас и так осталось горстка, и нужно сойти с ума, чтобы после сегодняшнего пожелать заменить госпожу Нелидову на ее посту.

Казалось, сильнее императора уже не разгневать, но Александра взялась за дело с упрямой решимостью:

– Отчего же? Я с радостью возьмусь за это дело.

Император замер, не довершив вдоха. Алексею захотелось втянуть голову в плечи. Константин закрыл лицо рукой, даже полубессознательный Александр вяло шевельнулся.

Но император лишь скривил губы.

– Если вы готовы ради этого отречься от своей фамилии и от семьи, то езжайте, куда хотите, и делайте, что хотите. Только в Петербурге извольте больше не появляться. Я объявлю, что обе мои дочери погибли в этой битве.

– Ваше величество… – начал Константин.

Император взмахнул рукой:

– Замолчите, – он больше не кричал. Гнев уступил место равнодушной тяжести. – Разойдитесь. Все. Я хочу побыть с дочерью.

Ни у кого не возникло сомнений, какую он имел в виду.

Константин молча передал тело отцу. Елена была такой маленькой – еще меньше, чем в жизни… Алексей обещал потанцевать с ней, когда та подрастет. Алексей обещал Марии Федоровне уберечь ее дочерей от непоправимых ошибок. Императрица боялась, что дочери загубят свое доброе имя неудачной любовной интригой, в худшем случае – внебрачным ребенком. Правда оказалась куда ужаснее.

Александра решительно взяла Нелидову под локоть и отвела в сторону. Константин подошел к Чарторыйскому и нагнулся, заглядывая брату в лицо.

– Не понимаю, насколько тяжело он ранен, – сказал Чарторыйский. – Надо расположить его у кого-нибудь и послать за лекарем. Дворец ведь закрыт.

Константин хмуро кивнул:

– Можно в мой Мраморный.

Алексей шагнул к ним.

– Ко мне ближе.

Отстроенный на набережной Мойки дом был виден даже отсюда. Снова кивнув, Константин подхватил Александра под вторую руку. Тот тихо застонал.

– Не ной, – буркнул Константин. – Одна нога вроде целая, вот и шевели ею.

Они заковыляли прочь.

Алексея разрывало на части: он хотел и броситься за великими князьями, и остаться подле императора, однако самым сильным оказалось третье желание. От раздавленной Нелидовой сейчас ничего не добьешься, но он должен найти братьев.

Алексей побрел по площади, переступая через тела и покореженные орудия. На мертвых бесогонов он не смотрел, братья не носили черно-белые мундиры. Но одно тело привлекло его внимание – распростертый на земле грузный старик с неловко вывернутой ногой. Той самой, что он поранил в ночь смерти императрицы.

Алексей опустился на колени. В сморщенном черном лице он едва признал знакомые черты, но как выглядел его первый благодетель, помнил и так.

Генерал Мелиссино служил гораздо дольше, чем должен был. Сегодня его служба закончилась.

Алексей наклонился и поцеловал старика в обожженный лоб. На губах остался прогорклый вкус пепла. Он встал и пошел дальше.

Они сидели в тени дома Вольного экономического общества, в изорванных грязных мундирах и с перепачканными сажей лицами. У Пети на губах и подбородке запеклась бордовая короста, а лодыжка торчала под странным углом. Андрей щелкал пальцами то у одного уха, то у второго.

– Я ни черта не слышу! – крикнул он Алексею с широкой улыбкой. – Надеюсь, это пройдет!

– Он просто не хочет слушать, как ты ворчишь, – рассмеялся Петя и указал на свою ногу. – Видал? Я поскользнулся на льду и вывихнул лодыжку. Госпожа бесогонка меня оттащила с проспекта и велела не высовываться, а я все равно сюда доковылял! Она твоя подруга, да?

«Она моя…»

Алексей не знал, что ответить. Она уже никто, верно?

Да и какая разница? Они живы. Они живы, разве имеет значение что-то еще?

Алексей опустился перед братьями на колени и сгреб их в объятия. Так он не прижимал их к себе даже в детстве. Петя ойкнул, Андрей неразборчиво заворчал. Но оба обняли его в ответ. Облегчение затопило Алексея, как первый весенний ливень, смывающий всю пыль, всю грязь. Сердце колотилось в груди. Если бы их сейчас видел отец…

– Чего это на площади опять расшумелись? – пробормотал Петя. – Слышите? То есть, ты слышишь, Алексей?

Алексей слышал. Переполошенные крики ему не понравились. Он вскочил и бросился назад.

Первым делом Алексей отыскал взглядом императора. Тот был на прежнем месте, у стены Зимнего дворца, держа на коленях голову дочери. Но взгляд его больше не смотрел в пустоту – он был устремлен на что-то в центре площади. Алексей повернулся и не поверил своим глазам. Там, где от разлома остался только призрачный шрам, по воздуху снова шла трещина.

Это невозможно! Да, материя между мирами на месте закрытого разлома некоторое время оставалась слабой, поэтому так важно было зачищать разломы со стороны Изнанки. Но после орды бесов, что они уничтожили, после того, как император сжег чудовищного исполина, неужели там осталось что-то еще?!

Император бережно положил тело дочери и вскочил, выхватывая шпагу. Барьер вновь стонал и прогибался, в воздух сочился зловещий багрянец. Алексей бросился к императору, и оба застыли, отчаянно не желая верить. В куцых рядах солдат на площади царил хаос, но даже успей они построиться – что толку? Их слишком мало. Алексей смотрел на лезущие из Разлома черные морды и медленно сходил с ума.

Вдруг готовые сорваться с красной трещины бесы замерли, точно уткнулись в невидимую преграду. Алексей обернулся к императору, но тот был озадачен не меньше – не он их остановил.

– Что за дьявольщина?! – рядом вырос Герман. – Откуда они взялись и почему не нападают?

Алексей прислушался к себе. Уж не он ли?..

Нет. Остатки тьмы в нем жалобно ныли – их не хватило бы и на то, чтобы одного разломного беса оттолкнуть. Но он почувствовал кое-что другое. Что-то, похожее на впившуюся в шею удавку, тянущую его, как поводок собаку.

– Что-то держит их с той стороны, – прохрипел Алексей, пытаясь ослабить ворот мундира. – И… тащит назад…

Бесов засасывало обратно в разлом, неумолимо, будто спасающихся с тонущего корабля моряков – в водоворот. Твари исчезали одна за другой, пока разлом не перестал расползаться, а в его багряных глубинах не остался всего один силуэт.

Человеческий.

Глава 71. Первый Консул

Выступивший из разлома человек на самом деле не был черным. Алексей был почти уверен, что глаза у него серо-голубые, кожа – изжелта-бледная, а ниспадающие на плечи волосы – темно-русые. Но, казалось, на какую часть тела ни глянь, к какой ни присмотрись, отовсюду сочилась тьма. Человек был болезненно худ: на впалых щеках остро выступали скулы, а ноги походили на лапы борзой – одни мышцы да кости. Нос с небольшой горбинкой лишь отдаленно напоминал птичий клюв, но Алексей не мог отделаться от ощущения, что смотрит на грифа или стервятника, принявшего человеческий облик. Такие птицы кружат над полями сражений в далеких странах, где войны никогда не прекращались. Вместе с тем – ступал он так величаво, что королевское одеяние пошло бы ему больше генеральского мундира. Только когда человек приблизился, Алексей осознал: тот был совсем невысокого роста, едва выше императора, но держал себя так прямо и гордо, что сразу и не заметишь. Во снах Алексей не мог разглядеть его лицо, но наяву узнал тотчас же. Перед ним был генерал Бонапарт.

По кровавой слякоти он ступал так же твердо, как по пыльным переходам древних пирамид. Алексей знал, как бесы помельче реагируют на черных исполинов – отлетают подальше, чтобы большой и сильный собрат не поглотил их, подпитывая собственную мощь. Он испытал нечто сродни: инстинкт вопил пятиться и отступать, забиться в щель поглубже, схорониться и переждать опасность. Но когда Бонапарт остановился напротив императора, этот инстинкт затмил другой порыв – встать между ними.

Бонапарт медленно наклонил голову. Как будто жалкий французский генералишко имел право приветствовать императора как равного…

– Ваше величество, – он говорил по-французски со странным акцентом, но, может быть, то пришептывала вместе с ним тьма. – Нас с вами свел несчастливый случай, но я рад возможности встретить вас. Меня зовут…

– Генерал Бонапарт, – перебил император. – Не беспокойтесь, я о вас наслышан. Вы заняли мой остров в Средиземном море.

Алексей шагнул было вперед, но Герман с силой стиснул его локоть.

– Да, действительно, – Бонапарт не моргнул и глазом. – Тогда я действовал как подчиненный французскому правительству военачальник и не имел намерения оскорбить лично вас. Если это единственное, чем я вызвал ваше неудовольствие, я уверен, в мальтийском вопросе мы сможем найти компромисс.

Император иронически улыбнулся.

– Добавьте к этому войну между нашими странами, и вы исчерпаете все причины моего неудовольствия вами.

Алексей не понимал, откуда в них обоих столько хладнокровия. Император ослаблен изнурительной битвой и, реши дышащий тьмой вражеский полководец на него напасть, едва ли сможет защититься царским огнем. Бонапарт же стоит в одиночестве посреди столицы враждебной державы, окруженный чужими военными. Что бы Герман ни говорил о его бессмертии, Алексей сомневался, что даже самый могущественный Темный останется на ногах, если снести ему голову пушечным ядром.

Бонапарт остался невозмутим.

– Войны заканчиваются, территории возвращаются. Если причины в самом деле исчерпываются этим, то я рад. Это значит, что по существу между нами ничего не стоит.

– Что же, Директория готова вернуть мне мою Мальту? – спросил император с насмешливым недоверием.

– Директория? – во взгляде Бонапарта проклюнулось веселье. – Я готов вернуть вам Мальту, ваше величество. Вы назвали меня генералом, но ошиблись. С недавнего времени я – первый консул, фактический правитель Франции.

У Германа вытянулось лицо. Алексей тоже не скрыл оторопи. Еще две недели назад Бонапарт был в Египте. В такой срок добраться до Франции, устроить переворот и появиться в Петербурге? Ни один человек на это не способен.

– Первым консулом? – только император сохранил подобие спокойствия. – Очередное изобретение вашей революции?

Бонапарт покачал головой.

– Революция кончилась, ваше величество. Начался новый век.

– Если только во Франции. Всему миру же до нового века еще несколько лет, – император вновь оглядел Бонапарта с головы до ног. Задумался. Кивнул. – Что ж, полагаю, Франции пойдет на пользу, если кто-то, наконец, наведет там порядок. Но для меня по-прежнему загадка, почему вы здесь.

Бонапарт пожал плечами.

– Доверенное лицо в Петербурге известило меня, в каком тяжелом положении находится ваша столица. Мне показалось чрезмерно жестоким отдавать целый город на растерзание демонам, когда в моих силах это остановить, поэтому я решил прийти вам на помощь. Я знаю, обо мне говорят многое, – на миг его взгляд соскользнул с императора на Германа, и Алексей снова едва не шагнул вперед, чтобы заслонить старика. – Однако я не чудовище и не нахожу наслаждения в бессмысленных смертях.

– Если вы говорите правду, это делает вам честь, – Алексей с ужасом заметил, что император смотрит на Бонапарта уже совсем другими глазами – внимательно и без неприязни. – Как вы добрались сюда так быстро?

– По оборотной стороне мира, – Бонапарт кивнул на мерцающий за его спиной Разлом. – Я неплохо освоил науку обманывать расстояние. Расстояние, но, увы, не время. Мне жаль, что я не смог прийти раньше.

– Вы сделали больше, чем я мог бы требовать и от союзника! – горячо возразил император. – А ведь наши страны воюют, – он сделал шаг вперед и протянул Бонапарту руку. – Я готов начать мирные переговоры, если вам будет угодно немного подождать. Я должен убедиться, что все мои подданные знают, что им делать дальше, и позаботиться о теле дочери.

– Разумеется, – Бонапарт крепко сжал ладонь императора, всматриваясь в его лицо с живым сочувствием. От вида их соединенных рук Алексея передернуло. – Я глубоко сожалею о вашей потере. Я не знал, иначе не стал бы вести разговоры о политике, когда следует приносить соболезнования. Мы можем отложить наш разговор до тех пор, пока…

– Часа будет достаточно, – мягко перебил император. – Одна смерть не должна останавливать нас от того, чтобы предотвратить тысячи других. Но я ценю, что вы предлагаете мне то, что революция не соизволила предложить Людовику Шестнадцатому.

– Тогда я буду ждать вас на набережной, – Бонапарт кивнул на голубевшую за дворцом Неву. – И, пожалуйста, не закрывайте разлом. Пока я здесь, ни одна тварь не проникнет в город, а вот добираться до Парижа по этой стороне будет обременительно.

Бонапарт зашагал к реке, так ни разу и не взглянув на Алексея. Тот впервые видел другого Темного во плоти, и вряд ли Бонапарт мог похвастаться иным. Неужели для него это ничего не значит?

Потом Алексей заметил, что его потрясывает. Он думал, беспокойство за императора заглушило инстинктивный страх мелкого хищника перед крупным, но на деле весь разговор его тело и разум сковывало такое чудовищное напряжение, что лишь вырвавшись из-под давящей ауры непостижимой силы, исходящей от Бонапарта, Алексей вспомнил, как это – дышать нормально. Императору хватило одного взгляда на него, чтобы махнуть рукой:

– Герман, проводи графа Аракчеева до его дома.

– Барона, – поправил Алексей, с трудом удерживаясь в поплывшем сознании.

– Учить меня вздумал? – император устало усмехнулся. – Сегодняшними подвигами ты заслужил себе графское достоинство.

Герман подхватил пошатнувшегося Алексея под руку, но смотрел только на императора.

– Ваше величество, подумайте как следует. Если положить этому человеку в рот палец, он откусит руку. Вспомните, что…

– Герман, – улыбка императора погасла, – я предупреждаю тебя в последний раз. Как бы велики ни были твои заслуги перед этой страной, если ты снова попытаешься указывать мне, что делать, мы распрощаемся навсегда.

Старика перекосило от досады, но он благоразумно придержал язык. Алексей тоже не осмелился возражать. Он едва стоял на ногах, а еще должен был узнать, что с Александром. Если императору так угодно, пусть разбираются с последствиями хаоса без него.

Слуги, которых Алексей с вечера отправил на ночное богослужение, еще не вернулись, зато в гостиной сидели друг против друга великий князь Константин и Адам Чарторыйский.

– Я распечатал бутылку вашего вина, – оповестил Константин, салютуя бокалом. – Потом пришлю вам новую.

– Плевать на вино, – отмахнулся Алексей. – Где цесаревич?

– Наверху, в ближайшей к лестнице спальне, – ответил Чарторыйский. Он тоже сжимал бокал, но к вину почти не прикоснулся. – Лекарь только что ушел.

– Что сказал?

– Жить будет, – Константин широко зевнул. – Может, даже не сильно охромеет.

– Трепетная братская нежность… – буркнул Герман, заглядывая в гостиную.

Константин расхохотался.

– Запас моей братской нежности на сегодня исчерпан, – он опрокинул в себя вино и потянулся к бутылке. В звуке, с которым горлышко звякнуло о стенку бокала, Алексею померещился тот же стеклянный звон, что и в смехе великого князя. – Вот увидишь, Герман, даже глухого и хромого нашего ангела будут любить больше, чем меня.

Алексей повернулся к лестнице.

– Посмотрю, как он.

– Был без сознания, когда лекарь уходил, – донеслось вслед, но он уже не слушал.

Взбежав по ступеням, Алексей повернул направо и зашел в небольшую гостевую спальню. Он ее даже обставить до конца не успел, тут только и было, что кровать да пара стульев. На негнущихся ногах Алексей подошел к постели.

Золотые кудри Александра разметались по подушке, такой же белой, как его лицо. Забытие не вернуло изящным чертам безмятежность – фигурные губы мучительно кривились, крылья носа подергивались, бронзовые ресницы трепетали. Повязку на ноге и другие возможные раны скрывало тонкое покрывало, к которому Алексей не посмел прикоснуться.

С минуту он стоял, скрючившись под мучительным гнетом вины. Потом упал на стул и закрыл лицо рукой.

Скрипнула дверь.

– Тебе надо поспать, – сказал Герман.

– Я посплю тут.

– На стуле?

– Да.

– Не глупи, мальчик. Он от этого быстрее не поправится.

– Я посплю тут.

Раздался тяжкий вздох, и шаги исчезли за порогом.

Да, конечно, быстрее не поправится. Хотя, может, если станет совсем худо, инстинкты подскажут цесаревичу, как воплотить в жизнь рисунок со стены древней пирамиды и сожрать Алексея, чтобы подпитать свои силы. Разве плохо? Ну а если нет – пусть, очнувшись, увидит, что Алексей о нем не забыл.

«Только один раз я уже оставил его умирать».

И поступил правильно, по-другому было нельзя. Алексей клялся в верности его величеству – на свете не было ничего важнее, чем император.

Это было правдой. Такой же правдой, как то, что друг из него паршивый.

Глава 72. Ганс фон Катте

Он сидел на стуле со связанными за спиной руками. Страшная глупость – возжелай он, его не остановили бы и кандалы, не то что веревка. Но он не двигался, хотя пальцы занемели, а лезущий в бойницу солнечный свет кусал глаза, напоминая об океане белого огня, едва не выжегшем его подчистую. Он ждал.

В коридоре раздались тяжелые шаги. Дверь натужно отворилась, пропуская в темницу прусского короля. Фридрих Вильгельм был один и выглядел почти миролюбиво, но по спине все равно прокатилась дрожь. Лошадь, которую слишком часто хлестали, трясется уже от одного вида кнута.

Король устроился на стуле напротив. Полоска света легла на его одутловатое лицо.

– Ну что, Катте? Слышал, приговоренные к смерти за несколько часов успевают переосмыслить целую жизнь. У тебя же было целых несколько дней. Преисполнился новых добродетелей? Раскаялся перед Богом и своим королем?

– Перед Богом мне раскаиваться не в чем. А перед королем – незачем, – голос чудом не задрожал. – Где принц Фридрих?

Он спрашивал это у каждого стражника, приносившего тюремные харчи, но ответа так и не добился.

– Да сдался же тебе твой принц! – король недовольно покачал головой. – А ведь когда-то ты был таким хорошим и верным гвардейцем… Кутил и пил, конечно, многовато, но кто не без греха? А тут заделался фанатиком, и было бы ради кого!

Он промолчал. Фридрих Вильгельм никогда не был и не будет тем, чем был его сын. Посвятив жизнь борьбе с демонами и людьми, он искорежил и свою душу, и свой царский огонь. Он не всегда был тем беспощадным тираном, которым стал в последние десять лет. Но, столько времени предаваясь войне и разрушению, король-солдат, которому когда-то он шел служить с благоговением, неизбежно разрушил себя. Осталась лишь оболочка, обуреваемая гневом на весь мир, низкими страстями и яростными вспышками огня, который горел слишком долго и слишком горячо. От мысли, что однажды такая судьба может постичь и принца, у него рвалось сердце.

«Может быть, короли не должны существовать. Но кто тогда защитит народ?»

– Чего вы хотите? – спросил он. – Если угодно меня казнить, так казните. Можете сопровождать меня до самого эшафота, если боитесь, что сбегу.

– Если бы я хотел просто тебя убить, то сделал бы это той ночью, – король нахмурился. – Скажи, Катте. Слышал ты когда-нибудь, чтобы один огонь сожрал другой?

Он вздрогнул. Старые легенды и домыслы, которые рассказывал учитель, нанятый для него в детстве отцом, всколыхнулись в памяти. Он столько лет гнал от себя эти мысли, и в то же время чувствовал, что некоторые догадки учителя были верны. Гершварц на службе у монарха самим своим существованием пробуждал в нем необъяснимый первобытный голод, утолить который не могло ничто. Ничто, кроме черного огня. Гершварцы и короли были неполны друг без друга, но и оказавшись рядом, не могли слиться воедино. Или просто не знали, как.

– Про гершварцев известно даже меньше, чем про демонов, – услышал он свой голос. – Я знаю не больше вашего.

– Я думал об этом так долго… – глаза короля затуманились безумием. – Зачем-то ведьм сжигали на кострах. Отчего-то даже в Древнем Риме правители сходили с ума к концу своего царствования. Во снах, где я делаю свое королевство великим, я сияю так, как не сиял никогда. И еще чаще мне снится, что я выпиваю по капле тебя. А ты – позволяешь мне.

Перекладина стула жестко впилась в спину.

– Вы хотите… – горло свело судорогой. – Вы хотите…

В улыбке короля не осталось ничего человеческого.

– Разумеется, хочу. Но, сдается мне, это процесс добровольный. Я пытался в ту ночь, но ты просто таял, как ледышка над костром. Душу Дьяволу продают по своей воле – может, и Дьявол должен продать свою душу сам?

«Да кто из нас еще Дьявол…»

Он сцепил зубы.

– Думаете, сможете меня заставить? Мне нет разницы, как умирать. Моя воля переживет тело.

– Гершварца можно пытать долго, – заметил король уже без улыбки.

– Гершварцы всю жизнь держат в узде демонов, подстрекающих выбрать легкий путь, – он оскалился: отчаянно, весело и зло. – Пытайте на здоровье.

Запрокинув голову, король расхохотался.

– Ну и дурак же ты, Катте! – выдохнул он, сотрясаясь грузным телом. – Думаешь, я тебя буду пытать?

На макушку будто опрокинули ведро ледяной воды.

– Вы не станете… – прошептал он неверяще. – Против вас обернется ваш собственный народ! Все соседние монархи обратятся против вас, если вы опуститесь до того, чтобы пытать собственного сына!

– Да, это все усложнит, – согласился король. – Поэтому для всех будет лучше, если ты согласишься сразу. Тогда я сохраню кронпринцу жизнь. Я даже оставлю его своим наследником, клянусь тебе в этом своим королевским огнем.

Он замер, дыша тяжело и рвано. Вот – выход. Его единственный шанс спасти принца. И разве не готов он был отдать за него жизнь?

Онемевшими губами он обвел:

– Как вы хотите это сделать?

Король хлопнул в ладоши.

– Честное слово, Ганс, я люблю тебя, когда ты такой сговорчивый! Сперва пройдет суд. Принца, разумеется, помилуют. Тебя – приговорят к смерти. Только это будет особая казнь. Я сожгу тебя в своем огне, прямо на эшафоте. А ты – прекратишь упрямиться и всю свою тьму бросишь мне навстречу.

– Но если не получится? Если я все сделаю, а вы не обретете того могущества, о котором мечтаете?

Король нахмурился.

– Я поклялся королевским огнем, Катте. Выполни свою часть уговора, и я выполню свою.

Выходит, не мгновенная смерть. Есть время все обдумать. Есть время подготовиться.

Король вышел, а он остался сидеть, опустив голову. По губам медленно расползалась улыбка.

Значит, шанс есть не только у принца Фридриха. Шанс будет и у него.

Алексей открыл глаза. Солнце уже садилось. Кто-то набросил ему на плечи шерстяной плед. Александр лежал как прежде, бледный, едва дышащий. Герман сидел на соседнем стуле и смотрел в окно.

Мысли текли медленно и заторможенно. Голова гудела. Алексей снова уронил ее на грудь.

Герман… фон Катте… «Шанс может быть и у него»…

– Но это невозможно, – пробормотал Алексей, хотя все начинало казаться даже слишком возможным. – Я бы почувствовал, если бы ты был Темным… Но он не умер, да? Ганс фон Катте?

– Ганс Герман фон Катте умер, – тихо ответил старик. – То, что осталось после него, это уже совсем другое дело.

Алексей чуть не вывихнул себе шею.

– Так это возможно! – выдохнул он, неверяще уставившись на Германа. – От этой силы можно отказаться!

Ну конечно, конечно, Алексей должен был узнать его! Ведь видел же это лицо в отражении, в самом первом своем видении! Да, молодое и полнокровное, обрамленное темными кудрями, но это было оно, пускай и высушенное теперь годами, потерями и бременем слишком большого знания.

– Да, способ есть, – кивнул Ганс Герман фон Катте. – Но я не думаю, что он тебе понравится.

– Ты должен был сказать раньше! – воскликнул Алексей и прикусил губу, испугавшись, что разбудит Александра. – Если бы я знал… Я бы… Я бы…

Но тут его придавила новая тяжелая мысль. Вторя ей, Герман уточнил:

– Ты бы оставил своего императора в одиночку расхлебывать все беды? Сомневаюсь. Ты и сейчас этого не сделаешь, хотя именно это я бы тебе и посоветовал. Но ты должен знать об этом способе, сейчас – больше, чем когда-либо. Я боюсь, скоро он может тебе пригодиться.

– Как…

Герман приложил палец к губам.

– Не слушай. Смотри.

И крепко сжал запястье Алексея.

Когда его выводили, из окна башни высунулся принц. Даже отсюда были видны его красные заплаканные глаза и дрожащие обескровленные губы.

– Ганс! – крикнул он. – Ганс, прости меня! Это я во всем виноват!

Из этого окна будет виден эшафот… Еще бы, разве мог Фридрих Вильгельм устоять перед соблазном заставить сына смотреть на казнь лучшего друга? Бедный принц… От мысли, что они видятся в последний раз, сжалось сердце. Но он вскинул голову и широко улыбнулся.

– Бросьте, ваше высочество! – крикнул он весело. – Мне радостно умереть за вас! Пожалуйста, будьте счастливы!

Облик рыдающего принца разрывал душу. Он поспешил сесть в карету. Та покатилась к площади.

Карета была тюремная, без окон. В сером полумраке он был один, вооруженный эскорт ехал снаружи.

Итак, времени мало. Он должен сделать все правильно, ориентируясь на зыбкую память, оставленную теми, кто был до него. Закрыв глаза, он собрал в кулак всю накопленную в последнюю ночь тьму. Позволил ей пропитать его насквозь, проникнуть так глубоко, как никогда прежде. Оплести черными сосудами кости, перевить жгутами мышцы, превратиться в оборотную сторону кожи и стать им – до самого конца. А потом резко выдохнул, выворачиваясь наизнанку. Он будто свежевал себя заживо – так болезненно, так неохотно отставала от него вторая сущность. Проще было вырвать себе ногти, искромсать кожу в кровавые лоскуты и по одной вытянуть жилы, чем терпеть эту муку. Но именно это он и сделал. Именно это он и должен был сделать.

На сиденье напротив очутился двойник – такой же темноглазый и темноволосый, такой же упрямый и живой. Но было что-то зловещее в изгибе его губ и черном пламени, горящем в зрачках. Он весь состоял из тьмы. Это был гершварц, в котором не осталось ничего человеческого.

Но это все еще была его тьма.

«Подними руку».

Двойник подчинился.

Это одурачит Фридриха Вильгельма. Двойник был пропитан демоническим огнем, раньше жившим внутри него. Может быть, план короля даже сработает, но отчего-то он был уверен: не выйдет. Чего-то не хватало, чтобы король получил желаемое, какого-то маленького кусочка. Но это уже неважно.

Он сдернул плащ, завернулся в него, как в покрывало, и забился под сиденье. Серьезной проверки такая маскировка не выдержит, но кому придет в голову шарить по полу, когда единственный заключенный сам шагнет навстречу?

Карета остановилась. Как раз вовремя.

Дверца распахнулась.

– На выход.

«Выходи».

Двойник поднялся с места и вышел навстречу стражникам. Затаив дыхание, он ждал, пока стихнут шаги. За пустой каретой следить не будут, да и зрелище предстояло такое, что все глаза будут прикованы к эшафоту.

Он услышал гомон. Услышал, как зачитывали приговор. Затем, выбравшись из-под сиденья, снова надел плащ и набросил на голову капюшон. На глаза упали волосы, и он не сдержал удивленного вздоха: белые, как снег.

Ну и хорошо – так точно не узнают.

По возбужденным возгласам он понял, что к народу вышел король. Пора.

Тихой тенью он выскользнул из кареты. Никто даже не обернулся – взоры были устремлены на помост, где перед королем стоял на коленях молодой темноволосый лейтенант.

Широким кругом обойдя стражников, он нырнул в самое безопасное место – в гущу толпы. Отсюда было неплохо видно эшафот: король воздел руку и положил ее двойнику на лоб.

«Отдай ему все».

Ослепительно засиял царский огонь. Двойник закричал – это был скрежет изничтожаемых демонов. Контуры фигуры пошли черными волнами.

«Отдайся ему целиком».

Тьма хлынула навстречу свету, но не сплелась с ним, а рассеялась, как утренний туман. Король зарычал от досады, но поделать ничего не мог. То, что секунду назад было красивым юношей, осыпалось пеплом у его сапог.

Так умер Ганс Герман фон Катте.

Когда толпа начала расходиться, он, слившись с ней, без труда затерялся в переплетении улиц. Также без труда раздобыл лошадь: денег не было, но он оставил расписку почерком Кита – с того уже не убудет. И, больше не скрывая своего лица, потому что был уверен, что его не узнают, выехал из города.

Дорога вела его меж тенистых рощ и зеленых холмов. В лицо бил влажный осенний ветер. Помня наказ своего учителя, он заговорил вслух:

– Я получил это знание от тех, кто был до меня, и оставляю тем, кто будет после. Мы храним этот секрет испокон веков, чтобы перед лицом неизбежных гонений у нашего рода оставался последний путь к отступлению. Я принял обет не открывать этот секрет никому, кроме других, подобных мне, и теперь налагаю его на тебя, кто бы ты ни был. Да будет так.

– Вот страшная тайна королевского огня, – проник в ухо жаркий шепот Германа. – Нам приходится бороться с желанием все разрушить, но они – мучимы жаждой всего и сразу. И когда разум устает бороться с этой жаждой, они начинают искать, чем еще ее утолить. Кто-то убивает своих детей, братьев, жен, потому что королевский огонь по природе своей каннибалистичен и так можно продлить его ровное безвредное горение еще на какой-то срок. Но это лишь временная мера. Могущество, к которому на самом деле толкает их огонь, обретается лишь сплетением света и тьмы. Не знаю, был ли в мире один король, которому это удалось. Может быть, это такая же несбыточная греза, как единый мир под властью одного монарха. Может быть, это обещанное второе пришествие. Или – предвещенный апокалипсис. Но я не верю, что из такого пятнающего душу акта может выйти хоть что-то хорошее. Я верю в таких королей, как Фридрих, которые до самого конца не уступили ядовитым нашептываниям великой власти. Я верю в таких гершварцев, как я, которые служат верно, но знают, когда вовремя уйти. Но в то, о чем мечтал Фридрих Вильгельм, и теперь, должно быть, мечтает Наполеон Бонапарт? Нет, в это я не верю.

– Разве это не значит, что Светлым и Темным лучше никогда не встречаться? – выдохнул Алексей тихо, боясь собственных слов.

– Может быть. Может, мы лишь ускоряем неизбежное, или же достаточно и одной встречи, чтобы пробудить эту жажду. Многие правители успешно противились своему голоду, независимо от того, были рядом с ними гершварцы или нет. А многие – поддавались ему по первому зову. Ты уже ничего не изменишь. Сегодня его величество израсходовал столько королевского огня, что уже никогда не оправится. Не знаю, что он будет делать дальше, но я не мог оставить тебя без этих знаний. А ты поступай как знаешь.

Герман отодвинулся и выпрямился.

Алексей покачал головой.

– Его величество никогда не станет таким. Ведь ты его знаешь, Герман, он всегда печется о благе простых людей, он любит свою семью, он…

Герман устало вздохнул.

– Куда больше меня волнует Бонапарт, – он снова посмотрел в окно. – Я не назвал бы его поразительным оратором, но он умеет очаровывать. Они еще час назад зашли во дворец, что-то горячо обсуждая. Происходит именно то, чего я боялся.

Алексей закусил губу. Все в нем требовало вскочить со стула и броситься во дворец. Но тут на постели зашевелился Александр, и вместо порога Алексей подлетел к его кровати.

Туманные голубые глаза раскрылись. Александр судорожно вздохнул, будто выныривая со дна озера.

– Адам…

Алексея скрутило злой болезненной судорогой. Сам виноват. В отличие от него, Чарторыйский не бросил Александра в кольце чудовищ.

Взгляд Александра прояснился. С неожиданной для раненого сноровкой он выпростал руку из-под одеяла и крепко сжал запястье Алексея.

– Он здесь? Он здесь, да?

– Кто? Князь Чар…

– Тот человек. Та тень…

Бредит? Неужели началась лихорадка?

Герман тоже подошел к кровати, с тревогой вглядываясь в искаженное лицо цесаревича.

– Вы про Бонапарта? Он сейчас в Зимнем дворце с его величеством. Вам-то он зачем сдался?

Александр сел так резко, что едва не столкнулся лбами с Алексеем. Его глаза сверкали.

– Мне нужно к отцу. Немедленно.

– Ваше высочество, – возразил Алексей, – я уверен, что лекарь запретил вам вставать. Ваша нога…

– Я приказываю! – перебил Александр так яростно, что у Алексея отнялся язык.

Он переглянулся с Германом. Тот пожал плечами.

– Как у вас тут говорят? «Хозяин – барин»?

Алексей подхватил Александра под руку. Его правая нога была туго стянута повязкой, но второй он ступал с исступленной решимостью. Алексей повел его вниз по лестнице.

Площадь успели расчистить от тел, но вытянутые морды пушек еще торчали средь груд щебня. На брусчатке бурой коркой застыла кровь. Разлом мрачно алел в воздухе, но Бонапарт сдержал слово – ни одного беса не выскочило из мерцающих глубин.

Прерывистое дыхание цесаревича щекотало Алексею подбородок. Он покосился на обесцвеченное лицо Александра.

– Вести вас прямо во дворец?

– Не надо, – глаза Александра превратились в ледяные щели. – Они идут.

Двери дворца распахнулись, и на каменное крыльцо выступили две величественные фигуры. Щеки императора горели лихорадочным румянцем – Алексей давно не видел его в таком возбуждении. Бонапарт был бесстрастнее, но и он выглядел довольным донельзя. Бок о бок, точно давние друзья, они направились к разлому. За ними последовала успевшая сбиться в кучу свита. Алексей изумленно выдохнул – среди них была мадам Шевалье.

Александр, державший руку у Алексея на плече, вдруг вцепился в него так, будто кожу хотел содрать.

– Ваше высочество, – прошипел Алексей.

Александр на него и не взглянул. Его глаза были прикованы к самопровозглашенному первому консулу.

Тревога вернулась, но радостное волнение, написанное на лице императора, помогало Алексею глушить мрачные мысли. До тех пор, пока странные, одновременно темные и светлые глаза не метнулись к Александру. На дне зрачков мелькнуло что-то звериное, грубое и неприкрытое. Александр напрягся всем телом. Алексей кожей почувствовал его ужас.

Император и первый консул остановились напротив них. Впервые с тех пор, как черная фигура шагнула из глубин разлома, Алексей увидел на тонких губах Бонапарта улыбку.

– Это ваши сыновья? – Бонапарт перевел взгляд с Александра на плетущегося позади Константина.

– Да, – подтвердил император. – Александр и Константин. А это граф Аракчеев, мой Темный.

– Ах да, – Бонапарт кивнул, едва скользнув по Алексею взглядом. Так кивают гостеприимному хозяину, который увлеченно хвастается своими гончими, до которых гостям нет дела. – Мы, кажется, встречались.

– Да, – процедил Алексей. – И в последний раз вы пытались меня задушить.

Бонапарт, казалось, уже позабывший о нем, снова повернул голову. На миг Алексей пожалел, что открыл рот.

– Это было не очень любезно с моей стороны, – признал Бонапарт с легкой усмешкой. – Но согласитесь, затруднительно отдать под трибунал шпиона, который прячется в твоей же голове.

– Оставим эти разговоры, – вмешался император. – Если бы мы не были способны забывать прошлое, то навсегда застряли бы в средневековье.

– Вы абсолютно правы, – согласился Бонапарт. И Алексей снова перестал для него существовать. – Его высочеству, кажется, нездоровится?

Пальцы Александра впились в плечо еще больнее, но вскинул голову он с неожиданной, сбивавшей с толку улыбкой.

– Прошу вас, не беспокойтесь обо мне, господин первый консул. Я уже перед вами в неоплатном долгу.

Поразительно, как быстро можно спрятать шипы за лепестками роз… Не знай Алексей всего, что знает, он без раздумий поверил бы в искренность этой улыбки. Может быть, ей поверил даже Бонапарт. Он тоже улыбнулся: в его улыбке было меньше меда и больше огня.

– Я буду вполне счастлив, если вы уплатите этот долг своим дружеским расположением.

Александр не дрогнул, хотя Алексей подозревал, что ему хотелось смыть с себя и этот взгляд, и эти слова.

– Я с удовольствием провел бы с вами больше времени, – Бонапарт прикрыл глаза, так что стало непонятно, к кому он обращается. – Но, к сожалению, Париж требует моего присутствия.

Алексей не вслушивался в прощание двух правителей. Его взгляд был прикован к мадам Шевалье. Та отделилась от свиты и невозмутимо приблизилась к первому консулу. На ней было ее обычное платье из синего шелка и меховая накидка, сливающаяся со струящимися по плечам роскошными каштановыми кудрями.

– А она-то тут что делает? – удивился Константин.

Мадам Шевалье с улыбкой повернулась к нему.

– Пользуюсь дарованным мне правом выехать из Петербурга, ваше высочество. Парижская сцена по мне заскучала.

– Бедный Кутайсов, – буркнул Константин. – Надеюсь, он с горя повесится.

Бонапарт протянул мадам Шевалье руку и напоследок одарил Александра улыбкой, показавшейся Алексею зловещей. Затем Бонапарт – хоть кто-то для разнообразия не пялился на мадам Шевалье влюбленным болваном – спокойно подвел свою спутницу к разлому. Миг – и они исчезли в алых глубинах. Император шагнул следом. Его ладонь вспыхнула, но свечение вышло дерганым и, неровным. Он отдернул руку и с удивлением уставился на нее. Заключил:

– Наработался на сегодня, – он позволил огню потухнуть и обернулся к Константину. – Ваше высочество, будьте так добры.

Константин шагнул вперед. Ему пришлось немного побороться с расходящимися краями, но через минуту разлом был закрыт.

Все облегченно выдохнули. Только Герман не сводил с императора встревоженного взгляда. Александр встрепенулся и дернулся вперед, чуть не свалив Алексея с ног.

– Ваше величество, нам надо поговорить.

Впервые за вечер император посмотрел на старшего сына. Как Алексей ни старался, он не смог разглядеть в этом взгляде ни тревоги, ни тепла.

– Да, – медленно сказал император. – Нам нужно поговорить. Немедленно.

Глава 73. Заговор

Никто не приглашал Германа поприсутствовать при разговоре императора с сыном, но тот все равно увязался следом.

– Как? – удивился император, проходя под зажигающимися окнами дворца. – И тебе нужно со мной поговорить?

– Да, ваше величество, – не смутился старик.

– Видите, Алексей Андреевич? – император иронически улыбнулся. – Всем от меня что-то нужно, кроме вас. За это я вас и люблю.

В любой другой день от таких слов, пускай и сказанных в шутку, Алексей бы расцвел, но сейчас его грызла тревога.

Александр даже не дождался, пока они зайдут в кабинет.

– Ваше величество! – выпалил он, отчаянно хромая за летящим по коридорам отцом. – Вы же не хотите всерьез заключить союз с этим… с этим…

Император глянул на него через плечо.

– Как быстро вас бросает от любезности к презрению! Десять минут назад вы благодарили первого консула за спасение вашей жизни.

Александр вспыхнул.

– Не знаю, зачем он это сделал, но сомневаюсь, что из человеколюбия.

– Так что же вы его не спросили? Я вот спросил.

Александр замер, но император продолжил идти, так что и ему с Алексеем пришлось не сбавлять шаг.

– И что он ответил?

– То, что я и ожидал. Искривление пространства на Изнанке нечаянно свело вас вместе, и он сделал то, что сделал бы на его месте любой достойный человек, – пришел на помощь. Как и сегодня.

– И вы ему верите?

– А вы полагаете, что шесть лет назад он уже обдумывал, как бы втереться мне в доверие?

– Ну не знаю, ваше величество, – буркнул Герман. – С Бонапартом я бы ни в чем не был уверен.

– Герман, твое мнение о первом консуле я понял с первого раза, необязательно повторять его еще десять.

Миновав часового, они, наконец, оказались в императорских покоях. Император отпер кабинет и прошел за стол. Алексей помог Александру опуститься в кресло и с облегчением выдохнул. Плечо ломило. Герман привалился к дверному косяку.

Перемена обстановки не сбила Александра с мысли. Он подался вперед.

– Почему вы ему верите? Он все это время был нашим врагом! Он…

– Прежде он служил революционному правительству, – перебил император. – Вы и ваши молодые приятели можете думать о французской революции что угодно, но лично я рад, что кто-то положил конец безумствам Директории. Пока у меня нет причин сомневаться в искренности первого консула. Я задал ему много вопросов и ни разу не поймал на лжи. Это мне следует спросить, в чем причина столь глубокой неприязни к человеку, спасшему наш город. Если вы, как и наш друг Герман, опираетесь лишь на предчувствия да опасения, я буду вынужден думать худшее.

Александр вздрогнул.

– Что – худшее?

Глаза императора были двумя кусками серого льда.

– Что обвинять всех вокруг во лжи склонны те, кто сами все время лгут.

Алексей сглотнул. Почему император вдруг так ополчился на своего наследника? Неужели только из-за того, что тот не смог до конца закрыть разлом?

– Зачем вы так говорите? – спросил Александр упавшим голосом. – Если я дал вам повод сомневаться в моей честности…

– Дали.

Алексей почувствовал, как кровь отливает от лица. Император пригвоздил цесаревича к месту стылым взглядом.

– Какие отношения у вас были с мадам Шевалье?

Секунду назад смертельно бледный, Александр залился краской.

– Ничего такого, что могло бы уронить тень на мою супругу, – выдавил он, опустив взгляд.

– Вам было известно о ее связи с Бонапартом?

– Если кто и должен был знать, то камердинер вашего величества.

– Уходите от ответа?

– Да откуда же я мог знать? – Александр, не выдержав, приподнялся с кресла, но тут же повалился назад с болезненным вздохом. Надтреснутым от боли голосом выдавил: – Может, какие-то слухи о том, что она французская шпионка, и ходили, но двор обо всех болтает, что в голову взбредет.

– Значит, если я сейчас прикажу позвать Чулкова и попрошу обыскать ваши комнаты, он не обнаружит ничего инкриминирующего?

По спине пробежал холодок – не от имени главного полицмейстера, а от того, что Алексей знал: если Александр больше не носит остатки несчастного письма в кармане, оно запросто может обнаружиться в его кабинете.

Но Александр не дрогнул.

– Вы найдете разве что несколько любовных записок. Обыскивайте, если моего слова вам недостаточно.

Император встал и молча вышел из кабинета. Герман последовал за ним.

Алексей поспешно наклонился к уху Александра.

– Вы все-таки его уничтожили?

– Нет, – обвел Александр одними губами. – Но и в моих комнатах его нет. Оно так истрепалось, что я не мог больше носить его с собой, да и все вроде бы улеглось… Я хранил его под двойным дном в ящике стола. Оно исчезло в ту ночь, когда ты танцевал с мадам Шевалье.

Алексей вытаращился.

– И вы думаете, что оно не попадет к его величеству?

– Две недели прошло. Если бы кто-то хотел на меня донести, то уже бы донес.

«Или просто ждал подходящего момента».

Александр слабо улыбнулся.

– Не волнуйся, никто не знает, что тебе известно об этом письме. Сделаем вид, что… – он осекся, заслышав шаги.

В кабинет просунулся Адам Чарторыйский.

– Я только что видел, как его величество куда-то несется сломя голову. У вас тут все в порядке?

– В полном, – откликнулся Александр с вымученной жизнерадостностью. – Меня обвиняют в государственной измене, а так – ничего нового.

Чарторыйский побледнел.

– Не шутишь?

– Нет. Спроси вон Алексея Андреевича.

Алексей наградил Чарторыйского мрачным взглядом.

– Ты хочешь, чтобы я… – начал Чарторыйский, но Александр отмахнулся:

– Нет. Иди лучше, а то попадешь под горячую руку.

Чарторыйский кивнул и исчез. Быстро же он…

Император вскоре вернулся и как ни в чем не бывало уселся за стол. Герман тоже занял прежнее место.

– Подождем, – сказал император. – Если все, что сказала мне о вас мадам Шевалье, окажется клеветой, вы получите от меня самые искренние извинения.

К лицу Александра только начала возвращаться краска, но тут оно побелело снова. Он с мольбой уставился на отца.

– Разве вы не видите, что происходит? Она все делает по его указке, а ему только и нужно, чтобы вы мне не верили! Я вижу этого человека насквозь, и он это чувствует, вот и все.

Алексей не испытывал к Бонапарту ничего, кроме опасливой неприязни, но даже ему показалось, что Александр перегибает палку. Герман хотя бы провел бок о бок с Бонапартом несколько месяцев, но Александр имел с ним лишь две встречи, в одну из которых Бонапарт был с ним до неприличия любезен, а в другую – спас ему жизнь. Это, да еще сны. Да, сны бывали непростыми, но одно дело – видеть отрывки прошлого или настоящего, но будущего? Будущее не мог знать никто.

– Вас, часом, не лихорадит? – поинтересовался император с насмешливым участием. – Если вы так тяжело переносите боевые ранения, скажите – я прикажу постелить вам постель в приемной.

– Мои комнаты недалеко, – пробормотал Алексей, но его никто не услышал.

Александр так отчаялся, что решил зайти с другой стороны.

– Если вы пойдете на союз с Францией, это будет означать разрыв с Англией, а может, и со всеми остальными странами антифранцузской коалиции. А Франция никогда не заменит для нас Англию.

Во взгляде императора мелькнуло любопытство.

– Неужели вас и с лордом Уитвортом связывает тайная дружба? Или, может, с госпожой Жеребцовой?

Александр тряхнул головой.

– Англия наш главный торговый партнер! Как отреагируют дворяне и купцы, если больше не смогут отправлять туда все, чем сейчас живут?

Алексей впервые слышал, чтобы Александр говорил с отцом о государственных делах, тем более с таким жаром. Император казался изумленным не меньше.

– День удивительных открытий, – он откинулся на спинку стула. – То из вас слова не вытянешь о государственных делах, то эти внезапные познания о нашей внешней политике… Не буду скрывать, ваше высочество, вы не делаете свое положение лучше.

Александр беспомощно закрыл глаза. Алексей не имел права судить чужие семейные отношения – сам почти год с родным братом не разговаривал, – но даже ему показалось, что император заходит слишком далеко. Не может же его величество всерьез подозревать сына в измене… Нет, просто ненавидит ложь, а сегодня на него столько всего обрушилось… Но гнев уляжется, как всегда, и все снова будет в порядке. Александра никуда не поедет, Нелидова выдаст парочку остроумных фраз и очаровательных улыбок, и император снова будет смеяться. Прошлое забудется, и они смогут начать все с чистого листа. Первая страница после великой победы.

«А Елена? Разве может все снова быть хорошо после этого?»

Император повернулся к Герману.

– Ну а ты что хотел?

Старик, с преувеличенным интересом разглядывающий обивку кресла, поднял брови.

– А что, публичная порка вашего сына уже закончилась?

Алексей вытаращился на него. Доводить его величество, когда он и так на взводе…

Ясно, чего Герман завелся, – в памяти еще живы были воспоминания Катте. Но ведь это совсем другое! Император никогда бы не поднял руку на своего ребенка, он их всех любил, всем старался уделять время, даже самым младшим. Не мог же Герман…

Лицо императора потемнело.

– Ты переходишь всякие границы. Говори, что тебе нужно, или проваливай.

– Да нет, мне уже ничего не нужно, – с тяжелым вздохом Герман выпрямился. – Я хотел предложить вам отречься – от остатков своего царского огня и от престола, чтобы спасти вашу душу. Но теперь вижу, что уже слишком поздно. Вы несетесь к обрыву и сами того не замечаете. Лучше уж воспользуюсь вашим щедрым предложением никогда больше не появляться в Петербурге. Я довольно насмотрелся на то, как вы пытаетесь быть Фридрихом Великим, и мне будет еще больнее смотреть, как вы превращаетесь во Фридриха Вильгельма Первого.

На счастье старика, он исчез прежде, чем до присутствующих в полной мере дошел смысл сказанного. Александр вжался в спинку кресла. Император побагровел так, что Алексей за него испугался. Об косяк, к которому прежде прислонялся Герман, разлетелась чернильница, забрызгав мундир Алексея. Император саданул кулаком по столу.

– Ты это слышал? – обратился он к Алексею трясущимся от гнева голосом. – И еще говорят, что я слишком суров! Да при моей матери он бы уже болтался на виселице!

Алексей не посмел ответить.

В эту минуту объявился граф Пален.

– Ваше величество, – возвестил он. – господин главный полицмейстер просил передать, что обыск закончен.

Палена еще не хватало… Вот уж кто сдаст Александра с потрохами и не поморщится.

– Отлично! – император вскочил. – Вы еще не в обмороке, ваше высочество? Пойдемте, прогуляемся до ваших покоев.

В кабинете цесаревича царил беспорядок: ящики выдвинуты, книги вытащены с полок, даже диванные подушки разворочены. Главный полицмейстер Чулков, сухой и строгий, ждал у письменного стола. В руках он держал раскрытую книгу. Алексей пригляделся: «Брут», трагедия Вольтера.

– Я нашел вот это, ваше величество.

Александр, снова повисший на плече Алексея, устало поднял голову.

– Книгу? Вы нашли у меня книгу?

– Не книгу, ваше высочество, – поправил Чулков. – Бумагу в ней.

Император подскочил к нему.

– Какую бумагу?

Чулков опустил книгу, и Алексей с содроганием увидел между страниц уже знакомый обгорелый листок. Император забегал глазами по изувеченным строчкам.

– Это почерк первого консула. Сегодня я видел, как он расписывается.

– Согласитесь, этого я знать никак не мог, – выдавил Александр.

Алексей ничего не понимал. Кому могло взбрести в голову вытащить бумагу из потайного ящика, только чтобы перепрятать в стоявшую тут же книгу? Да еще тогда, когда об обыске комнат цесаревича не было и речи? Дело пахло заговором, но разве был во дворце хоть один человек, который не любил бы Александра? Двор его обожал, военные – превозносили. Оставалась только мадам Шевалье, но как бы она сюда попала? В ночь, когда пропала бумага, она танцевала с Алексеем на балу, а затем – спешно бежала из дворца. Ни времени, ни возможности.

– Не могли, – согласился император. – Но вот догадаться, хотя бы о том, что простые актрисы обыкновенно не хранят у себя подобные письма… – он еще раз всмотрелся в бумагу, вернее, в страницу под ней. – А место-то какое выбрали – убийство Цезаря Брутом. Интересное у вашего высочества чувство юмора.

– Вы правда думаете… – голос Александра срывался. – Вы правда думаете, что, будь у меня такая бумага, я держал бы ее в этой книге на этой странице?

– И это ваш главный довод в свою защиту? – император с отвращением отшвырнул книгу. – То, что если бы вы взялись интриговать против меня, то интриговали бы поискуснее?

– Мой главный довод?! – голос Александра взвился. – Мой главный довод в том, что я ваш сын и ничем не заслужил такого обращения! Я всегда был вам предан. Если вы готовы обвинить меня в измене только от того, что кто-то подложил это проклятое письмо в эту проклятую книгу, вы так же несправедливы ко мне, как ее величество была несправедлива к вам!

Пришел черед императора бледнеть. Алексей понятия не имел, чем закончилась бы эта сцена, но тут на пороге объявилось новое действующее лицо.

Это была Елизавета Алексеевна.

– Ваше высочество, – сухо приветствовал невестку обернувшийся император. Алексей воспользовался этим, чтобы успокаивающе сжать плечо Александра. Того трясло. – Извините за учиненный беспорядок. Мы скоро вернем покои в ваше полное распоряжение.

Но Елизавета Алексеевна будто и не заметила постигшее кабинет разорение. Обычно тихая и замкнутая, сейчас она шагнула к императору так решительно, что тот вздрогнул.

– Ваше величество! – глаза Елизаветы Алексеевны сияли. – Я пришла объявить вам важную новость. У вас будет внук.

Глава 74. Новый век

Смешного в ситуации было мало, но выжатому разуму Алексея показалось страшно забавным, что удивленнее всех выглядел сам Александр. Впрочем, на цесаревича смотрел он один – все прочие взгляды устремились к Елизавете Алексеевне. Император так и вовсе застыл с приоткрытым ртом.

– Это… – его голос прервался. – Это замечательные новости, ваше высочество. Я очень за вас счастлив.

Елизавета Алексеевна улыбнулась и подошла к Александру, на губах которого тоже потихоньку расползалась улыбка. Крепко сжала его руку. Строго произнесла:

– Больше никаких боевых ранений, ваше высочество. Мне теперь нельзя волноваться. В церкви я всю ночь молилась за ваше благополучие со всеми этими бедными людьми и чуть с ума не сошла, когда стали говорить, что вы ранены. Умоляю, обещайте мне, что больше такого не повторится.

Александр невольно покосился на отца.

– Это… не совсем в моей власти. Но я сделаю все, от меня зависящее.

Алексей с тревогой наблюдал за императором. Известие о долгожданной беременности великой княгини развеяло грозу, но надолго ли?

– Господин полицмейстер, – обратился император к Чулкову. – Вы свободны. Вас, Алексей Андреевич, жду утром с рапортом о состоянии войск – или того, что от них осталось. Петр Алексеевич, пойдемте со мной, вы мне нужны.

Пален послушно последовал за императором. Чулков тоже поспешил убраться восвояси. Алексей хотел было последовать их примеру, но для этого нужно было усадить куда-нибудь Александра, а тот словно в землю врос, изумленно разглядывая Елизавету Алексеевну. Та уже не лучилась восторгом, а снова сделалась спокойной и собранной. Наконец, Александр выдавил:

– Это правда?

Елизавета Алексеевна пожала плечами.

– Может быть, это будет внучка – я не провидица. Только не надейтесь, что я смогу производить ребенка каждый раз, когда нужно будет отвести от вас гнев его величества.

– А, – Александр улыбнулся. – Так Адам за тобой побежал.

Елизавета Алексеевна молча сжала его руку и вышла в соседнюю комнату. Алексей проводил ее озадаченным взглядом. Он опять ничего не понимал.

Александр обвел взглядом разоренный кабинет, и его снова сотрясла дрожь.

– Помоги мне сесть, – попросил он сдавленно.

Алексей помог ему устроиться в кресле. На цесаревиче не было лица. Обычно новости о беременности жены встречают не так, но сегодня и обстоятельства были исключительными.

– А я ведь говорил тебе, помнишь? – пробормотал Александр. – Что именно так все и будет, если он узнает. Видишь теперь, что я был прав?

– Всего этого могло бы не быть, если бы вы сразу рассказали его величеству все, как есть.

Александр сверкнул глазами.

– Ты сам в это веришь? После сегодняшнего?

Алексей вздохнул. У него не было сил спорить.

– Худшее позади, – он постарался говорить убедительно. – Вот увидите, его величество скоро все забудет.

– Забудет? – голос Александра дрогнул. – Никогда он ничего не забудет. Будто ты его не знаешь… А теперь, когда он связался с этим проклятым Бонапартом… О господи, что же мы все наделали?

Его речь снова превращалась в бессвязный поток слов. Алексей опустился на колени и заглянул Александру в лицо.

– Ваше высочество, – позвал он. – Почему бы вам на один вечер не позабыть обо всех тревогах и просто не порадоваться? Ведь вы станете отцом. Разве это не замечательно?

Александр растерянно уставился на него.

– Я? Стану отцом?

И расхохотался.

Впечатлительный цесаревич все же не выдержал потрясений сегодняшнего дня. Оставалось надеяться, это временно.

Алексей оставил помешавшегося Александра на попечении Елизаветы Алексеевны, но уйти на заслуженный отдых не мог – оставалось еще одно дело. Час был поздний. Может, он уже опоздал, но… Сознавая, что нарушает все мыслимые и немыслимые нормы этикета, Алексей зашагал в покои Нелидовой.

Нашел ее уже в коридоре, в сером походном плаще и с пустыми комнатами за спиной. В последние два года многим пришлось научиться быстро собирать вещи…

– А, Алексей Андреевич, – в тусклом взгляде мелькнула искра веселья. – Смотрите-ка, я снова уезжаю, а вы снова остаетесь. Если я скажу, что судьба вечно норовит свернуться в петлю, вы снова обвините меня в излишнем мистицизме?

Но Алексей обвинил ее в другом:

– Зачем вы уезжаете? Вы же знаете его величество, он остынет. Если вы попросите прощения…

– То он сразу простит мне смерть одной дочери и изгнание другой? – Нелидова кисло улыбнулась. – Сомневаюсь. Нет, Алексей Андреевич, я не собираюсь просить прощения. Все, что я сказала вам на набережной, я могу повторить и Павлу Петровичу. Мое время подошло к концу, вот и все. Нет ничего хуже актрисы, которая задерживается на сцене слишком долго.

Алексей не верил своим ушам.

– Да куда же вы поедете?

– Для начала – в Эстляндию. Уверен, граф и графиня Буксгевден не обделят меня своим гостеприимством. Павел Петрович очень удачно отставил моих друзей от двора за несколько месяцев до меня.

– Но как же… – Алексей беспомощно замолчал, отчаянно пытаясь найти нужные слова.

Нелидова с грустной усмешкой покачала головой.

– Бедный Алексей Андреевич. Никогда-то вы не знаете, что сказать. Ну пойдемте, проводите меня до кареты.

Проходя к лестнице, Алексей заметил в дальнем коридоре полускрытых тенями Палена и Кутайсова. Они не стали здороваться, но Алексей чувствовал, что их с Нелидовой провожают два пристальных взгляда. Его нечеловеческий слух донес обрывок тихого разговора:

– …в расчете.

Какой же у Палена омерзительный, приторно-любезный тон…

– Было бы ради чего, – фыркнул Кутайсов. – Она…

Их разделили стены.

– Ну вот, – вздохнула Нелидова. – Теперь и эти споются. А ведь Петр Алексеевич казался мне таким приличным человеком… – она прижала руку к губам и дрожаще выдохнула. – Бедный Павел Петрович, ну как он тут будет без меня в этом змеином гнезде?

«Так не уезжайте», – снова хотел сказать Алексей, но сдержался.

Глаза Нелидовой влажно сверкнули.

– Не бросайте его, хорошо? Мы-то с вами знаем, какой он добрый. И он бы всегда таким был, если б только все любили его так, как мы.

Горло опалило горько-сладким облегчением – хоть кому-то не приходилось доказывать то, в чем Алексей сам едва не усомнился.

– Конечно, я его не оставлю, – что-то в жизни должно быть вечным и незыблемым. Иначе – хаос и безумие. – Он мой император. Я буду служить ему, пока нужен.

Нелидова благодарно сжала его руку.

– Вот и уезжать уже не так страшно.

Они вышли из дворца и зашагали к проспекту, проехать по разрушенной площади было невозможно. На Невском уже ждала запряженная лошадьми карета.

– Вот и все, – сказала Нелидова.

Свет фонаря окрасил ее лицо бронзой. Широкий проспект, на котором еще утром шла битва не на жизнь, а на смерть, был тих и пуст. Кучер клевал носом на козлах.

– Разве не странно? – задумчиво проговорила Нелидова. – Скоро наступит новый век, а нас в нем может и не быть.

– Я не хочу никакого нового века, – сказал Алексей едва слышно, как будто ранясь о собственную искренность. – Я хочу, чтобы все было как раньше.

– Глупый Алексей Андреевич, кто же будет вас спрашивать? Даже такому исполину, как восемнадцатый век, придется подвинуться и уступить место новой эпохе. Будете противиться – только станете несчастным и сделаете несчастными всех вокруг. «Вчера» было хорошим, а каким будет «завтра», вы не узнаете, если заткнете уши и зажмурите глаза, – Нелидова вздохнула. – Ну все, прощайте. Если будущее окажется ласковее, чем вы о нем думаете, может быть, мы еще увидимся.

Она легко вскочила на ступеньку кареты и скрылась внутри. Дверца захлопнулась. Кучер встрепенулся и хлестнул лошадей. Заворочались в талом снегу колеса. Алексей остался стоять, сперва провожая взглядом карету, затем – запрокинув голову к беззвездному черному небу.

Пошел снег, и крупные снежинки оседали на его спутанных черных волосах и темно-зеленом мундире. Порыв ветра чуть не сшиб его с ног, высек из глаз злые слезы. Алексей погрозил ему кулаком. Но ветер, как и ход времени, был безучастен к его гневу.

Подходил к концу восемнадцатый век. Неумолимо надвигался новый.

Примечания

1

Каплун – откармливаемый на жаркое петух.

2

Мой милый мальчик (нем.).

Content

Элиот Лилит
Бес лести предан

I. Дитя Ночи

Глава 1. Избранник тьмы

Глава 2. Бесы

Глава 3. Кадеты

Глава 4. Петербург

Глава 5. Разлом

II. Кадет

Глава 6. Кадетский корпус

Глава 7. Вечерний класс

Глава 8. Игла

Глава 9. Смысл

III. Гатчина

Глава 10. Перевод по службе

Глава 11. Цесаревич

Глава 12. Обед во дворце

Глава 13. Черная тайна

Глава 14. Наставник

Глава 15. Бесы и мальчик

Глава 16. Как умирают Темные

Глава 17. Гость в Гатчине

Глава 18. На задании

Глава 19. Тень

Глава 20. Матушка-Императрица

Глава 21. Право крови

Глава 22. Возвращение

IV. Восхождение

Глава 23. Гром

Глава 24. Законы природы

Глава 25. Обещание

Глава 26. Отъезд

Глава 27. Наследник

Глава 28. Клятва

Глава 29. Переговоры

Глава 30. Черное сердце

Глава 31. Шпага

Глава 32. Семья

Глава 33. Двойники

Глава 34. Потерянный сын

Глава 35. Похороны

Глава 36. Дудочник

Глава 37. Обезьянка

Глава 38. Возвращение фрейлины

Глава 39. Полк Нелидовой

V. Новая эпоха

Глава 40. Запах перемен

Глава 41. Аномальный разлом

Глава 42. Великое Неизвестное

Глава 43. Новобранцы

Глава 44. Война с ветром

Глава 45. Бриллиантовый князь

Глава 46. Ангел и бес

Глава 47. Улыбки и сплетни

Глава 48. Милостыня

Глава 49. Город на костях

Глава 50. Чертова пасть

Глава 51. Экспедиция на Изнанку

Глава 52. Разгадка разломов

Глава 53. Красно-белый офицер

VI. Le théâtre

Глава 54. Тлеющий мир

Глава 55. Снова – столица

Глава 56. Горящий гершварц

Глава 57. Граф де Нуар

Глава 58. Пожар

Глава 59. Ночное свидание

Глава 60. Объявление войны

Глава 61. Тяжесть короны

Глава 62. Сердцеед

Глава 63. Беглец

Глава 64. Великий магистр

VII. Темный Гость

Глава 65. Черти пляшут

Глава 66. Зов маяка

Глава 67. Военный совет

Глава 68. Государь

Глава 69. Перед рассветом

Глава 70. Битва за город

Глава 71. Первый Консул

Глава 72. Ганс фон Катте

Глава 73. Заговор

Глава 74. Новый век

Примечания