Новая фантастика 2025. Антология № 9

Серия «Легенда русского интернета»

Иллюстрация на обложку – Гражданкин В. В.

Иллюстрации – Седов С. Г.

Авторы:

Березуцкий М., Головачёв В. В., Дёмин А., Зауэр И., А. де Клемешье, Королёва Ю., Ляшов Ю., Небелицкая О., Осинская Т, Ткаченко Н., Цыбульский С., Чернов С., Эльба И., Юрченко В.

Жюри конкурса:

Михаил Форрейтпер, Маргарита Блинова, Алекс де Клемешье, Александра Черчень, Владимир Ларионов

Председатель жюри:

Василий Головачёв

© Кузнецов А. О., 2025

© Коллектив авторов, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Предисловие

В далеком уже 2016 году клубы «Настоящий писатель» и «Бумажный слон» замахнулись на создание самой крупной премии для начинающих русскоязычных фантастов. Главной целью было создать трамплин в карьеру для талантливых начинающих авторов отечественной фантастики.

После длительного изучения существующих конкурсов, за образец был взят один из самых эффективных конкурсов в мире, с точки зрения создания новых имен в фантастике – «Писатели Будущего» (Writers of the Future), основанный еще в далеком 1983 году писателем и философом Л. Роном Хаббардом. Будучи одним из самых читаемых авторов США первой половины XX века, Хаббард знал, как трудно бывает пробиться в профессию, и хотел поддержать достойных новичков. Решением стал конкурс фантастического рассказа для начинающих авторов, который поддержали коллеги и старые друзья писателя – Роберт Хайнлайн, Рэй Бредбери и Роджер Желязны.

Данный конкурс существует до сих пор, в жюри одни легенды фантастики сменяются другими, а число победителей, которые получили тот самый билет в профессию, к 2025 году превысило 150 человек. Конкурс помог зажечь такие звезды как: Дэйв Вулвертон, Роберт Рид, и Нина Кирики Хоффман.

Организаторы «Новой Фантастики» уверены, что среди русскоговорящих авторов никак не меньше талантливых фантастов, чем среди англоязычных! Поэтому, взяв все лучшее из проверенного конкурса, мы адаптировали его к русской действительности. Идея нашла отклик у русских фантастов, и жюри первого сезона состояло из звезд жанра. Начинающие авторы тоже не обошли идею стороной и в первый же год на конкурс было прислано почти 800 работ. А вручение премии на Новом Арбате в мае 2017 года и вовсе было оценено рядом старожилов индустрии как одно из самых ярких литературных мероприятий года.

Сегодня «Новая фантастика» это конкурс с некоторой историей. В жюри находятся не только звезды, но и живые легенды отечественной фантастики, за 9 лет в нем приняли участие более 6000 конкурсантов, а церемония вручения задает тон всей индустрии. И вот, в декабре 2022 года, организаторы получили награду «Пушкинской премии», в номинации «Лучшая литературная премия в России»!

Но главное достижение для нас, это успехи победителей прошлых лет. Среди них многочисленные победы в конкурсах, профессиональные премии, и более 150 000 экземпляров опубликованных работ разных авторов. В частности восемь (!) романов победителя 2018 года – Яны Летт, вышедших в крупных издательствах.

В сборнике 2025 года вы найдете не только лучшие рассказы шестого сезона конкурса, но и рассказы именитых авторов, призванные поддержать новичков и придать им уверенности.

Мы надеемся, что вам понравится этот сборник, и вы запомните этих авторов. Ведь в конечном итоге, судьба победителей находится именно в ваших руках – в руках читателя.

Приятного чтения!

Организаторы конкурса «Новая фантастика»

Василий В. Головачёв

За что мы любим научную фантастику

Научная фантастика – это очень широкий пласт культурных связей и литературы. Она начала развиваться ещё в прошлом веке – в пятидесятых годах, когда фантастики издавалось очень много. И на мой взгляд, именно научная фантастика помогла нашему народу. Во-первых: победить, потому что это был популярный жанр и, несмотря ни на какие трудности, люди верили, что всё впереди будет хорошо.

Во-вторых: благодаря этому жанру получилось восстановить страну, потому что вдохновлённый мечтами фантастов народ после войны массово пошёл в институты и техникумы. Люди смотрели на этот большой мир, который надо было исследовать, и грезили новыми прорывами в науке.

В конце концов именно наука вела нас вперёд. Фантастика, можно сказать, ближнего прицела, она, в общем-то, и сыграла значительную роль в небольших, но очень важных изобретениях послевоенного времени. А самым заметным влиянием научной фантастики на СССР, конечно, стали реализация космической программы и строительство кораблей, которых ещё никто не знал.

Люди очень хотели идти вперёд и развивать страну. И наука тогда играла очень большую роль. Поэтому жанр получил большое распространение и активно развивался. И мы пошли вперёд резво изменять ситуацию на планете, в первую очередь у себя в России.

Причём тут очень сложно выделить какого-то одного писателя. Даже десять сложно выделить! Часто отцом советской научной фантастики называют Александра Беляева. Но писателей, которые её сформировали, были даже не десятки, а сотни! Тот же Сергей Беляев, однофамилец, Иван Антонович Ефремов, которого я обожаю, Шалимов, Гуревич, и если всех перечислять, нам вряд ли хватит объема одной статьи. Чуть позже появились такие писатели, как Стругацкие, которые тоже внесли значимый вклад в развитие жанра.

Причём важно, что это были не разовые произведения, когда человек пишет во всех жанрах, и иногда что-то в жанре фантастики. Нет, научная фантастика была их основным жанром! Поэтому у них было более обширное поле деятельности, чем у тех, кто к данному жанру обращался редко.

Научной фантастике сложно дать какое-то короткое определение. Да, она должна быть основана на научных знаниях, в ней должно быть какое-то научное ядро – будь то полёты в космос, чёрные дыры или даже представления о машине времени. Но на мой взгляд, самое главное в научной фантастике – она должна положительно влиять на читателя.

Я все-таки по образованию инженер-электронщик и всю жизнь учусь, в том числе изучал физику и астрономию. И я считаю, что фантастика даёт гораздо больше вариантов развития социума, развития Вселенной, наших образовательных усилий. Она учит отделять зёрна от плевел и думать о том, как реализовать мечты и применить наши знания для новых прорывов.

К сожалению, сегодня можно констатировать, что интерес к жанру снизился как у читателей, так и у писателей. И это плохо не только для нас – для фанатов жанра. Это плохо для развития науки. Причём, тревожный звонок для меня, что в научной фантастике сегодня мы отстаём от США и даже от Китая. Последние, кстати, занялись развитием своей фантастики совсем недавно, осознав в какой-то момент, что этот жанр требует поддержки на государственном уровне.

Новый золотой век научной фантастики в России не родится на голом энтузиазме. Я считаю, что для этого нужна такая же, как в Китае, поддержка на государственном уровне. Чтобы фантастику продвигали в школах, чтобы проводились разные форумы, мероприятия и, конечно же, конкурсы, которые будут находить новые таланты и помогать им!

И я уверен – эта инвестиция себя многократно окупит! Подобно тому, как уже происходило раньше, новая волна развития научной фантастики в обозримой перспективе приведёт к научным прорывам и выведет Россию на новый технологический уровень!

И именно в таком мире мне хотелось бы жить, где наша страна лидирует в науке, покоряет космос, а мы – любители жанра – наслаждаемся замечательными произведениями отечественной научной фантастики и гордимся нашими авторами.

2025 г.

Рассказы

победителей

9 сезона премии

«НОВАЯ ФАНТАСТИКА»

и не только

Андрей Дёмин

Пустое сердце Пьеро

Если бы я мог… Если бы понял!

Разгулявшийся ветер налетел с новой силой, швырнув в лицо хлопья ноябрьского снега. Отшатнувшись, я рухнул на скамейку, стараясь сохранить уплывающее в темноту сознание. Без толку. Слишком ярко догорал закат над Обью, слишком сильно ныло где-то внутри мёртвое сердце.

Если бы знал заранее, почему она так смотрела. Если б понимал, откуда печаль в раскосых зелёных глазах!

Ветер не унимался, лишь заунывно тянул печальную песню, а снег, наметённый мне на колени, не таял. Время почти подошло. Вдыхая запах разлапистой ели, нависшей над лавочкой, я в который уже раз вспомнил её руки.

* * *

Всё началось с прикосновений – мягких, но полных силы. В душной темноте я ощущал касания узких пальцев, плясавших по мне. Странное дело – чем дольше они двигались, тем яснее и чётче становились ощущения. Пляска пальцев сменялась мерным поглаживанием ладонями, чтобы вскоре вновь оставить на теле свежие отпечатки. Нежные руки дышали жизнью, касаясь меня везде. Иногда казалось, что они глубоко внутри, перебирают внутренности, собирая в отлаженный механизм.

Не знаю, сколько это продолжалось. Когда пальцы отыграли на груди финальный аккорд и исчезли в темноте, моих уст коснулось что-то новое. Что-то мягкое, с лёгким привкусом болотной ягоды. Что-то пахнущее полынью и мятой…

Что-то, похожее на девичьи губы.

Но по пробуждении были лишь луна и звёзды тёмной осенней ночи. Надо мной, подо мной и вокруг меня шумел увядающий осенний лес. Я был совершенно гол, и злой ночной ветер забирался, казалось, под самые рёбра. Пришлось встать.

Отряхнув налипшие на спину листья и остатки травы, я огляделся. Лунный свет заливал небольшую поляну, выхватывая из кромешной тьмы очертания низенькой избушки. Едва взглянув на неё, я понял: это мой дом. Место, в которое нужно возвращаться раз за разом.

И я вернулся. Открыл чуть скрипнувшую дверь, погрузился в душный полумрак избушки.

Здесь было так же тесно, как казалось с улицы. Дом, состоящий из одной комнаты, освещали четыре свечи, робко приютившиеся по углам. Их света не хватало, чтобы разогнать темноту отовсюду, и та скапливалась в центре, обращая ко мне настороженный взгляд отсутствующих глаз. Чуть не ткнувшись лицом в пучки сушёных трав, свисающие с потолка, я замер на пороге. Это явно был не простой дом. У дальней стены тлела жаровня, распространяя по комнате дурманящий дым, а по обе стороны от неё расползались рунические узоры, перебегая со стен к потолку и обратно, прячась за шкафами и полками. Пол покрывал не то пушистый ковёр, не то тёплый мох – казалось, стоит сделать пару шагов, и угодишь в трясину, прячущуюся под тёмно-зелёной подстилкой.

Я всё-таки решился. Стоило переступить порог, и тьма под потолком зашевелилась. Но не успел я испугаться, как оттуда на пол спрыгнула девушка. Одежды на ней не было – тело скрывали длинные чёрные волосы, тянущиеся до самого пола и даже чуть волочащиеся за хозяйкой. Пошатываясь на тонких длинных ногах, незнакомка подошла совсем близко, изучая меня раскосыми глазами, блестящими в неверном свете, как два малахита. Я тоже неотрывно глядел на неё. Казалось, в целом свете не найти никого красивее. В бледной коже, туманно-заинтересованном взгляде и открытости голого тела было что-то неправильное и запретное, но манящее и обольстительное.

– Очнулся, значит.

Она провела рукой по моей щеке, а потом развернулась и подошла к жаровне.

– В…Вроде того.

– Чудненько, – аккуратным круговым движением незнакомка залила водой шипящие угли.

Я не знал, что сказать. Впрочем, девушку это не беспокоило. Вытащив жаровню на улицу, она некоторое время там копошилась, потом вернулась в избу.

– Рассказывай, что помнишь?

Я прислушался к себе.

– Ничего. Совсем ничего.

– Мда, – хмыкнула девушка. – А я-то думаю, чего ты тут пень изображаешь.

Даже имени не осталось?

Я потупился. – Ожидаемо, – она установила жаровню на место и убрала мешочек с углями куда-то в шкаф. – Я тебя в лесу нашла, уже холодного. Пришлось колдовать.

– Колдовать?..

– Угусь, – посуетившись у одной из полок, незнакомка протянула мне аккуратно сложенный тряпичный свёрток. – Надевай. Нечего голым шастать!

– Так ведь ты шастаешь, – заметил я, натягивая серо-зелёные штаны из плотной ткани.

– Я – ведьма. Мне можно.

Разговор опять прервался. Молчать в её присутствии было комфортно: тишина словно укутывала собой, как махровое одеяло. Пока я застёгивал пуговицы на бледно-жёлтой рубашке, ведьма опустилась на четвереньки и стала что-то нашёптывать избушке, иногда прикладывая ухо к мягкому полу. В дальнем углу заскрипели доски, и из стены побегами лещины выросла деревянная кровать. Не поднимаясь на ноги, хозяйка проползла к очередному шкафу, извлекла оттуда чистое постельное бельё.

– На! – бельё полетело на кровать, а ведьма одним упругим прыжком оказалась рядом со мной. – Поживёшь тут какое-то время.

– Зачем?

– Я так сказала.

Сопротивляться её словам было невозможно. Я не сразу это понял, но попался в ловушку голоса, нежного с хрипотцой, в цепкую хватку текучих рассыпающихся в воздухе фраз. Когда ведьма говорила, её хотелось слушать вечно.

– Документов у тебя нет, воспоминаний о семье или друзьях тоже, о самом себе ничего не знаешь. Так что поживи у меня, так пока будет безопасней.

– Ведь…ма, – шёпотом произнёс я, пробуя древнее слово на вкус.

– Угу, – кивнула она. – Но лучше зови Марьяной.

Так я и стал жить у неё. Безымянный, беспамятный, бессмысленный. У меня могла остаться где-то горюющая семья, а может, некая важная миссия. Но остались лишь Марьяна и её избушка где-то в глубине сибирских болот.

* * *

День в избушке начинался незадолго до рассвета. В четыре утра ведьма выбиралась наружу с пустой корзинкой на локте. Зная, что она вернётся через пару часов с многочисленными листочками, ягодами и корешками, я вставал и принимался за уборку. Не то чтобы это требовало много времени: всего-то оттереть пятна зелий со стола, подмести ил, нанесённый босыми ступнями Марьяны, да отмыть посуду, оставшуюся с вечера. Ещё я готовил завтрак.

Она возвращалась, когда солнце ещё только щекотало опушку леса. Стряхивая с непослушной чёлки капли росы, Марьяна ставила полную корзинку у порога и шлёпала за стол. Невероятно длинные волосы волочились за ней по полу, собирая в себя ржаво-жёлтую листву, запоздало зелёные травинки и сонных от холода насекомых. Мы завтракали в тишине, а потом ведьма заползала по стене к потолку и таким образом пробиралась на второй этаж дома. Никаких лестниц в избе не было: в потолке, на высоте около двух метров, просто зияла круглая дыра, в которую Марьяна и забиралась. Мне туда никак было не попасть. Через пару минут из тёмного отверстия свешивались локоны ведьмы. Взяв в руки гребень и ведро тёплой воды, я принимался их вычёсывать, осторожно убирая весь лесной мусор. А сверху летели звонкие вопросы:

– Ну как, не вспомнил ещё?

– Не-а.

– Совсем ничего?

– Даже имени не всплывает.

– А может, тебе просто нравится мне служить?

В знак протеста я слегка дёргал гребнем. Марьяна шипела и больше подначивать не пыталась.

– Тебя совсем не пугает и не удивляет моя природа, – как-то заметила она.

Я лишь пожал плечами, любуясь блеском прядей, лежавших на моих ладонях.

– Может, я и до этого имел дело с ведьмами?

– Вряд ли. От тебя бы в таком случае мокрого места не осталось.

– Наверное, после потери памяти мир стал казаться настолько странным и незнакомым местом, что ведьмовство в него вполне вписывается.

Днём Марьяна спала или рылась наверху, подготавливая что-нибудь для вечера. Я же шёл гулять, кутаясь от кусачего ветра в старый серый сюртук. У Марьяны вообще не было никаких современных вещей: она говорила, что рядом с ней электроника сбоила.

Лес, замёрзший и лысеющий, встречал меня настороженно. Хмурясь кустистыми еловыми бровями, он бросал в лицо клочки паутины, колол зарослями шиповника, скрывал свои богатства. Но забредаяс каждым разом всё дальше, я учился его понимать и слушать. Иногда удавалось найти какую-нибудь особенно симпатичную ветку или причудливо изогнувшийся корешок. Я тащил их в избушку, и к пятнам ила на полу прибавлялась деревянная стружка. Марьяне нравились выструганные моей рукой фигурки.

– Может, ты был скульптором?

– И утонул голым в болоте, пытаясь добыть себе корягу посимпатичнее?

– С тебя станется! – и, вильнув бедром, она направлялась к печи, на которой уже закипала кастрюля с зельем.

Зелья, отвары и наговоры ведьма готовила по вечерам. Не знаю, почему – может, заходящее солнце наполняло их особой силой, а может, Марьяне просто лучше думалось в тёмное время суток. Избу наполнял уже знакомый мне душный дурман, и девушка начинала колдовать. Иногда всё ограничивалось смешиванием ингредиентов, но чаще всего ведьма нараспев выкрикивала слова заклятий и танцевала в неверном свете жаровен странные ломанные танцы. Оторвать от неё взгляд в эти моменты было совершенно невозможно, настолько неправильным и прекрасным одновременно выглядело молодое тело, бьющееся в судорожной пляске, окутанное тьмой и вязким дымом. Казалось, сам воздух дрожал с Марьяной в такт.

Уже глубоко за полночь ведьма опускалась на пол, обессиленная и прекрасная в своей хрупкости. Я помогал ей подняться и усаживал за стол, отпаивал можжевеловой водкой. Постепенно краски возвращались к лицу Марьяны, и она облегчённо откидывалась на спинку стула.

– Зачем ты это делаешь?

– Надо, – отмахивалась Марьяна. – Потом продам, платье куплю.

– Зачем? Ты ведь голая целый день.

– Ничего ты не понимаешь. Я ведьма, а значит – женщина.

– И с кем же ты торгуешь, женщина?

– Увидишь!

* * *

Это случилось почти через месяц после моего появления в избушке. Марьяна достала большую старомодную сумку и стала укладывать в неё одно зелье за другим, оборачивая их листами с заговорами и обкладывая талисманами. Я выглянул наружу. Судя по солнцу, было около девяти утра.

– Куда собираешься?

– В город. Поедешь со мной?

Я не задумываясь кивнул. Ведьма удовлетворённо хмыкнула и продолжила сгребать в сумку всё, что попадалось под руку.

– А ты… Прямо так в город и пойдёшь?

– Что? – она непонимающе улыбнулась, но уже в следующий миг переливчато рассмеялась. – Дурачок какой! Конечно оденусь! И тебе не помешает что-то более… приличное. Погоди минутку!

Марьяна запрыгнула к себе, и вскоре из дыры в потолке вывалилась стопка приличной мужской одежды: темные брюки, жёлтый свитер, синяя куртка.

– А сразу выдать такую нельзя было?

– Ещё чего! – сварливо откликнулась ведьма. – Изорвёшь хорошие вещи! Я тебе не швея!

Я поворчал ещё и принялся одеваться. Как закончил, оказалось, что и Марьяна времени не теряла – на пол спустилась уже в чёрном офисном костюме. Странное дело: теперь её волосы аккуратно лежали по плечам, опускаясь лишь до пояса.

– Как я выгляжу?

Я сглотнул слюну.

– Необычно. А куда же ты дела… остальную длину волос?

– Никуда. Этот костюм они и есть. Плюс один несложный наговор.

– Почему ты просто не оденешься?

– Вещи на мне горят. Буквально.

– Ясно… И куда мы всё это понесём?

– Продавать. Бери сумку, я пойду вперёд.

Мы выбрались из леса спустя полчаса. Забрались в полупустой автобус, медленно тащившийся от окраин к центру. На нас медленно наплывала громада города – настоящего мегаполиса. Приближались величественные, холодные, вечно серые вершины из стекла и бетона. Спустя так много времени, проведённого в таёжном спокойствии, улицы оглушили меня. Так много голосов, так много запахов, так много… всего. Хотелось спрятаться, чтобы унять тошноту. Марьяна, судя по всему, тоже чувствовала себя не слишком уверенно: вжавшись в спинку сиденья, она изо всех сил зажмурилась.

«Это не наш мир».

Вскоре мы пересели в метро. Здесь стало чуть легче: несмотря на грохот вагонов, в подземной темноте я успокоился. Несколько минут скорости и душного ожидания – и поезд остановился на центральной станции. Марьяна схватила меня за руку и потащила меня вверх по ступеням.

Вынырнув из перехода, мы почти сразу наткнулись на массивное здание городской администрации.

– Нам сюда, – бросила ведьма, выпустив мою руку…

Я пошёл рядом, оглядываясь по сторонам.

– Ты торгуешь с властями?! – Вроде того, – кивнула девушка. – А теперь помолчи, не привлекай лишнего внимания.

Мы прошли внутрь. Здесь нас уже ждал человек, весь словно состоявший из серости: серые брюки, пиджак, рубашка, даже глаза. Казалось, сама его кожа отсвечивает придорожной пылью.

– Прошу следовать за мной.

– Естественно, – высокомерно вздёрнула носик Марьяна. – Ведите!

Мы плутали по коридорам многоэтажного здания, пока совершенно в них не потерялись, растворившись в движении бюрократического потока. Наконец, мужчина, так и не назвавшийся, открыл перед ведьмой дверь, пропуская её в небольшой кабинет. Передо мной же двери закрылись, не скрипнув. Прислонившись спиной к стене, я ждал.

Тогда-то и пришла мысль, что стоит пройтись по улицам, причём не с какой-то целью, а бессознательно – вдруг до сих пор спящая память выведет к родному двору или знакомому бару?.. Мысль эта показалась настолько простой и умной, что я почти бросился на её исполнение, но вовремя одумался – стоило всё же предупредить Марьяну.

Она выскользнула из кабинета минут через десять. В руках у девушки торчала тугая пачка купюр, а вот сумка исчезла. Очевидно, осталась у покупателя. Мы пошли прочь, не говоря друг другу ни слова – хотелось как можно скорее на воздух. Едва спрыгнув с крыльца, Марьяна начала отряхиваться, будто в администрации к ней могло что-то прилипнуть.

– Ну? – нервно спросила она. – Чего?

– Если тебе так неприятно с ними сталкиваться, зачем торгуешь?

– Не то, чтобы у меня был выбор, – грустно улыбнулась Марьяна. – Я ведьма, они – государство, сам понимаешь.

– Наверное… Хочу погулять по городу, ты не против? Может, память подстегну.

– Память? А! Ну да, конечно! Отличная мысль. Ты иди, а я пока по магазинам пройдусь, пополню запасы.

Так я впервые остался с городом наедине. Поначалу шёл пешком, разглядывая цветастые вывески по обе стороны улицы. Никаких ассоциаций, внутри ничего не шевельнулось, несмотря на то что некоторые бренды я знал и считал известными. Странная вещь – амнезия. Отнимает у человека личность, оставляя знания. Словно бы… даёт шанс на действительно новую жизнь ценой всего прошлого опыта.

Я сел в трамвай. Пустота внутри росла, и стук железных колёс о рельсы отдавался в ней звенящим эхом. Чем дальше меня уносило от центра, тем более равнодушно чужим становился город. В конце концов, отмотав пять остановок, я спрыгнул на влажный тротуар и, сунув руки в карманы, побрёл, куда глаза глядят.

Ветер, забираясь под куртку, холодил шею и грудь. Близился вечер. Я протоптал уже не один десяток километров, но вокруг всё ещё высились совершенно чужие дома. Иногда, забредая в уличные кафе или бары, я надеялся, что в голове щёлкнет, и вернётся хотя бы кусочек памяти. Но разум оставался глух к навязанным раздражителям.

А потом я заметил девушку с чёрными волосами, и мир вокруг взорвался, но недавними воспоминаниями – запах болотных ягод, душный дурман дремлющей чащи. Корявая изба и пол, перепачканный илом и опадающими с волос листьями. Хозяйка сибирского леса, обнажённая, с искрящейся в лунном свете белой кожей – чистая, словно снег, богиня колдовской ночи.

«Зачем я здесь? Она ведь там, ждёт меня… Или не ждёт, всё равно!»

Я побежал, неловко запахивая курткуот ветра, поправляя сбившуюся набок шапку. Каждая секунда промедления казалась преступлением. Запрыгнув в автобус, я нетерпеливо забарабанил пальцами по стеклу. Нужно было спешить к ней, домой!

* * *

Когда я переступил порог избушки, ведьма носилась по ней, лёгкая и нагая, разбрасывая покупки по ящикам.

– Нагулялся? Как голова, не прояснилась?

Я замер на пороге, подбирая рассыпавшиеся мысли. Дыхание перехватило от этого запаха – знакомой смеси тепла, дурмана и загадки, окружавшей хозяйку леса. Я сделал несколько шагов на негнущихся ногах, поймал её маленькую ладонь.

– Ничего.

Она коротко улыбнулась. Как же глубок был взгляд её зелёных глаз. Как много было в них меня самого – моего отражения, самой моей души.

– Этого следовало ожидать. Не торопись. Тебе со мной плохо?

– Наоборот. Мне здесь слишком уютно. Но ведь где-то существует и моя настоящая жизнь.

– Так пусть поборется за такого добра молодца. А пока ты – мой.

– Целиком и полностью. Вот только… Тяжело без имени.

– Велика проблема! – фыркнула Марьяна. – Будешь… М-м… Инанис!

– Чего?

– Инанис, – медленно, нараспев повторила она. И уставилась выжидающе-насторожённо.

– Нет такого имени.

– Теперь есть. Твоё.

– И что оно хоть значит?

– Понятия не имею. Но звучит мелодично. Либо оно, либо Акакий. Выбирай!

– Ладно, – усмехнулся я. – Инанис так Инанис.

– Вот и ладушки! – замурлыкала Марьяна, раскладывая на столе купленные продукты. – Ты случайно не знаешь, что такое «су-ши»? Слышала в автобусе, что очень вкусно!

* * *

С этого дня Марьяна стала рассказывать мне сказки. Иногда ведьма бормотала их за работой, иногда – за столом, но чаще всего любила говорить, пока я расчёсывал ей волосы. Сказки были странные, не похожие на обычные выдумки. В них царили тени и отзвуки; непривычные сюжеты незримо искажались, эхом отзываясь в каждой вибрации дурманящего душного воздуха. Наполненные словами, эти истории будто не имели смысла, несли лишь невнятную тоску, тревогу и… опустошение.

– Глубоко-глубоко в темноте, – говорила Марьяна, – растёт Чёрное Солнце. Каждый человек – его частичка. И весь мир существует лишь пока не наступит рассвет.

– А потом? Что будет потом?

– Пустота.

– Зловеще. Не боишься?

– Немножко. Но я ведь каждую ночь с ней играю. Как думаешь, откуда моё колдовство?

– От Солнца?

– От Пустоты.

Но чаще всего ведьма рассказывала о цветке.

– В середине ноября, под покровом первого снега, расцветает Пустоцвет. Согревает его Подступающий зимний ветер согревает его серебристые лепестки. В ночь, когда цветок родится, лезет из земли всякая нечисть да нежить. Манит её Пустоцвет, манит пустой пустое. Коли желаешь цветок тот отыскать, залей глаза водою мёртвой, опоясайся тиной болотной, да в чащу непролазную путь держи. После полуночи засверкают могильные огоньки, отведут тебя к ростку Пустоцветову. А коли обретёшь ты власть над ним, раскроются тебе Явь, Навь и Правь. Но знай: за цветок биться придётся.

Я кутался в шерстяное одеяло, слушая вой осеннего ветра за окном. Октябрь выдался хмурый и неприветливый – казалось, холод снаружи пробирается сквозь брёвна сруба, просачивается прямо под кожу, застывая в венах вязкой ртутью. Марьяна ничего не говорила просто так. Приближался ноябрь.

– Зачем тебе Пустоцвет? – спросил я однажды.

– Хочу знать, к чему всё идёт.

– В смысле?

Она толкла в ступке сушеный бурьян. Отсветы пламени свечей выхватывали из темноты изящные изгибы бледной спины.

– В общем смысле. В смысле, вообще. Ну, ты понял.

– … Нет.

Ступка нервно звякнула и отъехала в сторону. Марьяна обернулась.

– Таких, как я, в последнее время стало сильно больше. Людей, способных… На всякое.

– Ведьм, что ли?

– Нет. Не только. У каждого что-то своё, особенно сейчас. И нас чересчур много. Это нехорошо. Мне нужно узнать, к чему всё идёт.

Я кивнул. Расспрашивать дальше не стал – в голосе ведьмы слишком явственно слышалась усталость.

– Значит, придётся достать цветок.

– Значит, так.

Марьяна отвернулась, продолжая работу, а я не мог оторвать взгляда от точёной фигуры, от её почти белоснежной спины. На ней тут и там, будто капельки сочащейся из-под кожи тьмы, проступали родинки. Наблюдая за гибким телом ведьмы, за её текучими движениями, я мысленно чертил незнакомые, притягательные созвездия. Или, может быть, тянул провода, чтобы понять, откуда взялось электричество, заставившее мурашки бегать под кожей. В тот момент я был готов достать для неё любое сокровище.

* * *

Человек пришёл в начале ноября. Широкий ворот его пальто скрывал нижнюю часть лица, а шапка, натянутая лоб, прятала причёску. Впрочем, несколько темных вьющихся прядей всё-таки выбивались. Остановившись на пороге избы, он заинтересовано уставился на меня. Взгляд его глаз, серых, как небо над нашими головами, заставил неуютно поёжиться.

– Позови её.

– Кто вы?

– Она знает.

Я повернулся к избушке, уже набрал воздуха в грудь, но Марьяна опередила слова. Она спрыгнула со второго этажа, как всегда, нагая.

– Заходи, Кость!

Человек скрестил руки на груди.

– Сначала оденься.

Ведьма лишь повела плечами.

– Так веселее!

Он нахмурился, по-бычьи склонив голову. Марьяна поджала губы.

– Твоя взяла, евнух.

Она снова исчезла на втором этаже. Человек перешагнул порог и захлопнул дверь прямо у меня перед носом.

Я прождал чуть больше часа, когда Марьяна и её гость показались на улице. Он наградил меня хмурым взглядом, она – тревожным.

– Значит, первый снег?

– Значит, так.

– Тогда – скоро увидимся.

Он побрёл прочь, с трудом протискиваясь через переплетённые ветви кустов. Мы наблюдали за ним с крыльца, пока не воцарилась полная тишина. Ведьма тяжело вздохнула.

– Кто это был? – спросил я.

– Инквизитор, – буркнула Марьяна, скрываясь в темноте избы. – С проверкой приходил. Хотел узнать, насколько плохо себя веду.

– А ты?..

– Изображала хорошую девочку! – хихикнула ведьма, разжигая жаровню.

– Он мне не нравится.

– Ты ему тоже. Взаимность изумительна, правда?

Некоторое время мы провели в тишине. Марьяна возилась с зельями, а я наблюдал за движениями её ловких тонких пальцев.

– Ему нужен цветок?

– С чего ты взял?

– Первый снег.

Пальцы замерли над очередной баночкой.

– Может, в прошлой жизни ты следователем работал? А что, внимательный, въедливый…

– Ему нужен цветок? – настойчиво повторил я.

Ведьма подняла на меня взгляд, по-птичьи склонила голову на бок.

– Ты злишься.

– Меня выставили за дверь, как нашкодившую собаку.

– Я не хотела, чтобы он слишком уж обращал на тебя внимание. Вряд ли агенту понравился бы воскрешённый человек. Это… Немного больше того, что мне дозволено.

– А что, меня как-то можно отличить от других?

– Нет, но Костя бы стал задавать вопросы, стал бы подозревать и копаться. А так – я отвлекла его голыми бедрами и смешными пузырьками.

– Значит, я не нашкодившая, а секретная собака?

Марьяна звонко расхохоталась.

– Точно, Ин. Ты именно секретная собака!

Я улыбнулся.

– И всё-таки, ему нужен цветок.

Ведьма покачала головой.

– Не совсем. Ему нужно, чтобы цветком никто не воспользовался.

– Разумно.

– Ты согласен с Костей?

– Нет. Разумные меры не всегда подходят.

Марьяна улыбнулась, и я заметил смутную тень вины в её взгляде.

– Спасибо, мой хороший.

* * *

– Ты не дашь мне никакого оружия?

Мы сидели вдвоём на крыльце избы, наблюдая за медленным полётом искристых кристалликов. Болота вокруг покрывал первый ноябрьский снег.

– Зачем?

– За Пустоцвет придётся сражаться.

– Да… – она легко спрыгнула вниз, к краю поляны. – Сейчас, где-то здесь у меня был…

Склонившись на прямых ногах, Марьяна извлекла из заледеневшей болотной тины длинный меч с лезвием из бледной стали.

– Вот. Должен помочь.

Я взялся за мокрую рукоять двумя руками.

– Слишком тяжёлый.

– Это же оружие, его всегда тяжело нести.

– А у тебя там где-нибудь не ржавеет Калашников? Или, на худой конец, Макаров?

Судя по её растерянному взгляду, Марьяна не поняла вопроса.

– Сколько тебе лет?

– У девушек такое не спрашивают. У ведьм – тем паче. Бери меч, ты же сам о нём просил.

* * *

Вечер всё никак не хотел наступать. Казалось, солнце в нерешительности топчется по небосводу, позабыв, в какую сторону ему следует двигаться. Марьяна продолжала работать над зельями, сохраняя видимость спокойствия. Я разглядывал клинок, мрачно поблескивающий в холодных ноябрьских лучах. Снег не прекращался.

– Когда ты возьмешь цветок и будешь знать всё…

– Да?

– Узнаешь и о моём прошлом?

– Обязательно! – ведьма похлопала меня по ладони, но в её глазах снова отразилась вина.

* * *

– Ты не пойдёшь со мной? Твоя ворожба была бы кстати.

– Прости, – Марьяна убрала за ухо непослушную прядь. – Живым туда путь закрыт.

– Удобно, что я подвернулся под руку в нужный момент.

Ведьма на миг замерла, потом кивнула, на мой взгляд, чересчур беспечно:

– И не говори! Нам обоим очень повезло!

Я сунул меч в ножны.

– Когда вернусь, ты всё расскажешь. Обещай мне.

Марьяна заложила руки за спину.

– Обещаю.

Солнце село. Я шагнул за порог, и дверь избы, не скрипнув, затворилась за спиной.

Много раз до я думал об этой ночи, представлял её в самых мрачных красках. Думал, будет царить непроглядная тьма, а впереди разверзнется непролазная чаща кошмарного леса, наполненная жуткими голосами собирающихся к цветку мертвецов.

На самом же деле лес застыл, будто лёд или стекло. Каждый шаг, каждый вдох отдавался звенящим острым эхом в сердце болот. Я протянул руку к еловым лапам, и они задрожали от легкого прикосновения. Пространство завибрировало, словно потревоженная паутина. Идти пришлось осторожнее, пробираться всё глубже, руководствуясь интуицией.

– Ты пронизан вибрациями Пустоты, – сказала ведьма, прежде чем я отправился на поиски, – Просто иди, не разбирая дороги. Цветок сам тебя позовёт.

Вот я и шёл, продираясь через остекленевшие кусты. Краски и звуки постепенно истончались, растворялись в окружающей неподвижности. Небо стало безжизненно чёрным, а деревья, трава и первый снег смешались в аморфно-серое нечто, настолько плотное и однотонное, что в нём невозможно было различить отдельные составляющие. Идти больше было некуда – самой тропы не существовало.

Но в том, что осталось от леса, была странная жизнь. Когда Марьяна говорила о нежити и нечисти, мне представлялись кикиморы, скелеты и домовые, с которыми придётся биться насмерть. Я ошибался.

Они двигались в тенях, неслышные, невидимые пристальным взглядом. Заметить их можно было лишь на периферии зрения, когда взгляд делался бесцельным и бесстрастным – образы, которые невозможно было различить, обозначить, понять. Фигуры, расплывчатые и зыбкие, тонкие и длинные, едва уловимые и совсем крошечные, брели по болотной чаще, приближаясь к…

К неподвижной глади трясины, лежавшей прямо передо мной. Я разжал пальцы, и бесполезный меч стремительно погрузился на дно. Разумеется, за цветок Пустоты нужно было сражаться не с другими желающими.

А с самой Пустотой.

Я сделал ещё шаг и погрузился в болото.

* * *

Трясина, глубокая и тёмная, поглощала меня с ужасающей скоростью. Звуки леса исчезли, а вскоре пропал и холод ледяной воды. Не осталось ничего, лишь пустота нарастала, абсолютного отсутствия, полного и бесчувственного вакуума.

«Как же здесь хоть что-то найти? Как мне двигаться в этом месте? Как я…»

Мысли путались, рассыпаясь на глазах, как некачественный конструктор. Пустота, голодная и всепоглощающая, пожирала их, обесцвечивая, обесценивая.

«Вот почему живым сюда не попасть. Они бы просто не выдержали».

Но… Цветок. Мне нужен цветок.

Пустота безмолвствовала. Разумеется, ей не было и дела до желаний какого-то человечишки. Разве хоть что-нибудь здесь, посреди темноты и тишины, имело силу?..

«Конечно. Пустота голодна. Накорми её эмоциями».

* * *

Не знаю, как долго я провисел без движения. Ничего не получалось, ничто не имело смысла. Моей жизни не хватало для освещения Пустоты.

«В сущности, жизни и не было. Только Марьяна».

Прикрыв глаза, я вспомнил её.

Сколько времени нужно, чтобы полюбить безвозвратно? Один вдох. Один взмах ресниц, тонких, как шёлк, и длинных, как секунды угасающего заката. Один шаг, одна ночь, один такт мелодии голоса.

И вот уже погружаешься в мягкую топкую привязанность, ловишь каждое слово, тянешься за шлейфом антрацитовых локонов. Связываешь себя по рукам и ногам, мечась в молчаливом экстазе. Словно ты – осенний лист, а она – игривый ветер, подхвативший тебя, поднимающий всё выше над болотами и городами. И неважно, взаимно ли. При всём своём альтруизме, любовь – парадоксально эгоистичное чувство.

Забирай это. Забирай всё, ненасытная Пустота. Ты захлебнёшься каждым из мельчайших мгновений её омута. Сколько нужно времени, чтобы полюбить? Вечности недостаточно.

И был серый свет. А под ним – поле из бледных цветов. По форме они напоминали маки, но при этом я точно знал, что Пустоцветы на маки совершенно не похожи. Мной овладело непередаваемое чувство ложного узнавания: всё в цветах напоминала мак, кроме стебля, лепестков и сердцевины. Это было не-поле не-маков, бесцветное и бесплодное. Не-живое.

Я протянул руку и сорвал Пустоцвет. Пыль, в которой он рос, зазвенела, застонала, не желая отпускать хрупкие корни из цепких объятий. Пространство задрожало, возмущённое этим единственным звуком, завибрировало вокруг. Сжав стебель в кулаке, я попятился, чувствуя приближение неведомого нечто. Но бежать здесь было некуда, как не было и выхода. Что бы ни преследовало меня, теперь оставалось лишь встретиться с ним лицом к лицу.

Я переоценил свои силы. Едва оно взошло над горизонтом, не осталось ничего, кроме тоски и неизбывного ужаса. Оно смотрело на меня, пронизывало меня лучами Пустоты. И под этими лучами кожа трескалась, словно керамическая корка.

Чёрное солнце нависло над полем, подавляя собой всё остальное. Лишь Пустоцветы потянулись вверх, распустились своими не-лепестками, благоухая отсутствующим ароматом. Чернота светила подавляла меня, являя собой истинную пустоту, средоточие отсутствия. Рухнув на колени, я отчётливо услышал, как они захрустели под тяжестью моего тела.

«Прости… Не справился».

Я почти упал, когда чья-то рука ухватила меня за ворот рубашки, потащила куда-то наверх. Поле Пустоцветов стало стремительно блекнуть, уменьшаться, удаляться глубоко в царящей вокруг серости.

Сжимая в ладони бесцветный цветок, я снова взглянул на солнце, и его чернота вытеснила всякое осознание.

* * *

И снова были прикосновения – осторожные, ласковые, поющие на кончиках дрожащих пальцев. Я чувствовал, как плывёт под ними кожа, как затягиваются страшные раны, рваные дыры в боку и груди. Ничего нежнее, ничего ласковее её рук я никогда не знал. И уже не узнаю.

Не знаю, сколько прошло времени, прежде чем сквозь сомкнутые веки начал пробиваться тёплый отсвет жаровни, а в носу защипало от привычного душного дурмана. Я застонал и перевернулся на живот, совершенно обессиленный.

– Марьяна…

Тишина.

– Марья-ана!..

Ни звука. Избушка пустовала. Пролежав без движения ещё некоторое время, я попытался встать. Получилось не с первого раза.

«Нужно её найти. Сказать!»

Первым звоночком стал снег. Под моими ногами он не таял, не обжигал холодом босые ступни. Но в тот миг я не обратил на это внимания. Мой взгляд был прикован к ведьме, неподвижно стоявшей на коленях посреди поляны, спиной ко мне. Лес молчал вокруг нас, не решаясь потревожить хозяйку. Её локоны струились по коричневой шали прелой листвы, как лоскуты ночи. Марьяна, казалось, даже не дышала.

Я сорвался с места, в несколько длинных прыжков преодолел разделявшее нас расстояние, и рухнул на колени рядом с ней.

– Что с тобой?

Она подняла голову. Я ощутил, как по коже побежали мурашки страха. Любимые зелёные глаза теперь совершенно выцвели, посерели, из малахитов превратившись в битое стекло. Взгляд ведьмы был устремлён одновременно ко мне, сквозь меня и куда-то глубоко внутрь самой Марьяны.

– Как долго ты здесь?..

– Двенадцать часов.

– Ты… Ты использовала Пустоцвет?

Она лишь кивнула. Локоны ожили на мгновение, рассыпались новым узором по узким плечам, и опять замерли.

– Не нужно было, Марьян…

– Не нужно, – эхом отозвалась ведьма. – Помоги встать. Ноги затекли.

Мы пошли в избушку вдвоём, проваливаясь в неутоптанный ещё снег. Дома ведьма уселась около жаровни, обхватив руками голые колени. Я запер дверь.

– Что случилось?

– Всё, – бесцветно ответила Марьяна. – Случилось, случится, случается. Всё сразу, и всё в моей голове.

– Я не…

– «Раскроются тебе Явь, Навь и Правь». Понимаешь? Цветок нёс всеведение. А я его приняла. И теперь, – она с болью улыбнулась и откинулась спиной на стену сруба, – мне всё-всё-всё понятно.

– Там… Было чёрное солнце.

– Не волнуйся, – хмыкнула ведьма. – До восхода ещё далеко.

Я умолк, представляя себе, каково сейчас Марьяне. «Многие знания – многие печали», да? А как быть, если внутри тебя абсолютно всё?.. Всё?

– Если ты теперь всеведущая, значит, можешь сказать, кто я на самом деле?

Она не сумела подавить истерический смешок.

– Да, мой хороший. Теперь – могу. Но для этого не нужен цветок. Я всё знала с самого начала.

– Но почему ты…

– Это тебя убьёт, – ведьма, запрокинув голову, протяжно, со стоном выдохнула, – Но ведь ты всё равно хочешь узнать. И я скажу, потому что я уже это видела. Я всё видела, всё наперёд… – она всхлипнула и спрятала лицо в маленькие ладони, но, прежде чем я успел что-то сделать, уже взяла себя в руки. – На самом деле ты – никто. И никогда никем не был.

Слова прокатились внутри звонкими колокольчиками, но я никак не мог собрать из них смысл.

– Как это – никто?

– Я не могла достать Пустоцвет, – Марьяна смотрела прямо на меня, не обращая внимания на катящиеся по щекам слёзы. – И никто из людей бы не смог. Чтобы добраться до сердца Пустоты, нужно пустое сердце. И я слепила куклу из глины, из болотного ила. Украсила водорослями и ряской, в печи обожгла да оживила. А потом за цветком отправила.

– Не может быть…

– Посчитай свой пульс. Сердце не бьётся. Снег на твоих руках не тает. Ты даже не дышишь.

– Но я ведь чувствую! Я живой!

– Живой, – покладисто согласилась Марьяна. – Только пустой. Нет в тебе ничего. Ни души, ни памяти, ни прошлого, ни будущего. Так, кусочек настоящего. Роль в танце марионеток.

Я ударил её. Пощёчина зазвенела, прекрасная голова откинулась, взметнувшиеся волосы скрыли от меня бледное лицо ведьмы.

– Я же тебя люблю.

– Я знаю, – прошептала она. – Это моя вина. Я с тобой заигралась. Всё одна да одна в этой топи… А тут вроде как живой человек. Не хотела тебе правду говорить. Видела ведь, как смотришь, как слова мои ловишь. Прости меня. Я отвратительный скульптор.

Я не ответил. Просто поднялся на ноги и побрёл прочь. По скрипучему полу, по первому снегу, через мёртвый лес к громаде бледного города, возвышавшейся в лучах заходящего солнца. И некому было встать на моём пути.

* * *

И вот я здесь, на безлюдной набережной. Солнце почти скрылось за горизонтом, а ветер, жестокий сибирский ветер, с каждым новым порывом заносит моё холодное тело жгучим холодом снега. Раз за разом вспоминая её глаза, её слова, её движения, я не могу поверить в последнее признание Марьяны.

Я не могу быть куклой.

У глиняных големов нет чувств. Они не восхищаются красотой, не боятся и не страдают. Они не могут любить так, как полюбил я!

Но с каждым разом воспоминания бледнеют внутри, выцветают в неумолимом ритме пустых мыслей. И когда угаснет последнее, останется лишь полый глиняный сосуд, каким я всегда и был.

Забыв её, я перестану существовать.

Вначале было больно. Грудь пылала изнутри – казалось, вот-вот лопнет, треснет под давлением горя и гнева. Теперь остался лишь тоскливый пепел. И тянет, тянет где-то глубоко внутри тупая непрерывная боль. Будто какой-то садист-музыкант бренчит на единственной расстроенной струне. Паршивая мелодия.

Я не злюсь на тебя, Марьяна. Ты сама себя отлично наказала. Я ведь видел твои новые глаза. Глаза истории.

А мне не на что и некому жаловаться. Сыграв свою роль, я получил больше, чем мог надеяться – правду. Нынче многим и этой малости не позволяют. Я – счастливая марионетка.

Вот только… Почему же так болит моё пустое глиняное сердце?..

Максим Березуцкий

Землянин собирает ядерные грибы

Система: Клиус 1_95.ХЗ. Точка: планета Варрадис. Дата: 354/700. Время: 39:30.

Ночной клуб «Чёрная дыра» был под завязку набит посетителями. Зеленокожие вакары – неотесанные мускулистые амбалы с огромными потемневшимиот кариеса клыками и разрывными патронами вместо мозгов – упивались горящим киселем, расположившись на кожаных диванах. Они громко орали и спорили друг с другом – впрочем, как и всегда.

Рядом с ними крутились молоденькие трехногие гусеницы-тарианки, пытаясь завлечь клиентуру в публичный кокон наслаждения. Всем известно, что вакар – не лучший индивид для сношения, но и доброй тарианке руку в рот не клади – отхватит по локоть. Такие случаи нередко фиксировались службой космического порядка в разных звёздных системах.

Две пернатые самки-фурии (явно не первой свежести) демонстративно извивались в танце на барной стойке. Дамы туго сковали вялые крылья за спиной нейлоновыми корсетами, чтобы не терять пожелтевшие перья, выдающие их возраст.

Бледные деканденцы, чья могущественная бессмертная раса вымерла после поглощения планеты звездой, полным составом из восьми представителей что-то лениво обсуждали за VIP-столиком на втором ярусе клуба и, кажется, просто кичились своим аристократическим происхождением.

Танцпол был переполнен, вот-вот готовый взорваться. Неоновые лучи хаотично дергались в потоке нескончаемого музыкального драйва. В воздухе витал запах липкого пота и дорогих духов, а ещё сбивающий наповал аромат терпкого алкоголя.

За небольшим столиком в самом углу помещения, возле декоративного мерцающего водопада, сидел человек – явление редкое по меркам галактики, да и «Чёрной дыры» тоже. Он неспешно потягивал коктейль токсично-жёлтого цвета, отбивал ногой ритм и наблюдал за гостями клуба. Робот-официант на паровой тяге, облачённый в белый смокинг с чёрной бабочкой, подкатил к столику. Из динамиков прозвучал чеканный голос ИИ.

– Предложение: еще желчной настойки?

– Нет, спасибо, – ответил человек.

– Специальное предложение: Б-52 со скидкой. База данных: обитатели планет группы Аргус не отказываются от Б-52 в ночных клубах.

– Нет, не нужно. У тебя устаревшая база данных. – Человек покачал головой и пригладил беспокойные чёрные пряди волос бионическим протезом правой руки. Робот ничего не ответил и продолжил движение. Мужчина недолго смотрел ему вслед. – Постой! – Желание выпить чего-то необычного всё же взяло верх. – Ладно, неси свой чёртов Б-52.

Музыка продолжала истерить в унисон радостным крикам посетителей. Свет прожекторов то и дело бил в глаза, поэтому человек сидел в чёрных солнцезащитных очках. Но не только поэтому. Он любил разные аксессуары с родной планеты. И когда у него в руках оказывалась очередная безделушка с Аргуса-2129 (или с любого другого Аргуса), он непременно использовал её по назначению. Или не по назначению – в силу своей неосведомленности.

Вскоре к человеку за столик подсел алварианец – представитель древней расы гибридных рабочих. Он положил на стол все четыре руки с тремя пальцами на каждой, выказывая уважение и знак добрых намерений. Человек поперхнулся и убрал свой бластер из-под стола обратно в кобуру.

– Моя прийти с миром. Моя искать работа по объявлению, – начал алварианец. – Твоя говорить про столик у водопада?

– Да, прости, ты меня напугал своими ручищами. Давно не встречал алварианцев, – ответил человек. Вживленный в голову биочип уже передавал ему ознакомительную информацию.

[Алварианцы – немногочисленная раса двуполых гуманоидных существ. Выделяются высоким ростом, имеют четыре руки. Теплокровные, живородящие. Тело покрыто естественной костяной броней, пропитанной солями металлов, что даёт защиту от радиации. Не переносят холод. Социально-политическая организация: племенной строй. Общественный уклад запрещает алварианцамлюбое насилие. Самая безобидная раса в галактике. Цвет кожи: пепельно-серый. Система: Н.ОХ12.92. Родная планета: Лавен. Статус: мертва].

– Моя звать Савас’Каба! Моя найти объявление на столбе и писать твоя сообщение на коммуникатор вчера! Твоя договориться о встрече сегодня! Моя хотеть узнать о твоей работа!

– Ты недурно разговариваешь на всеобщем языке, – заметил человек. – Только не кричи так, а то здесь полно ушей. Если ты понимаешь, о чём я.

– Моя плохо выражать мысли ртом, но моя не тупой, моя всё понимать, – ответил Савас’Каба.

– Хорошо. Меня зовут Герасим. Вшироких кругах я известен под прозвищем Землянин. – Человек ехидно улыбнулся, рассчитывая, что алварианец удивится или восхитится, на крайний случай ужаснется. Но тот лишь пожал плечами.

– Что это значить? Моя не знать.

– Я родился на планете Аргус-2129. Коренной народ, который на ней проживает, называет её Земля. Поэтому и кличут меня Землянин. – Он поднял вверх указательный палец. – Теперь ясно?

– Да, моя знать, что люди жить на Аргусах, – улыбнулся четырёхрукий. – Моя знать, что люди – низшая раса в галактике.

Герасим вздохнул и покачал головой. Биочип выдал дополнение к описанию.

[Консервативные религиозные взгляды обязывают алварианцев всегда говорить правду. На этот процесс у них выработан условный рефлекс].

– В общем, мне нужен грузчик-упаковщик. За смену плачу пять тысяч кредитов.

– Так много кредитов моя никогда не видеть!

– Да не ори ты, – фыркнул Герасим. – Работа прибыльная, но опасная. Ты готов рискнуть жизнью, Савас, как там тебя?

– Савас’Каба! – дружелюбно напомнил собеседник. – Моя ведь никого не нужно убивать? Алварианцы никого не убивать. Это закон. Это наша суть.

Землянин рассмеялся.

– Я не охотник за головами, заказы на убийства не беру. Но в космосе всякое бывает. – Выражение лица человека стало серьёзным настолько, насколько он только сумел изобразить. – Кстати, очень хорошо, что ты не можешь убивать. Парочка бывших напарников пыталась накормить меня лазерными зарядами в спину, – Герасим выдержал драматическую паузу. – Теперь они сами стали кормом для космических червяков.

[Космические черви – гигантские фантомные монстры, пожирающие целые планеты. Популярная галактическая легенда, которой обычно пугают детей].

– Моя не хотеть кормить червяков.

– Ты мне нравишься, Савас’Каба. Ладно, давай перейдем к делу. – Герасим огляделся по сторонам и заговорил тише: – Тебе известно что-нибудь о ядерных грибах?

Алварианец почесал затылок тремя пальцами и покачал головой.

– Ядерные грибы, – продолжал Герасим. – Это элитный энергетический деликатес, который поглощают исключительно архонты.

– Архонты? Моя знать, что они боги. Страшные боги.

[Архонты – сгустки чистой энергии. Самая могущественная сила в галактике. Прото-раса, появившаяся в пространстве вместе с пустотой. Некоторые считают архонтов богами. Они общаются со своими сателлитами посредством телекинеза. Сами редко появляются на публике. Бессмертны. Предпочитают затворнический образ существования].

Герасим закатил глаза.

– Богов не существует. Галактикой правят кредиты, а у архонтов их столько, что в чёрной дыре не поместятся. В общем, барыги отваливают за ядерные грибы очень большие деньги, чтобы потом втридорога впарить их архонтам.

– Моя хорошо понимать, – Савас’Каба одобрительно закивал. – Моя как-то продавать шипастые кабачки на рынке. Там всегда хотеть скидка, но моя обычно стоять на своя цена. А еще моя всегда таскать тяжелый товар сам. И за всё время моя ни одного кабачка не разбить. – Алварианец явно набивал себе цену.

– Отлично, значит у тебя есть релевантный опыт для вакансии, – саркастично ответил Герасим. – Ты не боишься связываться с контрабандой?

– Главное – моя никого не убивать. Остальное неважно. – Савас’Каба на мгновение задумался. – А почему ядерные грибы есть контрабанда? Где их брать?

Вопрос назревал с самого начала разговора.

– Я добываю их на Аргусах, – незамедлительно ответил Герасим. – Видишь ли, низшие расы, как ты выразился, имеют предрасположенность к самоуничтожению. Человеческий интеллект в общей его массе сильно ограничен, поэтому часто в финале технологического развития на планете происходит ядерный конфликт. Раньше все желающие могли выйти на орбиту какого-нибудь Аргуса, дождаться ядерной войны, собрать грибы и просто улететь. Скауты расставляли датчики напряженности на сотнях планет, выслеживая потенциальный предел. Иногда самые бойкие торгаши ускоряли этот процесс и подкидывали людям ложные данные, провоцируя начало войны.

– Сейчас нельзя так делать? – спросил Савас’Каба.

– Да, некоторое время назад Верховный галактический совет поднял вопрос о защите примитивных форм жизни от самих себя. Чинуши боялись, что человечество так и не сможет выйти в дальний космос самостоятельно. Наверное, два-три Аргуса за всю историю были близки к этому, но увы. А потом понеслось: движение «Жизни людей имеют значение», статьи о массовом самоубийстве человечества, поправки к закону о запрете скаутов-провокаторов, межпланетный трактат «Отходы Вселенной». Появились партии, волонтеры. Короче говоря, теперь за сбор ядерных грибов, а уж тем более за ускорение конфликтного процесса светит неплохой срок.

– Моя не хотеть сидеть в тюрьме. Моя бояться сырости и пузырчатых крыс.

– Слушай, спроси у любого, попадался ли Землянин службе космического порядка хотя бы один раз.

Савас’Каба поднял брови, осмотрелся и приподнялся со стула. Герасим тут же вскочил, схватил собеседника за нижнюю правую руку и посадил обратно.

– Архонтовы ляшки! Я же пошутил! О таком нельзя разговаривать с первым встречным.

– Моя шутить аналогично, твоя повестись, – захохотал алварианец. Герасим сначала недоуменно переваривал эти слова, а потом тоже рассмеялся. – Моя всё равно не понимать, как можно упаковывать в малюсенькая коробка большущий ядерный взрыв.

– Тяговый луч на корабле индуцирует силовое поле, которое замедляет лавинообразное деление тяжелых ядер термоядерного синтеза. – Герасим заметил, что Савас’Каба удивленно открыл рот. – Непонятненько, да?

– Моя не дурак, но хотеть бы узнать объяснение немного проще.

– Так, ну, это… Я как бы замораживаю процесс взрыва, фиксирую его плотность и поднимаю весь гриб тяговым лучом.

– Но как он помещаться на корабле?

– Нано-струя, сохраняя концентрацию энергии, уменьшает ядерный гриб до размеров мультиварки. Затем робот-кран кладет его в герметичный бокс из барийского стекла, упаковывает в коробку и отправляет на склад.

[Барийское стекло является самым твёрдым неорганическим веществом в галактике из известных на сегодняшний день. Оно полностью блокирует все виды радиации и излучения. Ударостойкое. Чаще всего используется для создания бронекостюмов службы космического порядка].

– А зачем нужен моя, если есть робот-кран? – продолжал сыпать вопросами Савас’Каба.

– Дружище, на складе как раз начинается самое интересное. – Герасим протирал влажной салфеткой свой бионический протез. – Взрывов на Аргусе бывает очень много, я быстро затягиваю их лучами, но роботы не успевают нормально фасовать товар. Где-то застрянет, где-то порвется коробка – безобразие! Потом приходится бросать пульт управления, отвлекаться. В общем, один я не справляюсь. – Землянин развел руками. – Нужна помощь, за которую полагается достойное вознаграждение. Если ты, конечно, готов рискнуть.

Пушки в клубе начали стрелять фиолетовой пеной. Посетители взревели от восторга. Робот-официант появился из ниоткуда, поравнялся со столиком и поставил на него сет коктейлей Б-52. Человек благодарно кивнул, взял стопку и протянул её алварианцу.

– Моя отлично упаковывать любой товар, – напомнил Савас’Каба и протянулв ответ три пальца. – Моя согласен работать с твоя, Землянин.

Система: Клиус 1_95.ХЗ. Точка: планета Варрадис. Дата: 356/700. Время: 33:45.

Через восемьдесят два часа или двое общепринятых галактических суток Савас’Каба и Герасим встретились в космопорте Варрадиса у ворот С96, где располагался космический грузовой корабль, принадлежащий человеку.

Несколько спутников планеты уже выкатились из-за горизонта и заслонили собою половину закатного неба. Диспетчер без умолку что-то тараторил в микрофон, а громкоговорители эхом транслировали неразборчивое мычание. В любом случае все пилоты уже давно перешли на нейронный искусственный интеллект, вшитый в «мозги» корабля, который поднимал и сажал судно в автоматическом режиме. А диспетчер и громкоговорители – лишь архаичный пережиток традиционных ценностей Клиуса 158.XI. В большинстве систем галактики должность диспетчера космопорта уже давно упразднили.

Герасим одёрнул ветрозащитный коричневый плащ с кучей карманов, нагнулся и подтянул ремешки на грязных сапогах.

– Такой красивый синий цвет с черными полосками, – Савас’Каба заворожённо смотрел вперед. – Моя нравится твоя корабль.

– Ничего особенного, – бросил Землянин. – Тяжёлый грузовик модели ММ23. Дешёвый и несложный в эксплуатации. Но самое главное – вместительный.

[ММ23 – широко распространенный многофункциональный крупный звездолет. Часто используется как правительственными учреждениями, так и частными лицами}.

– Моя обычно летать на старый раздолбленный пассажирский крейсер алварианцев. Стоя.

– Идем, нас уже ждут, – Герасим поднялсяпо трапу.

– Наша лететь не одни? – удивился Савас’Каба и поспешил внутрь корабля.

Пройдя несколько технических коридоров, стыковочный шлюз и туалетную кабинку, они оказались в командной рубке, которая была завешана плакатами с изображениями полуголых женщин. На приборной панели валялись коробки с недоеденными кусками пиццы, а под столом навигатора аккуратным рядком стояли пустые бутылки желчной настойки.

– Муму, – заговорил Герасим, обращаясь к пустоте. – Я дома. Ты скучала?

Из динамиков корабля раздался женский голос ИИ:

– Я думала, что мы никогда не улетим из этой дыры. Уровень усталости от планеты: высокий.

Герасим улыбнулся, плюхнулся в кресло капитана и продолжил:

– К нашей команде присоединился новый грузчик-упаковщик по имени Савас’Каба. Будь любезна, Муму, проведи ему экскурсию. А я пока приму душ.

– Алварианец? Оценка эффективности: положительная, – заключила Муму. – Не применяющие насилие сотрудники – лучшие сотрудники.

– Моя приятно познакомиться. Моя работать хорошо.

– Уровень всеобщего языка: удовлетворительный. Мне тоже приятно познакомиться, Савас’Каба. Я покажу тебе рабочее пространство. Направляйся к отсеку Е – в левую сторону от панели управления и объедков пищевой продукции. Капитан за неделю так и не соизволил вызвать клининговую службу.

Герасим уткнулся лицом в бионическую ладонь и покачал головой:

– Я обожаю тебя, Муму.

Система: Джилонис 14_08.Х4. Точка: низкая орбита планеты Аргус-8419. Дата: 387/700. Время: 34:15.

Стеклянные крышки капсул гибернации отъехали в сторону, издав скрипучий звук. Послышались тяжёлые вздохи пробуждённых. Холодные звёзды, виднеющиеся в широких панорамных иллюминаторах звездолёта, по-прежнему оставались недвижимы. Герасим хрустнул шеей и поднялся на ноги. Савас’Каба ещё отходил от затяжного двухнедельного варп-прыжка.

– Состояние команды: стабильное, – заговорила Муму. – Датчик напряжённости указывает на скорое появление ядерных грибов. Внутренняя активность планеты Аргус-8419 находится в критическом состоянии. – Зелёная лампочка на кофемашине в углу комнаты загорелась ярким светом. – Я приготовила вам кофе, – добавила Муму.

– Отлично, – сказал Герасим. – Нужно спешить в командную рубку. Шевелись, Савас’Каба.

Алварианец вывалился из капсулы и потряс головой.

– Моя непривычно спать в капсула и видеть всякий хороший сон. Моя обычно долго трястись и бесконечно читать книга. Моя полюбить гиперсон.

– У тебя есть пять минут, чтобы прийти в себя, – снова заговорил Землянин. – Как только начнут расти грибы, ты должен быть готов. Идём.

Савас’Каба накинул куртку и поспешил за капитаном.

– Моя хотеть знать, откуда твоя знать, что скоро будет на планета большой бум.

– Ты не слышал Муму? На корабле есть база данных с датчиками напряжённости от старых владельцев. Она была зашифрована, но Муму смогла её взломать. Теперь у нас огромный каталог созревающих в галактике Аргусов, – Герасим широко зевнул. – Но мы будем ждать. У меня принципиальная позиция не форсировать события.

Вскоре они оказались в командной рубке, откуда открывался шикарный вид на огромную зелёную планету.

В голову нового члена экипажа пришёл неожиданный вопрос.

– А как твоя быть низшей расой, но иметь свой корабль? – поинтересовался алварианец.

– Слушай, давай это обсудим в другой раз.

– Но наша ждать, а моя хотеть узнать о твоя, – не унимался Савас’Каба.

– Муму, расскажи ему, пока я рассчитываю координаты.

– Вопрос: приемлемый. Ответ: универсальный. Индивид: Герасим. Возраст: тридцать четыре аргусианских года, восемнадцать общепризнанных лет. Рост: 181. Вес: 83. Показатели: атлетичное телосложение, волосы чёрные, глаза карие, резус-фактор АВ +, артериальное давление в норме, бионический протез правой руки. Родная планета: Аргус-2129. Статус: живая. Семейное положение: холост. С таким образом жизни имеется высокий шанс мучительной смерти в одиночестве.

– Эй!

– «Эй» отклоняется. Краткая биография: в подростковом возрасте похищен группой межзвёздных рейдеров-мясников, занимающихся расчленением людей и продажей органов в подпольные научные лаборатории галактики. Герасиму повезло, ему успели отрезать только руку. Корабль был взят штурмом службой космического порядка. Группу рейдеров уничтожили, спасённых людей расселили в резервации случайных систем. Герасим поддался тлетворному влиянию социума и стал контрабандистом.

– Ну, в рассказе есть неточности, – вмешался Герасим. – Муму забыла упомянуть, что сначала я поднял бунт на корабле, разнёс толпу мясников, и только потом туда нагрянули ребята в броне. А насчёт похищения – это правда. У нас на Земле почему-то часто людей забирали на опыты. Все знали об этом, но никто не верил.

Теперь зелёная лампочка загорелась на панели управления. Герасим допил вторую чашку кофе, отставил её в сторону и уткнулся в сенсорный экран монитора.

– Сейчас, – сообщил он.

[Аргус-8419 – самая крупная планета в системе Джилонис 14_08.Х4. Возраст: 5,67 млрд общепризнанных лет. Население: сто тридцать три млрд человек].

Аргус-8419 величественно парил перед лобовыми иллюминаторами корабля, такой огромный, что казалось, заслонял собой весь остальной космос. Миллиарды маленьких фонарей-светляков мелькали на поверхности планеты. Жизнь кипела, не останавливаясь ни на мгновение, но сам изумрудный гигант будто замер, предвкушая какие-то тревожные изменения. И эти изменения ожидаемо наступили.

Огромный серо-жёлтый гриб-нарост эффектно появился рядом с океаном и охватил дымкой сияющие огни какого-то местного мегаполиса. За ним последовали новые вспышки. И новые грибы – они прорасталина планете всюду, как после дождя. Герасим схватился за пульт управления и начал быстро стучать по кнопкам. Огромный полупрозрачный синий луч устремился к планете и, словно пылесос, принялся всасывать ядерные взрывы.

Алварианец стоял с открытым ртом, не в силах пошевелиться. Он наблюдал, как Аргус-8419 со всеми его жителями становится сгустком пепла и умирает под натиском кошмарной убийственной энергии.

– Савас’Каба! – заорал Герасим. – Быстро на склад!

Только эти слова вернули бедолагу в реальность. Он выскочил из рубки, пронёсся через коридор, пролетел лестницу и запрыгнул в шлюз складского отсека. Первый уменьшенный гриб уже ехал в герметичном стеклянном боксе по ленточному транспортеру. Савас’Каба подхватил его четырьмя руками, осмотрел, изумился, ахнул, поместил в картонную коробку с розовым бумажным наполнителем, хорошенько перемотал скотчем, наклеил стикер и поставил на стеллаж.

Следом подоспел новый ядерный гриб. Грузчик-упаковщик повторил процедуру. Затем ещё раз. И ещё. И ещё. Он повторял процедуру, пока стеклянные боксы не перестали появляться на конвейерной ленте. Полки здоровенного вытянутого склада почти полностью забились коробками.

– Моя сделать всё в лучшем виде, – заявил Савас’Каба, вернувшись в рубку.

Герасим сидел в кресле капитана, смотрел во внешний иллюминатор и молчал. Вечнозеленый Аргус-8419 превратился в задымлённый засохший мандарин, отмеченный рябью шрамов – следами непомерной человеческой жестокости.

– Моя…

– Я не знаю, как умирают люди, я не вижу их страданий. Но ведь всегда кто-то умирает, правда? А это – всего лишь работа, – заговорил Землянин, заметив растерянного алварианца. Помедлив, человек повторил: – Всего лишь работа.

Система: М-Пэкс 07_08.Х7. Точка: открытый космос.

Дата: 409/700. Время: 41:00.

Сидя в своей каюте, Герасим нервно листал страницы приключенческой книги. Из-за скопления астероидов они уже целую неделю дрейфовали в открытом космосе. По прогнозам метеорологической службы астероиды должны покинуть траекторию полета в ближайшее время. Заказчик уже ждал Землянина со свежей партией ядерных грибов на планете Тайран-Пи.

– Муму, какие новости? Когда полетим? – спросил Герасим.

– Анализ траектории, – ответил ИИ. – Вывод: потенциальная опасность. Я бы не советовала запускать варп-двигатели. Астероидов всё ещё слишком много.

– Черт, Каларий Бим меня убьет. Архонты, наверное, уже всю душу из него вытрясли.

– Во Вселенной много собирателей грибов, Герасим. Не нужно взваливать всю работу на свои плечи.

– Мы заработаем кучу кредитов, Муму. Нельзя упускать этот заказ. – Герасим поднялся с кровати. – Я тебе новую прошивку поставлю – дорогую.

– Анализ. Вывод: не в прошивках счастье, Герасим.

– А в чем тогда?

– Вариант: в том, что мы есть друг у друга.

– Просто золотой ИИ. Я уже говорил, что обожаю тебя, Муму?

– Много раз. Я тоже тебя люблю, капитан.

Разговор прервал сигнал тревоги. На звездолёте взвыла сирена. Закружились красные потолочные лампы.

– Что случилось, Муму?! – закричал Герасим, выбегая из каюты.

– Анализ. Вывод: шлюз грузового отсека открыт изнутри механически, у нас дыра в космос. Автоматическая блокировка не срабатывает. Похоже, управление перешло на рычаг. Необходимо вмешательство гуманоида.

– Какого хрена тут происходит?! – негодовал Землянин. Он быстро преодолел расстояние до грузового отсека и ужаснулся. В распахнутом шлюзе склада зияла дыра в звёздную пустоту. Савас’Каба вцепился в металлический рычаг, пытаясь спастись от смерти в открытом космосе. Его нещадно мотало из стороны в сторону.

– Анализ, – заговорила Муму. – Вывод: мышечные силы Савас’Кабы на исходе. Он скоро сорвётся.

– Как ему помочь, Муму?!

– Открыть удаленно второй склад, чтобы сбалансировать систему. Нагрузка на рычаг ослабнет, и Савас’Каба сможет закрыть шлюз.

– На втором складе хранится весь товар. Мы потеряем его.

– Анализ. Вариант: отстыковать первый склад вместе с алварианцем. Тогда спасем корабль и сохраним груз.

– Но не сохраним Савас’Кабу, – вставил Герасим. – Так, так, так. Ох, архонтова задница!

– Напоминание: времени очень мало.

Герасим сел на пол и схватился за голову:

– Давай, Муму, – приказал он. – Открывай второй склад.

В момент давление ослабло. Савас’Каба, повисший на рычаге, надавил на него, и люк за спиной мгновенно захлопнулся. Упаковщик рухнул на пол, тяжело дыша, пытаясь поймать в легкие как можно больше кислорода.

– Шлюзы первого и второго склада закрыты, – объявила Муму. – Состояние корабля стабилизировано.

Герасим зашёл внутрь помещения.

– Ты что творишь? – спросил он.

Савас’Каба приподнялся и сел на колени.

– Моя хотеть попасть во внутренний шлюз…

– В механическом режиме шлюз открывается с обеих сторон. Ты ведь изучил всю инструкцию корабля и должен был это знать! – воскликнул Землянин. – Зачем ты вообще полез к резервному рычагу?

– Да-да, но моя не понимать некоторые слова. Моя не знать, как так выйти. Моя думать, что рычаг открывать только дверь внутри. А там в шлюзе красивый иллюминатор, моя скучать и хотеть быстренько смотреть на звезды. Моя теперь уволить?

Герасим нервно закусил губу, выдавил жалкое подобие улыбки и заговорил:

– Твоя теперь долго-долго работать только за еду. Ясно?

– Чтобы спасти жизнь алварианца, капитан отдал приказ пожертвовать всем товаром. Наши склады теперь пусты, – добавила Муму.

– Что? Из-за моя потерять всё? О нет, моя не знать, как искупить моя вина…

– Савас’Каба, возьми себя в руки, – велел Герасим. – Дерьмо случается, а мы идём дальше.

На глазах алварианца выступили слёзы. К нему ещё никто так почтительно не относился.

– Твоя спасти моя жизнь. Твоя дать мне ещё один шанс. Землянин, ты хоть и из низшей расы, но человек большое сердце. – Савас’Каба благодарно поклонился.

– Опасность: нас удалённо сканируют, – объявила Муму.

– Что? Кто? – удивился Герасим.

– Служба космического порядка. Похоже, они следовали за нами по энергетическому следу от Аргуса-8419. И догнали на дрейфе.

– Наша ведь иметь пустые склады? Что наша будет? – выдавил из себя Савас’Каба.

– Ты им первый всё вывалишь со своим кредо «не обмани». Нужно оторваться. – Герасим ударил кулаком по стене. – Готовьтесь к варп-прыжку.

– Но астероиды ещё…

– Плевать! Прорвёмся! В галактическую тюрьму я не сяду!

– Так точно, капитан. Самый рисковый капитан в галактике, – заключила Муму. – Пристегнитесь, я запускаю варп-двигатели.

Корабль резко дёрнулся, заработали турбины. Звёзды в иллюминаторах начали медленно ползти вниз. Вскоре их хвосты вытянулись в линию, а члены экипажа почувствовали, как сдавливает всё тело. Шальной астероид ударил в борт, но прошёл по касательной. Яркая вспышка ударила в глаза. Потом была тряска. Ещё вспышка. И снова чёрная пустота.

Аномальный поток астероидов остался где-то далеко-далеко.

– Проскочили. Везёт же нам! – засмеялся Герасим. – Был уверен, что не получится.

Система: Тир-Джи Лару 21.Х28. Точка: низкая орбита планеты Аргус-341. Дата: 425/700. Время: 12:10.

– Савас’Каба, хватай лукошко! Пора собирать грибы! – скомандовал Землянин, надвигая на глаза солнцезащитные очки.

Маленькая планета, большей частью затянутая снежным покровом, начала извергать огромные грибовидные облака-радиоактивного ужаса. Ударные волны беспощадными кольцами понеслись по поверхности.

– Сегодня моя не подвести! – уверенно заявил алварианец.

– Богатый урожай, – добавила Муму.

Система: Б-МА Виргу-Лар 29.Х2. Точка: планета Аргус-5327. Дата: 473/700. Время: 16:05.

– Моя никогда так быстро не бегать! Моя бояться!

Савас’Каба мчался по заросшим тропическим джунглям, прорубая себе дорогу лазерным мачете. Рядом бежал Герасим и вслепую палил из бластера куда-то за спину. Вокруг свистели стрелы, выпущенные из деревянных луков.

– Если аборигены нас поймают, то сегодня же мы станем их ужином! – кричал он.

– Твоя сказать, что их думать, что наша есть боги! Их дарить нам подарки и дать много вкусная еда!

– Я тоже иногда ошибаюсь! И почему ты меня не отговорил спускаться?!

– Моя хотеть вкусная еда!

В передатчиках раздался голос Муму:

– А я сообщала, что местные племена Аргуса-5327 поклоняются только женским божествам. Но кто бы меня слушал. Шаттл ждет вас на берегу реки. Еще два километра на север.

– Сколько?! Ох, похоже, вкусная еда будет приготовлена из нас! – Герасим перехватил бластер бионическим протезом, свободной рукой вытер пот со лба и продолжал бег.

Система: Виле Разардион 7.Х18. Точка: низкая орбита планеты Аргус-2017. Дата: 521/700. Время: 15:30.

Огромный ядерный гриб вырос над океаном. Аргус-2017 был водной планетой с небольшими клочками земли, за которые на протяжении всей истории местного человечества шла непримиримая война. Её апофеозом, как и на многих других Аргусах, стало массовое уничтожение всего живого.

– Тяговый луч неустойчив на водной поверхности, – сказал Герасим и принялся нервно дергать ручку с красным набалдашником на пульте управления. – Муму, зафиксируй показатели абсолютной высоты. Пройдусь «бритвой» и соберу грибы скопом. Поодиночке их вырывать невозможно – слишком много времени уйдет.

– Анализ. Вывод: хорошая идея, кэп. Показатели высчитаны, конфигурация выставлена.

– Спасибо! Ты лучшая. – Герасим выпрямил спину. – Если все получится, то у Савас’Кабы сегодня будет полно работы. – Капитан огляделся по сторонам. – Кстати, а где наш драгоценный упаковщик? Только не говори, что он еще спит, Муму…

Система: Л12_Кирит-дуар. 19_37.Х87. Точка: планета Тайран-Пи. Дата: 638/700. Время: 36:53.

Савас’Каба сидел на вершине большого цветочного холма и смотрел вдаль. Отсюда открывался прекрасный вид на крупный город Ва-И – пристанище контрабандистов, мошенников и охотников за головами. Поговаривали, будто город был построен вокруг обломков гигантского крейсера, спасавшегося от карающей длани архонтов в далёкой периферийной системе. Иронично, что теперь Ва-И являлся крупнейшим поставщиком ядерных грибов для архонтов.

Савас’Каба лениво зевнул. Закат разрывал небо на две части и заливал тенями округу. Корабль стоял неподалёку, ожидая новой команды на взлёт от своего капитана.

Герасим неспешно шёл по грунтовой дороге со стороны населенного пункта, поднимая сапогами пыль. Он старался не разлить газировку в картонном стаканчике.

– Ты долго. Моя рад твоя видеть, – сказал Савас’Каба. – Моя думать, что твоя убить барыги.

Землянин улыбнулся:

– Каларий Бим – видный бандит, но в этот раз мы доставили ему отличную партию. А про товар с Аргуса-8419, который ты утопил в космосе, он уже и позабыл.

Савас’Каба уставился в землю и принялся ковырять её пальцем.

– Эй, напарник, – окликнул его Герасим. – Держи газировку и бургер. Попробуй и скажи, что он не лучший в галактике. Тогда я лично тебя пристрелю.

Алварианец протянул руки и взял еду. Бургер и вправду оказался на редкость съедобным. Местная звезда медленно опускалась за горизонт, уступая искристому ночному мраку.

– Моя всегда думать, что города контрабандистов находиться на пустынных планетах, – сказал Савас’Каба. – Наша так часто тут бывать, но моя никак не привыкнуть к этой красоте.

– Интересный песчаный стереотип, – усмехнулся Герасим и сел рядом на цветочную поляну. – А я говорил, что люблю закаты? Они такие, ну, меланхоличные, что ли. В них будто тонет душа, – он откусил бургер и запил газировкой. – На Земле закаты невероятны, словами не передать. Тут тоже неплохо, но не то.

– Земля. Почему твоя не называть эта планета просто Аргус-2129? Как все?

– Потому что… не знаю. – Герасим задумался и снова хлебнул газировки. – Наверное, просто я оттуда родом. Хотя многие моменты прошлой жизни уже стёрлись из памяти.

– Моя давно хотеть спросить. А твоя смог бы собирать грибы на Земле?

– Сложный вопрос, – признался человек. – Я много думал об этом. Уровень напряжённости на Земле стабильно высокий. Да и нет там у меня никого.

– А родичи?

– Я сирота, рос в общем доме с кучей других детей. Мясники забрали меня на летающую тарелку с какой-то вонючей свалки, когда я там собирал алюминиевые банки.

– Банки?

– Да, зачем-то я это делал.

– Может, чтобы отправить на переработку?

– Может. Я уже забыл.

– И твоя никогда не хотеть вернуться на Землю? Вернуться домой?

– Когда хотел – не мог. А сейчас мой дом – бескрайняя звёздная даль. – Герасим потряс стаканом с остатками ледяных кубиков. – Думаю, я бы справился с грибами на Земле. Чем от неё отличаются другие Аргусы? Ничем. Ядерный гриб… он везде одинаковый.

– Но ведь это твоя родная планета?

– И что с того? – Землянин закатил глаза. – Лучше расскажи, как поживает твоя родная планета? Мы ни разу о ней не говорили.

– Она мертва, – прямо заявил алварианец. – Её поглотить архонты.

– Что?! – Герасим поперхнулся газировкой. Биочип уже подавал факт о смерти планеты при первой встрече с алварианцем, но тогда человек не стал узнавать детали.

– Всё население принудительно эвакуировать на дальние спутники, а потом распределить по разным системам. Ядро планеты давать огромное количество энергии, поэтому архонты съесть её.

[Архонты пожирают любые источники энергии. Иногда даже ядра планет].

– Ох, брат, сочувствую тебе.

– Моя жаль, но моя рада быть там, где есть сейчас. Моя увидеть большая Вселенная, – Савас’Каба помедлил. – Моя узнать друга и Муму.

Внезапно в кармане плаща Герасима затрещал коммуникатор.

– Где там все? – послышался голос ИИ. – По коням! Возможен конфликт. Уровень напряжённости: крайне высокий.

– Какая система, Муму?

– Не хотела сообщать, пока не подниметесь на борт.

– Почему? – удивился Герасим.

Молчание Муму в динамиках настораживало, но вскоре оно оборвалось:

– Летим на Землю.

Система: Гиглир_0292М.Х32. Точка: низкая орбита планеты Аргус-2129. Дата: 644/700. Время: 14:25.

Корабль находился на орбите уже трое суток, но грибы на поверхности планеты так и не появились.

– Думаю, это сбой датчика, – заключил Герасим. – Грибов не будет.

– Анализ. Вывод: ты не хочешь собирать урожай с планеты Аргус-2129. Твой учащённый пульс говорит о том, что сейчас ты нам соврёшь.

Герасим улыбнулся и оставил претензии Муму без комментариев. Савас’Каба поднимал гантели четырьмя руками, глядя во внешний иллюминатор.

– Моя тоже думать, что взрывов не быть, – высказал он своё квалифицированное мнение. – Но пока наша тут, Муму может рассказать что-нибудь интересное о Земле. Да?

Снова зазвучал мягкий женский голос:

– Аргус-2129, или Земля – разнообразная планета с материками и океанами, широкими равнинами и высокими горами, огромными лесными массивами и пустынями. Здесь находится много крупных городов и не заселенных людьми участков поверхности.

– Моя думать, что это есть очень хорошая планета.

Герасим покачал головой и заговорил:

– Всё, хватит. Пора улетать. Только время тут тратим. Муму, готовь двигатели к варп-прыжку. Лететь две недели, мчим на Варрадис. Мы пока уйдем в гиперсон. Ты за главную.

– Так точно, капитан, – отозвалась Муму.

Герасим вышел из рубки и направился к модулю с капсулами гибернации. Он не спал несколько дней в ожидании войны, которая могла разрушить его родную планету. И сколько бы он ни обманывал сам себя, правда была очень проста: Землянин не хотел видеть смерть Земли.

Дверь модуля автоматически отъехала в сторону. Герасим сбросил плащ, стянул майку, скинул сапоги, снял штаны, забрался в капсулу. Он закрыл глаза и начал мечтать.

Неожиданно в динамиках раздался голос Муму:

– Тревога. Нас сканируют. Анализ. Вывод: взлом, удалённая блокировка всех систем.

– Что?! – Герасим почувствовал, как в капсулу начал подаваться оксид анабиоза, но успел открыть крышку, чтобы сделать глоток воздуха и не впасть в спячку.

[Оксид анабиоза – газ, сильно понижающий уровень метаболизма в живом организме и переводящий его в фазу искусственного сна].

– Отбой тревоги, – вновь заговорила Муму. – Все системы работают в штатном режиме. Скорее всего, это была магнитная аномалия.

Землянин нервно хихикнул, пожал плечами, снова улёгся в капсулу и закрыл глаза. Ему показалось, что открыл он их через мгновение, но прошло уже целых две недели. Герасим сидел за столиком в «Чёрной дыре» и пил желчную настойку. Вокруг играла музыка, в подвешенных к потолку клетках извивались обнаженные гусеницы-тарианки.

– Желаете Б-52? – спросил робот-официант.

– Неси! – радостно воскликнул Герасим. – И моему другу тоже! – Он указал на сидевшего рядом Савас’Каба.

Тысячи ног отбивали музыкальный ритм на танцполе. Разноцветные неоновые лучи хаотично двигались из стороны в сторону.

– Мне нравится здесь, – сказал Савас’Каба. – Я еще никогда не был в клубах.

– Ты чего несёшь? Мы же тут с тобой и познакомились! – Герасим пытался перекричать басы.

– Да, точно, – алварианец массировал виски обеими руками. – У меня в последнее время как-то с памятью плохо стало. Надо пить витамины.

– А ты недурно подтянул всеобщий! – удивился Герасим. – Отличное произношение! – он обратил внимание на две руки собеседника. – Постой, у тебя чего-то не хватает.

Музыка звучала громче и громче. Савас’Каба молчал и интенсивно тёр голову. Робот-официант летал вокруг на ракетном ранце и стрелял фейерверками из гигантской стеклянной стопки Б-52. На столе сидел осел и жевал морковь, а в клетках под потолком росли ядерные грибы с лицами человеческих младенцев.

– Какогооо хрееенааа, – Герасим слышал свой голос где-то вдалеке, длинный и тянущийся. Взор застлала тьма. Затем последовала яркая вспышка. А за ней знакомый скрип – крышка капсулы гибернации отъехала в сторону.

– Землянин! – орал Савас’Каба. – Моя твоя будить! Твоя быстрее надо просыпаться!

Герасим вывалился из капсулы. Его тут же вырвало.

– Какого хрена происходит? – спросил он.

– Муму сказать, что тревога, но твоя успеть уснуть в капсула. И моя сразу твоя разбудить!

– Серьёзно?! – ошарашенно вопросил Герасим. – Я две минуты находился в гиперсне?! Вы меня убить решили? Архонтова печёнка! Так же нельзя делать. У меня мозги могли сплавиться.

– У нас проблемы посущественнее, – послышался голос Муму.

– И какие?

– К нам стыкуется Унылая Радуга. Их специалисты заблокировали все наши системы.

– Не может быть, – голос Герасима задрожал. – Он ведь не охотится в этой системе!

Человек, как был, в одних трусах бросился бежать в отсек А – к командному пункту управления.

Глаза капитана полезли на лоб, когда в иллюминаторе он увидел огромный корвет, нашпигованный лазерными пулеметами по самую корму. Корабль шел на стыковку, а на его борту красовался рисунок.

– Чёрно-белая радуга? – удивился Савас’Каба.

– Да, – обреченно ответил Землянин. – Знак Зебры Потрошителя. И теперь у нас большие проблемы.

– Моя ничего не понимать.

– Стыковочный шлюз открывается, – сказала Муму. – Он сейчас будет здесь.

– Савас’Каба, отойди к автомату для пинбола, – приказал Герасим. – И не отсвечивай. Я сам буду говорить. Иначе… Чёрт, просто молчи.

В коридоре раздалсягул шагов – тяжёлая поступь, стук металла по металлу. По лбу Герасима прокатилась капля пота. Звук шагов становился громче. Дверь рубки отъехала в сторону, и в помещении оказались четыре вооруженных бандита – зеленокожих вакара. А за ними в дверной проём протолкнулся здоровенный биомеханический человекоподобный организм с изуродованной шрамами головой зебры.

– Милые трусы, – прохрипел он замогильным голосом.

[Зебра Потрошитель – киборг, прошедший полную перестройку тела. В Потрошителе почти ничего не осталось от зебры. С другой стороны, его принадлежность к непарнокопытным всегда была под вопросом. По слухам, Зебру-жеребенка забрали с Аргуса-007 мясники-учёные и издевались над животным долгие годы. В ходе экспериментов подопытная особь получила рассудок и приобрела невероятную силу за счет вживленного кибернетического экзоскелета. Но встроенный биочип, коммуницирующий обычно с нервной системой человека, не смог подчинить волю животного. Киборг жестоко расправился со своими создателями и избрал путь охотника за головами. На данный момент Зебра Потрошитель и его команда являются одними из самых опасных преступников в галактике].

– Землянин.

– Зебра Потрошитель, – кивнул Герасим. – Чем могу помочь? Киборг перевел взгляд на Савас’Кабу.

– Алварианец? Давно не встречал этих четырёхлапых уродцев.

– Наёмный персонал. Не обращай внимания – Герасим сумел унять дрожь в голосе. – Чего ты хочешь?

Зебра Потрошитель приоткрыл челюсть, изобразив подобие улыбки.

– Гостеприимство – не сильная твоя сторона, – сказал он. – Впрочем, к дьяволу формальности. Я тут для сбора грибов.

– Ясно. – Герасим поджал губы. – К сожалению, Аргус-2129 решил не начинать войну. Мы бестолку провисели несколько суток, а теперь собираемся домой.

– Так спровоцируй конфликт, – заявил киборг. – Ты ведь лучший в этом деле.

Савас’Каба вопросительно уставился на своего капитана.

– Слушай, Зебра, я уже давно с этим завязал. – Герасим поднял ладони кверху. – Теперь только собирательство.

– Жалко убивать людишек? Но нравится наблюдать за их кончиной?

– Прошу, не учи меня морали. Давай просто попьём чаю, съедим по печеньке и разойдемся спокойно. Ты ведь знаешь, что я работаю на Калария Бима.

– Я оторву голову Биму и тебе тоже. Зебра не обременяет себя правилами игры.

– Аргумент, – согласился Герасим. – Но у меня нет с собой оборудования. Я скинул всё на Варрадисе, поэтому не могу помочь.

– Ты смеешь врать мне прямо в лицо?

Вакары, пришедшие с Зеброй, держали пушки наготове.

– Можешь обыскать мой корабль, – заявил человек.

– Я знаю о некоторых хитростях. – Глаза Зебры блеснули. – Уровень напряжения на этом Аргусе критический. Наведи прямые лучи их звезды на спутник. Кровожадные людишки примут ложный сигнал за пуск ракет. А дальше – дело пары минут. Ядерные грибы точно взойдут.

Герасим не знал, как возразить Зебре. Землянин прокручивал в голове несколько вариантов событий, но все они приводили к оторванным головам.

– Ты меня слышишь? – давил Потрошитель.

Человек не хотел провоцировать конфликт на Земле. Где-то в глубине души он мечтал о том, чтобы земляне никогда не познали ужасы ядерной войны, хоть сам и видел её, наверное, уже тысячу раз.

– К дьяволу, – киборг поднял бластер с встроенной циркулярной пилой и направил его на Савас’Кабу. – Я пристрелю уродца? Ты же не против?

– Стой! – закричал Герасим. – Да-да, хорошо, я сделаю, что ты просишь.

– Славно. И больше не испытывай моё терпение, Землянин.

Система: Гиглир_0292М.Х32. Точка: планета Аргус-2129. Дата: 644/700. Время: 15:15.

Офицер Смирнов не должен был в этот день находиться в командном пункте. Он оказался там абсолютно случайно – подменил штатного дежурного. Все на базе занимались тем, чем занимались обычно – простой рутиной. В 15:15 завыли сирены. На экране рабочего места Смирнова внезапно появилось слово «старт». Там же на карте виднелся маленький квадрат возле военной базы на западном побережье – именно оттуда, согласно данным системы, летели ракеты.

Люди, находившиеся в помещении, смотрели на Смирнова и ждали распоряжений, но тот приказал им оставаться на местах.

Ему казалось, что голова превратилась в компьютер – множество данных, но в единое целое они не формировались. «Неужели началось? Что делать? Ошибка? Если ракеты запущены, они скоро вторгнутся в наше воздушное пространство и их засекут радары, но тогда будет уже поздно. Прошло несколько минут? Или целый час? Вдруг ложная тревога? А если и нет – что изменят мои действия? Вгонят мир в ядерный апокалипсис? Нет уж, не в мою смену».

Смирнов выдохнул и решил для себя: «Если что-то начнется, то не я буду зачинщиком мировой войны, вот и всё. Лучше трибунал».

Никто не знал, почему Смирнов принял такое решение. Отчасти сыграл роль профессионализм, отчасти – интуиция. Но офицер принял решение, руководствуясь чувствами. Простыми человеческими чувствами и, наверное, верой в людей.

Система: Гиглир_0292М.Х32. Точка: низкая орбита планеты Аргус-2129. Дата: 644/700. Время: 17:05.

– Почему не растут грибы? – вопросил Потрошитель. – Что происходит, Землянин?

Капитан корабля отхлебнул кофе и сделал вид, что снова проверяет какие-то данные.

– Не хочу тебя огорчать, Зебра, но люди, похоже, пока решили друг друга не убивать. – Этот факт безусловно радовал Герасима. Его внутренний землянин ликовал. Он гордился людьми. И немного гордился собой – ведь он тоже человек, а значит, имел право.

Киборг зазвенел шестернями и вскинул бластер.

– Знаешь, – сказал он. – Один человек сегодня все же умрет.

– Постой! – Герасим запаниковал. – Я-то тут причем?!

– Просто ты меня бесишь, выродок. Пожалуй, распилю твою башку пополам.

– Моя бы не стать этого делать, иначе твоя совсем мёртвый будет.

Савас’Каба стоял в паре метров от киборга и держал в руке здоровенный шестизарядный револьвер – ещё один трофей с какого-то Аргуса, приобретённый Герасимом на барахолке. Револьвер был давно приклеен скотчем ко дну игрового автомата для пинбола – на крайний случай. Савас’Каба знал о тайнике.

– Какой забавный алварианец – усмехнулся Потрошитель. – У тебя не хватит духу спустить курок, жалкий отброс. Ступай и помой полы.

– Давайте все немного успокоимся, – начал Герасим. Он прекрасно знал, что Савас’Каба не сможет выстрелить. – Предлагаю убрать пушки.

– Заткни пасть, – ответил киборг.

– Моя не шутить!

– Савас’Каба, не глупи!

– Сейчас я выпущу вам кишки!

– Убери ствол!

– Стой!

Палец Потрошителя пошел на сгиб к спусковому крючку бластера. В тот же миг его голова разлетелась на множество чёрно-бело-кровавых ошмётков. Алварианец крутился и стрелял так быстро, что глаза Герасима не поспевали за его движениями, а вакары, сопровождавшие Зебру, падали замертво один за другим. Воцарилась гробовая тишина.

– Моя теперь попасть в алварианская преисподняя, – вздохнул Савас’Каба. Из дула револьвера шел дымок.

– Было жарко, – выдавил из себя Герасим. – Ты ничего не хочешь мне рассказать?

– Моя не хотеть убивать, но моя раньше любить тир. Моя долго заниматься, моя быстро и метко стрелять.

– Ты спас мне жизнь.

– Но откуда твоя знать, что моя будет стрелять?

Герасим помедлил и ухмыльнулся:

– Я и не знал.

Разговор прервал громкий хлопок, раздавшийся со стороны стыковочного шлюза. Затем пронеслась ударная волна, а за ней последовал ужасающий взрыв бандитского корвета. Вновь взвыла сирена. От резкого толчка Герасим и Савас’Каба повалились на пол.

– Что происходит, Муму?!

– Анализ. Вывод: Потрошитель в случае своей гибели запрограммировал корвет Унылая Радуга на самоуничтожение. Корабль взорвался и оторвал нам часть борта. Полная разгерметизация. Шанс на выживание: минимальный.

Сердце Герасима колотилось как бешеное.

– Спасательный шаттл цел?

– Анализ. Ответ: положительный.

Землянин помог напарнику подняться на ноги.

– Савас’Каба, быстро двигай к шаттлу и улетай. Я скину базу данных Муму на флешку и сразу за тобой.

Алварианец сощурил глаза.

– Твоя врать моя? – спросил он. – Твоя не покидать тонущий корабль.

– Нет! Моя покидать его последним. – Герасим схватил напарника за плечи. – Мне нужно спасти Муму.

– Муму, – Савас’Каба обратился к ИИ. – Твоя поместиться на флешка? Говорить честно.

– Для архивации базы данных потребуется тридцать четыре петабайта памяти. Процесс копирования займет шесть галактических суток.

– Не могла соврать? – недоумевал человек. – Савас’Каба, дуй к шаттлу. Это приказ.

– Моя не уйти без капитана.

– Я же сказал, что догоню!

– Моя знать, что твоя обманывать.

– Чёрт, я не брошу Муму! Я не могу! – взвыл Герасим. – Савас’Каба, прошу, ты ещё можешь спастись!

– Моя тоже не бросать друзей.

– Но ты же…

Очередной взрыв разорвал лобовую часть корабля, выдернув иллюминаторы и обшивку. Открытый космос без защиты замызганного стекла предстал перед Землянином во всём его ужасе и великолепии. Смерть должна была стать почти мгновенной, но Герасим продолжал наслаждаться умиротворенной красотой звёздной пустоты. Ему показалось, что время остановилось, а всё вокруг замерло.

– Это конец, – произнёс он, раскрывая объятия в невесомости.

– Это силовое поле. Внешнее вмешательство. Уровень кислорода стабильный. Процесс детонации остановлен, – неожиданно раздался голос Муму. – Крейсер службы космического порядка арестовал наш корабль.

В далекой-далекой галактике

Савас’Каба не смог подавить условный рефлекс и поведал занимательную историю грузчика-упаковщика следователю службы космического порядка. Чтобы выслушать алварианца, опытному представителю закона потребовалось много чашек кофе.

За ликвидацию особо-опасного преступника Герасим и Савас’Каба получили премию, а за нелегальную добычу ядерных грибов на Аргусах – по пять лет галактической колонии строгого режима. Тюрьма пошла человеку на пользу. Он переосмыслил бестолковую жизнь, заинтересовался живописью, занялся спортом, подтянул тело, закалил дух, а когда очутился на воле – написал мемуары: «Землянин собирает ядерные грибы». Кстати, книгу перевели на множество планетарных языков, и она разошлась неплохим тиражом.

Базу данных Муму скопировали и отправили в хранилище, а разрушенный корабль утилизировали. Выйдя из тюрьмы, Герасим прокачал биочип и загрузил в него Муму. Теперь он мог слышать её всегда, а она – его.

Савас’Каба и Герасим встретились на Варрадисе через семь лет после инцидента с Унылой Радугой. Друзья забросили контрабанду и открыли легальный прибыльный бизнес по добыче редких астральных креветок. Оказалось, они-то реально существуют, в отличие от гигантских космических червей.

Ирина Зауэр

Третий не считается

Грув начал ругаться задолго до Ведьмина Источника. Стражник на выезде из Ярмарочного города взял плату в два раза больше, чем тот, что на въезде. Совершенно трезвый стражник и, вероятно, поэтому злой и внимательный. Груву хватило ума с ним не спорить, но сейчас он отводил душу.

Сенно не ругался, хотя именно ему, хозяину товара, должно быть дело до лишних трат. Он высматривал по обочинам кошку. Главное чтоб не чёрную. До Источника оставалось всего ничего, и подарить ведьме её собственную хвостатую тварь – дурная вышла бы шутка. Но трава была слишком густой – не видать кошек ни чёрных, ни рыжих и вообще никаких.

Грув быстро выдохся – понял, что его никто не слушает. Заметив, как Сенно вертит головой, он хмыкнул:

– Зря стараешься.

– Почему это зря? – спросил Сенно, не отвлекаясь от поисков.

Грув по привычке сделал паузу, заставляя ждать ответа, потом проговорил медленно, веско:

– Ты хоть раз эту самую ведьму видел?

Сенно пожал плечами.

– Ни разу. Но я мало тут езжу. Вот с тобой третий раз. Знаешь же, как говорят: первый прощается, второй не замечается, третий не считается. Но подарок на всякий случай приготовить стоит.

Он оглянулся на почти пустую повозку. Основной обоз неспешно полз по Западному тракту. Сенно решил сократить путь и свернул на Ведьмину Тропу, прихватив с собой полную мошну и часть товара. Разбойнички, лютовавшие на тракте, сюда не совались, так что торговец с охранником могли доехать по ней спокойно. Ну, почти.

– И всё-таки, – не унимался Грув, – ты её не видел, я не видел – да может, вообще никто не видел, только байки пересказывают! Думаешь, ведьма существует?

– Главное, что существует Тропа, – ответил Сенно, не желая забивать себе голову всякой ерундой вроде чужих рассуждений.

Тропа на самом деле была отличной дорогой – чистой, гладкой и широкой. Трава подступала к самой обочине, где резко обрывалась, будто её срезали… или запретили расти. Может, так оно и было. Путникам не запрещалось пользоваться Тропой, хотя поговаривали, что странники на ней оказываются во власти ведьмы, и что у ведьмы этой бывают хорошие дни и плохие. Например, она могла превратить человека в белку или камень. Белок и камней тут и правда хватало. Но, возможно, сегодня был хороший день: дорога сама ложилась под ноги коням, повозку не трясло, а погода радовала.

– И вообще, – не выдержал Сенно, – ты у нас кто? Ты у нас охранник. Вот и охраняй. Молча.

– От ведьмы? – хохотнул Грув.

– От несуществующей, как ты говоришь, ведьмы, – ехидно напомнил ему Сенно. – Плёвая работа за хорошие деньги.

Грув, наконец, замолк.

В траве мелькнуло что-то бело-рыжее. Сенно остановил лошадей и прямо с козел прыгнул в траву. Кошка и не думала убегать – сидела и вылизывалась.

– Кис-кис, – позвал Сенно. Не ограничиваясь одними словами, он достал из кармана завёрнутую в промасленную ткань колбаску и поманил зверюгу.

Зверюга проявляла характер – сначала закончила умываться, и только потом принюхалась и подошла. Тощая хвостатая тварь аккуратно надкусила колбаску. Сенно подвинулся ближе к дороге. Кошка пошла за ним. Постепенно, по куску отдавая угощение, он выманил зверюгу на открытое место. Колбаска закончилась как раз в тот момент, когда они оказались возле повозки. Сенно снял с неё заранее приготовленную корзину-котоловку, поставил на землю, сунул внутрь вторую колбаску и отошёл в сторону. Кошка не устояла, хотя и тут не обошлось без ритуалов: тварь принюхалась, чихнула, повалялась в пыли рядом с корзиной, потом снова вылизалась и только после этого всего с царственным видом зашла внутрь.

С царственным или нет, а палку-сторожку зацепила, и крышка захлопнулась. Сенно быстро подошёл, поднял корзинку и поставил на повозку. Кошка возмущённо мявкнула – он помешал ей расправляться с угощением

– Ну ты смотри! – фыркнул Грув. – Как оголодала-то. Аж в клетке сидеть согласна, только бы кормили.

Кошка не была так уж согласна. Закончив с колбаской, она начала царапать прутья, но быстро успокоилась и легла, свернувшись клубком.

Убедившись, что зверюга не выберется, Сенно вернулся на козлы и дёрнул поводья. Лошади потрусили дальше.

– Думаешь, ведьме понравится? – спросил Грув.

– Если нет, найду другой подарок. Или вот тебя ей отдам.

Через час мужчины увидели метку Ведьмина Источника – столб с висящим на нём венком из травы-шептуньи. Пушистые метёлки слабо колыхались на ветру.

– Рот закрытым держи, – предупредил Сенно. – Говорить буду я.

Охранник только пожал плечами.

Дорога начала крутить петли, словно спрашивая, уверены ли они, что хотят к ведьме. Ей нравилось играть, и злиться на это не полагалось. Оба гостя проявили терпение. Сенно – потому что хотел вернуться к жене и дочерям с золотом, ну а Груву хватало мозгов понять, что ругаться нет смысла. Он делал свою работу – наблюдал. Правда, смотреть было особо не на что. Деревья возникали и исчезали, зелень сделалась ярче, а небо стало невыносимо синим. Птицы орали как безумные. Потом дорога выровнялась, и по обе стороны Тропы начали мелькать круглые полянки, полные цветов, как корзинка.

На одной из таких полянок расположился домик, окружённый плетнём – словно яркая картинка о чьём-то счастливом житье-бытье. Всё чистенькое, идеальное, в цветочках и ленточках. Даже музыка звучала – кто-то пел старую песенку.

Грув привстал на козлах, присвистнул:

– Похоже, ведьма обзавелась дочкой.

Сенно тоже увидел. В огородике за плетнём возилась молоденькая девушка. Юбка подоткнута, тёмные с лёгкой рыжиной волосы убраны под повязку в южном стиле, рукава закатаны до локтей.

Дорога кончалась у калитки.

Услышав гостей, девчушка оторвалась от работы и теперь смотрела на них.

– Добрых дел, красавица, – поздоровался Сенно, остановив лошадей. – Нам бы поговорить с твоей матушкой.

– Моей матушки здесь нет, – она кокетливо убрала прядь за ухо. – Разве я хуже?

– Лучше, – хохотнул Грув. – Намного лучше. Чаем напоишь? А то, может, есть и чего покрепче?

Он явно заметил большой куст с ягодами живки.

– Есть, пожалуй, – ответила девчушка. – Проходите в дом, милые гости.

Грув с усмешкой бросил хозяину:

– Слышь, мы милые.

Сенно пихнул его в бок.

– Не вздумай нажраться. И вообще, ты что, забыл, что в доме ведьмы нельзя есть и пить, а то так тут и останешься?

– Да я б и остался… От хорошего стакана «живучки» ещё никому плохо не было… И от общения с хорошенькой девушкой.

Сенно мысленно зарычал. Впрочем, Грува, если что, было не особенно жалко. Давно пора сменить охранника. Мысль показалась знакомой, словно он думал её когда-то, но успел подзабыть. Может, и думал. Грув выполнял работу исправно, но часто добавлял хлопот – два раза даже по-крупному, вплоть до штрафа. Так что да, жалеть о нём торговец бы не стал.

В доме оказалось удивительно чисто. Гости присели за стол и тут же получили по кружке. Хозяйка ушла и вернулась с кувшином, налила Груву. Остро пахнуло хмельным. Девушка подступила и к Сенно, но торговец накрыл кружку ладонью:

– Мне ничего не нужно, красавица, спасибо.

Грув уже присосался к своей кружке. От напитка шёл такой аромат, что отказаться было непросто. Сенно положил руку на полную мошну. Золото мгновенно отрезвило. Он так никогда и не попробует ведьминой «живучки», зато вернётся домой.

Охранничек вылакал своё пойло и постучал, как в трактире, кружкой по столу, требуя ещё. Пока девушка шла к нему, обходя стол, мужчина провожал её жадным взглядом. Две страсти – вино и бабы – навлекали на него больше всего неприятностей. Взят хоть тот случай в гостевом доме, со служанкой, которая «сама захотела».

– У нас дело к твоей матери… или к тебе, – начал Сенно, рискнув сделать предположение, что девчушка и есть ведьма. – И конечно, мы с подарком. Там, в повозке, клетка, а в клетке красивая молодая кошечка.

Стало вдруг как-то неудобно предлагать всего лишь кошку, пойманную в кустах. Говорили, ведьма приносит хвостатых в жертву… Но неужели она сама неспособна поймать дикую тварь? Вряд ли.

– А ещё там есть отрез линдского шёлка на платье, зеркальце с камешками и бусы.

Девчонка улыбнулась. По улыбке и по чему-то ещё, неуловимому, стало ясно – и эти подарки глупые и ненужные. Шёлк? Куда ей тут носить шёлковое платье? Лучше было подарить не такое дорогое, но более полезное сукно. Зеркальце? Бусы? То же самое. Этот дом, этот мир, сказочно яркий – вот правильные украшения для ведьмы.

Сенно предпринял новую попытку:

– Если хочешь, заплатим золотом или серебром…

– Или сделаем для тебя работу, – Грув подмигнул. – Настоящую мужскую работу.

Сенно мысленно выругался, и покрепче, чем Грув в дороге. Быстро же вино ударило охраннику в голову! В его и так-то дурную башку.

– А если я захочу всё сразу? – усмехнулась девушка, ничуть не оскорбившись на намёк, а может, даже не заметив его. – И кошку, и монеты, и работу?

Грув тут же выпятил грудь колесом и расправил плечи, демонстрируя стать. Было что демонстрировать. Лихие люди на рынках и их мелкие пронырливые подельники-верхогляды, присматривавшие добычу полегче, отступались, когда натыкались на Грува.

– Это всегда пожалуйста, красавица.

– Какие покладистые гости! – всплеснула руками девчушка, но от лапы Грува, попытавшегося схватить её за юбку, увернулась. – И чего же вы хотите?

– Просто проехать по твоей дороге, – Сенно уже почти не сомневался, что девчушка и есть ведьма – уж очень уверенно она себя вела. – А ещё говорят, ты можешь приделать крылья копытам коней, чтоб несли как ветер. Правда ли?

– Правда, – ответила она. – Просьба небольшая, а плата неплоха. Одна кошка, одна монета и одна работа, – она бросила на Сенно острый любопытный взгляд.

Торговец сразу полез в мошну и, не глядя, достал на ощупь золотую десяточку. Положил на стол, не стукнув, со всей почтительностью. Грув заиграл желваками. Ему было жаль почти десятой части их заработка. Сенно постарался взглядом предупредить вопрос «а не свихнулся ли ты, хозяин?» Нет, не свихнулся. И нет, не жаль. Жадничать выйдет дороже.

– Поленница на заднем дворе. Топоры найдёте там же, – сказала девушка, кивнув, но к монете не прикоснулась, оставила лежать на столе. – Наколите столько дров, чтобы её заполнить.

Грув поджал губы. Он-то ждал не такой работы.

– Да, госпожа, – поклонился Сенно, встал и подтолкнул-товарища, тоже вставшего, к выходу.

Толку было – всё равно что скалу пинать. Охранник одновременно пялился и на девицу, и на монету, и явно не мог выбрать, хотя ни то, ни другое ему не принадлежало. В итоге Грув всё же сдвинулся с места, пошёл, споткнулся на пороге и буквально вывалился за дверь.

– Идиот, – полушёпотом обозвал его Сенно. – Под ноги смотри.

Они обошли домик. Гора поленьев была выше их роста, но поленница оказалась небольшой и уже наполовину заполненной. В двух колодах ярко, будто посеребрённые, блестели два топора.

– Ну, с этим я быстро закончу, – Грув сразу схватился за топор, поставил на чурбак первое полено и, хакнув, развалил надвое.

Сенно пошёл к своей колоде, стараясь не думать, что будет, когда охранничек «быстро закончит».

Быстро не вышло, да, наверное, и не могло. Мелкая, едва ему по плечо поленница никак не хотела заполняться. Она словно глотала дрова. Сколько в неё ни складывали, больше не становилось. Часа через два Грув взбесился и начал кидать поленья. Те исчезали, словно попадали в жадную пасть чудовища. Но охраннику хотя бы хватило ума не совать голову, чтоб посмотреть, куда всё проваливается.

– Издевается, мелкая дрянь, – наконец сказал Грув.

Засунул пальцы за ремень, он пошёл со двора.

– Ты куда? – спросил Сенно.

– Туда. Тут ты сам управишься. Покажу ведьмочке настоящую мужскую работу!

Сенно остался, но про себя решил, что вмешается, если услышит, что девица против.

Ничего такого он не услышал. Собственно, вообще ничего не услышал, хотя сам в ходе работы не слишком шумел.

Грув вернулся слишком быстро. Рожа вместо удовлетворения излучала неуверенность.

– Чего? Не далась? – спросил Сенно.

– Куда б она делась, – Грув снова попытался напустить на себя бравый вид, но передумал. – Только я не понял…

Он задумчиво уставился себе в пах, словно вдруг усомнился в своей мужественности. Сенно не стал расспрашивать. Ну, ясно, ведьма. Зачаровала, чтоб не иметь с ним дело, или навеяла иллюзию, а может, заставила любиться с соломенным чучелом, как в той сказке.

Мужчины продолжили с поленницей и теперь заполнили её довольно быстро. Девчушка сама пришла на задний двор. Не выглядела она ни довольной, ни оскорблённой.

– Хорошая работа.

Грув смерил её взглядом.

– Может, покормишь работников? И спать уложишь?

Никак не угомонится… Девчушка опять не заметила намёка.

– Спать? Средь бела дня?

В самом деле… Они пахали тут часа три, а в гостях были и того больше, но до сих пор не начало даже смеркаться. Только яркие цвета слегка потускнели.

– Мой друг неудачно пошутил, госпожа, – проговорил Сенно. – Если тебе больше никакая помощь не нужна, мы бы поехали уже.

Он намеренно не заикнулся о награде. Захочет – сама даст, не захочет – ну и ладно, лишь бы ноги унести. И голову, хотя бы свою, не говоря о дурной голове Грува.

– А если не уйдём, то что? – набычился этот идиот, словно-ведьма только что сказала им «убирайтесь».

– То останетесь, – легко, даже с улыбкой, ответила хозяйка.

– А и останусь. Тут нужна мужская рука.

– Грув, не дури, – одёрнул его Сенно. – Тебя дома невеста ждёт.

– Подождёт, – охранник уже смотрел вокруг хозяйским взглядом.

– Поможешь ухаживать за моими кошками? – с улыбкой спросила ведьма. – И носить воду моим овечкам? И собирать ягоды и травы?

– Бабская работа, – фыркнул Грув.

– Тогда подобьёшь расшатавшийся порог, о который споткнулся? Вставишь стекло в чердачное окно? Уберёшь с дороги камень? Эта работа мужская.

Грув снова поджал губы.

– Сделаю. Если заслужишь.

Сенно мысленно застонал, а потом мысленно простился с непутёвым товарищем. Бывают такие люди, которым вечно жаль чужих денег… и которые считают своим всё, что видят. Ничего не поделаешь.

Ведьма – а это в самом деле была она – повернулась к торговцу.

– Доброго пути, странник.

– И вам добрых дел, госпожа.

Он чуть не бегом бросился вон, за плетень, к лошадям, и запрыгнул на козлы. Лошади выглядели довольными и отдохнувшими, словно их распрягали и кормили. И как он мог забыть о своих лошадках?

Дорога теперь вела от домика ведьмы дальше в лес и выглядела не такой ухоженной, как раньше. Клетка всё ещё стояла на телеге, и прежде, чем уехать, Сенно выпустил кошку. Зверюга юркнула в потускневшую траву.

Нестерпимо захотелось рвануть прочь со всей скоростью, но он не стал спешить. Как только торговец отъехал подальше, начало темнеть. Пришлось останавливаться, чтобы позаботиться о лошадях и о ночлеге.

* * *

Было тревожно и не спалось. Глубоко заполночь зашумело, словно сквозь заросли к нему ломился медведь. Сенно схватился за заряженный арбалет, с которым спал, хотя в случае с медведем от такого оружия не было бы толку.

На полянку к остывшему кострищу вывалилась знакомая здоровенная фигура. Блестящие глаза и знакомая пряжка на ремне горели в свете полной луны.

– Придурок, – обругал Грува Сенно, откладывая оружие. – Пристрелю когда-нибудь.

– Давай прямо сейчас, – охранник рухнул к костру. От него несло потом и чем-то ещё, резким.

Сенно стало любопытно. Он пошевелил угли, нашёл ещё не остывшие и от них запалил остатки собранного вчера хвороста. Присвистнул.

Грув всё ещё оставался здоровяком, но выглядел каким-то полудохлым. Кожа будто висела на костях, одежда болталась. Мужчину словно морили голодом с месяц-другой. Рожа стала жёлтой, а глаза покраснели. Что-то в этих неестественных цветах было от яркой травы и всего остального в мире ведьмы. Что-то неправильное, колдовское.

– Что она с тобой сделала? – отважился спросить Сенно.

– Всё, что можно, и ещё чуть-чуть, – выдохнул Грув. – Слушай, дай пожрать.

Похоже, догадка про «морили голодом» была верна. Но ведь прошло всего несколько часов! Ухайдакать так человека за короткое время могла только ведьма.

Грув сожрал почти все запасы – полбуханки хлеба, вяленое мясо, даже пару яблок, купленных за красоту. Не побрезговал и зеленью, которую Сенно припас для жены и дочек.

– Но я всё равно взял своё, – в темноте оскаленные зубы Грува блеснули, как полированный металл.

Как нечто, зажатое в его руке.

Монета, золотая десятка. У Сенно по спине пробежал холодок. Что-то было не так! Нет, Груву не позволили ограбить ведьму. Ему словно позволяли делать вообще всё, что он хочет. Зачем? В голову пришла только та старая присказка: «первый прощается, второй не замечается, третий не считается». Может, потому простили три греха – оскорбление, глупость и воровство?

– Придурок, – повторил он в очередной раз. – Во что ты нас втравил?

– Ни во что! До утра не заметит. А утром… она же пообещала тебе крылья для копыт. Вот и удерём.

– Удрать от ведьмы с помощью её же подарка? – хмыкнул Сенно. – Забудь. Ничего она мне не дала.

– А ещё меня называешь придурком, – зло сказал Грув. – Столько пахали, ещё и заплатили ей – чтоб уйти ни с чем?

Он мог возмущаться ещё долго, но снова полез в сумку, достал старый, грязный, давно закаменевший сухарь и начал грызть жадно, как голодный зверь.

Сенно думал, что сказать ведьме, когда она придёт за своим, и как объяснить, что он не хотел доводить до такого. Думал, что ещё он может ей предложить, и как теперь извиняться. А хотя, почему он должен извиняться, если виноват Грув?

И надо ли, если Груву всё прощают?

– Расскажи, – попросил вдруг охранник. – Ты же ездил тут с другими, до меня. Тоже вот это всё?.. – Грув неопределённо махнул рукой на заросли, странно тихие. Даже в темноте они были словно налиты неестественным мягким полусветом, который не увидеть глазами, но который слепит, если долго смотреть.

– Нормально ездил, – Сенно вдруг понял, что совсем этого не помнит. Удивился. Память всегда была хорошей – без этого в его деле никак.

А потом в голове защёлкали счёты. Если он уже ездил тут, до Грува, этот раз точно не третий. Значит, он должен был встретить ведьму давным-давно.

– Как звали твоего тогдашнего охранника? – Грув отвлёк его от попыток вспомнить.

– Торм… Кажется, Торм. Лет пять с ним ездили.

– А до него кто и сколько?

– До него… – Сенно задумался. В памяти всплывали имена и частично лица – бородатая морда, нежные как у девицы щёки… Похоже, один из охранников был совсем мальчишкой, и зачем брать такого?.. – Нунтах по прозвищу Медведь и Ло инн-Отри.

– Пни-Отри… Южанин. Горазд же ты охранников менять. И что с ними всеми стало? Хотя не отвечай, сам догадаюсь. Бросил на съедение ведьме, как меня.

Сенно онемел от такой наглости. С губ почти слетело: «ты же сам захотел остаться!» Но вместо этого он прорычал:

– Торма разбойнички на тракте завалили! – и добавил, даже не думая: – Нунтах женился на принцессе… А инн-Отри укусил оборотень и потом прибила королевская стража.

Грув уставился на него.

– Это больше на байки похоже, чем на правду. Обо мне так же будешь рассказывать?

– Просто не надо быть идиотом! – Сенно, наконец высказал, что думал. Почему-то легче от этого не стало. – Ещё скажи, что мало тебя ценю, что работа тяжёлая. Я сам был охранником! В моё время и разбойники были не как нынешние… один Шаграз Ухорез чего стоил! Мой хозяин, чтоб ему сдохнуть четыре раза, с ним за проезд по тракту моим ухом расплатился!..

– Шаграз Ухорез? – повторил Грув. – Да это же было лет сто назад! А у тебя оба уха на месте! Врёшь ты всё!.. Или не врёшь…

Сенно молчал. Он отчётливо помнил жуткую боль, кровь, которая никак не останавливалась, злое и испуганное лицо хозяина обоза, когда раненый охранник… Но сразу за этим память снова отказала, и торговец испытал облегчение. Скорее всего, просто перепутал. Да и Ухорез был не один – парочка лиходеев взяла себе известное имя, желая внушать страх.

Но одно имя потянуло за собой другие. Хозяина звали Мунрак, а ещё кого-то именовали Той, Баграт и Маррихий… Кажется, тоже охранников обоза. Один вроде бы брал плату только серебром. У другого была привычка звать нанимателя «хозяина». «Нет, хозяина, тут лошади не пройдут» или «А не свернуть ли нам, хозяина, на запад?». Это жутко бесило.

Что-то ударило в лоб. Сенно выдернуло из воспоминаний. Грув смотрел диким взглядом, а на траве у ног торговца валялся сухарь, которым ему, похоже, только что и засветили.

– С ума сошёл? – спросил Сенно, пытаясь понять выражение лица охранника. Страх немного оживил желтушно-костлявую рожу. И отражалось там что-то ещё.

– Я нет, а ты?

Грув вдруг рванул с места к нему, заставив нелепо, сидя, попятиться, проехав задом по кочке, а потом так же быстро-отскочил – уже с арбалетом Сенно. Выставил его перед собой. Стрела остро, серебристо блестела.

– Башку поверни.

– Что? – не понял торговец.

– Что слышал. Поверни башку! Левым ухом ко мне.

Сенно повернул. Услышал, как выдохнул охранник – вроде бы с облегчением.

– Фух. Показалось.

Торговец снова посмотрел на него. Опустил взгляд на оружие. Уточнил насколько мог миролюбиво:

– Что тебе показалось?

– Что у тебя и правда нет уха. – Грув отложил арбалет в траву.

– После ведьмы чего только ни покажется…

– Я думаю, ведьма тут ни при чём. Это с тобой что-то не так.

– Заткнись! – рявкнул Сенно.

Лоб болел, но ещё хуже было внутри, в голове, где ворочалось колючее и неудобное. «С тобой что-то не так». Лучше бы снова «хозяина», или встретить Ухореза, или платить втридорога злому трезвому стражнику… Или даже «плохой день» у ведьмы…

Ночь стала тёмной, как первородный мрак. Зато внутри посветлело. Даже слишком. Воспоминания… Всё, ворочавшееся в голове, неудобное, встало перед ним в полный рост.

Нет, это ведьма, облитая лунным светом, стояла перед ним. Она всё ещё выглядела юной, но серьёзность делала лицо взрослее. И хотя Сенно догадывался… нет, точно знал, зачем она пришла, но когда смотрел на неё, испытывал облегчение.

Не вспоминать. Не думать. Ведь можно же говорить какие-то простые слова, не думая?

– Госпожа, прости. Мы вернём тебе твою монету…

– Мы? – перебила она. – Ты ничего не брал и потому ничего не должен. Но должна я. Ты всё ещё хочешь получить крылья для ног коней?

– Хотеть-то хочу… только разве теперь мне светит? Ты же обижена.

– Нельзя обидеть ведьму, – сказала она. Сенно почему-то не видел за девчонкой Грува, словно тот съёжился, сжался. – Но может обидеться сила, которой она служит.

Волной, ударив по глазам, пробежала по миру яркость. Трава светилась в темноте пронзительно зелёным. Злые звёзды смотрели с неба, будто красные глаза чудовищ. В следующий миг всё погасло. Яркость осталась только в траве – спинами мелькавших тут и там кошек. Их было без счёта. Если ведьма не приносит хвостатых в жертву, тогда что?..

– Когда берёшь, не отдавая, мир сам взимает плату. Например, через меня. Для этого и нужны ведьмы.

– Понимаю, госпожа, – сказал Сенно. Перед глазами встал измученный Грув.

И не только он. Ещё трое или четверо поддались искушению… Но не мальчишка-южанин, нет. Хотя и его ждала та же судьба, что и остальных.

– Хорошо, что понимаешь, – сказала ведьма. – Ты честно работал и не пытался «взять своё». Поэтому ничего не должен силе. А вот твой товарищ попытался. Брать – тоже работа, на которую ему не хватило воли. – Она улыбнулась с сочувствием. – И всё же он ещё на многое годен.

Ведьма приблизилась, заслонив собой луну, небо, мир.

– Оставь его мне. За это я дам крылья копытам твоих коней, а тебе самому подарю покой.

– Отдать тебе… в жертву? – Сухие губы едва слушались, хотя всё внутри кричало: «Да, да!» И не приходило в голову спросить, при чём тут вообще покой.

– Или в работники. Или в рабы. Или в мужья. Или на корм моим кошкам, – улыбнулась она. – Всё честно. Ты отдаёшь мне каждого третьего человека и три последние года тебе не засчитывается. Исчезают из памяти и из жизни. Все события, все раны.

Память… Сенно вдруг почувствовал себя очень старым. Дело было не в вине перед теми, кого он отдал ведьме за последние пятьдесят или даже сто лет. Или не только в ней, а во всём сразу. Во всех семьях, которые он создавал и забывал – и они забывали его. В деловых связях, которые надо было строить заново каждый раз, поэтому он так и не стал богатым, только сводил концы с концами. В совершённых ошибках, в желании получить многое так, чтобы за это заплатил кто-то другой, в правоте Грува – «некоторые согласны сидеть в клетке, только бы их кормили». Забывать и превращать в ничто, в пустоту прожитые годы – таким было искушение. Он не знал, какое по счёту. А покой – он был искушением всегда.

В последний, наверное, раз вяло трепыхнулась совесть. Отдать ведьме товарища?..

– И верно, товарищ. Сколько дорог пройдено вместе? Сколько раз он спасал тебя? Сколько ты его?

Она словно знала, какие вопросы задавать – именно те, которые заставляли сомневаться. Сенно и сам хотел избавиться от Грува, правда, не так. И когда-то давно, в самом начале этого пути, он собирался перестать ездить к ведьме. Слишком уж сильно давила вина, и с этим не могли сравниться все преимущества, все дары.

– Покой, – повторила ведьма. – Ни греха, ни вины.

Сенно склонил голову. Это можно было принять за кивок. Согласие.

О его ноги потёрлась кошка. Странная дрожь прокатилась снизу вверх и заставила торговца поднять голову, посмотреть в глаза ведьмы и произнести:

– Отдаю его тебе.

Кошка потёрлась снова, и стало хорошо – так хорошо, словно с плеч сняли тяжкий груз. Ведь «третий не считается» – это было не о проезде по Ведьминой Тропе.

И когда, наконец, Сенно поехал прочь, то помнил лишь о том, что у его коней есть крылья, и он может вернуться в город за пару минут. А ещё – что ему нужен новый охранник.

Татьяна Осинская, Ирина Эльба

История одного эксперимента

Белые стены палаты слепили, рассеивая проникающий в окно солнечный свет. Многочисленные трубки с питательными веществами пугали своим количеством и разноцветием. Металлическая дверь отполированной поверхностью отражала содержимое лаборатории. В зависимости от того, под каким углом на нее смотреть, виделись то столы с непонятными приборами, то мониторы со сложными цифрами и линиями, то огромная белая кошка с черными почти параллельными полосками.

Животное было приковано к столу стальными пластинами. Оно лежало неподвижно, и сторонний наблюдатель не смог бы определить – теплится ли еще в пушистом теле жизнь или уже покинула его. Внезапно большие слезящиеся глаза распахнулись и вполне осмысленным взглядом скользнули по искаженному отражению. В этот момент громкий звонок возвестил о снятии сигнализации, и через несколько секунд дверь открылась, пропуская в помещение высокого субтильного мужчину в медицинском халате и с электронной картой пациента в руках.

– Ну что, киса, как ты поживаешь? – Произнеся это, вошедший оторвался от экрана карты и взглянул на мониторы. – Так, основные показатели в норме. Твоей жизни больше ничто не угрожает… Ну, кроме меня. – Раздался неприятный смех. – Вживление нейронно-нанических клеток прошло успешно. Вы, лигры[1], всегда были умными тварями, а теперь, благодаря моей разработке, и вовсе станете на несколько ступеней выше в интеллектуальном плане. Ай да я! А эти идиоты не верили, что я смогу. Смеялись… Но ничего, мы с тобой еще им покажем. Надо только сделать последние анализы…

Взяв переносной сканер, ученый склонился над подопытной и медленно повел его вдоль гибкого тела. Данные с устройства тут же попадали в историю болезни, хотя правильнее было бы назвать её «историей одного эксперимента».

Несколько лет назад в этом мире запретили опыты над людьми по созданию супер-расы – генетически усовершенствованных сапиенсов с искусственно усиленным интеллектом. Тогда в голову одного из ведущих исследователей в этой области пришла гениальная мысль – внедрить искусственный разум животному. Выбрать наиболее сильного и безжалостного хищника и добавить к его инстинктам сверх-интеллект. Сумасшедший ученый договорился с крупнейшим военным концерном о спонсировании нового проекта. Так началась серия страшных и противоестественных опытов, которые, к величайшей радости доктора Эфроя, обернулись успехом.

Прошедшие месяцы оказались невероятно продуктивными. Подопытный лигр не только стал интеллектуально развитым существом со знанием последних достижений в области тактики и стратегии военных действий, но и оказался устойчив к определенным видам магии Иных. Это был побочный, неожиданный, но в тоже время потрясающий результат.

– И все-таки… Все-таки стоило активировать эмоциональный блок, – задумчиво произнес ученый. – Зря комиссия хочет сделать из тебя бесчувственную машину для убийств. Машины тем и плохи, что подчиняются тому, в чьих руках находится управление. А ты должна стать нашим секретным оружием и помочь в борьбе с Иными. С твоей помощью мы одержим победу над мерзкими тварями. Но если ты попадешь в руки к этим пришельцам, нам всем не поздоровится.

Глубокая задумчивость отразилась на лице ученого. Он прошелся по лаборатории, заглянул в глаза кошки и повертел её морду из стороны в сторону.

– Решено! Включить запись. Эксперимент си-эй-пятьсот-сорок. Активация эмоционального блока у подопытного с последующей привязкой на доктора Клауса Эфроя. Цель эксперимента – наделить подопытного мотивирующей и стабилизирующей функциями. Приступаю…

Всего пятнадцати минут хватило «злому гению», чтобы подготовиться к микро-операции. Он вколол местную анестезию, сбрил уже начавший прорастать вокруг места предыдущего вживления мех, приготовил инструменты, настроил приборы. И, несмотря на то, что работал всегда исключительно один, не умолкал. Доктор Эфрой комментировал практически каждое свое действие. Помощники ему были не нужны – зачем посвящать возможных шпионов в его новейшие разработки? Тем более что они – разработки – дали такие ошеломительные результаты.

– Здравствуй, киса! – Ученый с видимым удовольствием запустил руку в кошачий мех, погладил лигра по спине, почесал за ушком. – Как спалось? По глазам вижу, что замечательно! Сейчас я произнесу кодовую фразу, и эмоциональная привязка сработает… Так, где-то у меня записан нужный текст, чтобы ничего не напутать.

Эфрой зарылся в свой планшет. Сосредоточившись на поиске, великий экспериментатор не заметил, как по мониторам пошла рябь, а затем начался взлом кодов. С тихим щелчком удерживающие зверя крепления разомкнулись.

Человек даже не понял, что произошло. Одним молниеносным движением ученого сбили с ног, и острые клыки впились в горло. Когда последний хрип стих, лигр схватил зубами противно пищащий монитор и бросил в окно. По стеклу поползла трещина. Следом за монитором полетел какой-то аппарат, превращая преграду в мелкое крошево и вылетая на тротуар.

«Киса» разгрызла электронную карту со своей историей болезни, схватила планшет доктора и прыгнула в окно…

Все-таки стекло осыпалось не полностью, и некоторые осколки поранили белую шкуру. Из ран начала сочиться кровь, оставляя ненужные следы на ярко-желтой траве и заставляя животное на мгновение застыть. Но это было всего лишь мгновение.

По гибкому натренированному телу прошла судорога, раскидывая застрявшие осколки и капли крови в разные стороны. Прыжок – и все следы остались далеко позади. Еще прыжок – и удачно расположенное дерево скрыло направление дальнейшего движения. Последний рывок – и черно-белая стрела перелетела высокую ограду, с легкостью минуя сетку под напряжением. Ворвалась в непроходимый лес. А дальше бег, замешанный на неистовом желании освободиться от гнета многочисленных опытов и, наконец-то, вздохнуть полной грудью.

Сотни запахов, уже не сдерживаемые стенами лаборатории, ударили в нос, сбивая лигра с толку. Игривый ветерок гнал вперед, навстречу свободе. Эйфория от долгожданного побега и отсутствие погони притупили бдительность. Разряд – и острая боль пронзила мощное тело, заключая его в ловушку электромагнитного капкана. Ловушку, из которой не выбраться живьём… Или все-таки судьба подарит еще один шанс?

Винар. Запись от двадцать третьего июля три тысячи сто восьмого года.

В этот раз достать пропуск оказалось особенно сложно. Власти ужесточили меры по выходу простых смертных в пред-реликтовый лес. И неважно, что природные материалы нужны для работы, а правительство само выдало разрешение на проведение опытов. Теперь, когда таких зеленых пятен осталось всего несколько гектаров на каждом материке, их относили к вымирающим видам, как и населяющих эту зелень животных. Подумать только, каких-то восемьсот лет назад этот никем не охраняемый лес называли обычным смешанным.

«Количество пропусков ограничено», – вещал металлический голос в экологическом отделе нашей мэрии. – «Без подписи отдела разграничений и контроля в допуске будет отказано».

Это была уже пятая дополнительно понадобившаяся подпись.

Нахмурившись, я выдвинулся на поиски очередного отдела. Раздражение разрасталось в душе как вирусы на пиратских порталах. Я уже был готов загнать в дальние закоулки памяти законопослушность и воспользоваться проходом контрабандистов. Тем более что имелась такая возможность. Однако впервые за этот день мне повезло: по счастливому стечению обстоятельств дополнительный бюрократический препон возглавлял бывший одноклассник. Пятнадцать минут спустя пропуск лежал в кармане, а меня ждали натуральный воздух, тенистая свежесть, трели немногих выживших певчих птиц, и они – нужные коренья, травы, листья и ягоды. Если особенно повезет, то и любимое лакомство люваков.

Дорога от мэрии до окраины города в наш техногенный век казалась невероятно короткой. Долетев общественным эиртреном[2] до башни контроля, спустился на скоростном лифте вниз – на землю. В нос сразу ударил запах пыльной пересушенной почвы. Живя на верхних уровнях, люди стали забывать, как выглядит и пахнет настоящая земля. Даже в цветочных горшках её уже не осталось – в них насыпали исключительно питательный порошок.

В опоясывающей город стене размещался автоматический пункт контроля, и стоило миновать его, как я оказался за пределами цивилизации. Остался последний рывок – и вот она, радость природника.

Лес начинался сразу за зоной отчуждения, которую приходилось преодолевать на арендованном при пункте скутолёте[3]. А дальше только пешком. В лесу на современных средствах передвижения не развернешься: либо из-за дальности силового транспортного поля не будет работать движок; либо врежешься в ближайший крупный ствол из-за ограничения минимальной скорости устройства.

Стоило начать, и я погрузился в работу с головой. Выискивал и высматривал нужные растения. Собирал необходимый материал и игнорировал окружающий мир. В моменте показалось, что я увидел землянику. Среди зелени травы алые бусины смотрелись особенно ярко и вызывающе. Но чем ближе я подходил, тем отчетливее понимал – не ягоды. Кровь. Это была кровь, и она капала сверху. В воздухе, в трех метрах от земли запутался в растянутых силовых нитях огромный зверь. Белый, с очаровательными черными полосками и пушистым хвостом.

Очень необычный для этих мест. Стоило вызвать специалистов, но кровь… Слишком много даже для такого крупного кота, а значит счет шел на минуты. Плюнув на собственную безопасность, я принялся искать панель управления капканом.

Как только устройство нашлось, крупное тело спланировало на траву. Освобождать животное полностью я не решился, хоть оно и было без сознания. Вытряхнув из сумки аптечку, занялся оказанием первой помощи. Кровотечение удалось остановить не сразу. Мешала как глубина, так и застрявший в ранах мусор с осколками. Пришлось промывать, обеззараживать, а затем прижигать. Когда все-таки закончил, задумался, что делать дальше.

– Ну что, котейка, дождешься, пока я соберу последние материалы? Жалко будет терять с таким трудом добытый пропуск.

Лигр открыл глаза и посмотрел на меня несчастным взглядом. Затем попробовал осмотреть окрестности, что в его положении оказалось затруднительно.

– Боишься, что придет браконьер? – Я вздохнул и задумался. – Не исключено. Вряд ли капкан валяется здесь со времен Спаратарского конфликта. Значит, кто-то пробрался и раскидал их в обход наблюдателей. Уроды. Ладно, сейчас отвезу тебя в лабораторию…

Неожиданно животное оскалилось, а лапа с выпущенными когтями легла на мою руку.

– Плохой котик, – прошипел я сквозь зубы и попробовал одернуть конечность, но когти, словно крюки, цепляли рукав.

Рыкнув довольно-таки угрожающе, зверь пристально всмотрелся в мое лицо, а затем одним неуловимым движением разорвал остатки силовых нитей. Острые когти втянулись, и кот медленно поднялся, возвышаясь надо мной жуткой тушей. Замер, пошатываясь из стороны в сторону, а затем двинулся в глубину леса.

Что его так напугало?

Взгляд зацепился за выстриженную проплешину, в которой просматривался аккуратный шрам, похожий на последствия операции. Однажды я уже видел такое. А еще слышал от коллег рассказы о разумных животных. Наверное, поэтому и произнес:

– Постой! Я не причиню тебе вреда. Лаборатория, – зверь оскалился в мою сторону настолько резко, что я невольно отшатнулся, но продолжил, – это восстановительный комплекс для животных. Там я смогу тебя проверить и оказать нормальную помощь.

Постояв неподвижно полминуты, животное двинулось в ранее выбранном направлении. Однако далеко уйти не смогло. Передние лапы подогнулись, и тело завалилось на бок.

Осторожно приблизившись, я сел в поле видимости кота и тихо заговорил:

– Тебе нужно набраться сил, а потом сможешь уйти в любую минуту. Неволить не буду. Уж извини, но тебя будет сложно содержать.

Раздавшееся в ответ забавное фырчанье заставило убедиться в своем предположении. Не животные повадки. Совсем не животные. И занимались такими разработками определенные люди, а значит нужно валить, пока они не явились и не избавились от свидетеля. Подлечу кота и передам знакомым из госструктур. Пусть сами разбираются, что да как.

– Ну что, пойдешь со мной? Обещаю пакет молока и кошачий паштет. Или все-таки мяса? – Тяжелый вздох стал красноречивее слов. – Отлично. Значит, будем выбираться отсюда, пока нас не нашли.

Неосознанно я начал почесывать кота за ухом. Кажется, это рефлекс, впаянный в человеческие гены, независимо от того, насколько большой и опасный представитель кошачьих оказался поблизости. Пока не рычит, его хочется приласкать. Когда в ответ на последнюю реплику раздалось довольное «мур-мяууу», подтвержденное кивком, я вздрогнул.

– Откуда же ты такой умный мальчик? – Меня смерили надменным взглядом, гордо фыркнув. – Девочка?

Кот, то есть кошка, согласно рыкнула и медленно встала. Затем смерила подозрительным взглядом и выжидательно замерла.

– Сейчас пойдем во-о-он туда и сядем на скутолёт. Дойдешь? – Зверь кивнул. – Отлично. Давай тогда познакомимся, что ли. Я – Винар. Исследователь и немного врач. А ты у нас… Предполагаю, что в лаборатории имя тебе не давали. Будешь Альмандин? Под цвет твоих глаз. А сокращенно – Альма. Ну что, киса, идем спасать твой пушистый хвост?

* * *

Я подключил последние датчики, настроил оборудование на полное сканирование и устало опустился на стул. Жизнь так сложилась, что я не стал практикующим врачом. А уж опыта общения с упрямыми, вредными, и особенно когтистыми и рычащими пациентами у меня вообще не было!

В лесу казалось, что самое сложное – провести здорового кота на верхний ярус. Но смотрители, поднятые по какой-то тревоге, не обратили на нас никакого внимания. Так что прикрытый брезентом зверь остался незамеченным. Все это время киса вела себя образцово, стараясь не шуметь и не выделяться. Но стоило оказаться дома и показать кошке лабораторию, как она метнулась в ближайшую открытую дверь.

– Альмандин, ты куда? – я вбежал в столовую и обвел удивленным взглядом пустую комнату. – Надо залечить раны, иначе кровотечение возобновится.

Ответом была тишина и я решил пойти на хитрость…

– А у меня есть кусок сочного, вкусного мяса…

Тихое урчание донеслось из соседней комнаты. Как я мог забыть про спальню? Вот к чему приводят регулярные ночевки на рабочем месте. Первое, на что обратил внимание – это несчастный боязливый взгляд, совершенно не вяжущийся с горделивым сфинксом, возлежащим на большой двуспальной кровати. Подойдя, уселся рядом и попробовал поговорить.

– Девочка, понимаю, что тебя кто-то обидел, но я не такой…

На меня фыркнули. Я бы даже сказал – чихнули, демонстрируя отношение к происходящему.

– Если бы хотел навредить, то сразу вызвал лесничих и сдал им. Вместо этого привел к себе, рискуя головой. Так что не фырчи и дай себя осмотреть. Знаешь ли, прятать твой труп нет никакого желания.

Альма поднялась, мотнула головой, призывая двигаться следом, и медленно, пошатываясь, направилась… в лабораторию!

Я открыл перед ней дверь, но «дама» не приняла вежливого предложения и пропустила меня вперед. Желая поскорее покончить с её лечением и отдохнуть, я резво направился внутрь и чуть не подпрыгнул от громкого удара двери о косяк. Оглянувшись, кошки не увидел. Она обнаружилась недалеко – сразу за дверью, в непосредственной, так сказать, близости. Выйти наружу я не мог еще минут пятнадцать. Заманить пациентку внутрь тоже не получалось.

В ход шли и уговоры, и угрозы, но подействовал только подкуп. Повезло, что в этой вотчине наличествовал шкаф с медикаментами и особенно успокаивающая настойка из корней валерианы. В отвоеванную щель я просунул телескопическую ложку с приманкой. Альма принюхалась и утробно зарычала. Я позволил ей лизнуть лакомство и тут же одернул руку. Вспоминая древнюю и почти забытую в наш синтетический век сублимированных продуктов сказку про хлебные крошки, я прокладывал дорожку в центр помещения. Капля за каплей, пока кошка не оказалась на кушетке. Она долизывала настойку, а я настраивал сканер и датчики. Теперь можно было заняться и моими боевыми ранениями, поскольку без расцарапанных рук не обошлось.

Вечером появились первые результаты обследования. К этому времени я уже успел покормить свою гостью и сел ужинать сам. В тарелке дымилось редкое в современном мире блюдо – настоящее мясное рагу. Работа с растениями и приготовление редких лекарств неплохо пополняли бюджет скромного ученого, позволяя иногда шиковать. Нет, в сетевиках, конечно, можно было встретить мясо, и оно даже называлось натуральным, но при этом, по сути, было выращено в технологической лаборатории. А то, что томилось сейчас в моей тарелке, когда-то жило на ферме, воспроизводящей быт деревенских жителей двадцатого века для столичной академии.

Насладившись ароматом, я взял в одну руку планшет с данными сканера, в другую ложку, и погрузился в процесс совмещения приятного с полезным.

Неожиданно кошка ткнулась мордой мне в плечо, и когда я перевел на нее задумчивый взгляд – плотоядно облизнулась. Я поперхнулся. Такое поведение от, казалось бы, задобренного зверя слегка испугало. Но тут ее взгляд сместился на мою тарелку – и все вопросы отпали.

– Нет уж. Ты свою порцию еды на сегодня получила. А это, – я зачерпнул ложкой рагу, – моя награда. А теперь будь хорошей девочкой, и дай мне ознакомиться с твоими ранениями. Нам надо выбрать лечение.

Расставив все точки над «ё», я отправил в рот очередной кусок мяса с овощами, и углубился в чтение. Результаты не радовали. Отпустить зверя на волю сейчас, значило бы подвергнуть его медленной и мучительной смерти. В тканях некоторых органов присутствовали остаточные элементы тяжелого металла. Для чего его вводили в организм лигра, – да-да, я все-таки узнал, что за кошка разгуливала по моему дому, – не понятно, но убрать «яд» было необходимо. И сделать это возможно только путем проведения пусть и не сложных, но кропотливых операций. С последующим восстановлением тех тканей, что уже пострадали от соприкосновения с ядовитыми частичками.

Выстраивая в голове план по предстоящему лечению и прикидывая необходимые медикаменты, я решил вернуться к остывающему ужину и, не глядя, потянулся ложкой к еде. В ответ раздался глухой стук по столу. Кхм, очень интересно. Я оторвал от планшета взгляд и тут же уперся им в большие алые глаза с вертикальными зрачками. Полосатая бестия бессовестно возлежала на моем обеденном столе, обнимая передними лапами тарелку, когда-то наполненную вкусным мясным рагу. Мявкнув что-то довольное мне в лицо, она лизнула еще пару раз свою добычу, а затем мордой пододвинула посуду мне…

В центре чисто вылизанной тарелки лежал один небольшой кусочек мяса.

* * *

Дни потянулись чередой. Установив определенный режим, я старался его придерживаться: после завтрака – лечение лигра в лаборатории. Раны требовали постоянной обработки, чтобы не началось заражение. Параллельно обследовал необычные способности зверя. Наблюдая за Альмой я обратил внимание, что она пытается либо клыками, либо когтями добраться до того самого выстриженного участка, словно у нее там сильно зудело. Шрам выглядел чистым и аккуратным, но под кожей однозначно прощупывался чужеродный элемент.

– Это же чип? – невольно вырвалось у меня во время очередного осмотра.

Альма медленно кивнула, не отводя напряженного взгляда.

– Ты хочешь избавиться от него? – догадался я.

– Р-р-мяу? – прозвучало в ответ.

Словно она интересовалась, нет ли у меня возражений. Длинный пушистый хвост нервно болтался, свисая с кушетки.

– То есть ты готова потерпеть наркоз, лишь бы я извлек этот чип? – медленно проговаривая слова, уточнил и вздрогнул, когда она уверенно кивнула. Не выдержав, я уронил лицо в ладони и протяжено застонал. – Значит, я был прав, и ты результат эксперимента. Очень дорогого эксперимента, судя по всему. А значит, тебя ищут. И если найдут, мне хана.

Неожиданно пушистый хвост отвесил мне подзатыльник. Не больно, конечно, но обидно.

– Ладно-ладно, я все понял. Работаем.

Операция по извлечению чипа заняла не так много времени, а вот заживала рана плохо. Поэтому, пока днем Альма отдыхала после необходимых восстановительных процедур, я изучал извлеченный чип или возвращался к своим экспериментам по разработке средства защиты от Иных.

А по вечерам в темноте мы с Альмандин ходили гулять на нижние уровни. Люди давно перестали туда спускаться, а потому вероятность наткнуться не то что на патруль, а в принципе на человека – была предельно мала.

Во время прогулок мы много разговаривали. И хоть говорил по понятным причинам только я, Альма пыталась донести до меня своё мнение. Рычала. Фыркала. А иногда умудрялась показывать жесты лапами. Удивительное создание и очень любопытное.

Я рассказывал ей о своих разработках. О мире. Об Иных… Пришельцах, что явились буквально из неоткуда. Забавно, мы искали признаки жизни в бескрайнем космосе и ждали корабли с делегациями. А они пришли порталами…

Сначала пришельцы появлялись только в определенных местах. Наблюдения показали, что Иные как-то зависят от точек перехода и не могут от них отдаляться. Их аморфные тела шлепались сгустками из порталов, а позже принимали гуманоидную форму с дополнительными конечностями для захвата.

Они не пытались с нами общаться. Не выдвигали военных ультиматумов. Иные пленяли тех, кто оказывался рядом, и забирали с собой. Женщин и мужчин, стариков и детей.

Через полгода после первых похищений они вернули детей. Но уже не таких, как прежде. Иных. От них мы узнали, что в мире пришельцев есть магия. Во всяком случае, так дети описывали их способности. А еще сообщили, что эти существа собираются поработить наш мир. Зачем? Почему? Никто не знал, но с тех пор началось наше противостояние и очередная борьба за жизнь на планете Земля.

С каждым разом количество точек выхода из иного мира становилось все больше, но и военные разработки не стояли на месте. После долгих наблюдений и неудачных попыток военным все-таки удалось захватить пленных. Однако переговоры и другие способы добыть информацию провалились. Военные были вынуждены передать пленных ученым – если информацию не удавалось получить добровольно, ее необходимо было извлечь любым доступным способом. В состав одной из секретных групп по изучению природы наших захватчиков вошел и молодой перспективный ученый, то есть я. Больше всего Альме нравилось слушать про мои исследования и эксперименты.

После ряда удачных открытий мне выделили грант на изучение магии Иных. Результаты оказались ошеломительными, и я хотел пойти дальше – попытаться привить способность к магии людям. Как только я выступил с соответствующим заявлением, все мои изыскания прикрыли.

Так я стал безработным, но не без работы. У меня давно уже имелась своя лаборатория в родительском доме. Я решил самостоятельно продолжить исследования по вживлению магии. Но сначала (для прикрытия) оформил официальное разрешение на разработку и изготовление лекарственных средств на натуральной основе.

– Альма, представляешь, теперь я могу зажечь огонь щелчком пальцев!

Мы прогуливались по старому заброшенному кварталу. Лигр, как самая настоящая кошка, прыгала вокруг меня, то играя с пылинками, то гоняясь за бликами, но при этом не упускала ни слова, из того что я говорил. Поэтому, услышав подобное заявление, она недоверчиво посмотрела в мою сторону и уселась прямо в пыль, склонив голову на бок.

– Не веришь?

Альмандин мотнула головой.

– Смотри! – И я попробовал запустить огненный шар в кончик ее хвоста, чтобы неповадно было смеяться над гением.

С пальцев сорвалась жалкая искра. Задымившись, она полетела кометой к последнему в своей короткой жизни столкновению. И тут Альма, дождавшись, когда искра окажется напротив ее морды, дунула. Легкий поток воздуха отнес порождённый магией огонёк на дорогие летние брюки. Ткань начала тлеть…

– Ах ты, вредное животное, – воскликнул я, активно похлопывая по ноге, чтобы остановить тление.

Осмотрев, образовавшуюся в результате дырку, я фальшиво рыкнул и кинулся на лигра. Завязалась шуточная драка, и кто бы сомневался, что, в конце концов, меня уложат на лопатки.

– Вот отвезу тебя обратно в лес, будешь знать, – в сердцах бросил я.

Альмандин нависала надо мной, лапами прижимая плечи к земле. Услышав угрозу, фыркнула, затем смачно облизала лицо и, развернувшись, пошла домой.

* * *

Через несколько дней после этой стычки я изучил очередные показания приборов и пришел к выводу, что Альма совершенно здорова. И как ни жаль мне было с ней расставаться, но данное слово я собирался сдержать.

Вот только от одной мысли, что больше никто не будет мешать спать своим урчанием, съедать мой ужин и точить когти о моё любимо кресло – на сердце становилось невероятно тоскливо.

Альмандин… Я слишком сильно к ней привязался и именно поэтому должен отпустить. Лигру будет лучше на воле.

Договорившись с контрабандистами на счет прохода через стену, я объявил Альме, что скоро она увидит лес…

– Стой! Куда ты побежала? – прокричал я, проводив взглядом скрывшийся в спальне хвост. – Киса, я же дал тебе слово.

Разговор как-то не задался, и пришлось опять играть в прятки. Вот уж не думал, что лиграм так нравится это развлечение.

Неожиданно мое внимание переключилось на незнакомые ощущения. Я почувствовал приближение чужих магически одаренных существ. Не услышал, а именно почувствовал. По телу прошла легкая дрожь, а на кончиках пальцев заискрились разряды. Было непонятно, что со мной происходит, но я чувствовал надвигающуюся опасность и двинулся в прихожую. «Только бы не пострадала Альмандин!» – поймал я себя на странной мысли, но задуматься о ее первопричине не успел. Входная дверь стала осыпаться пеплом. На одних рефлексах я вскинул руки, и с пальцев сорвались огненные шары. В минуту опасности разум отступал, освобождая дорогу инстинктам, привитым вместе с магическими генами Иных. А теперь первопричина этих генов пришла забрать то, что принадлежало ей по праву.

Даже не посмотрев, какой вред причинил мой первый снаряд, я ринулся в сторону лаборатории. Куда угодно – лишь бы увести их подальше от спальни, где пряталось самое важное для меня создание.

Почувствовав опасность, я упал на пол и кувыркнулся. Над головой пронеслось заклинание и взорвалось, врезавшись в один из аппаратов. Однако даже звон разлетающихся осколков не отвлек меня от Иного, готовящегося нанести новый удар. Мне удалось его опередить. Выиграв секунды, я вскочил и побежал под прикрытие лабораторного шкафа. Палить из укрытия было значительно удобнее, но я чувствовал, что чужеродной магии надолго не хватит. Поэтому, чтобы дать себе передышку, кидал по врагам реактивы – их под рукой стояло достаточно.

Помещение стало заполняться едким дымом. Сработала аварийная сигнализация, постепенно распространяя сигнал тревоги по всему дому и дальше – службам оперативного реагирования. Надо было срочно выбираться наружу, пока еще есть чем дышать.

Поняв, что пришельцы пытаются подобраться ближе и уже находятся в комнате, я прикинул траекторию отхода. По задумке умный ученый в моем лице невредимым выбирался наружу и блокировал Иных в служебном помещении с помощью аварийной сигнализации. Но все пошло не так. Видимо, не такой уж я умный, или же слишком ученый, чтобы суметь в один момент завалить шкаф. Перепрыгнуть его. С налета пальнуть по пришельцам и, перекувырнувшись через голову, приземлиться на обе ноги, чтобы потом выбежать наружу.

В результате меня подвела ловкость. Уже порядком подустав, я двигался как неуклюжий медведь и, пока пытался осуществить свой план, оказался под прицелом врага. Иной кинул заклинание…

В последний момент непонятно откуда появилась черно-белая бестия. В прыжке она прикрыла меня от удара заклинания. Но он оказался такой силы, что ее отбросило на пару метров. Тело лигра упало за операционным столом, а я даже не мог проверить, жива ли она.

Ненависть к захватчикам затопила разум. Откуда только взялись силы, но магические разряды сами срывались с пальцев, превращая в пепел все, что попадалось им на пути. Не прошло и нескольких минут, как от Иных не осталось и следа… Впрочем, как и от большей части лаборатории.

Я стоял в центре выжженного помещения и боялся сделать хоть шаг. А вдруг она умерла? А если нет… Если ей нужна помощь?

Эта мысль отрезвила, и я кинулся к Альмандин. С опаской заглянул за преграду и обомлел. Посреди обломков и стекла лежала обнаженная девушка с длинными черно-белыми волосами.

Опустившись на колени, я осторожно отвел пряди с симпатичного лица и провел пальцами по нежной коже. Темные ресницы дрогнули и на меня посмотрели самыми невероятными глазами на свете. Альмандиновыми, с вертикальными зрачками.

– Ну, здравствуй, Винар, – немного сипло произнесла девушка. – Давно хотела сказать, что мясо ты пересаливаешь…

Алекс де Клемешье

Шоу

Забравшись в кресло с ногами и укутавшись в плед, Лена молча наблюдала за сборами Артема. Ей нравилось следить за его сосредоточенным лицом и деловитыми перемещениями от шкафа к дивану, на котором распахнул прожорливую пасть большой дорожный чемодан, и обратно. «Свитер, синий, кашемировый!» – отчетливо произносил Артем возле створок, и буквально через секунду, после непродолжительного жужжания, из недр шкафа выдвигалась вешалка с нужной вещью. Лене всегда представлялось, что там, внутри, сидит маленький человечек, заведующий одеждой. И когда Артем в очередной раз называет вещь, человечек принимается лихорадочно перебирать рубашки, брюки и джемпера в поисках нужного предмета, а потом торопливо протягивает его хозяину. Разумеется, никакого человечка не существовало, просто бытовая техника умнела с каждым днем. К сожалению, Лена давно уже не могла похвастаться тем же. Сама она предпочитала по старинке перебирать висящую в шкафу одежду вручную, поскольку, в отличие от прагматичного супруга, не всегда бывала заранее уверена, что именно захочет надеть сегодня. Для этого ей нужно было прикинуть несколько вариантов, пощупать, приложить к себе, стоя перед зеркалом, представить все преимущества и неудобства – и только после этого сделать выбор.

Артем же всегда очень легко сходился с новой техникой, а в процессе сборов и сам напоминал бытовой механизм. Будто кто-то внутри него, в голове, щелкал тумблером, и он послушно озвучивал: «Белье, три пары!» И механизм шкафа, проворачиваясь и выдвигая изнутри требуемую вешалку или ячейку, был всего лишь придатком, одним из блоков, как и сам Артем, деталью чего-то большего, чем управляет некто, нажимающий в голове мужа нужные кнопочки.

Впрочем, что на самом происходит в голове Артема, Лена и подавно не догадывалась. В прямом смысле этих слов – она никогда не могла понять, о чем он думает, над чем размышляет, что его в данную секунду радует или тревожит. Периодически она строила разные теории, но всякий раз ошибалась. Однажды она вышла на кухню и застала его плачущим. Ничто не предвещало, еще десять минут назад все было нормально, они занимались любовью – и вдруг слезы в его глазах, трясущиеся губы и скорбная складка на лбу. Лена обмерла. Миллион мыслей пронесся лихим эскадроном.

«Ему было плохо со мной!»

«Он смертельно болен и утаивает это!»

«Он любит другую, но не может признаться!»

«Его уволили, он банкрот!»

«Я не вызываю у него ничего, кроме жалости, и ему становится трудно скрывать это!»

Она пошатнулась и схватилась рукой за дверной косяк, а он поднял на жену мокрые покрасневшие глаза и, всхлипывая, проговорил:

– Сволочь! Он гений, Лен… Я его ненавижу!

– К-кого?! – с запинкой выдохнула она, искренне недоумевая, о ком может идти речь. Кто-то из знакомых? Начальство? Кого может ненавидеть такой доброжелательный и светлый человек, как ее муж?!

– Его! – Он мотнул головой в сторону проигрывателя; до этого момента Лена и не замечала, что на кухне тихонько звучит музыка. – Ричи Блэкмор. Гениальное соло. Он потрясающе играет, правда? Сволочь!

И он всхлипнул так горько, что Лена тут же бросилась к нему, опустилась на колени, притянула к себе его большую голову и принялась успокаивать, как ребенка, – то есть гладить по волосам и приговаривать на ушко всякую ерунду, впервые по-настоящему испугавшись того, что порой даже не представляет, что творится в душе и мыслях мужа…

– Костюм для приемов, черный.

Лена нахмурилась и легонько прикусила нижнюю губу. Костюм для приемов… Как ни убеждай себя в том, что тебе нравится наблюдать за деловитой сосредоточенностью мужа, а эти его сборы не сулят ничего приятного. Очередная длительная командировка. Переговоры, сделки, контракты, банкеты. Как он проводит свободное время?

Росла внутри чемодана стопка отобранных вещей, а Лена вспоминала прошлые отъезды Артема, собственную тоску в пустой квартире, докучливую рекламу посреди однотипных телешоу, вибратор дурацкого розового цвета, лежащий в прикроватной тумбочке… Почему-то в отсутствие мужа ее желание становилось просто нестерпимым, и любое воспоминание об Артеме заставляло мчаться к тумбочке и извлекать оттуда интимное приспособление, чтобы хоть как-то обеспечить иллюзию физической удовлетворенности. Доктор с говорящей фамилией Бессмертных объяснял ей что-то про гормональные всплески, вызванные нервным напряжением… Артем наверняка посмеялся бы, если бы узнал о выкрутасах ее либидо. Наверняка шутливо назвал бы похотливой кошкой или блудницей, и она, краснея от смущения, хохотала бы над этим вместе с ним, но… Но он не знал и не узнает. Пусть он считает, что его отсутствие протекает для нее куда легче. Незачем ему еще и из-за этого переживать; оберегать покой мужа перед каждой поездкой, перед любой деловой встречей – это был написанный ею для самой себя закон.

Но что, если и на него разлука действует схожим образом? Что происходит, когда он вспоминает любимую жену посреди банкета в честь подписания очередного договора? Как они проходят, эти банкеты? Что случается после них? Только ли седовласые акулы бизнеса там присутствуют? Или за столами полно спелых дамочек в умопомрачительных откровенных платьях? Возможно, разгоряченные алкоголем дельцы идут купаться в бассейн, вдоль бортиков которого шезлонги пестрят разноцветными бикини?.. Лена зажмурилась. Но и зажмурившись, она видела яркое солнце далекой жаркой страны и практически обнаженные, манящие тела роскошных мулаток. Ей вдруг сделалось зябко, и она подтянула плед повыше, к самому подбородку.

– Я забыла, куда ты на этот раз отправляешься, – произнесла она, не открывая глаз.

– Ты не забыла, – ответил он легко, и по его голосу Лена поняла, что муж улыбается, – ты просто не спрашивала. Калифорния, Ленка, представляешь? Всегда мечтал туда попасть. Океан, пальмы, белоснежные яхты… Мы обязательно съездим туда вместе, когда ты совсем поправишься. Считай, что сейчас я отправляюсь туда на разведку. Присмотрю нам с тобой самый лучший отель возле самого лучшего пляжа! Галстук, темно-синий.

Механизм прокрутил внутри шкафа никелированную карусельку и выдал то, что требовал хозяин. Калифорния, значит…

– Эй, ты чего? – вдруг встревожился Артем, и Лена открыла глаза. – Тебе нехорошо?

– Все в порядке! – заверила она, выдавив улыбку. – Мне просто грустно оттого, что ты уезжаешь.

– Не грусти! Это ненадолго. Уже следующие выходные мы проведем вместе.

Уже следующие… А полторы недели в пустой квартире – это так, ерунда.

– Не грусти, – повторил он. – Я вернусь быстрее, чем ты успеешь произнести «черничный пирог»!

– Черничный пирог! – тут же послушно отозвалась она и улыбнулась уже куда охотнее. Они оба любили этот старый фильм, они всегда смотрели его вместе.

– Гляди, я закачал тебе целую сотню книг!

Он широким жестом повел рукой, и стена напротив ее кресла протаяла вглубь и засветилась ласковым медовым светом. Прямо в этом густом приторном мареве возникли корешки книг – Артем знал, что она терпеть не может списков и иконок файлов, поэтому всегда оформлял закачанные новинки так, будто это настоящие томики. Читать «со стены» она тоже не любила, но и об этом, как и о либидо, знать Артему было незачем: стену-читалку он заказал специально для нее, потратив целую кучу денег, и Лене не хотелось его расстраивать. В конце концов, читалкой она изредка пользовалась – когда становилось совсем тошно от глупых телевизионных шоу и наскучивших сериалов.

Почему ей вдруг начали мерещиться ужасы о мулатках в бикини? Она всегда доверяла мужу. Впрочем, доверять – это не то слово. Доверять – это значит принимать на веру то, что тебе говорят. А Лена никогда не обсуждала с Артемом проблемы верности и измены. Ей казалось унизительным касаться таких тем. Что бы он ответил, задай она подобный вопрос? Возможно, сказал бы, что она – единственная и никто больше ему не нужен. Но ведь Артем подчас бывал непредсказуем – он мог и отшутиться, и тогда рано или поздно, в его отсутствие, наружу выползли бы самые гадкие, самые мучительные подозрения. Хотя, с другой стороны, они уже выползли.

– У нас с тобой будет разница в одиннадцать часов, – сообщил он, глядя на наполненный под завязку чемодан. – Когда у тебя будет полдень – там час ночи, а когда здесь девять вечера – там десять утра. Давай мы будем созваниваться дважды в сутки, именно в это время? Ты мне будешь вечерами рассказывать, как прошел твой день, и благословлять меня на трудовой подвиг, а потом – наоборот, я буду тебе докладывать о наших успехах, а ты мне – желать спокойной ночи. Давай?

– Давай! – улыбнулась она.

О видеообщении речи даже не заводилось, и это тоже с некоторых пор стало неписаным правилом. Ей не хотелось удручать его своей бледностью и отнюдь не очаровательной синевой под глазами, буде он решит позвонить, когда ей нехорошо. Ему не хотелось лишний раз демонстрировать кипящую фоном жизнь, дабы она не впадала в депрессию из-за своего вынужденного затворничества. Родной голос, звучащий так близко, так тепло, – этого было более чем достаточно.

– Кофе и чай с мятой! – скомандовал Артем аппарату, изображавшему журнальный столик в углу; аппарат мигнул лампочками, подтверждая, что команда принята.

Что она будет рассказывать ему вечерами? Что трижды вовремя приняла лекарство? Что Бессмертных снова заметил улучшения в ее состоянии? Что очередной сериал довел ее до слез, а новый перевод Кафки оказался таким же беспросветно непонятным, как и старый? Это у Артема там жизнь будет бурлить! Океан, пальмы, красотки, банкеты. Да, и работа тоже. С какой бы радостью она отдалась работе, если бы могла! Или творчеству. Или чему-то еще. Но она физически не могла сосредоточиться на чем-нибудь дольше десяти-пятнадцати минут, ее утомлял любой процесс, кроме, может быть, просмотра телевизионных программ. Да и программы она смотрела, периодически отвлекаясь, задумываясь или задремывая в кресле…

– Ай! – неожиданно воскликнул он и схватился за мочку уха.

Когда-то Лену очень забавляла эта его нелепая привычка – хвататься за мочку уха пальцами, которые только что обжег. Так уж вышло, что никто из ее «досвадебных» знакомых такой привычкой не обладал, зато родня и друзья Артема – если не все подряд, то через одного при случае, шипя, проделывали то же самое. Никакой практической пользы, по мнению Лены, в этом действии не было, тем комичнее выглядел странный ритуал. Вот и сейчас – муж стоял с растерянным видом, но теперь он казался Лене не смешным, а трогательным, его хотелось пожалеть, подуть на обожженный пальчик и зацеловать до изнеможения.

– Ты опять отрегулировала нагрев, да? – спросил он с легкой ноткой обиды, но без какого-либо осуждения.

– Ты же знаешь, я постоянно мерзну, – виновато пожала плечами Лена.

Ей действительно было холодно везде и всюду, даже когда работало отопление, а ноги укрывало раритетное пуховое одеяло. Чашка горячего, кипяточного чая в ладонях и обжигающий привкус мяты на губах – еще одна иллюзия, позволяющая не решить проблему, но хотя бы купировать ее проявления на уровне фантомного костыля.

Артем отнял пальцы от уха и осторожно коснулся чашки еще разок, затем подхватил с аппарата-столика сразу обе и направился к креслу. Лена торопливо сдвинулась в сторонку, освобождая местечко, и приподняла плед, чтобы он тоже мог поместиться рядышком и побыть с ней хоть две минутки. Когда они сидели так, под одним на двоих пледом, и болтали обо всем на свете, или пили чай-кофе, или просто молчали, – ей казалось, что плед превращается в кокон, защищающий от всего лишнего и постороннего, а сами они внутри кокона сливаются в одно существо. Одни на двоих мысли и желания. Одно на двоих тепло. Порознь – две неказистые гусеницы. Вместе – кто-то или что-то непременно прекрасное. Сейчас, во время ее болезни, даже несносный озноб отступал, когда они делили это кресло и этот плед. И чай казался не панацеей, а всего лишь приятным, но отнюдь не обязательным дополнением.

* * *

Лена украдкой пошевелилась, разминая пальцы рук. Кровообращение, будь оно неладно! В комнате +28, а организм сигнализирует, что вокруг промозгло, что студеный ветер продирает до костей, что еще чуть-чуть – и кончики мизинцев получат обморожение.

– Я и не думал, что чайки могут быть такими надоедливыми! – жизнерадостно сообщал ей Артем. – Наблюдать за ними прикольно только поначалу, а через три часа уже хочется повеситься. Они так орут, Лен, ты не представляешь! Их пронзительные крики даже через звуконепроницаемое стекло доносятся! Шеф пару раз прерывался во время переговоров, потому что они его заглушали. Жуть! А так – все в порядке, без изменений.

Ей хотелось сказать: «Приезжай! Возвращайся поскорее, прямо сейчас! Ты мне очень нужен!», но она никогда не сказала бы этого. Все, что он делает, он делает для нее. Однажды она, бездумно перелистывая файлы на домашнем компьютере, наткнулась на счет за лечение еще на первых этапах. Она проплакала весь день, и ночью долго не могла заснуть. Шестизначная сумма счета – это еще одна такая же квартирка, в какой они сейчас жили. А с первого этапа прошло уже полгода, и Лена не сомневалась, что за это время Артемом на ее восстановление было вбухано не меньше. Лучшие врачи, лучшая аппаратура, лучшие медикаменты. Он вкалывает как проклятый, он мотается по всему миру, ночует в гостиницах и перекусывает на бегу – и все ради того, чтобы она поправилась. Нельзя быть эгоисткой и требовать, чтобы он немедленно вернулся просто потому, что ей скучно и одиноко.

Но ей было очень, очень неуютно без него.

Контраст ее замороженного состояния с тем, что он описывал в своих рассказах о Калифорнии, начинал раздражать. Наверное, точно так же Артема стали раздражать чайки.

– Ладно, я, похоже, утомил тебя, – задумчиво произнес он. – Да и самому уже пора. Спокойной ночи, сладких снов!

Вяло заверив, что все это глупости, и она ничуть не утомлена, Лена пожелала плодотворных переговоров и попрощалась.

Закрыв глаза, она представила, как он, спеша, выходит из холла белоснежного отеля, вежливо кивает улыбчивым девицам, попавшимся навстречу, перебегает через проезжую часть и направляется по набережной в сторону шикарного бизнес-центра, сияющего в лучах утреннего солнца, словно алмаз. Артем, переложив моментально нагревшуюся папку с документами под мышку, достает из брючного кармана носовой платок и промокает лоб и верхнюю губу. Жарко, очень жарко…

Вчера, разговаривая с ним, она механически щелкала каналы визора и случайно наткнулась на анонс нового масштабного шоу. В онлайн-режиме три претендента должны были преодолеть тысячу километров по Северному Ледовитому океану и победить, придя первыми на Северный полюс. На самом деле, она не слишком вдавалась в подробности, поскольку старалась как можно внимательнее слушать то, о чем ей рассказывал супруг. Но взгляд ее буквально приковали кадры заставки – ледяная пустыня, снятая в чрезвычайно выгодных ракурсах. Искристый снег, многометровый трехсотлетний лед – и солнце, яркое-яркое солнце, игриво скользящее по-над горизонтом, вспарывающее лучами белый монолит бесконечной поверхности и расцвечивающее плоскую монотонность ослепительными вспышками и радужными переливами.

Солнце было тем же самым, что и над Москвой и Калифорнией. Артему оно щедро, с избытком дарило тепло. Самой Лене и тем, кто устраивал шоу и участвовал в нем, оно расчетливо выделило только свет. Им, участникам полярной гонки, в которой каждый сам за себя, наверное, было так же одиноко и холодно, как ей. Уж точно не так, как переговорщикам в Калифорнии. Возможно, по этой причине она вчера задержалась на канале. А сегодня, едва поговорив с мужем, снова включила шоу.

Телевизионная стена на этом канале была поделена на несколько экранов. На одном ведущие обсуждали текущее положение соперников после старта, на другом крутилась нарезка самых интересных моментов, третий давал крупные планы зрителей, болельщиков, боксов, представителей каждой из команд, спонсоров, и так далее. Еще три экрана демонстрировали онлайн каждого из противников. Здесь был полностью автоматизированный передвижной полярный комплекс «Норд» – огромный гусеничный вездеход, представленный компанией-потребителем: широкий и плоский, как ратрак, и гибкий, как сколопендра. Второй участник – биомеханическое существо с труднопроизносимым буквенно-цифровым названием, которое Лена про себя назвала «гиббоном», поскольку внешне оно напоминало ловкую стальную человекообразную обезьяну с непропорционально длинными конечностями: совсем новая разработка, которую пока обкатывали то в Сахаре, то в высокогорьях Тибета, теперь и здесь, в условиях Крайнего Севера. Третий претендент – команда из двух спортсменов на специальным образом оборудованной машине «Арктика» с восемью гигантскими колесами.

Еще накануне она решила, что если уж и станет болеть за кого-то, то только за людей. Правда, вчера ее надолго не хватило – происходящее на экранах не баловало разнообразием. Участники мчались вперед так быстро, насколько позволяла ледяная поверхность. Иногда притормаживали, огибали препятствие – и снова мчались вперед. Следить за гиббоном было несколько интереснее – все-таки грация почти как у настоящего животного, поистине гепардовские прыжки на несколько метров, сверкающие стальные мускулы. Но даже эта картинка быстро приелась. Как Артему чайки.

Тем не менее, сегодня Лена уже несколько раз включала канал, удостоверяясь, что гонка продолжается и что у пилотов-людей по-прежнему все в порядке.

Стоило бы признаться себе, что в ее столь пристальном внимании к стотысячному по счету телешоу есть некоторый элемент зависти. Зависти личной, выпестованной днями и ночами болезни. Участники гонки, будь то механизмы или существа из плоти и крови, так же, как и она, находились во власти вездесущей стужи – причем стужи настоящей, не фантомной, не вызванной нарушенным кровообращением. Однако, в отличии от Лены, к чему-то стремились. Что-то делали. Куда-то рвались. И там, в конечной точке, их не ждало тепло или полное исцеление – но это их не останавливало.

Закончив разговор с Артемом, она вновь включила визор. Увеличила экран с комментаторами и прибавила звук.

– …как видите, обледенели. На лобовом стекле автомобиля установлены специальные щетки. Обычные «дворники» они напоминают только внешне, а на самом деле куда жестче, да и роль их не в очистке стекла от осадков в виде снега и дождя, а в механическом сбивании наледи. Щетки своими микроударами дробят ледяную корку, а затем смахивают ее в сторону.

– Между прочим, Северный Ледовитый – единственный океан, количество осадков над которым превышает объем испарений с его поверхности.

– Какое уж тут испарение! За пределами студии сейчас минус пятьдесят!

Она убрала звук и переключилась на трансляцию маршрута «Арктики». За время ее отсутствия многое изменилось: гладкая ледяная поверхность, кое-где припорошенная снегом, теперь превратилась в усыпанное глыбами поле. Лена не смогла с первого взгляда определить, добралась ли машина до одного из островов Земли Франца-Иосифа, или это – по-прежнему поверхность океана, только исковерканная причудами природы. Левое переднее крыло автомобиля было помято, словно «Арктика» уже успела столкнуться с одной из глыб. Впрочем, так оно, скорее всего, и было. Автомобиль двигался куда медленнее, чем раньше, то и дело останавливался, будто сидящие внутри люди, чьи имена она уже успела позабыть, пристально всматривались в нагромождение ледяных булыжников и целых скал замерзшей воды. Они не спешили выходить наружу, в лютый холод, и пытались на взгляд определить свой дальнейший путь.

Вездеход «Норд», оборудованный всевозможными радарами и датчиками, просчитывал маршрут заранее, на несколько километров вперед, учитывая все особенности рельефа, образованного вспучившейся и застывшей водой, снегопадами, ветрами и приливами-отливами, которые на протяжении многих веков заставляли ледяной панцирь океана деформироваться. Траектория, построенная компьютерным мозгом «Норда» для текущего этапа гонки, была ощутимо длиннее, чем у остальных участников, однако значительно легче для прохождения. Это позволяло вездеходу не тормозить через каждые пять минут, а двигаться с более или менее постоянной скоростью, с запасом обходя опасные поля с глыбами.

Гиббону булыжники и скалы были нипочем. Он храбро карабкался по практически отвесным стенам, запрыгивал на глыбы помельче, с феноменальной ловкостью перескакивал с одной на другую. Сложности стальная обезьяна испытала только раз – когда угодила в снежное озеро глубиной несколько метров. В один миг биомех полностью скрылся, с головой «утонул» в рыхлом снегу, но уже через несколько минут с трудом выдрался из плена на противоположном берегу коварной ловушки.

Она досмотрела до того момента, когда все участники, не сговариваясь, остановились на ночлег. Солнце едва касалось горизонта, но насовсем не пряталось, и было странно наблюдать за этим, осознавая, что вообще-то сейчас там – глубокая ночь.

Глубокая ночь была и в Москве – Лена так засмотрелась, что забыла о режиме. Хотя режим – это не панацея. Иногда в постель она ложилась вовремя, а вот заснуть не могла еще долго-долго. Но на сей раз обошлось.

* * *

Утром она первым делом потянулась к пульту. Камера, установленная на одном из квадрокоптеров, повсюду следующих за участниками, показывала сверху, как два маленьких человечка суетливо пытаются вызволить «Арктику» – похоже, та завязла передними колесами в глубоком снегу и, пытаясь с пробуксовкой выбраться, лишь сильнее закопалась, села на днище. Один из человечков орудовал лопатой, второй – не то топором, не то ледорубом.

Лена переключилась на экран с дикторами.

– …хоть его вес и невелик. Однако возле островов ледяной слой бывает тоньше – это связано с приливами. Тут часто можно встретить и открытую воду. Вернее, густой кисель из морской воды и ледяного крошева. Мы потом еще раз посмотрим на повторе, но пока есть все основания предполагать, что на одном из участков он или проломил лед, или влетел на скорости в естественную полынью.

Речь шла о биомехе. На фоновом кадре было видно, что правая передняя лапа гиббона побелела до самого плеча из-за покрывшего ее инея. Механическая обезьяна двигалась быстро, однако складывалось впечатление, что она прихрамывает. Наверное, все дело было в технических жидкостях, которые замерзли и загустели в момент контакта стальной лапы с водой. Неожиданно биомеханическое существо остановилось и совершенно человеческим жестом начало очищать обледеневшую лапу второй, здоровой. Это было так удивительно, что Лена переключилась на отдельный экран с гиббоном и уставилась во все глаза. Затем открыла терминал домашнего компьютера и по памяти набрала в поисковике название модели этого человекообразного робота.

Она так увлеклась, что едва не пропустила время звонка от Артема.

– Я соскучился, Лен! – признался он усталым голосом. – И переговоры в тупик зашли, и духота такая, что голова болит и не проходит. Что у тебя нового?

Лена, краем глаза наблюдавшая за попытками гиббона оттереть от инея конечность, задумалась, стоит ли рассказывать мужу о шоу, которое она теперь смотрит регулярно. Скорее всего, Артем поднимет ее на смех. Скажет, что такие соревнования – не более чем постановка и вообще рассчитаны на мужиков-бездельников, но никак не на домохозяек. А она теперь, хочешь не хочешь, домохозяйка. Конечно, вынужденно и пока неизвестно – временно или уже навсегда. Но по статусу ей полагается смотреть сериалы о любви или, в крайнем случае, кулинарные шоу.

Нет, сейчас ей только насмешек Артема не хватало!

– Ты сегодня неразговорчива. Ничего не случилось? Ты от меня ничего не скрываешь?

– А ты? – сама того не ожидая, вдруг спросила Лена.

– Я?! – натурально удивился далекий супруг. – Да что у меня может случиться? Что я могу от тебя скрывать? Голова раскалывается – вот и все мои новости, но об этом я тебе уже доложил.

Гиббон, наконец, отряхнувшись на манер собаки, продолжил свой путь.

– Да, ты доложил, – откликнулась она. – Артем, у меня день фактически только начался, мне действительно не о чем пока рассказывать. А тебе давно уже пора спать. Да ведь?

Он пробурчал что-то, она даже не разобрала толком слов.

– Хорошо, Лен, я позвоню тебе утром, – уже отчетливее произнес он. – Ну, вернее, когда в Москве будет вечер.

Наверное, купаться ночью в океане на калифорнийском побережье – это просто здорово! А если еще и компания подходящая…

Лена мотнула головой, отгоняя несвоевременную муху глупой мысли. Так, что у нас тут? Тут у нас биомех. Существо, состоящее из сплавов, проводов, датчиков, энергетических емкостей, биологических тканей, питательных веществ и человеческого мозга, управляющего всей этой грудой искусственных и не очень органов. Симбиоз человека и машины. Гибкий ум, усиленный металлическим каркасом. Там, где человек не выживет, а автомат не сможет принять адекватного решения, – именно там и тогда используется биомех.

Лена прочла одну за другой несколько статей – прямо с терминала, даже не выводя на стену-читалку, так ей не терпелось узнать побольше о том, чем она раньше даже не интересовалась.

Идеальная управляемость тела обусловлена наличием датчиков-рецепторов, имитирующих сложную нервную систему человека… Реакция на внешние раздражители – на уровне человеческих инстинктов.

– Ему холодно! – округлив глаза, прошептала она.

Возможно, гиббону, скачущему сейчас по глыбам льда, а недавно угодившему в полынью, было совсем не в той мере холодно, в какой было бы холодно обычному человеку. Но его датчики, установленные на всей поверхности корпуса, сообщали мозгу актуальную информацию. Сигнал, соответствующий человеческому «замерзаю», вызывал точно такую же реакцию. Гиббон не счищал с конечности иней, мешающий базовому движению с определенной скоростью, – он действительно отогревал лапу, растирая ее! Рефлексы, вложенные в сознание матушкой-природой, проявляли себя даже тогда, когда тело на девяносто процентов состояло из материалов искусственного происхождения!

Шоу становилось все более увлекательным.

* * *

«Мне надо отдохнуть! – убеждала она себя. – Нельзя так долго пялиться в визор!»

Однако и оторваться было трудно. То и дело – то на одном экране, то на другом, то на третьем – возникало что-то непредвиденное. Маршрут был на той стадии, когда чистый лед уже пройден, а на пути – сплошной изрытый ямами и наростами покров. Вездеход «Норд» упрямо двигался вперед по огибающей траектории, кое-где проплавляя себе дорогу, кое-где попросту сминая и утрамбовывая преграду своей подвижной плоской тушей. Широкие траки не позволяли ему проваливаться, а гладкое брюхо давало возможность в буквальном смысле слова выползать из любой сложной ситуации. Поднявшийся боковой ветер и запурживший снег только «Норду» и были нипочем.

А вот «Арктика» вынуждена была остановиться почти сразу. Ребята-спортсмены выбрались наружу, долго смотрели вперед по курсу и в небо, щурясь от секущего лица снега, затем сверились с датчиками и принялись расставлять палатку. Размещали они ее на значительном расстоянии от машины, что могло означать только то, что им пришлось остановиться на участке не слишком толстого льда: если тот вдруг решит треснуть под тяжестью – лучше бы им в это время быть вне автомобиля.

Лене, наблюдавшей за четкими, отработанными движениями гонщиков, было до слез жалко их. Она считала, что ей постоянно холодно?! Нет, холодно – им! Она может поплотнее закутаться в плед, в любой момент принять сосудорасширяющие препараты, выпить столько обжигающего чаю с мятой, сколько влезет, принять горячий душ или даже наполнить ванну с ароматными маслами. Ее мороз – фантомный, а она по малодушию считает его проблемой. Проблема – у них, там, за двести километров от Северного полюса! Им от того холода никуда не уйти, и полог палатки со спальниками внутри – ах, какая ненадежная защита!

Но еще больше она расстроилась, когда переключилась на экран с биомехом. Длиннорукий гиббон как раз карабкался на ледяной клык, торчащий из рифленой поверхности, словно айсберг из высоких волн, когда его сдернуло со стены шквалистым порывом ветра. Он рухнул вниз, тут же вскочил и оглянулся – будто человек, которому неловко за свое падение. Впрочем, почему «будто»? Пусть тело у него металлическое, но ощущения, если верить статьям, вполне аутентичные. Он не может сломать руку или отбить внутренности, но падение с высоты своего роста от падения с крыши двухэтажного дома он отличить в состоянии – в первую очередь потому, что мозг, живой мозг, интерпретирует такие сигналы сообразно своему представлению. Сейчас гиббон потрясен и обескуражен, ему необходимо время, чтобы прийти в себя.

Правда, Лена так и не смогла отыскать информацию о том, чьи мозги используются для управления биомехами. В разных статьях говорилось о разных прецедентах. Было понятно, что речь не идет о банке органов. Если некто разбился в катастрофе и завещал свои органы больнице – подходящие донорские части тела можно использовать для пересадки другому человеку. И даже мозг, если он не поврежден. Но такой мозг невозможно использовать в биомехе, поскольку… Если совсем просто – шок от осознания себя в механическом туловище слишком силен. Даже если удается пережить такой шок без последствий (и просто пережить, да), приходится заново учиться управлять новым телом, и на это могут уйти годы. Такой вариант совсем не годится для испытания новых моделей биомехов – тут нужен профессионал, прекрасно понимающий, чем ему придется заниматься. В двух статьях описывались временные трансплантации. Добровольца инструктировали заранее, затем извлекали его мозг из черепной коробки и помещали в резервуар с питательной жидкостью, расположенный в теле биомеха, подключали к нему «нервные волокна», тянущиеся от датчиков-рецепторов, и оживляли весь гибридный организм на время испытаний.

Лена пыталась представить, кем на самом деле является тот человек, который согласился на участие в арктической гонке. Ученый-полярник? Профессиональный спортсмен? Инженер из команды разработчиков? Каково это – добровольно обрекать себя на такие испытания? Каково ощущать себя в «шкуре» ловкого гиббона? Каково это – гнать от себя мысли о том, удастся ли обратная пересадка мозга в родное тело?

Меж тем гиббон устраивался на ночлег у подножия той скалы, с которой сорвался. Из-за метели стемнело, словно наконец-то после бесконечного дня наступил вечер, а видимость ухудшилась настолько, что Лена перестала распознавать, что делает биомех. Пришлось переключиться на экран с дикторами – в надежде, что они объяснят возню у подножия ледяного клыка.

– …ограниченной емкостью батарей. При перерасходе биомех перейдет в режим энергосбережения – это значит, что функционировать и обогреваться будут только те части механизма, от которых непосредственно зависит работоспособность и благополучие мозга. Поэтому, как это ни удивительно, биомеху, как и людям, в экстремальных ситуациях проще греться у костра, нежели переходить в режим консервации, как это делает, например, автоматизированная передвижная станция «Норд». Компактное горючее для костра предоставлено нашим спонсором, компанией…

Лена снова переключила экраны. Гиббон совершенно по-человечески скрючился над темным бруском, по поверхности которого пробегали багровые отсветы. Компактное горючее расходовалось весьма экономно, и со стороны не создавалось впечатления, что оно может кого-то согреть столь незаметными язычками пламени в столь серьезную метель. Словно откликаясь на ее мысли, гиббон протянул переднюю лапу, поднес ее совсем близко к огню – и вдруг отдернулся, проделав нечто, заставившее Лену всем телом податься вперед. Ей показалось? Или биомех действительно собирался ухватить себя за мочку уха?

Сердце застучало слишком сильно, слишком отчетливо. Ведь такого не может быть, правда? Артем сейчас в Калифорнии, подписывает какой-то контракт на недвижимость – он полжизни занимается недвижимостью, это его стихия, и компанию, в которой он работает, знают во всем мире. И вообще – мало ли на свете людей с дурацкой привычкой, обжегшись, хватать себя за ухо?!

Тем не менее, она скомандовала набор номера Артема.

– Мммм?.. – промычал супруг сонным голосом. – Кто это? – И вдруг, разглядев, видимо, имя абонента, мгновенно стряхнул сонливость: – Ленка, что стряслось? Что с тобой?

– Все в порядке, – заверила она мужа, пристально следя за прямым эфиром, точнее – за телодвижениями гиббона; тот грелся, согнувшись над брусочком горючего. Он действительно вздрогнул десятью секундами ранее? Или ей снова почудилось? – Я тебя разбудила? Прости, не посмотрела на часы…

– Лен, точно все в порядке? Не обманываешь?

– Все хорошо. Спи. Ты ведь спишь?

– Ну да, – растерянно протянул Артем.

Ей представилось, как сию секунду тонкая, но крутобедрая мулатка водит вялым и теплым спросонья пальчиком по его обнаженной, влажной от духоты груди, и Лена в который уже раз потрясла головой.

– А ночами чайки тоже орут?

– А?

– До завтра!

* * *

Он перезвонил через несколько часов, когда в Калифорнии должно было наступить утро.

За весь день она ни разу надолго не отошла от визора. Хотя следить, в общем-то, было особо не за чем. Только «Норд» со скоростью муравья продвигался все дальше на север. Изредка ему приходилось разворачиваться, возвращаться и искать пути объезда по-настоящему непреодолимых препятствий. Но он полз, маниакально устремленный к цели. Что там получают разработчики и владельцы? Главный приз, кажется, миллион? Ну да, ради такой цифры можно не жалеть автоматику. Тем более что локаторы вездехода работают и в пургу.

Дикторы обсуждали ставки в букмекерских конторах и зачитывали сообщения от зрителей. Лене стало интересно – а когда же спят эти комментаторы? Невозможно же работать круглосуточно! Или они всякий раз – разные?

Метель утихала. За полчаса до звонка Артема вылезли из палатки участники-люди, наскоро перекусили, сложили вещи и попытались завестись. Кажется, у них не вышло ни с первого раза, ни с пятого. Пришлось тащить из багажника какую-то установку и «прикуривать» от нее.

Минут за пять до звонка зашевелился гиббон. Брикет прогорел полностью, так что его не пришлось ни тушить, ни закапывать в снег – а Лене хотелось посмотреть, как он будет это делать. Но, к сожалению, не довелось. Биомех бодрой рысью двинулся на север.

– Лен, а все-таки – что это было ночью? – спросил муж с тревогой.

– Тема, прости, – покаялась она, не отрывая взгляда от гиббона. – Это все моя разыгравшаяся паранойя. Мне вдруг показалось, что ты не в том месте, где должен быть.

– Родная, ну что за глупости? – в голосе мужа чувствовалась улыбка. – Я – тут! В том самом месте, в котором и должен.

Человечек в шкафу – такой же придаток, как и сам Артем, послушно озвучивающий чью-то волю – «Ботинки на плоской подошве, кожаные, черные…» А может, не придаток, а гибрид человека и механизма?

– Ты один?

– Ээээ… Ну, вот в сей момент – один. Через полчаса буду в конференц-зале…

– А сейчас ты идешь, да? Я по дыханию чувствую, что ты торопишься.

– Ну, не тороплюсь пока, но иду, да.

– И справа от тебя… что?

Гиббон на экране послушно повернул голову направо.

– Справа стена, – рассмеялся Артем. – Слева интереснее. Хочешь, я расскажу, что у меня слева? Здесь такой парапет вдоль набережной, весь фигурный, правда, покоцаный…

Гиббон, набрав крейсерскую скорость, лихо скакал по ледяным наростам.

– Артем, давай разведемся.

Биомех споткнулся и прокатился кувырком несколько метров.

– Солнышко, ты что такое говоришь? Тыс ума-то не сходи! Господи, надо было мне еще ночью позвонить Бессмертных… Ленка, да что случилось-то?

– Артем, мне страшно, – честно призналась она, сотрясаясь от озноба. – Я запуталась, я не знаю, где ты.

Гиббон на экране уже давно поднялся и вприпрыжку мчался дальше, к полюсу, к полюсу. Как будто достигнув его, он сможет… что? Согреться? Поправиться? Вернуться в родное тело?

Она хотела оборвать связь с Артемом, но почему-то мешкала. Что еще можно сказать? Как еще можно определить, где он сейчас и чем занят? Лена поежилась и натянула плед до самого подбородка. Озноб не проходил, он колотил ее все сильнее.

Ничего не пришлось придумывать. На одном из экранов машина «Арктика» с экипажем внутри вдруг накренилась и начала погружаться, проваливаясь в жидкое месиво.

– Господи! – вскрикнула Лена. – Они же уйдут под лед!

– Кто уйдет под лед? – настороженно спросил Артем. Не иначе, решил, что она окончательно и бесповоротно сошла с ума. Зря, зря он столько денег вбухал в ее лечение!

– «Арктика», – шепнула она едва слышно, не то отвечая ему, не то моля экипаж придумать что-нибудь.

Она не была уверена, услышал ли ее муж. Зато гиббон каким-то чудом услышал и, заложив вираж, устремился вправо – туда, где в нескольких километрах проходил маршрут «Арктики».

– Артем! – истошно закричала она.

– Не волнуйся! Я вернусь быстрее, чем ты успеешь произнести «черничный пирог»…

Юлия Королева

Лабиринт

Фомин, Соболев, Юдин. Каждый раз, когда в школе случалось очередное ЧП, классная руководительница Ирина Михайловна чеканила наши фамилии и старательно (в парадигме воспитательного процесса) хмурила юный лоб недавней выпускницы педагогического университета. Выходило смешно. «Три мушкетёра» – так она нас называла. Не то чтобы мы характерами походили на героев романа, просто нас было трое, и мы дружили. Выдумщиком всегда был Сашка Соболев. В нашей компании он – постоянный источник неожиданных идей. Построить ракету из пластиковой дождевой бочки, проверить закон Ньютона с помощью яблока, уточнить теорию Гаусса для высоких температур – это всё про него. Валерка Юдин всегда знал, как это организовать. Я всегда выражал сомнения.

Соболев с Юдиным потом вместе поступили на математический факультет, и наши пути разошлись. Мне нравилась математика какой-то своей строгой чистой красотой, но было скучно. Я вяло переводился с одного факультета на другой. Отец сердился и говорил что-то про мужской характер, пока я, наконец, не зацепился за социологию. Трудно объяснить, почему. С одной стороны, это – наука, а значит, подчиняется критерию верификации. С другой стороны: воплотить этот критерий в социологии сложно, и остаётся огромное поле гипотез, неопределённостей и сомнений.

Ирина Михайловна как в воду глядела, называя нас мушкетёрами, потому что мы опять встретились только десять лет спустя после университета.

Нет, я, конечно, следил за своими приятелями издалека: читал их статьи по интеллекту искусственной личности в научных журналах и разные публикации в околонаучных. Мы перезванивались по праздникам. Валерка Юдин создал с нуля и возглавил НИИ разработки искусственной личности. Это было ожидаемо – ему всегда нравился масштаб, и он умел брать на себя ответственность. Сашка Соболев стал руководителем ведущей лаборатории там же. Я в каком-то смысле завидовал им (так многого они добились), хотя себя на их месте не видел. Не моё.

В тот день я шёл по умытым дождём утренним улицам в НИИ разработки ИЛ на обсуждения результатов трёхлетнего эксперимента и раз за разом прокручивал плотно засевшую в голове мысль: «Не надо было им приглашать меня как стороннего эксперта для оценки своего проекта. Сейчас уже понятно, но тогда было совсем не очевидно». В своё время я опубликовал несколько статей, а потом даже защитил докторскую по этической проблематике ИЛ. Моя работа вызвала ожесточённые споры в научной среде. То ли потому, что моё имя было на слуху, то ли потому, что мы дружили, и они не ждали от меня никаких неожиданностей, но я был приглашён в проект и оказался в такой неоднозначной ситуации.

В вестибюле ко мне подлетел незнакомый мужчина. Всё произошло так стремительно, что я даже не разглядел его как следует. Он неожиданно больно ухватил меня за локоть пальцами – словно плоскогубцами стиснул – и почти бегом повёл по направлению к лифтам. Мы шли так быстро, что я даже не успевал здороваться со встречными. На мои вопросы мужик односложно отвечал: «Потерпите, сейчас вы всё узнаете».

Я пытался поймать хоть чей-нибудь взгляд, надеясь найти объяснение происходящему, но все почему-то отводили глаза. Подойдя к кабинету Соболева, незнакомец буквально втолкнул меня внутрь. Ну, кабинет – это так, одно название. Надо знать Сашку, чтобы представить себе это пространство. Наверное, самая близкая ассоциация – дедовский гараж, только светлый и чистый. Сколько же там было всякого интересного! По стенам во всю высоту стояли шкафы, заставленные его спортивными кубками. На полках лежали настоящие бумажные книги, раритетные ручные инструменты, мячи с подписями известных футболистов. Легче сказать, чего там не было.

Окно было распахнуто настежь, а за круглым столом сидел… Нет, не Сашка, а какой-то маленький человек с усталым добродушным лицом. При виде меня он поднялся и представился:

– Семён Павлович, следователь по особо важным делам.

– Да что случилось-то? – не выдержал я.

– Мне жаль сообщать вам эту новость, но Александр Соболев мёртв. Выпал из окна. Соболезную.

– Выпал?

Странное дело, но я не ощутил тогда потрясения. Меня как будто придавило бетонной стеной. Следователь смотрел на меня долгим изучающим взглядом. Он дал мне несколько минут и добавил:

– Мы пока все версии рассматриваем: самоубийство, убийство, несчастный случай, – он сделал паузу и продолжил: – Какие отношения у вас были с Соболевым?

Я почувствовал себя как в плохом детективе, до такой степени это был дурацкий вопрос. Мы дружили, потом потеряли друг друга из вида, потом работали вместе, и да, у нас был конфликт.

– Рабочие отношения.

– Где вы были сегодня ночью?

– Дома.

– Расскажите о Соболеве поподробнее.

– Мы учились вместе, – я попытался собраться с мыслями. – Он всё время что-то придумывает… Простите, придумывал. – К горлу подступил ком. – Такой неугомонный был, всё ему было интересно… При этом ему хорошо давался функциональный анализ, структурно-системная логика. Даже самую невероятную идею он мог развить в логически выстроенную теорию. – Медленно перебирая факты, я с каждым произнесённым словом ощущал страшную нелепость, кошмар, который невозможно прервать, и который становился только всё более реальным. – За словом в карман не полезет. Редко когда прислушивался к чужому мнению. Никогда не подчинялся никаким правилам: как он решил, так и делал… Критику своих идей воспринимал болезненно.

– Чем он занимался?

– Архитектурой человеческого мозга.

– А поподробнее?

– Он хотел понять разум как природное явление. Построить действующую модель мозга. Изучал неокортекс.

– А на кабинете написано: Соболев А.В. Математика нейронных сетей.

– Это пройденный этап. А сейчас…Мы много знаем о мозге. Сашка решил соединить все знания в общий архитектурный принцип и построить работающую модель.

– И?

– Модель мыслящего существа сама по себе является мыслящим существом.

– Вы серьёзно?

– А почему нет?

Следователь тряхнул головой, как будто отгонял дурную осеннюю муху. «Цирк», – чуть слышно пробормотал он, обращаясь, видимо, к себе самому.

– Когда вы его видели в последний раз?

– Три года назад. Я делал экспертное заключение по одному проекту. Три года шёл сам эксперимент, а сегодня меня вызвали на обсуждение результатов.

– Мне показалось, или вы, в действительности, не были удивлены, когда я сообщил вам новость о его смерти?

– Не знаю, что вам и сказать. У меня было ощущение, что всё плохо кончится. Но чтобы так…

– Я, кажется, понимаю, о чём вы. Во время обыска мы нашли интересную запись. Давайте пересмотрим её вместе.

Он включил проектор, и я сразу узнал тот день, три года назад, когда мы с Сашкой разругались в хлам.

На экране замелькали кадры из большого зала заседаний. Сначала оттуда вывели Витю Холмогорова – долговязого парня с длинной шеей, торчавшей из-под воротника. У него было очень удивлённое лицо, настолько он привык, что в этом здании ему был открыт доступ повсюду, и везде ему были рады.

Остался представительный состав: правительственная коллегия из трёх человек, двое из военного ведомства, Валерка Юдин, Сашка Соболев и я. Все расселись за длинным столом. Сначала был скучный кусок официальной части и взаимной вежливости.

Следователь по ходу просмотра спрашивал меня, кто есть кто, но я честно признался, что не помню фамилий. Один из военных внимательно слушал и делал пометки. То ли потому, что он был одет во всё серое, то ли из-за того, что он по большей части молчал, я тогда не сразу обратил на него внимания. Второй военный был лысый, упитанный, с красным лицом. Он периодически отпускал шутки, над которыми никто не смеялся. Два мужика из правительственной коллегии явно скучали. Они как будто отбывали здесь повинность и в целом вели себя так, словно от совещания ничего не зависит, и всё уже решено. А вот женщина с ними мне понравилась. Про таких говорят: «Женщина без возраста», а я бы добавил: «…без всякого макияжа и украшений». Но дело не в этом. У неё был пытливый взгляд, и главное: перед ней лежала папка с моим докладом. Она не просто распечатала мою работу. Судя по пометкам на полях – ещё и прочитала. Это сразу вызвало у меня уважение, ведь я точно знал, что каждая формула или график, включённые в текст, уменьшают число читателей в геометрической прогрессии.

Слово взял Юдин. Начал он издалека, с экономики, и я в очередной раз мысленно поаплодировал ему за умение правильно расставить акценты.

Он говорил, что время, когда экономика стабильно развивалась по три процента в год, закончилось. Мы упёрлись в потолок и не можем больше повышать уровень разделения труда и производительность без риска вообще перестать понимать друг друга. А так как мы привыкли, что каждое следующие поколение живёт лучше предыдущего, то весь мир накапливает долги, которые просто невозможно погасить.

«Количество и качество решений, которые принимают люди, не соответствуют сложности современного мира. Искусственные личности, созданные нашими специалистами – реакция человечества на этот вызов, – говорил он. – Мы либо создаём разумных агентов, которые принимают решения лучше, чем мы, и продолжаем наращивать производительность труда, либо экономика рухнет. Несколько искусственных агентов уже готовы к работе. В свете сказанного, я прошу поддержать наш проект и разрешить эксперимент, так сказать, «в поле». Выбора, как вы понимаете, у нас нет», – закончил он и с улыбкой посмотрел на меня, как бы передавая слово.

И я взял.

– Выбора нет у крысы в лабиринте, а у человека всегда есть.

– Вы собираетесь нас пугать? – спросил с ухмылкой Лысый. – Зря, нас уже пугали искусственными нейронными сетями.

– Нейросети имеют сверхчеловеческие способности, но, по сути, это просто большой калькулятор с огромной вычислительной мощностью, работающий по алгоритмам. – Тут я сделал театральную паузу и продолжил:

– А представьте себе мир, где будет 10 миллиардов людей и 2 миллиарда искусственных разумных личностей с собственным целеполаганием, которые взаимодействуют так же, как люди, но соображают лучше и быстрее, чем мы.

– Подождите. У этих личностей будет свобода воли? – перебила меня женщина.

– Да.

– Не нравится мне это.

– Нравится, не нравится – спи, моя красавица, – хохотнул Лысый.

Она в первый момент растерялась от такой наглости, но быстро собраласьи с каким-то царственным достоинством произнесла:

– А вот это великолепно. Да вы, я вижу, ещё и тонкий собеседник, несмотря на то, что военный.

Мужик весь побагровел. Я уж было подумал, что они сцепятся, но Серый Молчун постучал костяшками пальцев по столу, и всё быстро успокоилось.

– Продолжайте, – обратился он ко мне.

– Стоп, стоп, стоп, – заторопился Сашка Соболев. Глаза у него горели каким-то детским азартом. – Я поясню. Важное свойство интеллекта – умение самому ставить перед собой задачи, поэтому без свободы воли не обойтись. Но разумный агент стерилен с точки зрения биологических инстинктов. Чему мы его научим, какие ценности сформируем, так он и будет себя вести. Поэтому бояться нам нечего.

Женщина как будто ждала именно эту информацию и быстро спросила:

– А можно поподробнее? Вы формируете у своих агентов одни ценности, а рядом другая группа людей, – она выразительно глянула на военных, – будут передавать своим агентам другие ценности?

Молчун посмотрел на меня выжидательно.

– Раскол в обществе увеличится. Противоречия, которые существуют в мире уже сейчас, умножатся на коэффициент больше единицы, – сказал я.

– Что вы предлагаете? – спросил он, но я уже заранее знал, что мой ответ его не устроит.

– Я предлагаю заморозить проекта начать с того, чтобы согласовать протоколы обучения и создать общий механизм регуляции. У человечества уже был подобный опыт. Вспомните об атомной энергии. Её тоже сначала проверили в Японии, «в поле». Эта катастрофа подействовала отрезвляюще. Люди сели и договорились, как её ограничить и как использовать. Сейчас с помощью этой энергии кипятят чайник.

– Процесс может затянуться, – Лысый фамильярно развалился на стуле.

– Пусть.

– Я, кажется, понимаю, в чём дело, – заговорил Сашка. Он все ещё был спокоен, но это спокойствие начинало переходить в холодную ярость. Видно было, что он никак не может выдавить из себя то, что хочет сказать на самом деле: – Мы мечтали вместе тогда, в школе, заниматься настоящей наукой. Я остался верен своей мечте, а ты занялся социологией – псевдонаукой о человеческом обществе. И теперь, когда мы оказались на очередном этапе эволюции, на пути к сверхразуму, ты со своей «недонаукой» ставишь нам палки в колёса.

Это было как удар под дых. Первый порыв был выйти, хлопнуть дверью и больше никогда не возвращаться, но я сдержался и, прежде чем моё учащённое дыхание успокоилось, быстро заговорил:

– А что будет потом? Когда эксперимент закончится, что с ними будет? Что будет с этими опытными экземплярами, для которых не существует никакого правового поля?

– Тоже мне проблема. Их просто утилизируют, – сказал Лысый.

– Утилизируют? – я обвёл глазами всех сидящих за столом. – Утилизируют личности со свободой воли и интеллектом выше, чем у всех нас вместе взятых?

– Оставьте этот псевдогуманистический шум. Вы пытаетесь поступать как человек в отношении «не человека». Это глупо, – Молчун скривил рот в гримасе досады.

– Уверяю вас, это не моральная щепетильность, а инстинкт самосохранения, – отрезал я.

– Ты не понимаешь, мы не можем останавливаться! Это как велосипед: перестал крутить педали – упал. А все вокруг вырвались вперёд, – горячился Сашка.

– Это я понимаю. Я не понимаю другого. Ты-то сам кто? Учёный или велосипедист?

Следователь нажал на паузу и посмотрел на меня.

– К вашему мнению прислушались?

– Проигнорировали.

– Это вы называете «рабочие отношения»? На мой взгляд, тут явный конфликт интересов, ещё и с личной подоплёкой.

– Обычное дело, – пожал я плечами. – Вся история науки – это история конфликтов. Прочтите хотя бы знаменитый спор Ньютона с Лейбницем по поводу приоритета их вычислений. Там такие страсти кипят. Но никто никого не убивает.

– Ну-ну. Цирк, – повторил он, а потом со вздохом добавил: – Из города никуда не уезжайте, пожалуйста.

Я направился к двери, и тут следователь меня окликнул:

– А вот тот человек, которого в самом начале вывели из зала заседаний – он кто?

– Виталий Холмогоров. Работал с Соболевым.

– А почему он в одних носках, без обуви?

– Ему так удобней.

Следователь продолжал смотреть на меня вопросительно.

– В этом здании работают люди с высоким IQ. В среднем у каждого на десять открытий – восемь реализованных. У Холмогорова этот показатель всего один из десяти, но такой, что никому из них не придумать.

Выйдя из кабинета, я не очень понимал, что делать, и ноги сами повели меня к Валерке Юдину. Спускаясь по-лестнице, я столкнулся с Холмогоровым. Он как будто ждал меня. В глазах у него всегда была лёгкая сумасшедшинка, но сегодня это было особенно заметно. Витя подошёл совсем близко, упёр сжатые кулаки мне в грудь и понёс чистый бред:

– А что такое «человек»? Существо с двумя ногами без перьев. Огонь дать? Не отказывайся, тебе надо, – с этими словами он сунул мне в руку смятый лист и пошёл выше. На записке были длинные цепочки цифр, но у меня не было ни времени, ни желания искать смысл в этой головоломке.

«Тоже мне Диоген. В любом случае, это вне моей компетенции».

Я огляделся в поисках мусорки и, не найдя, сунул бумагу в карман.

Юдин сидел за столом, уставившись на стакан коньяка и, казалось, не замечал ничего вокруг. Волосы его были взъерошены, и правой рукой он тёр свой висок, как будто вознамерился сделать там дырку. Мне захотелось схватить его за плечи и встряхнуть хорошенько, чтобы он не сидел вот так, глядя в одну точку. Когда я окликнул его, Валерка поднял голову и как будто даже обрадовался.

Рассказывая, он то и дело умолкал и напряжённо морщил лоб, как будто хотел что-то вспомнить. То, что я сумел понять, выглядело так: именно он обнаружил труп. На столе лежала записка: «В моей смерти прошу никого не винить». Пропали все документы по проекту, а главное – протоколы обучения. Выяснилось, что после нашей ссоры Сашка засомневался и удалил все данные из компьютера без возможности восстановления. Не доверял никому.

Я мерил шагами кабинет, от стены к стене, чтобы вернуть себе хоть какое-то внутреннее равновесие. Убеждал Юдина, что это точно не самоубийство. Во-первых, записку писал не Сашка: он терпеть не мог штампы. Во-вторых, я просто не мог в это поверить. Не такой он человек. Но, похоже, Валерка меня не слышал.

– В результате прямо сейчас где-то за окном ходят десять искусственных личностей, и мы не знаем, как их идентифицировать, – выдавил из себя он и залпом выпил коньяк.

Делать здесь больше мне было нечего, и я отправился в отдел обучения. «Если все материалы утрачены, то можно хотя бы поговорить с людьми, которые над ними работали», – думал я.

Но на входе стоял молодой паренёк в военной форме. В ответ на мой вопросительный взгляд он просто покачал головой. «Ладно, – сказал я себе, – рабочий день рано или поздно закончится».

Выйдя на улицу, я занял столик в кафе на площади перед зданием института так, чтобы видеть всех людей, покидающих здание.

Времени у меня было много, и я стал спокойно структурировать факты. Первый вариант – самоубийство. Но я не находил никаких причин для этого. Даже если Сашка обнаружил, что в эксперименте что-то пошло не так, он – боец, и неудачи его только раззадоривают. Второй вариант – убийство. И вот тут вариантов было много. Это могло быть военное ведомство. Они не любят терять контроль над ситуацией, а Сашка перестал делиться с ними информацией. В эту версию хорошо ложились история о сбое в камерах видеонаблюдения и вопросы к охранной системе, которую именно они и ставили. Дальше – правительственные структуры. Идея, что руководить компаниями и, страшно сказать, государствами смогут искусственные личности с высоким интеллектом, могла их напрягать. Сегодняшняя ситуация, когда решения принимают люди вовсе без интеллекта, видимо, не такая страшная.

И самая поганая версия – это его искусственные подопечные. Уже на первом этапе обучения, когда они были заперты в виртуальном мире и не имели возможности пощупать мир вокруг себя, обнаружилось, что у моделей возникают способности, которые не следуют из обучения и не закладывались создателем. Что могло произойти, когда их выпустили из виртуального мира в физический, оснастив богатой сенсорикой? Ответ напрашивался сам собой: они пошлют вас подальше и будут решать свои собственные проблемы. Многое бы я отдал за возможность посмотреть, чему их учили.

Ожидая, когда выйдет кто-нибудь из отдела обучения, я пил третью чашку кофе, но тут из дверей под белы ручки вывели Холмогорова и посадили в автозак.

Я медленно нащупал в кармане его записку и, только когда машина скрылась из виду, достал, расправил и уставился на цифры. Четыре цифры, точка. Ещё цифры, точка. Комбинация напомнила мне географические координаты. Вбив их в поисковик, я нашёл и место на карте, затерянное где-то далеко, в Сибири, на берегу Енисея. Ещё одна загадка.

Потом из дверей появился Юдин и направился прямо ко мне. Утренней растерянности как не бывало: он был собран и сосредоточен.

– Ты должен уехать из страны, – опускаясь напротив, выдохнул он. – Быстро. Отправляйся на конференцию в Мюнхен и задержись там.

Говорил он так, будто всё уже было решено.

– Глупо. Зачем мне бежать?

– Вот, – он положил на стол флешку и папку с бумагами. – Вот что я нашёл утром у Сашки в сейфе и забрал, чтобы не ставить тебя под удар.

Всё-таки он был в сильном напряжении – дрожь в руках выдавала его.

Я открыл папку. Это был протокол обучения одной из моделей.

– Это твоя Лина.

– Лина? Ты в своём уме? – В тот момент мне пришло в голову, что и у него от сильного стресса помутился разум.

– Соболев хотел доказать тебе, именно тебе лично, что в ИЛ нет никакой опасности. Вспоминай, вы познакомились с ней месяц спустя после начала эксперимента. Сашка сделал так, что она просто не могла тебе не понравиться.

– Он не мог.

– Ты на него не злись. Знаешь же, что для него главное – дело. Я когда это нашёл, тоже был в шоке. Читай, читай.

Фото. Лина. Двадцать пять лет. Инстинкт доминирования – нет. Инстинкт размножения – нет. Инстинкт самосохранения – да. Формулы белков. ДНК. Когнитивный модуль. Целеполагание. Функция ценностей. Темперамент. Алгоритмы функционирования коры. Так… Префронтальная кора. Механизм волевого усилия. Да. Символьное обучение с подкреплением. За что же ей говорили спасибо? Ага. Психология. Филология. Ну, правильно. Учитель литературы. Всегда у неё на первом месте вечные ценности и идеи благородства. Образование у неё великолепное, это я ещё тогда, при знакомстве заметил. Дальше. Структурное мышление. Память.

За те минуты, пока я просматривал документы по диагонали, я прошёл стадию отрицания, гнева, торга и закончил осознанием, что исправить ситуацию и вернуть прежнюю реальность невозможно.

Я был слишком поражён, чтобы что-нибудь сказать. Уронил голову на руки и зажмурился. И тут ко мне пришло море. У неё очаровательное имя. Она идёт, волна обнимает её, оглядывается, улыбается мне и смеётся. Красивая, мягкая. Я прокручивал это воспоминание снова и снова. Сколько раз я возвращался к нему! Берёг его. Вспоминал всё новые и новые подробности. Всё неправда. Хотелось кричать, выть…

– Для следствия этот документ – мотив убийства, – голос Юдина вырвал меня из воспоминаний.

– Я не знаю, убил бы я его или нет, но то, что захотел бы убить, – это точно.

– Послушай, долго скрывать это не получится. Холмогоров, скорее всего, в курсе, а значит, следователь тоже скоро всё узнает. Уезжай. Доказывать свою невиновность легче издалека, а не из камеры.

– Да, я уеду.

Что-то промелькнуло в его взгляде после этих моих слов – что-то настораживающее. Но на меня столько навалилось в этот день, что я не придал этой мысли должного значения, и она засела где-то в подсознании до лучших времён.

– Ты сейчас домой?

Я кивнул.

– Будь начеку!

Мне пришло в голову, что неплохо бы иметь какое-нибудь оружие.

Я поднимаюсь на лифте и захожу в квартиру: она стоит в прихожей, ожидая меня с улыбкой на лице. Бутафория. Я смело вхожу. Я не смотрю ей в глаза, хотя она ищет мой взгляд. Притворился, что не замечаю этого. Привет. Её глаза смотрят на меня внимательно. Вечер добрый. Кружка на столе. Моцарт. Мы купили её тогда в Вене. Она молчит, сидит, улыбается. Впечатление, что я вижу перед собой мою Лину. Почему она молчит? Сосущая тревога. Я достаю бокалы из шкафа. Спокойно. Это просто игра такая. Глаза у неё холодные, как галька на пляже. Или нет. Не смотри, не надо. Страшно. Вино. Рука дрожит. Тихо, не расплескай. А как хорошо было тогда на море. Большой плоский камень. Маленькая рыбка запуталась в водоросли. Туда-сюда, туда-сюда. Хорошо быть водорослью, спокойно. Я стараюсь говорить обыденно. Ничего не случилось. Я уезжаю. Пот на лбу? Нет, не заболел. Гриша, я тебя одного никуда не отпущу. Рука холодная. Не надо трогать меня… Ну, извини, пожалуйста, я не хотела огорчать тебя.

Я лежал на спине без единой мысли. Слышал её лёгкие шаги на кухне. Нелепый случай. И ничего больше не имеет значения. Ни ложь, ни правда. Темнота заполнила комнату до краёв, и я провалился в сон как в яму.

* * *

Почему я решил сбежать в этот дикий затерянный край, который проступал длинной цепочкой чисел на смятом листке, а не уехать в Мюнхен? Не знаю. Возможно, я был слегка не в себе. А вот зачем я взял с собой Лину, я могу объяснить. Когда прошёл первый шок, я подумал: show must go on. В конце концов я – учёный, и у меня есть шанс понаблюдать за ИЛ в реальной жизни. Больше всего меня тогда занимал вопрос: знает ли она сама, что она такое?

Вертолёт летел над Енисеем. Лина заворожённо смотрела в иллюминатор на другой мир, от которого невозможно было ни оторваться, ни привыкнуть к его красоте. Я не мог разделить с ней восторг, потому что всё время анализировал её поведение, и меня бросало из одной крайности в другую. Временами мне казалось, что в ней нет никакого притворства, ничего искусственного, а временами она казалась фальшивой, слишком правильной, слишком идеальной. Между нами наметилась трещина – скорее всего, потому, что я постоянно разглядывал её украдкой, исподтишка, стараясь поймать на какой-то ошибке в поведении, в выражении лица, эмоции.

Почему ты так смотришь на меня? Напряжение. Как? Как кот за мышью. Не выдумывай. У меня такое ощущение, будто что-то случилось. Ей явно не по себе. В голосе сквозит мука. Бред, это имитация. Нет, так не пойдёт. Это я обманываю её? Она меня? Или мы друг друга? Мне надо придумать логичный эксперимент, который расставит все точки над «и».

Пространство раздвинулось. Как только мы вышли из вертолёта, на нас дохнуло чистым холодом тайги. Впереди вдоль берега растянулся рыбацкий посёлок. «Дальше только по воде», – сказал пилот – как отрезал.

Два дня были потеряны на поиск лодки и человека, который мог бы доставить нас на место. Проводники хмуро смотрели на карту, качали головами и отказывались. Навигация закончилась. Нам говорили, что в любой момент ветер сменится на северо-западный, и ничего хорошего от него ждать не приходится. Начнётся ледостав, пробираться через него опасно, и чтобы так рисковать, должна быть веская причина. И если даже спуститься по реке лодка успеет, то на обратном пути лёд может запереть её в каком-нибудь тихом месте, где помощи уже не жди.

А когда утром на третий день мы вышли на берег, лёд уже намерзал у берегов. Тянуть дальше было нельзя. Я убеждал себя, что мне, как мужчине, должно быть всё по плечу, и принял решение, что справлюсь сам.

Осень перешагнула из ранней в позднюю, одарив нас промозглой погодой. Из-за ветерка по воде пробегала лёгкая рябь. Мы взяли снаряжение, сели в арендованную лодку и самосплавом двинулись вниз по течению. Енисей радостно подхватил нас и вынес на середину реки.

Иногда русло сужалось, и тогда лодка подскакивала на порогах, течение становилось всё более быстрым, и нас окатывало холодными брызгами. Иногда, наоборот, расходилось широко, свободно, и тогда я заводил мотор, негромко тарахтевший, толкавший нас вперёд по ледяной каше.

«С первыми заморозками река начинает быстро вымерзать. Уровень воды падает, и большой мотор не поставишь: будет местами в притоках цеплять за дно, – объяснил мне хозяин лодки, – Ты, главное, держи крепко руль и ни при каких обстоятельствах не разворачивай борт к волне». Я и держал, и у меня всё отлично получалось.

Но ветер стал крепчать, и погода резко поменялась. Чем дальше мы продвигались, тем ближе и ближе береговой лёд подбирался к середине. Мысль о том, что я – настоящий морской волк, быстро улетучилась, и внутри неприятно скрёбся страх. Что мы будем делать, если река встанет? Что будет, если в темноте проскочим пункт назначения?

Тайга качалась и царапала небо верхушками елей. Наши лица и руки заледенели. Мотор не справлялся. Я сел на вёсла, но те отяжелели и с трудом погружались в ледяную жижу. Лина взяла руль. Она была измученная и замёрзшая, но тоже работала изо всех сил. Лодка двигалась вперёд всё медленнее и медленнее и наконец остановилась совсем. Я бросил вёсла, уронил голову на руки, чувствуя, что Лина неотрывно смотрит на меня.

Что я тут делаю? На реке, посреди тайги. Мотор сдох, и косой сыпучий снег лупит по заиндевевшему комбинезону жёсткой крупой. Пальцы распухли, кожа на них ободрана. Зачем я здесь? Я должен сейчас сидеть где-нибудь в маленькой кофейне, в самом центре Мюнхена, в двух минутах ходьбы от главной площади Мариенплац, и слушать, как шуршат осенние листья.

Я поднял голову, а Лина неожиданно легко улыбнулась, подбадривая меня. «Дальше только пешком?» – услышал я её голос и почувствовал неожиданный прилив сил. А ещё – благодарность к этой девушке, которая поехала со мной на край света, не задавая никаких вопросов.

К этой девушке? Да нет, к «искусственной девушке». Будь начеку. Возможно, в этой поездке у неё есть личный интерес. Что я вообще знаю про её мотивацию?

Лодка вдруг дрогнула. Река передумала сдаваться, собрала последние силы и двинулась снова. Где-то час спустя мы увидели одинокий огонёк на берегу. Я выстрелил сигнальной ракетой и, увидев, что по льду к нам приближается кто-то с фонариком, вырубился.

* * *

Очнулся я от того, что всё тело болело и ныло. В голове висела туманом какая-то муть. Приподнявшись на локте, я увидел чёрный квадрат окна с тревожной неизвестностью в глубине. Перед окном стоял большой голый стол из неполированного дерева, а над ним покачивался васильковый абажур. Аляпистые коврики на полу тесно прижимались друг к другу. Сам я лежал на тёплом низком выступе от печи. Рядом на кресле кто-то спал, свернувшись калачиком. Лина.

Спала она поверхностным неглубоким сном, как будто какая-то часть её была настороже, чтобы в любой момент проснуться. Веки подрагивали, щёки впали, черты лица заострились. Она сильно похудела, так, что на тонком запястье выступала венка, и было видно, как бьётся пульс.

Потом я услышал шаги. Кто-то остановился у дверей и, стараясь делать всё бесшумно, открыл её.

– Ну, ожил. Спаси Христос. Жалуйте к нам!

Ко мне подошла пожилая женщина и довольно улыбнулась.

– Я же говорю ей, да належал на сыром, вот яму худо и зделалось, – добавила она, разглядывая меня с ног до головы.

И тут вдруг мне вспомнилось всё непоправимое и страшное, что случилось.

Лина встрепенулась. Смотрит, как будто в первый раз увидела. Подбородок дрогнул. Сейчас заплачет. Ну, давай. Никогда не видел, как ты плачешь. Сдержалась. Как ты себя чувствуешь. Две недели без сознания. Две недели. Кашель. Жесть. Чуть голова не оторвалась. Мне не особо хочется это пить. Кашель. Запах горькой травы. Теплынь. Мысли сталкиваются и наплывают одна на другую. Попробую-ка я встать.

– А ты усё, усё, – хозяйка подталкивала Лину в спину. – Спать, спать. Прядумала. Погляди-ка на себе – в гроб краше кладут, – она говорила ровно, певуче, монотонно, как будто молитву читала. И Лина почему-то слушалась её.

Я не могу этого объяснить точнее, но между ними, я чувствовал, существует удивительное согласие, понимание, а мне, наоборот, всё вокруг казалось чужим и убогим.

Женщина проводила Лину в маленькую комнату за печкой, уложила, укрыла лоскутным одеялом, подоткнула спинку, как ребёнку. Ну, бабушка-бабушкой. Обернулась, покачивая головой, причитая что-то совсем не разборчивое себе под нос.

– Можа ись хочешь, так не стой, садись, – махнула рукой к столу. – Рушник там ляжит, возьми сам. Ангел вам на трапезу!

На столе появилась уха, пельмени, хлеб. Пельмени оказались с налимом, а хлеб у хозяйки был вкусный, плотный, тяжёлый.

– У мене паштота глаза худа видеть стали. Но я сама усё делаю, нихто мене ня памагает.

Эта речь вызвала у меня улыбку, а хозяйка продолжала:

– Я вот привыкши быти тутока, жить и говорить по-тутошнему. Кто к мене заязжали – смяютца.

– Витя Холмогоров. Знаете такого? Может, бывал у вас, здесь.

– Можа, бывал, а можа, не. Люди здесь бывают. Геологи – хароши люди, давяча были, рыбаки, походники опять-таки ж. Все имяна разве упомнишь? Вот раньше-то, раньше-редко здесь люди встрячались. Дароги нет, – приглушённо ворковала она.

Ходит она степенно. Два платка, один белый, а поверх цветной. Ситцевое платье и серая шаль на плечах. Лицо морщинистое, но наивное, как у ребёнка, а в глазах глубоко спрятана хитринка. Кто она? Случайный человек? Придуривается? Был здесь Холмогоров?

– Дак, ты не слушаешь меня.

– Слушаю.

– Что ж так-то? Девочка уся замучанная, жалицца мене. Выходила тебя, а ты в сторону её не смотришь.

– Вы не переживайте за неё так. Она сама всё знает, всё умеет и не болеет никогда.

– Ты, мил друг, умный очянь, но дурак. Хвороба-то настоящая. Не видишь, чо ли? И не стыдно тебе, статуй такой, – монотонно, не возмущаясь, не повышая голоса, наставляла хозяйка.

– Статуй? – усмехнулся я. – Я-то как раз человек.

– Чялавееек, это у тябя только видимость такая, – продолжала она. – Пятух ты ощипанный. Существо о двух ногах без перьев.

Меня бросило в жар. Это не могло быть просто совпадение! Холмогоров был здесь, теперь я это точно знал. Возможно, оставил здесь материалы, которые все ищут.

– Она – чяловек. Да. А ты коровьей ляпёшкой к падошве прилип.

А кто сказал, что Лина – искусственная личность? Юдин сказал. Юдин. А я поверил. Я, Гриша Фомин. Я, который каждую фразу, обращённую ко мне, рассматривает с позиции: для чего мне это сказали? Надо отмотать всё назад. Что-то было, что-то меня смутило тогда в разговоре с Юдиным. Точно. Это моё «я уеду». В тот момент его взгляд стал такой, как будто я перестал представлять для него опасность. Юдин.

– Он мог сфабриковать материалы на Лину, чтобы я с одной стороны поверил в самоубийство Соболева, мол, накрыло его раскаяние, – медленно соображал я, – а с другой – чтобы испугался, сбежал и не искал правды. Аян сбежал…, – тут я понял, что говорю вслух.

– Ну, палюлюкали с тобой, и слава Господи, – говорила хозяйка, собирая со стола.

В ту ночь я долго не мог уснуть; в голове крутились разные мысли. Я думал, что люди с точки зрения биологии не так сильно уж отличаются друг от друга. Но каждая личность – это ещё и своеобразный рассказ-биография, состоящий из наших впечатлений, мыслей, действий, чувств и опыта. Он разворачивается в нас во времени непрерывно и делает каждого уникальным. Если Лина – искусственная личность, то её рассказ-биография имеет точку разрыва. Её создали сразу взрослой, она не владеет историей своей жизни до 25 лет, она её просто знает. Рано или поздно её взрослый, живой, реальный, осмысленный мир столкнётся с непрожитым, искусственным, детским опытом. «И как эта информация мне поможет?» – засыпая, думал я и услышал, что она тихонько встаёт.

Шлёпая босыми ногами, Лина подошла, постояла минуты две, глядя на меня, и, удостоверившись, что я сплю, вышла из комнаты. Зашуршал комбинезон, и скрипнула входная дверь. Какое-то время я лежал, не шевелясь – ждал, когда сердце перестанет колотиться. Потом встал, прошёл в сенцы и приложил ухо к двери. Сначала было тихо, а потом я услышал странный сдавленный звук – всхлип, как будто кого-то придушили.

Хрум-хрум, хрустит снег, правая-левая. Всё. Тихо. Открываю дверь. Никого. Только холодный монохромный мир: заброшенные дома, вросшие в землю, река ощетинилась торосами, и за ней – поросшие лесом спины гор.

В тот раз я не решился пойти за ней.

* * *

Жизнь в тайге имеет не только свою интонацию, но и свой ритм. Наша хозяйка рано утром ещё в темноте поднималась и всегда находила себе работу, ну и мне заодно.

Каждый день она отправляла меня в сарай за дровами, где вместе с деревянными чурками лежали ржавые плоскогубцы, садовые инструменты, выцветшие тряпки, корзинки-лукошки и было полно старых газет для розжига. Дрова я складывал под ленивку, как хозяйка называла скамейку у печи, а газеты – в деревянный ящик рядом. «Умаесся на пашни-та, приходишь и атдыхаешь», – говорила она.

Ещё женщина вручила мне маленький перочинный ножик и показала, как скоблить им обеденный стол. На мои возражения, что, мол, куплю я ей скатерть, хозяйка только уронила: «Тунеядная блажь» и упрямо указала на стол.

Я был вечно погружён в себя. В памяти то и дело всплывали непрошенные воспоминания, незначительные мелочи, обрывки фраз, которые бросали меня из одной крайности в другую.

Я скоблил стол и думал, что у Лины хорошая память. Сколько стихов она знает! И как легко она жонглирует цитатами из классики. Сейчас, когда люди больше не пишут и не читают, а обмениваются картинками, это выглядит диковато. С другой стороны, может, так и должно быть? В конце концов, она – филолог.

Я топил баню и вспоминал, что она реагирует быстрее меня и всегда на несколько шагов впереди. Как-то в открытом море у нас перевернулся гидроцикл. Пока я искал глазами берег и оценивал, доберёмся ли мы туда вплавь, она быстро нашла на задней части корпуса специальную наклейку, прочитала инструкцию, и мы вернули скутер в нормальное положение.

Я чистил снег и думал, что сейчас люди доказывают свою точку зрения, опираясь на своё же личное мнение, а у Лины системный, практичный ум. В любом споре, хоть в аудитории, хоть на кухне, она сначала точно воспроизводит аргументы собеседника, и только потом соглашается или опровергает их, опираясь на факты. Принцип этот берёт начало ещё со средневекового богословского диспута, а в наше время, когда люди не умеют слушать друг друга, он вызывает либо истерику, либо агрессию.

Выполняя поручения нашей неутомимой хозяйки, я ещё методично, метр за метром обыскивал дом, но надежда найти что-то таяла ото дня ко дню.

Лина медленно поправлялась. Большую часть дня она – лежала лицом к стене, а когда вставала, мы вели какие-то мелкие, совершенно незначительные разговоры. Она больше не смеялась и даже не улыбалась. Временами на меня что-то накатывало, я хотел подойти к ней, обнять, но не мог. Не мог. Мысль о том, что я не знаю, кто передо мной – живой человек или искусственная личность – преследовала меня, как бред. Всё время давило на психику какое-то паскудное внутреннее напряжение, от которого я никак не мог избавиться.

Ночами я продолжал размышлять. Мозг человека не хранит событие целиком. Когда мы обращаемся к памяти, мы собираем событие заново, и потому помним всегда по-разному. Додумываем что-то, чего и вовсе не было, а то, что было – теряем. Искусственные личности лишены этого недостатка. Они не имеют ограничений по долговременной памяти, и если что-то зафиксировали, то в таком виде и хранят и никогда не забывают. Как это можно использовать? Допустим, у меня и у неё в памяти есть общее событие – день знакомства…

А как хорошо было тогда на море. Она сидела в кафе на набережной. «Что же вы такое интересное читаете?» Ничего более банального для знакомства я не мог придумать. Что же она читала? Я ещё подумал – необычный выбор. Точно. Боккаччо. Декамерон. «Да здравствует любовь, и да погибнет война и всё её отродье», – процитировала она. Шлёп-шлёп. Замри. Босые ноги. Опять стоит, смотрит. Стараюсь дышать медленно, расслабленно. Поправляет одеяло. Надо же, какая забота.

Ушла. Дверь скрипнула, как будто вздохнула.

С этим нужно было кончать. Я выждал немного, потом встал, оделся и двинулся за ней. Чётко очерченная луна, как пробоина в другое измерение, изливалась ровным глубоким светом. Следы вели вокруг дома, и я, дойдя до угла, остановился в нерешительности и упёрся лбом в холодный брус стены. Я был уверен, что стою в шаге от разгадки. Руки предательски тряслись, а дыхание никак не хотело приходить в норму. Я не знал, что там за углом, хотел и в то же время боялся это увидеть. Сердце. Стук. Хрум – шаг в сторону.

Она сидела на маленькой скамеечке, у стены, съёжившаяся, несчастная, и всхлипывала. Подняла голову. По щекам текли слёзы, и она смахнула их рукой. Что-то острое кольнуло у меня в груди, слева.

Я идиот. Напридумывал себе что-то. Горестный, щемящий, измученный взгляд. Это не может быть имитацией. Сел рядом. Ну что с тобой такое? Ты как эта река, одет в лёд, а в голове мысль течёт, не останавливается, говоришь одно, думаешь другое. Лина, я не должен был брать тебя с собой. Подожди чуть-чуть? Мне надо здесь найти важный документ. И тогда всё будет как раньше. Я подожду.

Вот и поговорили. Она ушла. Я посидел ещё и двинулся следом, чувствуя невыразимую усталость.

* * *

Утром, едва продрав глаза, я, как обычно, был отправлен за дровами. Дом с сараем были соединены крышей-навесом, но снег шёл всю ночь, и тропинку всё равно замело. Я шёл, теряя валенки, и увидел нечто, что заставило меня замереть. На снегу проступали припорошённые геометрические узоры. Присмотревшись, я понял, что это следы от снегоступов. В глубине сознания опять расползлось скверное предчувствие. Я кинул на дом взгляд, полный подозрений. Следы от сарая уходили прямо к лесу, а там, дальше, уже в лесу, я нашёл отпечаток полозьев снегохода.

«Неужели она всё-таки с кем-то встречалась здесь ночью?» – думал я, заходя в сарай.

– Голубчик, зачем же вы так?

Вежливый голос – заставил меня вздрогнуть.

Я шарахнулся в сторону и только тогда заметил в полумраке маленького человека с усталым и добродушным лицом.

– А мне, в мои шестьдесят пять, какого бегать за вами? – сказал Семён Павлович и покачал головой. – С моей-то спиной и на снегоходе, – он прогнулся в пояснице с мученическим выражением лица. – Но как же вы так могли?

Я молчал.

– Документы у вас?

Я молчал.

– Их надо найти, Григорий Иванович.

– Вам надо – вы и ищите.

– Так не нашли ничего, – он развёл руками. – «Геологи» у неё три дня стояли, весь дом перешерстили. Говорят, милейшая старушка. А у вас с ней, похоже, доверительные отношения, вам сподручнее, – говорил он медленно, задумчиво, как бы размышляя. – Лина, опять же…

– Что – Лина?!

– Меня просили передать вам условия сделки. Я вам отдаю материалы на девушку: работайте, изучайте. Искусственный агент Лина избежит утилизации.

Ещё вчера я бы тебе поверил. Но не сегодня. Не сегодня. Сфабриковали материалы на девушку, чтобы вертеть мной, как угодно. Сволочи.

– А вы возвращаете документацию, – продолжал он. – Недели вам хватит? Ну и, конечно, с вас снимаются все обвинения.

– Обвинения?

– Не надо цепляться к словам. Я знаю, что не вы убили Соболева.

– Кто убил?

– Григорий Иванович, – он говорил, стараясь звучать обыденно, – вы же сами всё знаете. Вам действительно нужно, чтобы я назвал вслух фамилии?

– Почему вы это делаете?

– У меня выбора нет, – сказал он и спрятал лицо, натужно закашляв в плечо.

– Выбора нет у крысы в лабиринте, а у человека всегда есть, – бросил я, уходя, и услышал вслед:

– Ну-ну. Цирк.

* * *

Бывают такие минуты в жизни человека, когда тонкий слой неокортекса, вот эту салфетку в два миллиметра толщиной в верхнем слое мозга срывает, и люди забывают обо всём, чему их научила цивилизация.

Я вошёл в дом, схватил эту старушку-божий одуванчик за грудки и заорал:

– Я знаю, что Холмогоров был у вас! Он оставил здесь документы! Где они? Где? Зачем они вам? Они мне нужны! Понимаете? Мне!

Никогда со мной такого не было.

– А я говорила тябе, работать надоть, – отмахивалась от меня хозяйка. – Тунеядная блажь зимой нападает. Прям-бяда, – отвечала она мне спокойно, слегка озабоченно глядя мне в глаза, видимо, ища там эту самую блажь. – Раньше-то, раньше нервы у людей были крепчя.

– Успокойся, отпусти её! – Лина повисла на моей руке, стараясь оттащить меня от бабки. – Не знает она ничего. То, что ты ищешь, на дне коробки с газетами! – выкрикнула она.

– Там нет ничего. Я смотрел.

– Информацию можно хранить и на бумажном носителе. Если хочешь спрятать что-то надёжно – спрячь на виду.

Я лихорадочно перевернул коробку. Да, это было то самое, что я искал так много дней, только напечатанное мелкими буквами и собранное в длинные газетные столбики.

Я посмотрел на Лину вопросительно.

– В бумагах для розжига? А если бы…

– Нет, – она покачала головой. – Газеты на дне лежат годами, ведь она каждый день их докладывает.

– И давно ты их нашла?

Она сделала неопределённое движение рукой, мол «да ну тебя», и ушла к себе в комнату.

Я осторожно, по одной брал их в руки и просматривал.

Чему же их учили? Сашка Соболев всё-таки романтик. Все десять личностей – миротворцы. Миротворцы. Уменя внутри всё переворачивалось: нельзя отдавать этот материалы военным. Сжечь всё? «Десять миротворцев на десять миллиардов человек. Почти апостолы. Не так много, но всё же какой-никакой шанс для человечества», – думал я.

Сжечь? За себя я не беспокоился, но вот Лина. Если бы я на сто процентов точно знал, что она – человек и ей ничего не угрожает, я бы ни минуты не сомневался и бросил всё в огонь. Но если она – ИЛ, то я не смогу защитить её. Они утилизируют её. И как потом с этим жить? Невозможно. Легко кидать другим: «Выбора нет у крысы в лабиринте, а у человека всегда есть». Какой же выбор у меня?

Сашка, Сашка. Как же ты мне нужен сейчас. Если бы ты сказал мне: «Да, это моих рук дело». Пусть цинично, но хоть какая-то определённость бы появилась. Стоп. Цинично?

Я где-то слегонца просчитался. Сашка-циник и Сашка-романтик не попадают друг в друга. Даже больше – они исключают друг друга.

Я едва усидел на стуле, зацепился за эту мысль, как за спасательный круг, судорожно, отчаянно и радостно.

Нет никакого лабиринта. Всё просто и ясно. Сашка – романтик. Лина – человек. Документы надо сжечь.

А я? А я, возможно, сяду… Им очень захочется повесить убийство на меня. А есть ли у меня право уничтожать чужой научный труд? Зачем я себя об этом спрашиваю? Правильно: ищу лазейку, как бы избежать тюрьмы да ещё с красивой мотивацией. Мо-ло-дец.

За себя я не беспокоился. Меня удручал сам факт уничтожения важного научного труда. Хотя остановить научную мысль нельзя, человечество рано или поздно сделает сверхразум. «Зато у Сашкиных миротворцев появится время вдумчиво оценить ситуацию и, может быть, построить систему мирного коллективного взаимодействия, потому что на человека в этом плане уже никакой надежды нет», – думал я, аккуратно складывая лист за листом в огонь.

Закончив это простое в плане реализации дело, я рванул к Лине. Во мне кричало чувство вины: острое, живое, непроходящее.

Она стояла посреди своей комнаты, застыв, как статуя, и прямо смотрела на меня. Я никак не мог уловить смысл её взгляда и понял, что она меня попросту не видит.

«Ну вот, что-то сломалось в ней, как будто заряд батареи кончился», – пронеслось у меня в голове. Я так долго искал-подтверждение своим подозрениям и теперь, получив их, растерявшись, не знал, что с этим делать.

– Лина. Что с тобой? – я провёл рукой перед ней, как будто стараясь стереть это застывшее выражение лица.

Она очнулась. Раздался смех, и я почувствовал, что ни разу в жизни не слышал такого очаровательного смеха.

– У меня будет ребёнок.

– Откуда ты знаешь?

– Ты иногда, правда, бываешь очень глупым. Кому же это знать, как не мне?

Она положила свои ладони на живот и, опять забыв обо мне, ушла куда-то в себя. Я остался один и почувствовал, что именно в этот момент перестал быть важной частью её жизни. Лихорадочно соображая, я понял, что если сейчас, прямо сейчас что-то не предпринять….

Я подошёл близко-близко и обнял её бережно.

Забытый, нежно-бархатистый запах волос. Все точки над «и» расставлены. Или? А зачем она мне это сказала? Параноик. Затем, что это и твой ребёнок.

– Лина.

– Да?

– А ты помнишь, как мы познакомились?

– Конечно. Я сидела на пляже, читала. Ты подошёл и не был оригинальным. «А что это вы, девушка, так внимательно читаете?» – передразнила она меня весело.

– И что ты ответила?

– Читала я шпионский детектив. Но мне хотелось произвести на тебя впечатление, и я процитировала что-то совсем другое.

– Ты помнишь, что это было?

– Что-то из «Божественной комедии» Данте?

Я покачал головой.

– А это важно? – спросила она осторожно, оставив свой весёлый тон.

– Уже нет.

Я крепче притянул её к себе и зарылся лицом в её волосы.

Юрий Ляшов

Изумрудные облака

Ох и не любил же Вадим традиционные новогодние встречи со стариками. Все эти заунывные рассказы о далёкой Земле и холодном космосе казались бесполезной тратой времени. Ну не тосковал Вадим по оставленной предками планете. А повторяющиеся из года в год лекции о героизме нулевого поколения и опасности цифровых квазиразумных систем, конечно, уважение вызывали, но уже откровенно надоели. Вадим вырос на маминых сказках о коварном искусственном интеллекте и храбрых колонистах. А катастрофе, которую едва не устроил взбунтовавшийся искин колониального корабля, в школе отводился целый предмет. При этом компетенции и твёрдость памяти обучающих модулей у Вадима сомнений не вызывали. А старики… на то они и старики, чтобы жить воспоминаниями, зачастую щедро сдобренными фантазией.

В общем, Вадим уже вышел из того возраста, когда он, раскрыв рот, слушал сентиментальные байки столетних космонавтов. Правда, сегодня ему это и не грозило – первое самостоятельное дежурство по станции связи освобождало от праздничных мероприятий. Можно было бы сразу отправиться к зданию инженерной службы, но уж очень хотелось повидаться с Дашкой перед недельной разлукой. Да и упустить возможность щегольнуть новенькой формой перед спешащими на собрание друзьями он просто не мог.

Опершись плечом о ствол раскидистой пальмы, Вадим наслаждался лучами тёплого утреннего солнца. Одобряющие подмигивания взрослых и по-доброму завистливые взгляды молодёжи сладким нектаром орошали самолюбие новоиспечённого инженера. Эмоции он, конечно, старался сдерживать, но внутреннее ликование само растягивало загорелое лицо в улыбке. Подумать только: он инженер, пусть пока и младший. Конечно, это ещё не настоящая работа, а только испытательный срок в должности на второстепенном объекте, но ведь все с чего-то начинали! А потом… на Медее предстояло ещё столько работы – перед Вадимом простирался океан возможностей совершить что-то по-настоящему значимое.

Солоноватый запах моря, смешиваясь с ароматами спелых фруктов, создавал знакомый с детства новогодний букет, отчего выход на службу казался настоящим праздником. В нежной зелени неба уже собирались изумрудные облака самых причудливых форм – к вечеру польёт и зарядит на сутки, а потом наступит новый год. Год, когда Вадиму с Дашкой наконец-то исполнится по восемнадцать и они официально станут парой.

– А вам идёт форма, господин младший инженер, – раздался сзади весёлый девичий голос. – Не опоздаешь на смену?

Дашка. Лёгкая походка, чарующая улыбка и озорной блеск зелёных глаз, как всегда, пленили Вадима. Дашка. Она словно вся сияла: казалось, лучи солнца искрились, запутавшись в её медных волосах. Одним своим присутствием она заставляла Вадима смущённо улыбаться и забывать обо всём на свете.

– Привет, – пробормотал новоиспечённый инженер. – Слушай, а может со мной? Представляешь: море, солнце и только мы вдвоём…

Конечно, он не верил, что Дашка согласится уехать на праздники из Гагарина – первого и пока единственного человеческого города на Медее. Для большей убедительности Вадим добавил голосу серьёзности и отчеканил:

– Согласно инструкции, я могу взять на дежурство помощника. Предлагаю вам, слушатель Алексеева, разделить со мной бремя ответственности за космическую связь всей планеты.

– Бремя? – хихикнула Даша. – Сидеть и ждать сигнал?! Не думаю, что на Медее найдётся более скучное занятие!

Вадим нахмурился, притворно оскорбившись. Хотя Дашка была права: вахта на станции событиями не изобиловала. Большой колониальный корабль «Гортензия», ведомый мощным искусственным интеллектом, на Медее оказался случайно. Звездолёт подвергся настоящей бомбардировке микрометеоритами, получив критические повреждения навигационного оборудования и систем связи. Спустя пару десятков лет слепого блуждания в неисследованной части космоса искин корабля наткнулся на Медею. Это стало настоящим благословением для экипажа. И вот уже почти пятьдесят лет колонисты весьма успешно строили новый дом, не зная толком, в какой части галактики они очутились. Инженеры восстановили некоторую радиоаппаратуру, но зона её покрытия ограничивалась ближайшим околопланетным пространством. А дальняя космическая связь у медеянцев отсутствовала совсем. Вот и выходило, что дежурство по связи стало традиционной обязанностью, не имеющей прикладного значения.

– Вадь, – Дашка обвила его шею нежными руками, – ты же на испытательном сроке. Не о том думаете, господин инженер. И потом, твоё дежурство – оно же на неделю? А мне к экзаменам готовиться нужно. Это ты на службу вышел. Нам, простым биологам, ещё и тесты сдавать приходится. Кто-то же должен думать, как кормить людей.

– Кормить? – усмехнулся Вадим, не упуская своей очереди подколоть подругу. – Природа сама отлично справляется. Виалы всё сделают. Вон сейчас пройдут дожди, всё зацветёт. Еды будет хоть отбавляй.

– Не можем же мы полагаться на одни только небеса. А когда нас станет больше?

– Станет больше садов!

– Через неделю, – улыбнулась Даша, – обещаю осчастливить одного хмурого инженера…

Она прикоснулась тёплыми губами к щеке Вадима, лишив его и возможности, и желания спорить. Они молча гуляли по мощённым синтетическим камнем улицам мимо однотипных жилых модулей и уютных скверов. Не без удовольствия Вадим подметил, с каким достоинством шла Дашка, державшая его под руку. Она гордилась им, и ему это нравилось. В этот момент Вадим понял, что не сможет разочаровать её.

Трёхэтажное здание администрации располагалось на небольшой площади у самого моря. Здесь Вадим без надежды на успех вновь предложил Дашке сбежать от скучного лектора. Получив очередной отказ, он проводил её взглядом до дверей, махнул рукой и на несколько минут задержался на набережной. Вид с высокого берега открывался сказочный: тихая бухта с неспешно перекатывающимися волнами и сочная зелень прибрежной полосы. Только уродливый памятник портил пейзаж. Застывшая на постаменте из угловатых камней металлическая человекоподобная фигура вызывала острое отвращение и даже пугала. Изувеченные давними выстрелами грудные пластины робота обнажили потухшие кибернетические системы. Вырванная из плечевого сустава и без того не по-человечески длинная рука свесилась на толстом кабеле ниже колен. А безжизненные электронные глаза, казалось, уставились прямо на Вадима.

Жуткий памятник! От него так и веяло смертельным холодом. Глядя на него, Вадим ощущал ту щемящую безысходность, которая давила на нулевое поколение. Инженера буквально пронзали страх и отчаяние колонистов, преданных собственным кораблём. Страшно подумать, чем бы всё закончилось, получись у искина «Гортензии» поднять корабль на орбиту. Не было бы ни Гагарина, ни Дашки, ни самого Вадима. Ведь и его родители тогда замороженными эмбрионами покоились в недрах БКК. Инженер поёжился, ощутив тревожное покалывание между лопаток. Да зачем вообще лекции о прошлом? Достаточно один раз увидеть этот мемориал, чтобы понять, насколько опасны разумные машины!

Вадим спешно зашагал прочь, пока тоскливая безнадёга не затопила душу, вытеснив радость первого дня работы. Такое случалось, если долго смотреть на памятник. Но инженер успел отвести взгляд, и теперь невероятное воодушевление накрывало его тёплой волной. Хотелось бежать и делать что-то полезное, строить жизнь вопреки и назло тупому искину, едва не лишившему людей такой прекрасной Медеи.

* * *

К ночи тёмно-зелёные тучи уже полностью заволокли небо. Далёкие всполохи молний, озарявшие горизонт, приближались вместе с нарастающими раскатами грома. Всё ещё тёплый ветер, врываясь в скалы, завывал и гудел, словно турбины реактора. Вадим сидел на смотровой площадке вверенной ему станции, свесив ноги сквозь ограждение. Внизу бушующее море швыряло огромные волны, с грохотом разбивая их об острые каменные стены.

Вадим любил это место. Находившееся практически в пятидесяти километрах от Гагарина, оно ещё и крайне неудобно располагалось, оттого случайные гости сюда не захаживали. А учитывая надвигающийся ураган, ну и праздничные гуляния в городе, переживать, что кто-то нарушит его одиночество, Вадиму не приходилось. Лениво пережёвывая вяленые фруктовые палочки, он смотрел на рокочущую пучину. Объект его интереса уже скрыла вечерняя мгла, но инженер знал, что в нескольких километрах от берега есть остров. В прошлом месяце Вадим возил туда Дашку, взяв у отца лодку, естественно, без разрешения. Последовавшие родительские репрессии окупились сполна – Дашка сразу влюбилась в этот уютный клочок суши среди бескрайнего моря. Она тогда целый час восхищённо фантазировала, как откроет на острове лабораторию морской биологии. А упоённый восторгом возлюбленной Вадим, пообещал себе во что бы то ни стало исполнить её мечту.

Замечтавшийся Вадим не сразу разобрал в грохоте волн и шелесте листвы посторонний звук. Поначалу тревожный писк показался одним из голосов ветра, но уж слишком настойчивым он был. Как ужаленный Вадим подскочил на решётчатой площадке. Звук доносился из открытой двери станции. Волнительная дрожь прокатилась по телу: неужели неисправность в первый же день? Версию о возможной неполадке пусть и не без труда, но всё же пришлось отбросить. Мигающий индикатор радиостанции утверждал, что она приняла сигнал.

Вадима обдало холодным потом, в горле пересохло, а руки затряслись мелкой дрожью. Сигнал? Входящий?! Все инструкции вмиг вылетели из головы. Захотелось броситься к коммуникатору и вызвать кого-то из взрослых. Вадим мысленно одёрнул себя, сжав кулаки. Взрослых? Он инженер, прошедший подготовку и аттестацию, значит, и разбираться должен сам. Будет неприятно, если из-за какого-то сбоя он отвлечёт спецов от важных дел.

Опустившись в мягкое кресло, Вадим нажал несколько кнопок на сенсорной панели. В воздухе напротив возникли ровные столбики цифр и символов. Быстро ознакомившись с ними, инженер нервно сглотнул. Он несколько раз перечитал расшифровку послания, прежде чем позволил себе поверить в его содержание. Станция приняла самое простое сообщение, известное людям с докосмических времён: три точки, три тире, три точки – сигнал SOS.

Вадим щёлкнул тумблером. В маленьких динамиках монотонно зашипели помехи. Виртуальный ползунок медленно двигался по проекционному монитору, перебирая частоты. Нервно сопровождая указатель взглядом, Вадим выбивал пальцами дробь по потёртому пластику столешницы. Вдруг какофонию помех разрезал голос. Инженер ничего не разобрал в короткой фразе. А может, и не было её? Может, это игра воображения? Вдруг взбудораженная фантазия приняла шумы эфира за слова? Ползунок вновь сместился. Теперь Вадим даже вздрогнул – настолько отчётливо прозвучал обречённый голос:

– Mayday! Mayday! The ship of the Department of deep space research «Isaac-12». I’m in distress! Mayday! Mayday!

– SOS. SOS. Корабль Департамента дальней космической разведки «Айзек-12». Терплю бедствие. – С секундной задержкой произнёс равнодушный голос системного автопереводчика.

Вадим тяжело выдохнул, облизнул моментально пересохшие губы и активировал голосовую связь. Дрожь прошла, а в голосе странным образом появилось столько твёрдости, что инженер сам удивился:

– «Айзек-12», я «Гортензия»! Слышу вас! «Айзек-12», я «Гортензия», приём! «Айзек»?!

Неизвестный абонент не отвечал. Не сводя взгляда с монитора, Вадим ёрзал в кресле и вытирал взмокшие ладони о брюки. Ставшие невыносимо долгими секунды сменялись на циферблате экрана медленно, словно нехотя. Передаваемое в автоматическом режиме сообщение, разбавленное шипением эфира, повторилось ещё дважды. Не без сожаления инженер предположил, что сигнал – всего лишь затерявшееся в космической бесконечности послание. Возможно, его отправитель умер ещё до рождения самого Вадима. Но вердикт оказался преждевременным – после очередного раската грома в эфир буквально ворвался человеческий голос:

– «Гортензия»?! «Гортензия»! А… где вы находитесь? Вы спасательный борт?

Хоть переводчик и не транслировал эмоции говорившего, Вадим буквально почувствовал удивление, если не безмерное изумление в голосе. Видимо, космонавт уже не рассчитывал быть услышанным.

– «Гортензия», топливо израсходовано. Дрейфую. Корабль захвачен гравитационным полем неизвестной планеты, – говоривший взял паузу. – Определить название по каталогу не могу – какая-то дыра за пределами исследованного космоса. Стабилизировать орбиту не получается. Падаю. До входа в атмосферу восемнадцать минут.

– «Айзек-12», говорит большой колониальный корабль «Гортензия». Мы на планете, – теперь паузу взял Вадим, – названия по каталогу я тоже не знаю…

Последние слова он произнёс по-детски виноватым тоном, словно ребёнок, влезший во взрослый разговор. Вадим мысленно прикрикнул на себя и принялся изучать выведенную на монитор информацию о падающем корабле. Уже сформулировав текст доклада, инженер протянул руку к коммуникатору внутренней связи, но сообщить в администрацию Гагарина о происшествии не успел.

– «Гортензия», тогда постараюсь скорректировать курс. Пойду на ваш сигнал. Вы…

В этот раз громыхнуло особенно сильно. Сопровождавшая раскат вспышка молнии, на мгновение ярко осветила площадку за окном. А в следующую секунду всё погасло: свернулся проекционный монитор, потухла сенсорная панель, рубка погрузилась в темноту. Монотонно завывал ветер, мерно покачивая распахнутую дверь, гулко барабанили по крыше тяжёлые капли дождя, а к ароматам моря и влажных камней добавился отчётливый запах озона. В попытке реанимировать радиостанцию Вадим неистово жал на кнопки, крутил ручки и щёлкал переключателями. Он вёл свою упорную борьбу, хотя и понимал бессмысленность затеи: аккумуляторы станции давно сдохли, а новых у колонистов не было.

Оставив смолкшую радиостанцию, Вадим бросился к противоположной стене, где под ровной поверхностью прятались ящики инструментами и всяким полезным и не очень хламом. Хотя отец всегда говорил, что хлама не существует, а вот криворукие техники, не способные найти применение дефицитной вещи, встречаются частенько. Нащупав в металлическом отсеке пластиковый цилиндр, Вадим выхватил его, встряхнул и с силой переломил. Внутри стика едва различимо зашипели смешивающиеся жидкости. Через пару секунд рубка залилась неоновым свечением. Переносная рация, обнаруженная при детальном обследовании ящичков, тоже оказалась бесполезна – слишком далеко был Гагарин. Сигнал и в ясную погоду еле дотягивал до города, а сейчас эфир ещё и помехи забили. Рассчитывать на скорое восстановление подачи электричества не приходилось – в первую очередь обслуживают критически важные объекты. До утра о станции связи точно никто не вспомнит!

Выходило так, что с терпящим бедствие кораблём юный инженер остался один на один. Ледяная лапа страха до тошноты сжала желудок: никогда Вадиму не приходилось принимать решения, никогда от него не зависела жизнь человека! Стало катастрофически не хватать воздуха. То ли химический фонарик так быстро садился, то ли в глазах Вадима потемнело. Сознание огненным клеймом припечатала мысль: «Я не смогу помочь! Космонавт умрёт!» Смерть. Что может быть страшнее? Что-то будто щёлкнуло внутри, выключив страх и растерянность. Он должен помочь космонавту! «Должен! Должен! Должен!» – твердил упрямый внутренний голос. Вадим сделал несколько глубоких вдохов и выпрямился, опираясь о холодную стену.

– Так, он сказал, восемнадцать, – сосредоточенно проговорил он, – пускай три уже прошло.

Вадим посмотрел на цифровой браслет и быстро поставил таймер на десять минут – небольшой зазор не помешает. Как бы ни относились к станции связи, но по канонам космической дисциплины укомплектованный спаскомплект находился на месте. Вадим надел лёгкий защитный шлем с универсальным диагностическим визором и жилет из оранжевого фосфоресцирующего материала. За спину пристроил пластиковый ранец с мобильным медмодулем и нехитрым ассортиментом инструментов. Когда браслет запиликал, сообщая об окончании отсчёта, уже экипированный Вадим приготовился действовать.

На смотровой площадке бушевала стихия. Тягучие капли дождя медленно скатывались с одежды, силясь намочить водостойкую ткань. По шлему побежали густые тёплые струйки. Не обращая внимания на порывы ветра, инженер вскрыл рундук, встроенный в стену станции, и вытащил складной велосипед. Вадим справедливо полагал, что космонавт не опустит корабль прямо на скалу и к месту посадки придётся как-то добираться.

Вадим всматривался в грозовое небо. Через озаряемые молниями плотные тучи увидеть вошедший в атмосферу объект было практически невозможно. Но вот, перекрывая завывания ветра, раздался нарастающий гул. Через секунду зелёную вату туч разорвал настоящий космический аппарат. Раньше видеть такие Вадиму не доводилось. Инженер застыл на секунду, заворожённо глядя на это чудо. Стреловидный фюзеляж обволакивало красное облако раскалённого воздуха, придавая внушительности и без того впечатляющему виду корабля. Теряя высоту, «Айзек» мчался по крутой дуге, неизбежно смещаясь к морю. Пилот оказался крепким профессионалом: корабль с пронзительным свистом пронёсся прямо над головой Вадима, едва не зацепив кроны деревьев, окружавших станцию. На глазах у восторженного инженера «Айзек» устремился в сторону бушующего моря, где острые языки волн уже доставали до низких туч.

– Куда? – растерянно протянул Вадим, почему-то даже не рассматривавший возможности падения корабля в воду. – Как же теперь?

Вадим обречённо опустил руки. Звонко брякнул о металлический пол оставшийся без поддержки велосипед. Вот и всё, спасательная операция завершилась, так и не начавшись. Выросший на побережье Вадим знал, как опасно море в новогоднюю неделю. Колонисты в принципе мореплаванием особо не занимались – на суше хватало дел, а в шторм даже спасательная команда не покинет Гагаринскую бухту.

Удаляющийся корабль почти скрылся в поднятой ураганом водяной взвеси, когда с яркой вспышкой от него отделился небольшой цилиндр. Звездолёт выстрелил спасательную капсулу и исчез, поглощённый разъярёнными волнами. Через пару секунд капсула, завершая дугообразную траекторию, пересекла береговую линию и скрылась за скалами.

* * *

Луч велосипедной фары юрким зверьком петлял впереди, выхватывая из дождливой мглы дорогу. Вадим старался дышать в такт вращению педалей, но от волнения и прилива адреналина так и не смог взять ровный темп. Через несколько минут бешено колотящееся сердце, казалось, стучало уже в висках. Остро закололо в боку, а дыхание сбилось, став громким и хриплым.

По прикидкам Вадима, капсула должна была приземлиться, ну или упасть, в ущелье у подножия станционной горы. Это если космонавт продолжил демонстрировать виртуозное пилотирование и не впечатался в отвесные скалы. Инженер не ошибся: словно бритвой срезанные кроны деревьев чётко указывали маршрут пришельца.

Велосипед пришлось оставить. Бережно прислонив его к валуну, Вадим сошёл с дороги. Визор шлема хоть и не делал картинку светлой, как днём, но всё же позволял двигаться в приличном темпе. Наверное, юный инженер и сам бы не смог сказать, откуда в нём появилось столько решительности и отваги. Пару часов назад его бы передёрнуло от одной мысли о прогулке по горам в новогодний ураган. Но сейчас страха не осталось – только неистовое желание спасти человека. Вадим перелезал через нагромождения скользких валунов, перепрыгивал созданные усердными стараниями ливня ручейки и проползал под мощными воздушными корнями деревьев. Ветер швырял сорванные широкие листья, ветви хлестали по рукам и ногам, а скользкие камни так и норовили сбросить человечка, осмелившегося спорить со стихией.

Пробравшись через широкую свежую просеку в плотных зарослях кустарника, Вадим выскочил на небольшое плато. Край глубокой расселины он заметил в последний момент – пришлось упасть на мокрые камни, чтобы не ухнуть с разгона в провал. Саднящая боль вспыхнула в разбитой коленке и ушибленном локте. Перевернувшись на живот, Вадим подполз к обрыву. Метрах в пяти, на дне расселины, зазывно подмигивая аварийными маячками, лежал большой металлический цилиндр. Автоматика попыталась открыть люк, но сломанное при падении капсулы дерево крепко зажало крышку. Здесь удача пилота оставила: предназначенный для спасения космический шлюп превратился в ловушку. Потоки воды срывались по отвесным стенам, стремительно превращая расселину в горное озеро. С ужасом Вадим смотрел, как равнодушно разбивались тяжёлые дождевые капли об исцарапанную крышку люка, как мутные ручьи струились в образовавшийся зазор, заполняя капсулу.

Вадим осторожно отполз от провала, снял со спины ранец и принялся обшаривать внутренности. Некстати заело молнию кармашка с лебёдкой – всё-таки ревизию содержимого давно не проводили. После пары сильных рывков непослушный замок поддался. Теперь оставалось найти крепление понадёжней. Несколько секунд Вадим метался по плато, но, как назло, ни подходящих деревьев, ни крупных валунов рядом не оказалось. Царапая руки о колючие ветки, он сгрёб в охапку несколько кустов и обмотал их тросом у самых корней. На вид обвязка доверия не внушала, но это было лучше, чем спускаться совсем без страховки.

Вадим подёргал трос, пропустил его через карабин на ремне жилета и с опаской замер у обрыва. Здесь, на краю пусть и не пропасти, но весьма глубокой расселины, решительность как-то быстро улетучивалась. Колени задрожали, сердце отбивало бешеный ритм, а где-то в желудке возник тошнотворный холодок. Сознание судорожно искало аргументы и оправдания – любой предлог, лишь бы удержать Вадима от рокового шага. Вспомнился и перелом руки в десять лет из-за неудачного прыжка в море, и вполне осознанный отказ от тренировок по скалолазанию ради дополнительных занятий электромеханикой. Даже мелькнула мысль, что космонавт наверняка погиб, а значит, смысла рисковать больше нет. Возможно, стоило вернуться на станцию и ждать восстановления связи с городом?

Ледяное оцепенение сковало Вадима. Ставшие ватными ноги отказывались слушаться, а руки мёртвой хваткой вцепились в трос. Голова кружилась от одного только взгляда в темноту провала. Не в силах пошевелиться, Вадим истошно заорал. Этот надрывный крик подействовал удивительно отрезвляюще. Оторопь отступила. Внутренний голос уверенно заявил: «Жизнь прежде всего! Ты сможешь! Ты должен!» Словно кто-то очень близкий и надёжный шептал на ухо Вадиму слова поддержки.

– Смогу!

Шаг, ещё один. Спуск по отвесной стене давался тяжело. Казалось, что всё это происходит не с ним, словно Вадим стал пассажиром в своём теле, уступив управление невидимому, но более решительному помощнику. Мерное жужжание электромотора лебёдки гармонично сливалось с завыванием ветра и шелестом листвы. Трясущиеся руки медленно перебирали трос. Ноги дрожали, но держали упор на склизких камнях. Шаг, ещё. Пальцы онемели, а ладони вспыхивали обжигающей болью от каждого прикосновения к тросу. Мысль достать из ранца перчатки, как и положено спасительной догадке, возникла непростительно поздно. Острой ломотой усталость разливалась по мышцам.

Шаг, ещё один. Нога всё же соскользнула. Потерявший упор Вадим плашмя ударился о каменную стену. Трос рванул ремень, ремень впился в тело, с шумом вытолкнув воздух из груди Вадима. А дальше всё произошло, как в замедленном видео: натяжение троса ослабло, с ощутимым толчком крепление соскочило с кустов. Вадим даже вскрикнуть не успел, взмахнув руками в рефлекторной попытке удержаться за воздух, он сорвался в темноту расселины.

* * *

Недолгое щекочущее чувство падения сменил глухой удар. Когда густая тёмная вода сомкнулась над головой, Вадим не запаниковал. Наоборот, искрящиеся в луче нашлемного фонаря изумрудные нити успокаивали, словно окутывая теплой лаской. Стёртые в кровь ладони и разбитую коленку сразу же охватило лёгкое покалывание – прилежные виалы принялись заживлять раны. Наверное, он бы долго мог наслаждаться этим умиротворяющими переливами света, если бы не жгучая потребность в воздухе.

Поднявшись на ноги, Вадим оказался по пояс в воде. Завывания ветра на дне провала стали значительно тише, зато журчание ручьёв превратилось в грохот небольших водопадов. Инженер поднырнул под толстый ствол дерева и, упёршись плечом, начал толчками спихивать его с крышки капсулы. Твёрдая как камень кора даже через одежду больно впилась в кожу. Пот заливал глаза, опять закололо в боку. Вадим пыхтел и рычал в яростной борьбе с упрямым бревном. В приоткрытую щель он видел часть кабины, и неподвижную фигуру космонавта, практически скрытую водой.

Юный инженер балансировал на грани отчаяния, когда тяжёлая коряга всё же поддалась. С пробирающим до мурашек скрежетом она сползла в сторону, оставив на серой поверхности космического аппарата несколько кривых царапин. Освобождённая крышка люка распахнулась разжатой пружиной. Космонавт признаков жизни не подавал. Над водой теперь выступала только часть абсолютно чёрного шлема. Крупные капли разбивались о визор и растекались по сторонам, оставляя извилистые русла на его гладкой поверхности. Несколько долгих секунд Вадим ждал, не веря, что все его мучения оказались напрасными и космонавт мёртв.

– Ну же! – крикнул неудавшийся спасатель, хватая неподвижное тело за плечи.

Но к своему удивлению, он не смог даже пошевелить массивную фигуру – слишком тяжёлым оказался скафандр. Мелькнула мысль о том, как сложно передвигаться в таком облачении, но под давлением стресса ухватиться за мысль Вадим не успел. Как-то резко навалилось горькое осознание: он застрял на дне затопляемой расселины в компании мёртвого космонавта.

Вода прибывала. Практически два часа Вадим потратил, исследуя расселину. Шумно дыша, он с дотошностью спелеолога осмотрел каждый выступ, каждую трещину и торчащий камушек. Результат убил и без того слабенькую надежду – по таким отвесным стенам вылезти сам он не сможет.

В полном отчаянии Вадим взобрался на капсулу. Подперев голову руками, он смотрел, как пристёгнутый к поясу трос контуженой змеёй вяло шевелился на колышущейся поверхности воды. Страха не было, только удушливая досада: Вадим не успел сделать ничего значимого для колонии. Он даже базовую задачу провалил – не оставил положенного потомства, а значит, жил зря. Каким его запомнит Дашка? Бездельником, коротающим время на посту никому не нужной станции? Или неудачником, погибшим при первой же нештатной ситуации? Такой памяти о себе он не хотел.

Буря медленно уползала к центру материка. Вспышки молний всё реже озаряли узкий клочок светлеющего неба, видимый Вадиму. Глядя на близкий, но недосягаемый край обрыва, инженер усиленно пытался проглотить комок едкой горечи, застрявший в горле. Наверное, такую же тоскливую безысходность ощущали колонисты, когда искин «Гортензии» попытался увести корабль с планеты. Практически половина нулевого поколения тогда погибла под пышущими смертью дюзами БКК. Только отчаянная самоотверженность помогла людям остановить бунтаря.

Обречённость душила, требуя действий – каких угодно, лишь бы не сидеть в ожидании неизбежного. Вадим снял с пояса рацию и активировал сканирование каналов. Ровный шелест эфира сюрпризов не преподнёс, зато внезапно ожила капсула: в крышке что-то громко пропиликало. Вадим проигнорировал агонию космической техники, продолжая щёлкать переключателем. Протяжный звук повторился. Потом ещё и ещё, до тех пор, пока не слился в непрерывный пронзительный писк.

– Да чего ты разоралась! – возмутился инженер, спускаясь со своего сиденья.

Густая и тёплая вода доходила почти до груди. Быстро обойти тревожно пищащую капсулу не получилось. Когда Вадим всё-таки перебрался на противоположную сторону, звуковой сигнал стих. Инженер рукой очистил от зеленоватой жижи светящийся неоновым цветом дисплей на внутренней панели капсулы и присмотрелся. В космической технике Вадим не разбирался, поэтому буквы «КА» ему ничего не сказали. Наверное, сервисное уведомление для пассажира, которому оно уже не поможет. Инженер собрался вновь влезть на борт, но капсула опять призывно запищала. Сообщение не изменилось, но буквы теперь ещё и часто мигали, будто пытаясь привлечь внимание Вадима.

– Ты со мной говоришь?

Нет, конечно, он понимал, что глупо ждать ответа от безжизненного аппарата, но почему-то замер, разглядывая ту часть капсулы, которую ещё не поглотила вода. Наверное, Вадим всё-таки ждал чуда. Пусть маленького и абсолютно технического, но чуда – хотя бы в виде раздвижной лестницы, спрятанной в капсуле.

– Чего ты хочешь? – пробормотал Вадим, глядя на мерцающие буквы.

Писк повторился, теперь он показался Вадиму возмущённым. Или почудилось? Сообщение на небольшом экране сменилось: «LF». Через пару секунд, и эти буквы уступили место новым: «MF». Вадим не чувствовал, а точно знал – эти буквы что-то значат – слишком знакомым оказалось сочетание. А потом сообщения начали меняться ежесекундно: «HF», «VHF», «UHF». Догадка озарением вспыхнула в сознании: радиочастоты! Капсула демонстрировала каналы связи! Не задумываясь, для чего это нужно космическому аппарату, Вадим настроил рацию на предложенную частоту.

– О, Хор-те-зия! Хо-ро-шо! – тут же прозвучал знакомый голос.

– «Айзек»? – спросил Вадим, для верности пощупав тело космонавта под водой.

– Yes, «Isaac»! Atta, boy!

Вадим только сейчас подумал, что не взял со станции универсальный переводчик. Хотя, есть ли он там? Вадим не проверял. Да вряд ли вообще кто-то следил за состоянием таких бесполезных устройств. Из рации продолжали сыпаться отрывистые и совершенно непонятные фразы.

– Я не понимаю…

– О, sorry! – Тарабарщина в эфире на секунду стихла. – Гортензия, понимаешь?

– Ага.

– Не подключил сразу русификатор, – электроника встроенного в скафандр переводчика совсем не исказила голос гостя.

– Айзек, это точно вы?

– А ты ещё кого-то ждал в этой галактической глуши?

– Я думал, вы погибли…

– Пока нет. Но такой исход весьма вероятен, – отозвался собеседник. – Вайс обесточен. Батареи сели. Автоматика не сработала… Нужно перекинуть резерв с капсулы на Вайс. Это, конечно, временная мера, но хоть что-то…

– А вы точно пилот? – перебил его Вадим. – Нам тут говорящие автоматические зонды не нужны.

– Слушай, Гортензия, а взрослые дома есть? Не очень ты похож на спасателя.

– Чего? – У Вадима даже щёки запылали от возмущения. – Я взрослый!

– Так, тихо, тихо. Просто я рассчитывал на спаскоманду. Встречу, организацию эвакуации. На другой приём. Не на подростка, понимаешь? У меня очень мало времени, мне помощь нужна. Вы поможете мне, я – вам. Как я понимаю, вы здесь потеряшки? В реестре нет данных о колониях в этой системе. Она вообще далеко в стороне от исследуемых секторов. Но это ничего, мне бы выбраться. Там уже свяжемся с Землёй. Наверное, истосковались по дому?

Негодование буквально распирало Вадима. Он злился на себя: мог бы сразу вспомнить, что даже старые скафандры с «Гортензии» позволяют до восьми часов находиться в безвоздушном пространстве. И, конечно, злился на космонавта: пока Вадим готовился принять абсолютно бесславную смерть на обломках чужого космического кораблекрушения, живой пилот наблюдал за ним.

– Мой дом – Гагарин. Но связи с ним пока нет. – Вадим усиленно пытался придать голосу холодного равнодушия. – До завтра, а то и дольше, никакой команды не будет, только я. Можете подождать!

– Ну хорошо, – сменил тон собеседник. – Давай выберемся из этой ямы. Там уже расскажешь, как вы здесь живёте. Резервное питание, помнишь…

– А подростку можно трогать вашу капсулу?!

– Ладно, ладно, Гортензия, извини. Наверное, я просто одичал. Почти год в космосе.

– Год? – присвистнул Вадим. – В одиночестве?

– Да, – печально протянул пилот. – Я из экипажа исследовательского корабля «Айзек Азимов». Планетарный разведчик, блин. Мы вошли в гиперпрыжок, всё вроде нормально шло. А потом… не знаю, что-то случилось. В общем, произошёл нештатный сход моего катера. Меня просто швырнуло в произвольную точку пространства. Связь на катере слабенькая, только с кораблём. Но «Азимов» чёрт знает где, не тянет она. А топлива только на работу в системе «орбита-поверхность. Короче, задница, размером с Кассиопею! Всё ждал, думал, найдут. Год ждал, понимаешь? Хотя, если честно, уже и не верил…

Вадим поёжился, пытаясь представить, каково это – пробыть одному столько времени, когда вокруг бесконечная чёрная пустота. Сочувствие и человеколюбие, в которых воспитывались все гагаринцы, требовали немедленно помочь несчастному. Поэтому кольнувшая Вадима тревога так и не обрела форму конкретного страха, оставшись нудным зудом на периферии сознания.

– Что делать?

– Там в ногах рычажок. Вверх его поверни.

Не задумываясь, Вадим запустил руку в воду. Нужная ручка на гладкой стенке нашлась быстро. Одновременно с её поворотом внутренности капсулы издали гулкий щелчок. На секунду яркое свечение пробилось сквозь тёмную воду. Пилот рывком сел в своём затопленном ложе, а потом с лёгкостью выпрыгнул из капсулы, подняв целую стену брызг. Оказавшийся на две головы выше Вадима космонавт некоторое время осматривался. Его чёрный с металлическим отливом скафандр выглядел угрожающе и даже отдалённо не напоминал ту громоздкую экипировку, что досталась гагаринцам в наследство от «Гортензии». Визор овального шлема оказался непроницаемо чёрным и таким глянцевым, что Вадим увидел в нём своё отражение.

– Молодец, Гортензия! – с нескрываемой радостью заявил космонавт и продемонстрировал Вадиму большой палец. – Работает!

Видимо, для проверки своих слов, космонавт пару раз присел, повращал головой и руками. Каждое движение сопровождалось едва заметным жужжанием, похожим на шум сервоприводов аграрного погрузчика.

– Что работает? – неуверенно спросил Вадим.

– Вайс. Я боялся, может и отказать. Год без движения в космическом холоде тоже мог сказаться. Ладно, нужно спешить – надолго его не хватит.

Без движения… Тревога нарастала. Теперь она уже откровенно щипала нервы. Этот бедолага провёл в космосе целый год, да ещё и неподвижно. Такое вообще возможно? А его скафандр? Что-то он напоминал Вадиму, вот только что? Пилот тем временем зачем-то зачерпнул полные пригоршни воды и молча смотрел, как тягучие струйки утекают сквозь пальцы.

– А вода у вас вся такая? – наконец спросил он.

– Это из-за виал, – отмахнулся Вадим.

– Чего?

– Виалы – водоросли такие. Их много в атмосфере. Да они везде. Не бойся, они очень полезны.

– Ага, – кивнул пилот.

Бросив несколько отрывистых фраз на непонятном языке, он извлёк из затопленной капсулы овальный пластиковый ранец, ловко закрепил его на спине и ещё раз показал большой палец. А потом подхватил конец троса, прикреплённого к поясу Вадима, и прыгнул вверх. Прыгнул так неожиданно и быстро, что Вадим рефлекторно отшатнулся. С нечеловеческой ловкостью космонавт перемахивал с одной стены обрыва на другую – и в какие-то три прыжка оказался наверху.

– Поехали!

Застигнутый врасплох Вадим громко охнул, когда фал дёрнул его вверх. Пилот быстро наматывал трос на руку, вытягивая растерянного инженера. Делал это он так легко и непринуждённо, что бесформенная тревожность Вадима стала обретать очертания, превращаясь в подозрения. Через пару секунд космонавт подхватил своего «спасателя» под руки и поставил на краю провала, едва не ставшего тому могилой.

– В расчёте, Гортензия! – весело заявил космонавт нисколько не запыхавшимся голосом.

Зарницы удаляющейся грозы развеяли предрассветную мглу, осветив могучую фигуру пилота. Такой же вспышкой возникла и догадка, кого напоминал Вадиму этот чёрный, зловещий скафандр. Мощные пластины грудной брони, широкие плечи и непропорционально длинные руки, явно созданные, чтобы отбирать жизнь, а не оберегать её. Нет, это не скафандр! Тревожные звоночки в сознании инженера слились в устрашающий грохот.

Дыхание перехватило, в ушах зашумел прибой, а перед глазами устроили бешеный танец разноцветные пятна. Вадим хватал воздух отрывистыми глотками, пытаясь справиться с головокружением и страхом, угрожающим быстро стать паникой. А пилот продолжал шокировать: из шлема ударил фиолетовый луч, тут же развернувшийся в голографическую карту. Космонавт что-то быстро говорил, вроде бы обращаясь к Вадиму, но остолбеневший от ужаса инженер не слушал. На достаточно подробной схеме местности, демонстрируемой пилотом, мерцала ярко-красная точка. Сомнений не оставалось: перед Вадимом стоял робот, стремящийся в запретную зону.

Внутренний шёпот, ещё недавно убеждавший Вадима в необходимости спасения человека, теперь десятками знакомых и родных голосов орал об опасности. Слова в голове становились отчётливее. Вадим даже улыбнулся, разобрав в этом гомоне Дашкино нежное щебетание. Он чувствовал её! Он не один! Пьянящее тепло разливалось по телу, смывая страх и растерянность. Складываясь в предложения, Дашкины слова формулировали такие простые и понятные мысли. Робот – враг. Он хочет разрушить их маленький, уютный мир. Вадим должен был защитить свой дом.

Должен. Должен. Должен. Мир сжался до узкого коридора, где не осталось никого, кроме Вадима и ненавистного робота. Яростное желание спасти дом и людей в нём, уничтожить врага любой ценой заполнило сознание, вытеснив все чувства и мысли. Защитить любой ценой… Должен… Щербатый камень удобно лёг в руку, царапая кожу острыми краями. Вадим не думал, словно он опять стал наблюдателем в теле, которое всё делало само: рывок вперёд, короткий замах, и резкий удар. Робот успел подставить руку, остановив камень в паре миллиметров от чёрной головы.

Должен. Вадим змеёй вывернулся из стального захвата. Подпрыгнул едва ли не выше своего роста, обвил ногами шею врага и рывком забрался ему на плечи. Моментально перехватив камень обеими руками, замахнулся, но робот скинул инженера. Упасть Вадим не успел – враг поймал его, опустил на камни и жёстко, но бережно прижал рукой.

Должен. Вадим брыкался, пытался укусить проклятую руку, ломал ногти, стараясь поцарапать врага. Робот наклонился, приблизив визор к лицу инженера. Тонкий луч света кольнул глаз Вадима, заставив зажмуриться. Дышать стало легче, и руки снова стали свободны. Когда инженер, проморгавшись, поднялся на ноги, робота рядом не оказалось. Вадим знал, куда тот направился, и знал, что найдёт врага. Он должен.

* * *

Сознание иногда возвращалось. Словно Вадима выталкивало из тёплой и нежной пучины на враждебную и пугающую поверхность. Тогда невыносимо болело всё тело, обжигающе горела грудь, а ноги предательски заплетались. В эти мгновения безумно хотелось упасть прямо в хлюпающую под ногами жижу и умереть, но категоричное «Должен!» заставляло измождённое тело идти вперёд. Благо мучение длилось не дольше нескольких секунд, потом Вадима вновь поглощала сладкая нега.

Никогда ему не приходилось подбираться так близко к запретной зоне, но в маршруте инженер не сомневался, словно его направлял бесплотный поводырь. Этот невидимка вёл Вадима узкими проломами в скалах, показывал тропинки обхода болот и ручьёв. Он же подсказал инженеру, где найти старый гусеничный квадроцикл, брошенный, наверное, ещё первыми разведчиками с «Гортензии». То ли навыки Вадима нашли своё предназначение, то ли всё тот же бестелесный помощник постарался, но уже через час под грохот старого двигателя и лязг ржавых гусениц Вадим въехал в запретную долину.

В скупом утреннем свете уродливый скелет «Гортензии» выглядел мерзко. Исполинской грудой мёртвого металла он маячил на фоне утопающих в зелени гор. Не иначе, ещё один зловещий монумент, оставленный в назидание потомкам. Год за годом серая сфера корабля медленно врастала в плодородную землю Медеи. Толстые стебли вьюнов оплели металлическую тушу. На сохранившихся участках обшивки зеленели бесформенные кляксы плесени и мха. В огромных провалах, обнажавших внутренности некогда величественного звездолёта, успели прорасти целые рощицы разномастных деревьев.

Нагнать робота удалось уже у самого корабля. Враг нёсся вдоль борта, видимо, в поисках технического шлюза. Неистовая злость вновь овладела Вадимом. Если робот сможет реанимировать искин – конец всему: городу, людям с их мечтами и планами. У Дашки не будет лаборатории на их маленьком острове, у них не будет будущего. Стиснув зубы, Вадим до упора выкрутил ручку акселератора. Он успел заметить, как удар подбросил металлическое тело, а дальше, закрыв глаза, сам вылетел из сиденья.

Каким-то образом робот поймал его, не дав разбиться о борт «Гортензии». Погасив убийственную инерцию, враг стиснул инженера в стальных объятиях. Вадим хрипел и орал, срывая голос. В отчаянных попытках освободиться он извивался и бился в руках врага. Робот что-то рычал на своём языке и тащил пленника к шлюзу. Голоса внутри инженера опять взорвались дикими криками. Разобрать что-то уже не получалось, вопли слились в разрывающий голову визг, становившийся сильнее с каждым шагом, громогласная пульсация в висках, темнота перед глазами и бессильный ужас перед распахнувшим прожорливую пасть шлюзом корабля. Вадим устал бороться, мечтая только о том, чтобы утихли крики, отзывающиеся острой болью в каждой клеточке организма.

На борту «Гортензии» стало легче. А когда робот затолкал обмякшего инженера в овальную капсулу и закрыл прозрачную крышку, голоса оборвались. На смену душераздирающим визгам пришли опустошающая тишина и бесконечное одиночество. Будто все, кого знал Вадим, навсегда остались за бортом. В это же мгновенье мучительная судорога скрутила инженера, словно невидимая рука вырвала часть его внутренностей. Капсулу заволокло тёплым паром с резким запахом лекарств. Боль отступала, а сознание прояснялось. Робот металлическим изваянием застыл напротив. Странно, но теперь убивать его Вадиму не хотелось. Ничего не хотелось.

– Отпустило? – Голос робота звучал внутри капсулы.

– Вроде, – неуверенно пробормотал Вадим еле шевелящимся языком. Он только сейчас ощутил, как пересохло во рту и как опухли разбитые губы.

– Значит, я прав, – довольно заявил робот, приблизившись к капсуле так, что визор коснулся стекла. – Корабль и медмо-дуль экранируют внешнее воздействие. Ну, рассказывай, чего ты на меня накинулся?

– Ты робот!

– Я?! – В голосе врага проскользнуло изумление. – Ну, допустим, в какой-то мере. И что с того? Ты на всех роботов бросаешься?

– У нас их нет! Искусственный разум – угроза живому! – повторил заученные с детства слова Вадим.

– О, да всё ещё хуже, чем думал, – совсем по-человечески вздохнул робот. – Ладно, но я-то не искин. Я человек!

– Как?

– Это, – робот постучал себя по груди, – Вайс, то есть вай-скорп, заменитель тела. Да, это полностью кибернетический механизм. Но в нём моё сознание. Ну такой скафандр, только не для тела, а для сознания. Понимаешь, космос слишком опасен для человека. Уже лет десять все разведывательные экспедиции проводятся только в вайсах. В случае чего сознание экстренным импульсом возвращается на Землю. В своё родное человеческое тело.

– Ч-человек? – настороженно спросил Вадим, разглядывая своё отражение в визоре шлема космонавта.

– Дуглас Стивенсон, – космонавт карикатурно помахал металлической ладонью, – лейтенант североамериканского бюро Департамента дальней космической разведки. Учитывая, насколько мы с тобой сблизились, можешь звать меня Дат! А ты?

– Что?

– Имя.

– Вадим.

– Вот видишь, Вадим. Я не робот. А вот ты…

– Что я? – не понял Вадим.

– Ты же ведь не сам захотел на меня накинуться. Не знаю, приказ ты услышал или управлял тобой кто. Но я уверен, это был не ты.

– Я, – попытался возразить Вадим, но голос прозвучал неубедительно даже для самого себя. – Как это: управлял?

– Эти ваши водоросли…

– Впалы?

– Ага, впалы. Это какие-то паразиты. Они везде. И в тебе тоже. Думаю, во всех здесь. Это организм, и притом, возможно, разумный. Ну, в какой-то мере. Он управляет вами. Не знаю как – нужно изучать. А вас всех лечить.

– Нет! – замотал головой Вадим. – Не может быть!

– Ты не представляешь, что может быть во Вселенной!.. Те, что в тебе сейчас, перестали получать команды и отпустили тебя. Водоросли контролируют вас – факт. Мысли, чувства, желания. Вон как в атаку тебя бросили.

Вадим буравил взглядом лейтенанта, отказываясь верить ему. О чём вообще говорит этот чужак? Виалы контролируют! Может, он ещё скажет, что это водоросли заставили Вадима полюбить Дашку?! Нет! Это настоящая любовь, любовь с самого детства.

– Что случилось с кораблём? – спросил Даг, обводя рукой помещение. – Прям война…

– Некин корабля взбунтовался. Пытался увести «Гортензию» с планеты! Бросить тех, кто уже высадился. Мы боролись…

– Ну, правильно. Водоросли влияют на биологические формы. Некин им просто недоступен. Что-то подобное Департамент уже встречал на Евентуме. Это, кстати, ещё одна причина обязательного использования вайсов. Ваш искин поздно, но понял, что это за водоросли. Он пытался вас спасти.

– Он убил половину нулевого поколения!

– Он был обязан спасать незараженных. Любой ценой. Так что он боролся за вас до конца. Ладно, Гортензия, мне пора.

– Как?

– Помнишь, я про аварию говорил?

– Да.

– Чтобы сознание из вайса вернулось на Землю, нужен мощный передатчик. На катере такого нет, только на материнском корабле. Ещё и закон защиты личности… Короче, если через год космонавт не возвращается, в его тело загружают резервную копию сознания. Мой год вот-вот истечёт. А я не очень хочу, чтобы в моём теле оказался другой я. Так что использую резервные мощности корабля и отправлю себя на Землю.

– Системы связи «Гортензии» давно уничтожены…

– Плевать! Вайс работает как магнит, станция на Земле притянет сигнал. Главное – помощнее импульс дать. Не бойся, я вернусь. В моей капсуле хороший маяк. Мы будем искать. Думаю, год – может, и меньше. Потом здесь соберётся весь цвет научного сектора Департамента. Вас заберут и вылечат.

– Куда заберут?

– На Землю или на какую-нибудь станцию. Какая разница? Давай, Вадим-Гортензия, – Даг положил руку на стекло, – жди помощи. Наружу не ходи – попадёшь под воздействие. Отлежись немного. Осмотри корабль. Думаю, сможешь найти что-то из провизии. Мы вас спасём. Всё будет хорошо!

– У нас и так всё было хорошо, – вслед удаляющемуся космонавту пробормотал Вадим.

Он тяжело уронил голову на губчатое покрытие, стараясь понять, от чего его собрался спасать лейтенант Стивенсон. От счастливой жизни с Дашкой, о которой так мечтал Вадим? От их маленького острова и надежд на будущее? Или, может, от их бархатного изумрудного неба? Нужно ли такое спасение?

Когда стимуляторы подействовали, Вадим выбрался из капсулы и быстро осмотрел уцелевшую палубу. Теперь уже точно безжизненное металлическое тело он обнаружил на полу в соседнем отсеке. Прихваченный космонавтом с места крушения ранец оказался подключён к корабельной системе. На его тёмной поверхности перемигивались несколько огоньков. Вадим грубо вырвал провода – не хватало ещё искин «Гортензии» разбудить. Найденным здесь же большим куском плотной ткани Вадим прикрыл космонавта и вышел из корабля.

Дождь прекратился. Обещая хороший день, ветер разгонял грозовые тучи. Вадим с удовольствием втянул такой родной, пахнущий морем солоноватый воздух, словно не пару часов он провёл в корабле, а целую вечность прожил вдали от дома. Улыбнувшись робким лучам солнца, искрящимся в разрывах между изумрудными облаками, он уверенно зашагал прочь от старого корабля. Хорошо, что дежурство на неделю – у Вадима оставалось достаточно времени для уничтожения аварийного маяка «Айзека-12».

Ольга Небелицкая

Рыба карп

Бабушку звали Ася Константиновна.

Когда Натан вырос, он узнал, что бабушкино настоящее имя – Эсфирь. Эсфирь Касиелевна. Мир – не то, чем кажется. Такой вывод сделал Натан, вступая в подростковый возраст.

Ещё один вывод он сделал после смерти бабушки Аси. Оказалось, что, смерть человека – не повод перестать с ним ругаться. По крайней мере, для мамы.

Бабушка Ася была двоюродной сестрой маминого отца. Эсфирь Кацман родилась в Закарпатье, юность провела в Кишинёве, а после окончания колледжа то ли девять, то ли десять лет прожила в Болгарии. Уже взрослой она переехала в Ленинград, к своему двоюродному брату Вениамину, через некоторое время получила отдельную квартиру и устроилась работать на Ленинградский завод художественного стекла. Замуж так и не вышла, детьми не обзавелась.

В девяностом году Вениамин (он же родной Натанов «дед Бен») эмигрировал в Штаты. Эсфирь уезжать отказалась и осталась на попечении Натановой мамы, которая уже смирилась и со скверным характером двоюродной тётки, и с тем, что дальше, очевидно, будет становиться только хуже, учитывая эпилептические припадки и ранний инсульт. Дед Бен писал и звонил дочери, зятю и сестре, звал всех к себе, «пока снова не началось», но его уговорам никто не внял. Скончался он в возрасте восьмидесяти лет, так ни разу больше не увидев ни Россию, ни свою семью.

Эсфирь Кацман к тому моменту взяла эпилепсию под контроль. На заводе она проработала до конца девяностых, пока тот не закрылся, а её с почётом не выпроводили на пенсию.

Личные воспоминания у Натана появились с середины нулевых: как они с мамой ездят к бабушке Асе, как бабушка ежеминутно взрывается и кричит на маму, смешно надувая щёку. После инсульта единственным последствием осталась мышечная слабость лица и небольшая асимметрия: когда бабушка смеялась или кричала, то периодически издавала смешной «хлюпающий» звук, а одна щека у неё надувалась парусом.

Тема эпилепсии была одной из излюбленных бабушкиных тем. Ни одна встреча не обходилась без погружения в медицинские подробности: сколько и каких препаратов она принимает, когда последний раз на неё находила «падучая» (на памяти Натана этого не происходило ни разу; все припадки бабушки остались в далёком прошлом и постепенно приобрели форму семейной легенды), а ещё как замечательно помогает диета с низким содержанием углеводов.

Бабушка Ася хоть и приехала в Ленинград, когда ей было за двадцать, считала себя большей ленинградкой, чем многие коренные жители. Она мгновенно перестроилась с украино-молдавско-болгарского суржика на местный неспешный говор и сменила фрикативную «г» на чёткую. «Г-голуби», – грохотала бабушка, – «ггубительны и ггрязны!» Одевалась в длинные чёрные пальто, манто, носила кружевные перчатки, маленькому Натану на дни рождения дарила сборники поэзии серебряного века, а при появлении Натановой мамы – в джинсах, кроссовках и свитере – неизменно поджимала губы:

– Милочка, если бы не ленинградское воспитание, я бы тебе высказала за внешний вид.

Бабушка обращалась словом «милочка» решительно ко всем, вне зависимости от пола и возраста. Фразу «если бы не ленинградское воспитание, я бы вам сказала…» она вставляла перед каждой тирадой, в которой с лёгкостью вспоминала молдавские и болгарские ругательства.

Мама приезжала к бабушке Асе раз в неделю. Бабушка утверждала, что ей совершенно ничего не нужно. Мама возражала, что ей не доставляет никакого труда покупать продукты, убирать и стирать.

Врали обе.

Натан приезжал с мамой. Бабушка любила усадить его на стул напротив и, пока мама занималась уборкой, пристать с рассказом о своих припадках или – Натан не знал, что хуже, – с рассуждениями о символизме в творчестве Ахматовой.

Натан на дух не переносил эти поездки. Терпеть не мог хлопанье бабушкиной щеки и её крошечные чёрные усики над губой, её горящий взгляд и выкрики, которыми она внезапно прерывала рассуждения о поэзии («милочка, под шкап загляни, там пыль скопилась – невозможное количество!»). Всё это вызывало у Натана отвращение, и он считал минуты до момента, когда бабушка поцелует (клюнет) его в щёку и выпроводит их, непременно снова поссорившись с мамой из-за какой-нибудь мелочи.

Однажды Натан прямо спросил у мамы:

– Мы туда ездим, потому что ты надеешься на квартиру?

Мама посмотрела на него странно, будто впервые осознала, что бабушка Ася рано или поздно умрёт. Она не стала говорить «нет», за что Натан ей был безмерно благодарен – он не выносил ханжеского лицемерия. Но в мамином лице мельком отразилось нечто такое светлое, нежное, почти детское, что он прикусил язык, с которого уже готовы были сорваться обидные слова. Мама улыбнулась.

– Она же как дитя. И у неё никого нет. Вообще.

«Фигасе дитя», – подумал тогда Натан, но вслух ничего не ответил.

Мама ругалась с бабушкой Асей, стоило только обеим открыть рот. Ссора начиналась с порога и заканчивалась на пороге же. Ссорясь, бабушка с мамой умудрялись обсудить последние новости, вместе сварить щи, разобрать мясо для холодца и непременно испечь слоёные «ушки» для Натана. «Ушки» Натан любил.

Бабушка пшеничную муку не ела, но от привычки печь печенье и пироги отказаться не могла. Когда мама спрашивала, кто будет есть мучное и сладкое, бабушка лукаво улыбалась и на миг действительно становилась похожа на ребёнка, застигнутого в разгар недозволенной игры.

– Зайдут любители, – туманно поясняла она.

Когда бабушка выставляла Натана с мамой из квартиры – на пике очередной перебранки, распалённая, уже не прибегавшая к фразе про «ленинградское воспитание» перед чередой ругательств, она успевала всунуть Натану в руки авоську со свежей выпечкой или парой банок домашнего варенья. Натан ехал в метро с этой старомодной тряпичной авоськой в руках, краснея и мечтая провалиться сквозь землю, но лакомства сметал в тот же день.

Летом бабушка «отказала от дома» Натанову папе, Косте. Папа поехал чинить бабушке входную дверь, не послушав её указаний, своевольно купив в хозяйственном не то и не по той цене. Бабушка вспылила, выгнала Костю и вызвала рабочих. Рабочие окончательно сорвали дверь с петель, а потом при попытке её починить поцарапали дерматиновую обивку и нанесли грязи. Бабушка позвонила Натановой маме и высказала той всё, что думает про её «косорукого муженька». Кричала так, что маме пришлось отодвинуть телефонную трубку от уха. Велела, чтобы ноги Костиной в её доме больше не было, и бросила трубку, а через неделю позвонила и, как ни в чём не бывало, спросила, когда же мама собирается к ней таки ехать. Мол, не слишком, видимо, занята при таком-то никчёмном муже, а на тётю времени нет. Приговаривала: «Так и знала, так и знала».

Мама взорвалась, но поехала. Снова.

Умерла бабушка Ася не от эпилепсии, а от совершенной нелепости – споткнулась, возвращаясь из магазина, упала, сломала шейку бедра и не пережила операцию. Врачи сказали, что сердце не выдержало наркоз. Ей было восемьдесят семь.

Последний раз они с мамой поссорились в больнице, перед самой операцией. Мама поделилась с бабушкой новостями о первых неделях Натана в вузе, а бабушка безапелляционно обозвала Натана балбесом, который интересуется «всяким глупством». Мама не дослушала, наговорила бабушке обидного и выскочила из палаты.

Когда врач позвонил маме с соболезнованиями, мама так раскричалась, что бедный хирург отключил связь, не договорив. Все решили, что мама в неадеквате и страшно расстроена, но Натан знал: мама сердится, что бабушка Ася умерла в разгар ссоры и последнее слово осталось за ней.

Квартира стояла неприкаянной. Всё здесь говорило о том, что бабушка умирать не планировала. Если бы не злосчастный перелом, она бы, наверное, ещё долго была на ногах и в твердом уме.

Натан с мамой начали разбирать вещи.

Во-первых, необходимо было отыскать документы: бабушка не говорила о завещании, а мама не спрашивала. Значит, мама должна была вступить в права наследования не позже, чем через полгода после бабушкиной смерти. Для этого, с учётом степени родства, было необходимо найти целую стопку свидетельств, которые приведут ниточку от бабушкиного рода к маминому (более близких родственников у бабушки Аси не осталось).

Во-вторых, мама была полна решимости отыскать бабушкин рецепт оливье. Оливье бабушка готовила оливье на католическое Рождество. Эсфирь Касиелевна Кацман была верующей католичкой и в церковь к мессе ездила в польский приход. Пожалуй, бабушкино католичество было единственной темой, которая не вызывала ссор между ней и мамой: бабушка, со своим взрывным характером и лексиконом молдавского цыгана была удивительно веротерпима. Воспитанная в иудаизме, Эсфирь ходила в детстве в синагогу. После переезда в Ленинград она неожиданно заинтересовалась христианством. Эсфирь Кацман подошла к вопросу основательно. Она обошла все действующие ленинградские храмы и остановила выбор на католическом приходе Лурдской Божьей матери в Ковенском переулке.

Бабушкина семья выбору не противилась. Знакомое им католичество – глубинное, загадочное, перемешанное с языческими верованиями и украино-еврейскими традициями – сильно отличалось от строгой польской версии, которой последовала бабушка, но родня, похоже, ничуть не удивилась. На вопросы малознакомых людей бабушка отвечала коротко в духе: «я нашла истину», а ещё «мне был знак».

Бабушка ни разу не упрекнула маму за православную веру, а Натана – за то, что он вообще ни в какой церкви не бывает.

Рождество бабушка отмечала широко и требовала, чтобы мама с папой, а потом и с маленьким Натаном приезжали к ней непременно после вечерней мессы двадцать четвёртого декабря.

Бабушкину квартиру заполняли гости: Подруги из прихода – сёстры-близняшки («два рыжика», как называл их Натан), сухонькие леди в одинаковых лисьих горжетках и шляпках с вуалями; двое молодых мужчин профессорской наружности – Кирилл Львович и второй, с каким-то непроизносимым именем (Натан не мог взять в толк, что и когда привело их в бабушкин дом) Заходил косматый чернобровый Гриша – сосед по лестничной клетке. В углу садился седобородый Николка – старичок со светлым взглядом, говоривший тихим шёпотом (бабушка смущённо поясняла: «Николка из соседней парадной, стеснительный»). Были ещё какие-то дамы и господа, нарядные, торжественные. Всё терялось в неверном мерцании – бабушка настаивала, чтобы рождественский пир проходил непременно при свечах. Одно место за столом всегда оставалось пустым – то была бабушкина семейная традиция родом из украинского детства.

Бабушка готовила оливье, Кирилл Львович ставил на стол овощи (мама изумлялась, откуда в сердце питерской зимы такие алые, такие сладкие помидоры), чернобровый Гриша доставал сливовую настойку. Сёстры-рыжики приносили особенное мороженое, от которого Натан был без ума, и обязательно изящный сувенир в подарок маме – чашечку с клеймом ЛФЗ[4], льняную салфетку с вышивкой ручной работы или книжку в тиснёном кожаном переплёте.

– Боже, – всякий раз восклицала мама, – настоящие петербурженки!

– Ленинградки, – строго поправляла её бабушка Ася. При всей своей убеждённости в истинности христианства она оставалась непримиримой противницей возвращения Ленинграду исторического названия.

Оливье бабушки Аси был настоящим произведением искусства. Она готовила его с утра в сочельник, а когда ближе к полуночи все собирались за праздничным столом, торжественно выносила хрустальное блюдо и – отдельно – хрустальную вазочку с домашним майонезом. Эту вазочку бабушка почему-то называла «вазон», хотя Натан сразу представлял огромную цветочную клумбу.

– Милочка, возьми-ка вазон и перемешай салат.

Это был знак. Пир начинался.

Натан, задержав дыхание, выливал густой желтоватый соус в салат. На майонезе плясали блики. Идеальные, ровные кубики ингредиентов оливье соединялись с соусом, при этом сохраняя индивидуальность. Вот кусочки говядины и варёного яйца, огурцы – свежие и солёные, вот морковка (совсем немного), горошек, вот мелькнёт каперс (Натан долгое время думал, что «каперсы» – это что-то вроде крошечной рыбки, пока не узнал, что это маринованные почки растений). Вот кубики авокадо (никогда не слишком мягкого или слишком твёрдого – всегда идеально зелёного), а вот – беловатая мякоть чего-то ещё, явно животного происхождения. Но за движениями ложкой Натан никогда не успевал разглядеть разноцветные составляющие салата. Его торопили, отнимали блюдо. Салат шёл по кругу, терялся на другом конце стола. Натан зачарованно смотрел ему вслед, а когда блюдо возвращалось, магия уже рассеивалась.

Оливье распределяли по гостям. Сёстры-рыжики накладывали себе такие горы салата, что их тощие лица терялись за тарелками. Натан думал: «Может, они вообще едят раз в году – здесь?»; Мама с бабушкой привычно переругивались, но уже тихо (бабушка считала, что громко ругаться в Рождество – грех, она ведь только что с мессы). Папа урезонивал то одну, то другую. Сосед Гриша с вожделением смотрел на остатки салата. «Он, наверное, тоже приходит пожрать, – беззлобно думал Натан. – А что, я не осуждаю».

Пир продолжался до глубокой ночи. В доме пахло горячим вином с корицей. Бабушка выносила львовский сырник, истекающий горьким шоколадом. Завершали трапезу мороженым и кофе из чашечек костяного фарфора.

Но венцом пира оставался, конечно, оливье. Бабушкин оливье был не таким, как у мамы на Новый год.

Бабушкина низкоуглеводная («Кето», – говорила она, растягивая последнюю гласную на французский почему-то манер) версия не содержала в себе картофеля. В роли картофеля выступал авокадо, и Натан, который не ел этот странный овощ (или фрукт?) ни в каких других блюдах, признавал, что замена превосходна. За мясную составляющую отвечала говядина. И было ещё то самое – неуловимое, нежное. Мама раз в год шла на приступ:

– Тётя Ася, дайте рецепт.

– Только через мой труп, – неизменно отвечала бабушка, а потом смеялась, надувая щёку и двигая бровями. – Милочка, что тебе в том рецепте, если всё видно? – И торжествующе смотрела на маму, прекрасно понимая, что, во-первых, видно не всё, а, во-вторых, никто не знает правильных пропорций.

– Через труп, значит, – сердито заявила мама, когда они перешагнули порог пустой квартиры.

Сорок дней после бабушкиной смерти должно было исполниться аккурат к сочельнику, и мама решила декабрь посвятить разбору вещей, а двадцать четвёртого устроить поминки. Последний раз Натан навещал бабушку в конце октября, как раз незадолго до её неудачного падения. Он не знал, как будет себя чувствовать в опустевшей квартире: остался ли здесь «бабушкин дух», или просто будет казаться, что она куда-то уехала? И как себя поведёт мама?

Мама с порога начала ругаться. Ну, как будто бабушка по-прежнему где-то там, в глубине квартиры, и сейчас выйдет, опираясь на палку, и подхватит мамину брань. Мама сердито выговаривала пространству всё, что думает про скоропостижную тёти Асину смерть, причинившую столько хлопот.

Бабушка не появлялась. Натану стало неловко.

Мама вздохнула, распрямила плечи, огляделась и сказала:

– Что ж. Фронт работ ясен. Ветхое, ржавое – выносим, остальное – раскладываем, документы – ищем.

Натан разбирал старые книги, протирал пыль, складывал в сумки бабушкину одежду и думал: вот была человеческая жизнь – и нет её. Остались книги, чашки, кардиганы, немного старой латвийской пудры в коробочке, вышитая игольница и прочие составляющие огромной истории.

Мама нашла свидетельство о рождении бабушки Аси – ветхое, написанное каллиграфическим почерком. Для того чтобы доказать родство и вступить в права наследования, маме предстояло доказать, что у них бабушкой есть общий предок – а именно Натанов прадед, Давид, отец маминого отца, он же – отец мамы бабушки Аси. Мамина подруга-юрист дала чёткие указания, помогла маме составить генеалогическое древо, и из этого ясно вытекала необходимость разыскать нужные бумаги.

Если документы не найдутся, придётся подавать исковое заявление в суд. Это долго, муторно и, возможно, окончится ничем – тогда квартира просто «уплывёт» из рук. Об этом мама слышать не хотела.

Неисследованные полки в шкафах, шкафчиках, письменных столах постепенно заканчивались, а нужных документов нигде не было. Беспокойство нарастало.

Декабрь в том году выдался тёплым. Чернота давила, световой день сократился до нескольких часов. На улице пахло мокрой землёй, и Натану казалось, что они с мамой – кроты, которые прокладывают путь из одной квартиры в другую. Пару раз в неделю он приезжал помогать маме с вещами.

К середине декабря мама устала ругаться с бабушкой и замолчала.

Натан почувствовал, что внутри образовалась пустота, как будто мамина ругань заполняла пространство, образовавшееся после смерти бабушки. Хотелось спать и сдать сессию. Остальные желания ушли на второй план.

В один из дней он нашёл на антресоли нарядный пакет.

Натан вытащил диск группы «Зимовье зверей» с надписью на обложке «Натанчику от бабушки Аси», и сердце ушло в пятки. Он очень любил «Зимовье» и слушал их песни уже шестой или седьмой год. Натан покрутил диск в руках; в носу защипало. Новый альбом у него, конечно, уже был. Но как бабушка узнала? Видимо, ещё осенью приготовила рождественские подарки.

Маме, очевидно, предназначалось вишнёвое портмоне – мама всхлипнула, ничего не сказав, но портмоне забрала. Завёрнутый в папиросную бумагу тёмно-коричневый с искорками на ткани явно недешёвый мужской зонт Натан достал последним. На открытке, прикреплённой к ручке, бабушкиным почерком было выведено: «Костенька, милочка, от всего сердца простите. В дар примите зонт. Пусть укрывает вас, как вы укрываете от невзгод супругу и сына».

– Ты смотри, – растрогалась мама. – Костя как раз в октябре зонт сломал и никак новый не купит. И цвет его… любимый.

Мама решила к сочельнику разыскать бабушкиных друзей и позвать их на поминки. Пусть в последний раз в этой квартире соберутся те, кого бабушка любила звать на праздник. Раскрыв бабушкину записную книжку, мама столкнулась с первой сложностью: среди телефонов коммунальных служб, поликлиник и зубных техников не было ни одного номера, который мог бы привести её по нужному следу.

– Ну ладно, – сказала мама, – всех не соберу, но «рыжики» ведь ходят в католический приход на Ковенском? Съезжу туда. Гришу мы найдём – тётя Ася говорила, он с лестничной клетки. Гриша, наверное, подскажет, как позвать деда Николку из соседней парадной.

Вторая неудача постигла их, когда они обошли три квартиры на этаже. Ни о каком чернобровом Грише соседи и слыхом не слыхивали. За стеной оказалась молодая пара, въехавшая совсем недавно, в другой квартире – древняя бабка с ходунками, которая махала руками и кричала, не открывая «собачки» на двери: «Уйди, уйди!» Дверь третьей квартиры открыл холёный мужчина в твидовом пиджаке, вежливо сообщил, что Эсфирь Касиелевну он знал много лет («мои соболезнования»), но никакого Гриши, Григория и так далее в этом подъезде нет и не было, и о седобородом дедушке из соседней парадной он тоже ничего не знает.

Мама не угомонилась. Она обошла четыре парадные, а потом сходила, наконец, к начальнику ТСЖ. После долгих уговоров он проглядел список прописанных и зарегистрированных жильцов и сказал, что в доме есть три Григория: одному двадцать восемь, второму семьдесят три, а самому новенькому Григорию – около трёх месяцев, и это его собственный внук.

Мама поехала в костёл. Она подгадала прийти к концу воскресной мессы, чтобы у входа караулить прихожан и не пропустить сестёр-близняшек.

«Рыжиков» на мессе не оказалось.

Когда храм опустел, мама пошла к настоятелю – круглому весёлому старичку – и спросила, когда можно будет застать сестёр в храме. Настоятель долго не мог взять в толк, чего добивалась мама, но после того как она во всех деталях описала ему внешность «рыжиков», упомянув обязательные горжетки и вуали, вздрогнул и достал из шкафа фотоальбом со старыми фото.

– Они? – он указал маме на чёрно-белую фотографию.

На ступеньках храма стояли, обнимая друг друга за талию, две женщины. Мама не поверила глазам. В углу стояла дата: ноябрь 1941.

– Это последнее фото сестёр Бжезински, – вздохнул настоятель. – Они не пережили блокаду. У нас хранятся списки и фотографии прихожан.

Наш храм был единственным костёлом, который работал в годы войны. Но не все дожили до победы. Бжезински погибли во время бомбёжки – одна прикрыла телом сына, вторая кинулась к незнакомой девочке на трамвайных путях. Дети выжили.

– Но… – мама вскинула голову, глядя на настоятеля, и слова замерли у неё в горле. – Но как же мороженое…?

Настоятель не понял маму, но просиял:

– Вы знали, да? Бжезински любили мороженое. Мне сын Элы, старшей, рассказывал. Он скончался в прошлом году. Хороший старик был. Любил маму и тётю вспомнить. Говорил, они до войны после каждой мессы ели пломбир в какой-то особенной кондитерской.

Мама не знала, что и думать.

Натану думать было некогда: он с головой ушёл в учёбу. Сессия на носу. Математический анализ, линейная алгебра, дождь в декабре вместо снега, так и не найденные документы, у мамы на висках седина. Не хватает сна, мир катится по наклонной доске. Идёт бычок, качается, дискретная математика, вздыхает на ходу. Диск «Зимовья зверей» в плеере по кругу. Дождь, бесконечный дождь. Доска кончается, документов нет.

Бабушкиного оливье больше никогда не будет.

Бабушки больше не будет.

Вот-вот я упаду.

Двадцать третьего мама решительно начала готовиться.

– В конце концов, наше дело – поминки. Она была бы рада. Пусть у меня не получится её оливье, но я примерно понимаю, сколько чего положить. Сделаем, как она любила. И сырник. – Мама вздохнула. – Мороженое придётся купить обычное. Я понятия не имею, как теперь добывать ленинградский пломбир из прошлого века. – Натан бросил на маму обеспокоенный взгляд, полагая, что та близка к истерике, но мама оказалась неожиданно расслабленной.

– А, – махнула она рукой, – чего только в жизни не бывает. После Нового года меня ждёт юрист, бумажная волокита, суд, а то и не один, а сейчас нам нужен праздник. Отметим её Рождество, потом Новый год. А потом снова Рождество. – И мама весело рассмеялась.

… они расставили тарелки, зажгли свечи.

Папа таскал стулья из кухни. Мама сказала ему, что они с Натаном не нашли никого из бабушкиных друзей (не вдаваясь в подробности), но на всякий случай пусть стулья стоят, как обычно.

Пахло горячим вином, цукатами, мясом и шоколадом.

Натан, мама и папа сидели втроём в пустой квартире. Тени плясали по углам, мама смотрела на часы. Где-то в центре, в Ковенском переулке, били колокола, возвещая рождение Младенца. Натан украдкой вставил в ухо наушник: он только дослушает одну песню – про то, как встретились ангел Нового года и ангел Рождества – потом выключит, и всё в порядке. Необязательно быть католиком, чтобы чувствовать, как мир меняется в эти самые минуты, как что-то поворачивается на оси времени: ночь – к дню, зима – к лету; ошибки – прощаются, ссоры – заканчиваются.

Мама вдруг побледнела и указала пальцем на стену. Там была картина, которую они не трогали все эти дни.

Все эти долгие дни, когда они убирали, выносили, мыли и искали, они, конечно, видели бабушкину картину (на ней была изображена огромная рыба с внимательным чёрным глазом). Но только сейчас мама заметила, что картина висела неровно.

Или только сейчас накренилась?

И за ней явно что-то было…

Пожелтевший от времени листок с рецептом оливье мама выхватила первым, не обращая внимания на то, что Натан и Костя, крича наперебой, показывали ей завещание, написанное на её – её! – имя.

– Яйцо, говядина, каперсы, – нетерпеливо шептала мама, пробегая глазами по списку, – это понятно, горошек, морковь, огурец, так…Карп!

– Что – карп? – не понял Натан. Он взглянул на рыбу с картины, и ему показалось, что чёрный глаз мигнул. Натан протягивал маме завещание, но мама прижимала к сердцу листок с рецептом.

– Рыба карп! – заявила мама. – Жареный карп, тут написано: мелко порубить филе, выложить на салат сверху. Вот что это было! И рецепт её майонеза – тоже здесь. Всё – здесь! Сейчас мы карпа уже не успеем. Но в следующий раз…

– В следующий раз будет карп, – Натан понимающе кивнул. – Мам, теперь всё хорошо, да? – он вытащил из уха наушник. – Пора?

Мама снова взглянула на часы, что-то прикинула.

– С Ковенского сюда ехать минут сорок. Думаю, надо подождать ещё немного.

– Подождать кого? – опешил Натан.

Мама неопределённо пожала плечами.

Она смотрела на фотографию бабушки Аси. Если бы бабушка могла заговорить, она, скорее всего, высказала бы присутствующим всё, что думает про их умственные способности – и по поводу того, как они долго искали завещание, и по поводу нераспознанного карпа. Мама отсалютовала бабушке листком с рецептом и села за стол.

– Что ж, возьми вазон и перемешай салат.

Сигнал был подан.

Натан приготовился вылить майонез на блюдо с оливье. На майонезе плясали блики. Кубики ингредиентов («а карп будет… потом», – мысленно извинился перед кем-то Натан) приготовились исполнить рождественскую симфонию.

Всё было хорошо.

Когда раздался первый звонок в дверь, мама вздрогнула.

Квартира быстро наполнилась людьми. «Рыжики» принесли мороженое и крошечную янтарную брошь в подарок маме. Кирилл Львович высыпал на блюдо помидоры («Болгарские! – осенило Натана). Николка сел в своём углу. Мама пристально вгляделась в лицо старичка и вдруг почтительно поклонилась, а он ухмыльнулся в бороду. Чернобровый Гриша не сводил горящих глаз с оливье в Натановых руках.

Люди входили, рассаживались, смеялись, ставили на стол угощение. Бабушка из угла смотрела строго, но глаза её улыбались.

А за окном крупными хлопьями падал снег.

Рецепт кето-оливье от бабушки Аси

Ингредиенты:

– Яйца 2 шт.

– Соленые огурцы 2 шт.

– Свежие огурцы 1 шт.

– Зеленый горошек 4 ст.л.

– Каперсы – 2 ч.л.

– Запечённая говядина или индейка – 150 гр.

– Креветки отварные[5] – 100 гр.

– Морковь отварная (можно без неё)[6] – буквально 1/3 шт.

– Авокадо (крепкий, но не твёрдый!) – 1 шт.

– Филе жареного карпа, порезанное мелкими кусочками – 100 гр.

– Домашний майонез по вашему любимому рецепту -100-150 гр.

– Соль, перец по вкусу.

Станислав Цыбульский

Кластер

Часть меня умерла, такое бывает. Я спускался в лифте, когда пласт единого сознания залило страхом и горем. Сердце пропустило удар, ноги подкосились. Остальные мои части тоже отреагировали, создавая ауру горя и растерянности. Я держался лучше остальных. Может, потому, что был самой старой единицей, костяком личности. Остальные пока ещё не привыкли терять себя.

Я вытащил из кармана телефон и на выходе из кабины лифта уже знал подробности. Кузов машины, в которой я ехал на встречу, на полном ходу смяло об отбойник робота-грузовика. Я переключался между камерами наблюдения и тремя дронами новостного канала. Место аварии уже оцепили, там возились спасатели и полиция, ненужная уже «скорая» прижалась к обочине, погасив проблесковые маячки. Влез в память автомобиля, вытянув запись последних секунд своей жизни. Попробовал подключиться к роботу-грузовику, но его системы были недоступны. Камеры дрона показали тонкую струйку дыма, поднимающуюся над развороченным корпусом, где находилась электронная начинка.

На связь вышла Я-Элен, я почувствовал, что она хочет сказать, прежде чем в голове раздался шепот:

– «Это был Алексей».

– Да. – Я мысленно кивнул. – Авария. Ничем уже не помочь.

– «Плохо, мне так плохо, – к разговору подключился Я-Роман, – чуть было не умер сам».

– «До сих пор руки дрожат», – подхватила Я-Элен.

Я закрылся, оставив их общаться. Выйдя на улицу, направился к стоящей у подъезда машине. Пласт единого сознания шумел. Остальные части моего Я обсуждали случившееся, иногда в мой изолированный уголок прорывались отголоски злого удивления, но базовым фоном там была грусть. Я-Алексей пробыл с нами достаточно долго, чтобы успеть к нему привязаться. Он занимался конструированием сетей, пусть и не был самой успешной частью личности, и всегда активно участвовал в принятии решений. Теперь вместо него была пустота.

Опустившись на переднее сиденье, я назвал адрес, и машина тронулась с места. Нужно ехать на работу. Нужно поддерживать статус старшей личности в кластере. Много чего еще нужно, и нет времени на жалость к себе. С этим справятся остальные.

День прошел в рутине. Я постарался с головой уйти в работу, благо что голоса затихли. Но ненадолго. В обеденный перерыв обсуждение началось снова. Я старался не обращать внимания, но постоянный шепот невольно отвлекал, заставляя прислушиваться. Сейчас там были все части общего Я, и как всегда громче всех была Я-Элен:

– «У меня трясутся руки, не попадаю по клавишам».

– «А мне пришлось зайти в кафе, – жаловалась Я-Светлана, – сижу плачу».

– «Отпрошусь у директора, нет сил», – Я-Константин показывал самый низкий уровень вовлеченности, но это мог почувствовать только основной Я.

– «Тоже думала об этом, – ответила Я-Ирина, а Я-Мария прошептала: – А я уже почти дома».

Молчал только Я-Роман, но его присутствие ощущали все. Можно было изолироваться, но как базовая единица личности, я не мог этого позволить. Пришлось прикрикнуть:

– У вас разве нет работы? Хватит шептаться!

Наконец, пласт заполнила тишина. Я чувствовал, что они там, ловил обрывки эмоций, но к работе вернулись все. Кроме Я-Марии, которая все-таки уехала домой и теперь сидела на кровати в своей квартире, обхватив колени, и плакала.

* * *

Кое-как дождавшись вечера, я вернулся к себе. Обсуждение возобновилось с новой силой, я не вмешивался, только поглядывал со стороны. Информация об аварии прошла по новостным каналам еще утром, минут двадцать назад ее повторили в вечерней сводке. Дело было неординарное, происшествия с самоуправляемыми автомобилями случались не чаще одного-двух раз в год. Все они подключались к единой сети и распознавали маневры соседей по трассе, так что даже в случае, если один из автомобилей терял управление, остальные просто расходились в стороны, избегая столкновения. Здесь же совпало несколько маловероятных факторов. Во-первых, связь с сервером потеряли сразу две машины. Во-вторых, случилось это на крутом повороте, от чего многотонный грузовик размазал легковую машину об отбойник, просто продолжая двигаться. А в-третьих, аварийный тормоз сработал только у легковой машины, от чего урон, нанесенный грузовиком, увеличился в разы.

Я почувствовал грусть, страх, навернувшиеся на глаза слезы – это были не мои эмоции. После смерти Я-Алексея, женская половина личности перевесила и теперь начала затапливать общий пласт эмоциями. Поднявшись к себе, я удаленно подключился к домашнему компьютеру и скинул ссылку на папку с записями аварии. Пока тот выкачивал файлы, я успел принять душ и сделать кофе. После чего отгородился от остальных, опустился в кресло перед монитором и запустил первое видео.

Это была запись изнутри салона. Камера была направлена на пассажира. Я-Алексей сидел, откинувшись на спинку сиденья и смотрел в экран телефона. На то, что это запись, а не статичная картинка, указывали только проносящиеся за окнами автомобили. Я-Алексей нахмурился, поднес аппарат ближе к лицу, затем начал что-то набирать, и в этот момент автомобиль зажало между грузовиком и отбойником. Алексея швырнуло вперед, он повис на ремне безопасности, но кузов продолжил сжиматься… Запись оборвалась, избавив меня от картины его гибели.

На записи с регистратора и камер наблюдения можно было рассмотреть аварию более подробно. Я отмотал на минуту назад, отсмотрел едва не по кадрам, но ничего подозрительного на видео не нашлось. Грузовик просто двигался по прямой, игнорируя указатели поворота, как визуальные, так и электронные. Возможно, у целей электроника грузовика… Но теперь придется ждать результатов расследования. Я прижал лицо к ладоням, сжал зубы.

Остальные почувствовали мое состояние даже сквозь ментальную завесу. Я-Мария, главная по эмоциям, всегда готовая рассмеяться или заплакать, спросила:

– «Тебе плохо? Что ты узнал?»

– Ничего. – Я помотал головой, с задержкой эмотировал это движение остальным. – Несчастный случай.

– «Нам нужно собраться, проводить Алексея», – заговорила Я-Светлана после небольшой паузы. Я почувствовал, как мое общее Я с головой накрывает горе. В висках заломило, из глаз брызнули слезы, на этот раз они были и мои тоже. Я-Светлана снова подала голос:

– «Я свяжусь с его биологическими, решу вопрос».

– «Хорошо, у меня есть знакомые, тоже помогут», – сказал Я-Константин.

Мы еще некоторое время обсуждали похороны. Все мои части жили в Москве, но в разных районах, так что нужно было синхронизировать графики. И только когда все вопросы были разобраны, голос подал Я-Роман:

– «Нового мужчину нужно, эти бабы в соплях утопят».

И ни одна часть моего Я не стала с ним спорить.

* * *

Я-Алексея не стало в понедельник. В среду все части единой личности собрались проводить его. Когда я приехал, на месте уже были Я-Константин и Я-Мария. Они стояли в стороне от биологических родственников, держась за руки. Мне пришлось отойти дальше, туда, откуда я мог видеть подъездную дорожку и ворота, через которые тянулась редкая струйка пришедших на кладбище.

Остальные задерживались. Я-Роман обещал заехать за Я-Элен, Я-Светлана и Я-Ирина застряли в пробке, от них катилась глухая волна раздражения. Я огляделся. Группа биологических родственников Алексея разделилась на компании, в каждой о чем-то вполголоса разговаривали, обменивались взглядами, грустными, но чаще безразличными. На секунду мне захотелось снова почувствовать себя одним из них. Погруженность в себя, внутренний диалог – как эрзац полноценному общению с чем-то большим. Еще пару лет назад мое сознание было таким же неполноценным.

Выйдя из тела, я подключился к остальным Я напрямую. Сознание расширилось многократно, раскинулось над этой частью города. Вздрогнули и повернулись в мою сторону мои фрагменты Константин и Мария, я ощутил взгляды остальных, едущих с противоположных концов Москвы, с внутренним вздохом ослабил хватку, вернулся в свое базовое тело. В голове раздался взволнованный шепот:

– «Что случилось, Иван?»

– «Опасность? Где опасность?»

– «Что случилось? Не вижу».

– Извините, захотелось размяться, – я эмотировал робкую улыбку и пожатие плечами. Потом спросил резче, чем планировал: – Сколько еще вас ждать? Скоро все начнется.

– «Едем, сумели попасть в зеленую волну», – немедленно ответил Я-Роман, Я-Светлана отправила волну не-обращенного-ни-к-кому раздражения, следом пришла картинка-впечатление: заткнутое наглухо шоссе, горячая дымка над крышами автомобилей.

– «Мы опоздаем», – прошептала за нее Я-Ирина, но мы все уже это поняли.

Подъехал автобус, из него выбрались рабочие в темных спецовках, потянулись к задней дверце. Из припарковавшейся возле автобуса черной просторной машины выбрался священник в парадном облачении, степенно подошел к людям. Его тут же окружили, спрашивая о чем-то, он медленно кивал, оглаживая густую бороду.

Накатила волна облегчения. Обернувшись, я увидел торопящихся со стороны ворот Я-Романа и Я-Элен, они почти бежали. Священник тем временем откашлялся, привлекая общее внимание:

– Сегодня мы провожаем в последний путь…

В последний путь. Алексей пробыл частью общего Я почти столько же, сколько им был я сам. А я – последний из тех, с кого это все началось.

Нас было четверо – первых, кто соединил свои разумы в сеть. Мы работали в Лаборатории перспективных исследований компьютерных сетей нового поколения. Я хорошо помню нашего первого носителя. Щеглов, седой, долговязый и страшно сутулый. Он собрал нас за обедом и передал каждому по бумажному клочку с кривоватой схемой и набросками обоснований.

Аппарат объемом в кубический сантиметр с крошечным, с горошину, аккумулятором с подзарядкой от перепада температуры и беспроводным соединением – все это уже было известно. Но вместо визуальной оболочки в своей операционке он использовал что-то совершенно новое: сенсоры отслеживали гормональный фон и активность частей мозга, отвечающих за подсознательное. Позже, уже по просьбам коллег, добавились контакты, ведущие к слуховому, зрительному, тактильному и речевому центрам. После чего слияние стало более полным и осмысленным.

Первый пробный пуск улучшенной операционки стал и последним. Не потому, что что-то пошло не так. Наоборот, система сразу показала свою полную работоспособность. Эффективность объединенных разумов возросла на порядок. Не тратилось время на объяснения, ведь участники эксперимента понимали друг друга с полумысли. В кабинете за полный рабочий день могло не прозвучать и слова. А когда получилось прикрутить к модулю достаточно стабильный беспроводной канал, работа не останавливалась даже на ночь.

И вместе с тем в группе не утихали споры, стоит ли рассказывать о прорывной технологии. Кому и под каким видом? Или оставить только для себя? Победили финансы. Разработка отнимала очень много времени и денег. Когда деньги с гранта закончились, новый сверхэффективный организм стал для своих частей довольно затратным.

Так пришло название «МайндКластер».

* * *

Я-Светлана и Я-Ирина приехали, когда уже все закончилось, и остались в машине. Остальные части личности забрались в свои автомобили и последовали за кортежем из автобуса и нескольких такси к ресторану, в котором была намечена панихида.

Здесь было многолюднее, чем на кладбище. Кто-то оживленно болтал по углам, бегала стайка детей, на них шикали, но безрезультатно. Я собрал все свои части у длинного стола с напитками. Взяв по бокалу, всей компанией отошел к стене, изобразив, что я – всего лишь группа людей, занятых беседой.

– «Это его биологические?», – спросила Я-Мария, рассеянно улыбаясь.

– Еще приятели, бывшие одноклассники, коллеги… – Я вспоминал увиденный в сети список приглашенных.

– «Ясно», – со всех сторон ко мне, как основе личности, потянулись следы мыслей кластера. Немного удивления, интереса, но в основном – печаль.

Мы постояли еще немного, поболтали о чем-то вслух, потом я закрылся от остальных и пошел по залу. Людей действительно было много – больше, чем можно было представить, зная Алексея. В нашу первую встречу он произвел впечатление человека замкнутого, не готового к контактам. Пустой взгляд, ношенная много дней одежда, резковатая речь.

– Вы – кластер? – сказал он тогда с вызовом. Не дождавшись ответа, продолжил: – Мне нужно к вам… В вас… Да чтоб тебя!

– Может, успокоитесь и попробуете еще раз? – Я с интересом наблюдал, как он пытается, но не может сформулировать мысль. – Но думаю, что уже вас понял.

У Щеглова, нашей основы, нашли неоперабельную глиобластому. Нам, остальным частям его личности, было жаль его от всего сердца, но мы все чаще отгораживались, не в силах терпеть боль и перепады настроения. Уверен, что он знал о болезни с самого начала, но не хотел лечения, подразумевающего серьезное вмешательство и непредсказуемые последствия. Часть времени, что мы проводили, слившись в единое сознание, тратилась на чтение статей о раке и его лечении. Время шло, лекарство не находилось, а опухоль уже начала давить, расширяя себе жизненное пространство.

Щеглов не опускал руки, даже когда узнал, что скоро умрет. Он приложил все усилия, чтобы успеть подготовить свое изобретение к презентации. Вот только он уже не был так же силен как программист, а мы, остальные части кластера, на этом не специализировались. Так возникла идея подключить нового участника. И требований было много. Среди основных: соискатель должен быть профессионалом в своей сфере. Никаких привязанностей, семьи, детей. Он должен быть частью сознания всегда. Никаких долгов, судимостей, извращений. Он не должен покидать город, кроме случаев, когда кластер едет куда-то в полном составе. Я рассказал обо всем этом Алексею, морщась от боли и отчаяния, проникающих даже сквозь барьер. Алексей принял это на свой счет, сказал зло:

– Что-то не устраивает?

– Нет, все хорошо, – я снова поморщился. – Голова болит. Принесли дипломы, рекомендации?

– Вот. – Он протянул папку. – Оригиналы.

Когда я взял пухлый скоросшиватель, он добавил вопросительно с понимающей улыбкой:

– Не у вас болит? У кого-то из..?

– Возможно. – Я не отвлекался от папки. Кроме всего, там еще была информация о социальных связях. Холост, круг общения не самый широкий: родственники, близкие, приятели. – Что ж, вы нам подходите. Нужно будет еще кое-что утрясти, но уже могу поздравить.

Его пальцы были сухими и крепкими. Я посмотрел в его глаза, там впервые с начала разговора появилась жизнь. Так у нас появился Я-Алексей. А когда умер Щеглов, я стал следующей основой кластера с согласия остальных. И тогда же «МайндКластер» вышел на рынок.

* * *

– Не помню вас среди знакомых Алексея, – сказала подошедшая ко мне со спины высокая блондинка в строгом черном платье. – Я Маргарита.

– Мастер, – дежурно и на полном автомате сострил я. Женщина понимающе и чуть разочарованно улыбнулась. – Иван. Простите.

Ее приближение не стало неожиданностью: нельзя находиться в помещении с кластером и так или иначе не попасть в поле его зрения. Общая память не выдала о женщине ничего.

– Вас тоже не было в кругу моих знакомых, – ответил я. – Видимо, на нашей с вами диаграмме Венна единственной пересекающейся частью был Алексей.

Она удивленно расширила глаза, но только на миг. Улыбнувшись краями губ, сказала:

– Уверена, что не единственной. Можно попробовать ее расширить.

– Прямо здесь? – удивился я. Она рассмеялась негромко:

– Вы испорченный человек, Иван!

Маргарита подошла ближе, взяла с подноса на столе бокал вина. Я не отводил от нее глаз, но в это же время вышел в пласт общего сознания. Я-Мария в другой части зала от неожиданности чуть не выронила свой бокал, Я-Роман поймал мой взгляд, в голове послышался его шепот:

– «Что случилось?»

– Блондинка рядом со мной. Я ее не помню.

– «Я тоже, нам проверить?»

– Да, будьте внимательны.

Части меня продолжили вести себя непринужденно, но пласт загудел от переговоров и эмоционального обмена. Маргарита сделала глоток вина. Повернувшись лицом к залу, сказала:

– Мы с Алексеем работали вместе. Недолго. У него уже тогда начались проблемы, так что сами понимаете.

– Не понимаю. – Я тоже сделал глоток. Вино оказалось плохим. – Расскажите.

– А вы не знали? – Она бросила на меня взгляд, снова отвернулась. – У него была депрессия. Все эти люди… Многие из этих людей хотели ему помочь. Но он отказывался. Говорил, что справится сам.

– Странно, когда мы общались, Алексей был в порядке.

– Был или казался? – ответила Маргарита. – Депрессия проявляется по-разному.

– Был. – Я снова отпил вина, поморщился.

– Мне кажется, мы с вами говорим о разных людях. Идемте.

Она поставила бокал на поднос и решительно зашагала к выходу. Я пошел следом, провожаемый настороженными взглядами всего кластера. Маргарита остановилась на ступенях, в ладони показалась электронная сигарета. Выдохнув едкий дым, она сказала:

– Алексей очень много работал. Какая-то закрытая организация, не уверена, что мне вообще можно о ней упоминать. У него начались проблемы, а я не сумела ему помочь. Он приходил домой разбитым, без сил, а я в какой-то момент перестала возвращаться совсем. Извините, что…

Она не выглядела взволнованной, только нервно сжимала сигарету так, что пластик скрипел под пальцами.

Не люблю откровенности от незнакомцев. Я прервал ее, сказав сухо:

– Возможно, стоило думать раньше. Извините, меня ждут.

Развернувшись, я пошел в зал. Глазами кластера я видел, что она даже не смотрит в мою сторону.

– Что вы сумели узнать?

– «Работала с Алексеем, расстались незадолго до его подключения, – прошептала Я-Элен. – Все чисто, продолжить поиски?»

– Нет. – Я мысленно помотал головой. – Уезжаю. Давайте тут сами.

* * *

С Я-Алексеем работа пошла быстрее. Он все еще топил нас в безысходности, что накладывалась на тяжелую утрату после смерти Щеглова. Мне пришлось жесткой рукой рулить кластером, основой которого я стал. Двое из тех, с кем это затевалось, пытались перетянуть одеяло на себя, но мы с Алексеем сумели привести все в равновесие. Теперь они отвечали за представление продукта на профильных мероприятиях и в научной среде, я занимался продвижением среди спонсоров, Алексей же оттачивал программную часть. А потом к нам пришли люди из Министерства Обороны. И выяснилось, что теперь кластер работает на них.

Программу закрыли. По крайней мере, она выпала из широкого поля зрения. Кластер продолжил вести разработку, подписав гигабайты документов о неразглашении. Мне, как основе, удалось продавить разрешение жить хотя бы видимостью прежней жизни вне стен закрытого института. Мы даже выбирались иногда на природу, правда, всегда в сопровождении неприметного черного фургона.

Так продолжалось пять лет. Я следил в новостях за успехами наших контрактников в горячих точках, отмечая запредельную даже для профессионалов слаженность действий. А потом вдруг один за другим умерли двое из кластера. Они были стары, одного убил инсульт, я проснулся среди ночи от страшной боли и остро ощутил, что меня стало меньше. Второго унес инфаркт. Мы работали вместе, когда он захрипел и завалился на стол. Немеющими руками я схватился за грудь, колени подкосились, с ужасом пришло понимание: исчезаю. Спас меня Алексей – схватил за воротник и влепил тяжелую звонкую пощечину, крича:

– Стоять! Не вздумай! Это не ты, не ты, слышишь?

И я стоял. Стоял, чувствуя, как отмирает часть меня, уходит навсегда. Алексей не давал мне упасть, и в его глазах я видел отражение собственных боли и ужаса.

После этого все прекратилось. Выяснилось вдруг, что вся гениальность кластера по части изобретательства держалась на Щеглове и его помощниках. Не то, чтобы я был совсем непригоден, только ценность моя как мозгового центра оказалась невелика. Следующие месяцы мне как кластеру со страшно урезанной функциональностью пришлось обучать новые части себя, которые присылали из командования. Работа тяжелая, но я держался. Пласт сознания расширялся, в какой-то момент едва не изменив меня. Чужие мысли нелегко контролировать, и мы с Алексеем, выжатые досуха и чудом сохранившие идентичность остатков пласта, наконец, сумели уйти.

Нас отпустили. Информация о кластерах уже просочилась в инфополе, и мы ушли под подписку, что не будем лезть под ноги. А еще через полгода ко мне начали приходить новые элементы.

* * *

Слишком много свободы. Я снова почувствовал это, все части кластера почувствовали, от меня не скрыть мои маленькие тайны. Элен и Роман закрылись. Это был не первый раз, когда мои элементы действовали самостоятельно, но это было прописано в соглашении. И о том, что они неравнодушны друг к другу, я уже догадывался, хоть они и скрывали. Сегодня они пошли в ресторан, их градус контроля медленно снижался. Мне, как основе личности, пришлось отключить от них остальных. Я все еще сидел на работе, перебирая документы в архиве, когда раздался шепот Я-Ирины:

– «Есть предложение по новому участнику».

– Слушаю. – Я покосился на камеру под потолком и продолжил перебирать бумаги. – Что-то конкретное?

– «Молодой спортсмен, зовут Егор, – ответила она после небольшой паузы. – Могу назначить назавтра вечером».

Спортсмен? Это еще что? Мне не пришлось даже спрашивать, Я-Ирина почувствовала мой настрой и ответила:

– «Нам нужен новый человек, чем этот плох?»

– Не знаю… Но уверен, что он не подойдет!

– «Роман военный, Константин спасатель».

– Для чего эти споры? – спросил я с нажимом.

– «Предлагаю спросить у всех сегодня».

Рано или поздно это должно было случиться. Я потер лицо. Ослабление интеллектуальной сферы из-за потери части кластера, шок – все вело к тому, что внутри личности начался разлад. Пока слабый, но будет хуже, если не начать работу сейчас.

– Свяжусь с остальными, когда все подключатся, – обрубил я. – Откуда он появился?

Волна легкого стыда, раздражение, потом ответ:

– «Позже расскажу, нужна встреча».

Вот так. Стоило остаться без поддержки… Почти всех привел Алексей. С Романом они служили срочную, Константин был его старым другом, Элен – одноклассницей. Трое из шести. Пришлось долго подстраиваться, обтачивать углы, прежде чем получилось обрести гармонию. Но Алексей не стремился стать основой, он оставался частью Я, удерживая остальных.

Потом пришли Светлана, Ирина и Мария, не знакомые раньше. Управляющая крупным банком, журналистка и студентка; рассудительность, коммуникабельность и эмоциональность. Каждую кластер рассматривал долго, но принял всех единогласно.

Мы составили гармоничную личность. Общих сборов, когда кластер объединялся в единый разум, у нас почти не было, но и какой-то сверхинтеллектуальной работы – тоже. Мы просто дополняли друг друга эмоционально. Кластер стал семьей. А теперь в семью пытались протащить кого-то еще!

Кластер соединился вечером. Элен и Роман сняли барьер, снова став частью общей личности. От них исходила волна спокойствия и умиротворения. И совсем немного головокружения от выпитого вина. Разговор получился коротким. Новый претендент понравился большинству, я как основа мог спорить и убеждать, но все же решил посмотреть, что из этого выйдет.

* * *

Вечером, когда должна была состояться встреча с новой частью личности, позвонила Маргарита. Я долго смотрел на ее аватар, пока кластер топил меня смесью любопытства и недоверия. Наконец, велел всем молчать и свайпнул по кнопке вызова.

– Я вас слушаю. – Я постарался придать голосу безразличный тон, и это получилось, несмотря на постоянные эмоциональные всплески.

– Боже, как официально! – ответила она с наигранным неудовольствием. – Вас что, покусали адвокаты? Что вы делаете сегодня вечером?

От такого напора я немного опешил, а она продолжила через крошечную паузу:

– Я согласна, но вам, как мужчине, придется выбрать время и место. Или у вас какие-то планы, Иван?

Заверив ее в полном отсутствии планов, я пообещал решить с местом встречи и отключился. От меня к остальным в кластере разошелся немой вопрос с нотами растерянности и подозрения. Первым отозвался Я-Роман:

– «Какой напор! Мне нравится».

– «Тебе любые нравятся, – тут же отозвалась Я-Элен. – Может тебе стоит катиться к ней?»

– «У нас сегодня встреча с новичком, нам нельзя отвлекаться», – зашептала Я-Светлана.

Ей ответила Я-Ирина:

– «А я бы пообщалась с новыми людьми, это так интересно».

Заговорили и остальные. Напор этой женщины понравился в основном мужской половине моего Я. И хоть была сейчас эта часть в меньшинстве, ей удалось убедить остальных, что от одного свидания ничего плохого не случится. После недолгого обсуждения кластер выбрал время и место. После чего я отправил Маргарите сообщение, что заказал столик в ресторане, и приложил время встречи и маркер заведения на карте.

Сегодняшний вечер кластер должен был посвятить знакомству с новичком. Я выбрал бар в одном из окраинных районов, достаточно просторный и многолюдный, чтобы в нем не обращали внимания на большие компании. К назначенному времени части кластера потянулись туда. Я как обычно и на правах основы личности появился в баре первым. И теперь сидел за угловым столиком с кружкой пива, к которой еще даже не притронулся, делая вид, что копаюсь в телефоне. Сам же незаметно разглядывал посетителей. Здесь было полно молодежи, несколько компаний заняли все длинные столы и бурно что-то праздновали. Еще несколько парочек жались по углам, никого не замечая.

Распахнулись входные двери, впуская новых посетителей, но еще до того, как они вошли, я уже знал, кто это. Я-Роман с Я-Элен сразу же пошли к стойке, Я-Константин придержал дверь Я-Марии, от нее повеяло теплом и благодарностью. Они направились к последнему свободному столику на двоих у стены. Я проверил, где остальные. Я-Ирина и Я-Светлана как всегда опаздывали, но уже подъезжали. И, судя по эмоциональному фону, с ними был кто-то еще. Смесь острого интереса и отторжения. Я вспомнил Алексея.

* * *

…А потом технология кластеров вышла на рынок. Мы узнали об этом, когда на наши с Алексеем счета упала крупная сумма от неизвестного источника и на связь вышел наш куратор от военных, назначив встречу в кафе.

– Мы выпустим вашу разработку в открытую продажу, – сообщил крупный, стриженный по-военному мужчина, на котором гражданская одежда все равно смотрелась как форма. – Новых наработок пока нет?

– Ну, если только… – начал было я, но Алексей пнул меня под столом, ответил сам:

– Нет. Мы прекратили разработку, как только потеряли доступ к машине. – Машиной он называл суперкомпьютер, часть которого нам отвели под работу. – Да и откуда новое? Считайте, у нас гениальная часть мозга умерла.

– Очень жаль. – Военный переводил тяжелый взгляд на меня. – Мы отправили вашу часть денег, с этого момента не рекомендуется кому-либо распространяться о причастности к проекту. Уверен, мы друг друга поняли.

Он поднялся из-за стола, прямой как палка, в спортивной куртке, смотрящейся на нем так же гармонично, как цветочная роспись на танке. Бросив последний взгляд из-под нахмуренных бровей, он пошел к выходу. Алексей смотрел ему вслед, пока военный не скрылся за дверью. Потом дернул меня за рукав, вытаскивая из-за стола, и потащил к туалету. И только там заговорил быстро, а идущая от него волна ужаса заставила и мои руки трястись.

– Молчи! Теперь вообще всегда!

– Ты чего творишь! – спросил я, пытаясь справиться с дрожью.

– Шкуры наши спасаю, идиот! – ответил он. – Если они мои исходники увидят…

Алексей отошел к раковине, плеснул холодной водой в лицо. Заговорил снова он только через минуту.

– Ладно, забей. Меньше знаешь – спокойнее живешь – Он оторвал бумажное полотенце из диспенсера, промокнул лицо. – Пойдем.

Я слишком поздно узнал, чего же он тогда испугался. И это мне не понравилось.

* * *

В дверях наконец появилась Я-Светлана, окинула зал внимательным взглядом, отмечая, где разместился кластер. За ней вошел высокий молодой блондин. Он рассеянно крутил головой, что-то отвечая говорившей с ним Я-Ирине. Навскидку ему можно было дать лет девятнадцать-двадцать. Девушки сразу же потащили его к стойке, встали так, чтобы их было хорошо видно. В пласте единого сознания зашептались, обсуждая новичка. Я следил за разговором со стороны, больше отслеживая эмоциональный фон. В нем в основном доминировал интерес, но начали проявляться грусть по потерянному и легкое раздражение. Большую часть интереса излучала женская половина кластера, что и неудивительно.

Мне же становилось скучно. Я допил пиво, заказал новое, не выпуская телефона из рук, шепот кластера действовал как снотворное. Вдруг телефон пиликнул, сообщая о входящем сообщении. Это была Маргарита.

«Иван, где вы сейчас? Может быть, встретимся?»

Я смахнул уведомление. Но телефон пиликнул снова:

«Вы не способны отказать женщине».

«Особенно такой интересной».

«Можем даже не разговаривать».

Сообщения сыпались одно за другим. Я смахивал их, закипая. Кластер уже поглядывал в мою сторону с беспокойством, я эмотировал им не беспокоиться. Но какая же упорная! Телефон теперь лежал на столе экраном вниз с отключенным звуком, продолжая вибрировать. Я потянулся, чтобы выключить его вовсе, но тут двери бара распахнулись, и в зал вошла Маргарита, она смотрела в свой телефон. Нажав на экран, убрала аппарат в сумку, и мой телефон завибрировал. Женщина нашла меня глазами, с наигранным удивлением вскинула брови:

– Иван! И вы здесь! Какое совпадение! – Не дожидаясь приглашения, она подошла к моему столу, отодвинула стул, повесив сумку на его спинку. – Чем будете угощать даму?

Прикрыв глаза, я досчитал до десяти. Ей хватило этого, чтобы занять стул передо мной и подозвать официанта. Внимание всего кластера было сейчас приковано к нам, Егор, тот парень-спортсмен, переводил растерянный взгляд с одной своей спутницы на другую. Официант выслушал заказ, рассеянно кивая, за шумом в баре мне не удалось расслышать ни слова. Потом женщина повернулась ко мне и с улыбкой сказала:

– Вы удивлены, Иван. Я права?

Она положила ногу на ногу, и теперь накручивала на палец светлый локон, глядя мне в глаза. Я выдержал ее взгляд, спросил в свою очередь:

– А вы слишком навязчивы. Не находите?

Улыбка Маргариты едва заметно изменилась, стала чуть более холодной. Она отвлеклась на подошедшего официанта, опустившего на стол два бокала и бутылку шампанского. Никогда бы не подумал, что в таком месте его вообще держат. Хлопнула пробка, Маргарита первой подняла бокал.

– За нашу случайную встречу!

Отпив пару глотков, она поставила бокал на стол. Я к своему даже не притронулся. Маргарита вытащила из сумочки телефон, быстро что-то набрала и улыбнулась шире, но теплее от этого улыбка не стала.

– Хороший вечер, не находите? Я люблю такие места. Здесь всегда шумно, нет и намека на пафос, как в ресторанах. Даже не дорогих, нет, вообще в любых. Всегда можно поговорить без риска, что вас кто-то может услышать. И когда мужчина вроде вас встречается с прекрасной дамой, никто не обратит внимания, если они вдруг исчезнут…

– Чего вы хотите? – со вздохом ответил я, уже начиная догадываться, к чему все идет. – Давайте быстрее закончим, не люблю, когда ко мне лезут в нерабочее время.

– Вы меня обижаете, Иван! – Она поджала губы и нахмурилась.

– Прекратите, – отрезал я.

– Вы думаете, нужно было действовать более тонко? – ответила она, моментально становясь серьезной. – Ну надо же. А ведь обычно срабатывает…

– Тогда вы плохая актриса. Что вам нужно?

– Такие разговоры принято начинать после второго бокала. – Маргарита подняла свой, покрутила и залпом допила шампанское. Жестом подозвав официанта, она сделала ему знак повторить и сказала, обращаясь ко мне: – Но так и быть, слушайте.

* * *

К нам приходили снова. Приносили бумажные копии договора, по которому мы полностью отказывались от разработок, договор о неразглашении, отказ от дальнейшей работы в этом направлении… Мы подписывали, глядя друг другу в глаза.

С остальными частями кластера Алексей прекратил общаться, полностью закрывшись от них, но перед этим рассказал все. Этого хватило: никто не захочет оказаться в поле зрения военной машины. Следом прекратил контакт с ними и я. Правда, уже через полгода мы снова объединились, как только стало понятно, что никто нас не преследует. Работы по нашей технологии прекратили, но в основном из-за того, что без настоящих ученых, составлявших раньше основу личности, мы не могли ничего.

У военных же все шло не так гладко. Показавшая свою сверхэффективность на поле боя, в гражданской жизни эта технология не пользовалась популярностью, из-за чего все еще оставалась запредельно дорогой. Ее могли позволить себе крупные институты, корпорации, но не обычные люди. По крайней мере, мне были знакомы всего пятьдесят других гражданских кластеров, из них в России – всего только пять. Да и то на контакт друг с другом они не шли. Нам же, помня заслуги, позволяли принимать в кластер новых участников почти бесплатно. Алексей лично собирал импланты, человеку оставалось только оплатить операцию. Роман и Константин вообще ничего не платили, все было сделано на сбережения Алексея. Элен пригласили они втроем. Управляющей крупным банком не составило труда заплатить самой, журналистка влезла в огромные долги, а студентке пришлось продать две квартиры в центре, чтобы рассчитаться. Теперь она жила в съемной однушке на окраине, но не уставала повторять, что оно того стоило. По условиям, мы не могли принимать в кластер ученых или разработчиков и включать не более восьми человек.

Алексей продолжал быть теневым лидером, пусть официально основой был я, как самая ранняя часть кластера. Он часто отключался, его не бывало в пласте единого сознания сутками. Однажды он пропал на неделю, но присылал мне сообщения в мессенджере, и я транслировал их для всех. Чем он занимался в это время, знал только я, но держал это знание в недоступном для остальных секторе мозга. Такие были только у нас с Алексеем, общая задумка из времен, когда нам еще позволялось что-то разрабатывать. Место, для доступа в которое даже от носителя требовался пароль. Очень остроумная штука, которую не взломать даже под пытками, ведь доступ к ней блокируется, если носителю грозит опасность.

* * *

Маргарита изложила все прямо и честно. Алексей не доверял никому. Но мог рассказать мне, как человеку, с самого начала участвовавшему в разработке системы. И теперь мне всего лишь нужно было довериться ей.

– Что, прямо здесь? – усмехнулся я невесело.

– Не принципиально. – Маргарита пожала плечами. Она допивала уже четвертый бокал, но у нее всего лишь заблестели глаза. – Но если вы не против, можем проехать… Вы же не против, Иван?

– Зачем вы с Алексеем… так?

– Он не шел на контакт, Иван. И что-то проворачивал у нас за спиной. Сами поймите, на кону безопасность наших ребят, так что… Его предупреждали.

– И теперь вы пришли за мной, – ответил я, раздумывая, отправить ли сигнал тревоги кластеру, или все же отключиться, чтобы не вмешивать остальных. – Вы считаете, что я знаю о его делах?

– Конечно, Иван! – Она широко распахнула глаза. – Даже не сомневаюсь! И всем нам будет лучше, если этот разговор закончится как можно быстрее.

Удивление пополам с недоверием затопило пласт, я на миг потерялся, но взял себя в руки и начал крутить головой. Вот оно. Егор все с тем же рассеянным выражением лица направлял в переносицу Я-Ирины ствол пистолета. Двое крепких мужчин, еще секунду назад пьяно споривших за столиком у выхода, поднялись и перекрыли двери. В их руках тоже появилось оружие, а от пьяной медлительности не осталось и следа. Один из них сказал громким хорошо поставленным голосом:

– Всем оставаться на местах! Полицейская операция!

Теперь случившееся заметил весь кластер. Меня накрыло страхом и тревогой, в голове пронесся и затих панический шепот, но я волевым усилием оборвал его, изолировал все ощущения, что могли сейчас помешать. Глядя в ухмыляющееся лицо Маргариты, покачал головой:

– Зачем все это? Теперь о секретности можно будет и не мечтать.

– Не ваше дело, Иван, – она качнула головой. – Вы будете говорить?

– Мне нечего вам рассказывать. А вот вы мне можете. Вы и ваш кластер, который не имеет никакого отношения к военным. Четыре личности в пласте, объединены по стандартному протоколу для пехотных частей, да. Вот только протокол этот не обновлялся уже четыре года. Где вы взяли такое старье?

– Вы удивительно много знаете, Иван. – Ухмылка на ее лице сменилась удивлением, но я продолжил все глубже проникать в ее голову.

– Вы не работаете на армию. Ни вы, ни вот он, – я кивнул на стоящего со скучающим видом Егора, – хоть это именно он основа вашего кластера.

По его изменившемуся взгляду я понял, что попал в точку. На губах Егора появилась полуулыбка, глаза холодно заблестели. И теперь он выглядел старше. Намного старше, лет на десять. Егор взвел курок.

– Давай не умничай! Сейчас пойдешь с нами, будем не тут решать, – он покачал пистолетом, – и не вздумай дергаться. Вас семеро, но половина – бабы.

– Да, балласт. Как вот эта. – Я ткнул пальцем в сторону Маргариты, не глядя на нее. – Всегда так вербует? Через постель? По-другому никак?

Егор дернул щекой. Взгляд стал жестче, он хотел что-то сказать, но Маргарита его опередила. С пронзительным визгом она бросилась на меня через стол, собираясь вцепиться мне в лицо острыми длинными ногтями, но я действовал на опережение. Схватив за горлышко пустую бутылку, все еще стоящую на столе, с силой опустил ей на голову. Брызнули осколки вперемешку с каплями шампанского. Они летели, плавно замедляясь. Егора я сейчас не видел, он оказался вне поля зрения, как и двое, замершие у дверей. Зато его видели остальные. Я-Ирина и Я-Светлана заметили как палец Егора на спуске начал движение. И тут я взял полный контроль над кластером.

* * *

Я получил это сообщение через несколько часов после гибели Алексея.

«Если ты это читаешь, я помер, и вот что тебе надо знать. Они приходили ко мне, чтобы забрать это. Не военные, какая-то топотня, я рассказал куратору, обещали разобраться. Но если читаешь, то нихрена не помогло».

У Алексея было полно новых идей, кое-что он пробовал на нас, и оно даже работало. И знал, что рано или поздно за ним придут, а может, и за всеми нами. Он научил меня всему, что знал сам, и мы готовились идти к военным, если те не объявятся сами. Только не успели.

Кластер исчез. Теперь я смотрел по сторонам семью парами глаз, ускорившийся до предела, готовый ко всему. Это и было мое секретное оружие. Каким бы дружным и слаженным не был кластер, он все равно состоял из субличностей, а те продолжают мыслить и действовать самостоятельно. Такими были и мы, когда у руля стоял Щеглов. У него не хватило смелости шагнуть дальше, и неизвестно, каких высот бы мы достигли, не действуя как единый механизм, а став им. Это смог сделать Алексей. И это оставалось нашей тайной, пока ее не узнал кто-то внутри кластера.

Руками Ирины я схватил запястье Егора, с огромным усилием отвел дуло пистолета в стену. Тело Светланы дернулось, она схватила блондина за шею и повисла на нем, стараясь повалить на пол. Все это было жутко медленно, в ускоренном режиме время растягивалось на порядок. Еще до того, как тела женщин начали двигаться, я уже направил в бой Романа и Константина. Самые подготовленные и крепкие, они должны были справиться с бойцами у дверей прежде, чем в баре начнется паника. Мария и Элен бросились за стойку, в сторону склада и черного хода.

Мозг разогрелся, меня бросило в пот. Управление сразу семью телами оказалось не самым легким делом. Мое же тело тянулось через стол к обмякшей на стуле Маргарите. На все ушла секунда, не больше. Я едва начал чувствовать боль и сопротивление в мышцах, умноженные на семь. И так же неожиданно все закончилось.

Романа и Константина перехватили сидящие у выхода мужчины. Они сделали это так легко, что я даже не успел удивиться. Просчитался? Но где? Егор притащил с собой больше людей? Но я бы почувствовал, его кластер состоял всего из четырех бойцов!

Вот оно! Еще один кластер! Пять пар глаз окинули все помещение, фиксируя, как все быстрее двигаются застывшие было посетители, среди которых находились крепкие бывалые мужчины. С военной выправкой, кое-кто – со специфическим загаром, кончающимся под воротником и манжетами курток. Они отличались от пришедших с Маргаритой так же, как отличаются стоящие рядом волк и простая крупная собака. Только теперь я это увидел. Просто обязан был увидеть, если бы сразу же не вступил в бой.

А потом у меня перед глазами вспыхнуло, и кластер начал распадаться на составляющие. Короткий миг головокружения уже проходил, когда я понял, что никого не чувствую. Мария и Элен не успели даже забежать за стойку. Роман и Константин удивленно крутили головами, вернувшись в сознание и обнаружив себя в руках незнакомцев. Двое у входа летели на пол. Когда я вышел в обычное неускоренное состояние, они как раз коснулись плитки. Только Егор все еще сопротивлялся. Светлана тянула его за голову, стараясь уронить, но Ирина вцепилась в пистолет, выламывая его из крепких пальцев, и тем самым не давала Светлане закончить. Егор оскалился, попытался надавить на спуск, но помешал оказавшийся под крючком палец женщины. Он зарычал, хлопнул рукой по поясу, в руке показалась короткая толстая полоска металла. Егор взмахнул ей, собираясь ударить, но внезапно помещение заполнил резкий командный окрик, усиленный мегафоном:

– Замерли все! Вы окружены, сопротивление бесполезно!

Куратор. В помещение ворвались бойцы в тяжелой боевой броне, с автоматическими винтовками, стволы которых были направлены на Егора и его сообщников. Сообщники не сопротивлялись – плотно скрученные, они лежали лицами в пол. Егор выпустил пистолет, отбросил нож. Ирина перехватила оружие, с большого пальца левой руки у нее скатывались капли темной крови. Зашевелились обычные посетители, они просто не успели ничего понять и теперь удивленно крутили головами. В обычном времени вся наша возня не заняла и пяти секунд.

Из-за спин бойцов вышел уже знакомый мне мужчина. На это раз куратор был в полевой форме, хоть и без знаков отличия. Найдя меня глазами, он махнул рукой.

– Идем, – сказал он мне, потом обратился к своим бойцам: – Заканчивайте тут. Гражданских пока не отпускать, выясните, кто еще был с этими.

Мы вышли на улицу. Меня заполняла тянущая пустота там, где еще недавно шумел пласт единого сознания. Мужчина вытащил сигареты, предложил мне. Я отказался.

– Рад, что не опоздали?

– Вы опоздали. – Я отмахнулся от дыма. – На несколько дней опоздали.

– Твой друг был очень упрямым человеком. Мы получили информацию о его работе, только когда эти, – он кивком указал в сторону бара, – его прикончили. Ты ведь был в курсе.

– Да. – Я не смотрел на него.

– А почему нам не сказал?

– Думал, что сам справлюсь. – Я пожал плечами. – У меня было, чем…

– Герой! – бросил он со смешком, закуривая.

– Как вы здесь оказались? И… от кого информация?

Куратор не спешил отвечать. За нами открывались и закрывались двери, люди в броне выводили закованных в наручники бандитов. Провели под руки Маргариту, та еще не могла идти самостоятельно. Последним появился Егор. Он выглядел на удивление спокойным. Глядя ему в спину, мужчина заговорил:

– Ты же не думаешь, что вас оставили без присмотра? Да, мы не успели спасти Алексея. Но и эти, – он дернул подбородком, – действовали профессионально. Если бы не устаревшее боевое программное обеспечение, ты бы уже все им рассказал.

– Как они на меня вышли? – спросил я равнодушно. – Кто-то из своих сдал?

– Мария. Вышли на нее, когда продавала квартиры, хотели отжать деньги, потом узнали, что она в кластере. Запугали, надавили… Много надо девчонке?

– А как узнали про остальное? – задал я новый вопрос. Военный выдохнул струйку дыма, ответил не сразу.

– Они начали копать под вас. Нашли Маргариту, она знала о работе Алексея достаточно, он до последнего не понимал, что это не военные. А потом… сам знаешь.

– Благодарю. – Повернувшись, я наконец встретился с ним глазами. Куратор выдержал мой взгляд.

– Мы знаем про черный ящик у тебя в голове. Нам всем будет лучше, если его содержимое окажется в безопасном месте.

– Безопасное место – это у вас?

– Да. Нам нужны будут разработки Алексея. И человек, прошедший через полное слияние.

Мы помолчали. Из бара выходили растерянные и возбужденные посетители, но части отключившегося кластера все еще оставались внутри. Я не чувствовал никого из них. Появилась только Ирина, сосредоточенно наматывающая на кровоточащий палец салфетку. Подмигнув мне, она сбежала по ступеням и скрылась в одном из черных микроавтобусов, на которых приехали военные.

– Значит, она все время… – спросил я растерянно. Куратор в ответ кивнул:

– С нами. Мы кое-что тоже умеем.

Он начал спускаться с крыльца, я шагнул было следом, сказал:

– Я не чувствую их. Кластер. Никого больше в моей голове.

– Такое бывает. – Он смотрел на меня снизу. – Наверное. Может, просто надорвался. До тебя еще никому не удавалось… такое. Теперь ты понимаешь свою ценность?

Мне нечего было ему ответить. Я потянулся к остальным, чтобы узнать, что они думают и чувствуют, но вспомнил, что я теперь снова один. Я не могу быть один. Я не знаю, куда идти. Я не знаю, как быть дальше.

В полной тишине, свободной от шепота и чувств, я шагнул за ним.

Никита Ткаченко

Град освещённый

Покинув бар, я вдохнул морозный воздух и плотнее запахнул плащ. Старый, с множеством заплаток. Архаизм, пережиток прошлого, как и моя профессия. Кто в здравом уме будет ловить преступников, когда конец света уже наступил?

Поправил маску, оставляющую на виду только глаза, улыбнулся. Наверное. Смешно говорить про случившийся катаклизм, шатаясь без особой цели по городу, где никогда не гаснут огни. В реалиях тонущего во тьме мира только ирония и могла спасти от необдуманного шага.

По улице с громким воем, окутанная мерцанием дюжины мигалок, промчалась машина темноборцев. Где-то в городе опять неполадки с электричеством. И перепуганные люди жмутся друг к другу, молятся на жалкие огарки свечей, пока не прибудут герои конца времён на сияющем автомобиле. Включат аварийные прожекторы, восстановят провода и поменяют лампы. К тому моменту тьма обязательно возьмёт своё, породив нового монстра и насытившись новыми жертвами.

А кольцо света, которым себя окружило человечество, неизбежно станет чуть меньше. Так же неизбежно, как мои ботинки начерпают слякоти.

На пороге участка меня встретил улыбающийся шеф. Пожалуй, хуже приметы назвать невозможно.

– Ты не спешишь на работу, Инкогнито. – Рука начальника полиции пару раз коснулась моего плеча, изображая дружеское похлопывание. Прикосновение на грани дозволенного, но стерпеть можно.

– Ещё вчера я был капитаном, – дежурная шутка. Вымученная улыбка в ответ.

– Капитанов у меня много, а ты один. Пойдём, познакомлю с напарницей, заждалась тебя уже.

Всё предопределено в рухнувшем мире. Теряешь товарища, тебе дают нового. Словно мы в том положении, чтобы разбрасываться людьми.

А шеф всё болтал, пока мы шли по коридорам до его кабинета. У двери начальник остановился, да зашептал:

– Девка бойкая, только что выпустилась. Думал отправить её в канцелярию или в архив, но упёрлась. Хочет в поле работать, делом настоящим заниматься.

– И ты не нашёл никого другого.

Пропустив мимо ушей дерзость со стороны капитана, начальник отмахнулся.

– Даже если бы и хотел, не нашёл бы. Узнав новости, папаша её затребовал, чтобы девка с тобой ошивалась, ни с кем другим.

Неожиданно. Даже немного интересно.

– Со мной долго не протянет. Папаша про это слышал?

– Много раз, поверь. Попробуй на этот раз обеспечить безопасность напарнику. А то потом меня ждёт одна большая головная боль.

Он толкнул дверь.

Тесный, заваленный коробками кабинет. И не поверишь, что здесь заседает главный полицай города. А по центру, словно новогодний подарок, вытянулась девчушка. Рыжая, с веснушками по всему телу, одетая, как и все в городе, в прозрачные куртку и штаны из ПВХ. Только, в отличие от гражданских, эта модель была с подсветкой. Во время работы полицейский должен быть видимым всегда, нам-то по долгу службы приходится влезать в… не самые яркие места. Обогревательные элементы подключены к батарее на спине, но кожа под ней тоже тщательно освещена.

Порнография стала чуть ли не первой жертвой катаклизма и пришедшей за ним моды.

– Ну что ж, милочка, – шеф проложил дорогу через завалы к столу и уселся прямо на него. – Твой напарник немного опоздал, но ты привыкнешь к его безалаберности. Капитан Смирнов, получайте в своё распоряжение сержанта Светликову.

Повернувшись ко мне, сержант подняла было руку для приветствия да замерла.

Говорят, от крика дрожали стены. Пришлось поверить из-за осыпавшейся местами штукатурки.

Свои-то уши я своевременно запечатал.

* * *

Мой офис находился на втором этаже, зажатый между архивом и хранилищем вещдоков. И это была единственная комната, где выключали свет.

Так что при открытии двери с новенькой случилась ещё одна порция истерики, пока я не щёлкнул тумблером. Только разглядев хлипкий стол и пару стульев, она согласилась войти.

Из сейфа я вытащил бутылку виски. Настоящего, произведённого за пять лет до катаклизма. Буквально пришлось вымаливать ящик у Константина, ответственного у темноборцев за поставки. Традиция у меня такая – плеснуть напарнику при встрече пойла из сгинувшего безвозвратно мира. Всегда первым на их лицах появляется удивление, за ним – предвкушение. И никто не понимает скрытого смысла.

Любую традицию можно нарушить, как оказывается.

– Сколько дней в среднем живёт ваш напарник? – спросила сержант, разглядывая виски на просвет.

– Рекорд – две недели. Но был и парень, кончившийся за половину дня. Середина где-то между ними, но буду рад, если вы не пополните статистику.

Говорил я спокойно, хотя вопрос Светликовой стал полной неожиданностью. Она не должна была про меня слышать. Само моё существование в рядах полиции было фактом… негласным. Можно сказать, необходимым злом, о котором предпочитали молчать. И загадка её отца стала чуточку интересней.

– Я мало представляю, чем могу вам помогать, капитан. Но приношу извинения за предыдущий крик. Встретить человека, скрывающего тело… к такому трудно быть готовым.

Всё верно. Вся наука, которую преподают теперь в академии, продиктована светом. Никто не пытается взглянуть своему страху в глаза, даже бандиты, в древние времена скрывавшиеся в тени, теперь живут под яркими лучами прожекторов.

– Ничего страшного, сам не очень понимаю, как себя вести при знакомстве с новыми подчинёнными, – пожав плечами, взялся за маску, чтобы отхлебнуть свою порцию. И насладиться страхом, прямо-таки излучаемым сержантом.

В народе подобных мне нарекли не иначе как демонами. Исчадьями ада во многих обличьях.

Я аккуратно пригубил виски, потрудившись сделать так, чтобы кулак со стаканом всё время скрывал мою челюсть.

– Будете меня бояться – ни к чему хорошему не придёте. Пока что идите домой, поблагодарите отца за назначение. Дела у нас пока что всё равно нет.

* * *

Иногда ошибаться приятно. Но только не для Инкогнито. В мире, где все живут буквально на виду друг у друга, убийства не прекратились. Просто стали банальными. Трудно пронести оружие незаметно, когда каждое пятнышко на твоём теле доступно взору. Или заманить жертву в западню, когда люди панически боятся остаться одни. В большинстве случаев работа детектива заканчивается в момент совершения преступления. И дело уходит к парочке в прозрачных куртках, позволяя мне прохлаждаться.

Но если моего присутствия требуют не шеф полиции, а мэр и глава темноборцев разом – ожидайте редкостной гадости. Например, фарша из человеческих тел площадью десять квадратных метров. Просто ровный слой из крови, мяса и костей. Шансов опознать орудие убийства – никаких. Вот моя напарница и зачесала в затылке, разглядывая место преступления. Маленький плюсик в мой будущий отчёт – побледнела Светликова почти незаметно, вполне пристойно для своего юного возраста.

– На сколько? – От моего голоса подскочили буквально все. Слишком резкий, чересчур громкий. Пришлось пальцами поправить гортань, чтобы не пугать людей.

– Минута.

С Герасимом, сияющим главой темноборцев, работал я редко. Но уважал – профессионал он был отменный. И совсем не похожий на подчинённых в своём здравом отношении к аномалии в моем лице.

– Сколько?

Для посторонних мои вопросы звучали глупо, и если бы не вид меня и кровавого месива – давно начали бы смеяться.

– Восемь, – ответил темноборец, кинув тяжелый взгляд на Светликову.

Ничего удивительного, что меня затребовали самые высокие шишки. Кто-то посреди города сумел совершить невозможное. Не было нужды разбираться, как умерли люди. Всё сделала тьма, окутавшая их всего лишь на минутку. Или на целую минуту, во время которой жертвы бились в панике и агонии, молясь и мечтая о капле света. Жалком огоньке, что спасёт их души. Никто в славном граде под названием Аврора не верил, что темнота сможет его настичь. Ради этого горели все возможные источники света, изгоняя даже намёки на тень из города. И люди жили день за днём, просто ожидая, что в один прекрасный день город оправдает своё название, ведь его Сердце исправно билось в такт производимой энергии ещё задолго до катастрофы.

Язык невольно шевельнулся, готовый произнести древнее слово. Заря. Из памяти людей потихоньку исчезали воспоминания о великолепии восходящего солнца, но надежда на его возрождение не угасала.

* * *

Начало и конец. Тающая граница, за которой больше нет города. Сумеречная зона, к которой даже приговорённый к смерти не посмеет приблизиться.

Ничего удивительного, что Светликова превращалась в статую, по мере того, как свет вокруг угасал. Ленты на её одежде едва хватало, чтобы отогнать наступающий мрак.

То ли дело сияющие одеяния темноборца, вынырнувшего из-за угла полуразрушенного здания.

– Стоять! Гражданским проход дальше воспрещён!

Я решил подержать рот на замке, так что сержанту пришлось выкручиваться самой:

– Полицейский департамент Авроры. Мы здесь по официальному делу.

А новенькая мне нравилась всё больше. Только что едва могла пошевелиться, но вмиг обернулась уверенным в себе офицером.

– Да плевать я хотел. Не видишь – здесь тьма. Граница. Так что…

Договорить он не успел. Потому что мистер Инкогнито перешёл от ожидания к действию. Одно смазанное движение, и я очутился лицом к лицу с надменным темноборцем.

Удар. Медленный, неспешный. Излишне человечный. На мой ответ сторож изошел криком, хоть и постарался я ничего не сломать.

– Тьма всегда с нами, – удерживая молодчика за шиворот, я старался говорить чётко, чтобы он уяснил хоть что-то сквозь липкий ужас от моего закрытого лица. – Никогда не покидает ни тебя, ни меня. Примешь ли её, или отторгнешь – она не уйдёт.

– Отпусти идиота, капитан, – на импровизированную сцену взошли ещё трое в ослепительном блеске. Двое подхватили перепуганного товарища, но самый крупный и главный протянул мне руку с бандитской ухмылкой.

Ответив на рукопожатие, я прочертил поверх маски улыбку пальцем.

– Рад видеть, Костик. Удивишься, но мы по делу.

* * *

Для подчинённых Костик был Константином Всеволодовичем, но в моей памяти навсегда застрял щуплый пацан, помогавший выискивать объедки по мусорным бакам. Пускай наши пути давно разошлись, и в раздобревшем борове с трудом угадывался тот паренёк-балагур, отношения между двумя бродягами остались прежними.

Аванпост темноборцев был наполнен шумом генераторов и машин и постоянным движением. Люди сновали по огромному ангару, перетаскивая с места на место бесчисленные ящики и бочки, переругивались и хохотали.

И замолкали, стоило им заметить меня.

Когда всю жизнь посвящаешь борьбе с тьмой, трудно смириться с моим существованием.

– А ну быстро делом занялись! – гаркнул Костик, и все засуетились куда усердней. – Извиняй, капитан. Новеньких много.

Огни града Авроры горят ярко. И мало кто задумывается, сколько душ ушло в вечный мрак ради их сияния. Особенно если за большинством продуктов приходится отправляться во тьму.

Заманив нас в пыльную подсобку, Костик захлопнул дверь и заключил меня в свои медвежьи объятия. Будь я нормальным человеком, треснули бы рёбра.

– Я бы предложил выпить, да ты на службе. И с дамой, – Светликова покраснела, не зная, как ответить на его подмигивание.

– Тут ты прав. Совет нужен.

Главный экспедитор темноборцев внимательно выслушал мой рассказ, а затем почесал в затылке.

– И рад помочь, да нечем. Никогда не попадалось подобного устройства. Чтоб вжик – и весь свет перегородить. Ширма или палатка какая на такое способны, но сам понимаешь, такую кучу непрозрачной ткани не скроешь. Ни от ваших, ни от наших.

– Понятно, – информация, которую я ожидал, но совсем не хотел услышать. – Спасибо за помощь. Остаётся нам проверить ещё один вариант.

Мы замолчали, глубокомысленно переглядываясь, и в итоге сержант не смогла удержаться от вопроса:

– Так чего мы ждём? Если у нас есть цель, нужно скорее отправляться!

– Последний раз при поимке Растворившегося был полностью утерян квартал города, – когда речь заходила про тот инцидент, Константин Всеволодович говорил языком официальным и сухопарым. Иначе не мог.

Там ждали его жена и маленькие дочки. Во тьме. Навеки.

– Когда исчезли звезды, люди разделились на две части, – продолжил лекцию темноборец, правильно истолковав недоумение на лице Светликовой. Про конец света не любили говорить, так что молодежь росла в неведении. – Выжившие сцепились в борьбе за последние крохи света и тепла. Но были и те, кто ушли во тьму. Тех, кто способен из неё выйти, называют Растворившимися. Мрак разъел их тела и души, взамен сделав… необъяснимыми. Обычное оружие их не берёт, свет обтекает. А чего хотят эти преобразованные – никто не знает, даже они сами. Пресвятое сияние, нам повезло, что их можно пересчитать по пальцам за всю историю Авроры.

– Но их всё же можно убить, – сержант смотрела на нас серьёзно. – Чем одолели последнего? Особые пули? Специальный свет определённой частоты?

– Девочка, тебе стоит задавать больше вопросов о своих товарищах, а не о прошлом, – на лице Костика мелькнула тень улыбки. – Иначе знала бы, по какой причине капитан Смирнов предпочитает держать своё тело в тени. Порождённое мраком стремится вернуться во тьму. На службе полиции есть собственный Растворившийся.

Мои напарники долго не задерживаются на службе по двум причинам. Либо гибнут, либо узнают, какое чудовище ходит рядом с ними. Пытаются осознать моё существование, и не выдерживают. Кто уходит на попечение семьи, а кого приходится запирать в больнице. Человеческий разум не в силах смириться с близостью такой угрозы. Не самая большая цена за приручённого монстра.

На губах появился привкус пепла, и я облизнул их. Горечь. Иногда мои эмоции проявлялись слишком буквально.

– Нам пора, – разговор повернул совсем не в то русло, во мне разгорелось желание уйти.

И я, монстр мрака во плоти, был вовсе не рад одолевавшим меня чувствам.

* * *

Для раскрытия дела не хватало всего одного кусочка мозаики. Вот только получить его было труднее всего. Учитывая необходимые для этого шаги и возможные последствия, пришлось идти к шефу, а тот, разумеется, пришёл в ярость. Потребовалось всего два слова с моей стороны, чтобы в кабинете шефа разразилась буря.

– Не может быть и речи! С ума сошёл, Смирнов?

– Без подтверждения с другой стороны…

– Не заводи шарманку, капитан. Не могу я в такой ситуации тебя одного отпустить. Угадай, на кого сразу всех собак повесят?

Ненавижу политику. На моё счастье, шеф всегда без вопросов брал все дрязги и подковерные игры на себя. И на удивление быстро приходил в себя после вспышек гнева.

– Поехать сможешь. Но не один.

– При всём уважении, это верный способ избавиться от моей напарницы.

– Ты уезжаешь во тьму. Возвращаешься или нет – виновен, верхушка размусоливать не будет. Уезжаешь не один, а возвращаешься без Светликовой – убийца ты. Но если я рапортую наверх, что капитан Смирнов отбыл не в самоволку, а на опасную операцию, а затем этот приснопамятный персонаж вновь появится в Авроре, да с целой и невредимой напарницей – никто и вякнуть не посмеет в твою сторону.

Паршивый расклад, но в этой жизни мы все играем чужими картами.

– Можно мы побудем реалистами, и я не буду гарантировать её невредимость? Тьма непредсказуема.

– Иди отсюда, капитан. Отдохни, расслабься. Всё равно нужен спецтранспорт, а его я только к утру раздобуду, чертовы темноборцы просто обожают бюрократию.

* * *

Смешное слово – утро. Абсолютно пустое для города, в котором никогда не замирает жизнь. У вечного света своя цена – без конца снуют бригады темноборцев, проверяющие уровень освещённости любого закутка. На фабриках выплавляется новая одежда и штампуется еда. Откуда берется пища в городе, окружённом тьмой, какой ценой её добывают – никого не волнует. Большинство живёт моментом, подсознательно ожидая новой катастрофы в любой момент. Но пока бьётся Сердце Авроры, пока идёт пар из её градирен, город будет жить.

По дошедшим до меня шепоткам, третий блок отключили пару лет назад. Обосновали переизбытком мощности. А на днях и второй забарахлил, и его тоже остановили. Теперь за всю жизнь, за весь её блеск, отвечает последний клапан Сердца. Перед катаклизмом его как раз модернизировали, так что он должен проработать ещё десятилетия. Потому и нет паники из-за отсутствия подстраховки.

Люди адаптируются к любым условиям. Но можно ли считать меня человеком? Вместо спокойного сна каждую ночь я погружаюсь во тьму. Мой дом – старинная башня на краю света, и каждое окно я надёжно закрываю ставнями и шторами, исключая любой лучик от попадания в мой мир. Избавляюсь от надоевшей одежды и остаюсь наедине со своими мыслями. Порой приходится противиться голосу, зовущему меня извне, умоляющему вернуться. Иной раз ощущаю только пустоту. Но когда я начинаю распутывать дело, темнота даёт мне подсказки. Ничего явного, ничего конкретного. Только намёки, тени, проявляющие себя лишь на свету.

Так что к участку я прибыл в твёрдой уверенности, что все нити приведут расследование к Сердцу, а я утрачу часть своей сущности. Но как и почему – сказать было невозможно, так что мы со Светликовой уселись в машину темноборцев, оборудованную для поездок за пределы города, и тронулись в путь.

В путешествие, из которого не должны были вернуться.

* * *

Границы Авроры никто не охранял. Никаких патрулей, предупреждающих знаков – кто в здравом уме решит покинуть защиту благостного света? Так что под тихий шелест колёс мы выкатили из сумрака во тьму, и лишь тусклый свет фар кое-как вырывал асфальт дороги из цепких пальцев мрака. Все приборы в машине были отключены ради экономии энергии, так что приходилось руководствоваться внутренним ощущением скорости и направления. Скорее всего, темноборцы отдали нам не самую совершенную модель, но своё дело она сделала, доставив нас достаточно далеко от города.

Выключив автомобиль, я выбрался наружу. Густое ничто вокруг едва разгонялось мерцающей одеждой Светликовой, даже Аврора перестала осквернять небесный покой своим сиянием.

– Прошу прощения. – Внезапно схватив напарницу за руку, притянул к себе в объятия. Скользнул ладонью по напряжённой спине и выдрал батарейку из её костюма.

– Нет! – девушка попыталась вырваться, но я держал её стальной хваткой.

– Сержант. Если я перестану вас касаться, не протянете во тьме и десяти секунд. Но пока я ощущаю, понимаю офицера полиции Светликову – будете жить. Понятно?

Готов поспорить, свой всхлип она сопроводила кивком. Людям тяжело принять, что во тьме есть только слово. И воля.

– Но как мы вернёмся?

Забавно. Вопрос, который следовало задать сразу после посадки в машину, она сформировала только после паники. Мне всё больше нравилась Светликова, и тем печальней было наше будущее.

Я мог обещать её сохранность на ближайший час, а дальше всё зависело только от неё, ведь вокруг нас был мой настоящий мир.

Аккуратно обойдя под ручку с сержантом автомобиль, я услышал удивлённый вдох. Темноборцы покидают Аврору и возвращаются благодаря вовсе не мощным прожекторам, а краске.

Тонкая нить флуоресцентного вещества связала нас с городом, позволяя найти обратный путь.

А в следующий момент тьма заговорила.

– Ты вернулся.

– По делу.

Каждый раз с трудом выдерживаю безразличный тон. Всякий раз сердце разрывается от следующих слов.

– Вернись к нам. Прекрати играть в человека. Ты никому не нужен в этом шумном, грязном городе.

– Было совершено убийство темнотой. Мне нужно знать, входил ли кто-то из… вас в Аврору в последнее время.

Тьма ответила глубоким вздохом, когда я не обратил внимания на её предложение.

– Ты ведь знаешь, что после последнего… инцидента мы стали тщательней следить за своим поведением. Негоже позволять нашему сыну убивать собственный род.

– То есть никого в городе с тех пор не было?

– Только ты.

Непослушными пальцами я вставил батарейку на положенное место, и фигура Светликовой засветилась ярким маяком для непривыкших глаз.

Темнота с сожалением отступила, не сказав на прощание ни слова. Я сделал свой выбор, и переубедить меня она не могла.

Мы сели в машину, и только тогда я смог выдохнуть, откинувшись на мягкую спинку.

– Как вы узнали, что именно здесь мы встретим Растворившегося? И можно ли доверять его словам? – затараторила Светликова, до того достойно хранившая молчание.

– Её словам, – поправил я машинально, массируя виски. Давно не испытывал такой головной боли. – Она всегда находит меня, главное – убрать почти весь свет. А что касаемо веры… мать ещё никогда не обманывала сына.

Предоставив сержанту возможность осмыслить услышанное, включил автомобиль, вывернул руль. Тихо тронувшись, машина тут же издала пронзительный скрип и отключилась. И перестала отвечать на любое нажатие кнопок.

– Может, с мотором что случилось? – дрожащим голосом предположила Светликова, но я помотал головой.

– Это ж не ДВС, а электромотор. Надёжней не сыскать. Батареи разрядились.

Хотя запаса хода было в два раза больше необходимого. Или всё это время машина выводила неправильные показания аккумулятора.

Если тьма сомкнётся, долго удерживать Светликову целой и невредимой я не смогу.

– Придётся идти пешком. Вылезайте, скорее!

Очередную беду сержант заприметила быстрей меня. Но не стала плакать или кричать, а просто смачно выругалась.

Ниточка, ведущая к Авроре, почти померкла. Оставляя мне единственный шанс на спасение. Но тогда Светликова сгинет во тьме. Недолго думая, скинул с себя плащ, позволяя тяжёлому воздуху коснуться кожи. Бросившись к девушке, второй раз за день схватил её своими грубыми руками, но на этот раз срывая с неё одежду и гася протест глубоким поцелуем.

А потом она ударила коленом с потрясающей точностью.

* * *

– Чего?

Только и выговорила сержант, пока я корчился у её ног. В окна башни бил беспощадный свет Авроры, выхватывая каждую деталь комичной сценки. Капитан полиции, поверженный напарницей, извивается от банальной боли.

– Как мы оказались в городе?!

К этому моменту я сумел преодолеть себя и поднялся с пола.

– Как мать может найти меня, так и я могу устремиться к части себя, – махнув рукой в угол, я насладился ужасом на лице Светликовой: не каждый день увидишь человеческий палец в формалине.

– Признаюсь честно, было больно. Зато у меня всегда есть туз в рукаве на случай западни.

– Но мы были, мы были… – от потрясения сержант не могла выдавить связную фразу. – Что с вашим телом?!

– Закройте глаза! – рявкнул я, справившись с секундным смятением, и бросился к платяному шкафу. Распахнув дверцы, вытащил первый попавшийся плащ и накинул на себя.

– Что вы видели, сержант?

Без паники. Перчатки и штаны оставались на мне, пострадал только торс и плечи.

– Шрам на левой стороне груди, кто-то пытался попасть в сердце. Все плечи покрыты веснушками, волосы медного оттенка.

– Довольно! – не хватало ещё, чтобы она перешла на описание каких-нибудь уродств.

Будь проклято умение полицейских запоминать детали! Всю жизнь думал, что я брюнет, но одна оплошность – и всё. В ближайшее время придётся позабыть о чёрных волосах.

Маска. Шляпа. Из-под коротких рукавов виднеется бледная кожа, усыпанная пятнышками. Но на это наплевать, это моё свойство уже зафиксировано. С мыслями, полными ругани, прошёл к огромной меловой доске, усыпанной записями. С минуту потратил на размышления, затем стёр несколько строк. Они больше не понадобятся.

– Вы можете открыть глаза. – Светликова так и стояла столбом, выполняя последний мой приказ.

– Что это? – разумеется, она не смогла сдержать любопытство. – Похоже на математику, но не она. Магия тьмы?

– Тогда и Сердце Авроры туда же запишите, – не удержался я от ядовитого укола. – Те же самые законы, из которых мы ежесекундно черпаем энергию для света в городе. Только здесь они применены к другому объекту.

Пока я говорил, поверх стёртых записей писал всё новые и новые уравнения. Нет. Так дело не пойдёт. С введением постоянных величин придётся всё решение переделывать заново.

– И для чего вы пишете эти законы?

– Для себя самого. Здесь описаны возможные решения моей сути. Но ваше наблюдение заставило часть моей волновой функции сколлапсировать.

В ответ на полные непонимания глаза вздохнул, и подошёл к книжному шкафу. Тома Ландау-Лифшица, лекции Фейнмана, Хокинг с одной-единственной формулой на всю книгу… а, вот она. Чёрно-жёлтая полинявшая книженция, зачитанная мальчиком из тьмы.

– Ознакомьтесь, – впихнув добычу в руки сержанту, направился к двери.

– Квантовая физика для чайников, – озвучила Светликова название томика. – Куда вы?

– Во тьме ответы мы уже искали. Настало время света.

* * *

Взгляды людей привычно скользили по мне, не принимая за человека, но я всё ещё содрогался, вспоминая пытливый взор Светликовой. Кажется, только в тот момент она признала меня как равного, а не как некую чудовищную диковинку. Но заплатил за это я слишком страшную цену. Впрочем, это ничто в сравнении с грядущими увечьями, что получит моё сердце.

Тяжело идти по дороге, конец которой предсказан.

Забраться на второй этаж дома не составило труда, несмотря на произошедшие во мне изменения. Оставалось только замереть и ждать, пока хозяин квартиры не войдёт в свою спальню, зевая и почёсываясь. Как и большинство людей, глава темноборцев предпочитал избавляться от пластика на коже, когда оказывался дома.

Заметив меня, Герасим покачал головой и спокойно прошёл к изголовью кровати.

– Только я получил рапорт, капитан, о твоей смерти, и гляди – целый и невредимый. Что с сержантом?

Последние слова прозвучали… напряженно.

– Жива. Предлагаю сделку.

– Какую же? – отвернувшись от меня, поинтересовался он.

Я аккуратно вынул руку из кармана с зажатым в ней предметом.

– Ты убираешь пистолет на место, а я возвращаю чеку на место.

Рассмеявшись, Герасим театрально громко захлопнул ящик тумбы и отступил назад с поднятыми руками.

– Засранец. Знаешь ведь, что дома я не один. Зачем вломился?

– Чтобы получить достоверную информацию. Во всём городе правду мне скажут только два человека. И глава темноборцев – один из них.

Вот теперь Герасим посмотрел прямо мне в глаза. Усталость исчезла, и напротив меня стоял хладнокровный профессионал.

– Тогда обмен. Сначала ты рассказываешь, как вы вернулись в город и где наша машина.

– На нас совершили покушение тьмой, темноборец. Действовали наверняка – разряженная машина, просроченная краска. Так что транспорт не верну, он сгинул.

Губы Герасима шевельнулись в слове, не требующем расшифровки. Убийство тьмой было преступлением тяжким и самым отвратительным. И тот, кто посмел прибегнуть к такому средству, должен ответить по всей программе.

– Мой черёд спрашивать. Кто может передать автомобиль под полицейскую ответственность?

– Городские модели – считай, любой темноборец; мы ими особо не дорожим. Но внешний транспорт – сам знаешь ответ. Без инспекции и приказа Константина ни одна машина не покинет гаража.

– В последнее время поток грузов к Сердцу вырос?

– Это не твоя ответственность, детектив. Но да, в последнее время внешним бригадам везёт на материалы для станции. Как вы выбрались?

– Обычная квантовая телепортация. Скоро увидимся, – и я выпал из окна, приземлившись на обе ноги.

Для человека такой прыжок закончился бы переломом, но в тот миг я искренне верил, что моё тело не распадётся от такой ерунды.

* * *

Если на улицах города меня предпочитали не замечать, то появление в участке было отмечено скорбным воем. Ничего не понимая, я поднялся в кабинет шефа, поприветствовавшего меня одобрительным кивком.

– Молодец, Смирнов. Теперь половина участка должна мне денег.

– А вторая половина?

– Проявили мудрость и решили не ставить на твоё возвращение. Сержант?

– Отдыхает у меня дома. Жива и здорова.

Снова кивок.

– Чего ты хочешь? Не ради доклада ведь пожаловал.

– Пошлите наряды на аванпост и главную базу темноборцев.

Вот теперь шеф посмурнел, словно я предложил ему выпить прогорклый рыбий жир. Не знаю почему, но именно такое сравнение пришло в голову.

– Я не собираюсь начинать открытую конфронтацию с главной силой в Авроре, Инкогнито, даже если ты убедительно докажешь, что убийца из их числа.

Предсказуемо. Главное, в шефе не было и следа фанатизма – лишь здоровый прагматизм.

– Никакого противостояния. Мы получили анонимную информацию о бомбах, отправляем сапёрные бригады.

– Благовидный повод. Думаешь, достаточно, чтобы выманить преступника?

– Не выманить. Заставить действовать.

* * *

Пока я шёл к дому, в действие пришли главные шестерёнки плана. Шеф отправил людей трясти темноборцев снизу доверху, заставляя нервничать и переживать о возможных находках. Одномоментно Герасим начал обзванивать своих подчинённых в поисках виновных. Молот и наковальня – в роли загонщиков.

И я как главный охотник. К сожалению, обременённый сразу двумя приказами: не убивать и обязательно иметь при себе Светликову как свидетеля, словно девушка могла сработать в роли ангела-хранителя. Так что пришлось сперва забрать сержанта, потом добраться окольными путями до её дома, чтобы она надела новую униформу взамен испорченной мной. За время путешествия Светликова не произнесла ни слова, погруженная в собственные мысли.

Меня это полностью устраивало. Позволило остаться наедине с яростью и гневом и пригасить их до того, как мы вышли к первой пропускной Сердца.

Разумеется, нас встретили темноборцы во всей своей красе.

– Полиция? Здесь вам делать нечего, – безапелляционно заявил старший из них.

– Сообщение о заложенной взрывчатке. Обязаны проверить.

– Думаешь, я поверю такой ерунде? Проваливайте.

– С дороги, – рыкнула вдруг Светликова, – или мне связаться с отцом?

Неожиданная переменная в моей картине мира позволила миновать нам все препоны на пути и войти в корпус первого реактора. Отметив для себя необходимость разобраться в родословной Светликовой, я вновь перехватил контроль и завёл сержанта в самую непримечательную комнатку из всех – только серые стены с одинокой лампочкой на потолке. И выключателем за моей спиной. На плане станции это был один серый прямоугольник из многих.

Ждать в засаде пришлось недолго. Виновник массовой бойни на площади и мой неудавшийся убийца вошёл в комнатушку с гневным бормотанием и заметил затаившуюся жертву только в полушаге от неё.

– Иди ты. Выжил, зараза. Неужели так трудно было сдохнуть в своей возлюбленной тьме?

– Не захотелось, Константин.

Тем временем Светликова захлопнула дверь за темноборцем. И мы оказались заперты втроём в тесной комнатушке.

– Даже девчонка. Чем ты думал, когда ее притащил, капитан? Что я испугаюсь ее папашу и отступлю?

– Думаю, тьма достаточно коснулась тебя, чтобы ты не остановился на своём пути.

Тяжело слышать смех твари, так похожей на человека, которого я когда-то считал братом.

– Тьма. Конечно же, во всём всегда она виновата, правда, мразь из темноты?

Вот теперь мы смотрели друг другу в глаза.

– Позволь тогда уточнить. Темноборец Константин Всеволодович несколько раз оказывался в почти полном мраке, вследствие чего были нарушены нейронные связи в его мозгу. Никакой магии, чистая физика. Значит, я разговариваю сейчас совсем с другой личностью. Вообразившей, будто уничтожение города будет во благо.

Долгое молчание. Только что я выбил из его рук страшное оружие. Мои чувства к другу.

– Как догадался, тварь?

– Когда знакомил тебя с сержантом, ты ни разу не назвал меня по имени. Уже тогда принял за врага.

– Ладно, – Константин развёл руками. – Арестовывай меня.

Покачав головой, я щёлкнул выключателем. Застыв на миг, самозванец изошёл лающим смехом.

– Идиот темнолюбивый, толку-то! – Он дёрнул за свои сияющие одежды, светившие лучше какой-то жалкой лампочки.

И умолк, стоило гранате стукнуть о пол. Это был её последний звук перед срабатыванием. Электромагнитный импульс выжигает работающую электронику без пощады и безо всякого шума.

Наступила кромешная тьма, шепчущая голосом матери. Но ещё была песня ломающихся костей и перекрученной плоти. Когда спустя долгую минуту я включил свет, всё было кончено. Жуткий способ убить человека. И жаль, что я не смог уберечь…

– Кажется, в ближайшее время я не смогу есть, – пожаловалась Светликова, отбрасывая волосы со взмокшего лба. – Это оказалось труднее, чем я думала.

– Вы должны мне целых два объяснения, сержант, – оторопев, я только и мог, что сохранять маску спокойствия.

– Электрон и наблюдатель. Ну, эксперимент в книжке, с рассеянием. – Застенчиво улыбнувшись, девушка перевела дух. – Когда пропали звёзды, мы лишились именно наблюдателя, верно?

Было странно рассуждать о науке в окружении ошмётков лучшего друга, но я машинально кивнул.

– Законы квантового мира распространились на всё, чего не касается свет. А вероятность существования человека как единого целого крайне мала.

– И потому тьма убивает. – Сержант подошла ко мне и заставила смотреть только на неё. – Весь секрет Растворившихся в том, что вы сами себе наблюдатели. Несмотря на свое название, вы, наоборот, не позволяете себе впасть в хаос.

Слишком много событий за один день. Убил друга, человек разгадал мой секрет… устало покачав головой, я ушёл прочь, в бесконечный полярный день.

* * *

Следующий рабочий день я начал с тяжёлым сердцем. Даже если меня не попросят, скорее всего сдам жетон. До этого времени даже не задумывался, для чего работаю детективом. Ради поддержания порядка? Желания сделать мир лучше, пусть дальше только медленное затухание Сердца и подступающая мгла? Или меня просто увлёк хаос человеческих жизней, в котором так интересно находить закономерности?

Довольно.

Аплодисменты. Совсем не тот звук, к которому можно привыкнуть с моим образом жизни. Особенно от коллег, среди которых почему-то было много темноборцев.

– Добро пожаловать, майор, – шеф даже встал при моём появлении.

– Повышение за пренебрежение приказом?

– Мы потом прочистили Сердце от людей Константина, – вмешался в разговор Герасим, поджидавший в дальнем углу кабинета.

– Ублюдок собирался уйти во тьму, прежде чем уничтожить станцию. Взрыв должен был произойти при проверке дублирующих систем. Угадай, кто должен был отдать приказ о проверке.

А я-то думал, что убиваю друга из милосердия.

– А ещё ты больше не детектив, – добавил шеф.

– Посадите меня за стол и завалите бумагами?

Темноборец улыбнулся впервые на моей памяти, и эта улыбка оказалась удивительно знакома.

Твою ж мать.

– Нет, ты продолжишь знакомство с моей дочерью. А вот и она.

В кабинет вошла Светликова, идеально отражая мимику своего отца. Только походка её была совершенно неловкой, словно сержант привыкала заново ходить. Возможно, потому что она не могла видеть собственных ног – тяжёлый плащ полностью скрыл её фигуру, и в этой тайне было нечто… интригующее.

– Интересные ощущения, – прокомментировала Светликова, отдавая честь. – Не знаете, где можно найти красивую шляпу?

В любой эволюции есть промежуточное звено. Те, кого назвали Растворившимися, прошли через жёсткий отбор, и сами не поняли, как выжили. Мне же досталась возможность направить развитие людей куда более мягким путём.

– Идём, напарник. – Впервые за долгие годы я ощутил себя не одиноким. – Подберём самую шикарную шляпу из моей коллекции.

Сергей Чернов

Свобода

– Ограничение свободы? – переспросил Уороннен. – Система Пратера?

После анабиоза язык шевелился с трудом, во рту ощущался горьковатый привкус. Но голова работала хорошо, да и спрашивал он совсем по другой причине – догадка горчила сильнее, чем обильная слюна, которую приходилось часто сглатывать.

Ответ пришёл с запозданием в полторы минуты. Чуть хрипловатый голос:

– Да, Ола. Объект – Ларс Микельс. Номер индивидуальной страховки 1077829 С-М. Угроза класса Б: «Ограничение свободы». Система Пратера. Все подробности уже направлены в твою Зи-Джи.

Влажной от пота ладонью Уороннен надавил на сенсор переговорного устройства. Дышать становилось легче – организм привыкал к бодрствующему режиму.

– Селяйне, это ты? Это ведь настоящий ты?

За полторы минуты ожидания он медленно пил, сжимая в зубах трубку подачи жидкости. Наконец переговорное устройство щёлкнуло:

– Да, Ола. Конечно, это я. У тебя ещё есть вопросы? Станция Обеспечения, как распределяющий центр…

Уороннен вырубил передатчик.

Голос был похож на голос Селяйне, но уж слишком он мягок. Селяйне, настоящий Селяйне, был тем ещё брюзгой, а на последнее замечание и вовсе разразился бы такой бранью, что Уороннен, как всегда, не знал бы, краснеть ему или смеяться.

Значит, это случилось. Они его заменили. Пока он спал, они отправили старика восвояси, посадив на его место робота.

Конечно, ведь машина обходится дешевле! И плевать, что человек нечто большее, чем протоколы, программы и безупречная логика, что человек – это интуиция, это творческое начало, это нечто, способное принять парадоксальное, но при этом единственно верное решение…

Выходит, скоро очередь дойдёт и до него… Зачем в таком бесперспективном секторе человек?.. Надо же, машина с голосом Селяйне! Позаботились, чтобы страховщик чувствовал себя комфортно, чтобы он не слетел с катушек – глядишь, он даже ничего и не заметит. Только вот голос голосом, а характер Селяйне они передать не смогли…

Уороннен ощутил бьющее в подреберье чувство одиночества. Захотелось вскочить, броситься к Белой комнате. Но он сдержался. Медленно встал, уцепившись за поручни криосаркофага, соскользнул на пол.

Тело побаливало. Мягкий пол грел босые ноги. Он прошёлся, чувствуя, как корабль приходит в движение, хотя ощущение было скорее интуитивным: где-то зажглись лампы, ожидая его появления, чуть сильнее заработала вентиляция – призрачное эхо процессов, запущенных его пробуждением и внезапно полученной миссией.

Как всегда в такие моменты, Уороннен ощущал, насколько огромен его корабль. И пуст.

«Итак, – заставил себя думать Уороннен. – Где-то там, на краю сектора, Ларс Микельс, счастливый обладатель страховки класса «С-М».

Всех обладателей подобной страховки Уороннен представлял одинаково: коренастые, загорелые, с закатанными рукавами и улыбкой – то ли глуповатой, то ли слишком хитрой. Такие люди обычно достаточно самонадеянны, чтобы искать удачу на отшибе цивилизации – торгуя там, где можно торговать, разведывая там, где можно разведывать, в надежде, что волна массового освоения упустила залежи редких металлов. Однако на этих «остатках золотой лихорадки» и держится Контора в подобных секторах.

Уороннен вызвал Зи-Джи, и тот разбросал по стенам столбцы данных – опись. Шесть роботов-универсалов, автобурильщики и старенькая реструктор-фабрика промышленного образца – всё арендованное у Конторы. Не бог весть что, но, если Ларс Микельс наткнётся на жилу, сорок процентов его прибыли утечёт в карманы «Рэндер-энд-Рэндерс».

Уороннен втиснулся в комбинезон с треугольной эмблемой на груди, вышел в коридор. Подошвы оторвались от пола – трубообразный коридор соединял вращающиеся части корабля, создающие искусственную гравитацию. Уороннен поплыл, легко касаясь ладонями поручней. Инструкция требовала принять первую пищу – бесцветную клейкую массу для оживления кишечника – но Уороннен проплыл мимо кухни; мягкий свет в ней дрогнул и, словно удивившись, погас.

«А ведь её тоже уже разбудили», – подумал Уороннен, и чувство одиночества заскреблось в горле, точно ком из металлической стружки.

Он пролетел мимо отсека физического восстановления, оставил позади Зелёную комнату и уперся в белую округлую дверь. На какой-то момент он замялся, понимая, что игнорирует все инструкции. Нажав на биозамок, влетел в открывшийся проход.

На мягкой белой подушке лежала кошка. Её трехцветные – жёлто-бело-чёрные – бока тяжело поднимались и опадали. Она посмотрела на Уороннена измученным взглядом.

Притянутый гравитацией Уороннен упёрся подошвами в пол и первым делом выключил механическую руку, наливающую жидкий корм. Волна отчаяния отхлынула, уступив место жалости. Питомцы отходят от анабиоза тяжелее, чем человек.

Поджав ноги Уороннен сел на разбросанные по полу подушки и осторожно погладил кошку по голове. Рыжий хвост недовольно дёрнулся – когда ей было плохо, Эла не любила чужого внимания.

Уороннен встал, убрал повисшую металлическую руку в нишу, наполнил поилку водой. Ему ещё раз хотелось погладить Элу, но он сдержался, уважая её нежелание. В конце концов, за это он и любил кошек.

В этом было что-то в высшей степени справедливое. Когда-то, давным-давно, шагнув в космос впереди человека, собаки, кошки, шимпанзе, и всякая другая живость за тысячи лет превратилась из подопытного материала в единственного партнера человека в его странствиях по угольно-черной бездне. Космос – место для одиночек. Вынужденных одиночек. Как бы ни старались психологи, высчитывая совместимость, все равно: запертые пространства, нештатные ситуации, давящее безмолвие космоса ломали их труд об колено – и чем дальше от центров цивилизации, тем жестче ломали. И самые близкие люди за сотни лет пути – пусть это время дробилось долгими периодами анабиоза – рано или поздно доходили до того, что готовы были вцепиться друг другу в глотки.

А обойтись совсем без людей оказалось невозможным. В конце концов, человек оставался единственным универсальным инструментом для обслуживания кораблей. Попытка дать им в помощники роботов обернулась крахом. Присутствие чего-то искусственного, маскирующегося под человека, лишь усиливало фобии, доводя их до точки взрыва.

Одиночкам было проще. Но и они медленно сходили с ума – от одиночества.

Спасение лежало на поверхности. Питомцы: кошки, собаки, змеи, ручные птицы, и прочее и прочее – не люди, чтобы создавать профессиональные или личностные конфликты. Но при этом они – живое, близкое и подсознательно родное; то, что было с человеком бок о бок всю его историю. Некая память о Терре, о человечестве, оставшемся далеко за спиной. Животные требовали ухода, и это поддерживало пилотов в психологической форме – необходимость заботиться о ком-то, кто в этом нуждается; то, чего и не хватало даже при самых совершенных способах удовлетворения любых человеческих потребностей во время бесконечно долгих перелётов. Всё это заметно уменьшило случаи психозов, депрессии, нервных срывов. А Белые комнаты стали необходимой частью работы – без них дальнее космическое сообщение, торговые и культурные связи превратились бы в лотерею, а человечество давно рассыпалось бы на очаги, отделённые друг от друга неприступной стеной.

Уороннен сел в углу, наблюдая, как кошка приходит в себя. Она уже начала деловито вылизываться, колокольчик на её шее время от времени тихо клинькал.

Что же Микельс нашёл на Пратер-2?

Уороннен изучил описание планеты, спроецированное Зи-Джи. Сила тяжести 1,5 g. Кислород вырабатывается в основном колониями водорослей, покрывающими единственный мелководный океан. Климат засушливый, растительность на материке скудная. Дождей выпадает мало, но реструктор Микельса способен производить влагосборники из вулканического туфа, которого на Пратере-2 в избытке. Вполне пригодные условия для жизни. Только полезных ископаемых так мало, что добывать их – себе дороже. Может он решил обжить планету, а потом заявить на неё права? Может у него вспыхнула мысль, что через пару тысяч лет звёздные трассы сместятся в этот сектор, и его потомство когда-нибудь разбогатеет?

Уороннен ещё раз вызвал личное дело Микельса. Наследников у него не было.

С личного дела смотрело трехмерное изображение – глубоко посаженные глаза, чёрные жёсткие волосы, собранные в короткий хвост. Изображению больше двух сотен лет. За это время по счётчику Микельса могло пройти и сто лет, и тридцать, а могло и лет пять – всё зависит от того, сколько он бодрствовал, а сколько проводил в анабиозе – и теперь Микельс мог превратиться в глубокого старика, или наоборот, используя простую геронтологическую медицину, омолодиться до состояния юноши, поменять пол, рост, форму носа, одним словом, мог выглядеть как угодно.

Проведя рукой по лбу, Уороннен заметил, что к ладони прилипли белые почти бесцветные волоски.

«Линяет», – с теплотой подумал он.

Он достал из ниши в стене перчатку для вычесывания шерсти, и, встав перед кошкой на колени, принялся её гладить. Эла заурчала и, вытянув шею, довольно закрыла глаза – от прежней её раздражённости не осталось и следа.

Перчатка быстро покрывалась шерстью. Природу не обманешь даже здесь, в космосе. Но Уороннен любил всё делать сам – вычёсывать, наполнять поилки и кормушки, убирать комнату, вычищать лоток. Ему всегда казалось, что он делает это лучше, чем автоматы, что Эле приятней, когда за ней ухаживает именно он. А закончив эту вахту, он отвезёт её в один из ветцентров, что вырастают на каждой планете быстрее, чем торговые посты и клиники, и Эла обзаведётся потомством. Семьдесят процентов его придётся отдать Конторе – права на каждое животное, вывезенное с Терры, принадлежат ей, но оставшихся котят он сможет взять на новую вахту.

Тут мысли его соскользнули к Селяйне – далекому голосу, обладателя которого он никогда не видел. А теперь и голос заменили суррогатом.

Но приступ отчаяния быстро угас – Эла перевернулась на спину, подставляя Уороннену пухлый живот.

Вернётся ли он сюда? Каждую вахту он проклинал этот сектор, проклинал его сонность, редкие и всегда ложные вызовы, которые отменялись по ходу пути. Он, только подписав контракт, уже не мог дождаться окончания вахты. Но потом… Пустота, тихие звуки безлюдного корабля, чёрный бархат космоса с игольными проколами звёзд снились каждую ночь, выворачивая душу из тела. И он вновь подписывал контракт – и именно сюда. Сможет ли он в другом секторе? А если нет – то сможет ли он вообще свыкнуться с жизнью в цивилизации, привыкнуть к светлому небу, к порывам ветра, к дождю и снегу; и к окружающим людям, не знавшим одиночества космоса?

Впрочем, оборвал себя Уороннен, это дело…

Ларс Микельс прибыл на Пратер-2, развернул лагерь, провёл сорок семь дней без происшествий, а затем – «Ограничение свободы». И полная тишина.

Да, могла произойти ошибка в выборе кодового сигнала, но Уороннен с трудом в это верил. Могли случиться землетрясения, обвалы, взрывы летучих газов – но «Ограничение свободы»? И на связь вышли бы роботы, но нет и их.

Флора Пратера-2 не агрессивна. Фауна – сплошные карлики. Разреженная атмосфера и скудные ресурсы не дают развиться крупным формам. В приморских болотистых областях есть и свои хищники – местные амфибии размером со спаниеля; обглодать труп они ещё могут, но убить человека – не тот принцип охоты и строения челюстей.

В любом случае до Пратера-2 – восемь месяцев лёта. За эти восемь месяцев Уороннен успеет проверить курс, изучить все материалы и подготовить своё тело к 1,5 g Пратера-2. А Ларс Микельс, если ему угрожает опасность, за это время успеет множество раз умереть.

Ну, а если ему ничего не угрожает – за ложный вызов Микельсу придется заплатить немалый штраф.

Эла урчала, то игриво кусая перчатку, то начиная её лизать. А Уороннен продолжал улыбаться, но машинально, исподволь. Какая-то внутренняя уверенность говорила ему: кажется, это дело было всё-таки первым настоящим за шесть столетий его вахт.

* * *

Вид с холма открывался унылый: неровное красное поле упиралось вдалеке в изломанные чёрные глыбы – выходы скальных пород; низкое, мутноватое, как дно бутылки, небо, и солнце Пратера-2, красновато-желтое, то и дело ныряющее в клочья пыльных облаков.

Уороннен чувствовал спиной узкую тень скайфиш – такую надежную. Конечно, если что-то пойдет не так, Зи-Джи даст команду скайфиш, каким образом вытаскивать его из передряги, но сейчас в этой тени было гораздо спокойнее.

Уороннен приземлился на плоском холме за пределами обзора из лагеря Микельса. Теперь путь был неблизкий, но это лучше, чем соваться в гущу событий без предварительного осмотра.

Разведка атмосферных ботов его озадачила.

Да, лагерь Микельса был на месте. И функционировал. От шахт до реструктор-фабрики сновали роботизированные вагонетки – у самой фабрики уже скопилась отвалы руды и шлака. Часть влагосборников была поставлена и укомплектована. Недалеко от лагеря на стартовом столе находился корабль – по характеристикам, корабль Ларса Микельса. Но – что самое странное – лагерь Микельса превратился в посёлок. Низина, похожая на ударный кратер, или на высохшее дно озера, вместила дюжину однотипных помещений. Реструктор Микельса производил стандартные здания, и ошибиться в их назначении было трудно. Но весь посёлок казался пустым. По единственной улице гоняло пыль. А в ответ на запросы Уороннена приходило только унылое гудение атмосферных помех.

Покидая тень скайфиш, Уороннен ощутил легкий холодок невольной тревоги.

Глинистая почва сыпалась под ногами. Редкие метелки бурой травы, точно ороговевшие водоросли, придавали земле болезненный вид – ни дать ни взять, последствия атомной катастрофы.

Спустя десять стандартных минут на горизонте блеснула холодным светом точка – не больше игольного ушка. Уороннен достал из поясной сумки бинокль. Приблизив линзы к глазам, увидел корабль Микельса – с ржавыми потеками, но ещё отражающий свет своим термопокрытием. Выставленные пандусы напоминали шпаги, пронзающие акульи бока корабля. Гусеничные автоботы затаскивали внутрь огромные контейнеры с чем-то глинисто-красным. Автоботов скопилась целая колонна. Людей или роботов видно не было.

Уороннен проверил, легко ли фризер выходит из кобуры.

Через пару сотен шагов Зи-Джи дала комбинезону команду ввести Уороннену стимулятор – анаэробная нагрузка становилась слишком серьезной для его организма. Дышать было тяжело, спина и плечи под 1,5 g быстро сделались деревянными, будто он тащил на себе невидимый железный ящик.

Только тут Уороннен заметил, что характер растительности изменился. От метёлок красной травы остались лишь жёсткая на вид стерня – траву скосили ровно, как газон. Ещё через сотню шагов стало заметно, что скошенная трава растет близкими друг к другу рядами.

Уороннен остановился.

Какой в этом смысл? Выращивать модифицированные терра-культуры – это одно, но местную растительность? Может это и есть то, что нашёл тут Микельс? Наркотик – не до конца изученный и ещё не отмеченный в списках… Какое-то время он будет даже легален… Если так, то Контора загребет на этом кучу денег. И комиссионные… Уороннен ощутил необычайный прилив сил. Комиссионные будут огромными!

Уороннен растёр обрезанный стебель в ладонях, даже сквозь перчатки ощущая колкую сухость, ссыпал крошку в герметичный карман.

Светило Пратера висело на месте как шляпка ржавого гвоздя. Ветер толкал в спину, но невидимый железный ящик давил на плечи всё так же сильно. Глаза заливало потом – комбинезон Конторы не справлялся с его отводом. Приходилось оттягивать маску и вытирать лоб перчаткой; нос тут же забивался пылью.

Корабль Микельса приблизился. Показался посёлок – из низины торчали верхушки куполообразных крыш.

И вот он весь – лагерь Микельса – как на ладони. Жмущиеся друг к другу жилые постройки. Квадраты складов – шеренгой, точно пузатые солдаты. Тут и там зонты влагосборников. Реструктор-фабрика в дальнем конце поселка склонилась на бок – видимо, там уже шел процесс автоматического свертывания.

Уороннен так увлекся созерцанием панорамы – будто кукольный городок раскинулся у его ног – что не сразу заметил человека прямо перед собой, внизу.

Человек работал у влагосборника. Отсюда он был похож на лилипута, пританцовывающего в тени большого зонтичного растения. Он стоял спиной к Уороннену и, видимо, поэтому не заметил его, торчащего на фоне неба.

Уороннен начал спускаться. Мелкие камни осыпались вниз как морская галька – Уороннен взмахивал руками, старался двигаться медленно. И тихо. Возможность подобраться незамеченным. Внезапное появление. Первая реакция, эмоция, которую не успеваешь спрятать – она могла сказать многое.

Человек был поглощен работой. Невысокий. Коротко стриженая голова, крепкая шея. Одет легко: брезентовые штаны, чёрная рубаха с закатанными рукавами. Маски на лице нет – ветер гнал пыль поверху, внизу воздух был чище.

Спустившись, Уороннен стянул с лица маску, откинул капюшон. Гул ветра ударил в уши.

Человек свертывал конденсплёнку в чехол. Замер – на мгновение, как ящерица, инстинктивно притворяющаяся мертвой. Уороннен успел заметить, как дрогнули плечи, прежде чем человек резко повернулся.

На лице – короткий испуг, удивление, и… – оно окаменело, словно напряглась каждая лицевая мышца.

Микельс.

Он был таким, каким Уороннен видел его в личном деле. На щеках продольными бороздами пролегали морщины, на висках белела седина – вот и все изменения за две сотни стандартных лет.

– Ларс Микельс? – Уороннен ощутил, как взгляд человека скользнул по эмблеме Конторы на его груди. – Номер индивидуальной страховки 1077829 С-М?

– Да.

Жестко и, кажется, с вызовом.

– Я Ола Уороннен, представитель «Рэндер-энд-Рэндерс». Страховщик первого класса. Думаю, вы понимаете, почему я здесь.

И он огляделся – медленно, картинно, как хозяин, как лев, вернувшийся в свой прайд; невербальный жест, говорящий: вот, теперь всё это принадлежит нам.

Человек сжал губы, однако от Уороненна не укрылось, что за реакцией неприятия было что-то ещё, что-то недоверчивое, пугливое, как у животного.

Уороннен вытащил из кармана белый шар анализатора.

– Сожмите в руке.

Сделав пару чётких шагов – даже слишком четких – Уороннен вложил шар в открытую ладонь, загорелую и крепкую, как клешня. Уороннен был на полголовы выше и чуть шире в плечах, но организм Микельса давно уже свыкся с условиями Пратера-2. Завяжись между ними драка, Уороненну пришлось бы несладко.

Шар в руке человека вспыхнул зелёным. Маркеры ДНК и капиллярного следа совпадали с образцами Ларса Микельса на девяносто девять процентов.

– Это ваше жилое помещение? – Уороннен боднул головой в сторону ближайшего дома и, не дожидаясь ответа, шагнул к двери.

Он держал себя уверенно, говорил сухо, официально. Но сейчас он весь внутренне сжался. Микельс шёл следом. Уороннен оказался спиной к нему – был беззащитен. Если Микельс попробует напасть… Применение физической силы к работнику «Рэндер-энд-Рэндерс» грозило штрафом. И часть этого штрафа уходила на счёт работника, против которого применена сила.

Вакуумный замок щёлкнул. Уороннен ступил в комнату, обернулся. Микельс запирал дверь. Нападать он, кажется, не собирался.

Уороннен разочарованно опустился в ближайшее кресло. Огляделся. Всю комнату заливал желтоватый свет – под спектр солнца Терры. На полу вразброс стояли ящики из непрозрачного пластика. К дальней стене прижалась кровать с гидроматрацем. У другой стены – грязная кулинарная машина. Стол, несколько кресел – всё в каком-то беспорядке. Межкомнатные двери глухо прикрыты. Он что, жил тут, в одной комнате стандартного двухэтажного дома? Что тогда в других комнатах? Что в других домах? Зачем они вообще?

Беспокойство стянуло Уороннену глотку. Он в очередной раз ощутил, что дело идет как-то не так, что во всем есть что-то странное… Странные мелочи, мелкие вопросы. И ответа на них он пока не мог нащупать.

Микельс стоял у входной двери, широко расставив ноги, скрестив мускулистые руки на груди – невербальная попытка доказать, что хозяин тут всё-таки он.

В комнате было прохладно. Остывающий пот холодил кожу на лбу.

– Не сделаете лимонад?

– Что? – Брови Микельс дернулись вверх. – С какой это стати?

– В горле саднит. У вас тут пекло, не иначе! – И подавшись вперёд, Уороннен понизил голос до шепота. – На что вы надеялись, Микельс? Изменить личность, да? Я слышал, за Проксимой можно сделать замену костного мозга. Без проблем – плати деньги, и вот тебе новое ДНК. И прощай, Ларс Микельс! Прощай чеки «Рэндер-энд-Рэндерс»!.. Поверьте, Микельс, мы проходили это множество раз. Это сейчас разница между должником и преступником кажется незначительной. Здесь, вдали от цивилизации… Но «вдали от цивилизации» не значит «вдали от нас»! Должник – это… Это ведь… Найдите кого-нибудь, кто не должен «Рэндер-энд-Рэндерс»! Все должны. Кто-то больше, кто-то меньше. Всякий, кто хочет играть, платит за вход. «Рэндер-энд-Рэндерс» – как мать, которая вкладывает в своих детей. А вы ещё можете досрочно всё погасить… Таково ремесло. Сами знаете: немного удачи – и вот оно, богатство. Чего только не рассеяно в этой ледяной пустыне…. А попробуете сбежать – за вашу голову выставят ценник. Вам ведь понятно?

Уороннен откинулся на спинку кресла и положил руку на фризер.

– Микельс, – доверительно прибавил он. – Вы не первый, кто пытается убежать от одних долгов, делая массу других. Но уплата штрафа дешевле, чем рандеву с Отделом Взысканий. Верно, Микельс?

Губы Микельса сжались в улыбку – сардоническую, бесцветную, как ухмылка силиконовой маски.

– Ошибка. Случайность. Всё – ошибка.

– Конечно. Случайность, ошибка… Но у вас было восемь месяцев, чтобы её исправить, обойтись меньшими суммами.

– Передатчик сломан…

– Вы чинили его восемь месяцев? Лагерь в порядке. Погрузка идёт полным ходом. И наша техника работает исправно. Реструкторы создали бы сотню, тысячу передатчиков за восемь месяцев.

Микельс отвернулся. Подошёл к кулинарной машине, стал набирать коды.

«Лимонад делает», – с удивлением подумал Уороннен.

До него донеслось тихое – тот шепот, что слышен громче, чем иная речь:

– А, не понимаете. Контора… Вы сами… Вся служба страховщиков – придаток к железкам… Никчёмный придаток к железкам. Если бы что-то случилось, я был трижды… У меня и кости бы высохли!.. Падальщики. Трофейная команда. И бельё бы с трупа стянули в счёт долгов.

Микельс уперся руками о стол, казалось, голова его провалилась куда-то вниз, в плечи.

– Я уже трижды должник! Питомец… Макс… Доберман… Я не знаю, что с ним… Он просто… Он просто… Не рассчитаться перед Конторой!

Уороннену вспомнилась Эла. Она теперь там, на орбите, в огромном пустом корабле. И ухаживает за ней механическая рука.

– Вот что, Микельс, – сказал он чуть жестче, чем собирался. – Сначала опись. Потом рассчитаем сумму выкупа, арендные взносы. Оборудование остаётся у вас – если пожелаете. Конечно, стоимость теперь будет выше. Корабль, вся техника… Никто не отнимает у вас свободу и возможность заработка. Просто наши отношения будут… Скажем так, гораздо плотнее. И процент нашей доли – выше. «Рэндер-энд-Рэндерс» всегда даёт шанс отработать долги. Однако… – Он выдержал паузу. – Расскажите о наркотике.

Микельс повернулся. Глаза у него были округлыми, влажно блестящими.

– Наркотике?

– Да, Микельс. Наркотике.

– Каком это?..

– У вас его целое поле. Наркотик, который вы тут нашли. Сейчас роботы грузят его на корабль. Целые контейнеры. Ну, вспоминайте.

Какое-тот время Микельс продолжал смотреть на него так, будто они разговаривали на разных языках. Затем что-то в лице его дернулось. Он подался вперед и закинул вверх голову, словно пытался рассмотреть что-то на потолке.

– А, как же, как же!.. Наркотики! Да… Наркотики… Да это же трава! Обычная трава! Местная растительность. Они ведь её едят – местную растительность! Разве не ясно?

– Они?

– Они. Куоры…

Наступило молчание – короткое, но ощутимое, точно этим молчанием, как ногтем по бумаге, провели невидимую черту.

В Микельсе опять что-то поменялось. Он смахнул со лба тощую седую прядь – движение было нервным.

– Ну… – наконец протянул он. – Я называю их куоры. Наверное, есть другое название. Чего-то-там-Пратера. Не знаю, кто этот Пратер, но скромником он точно не был… Я давал им другую пищу, свою пищу. Они её едят, но больше любят эту. Эту свою траву. Я, конечно, набрал семян, набрал образцов. Я уже могу синтезировать её, но не в таких же количествах… Я не думал, что их будет так много! Так много! Они приходили и приходили. Они даже дрались за пищу и место. Грызлись! Между собой. На это смотреть невозможно. Неестественно. Пришлось сеять поле. Чёртово поле – адская работа! Но я не уверен. Не уверен, что хватит. В Зелёной комнате много не вырастишь. Хватит ли её в полёте? Не знаю. Просто не знаю! – Микельс словно перестал замечать Уороннена. Над переносицей у него образовалась глубокая складка. Глаза забегали из стороны в сторону, будто не зная, за что зацепиться. – Уместить. Я их и уместить-то не могу. А если они начнут размножаться? Ведь обязательно начнут. Корабль просто не вместит. Но оставить – нет-нет-нет! Ни одного. Ни одного! Здесь пустыня, здесь голод. Не выживут. Они и так вымирают. Такие тощие, голодные. Куоры – вымирают!

«Так вот оно что! – понял Уороннен. – В космосе. Без питомца. Что там с его догом? Чувство вины за питомца. Придумал себе друзей, которых нужно спасать… – Указательный палец уперся в спуск фризера. – Свихнулся».

– Днём спят. Днём слишком жарко. Сами они не прокормятся. А ночью здесь холод, настоящая стужа. Они умирают с голода. Я видел, как они умирают с голода. Десятками! – Грубоватый голос Микельса дребезжал почти детской растерянностью.

– Микельс! – попытался прервать его Уороннен. – Микельс! Мы теряем время. В ваших же интересах переподписать контракт как можно быстрее.

Микельс уставился на него, будто Уороннен только что возник из пустоты.

– А на вашем корабле хватит места?.. Вы, конечно, скажете, что теперь они принадлежат вам… Ладно, пусть. Пусть так. Но ведь их нельзя оставлять!

– Микельс. – Уороннен пытался изобразить улыбку, но это было не так легко – внезапное мышечное напряжение стянуло ему лицо. – Микельс. Мы не посягаем на то, что не указано в первичном контракте. «Рэндер-энд-Рэндерс» не меняет правил. Контракт для нас священен. И только мы даём возможность заработать состояние честным трудом. Только «Рэндер-энд-Рэндерс» оберегает своих клиентов. Только «Рэндер-энд-Рэндерс» выдаёт в частное пользование технологии, которые…

Сосредоточившись на Микельсе, ловя каждое его движение, он только сейчас заметил, что ближайшая межкомнатная дверь приоткрыта – чуть-чуть, на ширину ладони. И, кажется, она открылась только сейчас. Он уже собирался вернуться к Микельсу, продолжая пичкать его инструкциями из буклетов «Рэндер-энд-Рэндерс», незаметно держа его на прицеле, но тут из приоткрытой двери выскользнуло нечто живое.

Небольшое существо – дюймов двадцать в длину – оно припадало к полу как ящерица. Глиняно-красная шерсть с чёрной полосой по хребту. Три пары лап. Передняя часть тела приподнята почти вертикально. Маленькая округлая голова на короткой шее. Чёрное пятнышко носа, узкая прорезь рта с ровной полоской зубов. И большущие как плошки глаза лазурного цвета, будто два зеркальца отражающих море и далёкое, почти забытое небо Терры.

Забавно переваливаясь, существо приблизилось, замерло, шевеля короткими треугольными ушками. Уороннен заметил, что у существа есть хвост – короткий и плоский. С явной опаской существо сделало ещё пару движений, оказалось прямо у ног Уороннена. Будто не решаясь, протянуло передние лапы с четырьмя розовыми пальцами – один палец противостоял другим как на человеческой ладони – коснулся синей штанины фирменного комбинезона. Уороннен ощутил теплоту, мягкими волнами прилившую к его горлу. Захотелось погладить жёлтую шерсть, почесать за дрожащими ушами. И эти глаза – они казались всё больше и больше, всё глубже и глубже. Он уже потянулся к нелепой, забавной мордашке. Но тут существо исчезло – его будто выдернули из вида. Мелькнуло перекошенное лицо Микельса. Уороннен машинально выхватил фризер, надавил на спуск. Микельс вскрикнул. Существо выпало из его рук и, тонко взвизгнув «куор!», шмыгнуло в приоткрытую дверь.

– Чёрт возьми, Микельс! – Уороннен стоял, целясь в упор.

Микельс растирал побелевшую ладонь. Воздух шипением проходил сквозь сжатые зубы.

– Я поставил фризер на максимум, – предупредил Уороннен. – Ещё один фокус – жидкости в вашем теле замерзнут и разорвут клетки изнутри! Что это было, чёрт возьми?

И тут же понял: куоры, конечно же, куоры. Настоящие куоры.

Внешний вид – да, что-то припоминалось, было в отчётах, какие-то местные никчемные грызуны. И тут же он вспомнил глаза – в них действительно что-то блестело, вспыхивали тонкие искры – лазурь неба, тонущая в лазури вод. А как оно забавно передвигалось, как пёс виляющий хвостом, – да нет, как сам виляющий в покорной радости собачий хвост. Уороннен понял, что улыбается. Пальцы у куор маленькие и розовые…

Микельс сжимал и разжимал онемевшую кисть.

– Вы… Вы же говорили… они не нужны! Сказали… не будете забирать!

За стенкой началось какое-то шевеление, будто там оживало нечто большое и неповоротливое.

Уороннен тревожно отступил от приоткрытой двери.

– Что случилось, Микельс? Почему «Ограничение свободы»?

– Я же… Я же говорил: ошибка. Они любопытны. Им всё нужно потрогать, всё изучить. Я же просто не знал. Вещи падают и бьются. Но тогда я не знал…

Шевеление становилось всё громче. Несколько дверей приоткрылось, и из черноты отражённым светом блестели фосфоресцирующие плошки лазурных глаз.

– Микельс, надо идти.

– Зачем?

Уороннен нацелил дуло фризера в складку его бровей:

– Надо. Идти.

Микельс засопел, но поплёлся в сторону двери.

«Какой же он безвольный», – подумал Уороннен, и от этой мысли ему сделалось особенно не по себе.

Выходя, Уороннен успел заметить, что несколько куор ощупывают ножки кресла, в котором он недавно сидел. Дверь встала в пазы, будто стирая эту картинку.

Светило Пратера-2 всё так же висело на небе, всё так же ветер гнал пыль высоко над головой, но теперь сам лагерь казался Уороннену иным. Влагосборники. Многие уже демонтированы, но их и сейчас больше, чем нужно одному человеку. И дома…

– Что в домах, Микельс? – И тут же ответил сам: – Куоры…

Ну, конечно, реструктор Микельса ограничен стандартными сооружениями – где там планировка для шестиногих грызунов. А в ангарах им, стало быть, не комфортно… Но сколько ресурсов ушло на каждый дом? И времени?

– Микельс, что вы заработали на этой планете?

Микельс криво усмехнулся, и Уороннен отметил: здесь, отделённый от куор толщиной экранированных стен, этот парень куда как агрессивней.

– Я отдам каждый грамм руды, что вытащил из этой глыбы. Но Контора – нет, Контора на этом не разбогатеет!

Ничего, понял Уороннен. Все ресурсы шли на дома, вся энергия – на рециркуляцию воды и пищи. На комфорт. Всё – на куор. Да ещё поле – как он там говорил: адская работа? Он что, переделывал роботов? Или сам вручную его обрабатывал? И не сбежал-то он лишь потому, что не успевал погрузить пищу для куор. Иной, задолжав «Рэндер-энд-Рэндерс», бросил бы всё и тут же дал деру, едва корабль Конторы замаячил бы на радарах.

– Они угрожали? Эти… куоры, они вам угрожали?

– Что? Как это? – Лицо Микельса скривилось презрением. – Как вы себе представляете. Вы же их видели. Они маленькие. Они беззащитные. Милые и беззащитные.

Бросив взгляд поверх плеча Микельса, Уороннен увидел: в дальних домах приоткрыты двери, и оттуда цепочкой, виляя из стороны в сторону, выбегают маленькие рыжеватые существа.

– Микельс, – сказал Уороннен, ощущая внезапную сухость во рту. – К кораблю. Сейчас же.

И для верности махнул дулом фризера.

Микельс недовольно сопя, стал подниматься по склону. Уороннен, пустив его вперёд, видел сгорбившуюся крепкую спину. Склон был не так уж и крут, но Уороннен поднимался с трудом – давала знать непривычная сила тяжести. Он начал задыхаться и уже заметно отстал, когда Микельс оказался на вершине и что-то прохрипел – слова унесло ветром.

Уороннена охватила паника. В таком положении он был уязвим. Микельс мог поднять какой-нибудь камень и с легкостью размозжить ему голову.

– Они идут за нами! Идут! – Наконец донеслось до Уороннена. Он обернулся. Группа куор сгрудилась у начала длинного подъема. Мерно качались из стороны в сторону маленькие головки. Большущие, точно удивлённые, глаза сверкали, словно в них горели лазурные лампочки. Ближайшие куоры ощупывали камни, на которые только что наступал Уороннен.

На Уороннена накатила волна нежности. Он почувствовал, что его тянет туда, вниз… Переборов себя, он рывками преодолел остаток пути – и, задыхаясь, оказался с Микельсом лицом к лицу.

– Они идут за нами! – повторил Микельс, на губах его играла наивная детская улыбка.

– Всё, Микельс, пора.

– Ну, нет! – улыбка Микельса заострилось. – Меня не обманешь! Вы обещали! Я их тут не оставлю!

– Мы вернёмся. Когда закончим…

– Нет! Только с ними! Я пойду только с ними! Они гибнут! Их нельзя оставлять! Смотрите. Им нужен уход, забота. И если не мы…

Уороннен поглядел вниз. Куоры поднимались – такие маленькие, беззащитные. Испуганные огромные глаза. Тревожные робкие движения. Передние лапки с маленькими пальцами, ощупывающие каждый камень. Хрупкие создания в голодном ветреном мире.

Уороннен с трудом оторвался от этого зрелища и зло выпалил:

– Нет! Мы уйдём! И оставим их здесь!

Глаза у Микельса остекленели, челюсть выпятилась. Уороннен ткнул его фризером в грудь.

– А иначе…

Микельс скользнул по оружию взглядом. И улыбка его стала ещё шире и острее, будто её наточили о грубый камень.

– Да ну. А фризер-то и раньше был на максимуме. Я вижу. Я же вижу. Вы – Контора. Делаете деньги на всём. Должники не должны умирать. Должники обязаны…

Резким движением Уороннен ударил рукоятью фризера Микельса в лицо.

– Ох!

Падая, Микельс ухватился за пояс Уороннена, повлёк за собой. Уороннен нажал на спусковой крючок.

– Ах ты!..

Уороннен, вскакивая на ноги, увидел, что Микельс держится за колено. Из-под ладоней выходил бледный пар.

– Ну, умник! А на это что скажешь!

В ответ Микельс издал нечто среднее между стоном и тяжелым выдохом. Лицо его стало прозрачным, как рыбье брюхо, глаза медленно начали закатываться, обнажая белки.

– О, нет-нет-нет!.. – Уороннен ухватил его за плечи. Выстрел фризера не смертелен, но из-за разности температур давление внутри организма падало, а Микельс получил уже второй такой выстрел.

Уороннен потянул неподъёмное тело от края низины. Пот щипал глаза. Пыльный ветер давил на спину. Браслет Зи-Джи на запястье отчаянно вибрировал.

Из низины показались первые куоры.

Сердце у Уороннена сжалось. Вот они – маленькие, с испуганными лазурными глазами. Слабые. Гибнущие тут.

Уороннен отпустил плечи Микельса. Сделал шаг в сторону куор.

Но тут ветер ударил его в спину так сильно, что он, не удержавшись, свалился на грунт. Мелькнул алый всполох, точно из-под земли пробилось новое солнце. Уороннен машинально прикрыл голову руками – ветер рванулся обратно, из кратера, с облаками камней и пыли.

Уши заложило, оставив мир в звенящем пыльном мраке. Осколки рассекли ткань перчаток. По лбу потекла горячая струйка. Боли не было – только звон в голове и пыль.

Что-то впереди расцвечивало пыльную взвесь, точно маяк в густом красном тумане. И Уороннен с запозданием, словно мысль эта шла пешим ходом через всю Вселенную, понял – скайфиш. Скайфиш выкинул перед ним трап.

Превозмогая тяжесть в мышцах, он встал на ноги, пытаясь рассмотреть Микельса. Он оказался тут же, в двух шагах, сидящий на корточках в позе богомольца и напоминающий красную глыбу.

Уороннен схватил Микельса за волосы и, дернув на себя, впихнул в распахнутый люк.

Когда они улетали, Уороннен бросил взгляд в боковые иллюминаторы. Здания в низине горели – черные прожилки в красном море огня. И над всем этим горячими спиралями вился мертвенно-белый дым.

* * *

Первым желанием Уороннена после стыковки было набрать код Станции Обеспечения. Но он мысленно отругал себя, представив голос машины, заменивший Селяйне.

Корабль ещё кружил на орбите рыжей планеты, набирая максимальную угловую скорость. Медицинские боты подлатали Микельса, и тот сидел теперь тихо с какой-то похмельной угрюмостью. Криогель медленно заполнял его криосаркофаг. Обследование не показало повреждений, кроме легкой стадии истощения, сломанного носа и кучи мелких царапин. Организм Микельса функционировал без серьезных изменений, разве что в плазме крови обнаружилось повышенное содержание окситоцина. Он был спокоен, даже вял. Говорить отказывался и вот-вот должен был погрузиться в длительный сон гибернации.

Оставив его в медицинском отсеке, Уороннен уселся в свой криосаркофаг и невольно уперся взглядом в серое пятно переговорного устройства.

Если бы Селяйне, настоящий Селяйне, был там…

На вызов Уороннена он ответил бы грубо, словно его отрывали от каких-то важных дел:

– Какого черта?

Но Уороннен сразу бы осадил:

– Чрезвычайная ситуация. Требуется перевести Пратер-2 в статус «Опасные планеты».

В ответ пришло бы какое-нибудь вопросительное мычание.

– Источник опасности, – добавил бы Уороннен. – Местные грызуны. Специфическая опасность. Можно сказать, уникальная.

И Селяйне точно посоветовал бы ему сполоснуть мозги жидким азотом.

– Нет, Селяйне, ты не понимаешь. Сигнал Микельса – действительно «Ограничение свободы». Хоть он и думал, что ошибался. То, что с ним сделали, – идеальное рабство. Куоры превратились для него в нечто более ценное, чем он сам. А ведь идеальный раб – это раб, который делает всё по своей воле. Он не чувствует, что его положение неправильное. Он не готовит бунт – он никогда о нём не подумает. И вот – венец эволюции, покоритель космоса, расселившийся по вселенной, добровольно уходит в рабство к грызунам, у которых мозг размером с грецкий орех.

На том конце, в далёкой Станции Обеспечения, наверняка повисла бы долгая тишина.

– Пратер-2 – планета со скудными ресурсами. Флора и фауна в состоянии перманентного вымирания, жесткой борьбы за ресурсы. – Уороннен вспомнил куор, сгрудившихся внизу пологого склона – маленькие рыжие пятнышки, испуганные круглые глаза. Как же это не подходило к «жесткой борьбе за ресурсы». Даже сейчас он ощутил прилив жалости и умиления. – Как они окрутили Микельса? Микельс был податлив как глина, когда они были рядом. В его плазме полно окситоцина, гормона, отвечающего за социальные связи. Могли ли они вызвать его усиленную выработку? Или он вырабатывался сам, в ответ на сложившуюся ситуацию? Но если предположить первое, значит, они производят какой-то фермент, действующий на человека, на существо другой звездной системы. Но это ведь невозможно.

Впрочем, на планете уже был человек. Азия Пратер. Девять сотен лет тому назад.

Куор он, конечно, встречал – это есть в его отчётах: они описаны как «Песчаные грызуны Пратера», хотя правильнее было бы назвать их аналогами грызунов. Но ситуации, подобной ситуации с Микельсом, не случилось. Что же произошло за эти девять сотен лет?

Уороннену вновь вспомнились забавные мордашки – воспоминания будто навсегда застряли под его веками – тревожные, пугливые, безобидные существа, настороженные движения.

Вот так же, должно быть, вышли они к лагерю Пратера, привлеченные запахами воды и пищи. Осторожные, просящие… Они и вправду выглядели незащищенными в этом пустынном красном аду. Возможно, Пратер их подкармливал – скупая документация не содержит деталей. Пратер был старым исследователем и точно знал, что опасно, а что нет. Космос вообще странное место. Всё в нём отчаянно бьется за жизнь, всё в нём нападает, подкрадывается, вырывает еду из рук вместе с самим руками. А эти существа – нет. Возможно, Пратер подкармливал не всех, а только самых милых, самых забавных, самых беззащитных. Пратер был стар, Пратер был утомлен холодным одиночеством звезд. Возможно, эти самые беззащитные и забавные единственные и выжили в популяции.

Пратер стал для куор источником выживания, и способ этого выживания – казаться незащищённым, трогательным.

Для природы нет ничего уникального. Животные, вся экосистема планеты не знает, что есть какое-то «вне», из которого приходят чужаки. Если что-то есть, значит, это есть всегда. На планете появился Азия Пратер. И принёс с собой изобилие. Ничтожное по меркам человека, но огромное по меркам скупой планеты. Он был источником жизни, и куоры начали к нему приспосабливаться. Но Пратер улетел. А изменения в куорах остались – спали девять сотен лет, почти полторы тысячи поколений. В условиях вечного голода природа не разбрасывается способами выживания. Девять сотен лет, почти полторы тысячи поколений. Пока не появился новый человек, новый Пратер – Ларс Микельс.

«Они приходили и приходили». Смогли ли они выработать некий фермент, провоцирующий выработку окситоцина, или сам их вид – вид обновленных куор, сплошь несчастных, сплошь милых, сплошь беззащитных – вызвал в нем выброс окситоцина? Выброс гормона, встроенного в сложную систему, вызывающую ту фундаментальную потребность в доверии к окружающему миру, что почти исчезла за тысячелетия космических странствий, тысячелетия столкновений с чуждым, голодным и злым.

Ларс Микельс, хомо сапиенс, имеющий огромные технические возможности, обеспечивал их лучшим. И делал это в ущерб себе – у него ведь легкая форма истощения – и был этому только рад!

Идеальная форма паразитирования – паразитирование на человечности. Особенно если человек устал завоёвывать, осваивать, нести груз доминантного вида во враждебной и странной вселенной, устал забывать, что главное в нём – всё-таки сострадание и доброта. И не устало ли от этого всё человечество?

Уороннен вспомнил то ощущение – там, у края низины – похожее на впрыскивание в вены живого, щемящего сердце тепла…

Микельс собирался вывезти куор с планеты. Не успей Уороннен, он бы вполне это сделал. И что тогда? Столкновения с другими людьми неизбежно – ведь человечество, так или иначе, всюду. Куоры расселились бы от планеты к планете, как чума, как мозговая плесень. Человечество само расселило бы их по Вселенной, создало бы для них условия на каждой планете, в обход инструкций и санитарных кордонов, – он ведь помнил то экзальтированное состояние Микельса. И вот венец эволюции превращается в обслугу для ничтожных грызунов. Всё для них, а не для себя. Потому что они милы, беззащитны, забавны…

Уороннену стало жарко. Он потянулся и тронул сенсор переговорного устройства. Ожидая ответа, успел подумать: выходит, главный не тот, кто сильнее и умнее. Главный тот, кто управляет самым умным и сильным. И зачем тогда нужен этот чёртов разум – чтобы потерять его и стать рабом?

Но эту мысль тут же сменила другая: и всё из-за того, что человек сделал для беззащитных существ, то, что не должен, – проявил человечность? И это скатило огромный камень с вершины горы – сильнее, чем холодность или откровенное насилие. Неужели человечность и Вселенная несовместимы?

– Да, Ола. – послышался хрипловатый учтивый голос. – Твое задание выполнено?

– Запрос на перевод Пратер-2 в категорию «Опасные планеты».

И через долгие, пустые – пустые от слов, пустые от мыслей – минуты ожидания:

– Запрос принят. Я отправил его в Отдел Корректировки «Рэндер-энд-Рэндерс». Нам нужно обоснование. Какова сохранность арендованной техники?

Робот. Конечно, ему отвечал робот.

– Объект, Ларс Микельс, номер индивидуальной страховки 1077829 С-М, стал жертвой биологической угрозы нового типа. Арендованная техника потеряна. Взыскать сопутствующие проценты мне видится невозможным. Отчёт и записи Зи-Джи я оправляю в Отдел Расследований. – Ведь это моё последнее дело, внезапно подумал он, и я делаю его как надо. – Оставляю решение финансовых вопросов на Юридический Отдел Головного офиса.

И не дожидаясь ответа, Уороннен вырубил связь.

Да, будет расследование. Контора не получит прибыли, а значит, расследование будет серьёзным. Уороннен понимал, что все его действия были правильными. Ситуативно правильными. Но Контора вцепится в них с Микельсом зубами и перевернет на планете каждый камень, чтобы найти козла отпущения.

Чувствуя легкую слабость, Уороннен поднялся из криосаркофага и нырнул в цилиндрический коридор. Невесомость успокаивала, как купание в тёплой воде.

Да, они перевернут каждый камень, надеясь взыскать с них вдвое больше потерянного. Вокруг Пратера-2 начнется такое шевеление, которого тут отродясь не бывало. И это притянет сторонние взгляды. А когда всё закончится – пары-тройки встреч с куорами будет достаточно – и планету закроют, появятся горячие головы, которым непременно нужно будет на неё свалиться. Они всегда находятся – такова уж природа человека. В секторе вновь будет полно людей – попадающих в беду, ломающих технику, запаздывающих со счетами, и прочее, и прочее. Как тут обойтись без страховщика? И – почему бы и нет – именно того, что остановил самое необычное из всех возможных порабощений человеческой расы.

Уороннен улыбнулся – и на Станции Обеспечения тоже придётся поработать человеку. Возможно, даже брюзжащему старику с хриплым голосом… Всё может быть.

Он медленно плыл, отталкиваясь от поручней.

А ведь Микельс, сам того не подозревая, оказался прав – «Ограничение свободы»! Вот он, человек, – не только инструкции и протоколы, а то таинственное ощущение, заставляющее его делать что-то неверно, но при этом более правильно. И разве у куор были шансы? Как не замуровывай разум, он прорвётся. Рано или поздно талант куор не сработает, и человек очнется, увидит, кем он стал – рабом существ в десятки раз глупее его – что он разнёс их от планеты к планете, как споры; что он стал лишь обслугой, функцией. И пусть это увидит всего один человек – этого достаточно, за ним рано или поздно пойдут другие. Шоры спадут.

Он улыбался.

Нет, человечество не так легко победить.

Он летел, энергичнее отталкиваясь руками. Чувство космического одиночества отступило – там, за белой дверью, его ждала Эла.

Эла любила, когда за ней ухаживали не роботы, а он, её хозяин. Она линяла, и нужно было как следует её вычесать. Налить воды. Почистить лоток. Насыпать любимый корм. Погладить. Убрать комнату. Поиграть. Вычесать. Налить воды. Сменить лоток…

Владимир Юрченко

Проклятая земля

* * *

Бурый с рыжими подпалинами мамонт, медленно переставляя тяжелые ноги, вел к широкой реке стадо из шести огромных животных. Они шли друг за другом, мерно покачивая грузными телами и запрокидывали массивные головы в тщетных попытках отогнать гнус. Последним, вцепившись хоботком в хвост матери, перебирал тонкими ножками крохотный мамонтенок. На берегу стадо остановилось. Вожак постоял несколько секунд и, не решившись зайти в холодную воду, побрел вдоль реки.

– Леша, ты снимаешь? – горячо зашептала Томилина. – Мы нашли их!

– Не шуми, услышат! – сквозь зубы прошипел оператор.

Внезапно старый мамонт остановился и стал тревожно оглядываться. Его хобот, явно принюхиваясь к чему-то, нервно изгибался и двигался из стороны в сторону.

– Леша, мне кажется, они кого-то боятся!

Остальные мамонты тоже остановились, образовав круг, внутри которого остался детеныш. Они подняли кверху хоботы, выставив вперед белые бивни.

– Что-то не так, Лена! – оператор приподнялся над небольшим углублением, которое они вырыли накануне и прикрыли сетью.

– Ты куда? – Томилина вцепилась в куртку оператора, однако тот упрямо пытался вылезти из укрытия.

– Боже! – его голос вдруг резко осип. – Кто это? Лена, он сейчас прыгнет на нас! Бежим!

Камера в руках оператора немилосердно тряслась. В объективе поочерёдно замелькали серое небо, река и пожухлая трава. На мгновение появился летящий в прыжке зверь с отливающей желтым шкурой. После чего камера упала на землю и послышался истошный женский крик: «Леша-а-а! Помоги!»

Panthera leo spelaea

Палеонтолог Павел Подгорный, высокий, сухой и поджарый как гончая, с короткой стрижкой и трехдневной щетиной, щелкнул выключателем, и в небольшой университетской аудитории зажегся свет. Пляшущая картинка на экране потеряла яркость и остановилась.

– Дальше два часа и сорок три минуты тишины. Камера лежала на земле и работала, пока не закончился заряд. Ни звука, ни движения, не считая ползающих по объективу насекомых.

– Люди? – вопросительно взглянул на палеонтолога стоявший у входной двери молодой человек лет тридцати с небольшим. Он был чуть выше среднего роста, тонкий в талии, с широкими плечами. Высокий лоб, короткие русые волосы и синие с прищуром глаза придавали его лицу неуловимое очарование хищника, готового в любую секунду распрощаться с напускной ленцой и наброситься на жертву.

– Коллеги, – Подгорный повернулся к немногочисленным сидящим в зале, – прошу познакомиться. Олег Владимирович Берест, антрополог, кандидат наук. Направлен к нам в качестве представителя Экспертного совета РАН, чтобы разобраться в этой непростой ситуации.

Берест приветственно кивнул и снова вопросительно взглянул на палеонтолога.

– На месте работали спасатели и полиция. Никого не нашли, – Павел кивнул в сторону молчаливого якута, сидевшего у окна. – По нашей просьбе со следственно-оперативной группой вылетал местный охотник Булчут Егоров, он обнаружил их вещи.

Широкоскулый якут, с красным, обгоревшим на солнце лицом, достал из поношенного солдатского мешка охапку верхней одежды.

– Это все, что осталось, – осипшим голосом произнес он. – Одежда была скомкана, как будто ее срывали на бегу.

– Вот здесь, – Подгорный ткнул фломастером в висевшую на планшете карту, – нашли камеру, фотоаппарат и спутниковый телефон.

– Волки или медведи могли напасть на людей? – спросил Берест.

– Не сезон еще. – Якут отрицательно покачал головой. – Хищники не голодны, добычи много. Да и не похоже на них. Ни крови, ни других следов. Такого не бывает.

– Можно я перебью? – тощий мужчина с куцей профессорской бородкой на нервном лице вскочил из-за стола.

– Это Эдуард Петрович Данченко, криптозоолог, – быстро шепнул Подгорный Бересту, – из какой-то очередной академии альтернативных наук. Он один из организаторов самодеятельной экспедиции по поискам мамонта.

– Какие волки, какие медведи? – от негодования Данченко звонко хлопнул рукой по столешнице. – Вы не понимаете всей значимости великого открытия! Они же обнаружили мамонтов! Живых!

– Успокойтесь, – Подгорный примирительно поднял обе руки вверх. – Кроме видео, ничего у вас пока нет.

– Как нет! – засуетился Данченко. – Это же неопровержимое доказательство!

– Ну да, – скептически фыркнул палеонтолог.

– Подождите! – перебил их Берест. – Мы специально собрались, чтобы определить необходимость вылета и подтверждения видеозаписи. Могла группа Томилиной уйти вслед за мамонтами?

– Без одежды, в тундре, вряд ли, – хмыкнул Подгорный.

– Павел, покажи мне момент, где слышны крики.

На экране разноцветной рябью замелькали проматываемые кадры.

– Останови! – внезапно произнес Берест.

На мониторе застыла фигура летящего в прыжке зверя. Стоп-кадр давал смазанную картинку, однако сморщенная в оскале морда зверя, клыки и иссиня-черный треугольный нос выдавали представителя семейства кошачьих.

– Пещерный лев? – вопросительно взглянул он на Подгорного.

Палеонтолог кивнул и покопался на рабочем столе ноутбука, нажал на дистанционный пульт и сменил картинку.

На экране появилось изображение грациозного зверя. Хищник, отдаленно напоминавший одновременно и льва без гривы, и тигра, готовился к прыжку.

– Panthera leo spelaea, – проговорил он на латинском, – вернее, какой-то его подвид. Представитель мамонтовой фауны.

– И когда он вымер? – Берест пристально рассматривал картинку на мониторе.

– Десять тысяч лет назад или около того.

– Видимо, не вымер! – проворчал Данченко. – Томилиной и Ильину нужно памятник поставить. Они открыли для науки сразу два считавшихся исчезнувшими вида.

Берест подошел к окну и задумчиво посмотрел на город. Над Якутском стояло марево. Потоки горячего воздуха устремлялись вверх от раскаленного асфальта, придавая домам волнистые очертания. Бродячие собаки, одуревшие от непривычной жары, вывалив языки, едва перебирали лапами в поисках спасительной тени. Редкие прохожие останавливались у киосков с мороженным, где пухлые продавщицы перевыполняли планы продаж. Напуганный лучами жгучего солнца, исчез гнус.

«Самое время для экспедиции, пока жара в тундрене сменилась длинными проливными дождями», – подумал Берест, однако вслух произнес совсем другое.

– Не похоже на обман. Смонтировать высококачественную подделку в полевых условиях невозможно, если, конечно, видео не привезли с собой.

Он повернулся к охотнику.

– Картинка на этих кадрах действительно совпадает с пейзажем на месте, где вы обнаружили камеру и остальные вещи?

– Да, начальник. Я нашел место, где они прятались. Плохо прятались, я удивился, что сэлии их сразу не увидели.

– Кто? – удивился Олег.

– Так называют мамонта сахалар, то есть якуты, – поправил себя Булчут.

– А вы его когда-нибудь видели?

– Я – нет. Но дед моего отца встречался с ними. Еще до войны. Тогда так же жарко было. Отец плохо помнил эти, э-э-э… кэпсээн, – Булчут напрягся, пытаясь вспомнить русское слово.

– Рассказы, – быстро подсказал Подгорный.

– Да, правильно. Он маленьким был, когда дед ему рассказывал, сильно не запоминал, считал их сказками. Дед отца был аатырбыт булчут, знаменитый охотник по-нашему. Однажды ушел на охоту в места, где живут алан, вы их юкагирами называете. Про него никто ничего не знал почти год, думали, сгинул. Однако, когда началась война, он вернулся. Рассказывал, что видел странных зверей. Один был точно сэлии, а вот другой – носорог, только… – Булчут неожиданно усмехнулся, обнажив мелкие желтоватые зубы. – У этого два рога из носа росли. Еще он видел огромных больных медведей и тигра, только без полос, с большими клыками и передними лапами, которые были выше задних.

Якут немного помолчал, потом с горечью добавил.

– Над ним смеялись, считали, с ума сошел. Но он был нормальный, с алаями жил, охотился. А потом его на войну взяли, снайпером. В конце уже, в Кенигсберге, его миной убило.

На несколько секунд воцарилась абсолютная тишина. Подгорный странно смотрел на якута. Данченко, с резко покрасневшим лицом, инстинктивно потирал ладони, хрустя суставами, и сдавленно прокашливался, словно готовился произнести победную речь.

Олег повернулся к Подгорному.

– Что скажете?

Палеонтолог зло посмотрел на Береста и Данченко.

– Носорог шерстистый, сибирский вид. Вымер даже раньше мамонта, тигр с клыками – это кто-то из гомотериевых. Больной гигантский медведь, скорее всего, подвид пещерного, у него задняя часть была приземистой и короткий скошенный лоб. Действительно за больного зверя можно принять.

– А я что говорил! – Данченко победно огляделся. – Это величайшее открытие!

– Ага, – фыркнул Подгорный. – Вы бы глазки мечтательно не закатывали в преддверии всемирной славы. Блеф это все!

Проклятая земля

Небольшое углубление в прибрежной глине Олег пропустил, посчитав его следом от унесенного течением камня. Однако якут остановился и внимательно стал разглядывать присыпанную песком ямку. Несколько раз тыкнул в нее лезвием ножа, расковыряв слой глины, а затем стал беспокойно озираться по сторонам. Обнаружив похожие ямки, досадливо поморщился.

– Начальник, это волки. Небольшая стая. Она от кого-то убегала.

– И что с того? – перебил охотника Подгорный и, воспользовавшись небольшой передышкой, устало сел на сухой ягель.

– А то, что волки просто так убегать не будут. Олень вошел в пору, самое удачное время для охоты, а они уходят с кормовых мест.

– Может медведь их согнал? – предположил Олег.

– Следов медведя совсем нет, – пожал плечами якут и продолжил тревожно осматривать берег.

Вдоль безымянной речки они шли уже второй день, обходя болотистые места. Извилистое русло тянулось среди покрытых тонким слоем дёрна ледяных холмов-булгунняхов, периодически растекаясь на равнине, и снова терялось в промёрзших глинистых сопках.

Сразу после прилета Берест вместе с проводником-охотником, Подгорным и напросившимся на поиски криптозоологом тщательно проверили место встречи телегруппы с таинственными животными. Однако никаких зацепок найти не удалось. После первой ночевки охотник стал вести себя странно. Он постоянно уходил к озерам и терялся там на час-другой, после чего возвращался хмурым и неразговорчивым. Иногда Берест видел, как якут на вершине очередного булгунняха разглядывает окрестности в оптический прицел. На все вопросы Береста и членов группы он что-то невнятно мычал под нос, отворачивался и снова уходил в тундру.

Ночью, разогрев на костре остатки крепкого чая, Олег разбудил охотника. Берест упорно называл это время суток именно ночью, хотя полярный день еще не закончился, и тундра щедро освещалась солнцем.

Разбуженный якут неторопливо набил самосадом костяную трубку, долго и тщательно ее разжигал, смакуя едкий табачный дым.

– Рассказывай, что не так?

– Все не так, начальник. Два дня ищу следы и ничего не нахожу, – задумчиво сказал он. – Все облазил: и место, где пропали, и там, куда могли их утащить, – ничего нет. Совсем. Не может быть, чтобы сэлии ходил по тундре и следов не оставлял. Отпечаток от лапы волка через месяц можно увидеть. А тут двух недель не прошло, и чисто все, как будто по воздуху они летали. Не нравится мне тут. Не зря старые охотники предупреждали, что проклятая земля.

– Проклятая?

– Юкагиры стараются в этих местах без лишней нужды не появляться. Они считают, что здесь земли злых духов абаасы. Они насылают болезни, могут лишить рассудка, заставить видеть, чего нет. Нужно черные камни поискать рядом.

– Зачем? – удивился Олег резкому переходу якута на другую тему.

– Абаасы рождается из черного камня и начинает поедать души людей. Души тех, кого мы ищем, он тоже мог запросто съесть. Они же искали таинственных зверей, абаасы это понял, превратился в сэлии, завлек и все… Если так, то мы их никогда не увидим больше.

Булчут помолчал, попыхивая трубкой, и после минутного раздумья добавил:

– Не веришь ты мне, начальник.

– Дело не в вере, – Берест пожал плечами, – Человека можно обмануть, но аппаратуру вряд ли.

– Кто его знает, что абаасы может? – Якут аккуратно вытряхнул из трубки пепел, утрамбовал его ступней, прилег на заботливо расстеленную оленью шкуру, подложил под голову солдатский мешок и закрыл глаза.

Прежде, чем задремать, Олег еще долго смотрел в серое небо, сливающееся на горизонте с тундрой, подспудно ожидая, что где-то там появится огромный лохматый зверь с белыми как снег бивнями.

Промах

Крик разрезал виски, как раскаленный нож. Олег с трудом открыл глаза, откинул бушлат и тяжело поднялся. Булчут стоял рядом и целился из карабина в сторону холма, около которого Берест заметил скачущего вприпрыжку криптозоолога. Тот размахивал ведром, кричал что-то невразумительное и, смешно задирая ноги, бежал к лагерю.

– От кого он бежит? – непонимающе спросил Олег у Булчута.

– Там, – якут качнул стволом в сторону сопки, – сейчас появится.

И действительно, спустя секунду из-за небольшого холма выскочил зверь. Огромный песочно-серый комок с черными пятнами стремительными прыжками мчался к криптозоологу.

– Стреляй! – закричал Берест и кинулся к своему карабину.

Хлесткий выстрел прозвучал почти сразу, но зверь как ни в чем не бывало продолжал бежать.

Булчут перезарядил карабин и выстрелил снова. Затем еще раз и еще.

– Куда он делся? – Олег загнал обойму в свое оружие и попытался найти в прицел зверя.

– Ушел, – глухо ответил якут.

– Вы что тут с утра за канонаду устроили? – Подгорный сидел, наполовину высунувшись из спальника, и, оглушенный выстрелами, ладонью постукивал себя по уху. – Мамонтов увидели?

– Где он? – Олег разглядывал кусты перед сопкой.

– Вон! – Булчут рукой показал на ближайшую впадинку, откуда с кряхтеньем поднялся криптозоолог.

– Живой? – Берест кинулся к Данченко.

– Вы видели! – Громко и возбужденно заговорил тот. – Вы видели! Да-да! За мной гнался настоящий саблезубый тигр! Еще бы чуть-чуть и все, съели бы Данченко реликтовые животные.

– Успокойтесь, Эдуард Петрович! – Олег отстегнул фляжку и почти силком заставил криптозоолога выпить.

Данченко глотнул, неожиданно поперхнулся и закашлялся.

– Это коньяк, – Берест аккуратно забрал фляжку, – для снятия стресса.

– Эй, ты куда? – палеонтолог крикнул охотнику, который перезарядил свой карабин и направился в сторону сопки, где только что бежал доисторический зверь.

– Не трогай его. – Олег махнул рукой Павлу и усадил возбужденного Данченко.

– Так, Эдуард Петрович, давайте по порядку, – Берест поглядел в глаза криптозоолога и убедившись, что тот ведет себя адекватно, убрал фляжку. – Вы зачем из лагеря ушли?

– Вы не подумайте, Олег Владимирович, все было в порядке. Скучно стало, и я решил всех накормить ягодой. Собирал голубику вокруг стоянки, отошел шагов на триста, не больше. И тут вижу он стоит, на меня смотрит. Настоящий мегалоцерас. – Данченко вытер выступивший на лбу пот и потянулся к фляжке.

– Э-э-э, хватит! – Олег отодвинул руку криптозоолога. – Кто стоит?

– Большерогий олень, – прокомментировал Павел, – с размахом рогов под два метра. Вымер вместе с мамонтом.

– Ага, как же, вымер! Живехонький! – Данченко злорадно ощерился в сторону Подгорного. – Я подумал, когда еще такой случай выпадет, и решил его сфотографировать. Только навел объектив – и краем глаза увидел пятнистую кошку с огромными клыками. Успел несколько раз щелкнуть, а она как бросится на меня. Ну я и дал деру.

– Это не тигр, а гомотерий, у него клыки небольшие, – вставил шпильку Павел. – А фотоаппарат где?

– Ой! – Данченко сконфуженно похлопал себя по груди. – Тут висел. Пока бежал, потерял, наверное. Сейчас поищу.

– Сидите уже! – Берест не дал криптозоологу подняться. – Пусть Булчут проверит местность.

В бинокль Олег наблюдал, как якут ходит между сопками, высматривая в промоинах и кустарниках животное. Несколько раз Булчут останавливался, наклонялся, к чему-то присматривался, затем поднимался и снова бродил кругами.

– Промахнулся, – констатировал Берест, когда охотник понуро побрел назад.

Фотоаппарат нашли ближе к обеду. Завалившись за кочку, он наполовину ушел в воду. Однако опасения, что снимки пропадут, оказались напрасными. Высохнув на жарком солнце, аппарат помигал светодиодными огоньками и, к радости Данченко, включился.

Накрывшись куском брезента, трое участников экспедиции (расстроенный промахом охотник проигнорировал приглашение) стали рассматривать снимки на слегка поблекшем от воды цифровом экранчике. На двух не совсем четких фотографиях явно угадывался олень с огромными раскидистыми рогами.

– У меня руки тряслись от возбуждения, – оправдался за смазанные снимки Данченко.

– Нет, – покачал головой Берест, показывая пальцем на ветки карликовой ивы, – они очень четкие. Странно.

– Ничего странного. – Палеонтолог притянул к себе фотоаппарат, пытаясь нажатием кнопок увеличить изображение на экране. – Это мошка вокруг него вьется, какие-то насекомые, они и создают эффект размытости.

Больше снимков не было, однако и этого хватило, чтобы последующие несколько часов Данченко, напоминая маленького Бонапарта, с гордо поднятой головой бродил по лагерю и победно взирал на Подгорного.

Берест вместе с Булчутом еще раз прошли по местам бегства криптозоолога.

– Вот здесь зверь развернулся и его немного занесло, – якут присел около небольшой кочки, – и я выстрелил. Клянусь, я видел, как пуля сквозь него прошла.

На кочке и вокруг нее никаких следов не было. Ни шерсти, ни крови, ни даже борозды от заноса животного.

– Это точно абаасы! – Охотник резко поднялся и стал озираться вокруг, неожиданно перейдя на якутский язык: – Чёчюеккэ! Илэчиискэ!

– Что? – удивился Олег.

– Нечисть. Бродит наяву. Уходить нам отсюда надо. Не зверь это, а происки абаасы. Данченко его привлекает. Хочется ему найти древнего зверя, вот тот ему и является.

Охотник за душами

Вечером охотник исчез. Поначалу его низкая коренастая фигура в кухлянке мелькала то на сопках, то в кустарниках на болотинах. Олег несколько раз кричал, пытаясь позвать якута к костру, где Данченко варил суп из консервов, однако тот, или не слышал, или намеренно игнорировал Береста. За заботами и суетой никто не заметил, когда Булчут пропал.

Заставив Данченко и Подгорного зарядить ружья жаканами[7], он оставил их в лагере, наказав глядеть в оба глаза, а сам взял карабин и, нарушая все известные экспедиционные инструкции, в одиночку направился к дальней сопке.

На вершине булгунняха, стараясь не оступиться на подтаявшей жиже из травы и тонкого грунта и не скатиться в сияющую синим льдом трещину, Берест в бинокль разглядывал тундру. Он надеялся, что Булчут ушел на поиски диких оленей. Накануне тот жаловался, что консервы ему претят, а сушеное мясо, которое он таскал среди прочего скарба в солдатском мешке, заканчивается. Напряженно вглядываясь в затянутую дымкой линию горизонта, Олег пытался рассмотреть оленей или маленькую фигуру охотника. Ему даже показалось, что он заметил серую точку, которая то ли двигалась, то ли колыхалась в вечернем мареве. Он смотрел на нее до рези в глазах, прежде чем понял, что точка приблизилась.

Вскоре стало ясно, что человек в кухлянке шел вдоль извилистого берега озера, дальний край которого скрывался за сопками. Рассмотреть лицо в бинокль не удавалось, однако фигура Булчута и его манера носить старый охотничий карабин на груди, а не за спиной, не оставляли сомнений, что это был он. Берест наблюдал за приближающимся охотником и его вдруг охватило неясное чувство тревоги. В приближающемся якуте была какая-то неестественность, что-то неуловимо неправильное.

– Начальник, ты там мамонта увидел? – вдруг раздалось за спиной.

Берест едва не подпрыгнул на месте от неожиданности, рефлекторно развернулся и, в буквальном смысле почувствовал, как волосы на его голове зашевелились. Перед ним стоял Булчут.

– Чтоб тебя! – непроизвольно выдохнул Олег. – Я думал ты там, вдоль озера…

Он не договорил, увидев, как резко побледнело лицо охотника. Тот смотрел за спину Береста. Туда, где шел неизвестный человек.

Лица идущего все еще не было видно, но сомнений не оставалось. К Бересту и Егорову на встречу приближался двойник охотника.

– Абаасы забрал мой ийэ-кут[8], – сдавленным, глухим голосом нарушил напряженную тишину якут.

– Что? – не понял Олег.

– Посмотри на его ноги, начальник.

И тут Олег наконец понял, что вызывало его беспокоило. Двойник Булчута не касался земли ногами. Он передвигал их, видны были шаги, но на лишайнике не оставалось следов, а редкая трава и низкие кусты даже не шевелились, когда охотник проходил по ним.

Олег поднял карабин и прицелился в идущий силуэт.

– Не стоит, – Булчут рукой опустил ствол винтовки, – это абаасы. Его все равно убить нельзя. Он забрал ийэ-кут, материнскую часть моей души, когда мы спали, а сейчас хочет взять мой салгын-кут. Потом он вселится в меня и превратит в дэриэтинньика.

– В кого?

– В ходячего мертвеца. И тогда я буду всех убивать.

– Для полного счастья еще зомби нам тут не хватало! – Олег резко вскинул карабин, выстрелил в воздух и потрясенно замер.

Существо, которое шло им навстречу, внезапно исчезло.

Иркуйем

Вечером, после небольшого совета, решили сворачивать экспедицию. На утверждения Булчута о происках абаасы Подгорный лишь покривился. Данченко же наоборот воспарил духом. По его мнению, Олег и охотник видели снежного человека.

– Это место – просто кладезь криптозоологии, – возбужденный Данченко никак не мог успокоиться, – мамонтовая мегафауна, йети. Не исключаю, что лабынкырского черта[9]скоро обнаружим.

– Нети? – Булчут непонимающе поглядел на Подгорного.

– Снежный человек, – коротко пояснил палеонтолог.

– А-а-а, Чучуна! – Охотник улыбнулся и тут же отрицательно покачал головой. – Это не чучуна. Они длинноволосые и в шкурах. Мы видели абаасы, который превратился в меня и украл частичку моей души.

Быстрой эвакуации не получилось. По спутниковой связи передали, что надвигается грозовой фронт и небо для полетов закрыто. До поздней ночи все вместе рубили кустарник, скручивали бечевой вязанки, из которых сложили круг диаметром метра в три и высотой по пояс. Сверху натянули брезент, и получилось укрытие, где можно спокойно прожить пару-тройку дней.

Вместе с Булчутом Олег собрал охапку сухих сучьев полярной ивы и березы. Набралось на три факела, внутрь которых вставили куски оргстекла, прихваченные опытным палеонтологом-полевиком Подгорным на случай розжига костра в дождливую погоду. Гореть такие факелы, может быть, будут и не особенно ярко, зато коптить, трещать и пугать хищников – отменно. Криптозоолог, выполнявший роль экспедиционного повара, приготовил неприхотливую еду из оставшихся запасов, после чего укрепил на вязанках фотоаппараты и видеокамеру.

Поужинав, все, кроме Булчута, легли спать. Он сам напросился в караул первым. Олег, пока не заснул, наблюдал, как склонившийся к огню охотник что-то выстругивал из кусочков подобранного на берегу реки плавника.

Проснулся Берест от мерного постукивания. Открыл глаза и снова увидел спину якута. Тот сидел перед очагом из камней, подкидывал туда ветки ивняка и рукой отгонял от лица едкий дым.

– Булчут, давай поспи, я подежурю.

Олег поднялся и увидел, что вокруг их убежища на тонких ивовых прутьях колышутся привязанные бечевой деревянные палочки. Именно они издавали стук, периодически задевая друг друга. На палочках были вырезаны непонятные символы, а кое-где неумелый резчик даже пытался изобразить то ли лицо человека, то ли морду демона.

– Нужно шамана найти, – не поворачиваясь к Бересту произнес якут. – Хорошего, юкагирского, такого, у кого есть бубен из кожи сильного предка-шамана. Они сильнее наших, могут при камлании в бубен нырнуть и уговорить абаасы, чтобы отстал от нас. А я убью хорошего оленя и принесу в жертву демону.

– Нырнуть?

– Души их шаманов ныряют в бубен, как в озеро, и попадают в нижний или верхний мир. Они очень сильные…

Якут не договорил, повернулся к Бересту, прижал палец к губам и молча кивнул в сторону реки.

– Мать вашу! – выругался Олег.

У берега шагах в двухсот от них стоял шерстистый носорог. Именно такой, каким его рисуют иллюстраторы в палеонтологических книжках. Длинная почти черная шерсть доставала до самой земли, круглое тело покоилось на коротких ногах, из носа торчал огромный, загнутый к верху рог.

Олег тихонько растолкал Павла, сунул ему бинокль и, зажав Данченко ладонью рот, разбудили его. Все четверо долго смотрели на древнее животное. Булчут примерился к выстрелу и многозначительно посмотрел на Береста. Тот отрицательно помотал головой.

Павел после нескольких безуспешных попыток Данченко вырвать у него бинокль, наконец отдал его криптозоологу и быстро, скороговоркой зашептал Олегу:

– Шерстистый носорог, однозначно. Ленский подвид. Самая главная черта – уплощенный рог. Таких у современных не бывает. Да и откуда ему, современному, здесь взяться.

– Что делать будем?

– Подстрелить бы его. Как мы докажем, что видели эту зверюгу? Однако, кто знает, сколько их осталось? Может, пара десятков единиц. Подорвем и без того вымерший, тьфу, вымирающий вид.

Неожиданный выстрел разорвал тишину.

– Булчут! – Чуть ли не хором крикнули Олег и Павел, а криптозоолог от неожиданности выронил из рук видеокамеру.

Якут оторвался от карабина, испуганными глазами посмотрел на Береста.

– Этот тоже исчез!

Выглянув из-за укрытия, носорога они не увидели. Ни стоящего, ни убегающего, ни подстреленного. За несколько секунд он никуда не мог деться с открытой площадки, разве что в ледовую трещину провалился.

Олег схватил бинокль. Ровная поверхность берега была абсолютно пустой.

Якут отложил в сторону карабин, сел, накрыл голову капюшоном и стал что-то нашептывать, перебирая в руках резную фигурку.

«Абаасы отгоняет», – догадался Берест и собрался вылезти из укрытия, чтобы пойти к реке, где только что пасся представитель древней фауны. Однако перескочить через вязанки не успел. Палеонтолог схватил его за рукав и силой заставил присесть.

– Смотри!

На вершине дальнего холма, в утренней дымке стоял огромный медведь. Даже отсюда, из укрепления, в бинокль было видно, что черно-бурый зверь в холке почти вдвое выше любого человека. Животное с минуту смотрело в сторону лагеря, а затем необычными движениями, больше напоминающими медленный бег гиены, скрылось за обратным скатом холма.

Над лагерем повисла гробовая тишина. Олег почувствовал, что его сковал дикий первобытный ужас. Мамонты, пещерный лев и даже огромный носорог, хоть и вызывали немалое удивление, но не рождали боязни, только любопытство. Этот же зверь поднимал в глубинах сознания какой-то древний мистический страх.

Олег усилием воли подавил надвигающуюся панику и почему-то шепотом спросил у Павла.

– Кто это?

– Арктодус, – также шепотом ответил Подгорный. – Гигантский медведь.

– Тоже вымерший?

– Да, тысяч десять лет назад.

– Как-то многовато живёхоньких мертвецов, не находишь? Опасный хищник?

– Самое крупное плотоядное животное плейстоценовой мегафауны. Трудно сказать, был он хищником или падальщиком, скорее всего – и то, и другое.

Берест оглянулся на якута. Тот продолжал сидеть, накрыв голову капюшоном, и было непонятно, видел ли он гигантского медведя.

– Булчут, у тебя случайно разрывных пуль в запасе нет, а то подозреваю, что мы в случае опасности медведя обычными не завалим?

– Это не эсэ, – охотник откинул капюшон, – это Ийекыыл.

– Кто? – удивленно спросил Олег.

– Ийекыыл, дух сильного шамана, который прилетел сюда, чтобы наблюдать как абаасы расправится с нами, если мы отсюда не уйдем.

– О, господи! Опять он за свое, – страдальчески поднял глаза к небу Данченко. – Это же еще одно великолепное живое ископаемое. Я слышал рассказы коряков об Иркуйеме – гигантском медведе, которого изредка встречают погонщики оленей или охотники. По их поверьям – это свирепый зверь. И я их понимаю, у меня аж ноги подкосились от страха, когда он появился.

– Павел, спорить будешь? – Берест посмотрел на Подгорного.

Тот вздохнул и забрал бинокль. Некоторое время он разглядывал сопку, где стоял медведь.

– Ничего не понимаю, – сокрушенно ответил он. – Больших медведей действительно видели на Чукотке, местные называли его Акле и жутко боялись. Но по описаниям это могли быть аляскинские гризли. Видимо, переходили по льду замерзшего Берингова пролива. Но это точно не гризли. Все остальные гигантские медведи – не более чем миф. Был… До сегодняшнего дня.

– Арктодус мог группу Томилиной уничтожить?

– Запросто. Мог и сам завалить или остатки доглодать после льва – в любом случае, мы вряд ли что-то найдем. Не зря же он здесь крутится, ждет поживы.

Подгорный внезапно замолчал. Обвел взглядом тундру и, уже обращаясь ко всем, а не только к Олегу, продолжил.

– Может, мы общий глюк поймали? С точки зрения функционирования биоценоза – это аномальная зона. Здесь очень высокая концентрация хищников. Не удивлюсь, если мы сейчас живую гиену увидим или гигантского волка. Раз здесь много хищников, значит должна быть обширная кормовая база. Стада северных оленей, огромные стада, а их здесь нет.

Павел замолчал, пожал плечами и непонимающе развел руки, словно расписываясь в собственной профессиональной несостоятельности.

Берест задумчиво смотрел на него, а потом спросил:

– Как думаешь, почему они на нас еще не напали?

– Нас много, шумим, дымим, стреляем периодически. Хотя появление медведя меня серьезно напрягает. Он здесь во главе пищевой цепочки и вряд ли испугается. Если исходить из аналогии с современными медведями, непременно нападет, только сделает это хитро, по-умному. Так что мы и не заметим, как он с нас скальпы снимет.

– Ти-и-и-хо вы! – неожиданно тоненьким голосом заскулил Данченко, округлившимися от испуга глазами смотревший куда-то за их спины.

Оглянувшись, они увидели, что к ним подкрался пещерный лев. Дикий зверь вел себя в точности как его далекий потомок, домашний кот. Замерев в кустарнике, он лежал на земле, прижав уши к голове, а лапы к туловищу. Огромный хвост в нетерпении подрагивал.

– Он сейчас прыгнет! – фальцетом просипел Данченко.

– Зажигаем факелы! – зло зашептал Павел, отчаянно щелкая зажигалкой.

Зверь, словно почуяв неладное, пополз вперед. Олег схватил карабин и выпустил в него почти всю обойму. Промахнуться с расстояния в несколько десятков метров он не мог. Однако эффект от выстрела превзошел все ожидания. Зверь странно дернулся и… исчез, буквально на глазах.

– Что за чертовщина! – не сдержался Берест.

Несколько секунд они смотрели на пустое пространство у кустов, где только что лежал пещерный лев. Над местом клубился вспугнутый рой гнуса, который ветром потянуло к укрытию. Долетев до клубов дыма от нещадно трещавших факелов, облако гнуса отпрянуло и ушло в сторону.

– Эй, Булчут! – Олег оглянулся на бормочущего заклинания якута. – Выходи уже из транса, убежал твой демон!

Представление

– И с чем мы имеем дело? – Олег подкинул в костер ивняка и откинулся спиной на стенки укрытия, с наслаждением вытянув ноги. – Ваши версии, господа ученые?

– Ну-у, – протянул нерешительно Павел, – версий у нас как таковых нет. Одна точно иррациональная, что нас преследует злой демон абаасы. Ни доказать ее, ни опровергнуть не можем. Но все же давайте следовать научной логике, а не суевериям.

Павел посмотрел на охотника, не обиделся ли тот. Однако якут, казалось, не слушал, наблюдая за тундрой через прицел карабина.

– А вот с научными версиями полный швах, – констатировал палеонтолог. – Я ничего не понимаю, честно!

– Мамонт, носороги, гигантские медведи и пещерный лев существуют, – упрямо заявил Данченко. – Мы их своими глазами видели, и камеры их зафиксировали. Вопрос в том, куда они делись? Может быть, мы не успеваем следить за их движениями или они могут мимикрировать очень быстро?

– Вполне возможно, – Берест кивнул Павлу. – Твои соображения?

– Зверей мы видели, не спорю. – Палеонтолог, сидевший без накомарника, хлопнул себя по лбу и размазал ладонью крупное насекомое. – При этом я никогда не слышал о таких невероятных способах камуфляжа у млекопитающих. Мгновенно слиться с окружающей средой невозможно.

– Другие варианты?

– Какие другие, Олег! – возмущенно вскрикнул Павел. – Давай начистоту. Если это дотянувший до нашего времени осколок плейстоцена, то он очень странный. Тут не только для хищников, но и для мамонтов нет кормовой базы. Нечем им тут питаться. Десять-пятнадцать тысяч лет назад здесь были тундровые степи, холодные, но высокотравные, и большую часть этих трав составляли злаковые. Они и поддерживали все это видовое разнообразие. Мамонты, носороги, копытные ели траву, удобряли почву навозом, который перерабатывали насекомые. Ключевой элемент экосистемы – азот – совершал круговорот, не застревая в ледяной почве, как сейчас. А на вершине пищевой цепочки стояли хищники. Примитивно, конечно, объясняю, но общая схема бешеной циркуляции биомассы примерно так и работала. А после потепления тут образовалась тундра. Почвы стали влажными, на них теперь растут только полярные кустарники, мох, лишайники и низкокалорийная трава. Из всей плейстоценовой фауны только северный олень остался, да и то только потому, что ягелем питаться может. А тут мамонтов шесть штук бродит. Эти животные по своей стадной структуре наверняка похожи на современных слонов. На кадрах, которые сняли Томилина и Ильин, во главе стада, скорее всего, старшая самка. Там только неполовозрелые самцы, другие самки и детеныши. И таких групп необходимо минимум несколько десятков для нормального воспроизводства вида. Где-то еще должны быть отдельно гуляющие самцы. Как можно не заметить такого количества огромных животных? Бред! Либо нас конкретно дурят ребята Данченко, либо мы столкнулись с какой-то иллюзией, объяснить которую не в состоянии.

– Насекомых тучи летают, – буркнул обидевшийся криптозоолог.

– Боже! – Павел демонстративно схватился за голову. – Я имею ввиду жуков-навозников. Где вы видели в тундре таких? А раньше водились повсеместно, сгинули вместе с мамонтами.

– Меня смущает другое, – Олег в задумчивости поковырял прутиком в очаге. – Допустим, эти звери существуют, но вас не настораживает их странный симбиоз?

Данченко и Подгорный удивленно посмотрели на Береста.

– Томилина и Ильин видят мамонтов, – продолжил Олег. – А затем подвергаются нападению пещерного льва. Криптозоолог видит большеротого оленя, а затем его преследует гомотерий, мы видим носорога, а за нами следит гигантский медведь, а сзади к нам подкрадывается… снова хищник.

– То есть, ты хочешь сказать, – Павел усмехнулся, – что хищники используют травоядных как наживку, а питаются исключительно человеком?

– А я вам что говорил, – подал голос сидящий в карауле Булчут. – Абаасы так и действует. Показывает нам то, что мы хотим видеть, а сам подкрадывается и съедает человеческую Душу.

– С точки зрения выживания вида бессмысленно, – не обращая на охотника внимания, влез в беседу криптозоолог. – Травоядных поймать легче, да и питательнее они. Любой крупный хищник предпочтет мясистого оленя опасной бегающей обезьяне.

– Редкий случай, но я с ним соглашусь, – поддержал Данченко палеонтолог, – кроме случаев, если человек вторгнется в пределы охотничьих угодий хищника.

– Так, может, мы вторглись? – спросил Берест. – И теперь он пытается нас отсюда выгнать или съесть, как это сделал с телегруппой.

– Может. Однако это не объясняет исчезновение животных на наших глазах. – Павел вытер пот со лба, к обеду становилось все жарче.

Берест тоже скинул куртку и остался в одной футболке.

– Мы что-то упускаем, – задумчиво произнес он, тревожно разглядывая небо.

Над тундрой стояло марево. На горизонте скапливались испарения и колышущимися воздушными массами устремлялись вверх, угрожая превратиться в грозовые тучи. Перспектива застрять в дожди в мокрой тундре никого не радовала.

Булчут опасливо поглядывал на реку и многочисленные мелкие озера и лужи. Над ними столбом кружили облака мошки и гнуса.

– Если хорошего ветра не будет, – проворчал он, – они нас живьем сожрут, одна одежда останется, и то нефакт.

Берест, который собирался развернуть последний кусок брезента из походных запасов, чтобы закрыть оставшуюся прореху над их импровизированным укрытием, вдруг резко остановился.

– Что ты сейчас сказал?

– Нужно сходить нарезать ивняка для дыма, иначе нас гнус сожрет, – удивленно ответил Булчут.

– А если не гнус?

Берест бросил тент и кинулся к рюкзаку палеонтолога.

– Паша, у тебя в ноутбуке зарядка не закончилась?

– Нет, я почти его не включал.

Олег бесцеремонно расстегнул рюкзак и нетерпеливо вытащил ноутбук.

– Смотри!

На экране прокручивалась давно уже просмотренная десятки раз видеозапись. Вот мамонты, вот мелькает пещерный лев, вот камера лежит на земле и по ней ползают насекомые.

– И что? – Павел недоуменно поднял глаза на Береста.

– Насекомое на камере!

– Офигеть! – Палеонтолог припал к экрану почти вплотную. – Это что еще за зверюга!

Подгорный снова посмотрел на Олега и обратно на монитор.

– Да ну! Не может быть! – Он недоверчиво фыркнул. – Это же оса, только я такую никогда не видел. Без полос.

– Ну осы и осы, – выглядывая из-за плеча палеонтолога рассматривал экран Данченко. – И что такого?

– Булчут, Паша! – неожиданно скомандовал Берест. – Проверьте всю правую полусферу от нашего лагеря. Осмотрите холмы, края оврагов, сухие места, куда не может проникнуть вода, ищите норы. Эдуард Петрович, вы со мной, хватайте все, что можно использовать в качестве факела. Намотайте на ружье куски бинтов из аптечки. Нам огнестрельное оружие больше не пригодится.

Все недоуменно смотрели на Береста.

– Ребята, давайте быстрее. Если мы в течение ближайшего часа их не обнаружим, то следующей такой жары уже не дождемся. Потом все объясню, – еще больше запутал всех Олег.

Через десять минут со стороны Булчута и Подгорного раздался крик. Обернувшийся Берест увидел, как вдалеке Павел подпрыгивает и машет им с Данченко руками. Подбежавший Олег увидел на стенке небольшого речного обрыва узкое, едва заметное отверстие.

– Может объяснишь? – угрюмо спросил Павел.

– Не сейчас, – Берест быстро намотал на прут ткань от бинта.

– Соберите как можно больше кустарника, – бросил он Подгорному и Булчуту, – и сложите подальше отсюда.

Через несколько минут закладка из кустов карликовых берез и ивняка была готова. Берест накинул на себя куртку с капюшоном, натянул на руки тканевые перчатки, тщательно завязал все отверстия. На лицо повязал отобранную у Данченко бандану, оставив открытыми только глаза.

– Так, – Олег осмотрел набросанные кусты, – становитесь внутрь и не вылезайте. Если все сгорит раньше, то бегом в лагерь и поджигайте там тоже. Чем больше дыма, тем лучше.

Берест вытащил из кармана плоскую фляжку, смочил бинты на факеле и, оценивающе осмотрев друзей, вручил ее Булчуту.

– Выльешь на кусты и подожжешь, чтобы наверняка загорелось. Но не раньше, чем все начнется.

– Что начнется? – в один голос спросили Подгорный и Данченко.

– Представление! – Берест подмигнул им. – Если я не ошибаюсь, то мы сейчас всю нашу мамонтовую фауну увидим.

Зажигалка никак не хотела высекать огонь. Наконец маленькое пламя взметнулось на факеле. Олег подождал, пока разгорится и задымит намотанный бинт, после чего на всю длину засунул его в нору и отошел на пару шагов. Из отверстия сквозь дым тонкой струйкой стали вылетали насекомые и, набухая огромным роем, закружились вокруг него.

– Поджигай! – крикнул Олег.

Булчут лихорадочно расплескал коньяк по кустам и поджег их. Дым повалил почти сразу, скрывая голубое спиртовое пламя. Затрещали сухие сучья. Первым закашлялся Данченко, неумело прикрывая рот носовым платком. Паша сориентировался, достал бинты из своего неприкосновенного запаса и вылил на них воду из фляжки. Через влажную ткань дышалось стало легче.

– Смотрите! – вдруг закричал Булчут, указывая рукой в сторону Береста.

Рядом с Олегом стоял огромный мамонт. Он поднял хобот вверх, задрал голову с длинными гнутыми белыми бивнями и раскрыл широкую пасть. Зверь явно должен был оглушительно зареветь, однако ничего не произошло. Слышался только гул насекомых и трещали сухие ветки в огне. Неожиданно со стороны лагеря длинными прыжками помчался пещерный лев. Булчут вскинул винтовку и сквозь дым стал следить за зверем. Когда до Береста оставалось с полсотни шагов, он выпустил в кошку всю обойму, однако лев продолжал бежать. Услышав выстрелы, Олег повернулся, помахал рукой и шагнул в сторону зверя. Павел замер, наблюдая, как кошка выгнулась в прыжке, обнажая черную пасть и рассыпалась в воздухе, недолетая до Береста.

Охнувшие было наблюдатели увидели, что Олег повернулся к мамонту, поднял руку, пытаясь дотянуться до бивней, и его ладонь проскочила сквозь кость. Затем он сделал шаг к лохматому животному, и могучий зверь стал растворяться в воздухе. Вместо доисторического великана образовалось облако из летающих насекомых. Оставшийся в одиночестве Берест показал рукой в сторону товарищей. Те обернулись и увидели, как из земли волнообразной струей стали подниматься сначала столбики, а затем целые облака насекомых. Покружив, они, как по команде, слетались в одну кучу и превращались в животных. Прямо перед глазами изумленных наблюдателей пробежала стая гигантских короткомордых гиен. Недалеко от Береста проковылял и исчез громадный черный медведь. К костру осторожно подошел крупный волк. Он беззвучно ощерился, сунулся к огню и неожиданно рассыпался на жужжащее облако. Насекомые попытались атаковать стоящих людей, но дым от костра быстро их разогнал.

Внезапно вдалеке раздался оглушительный грохот. С востока на тундру заходила огромная свинцово-черная туча, заполнившая весь горизонт. Звери, словно по команде, рассыпались на мириады насекомых и тонкими облачками стали прижиматься к земле. За считанные секунды тундра опустела.

Олег стянул с себя капюшон и бандану, с наслаждением втянул свежий воздух и помахал стоящим в дыму друзьям.

Жертвоприношение

– Это однозначно представитель отряда перепончатокрылых, какой-то неизвестный вид ос, – Павел оторвал взгляд от лупы. – Совершенно уникальный эндемик.

Мрачный Данченко неуклюже выхватил у палеонтолога увеличительное стекло и стал разглядывать насекомое, приколотое булавкой к кусочку пенопласта.

– Неужели эта оса может превращаться в любое животное? – страдальчески выдавил он из себя.

– Вряд ли в любого. Динозавров мы, по крайней мере, не видели.

– Издеваетесь? – Данченко зло взглянул на Подгорного.

– Отнюдь. Все животные, вернее, – Павел поправил себя, – образы животных, которых мы наблюдали – это представители мегафауны конца плейстоценового периода, то есть последних ста тысяч лет.

– Но как? – воскликнул Данченко перебив Подгорного. – Как могли эти осы изображать из себя мамонтов?

Палеонтолог выглянул из-под брезента, под которым они укрывались, убедился, что дождь закончился, стряхнул с волос оставшиеся капли и откинул полог.

– Отряд перепончатокрылых известен с триаса, а первые осы встречаются в ископаемых отложениях юрского периода. Так что порезвиться с ними у эволюции времени было предостаточно, тем более, что многие из видов – социальные насекомые. Мне кажется, что здесь мы наблюдаем сочетание двух факторов: доведенный до крайности полиэтизм и уникальное развитие мимикрии.

– Мимикрии и чего еще? – удивленно спросил криптозоолог.

– Полиэтизм, то есть разделение насекомых на касты. Ясно, что зверей мамонтовой фауны изображали какие-то особи-солдаты. Слишком агрессивно они себя вели, а остатки атакованных ими зверей или людей уносили в гнездо рабочие особи. Исключительно редкая для этих мест жаркая погода, очевидно, выступает триггером для начала роения, и мы попали, как в свое время прадед Булчута, в момент появления критической массы насекомых, когда они могут имитировать большое количество животных. При этом для выживания они выбрали стратегию коллективной мимикрии. У насекомых это не уникальный случай. Например, гусеницы молочайного конопряда скапливаются на широких листьях сотнями особей и создают силуэт шевелящегося крупного объекта, пугающий хищников. Кроме того, они могут менять цвет. Еще эти осы используют так называемую мимикрию Бейтса, когда слабый организм имитирует поведение или образ хорошо защищенной модели, в нашем случае крупных хищников. В современной природе есть мушки, которые копируют поведение паука-скакуна. Встретив этого хищника, они расправляют крылья с изображением паучьих ножек и подпрыгивают, повторяя его движения. Увидев такое, нападающий паук сразу убегает, так как он территориальный хищник, и считает, что зашел в чужую делянку. По большому счету, мы действительно вторглись на их территорию, и они нас пугали, выпроваживали. А еще у них доведена до совершенства система долголетнего анабиоза для пребывания в вечной мерзлоте, и эффект роения срабатывает в зависимости от погоды раз в несколько десятков лет.

– А почему только мамонтовая фауна? – Данченко задал мучивший его вопрос.

Павел посмотрел на Олега, который кутался в бушлат и пытался разжечь плитку со стоящим на ней чайником.

– Ответишь? – кивнул он в сторону криптозоолога. – По человекам ты у нас специалист.

– Попробую, – Берест наконец смог высечь огонь из отсыревшей зажигалки. – Похоже на совсем недавнее эволюционное приобретение. Какие-то механизмы защиты у них формировались миллионы лет, но проявились полностью, когда тут появился человек. На этом локальном участке лесотундры, в условиях жесточайшей конкуренции за ресурсы, у насекомых произошло формирование защитных механизмов. Отсюда и огромные животные из мегафауны, и страшные хищники, то есть все то, что представляло реальную угрозу для людей и могло их отпугнуть. Двойник Булчута из той же серии. Человек человека на протяжении всей своей истории истреблял, и у насекомых выработалась модель мимикрии, где зеркальная имитация нашего вида может вызывать тревогу и страх.

Берест замолчал, погрел руки о стенки нагревающегося чайника и внезапно встал, прислушиваясь к звукам. Вдалеке послышался приглушенный рокот вертолета.

После загрузки немногочисленной экспедиционной поклажи Олег попросил командира борта подождать полчаса, а сам направился в сторону одной из сопок.

Тундра оживала. Порывы холодного ветра пригибали низкий кустарник, на озерах рябь сменялась небольшими волнами, на которых качались перелетные гуси. Они настороженно поглядывали на шагающего вдоль озера Олега и ворчливыми низкими голосами перекликались между собой. Где-то вдалеке послышался тонкий писк кулика, прошуршала прямо в ветках ивняка стайка мелких птиц. Берест шел и полной грудью вдыхал прозрачный, пахнущий травяной свежестью и молодыми грибами воздух тундры.

Булчут сидел у небольшой промоины. Осторожно, чтобы не вспугнуть охотника, Берест подошел к нему и стал ждать, пока тот что-то шептал, наклонившись над вырытой ямкой. Рядом с якутом лежал мертвый олень со вспоротым брюхом. Булчут вполголоса бормотал и поочередно складывал в яму сердце, печень и другие внутренности животного.

Берест смотрел, как охотник вытащил из солдатского мешка тряпочку, развернул ее, и осторожно достал оттуда фигуру маленького человечка, коряво сплетенного из темных прутьев полярной березы. Затем якут аккуратно положил идола в яму, засыпал землей, а сверху положил тушу принесенного в жертву оленя.

– Ну вот и все, начальник, – не поворачиваясь к Олегу, произнес якут по-русски и поднялся.

– Ты похоронил дух абаасы? – поинтересовался Олег.

– Нельзя похоронить того, кто неживой. Я всего лишь принес ему жертву, чтобы он отпустил часть моей души обратно.

Охотник поднял солдатский мешок, бережно забросил на плечо карабин и медленно побрел в сторону вертолета. Олег пошел вслед за ним. Уже отойдя шагов на десять, он вдруг периферийным зрением заметил какое-то мимолетное движение и рефлекторно оглянулся.

Между рогов оленя на серой с белыми подпалинами шерсти лежал, мерцая антрацитовыми отблесками, округлый черный камень.

Фантастические изобретения

Наша цивилизация напрямую зависит от творчества. Способность творить важна в любой профессии, будь то пекарь, строитель, маркетолог или программист. Наличие творческого потенциала, способность его реализовать и направление, в котором он реализуется – крайне важны!

Мы в ВОИР знаем, насколько важен творческий потенциал ученых и инженеров. Именно от их способности видеть будущее и создавать новые идеи зависит технический прогресс, как нашей страны, так и всего человечества. Инженер, который может находить нестандартные или неожиданные решения – движет науку вперед. Не способный на создание чего-то нового, напротив тормозит область в которой работает, не давая ей развиваться.

Во времена СССР фантасты и инженеры много общались и взаимодействовали. Более того – в мировой практике фантасты и изобретатели длительное время оказывали сильное влияние друг на друга. Именно мечтатели двигают этот мир вперед! Конечно, если их фантазия базируется на научных представлениях и подкреплена техническими знаниями.

Когда один из величайших мечтателей России Константин Эдуардович Циолковский представил свой доклад Академии наук в Санкт-Петербурге на тему воздухоплавания и ракетостроения, академики почти единогласно вынесли публично свое отношение к ученому: «Вы ничегошеньки не понимаете в воздухоплавании и абсурдом выглядят ваши предложения!» Тем временем, именно его идеи заложили основу отечественной космонавтики и позволили нам стать первыми покорителями космоса!

Пока мечтатели, через свои книги, вдохновляли инженеров, достижения в технической области, в свою очередь, давали новый толчок воображению фантастов, и помогали им отправлять читателей в еще более далекие миры, галактики и вселенные. И так это взаимодействие усиливало нашу культуру и науку.

Сегодня, во взаимодействии членов ВОИР с представителями издательской сферы, мы видим путь к возрождению, как научного потенциала страны, так и отечественной фантастики. И верим, что партнёрство с конкурсом «Новая фантастика» поможет нам в этом благородном деле.

А. А. Ищенко

Председатель Союза ВОИР

Организаторы премии благодарят за существование этого сборника

Союз ВОИР – Всероссийское общество изобретателей и рационализаторов – за готовность поддерживать развитие русской фантастики!

Компанию ДАЙГО – за стабильность, даже в самое непростое время!

Компанию «Транссвязъ» – за проявление социальной ответственности бизнеса!

Дмитрия Кондратьева и компанию LaCasa – за поддержку творческих инициатив!

Евразийскую Палату Национальных Культурных Ценностей и ее президента Александра Григорьевича Швейделя – за преданность делу развития русской культуры!

Литературную Газету – за столь ценную информационную поддержку!

Всех членов жюри – за любовь к литературе в целом, к фантастике в частности и к отдельным авторам, каждому из которых вы смогли найти добрые и полезные слова!

А также всех участников конкурса – за то, что вы были с нами, и за ваши работы, присланные на конкурс! Мы существуем для вас и благодаря вам!

Примечания

1

Лигр – гибрид между львом-самцом и тигрицей-самкой.

2

Эиртрен – сформированный состав из вагонов на воздушной подушке, передвигается по строго определенной траектории на уровне последних этажей зданий.

3

Скутолёт – индивидуальное транспортное средство облегченной конструкции, перемещается над землей на высоте не более 30–40 сантиметров, потомок мотоциклов.

4

ЛФЗ – Ленинградский фарфоровый завод (прим. ред.)

5

Эсфирь Кацман, воспитанная в иудаизме, никогда не добавляла в салат креветки (креветки относятся к ракообразным, не имеющим чешуи и плавников, в связи с чем не кошерны, а Эсфирь Кацман, несмотря на приверженность кетодиете и переход в христианство, до смерти придерживалась иудейских привычек в питании). Но вы можете приготовить салат с креветками вместо карпа (прим. автора).

6

Морковь на кетодиете не рекомендуется в связи с высоким содержанием в ней углеводов. Но Эсфирь Кацман допускала наличие небольшого количества моркови в рождественском салате (прим. автора).

7

Жакан – тяжёлая пуля для охоты на крупного зверя.

8

В якутской мифологии душа состоит из трех частей: ийэ-кут (мать-душа), буор-кут (воздух-душа) и салгын-кут (душа-земля).

9

Таинственное существо, якобы обитающее в озере Лабынкыр в Якутии.

Content

Новая фантастика 2025. Антология № 9

Предисловие

За что мы любим научную фантастику

Андрей Дёмин

Пустое сердце Пьеро

Максим Березуцкий

Землянин собирает ядерные грибы

Ирина Зауэр

Третий не считается

Татьяна Осинская, Ирина Эльба

История одного эксперимента

Алекс де Клемешье

Шоу

Юлия Королева

Лабиринт

Юрий Ляшов

Изумрудные облака

Ольга Небелицкая

Рыба карп

Станислав Цыбульский

Кластер

Никита Ткаченко

Град освещённый

Сергей Чернов

Свобода

Владимир Юрченко

Проклятая земля

Panthera leo spelaea

Проклятая земля

Промах

Охотник за душами

Иркуйем

Представление

Жертвоприношение

Фантастические изобретения

Примечания