Владлен Чертинов

Умереть, чтобы выжить: фронтовые истории, наше время

Автор благодарен изданию «Царьград», где впервые увидели свет многие истории, вошедшие в эту книгу

Мысли о Родине

© Чертинов В.Н., текст, 2025

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Предисловие

Эта книга о войне на Украине написана без оглядки на министерства и ведомства, общественное мнение или общепринятые суждения. Но с оглядкой на Господа Бога, оставившего в судьбе каждого из ее героев – на том, как он выжил или погиб – свой отчетливый знак.

Кто-то из героев для книги открыл свое имя, а кто-то предпочел указать лишь позывной, кто-то предоставил фото, а кто-то решил не светить лицом. Большинство из них не имеют высоких наград. Но эта книга о войне настоящей. О войне, не придуманной на ток-шоу, а пропущенной через судьбы людей и рассказанной ими самими или, в редких случаях, их близкими.

Война – лучшее место для встречи с Богом.

Война – лучшее место для встречи человека с самим собой.

Война – это история не про смерть и несчастья, а про то, как на их фоне проявляется сила духа и сила любви.

Часть 1

Воины

Спас Нерукотворный для Штрафбата

Невероятные спасения командира первой группы питерских добровольцев, уехавших в Донбасс, который на БМП принял бой с двумя танками

Сергей Зинченко – настоящий украинец. В лучшем смысле этого слова. Он родом из Запорожья. Его предки – запорожские казаки. Сергей и сам похож на героя картины «Запорожцы пишут письмо турецкому султану»: крепкий, дерзкий, веселый. Вся его родня живет в тех краях. Исключение – дед и отец. Дед во время Великой Отечественной войны был снайпером, раненый попал в плен, дважды бежал из немецкого концлагеря.

Фото предоставлено Сергеем Зинченко

Потом «искупал вину» в штрафбате, после войны три года работал на поселении в Мурманской области. И конечно, подумать не мог, что внук возьмет себе позывной Штрафбат и тоже пойдет на войну с фашистами, будет переживать примерно то же, что пережил он. Но только проделает обратный путь с Севера на Украину, и воевать ему придется против тех, чьи предки сидели с его дедом в одних окопах.

Тушитель огня

В отличие от деда отец Сергея сам добровольно поехал на Север, в Усинск, зарабатывать на «Жигули» и там остался, потом перевез семью.

– Раньше ж нормальная страна была: куда ни приедешь – тебе везде рады, – говорит Сергей Зинченко. Он в России – с 5-го класса. Хотя срочную службу все равно проходил на Украине, которая тогда уже стала независимым государством.

После армии трудился сталеваром в мартеновском цехе на заводе «Запорожсталь».

– Работа – будь здоров. Я перед входом в наш цех написал: «Добро пожаловать в ад!» И мы, натурально как черти, бегали между котлами.

Вернувшись на Север, стал работать пожарным спасателем. Сергей считал, что почти породнился с огнем. Но не думал, что настоящий огненный ад у него еще впереди…

В 2012 году случился крупный пожар. Горели и взрывались огромные резервуары с горючим. Зинченко, который пытался охлаждать один из них, взрывом отбросило далеко в сторону. Его пожарная машина сгорела. Сергей попал в больницу.

Пока два месяца лежал на больничной койке, подсел на разные группы в соцсетях и в итоге создал свою «Уполномочен заявить».

– В группе пишу, что хочу, – говорит Зинченко. – А поскольку я правдоруб, люди стали ко мне приходить. Группа начала разрастаться.

После выхода из больницы Сергей вынужден был из пожарных уволиться. Нужно было начинать новую жизнь. Он давно мечтал о Петербурге. Даже не о том, чтобы там жить, а просто съездить. Сдал свою однокомнатную квартиру в Усинске, снял жилье в Петербурге и устроился там на работу. Но пожить «новой жизнью» не удалось.

Сергей – боец пожарного спецназа.

Фото предоставлено Сергеем Зинченко

Он приехал в Питер в конце ноября 2013-го. Как раз в это время на Украине случился майдан. Сергей не мог оторваться от новостей с исторической родины. 13 апреля 2014-го показали видеосюжет из его родного Запорожья. Примерно 300 антимайдановцев (которых потом часто сравнивали с 300 спартанцами) несколько часов стояли на Аллее Славы недалеко от горсовета, окруженные многотысячной толпой, которая закидывала их камнями, яйцами, пакетами с мукой. От них требовали петь гимн Украины и снять георгиевские ленточки, а они пели «Вставай, страна огромная!».

Его семья раньше жила недалеко от этого места. В детстве, каждый год в День Победы, прямо под его окнами шли парады и демонстрации, и Сергей, сидя на подоконнике, смотрел на ряды ветеранов-орденоносцев и толпы радостных земляков с флажками и воздушными шариками. А теперь на Украине начались марши под бандеровскими и фашистскими знаменами. Когда перепостил в своей группе фото с этих шествий, некоторые подписчики написали, что это фотомонтаж. Тогда Сергей решил сам поехать на Украину, чтобы увидеть все своими глазами, попытаться понять суть происходящего и рассказать об этом другим. И хоть тогда Украина уже ввела запрет на въезд для российских мужчин от 16 до 60 лет, купил билет. Его предсказуемо сняли с поезда на украинско-белорусской границе. Но все же правдами и неправдами он смог въехать на бывшую родину. Первым делом отправился в «логово» украинского национализма – в Ивано-Франковскую область, потом в Киев – прямиком на майдан.

Активисты-майдановцы так и не убедили его в своей правоте. Наоборот. Во время пребывания Сергея на Украине в Доме профсоюзов в Одессе были сожжены заживо полсотни человек.

В конце мая он вернулся в Петербург и сразу же начал искать способы поехать в Донбасс добровольцем. Тогда еще с этим было непросто. Наконец сумел выйти на нужных людей. Неделю на полигоне на окраине Петербурга их обучал инструктор из «Альфы».

Сергей отправился в Донбасс в самой первой группе питерских добровольцев. А поскольку у него были какая-никакая армейская подготовка и опыт работы спасателем, его сделали старшим.

Добровольцев отправили в Семеновку – самую на тот момент горячую точку. Боевое крещение приняли в психбольнице. Это не шутка. Машина остановилась у ворот пустующей лечебницы – как вскоре выяснилось, на прямой наводке украинского танка.

– Ребята стали выгружать вещи, а я пошел в расположение ополченцев доложить о прибытии. И тут раздался взрыв. Я закричал: «В укрытие!» Но двое – Матвей (позывной Дождь) и Володя (Самурай) – замешкались. Мы везли с собой много серьезной гуманитарки: рации, бинокли, дорогостоящие медикаменты. Они схватили пакет с обезболивающими – тот треснул у них в руках. Ребята стали собирать рассыпавшиеся по земле лекарства. И в этот момент их накрыло вторым снарядом. Ни минуты не успели повоевать. У Матвея в Питере было все: работа программиста, хорошая зарплата, красавица-жена. А в тот день, когда он погиб, родилась его третья дочь…

Приезд добровольцев в Славянск. На фото Матвей (позывной Дождь). Через 40 минут, когда группа въедет в Семеновку, он погибнет

Ополченцы часто сравнивали Семеновку со Сталинградом.

– Как ни крути, против нас была армия. Ты сидишь с карабином, а там у них авиация, артиллерия. И они нормально так долбят. Почти все, кто там был, имеют контузии, – вспоминает Сергей. – Но зато мы стянули на себя все их серьезные силы, дали время Донецку и Луганску выстроить хоть какую-то оборону.

После того, как 3 июля 2014 года ВСУ предприняли полномасштабное наступление на город с разных сторон и взяли Николаевку, ополченцы оказались в кольце.

– Славянск еще можно было удерживать, но у нас заканчивались боеприпасы. Их оставалось на пару дней серьезного боя, – рассказывает Сергей.

Группа Штрафбата из 15 человек удерживала участок в полкилометра. Примерно такая же плотность обороняющихся была по всей линии соприкосновения.

Атаку ВСУ сорвал упреждающий удар. По приказу Игоря Стрелкова, который уже знал, что в ночь на 5 июля ополченцы пойдут на прорыв, были собраны все оставшиеся боеприпасы и открыт плотный минометный огонь по украинской пехоте и бронетехнике, изготовившейся к решающему штурму Семеновки. И противник не выдержал. На участке Штрафбата он начал отступать из села Маньки в лес, допустив при этом серьезную ошибку – выпустил дымовую завесу. Но этой завесой, наоборот, только сам себя обозначил. А потом еще минометы ополченцев били по лесу, над которым взвились клубы черного дыма – верный признак попаданий в бронетехнику.

На видеокадрах Штрафбат с товарищами ликуют, не подозревая, что минометчики на всех направлениях расходуют последний боезапас и что через несколько часов вечером им придется покинуть Славянск.

– Мы не знали, что отступаем. Думали – это с нашей стороны какой-то хитрый маневр. Готовящийся прорыв скрывали не только от противника, но и от своих. У всех даже отобрали мобильники. Потому что, если б люди узнали об отступлении, многие бы взбунтовались, не подчинились приказу и остались в Славянске.

Группа Штрафбата на позициях у Семеновки напротив села Маньки. Фото предоставлено Сергеем Зинченко

В смятых боевых порядках ВСУ правее Маньков образовалась брешь, через которую ополченцы и пошли на прорыв.

– А выходили мы так. Всю ночь противник запускал из минометов «светлячков» – световые мины на парашютах, которые очень медленно опускаются, освещая окрестности. Поэтому двигались мы перебежками. В те промежутки, когда одна мина уже долетела до земли, а следующую еще только запускали, успевали пробежать метров пятьдесят и снова ложились. Причем, странное дело, раньше враг так не светил минами. Только в эту ночь. Будто знал, что мы должны пойти на прорыв.

При отступлении из Славянска ополченцы потеряли свою бронегруппу: два танка, три бронетранспортера и две боевые машины десанта. Ее бросили на один из ключевых блокпостов, и она два часа отвлекала на себя украинскую артиллерию, сосредоточенную на господствующей высоте – горе Карачун.

Штрафбат рассказывает, что в этой бронегруппе чудом остался жив боец с позывным Мастер. Украинцы приняли его за убитого, скинули вместе с трупами с БМП. У него рука на жилах висела. А жилы перекрутило, поэтому кровь из них не вытекла и он не умер от кровопотери.

Прощай, Славянск…

Фото предоставлено Сергеем Зинченко

Узнав, что результатом ночного маневра стало отступление из Славянска, ополченцы пребывали в подавленном настроении. Но оно резко улучшилось, когда входили в Донецк.

– Мы входили строем – грязные, оборванные. Чуть ли не дымились. Многие в старой форме, в советских пилотках, с противотанковыми ружьями времен Великой Отечественной войны. Надо было видеть восторг в глазах у нормальных людей: «Спасены! Наши пришли!» Они несли нам продукты. И надо было видеть перекошенные лица разных мажоров и спекулянтов, которые уже на следующий день стали покидать город. Отступление из Славянска спасло Донецк. Кто бы его защищал, если бы не пришли эти 3600 человек?

Апофеоз войны

Штрафбат и многие его товарищи пробыли в Донецке только два дня. После этого их бросили прорубать выход к границе с Россией, уже блокированной украинской армией. Ситуация ухудшалась стремительно. ВСУ оставалось лишь взять Шахтерск, и тогда Донецк оказался бы в тактическом окружении, участь ДНР и ЛНР была бы предрешена.

И тут произошло событие, о котором нельзя не сказать. У Игоря Стрелкова была «личная гвардия». Человек десять – все очень набожные. И как раз в дни пребывания в Донецке им привезли два десятка флагов с образом Спаса Нерукотворного, освященных не где-нибудь, а на Афоне, на специально устроенной для этого службе.

И вскоре начались самые важные бои.

– С Божьей помощью мы пошли в наступление. Почти никто не сомневался, что нас раздавят, – рассказывает Штрафбат. – ВСУ все-таки взяли Шахтерск – фактически пригород Донецка. Но мы его обратно у них откусали! Это было что-то немыслимое. Сделали засаду на колонну их БТР. Пацаны такое творили: бегали с бензопилой и пилили перед ними на дорогу деревья, а потом бежали обратно и валили деревья уже сзади колонны, чтобы захлопнуть капкан. Захарченко в одиночку с одним пистолетом догонял БТР, запрыгивал на него и брал в плен экипаж! Потом мы пошли дальше на Дмитровку, Степановку, Саур-Могилу…

Два дня в Донецке. С Мотороллой

Штрафбат говорит, что об этих подвигах и о большинстве героев уже позабыли.

Ему достались два из тех флагов. Он продолжал войну водителем БМП – соответствующий опыт у него имелся еще с времен службы в армии и войны в Карабахе (была в его жизни и такая страница).

Те самые флаги с Афона. Фото сделано Сергеем Зинченко

Один из флагов Сергей установил на свою боевую машину, а второй хранил в сумке.

Апофеозом войны для него стали бои за Кожевню. Это село находится меньше чем в километре от российской границы. Его удерживали две украинские аэромобильные бригады численностью порядка 600 человек. Со стороны ополченцев было от силы 150. Выбить противника смогли только на шестой раз. Штрафбат до сих пор не может понять, как это получилось.

– Наверное, у них духу не хватило. А мы просто лезли, грызли их. Потеряли больше половины личного состава.

Для штурма ополченцы собрали всю свою технику: два танка, два БТР, две БМП и две «зушки» (зенитные установки на грузовиках).

У Кожевни Сергей на своей БМП под флагом с ликом Христа принял бой с двумя танками. Рассказ об этом лучше читать в прямой речи:

– 22 июля наша пехота дошла до середины Кожевни и не смогла дальше продвинуться. Противник начал ее выдавливать. Но ребятам удалось закрепиться на самом краю села. Они кричат по рации, что у них 70 процентов раненых. Самурай, который командовал штурмом, подбегает к нам: «Делай что хочешь, но их надо вывозить». А мы – в Дмитровке. До Кожевни – несколько километров по открытому полю. Объясняю, что это самоубийство: если ехать напрямую, мы будем как кабаны в тире. Наши танки к тому моменту уже подбили. К тому же у нашей «бэхи» после утреннего боя заклинило башню – она не вращалась. Решили объехать село по «зеленке», зайти с тыла и дальше промчаться на всех парах по улице до окраины, где еще держались ребята. Помимо моей БМП была еще одна и два БТР. И мы понеслись.

В машине были стрелок-радист Петрович из Горловки, наводчик-оператор Лось из Подмосковья и пехотинец Сюрприз, который напросился с нами таскать раненых. По дороге наша колонна заблудилась. То на одну позицию вэсэушников выскочим, то на другую. И все это, считай, в их тылу. Они, перепуганные, лупят по нам из чего только можно, пули с искрами отлетают от брони: вокруг моей «бэхи» – настоящий фейерверк. Наконец въехали в какую-то ложбинку. Остановились. Один местный, вроде как проводник, вместе с командиром другой БМП (позывной Матрос) вылезли и пошли осмотреться. Вернулся только местный – Матроса снял снайпер. Такая вот жопа! Что делать? Поехали наудачу по грунтовке между полями. Я шел последним. В клубах пыли через триплексы ничего не видать. Поэтому шел по-походному с открытым люком. Высунусь из него, посмотрю, правильно ли еду за колонной, и опять ныряю, потому что по нам ведут огонь и по броне долбят осколки. Ну и прозевал поворот. Вылезаю в очередной раз из люка – передо мной уже нет никого. Наша колонна под прямым углом направо ушла, а я проскочил, и впереди – два украинских танка. Так быстро я никогда в жизни не соображал. Думаю, если я сейчас начну разворачиваться, танки даже стрелять по мне не станут – сначала перещелкают нашу колонну, а когда уже я к ней подъеду, накроют и меня.

И тогда я решил поступить нестандартно – прямо на них попер. А там, в танках, живые же люди, не знают, что у меня в голове. Над моей БМП развевается Спас Нерукотворный. Может, я смертник, религиозный фанатик, и машина моя начинена взрывчаткой? Танкисты весь огонь перенесли на меня. Тут уже непонятно было, кто на кого нападал. Расстояние между нами сокращалось. Они «бегом» перезаряжали орудия и, поскольку, видимо, тоже были на нервах, не очень тщательно целились. Ну и так получилось, что благодаря этому моему маневру наша колонна спаслась. Я маневрировал, крутился, как мог. После каждого выстрела танка отсчитывал в уме секунды, которые должны были у танкистов уйти на перезарядку, и сворачивал. А когда метров 300 до них оставалось, решил применить один прием. Им сейчас водители БМП редко пользуются, а многие про него, может, и не знают. У этой машины есть такая штука, как ручной тормоз. Он действует только на одну правую гусеницу, и, если ты дернешь его на большой скорости, машину резко развернет вправо. Поймав нужное тебе направление, ты жмешь уже на педаль тормоза, добавляешь газ – БМП, задрав нос кверху, как моторная лодка, мчится дальше. Таким маневром я не столько хотел от танков уйти, сколько подставить под выстрел зад своей «бэхи». Если бы танк попал мне снарядом в лоб, никаких шансов на спасение не было бы, а так они появлялись. И еще я молил Бога, чтобы снаряд оказался кумулятивным, а не фугасным. Если кумулятивный снаряд попадет внутрь бронемашины и там все закрыто, то образуется вакуум – человека так сжимает, что его внутренности выдавливаются через глаза, уши и другие отверстия. Но я, опытный водитель, ехал с открытыми люками, и кумулятивный снаряд не мог причинить мне большого урона. В отличие от фугасного, который, даже если бы просто рядом разорвался, нас бы осколками поразил… Но Бог спас. В нас попал кумулятивный снаряд. Он угодил в отсек десанта и, прошив мою «бэху» насквозь, вылетел с другого борта. Пехотинец Сюрприз находившийся в этом отсеке, погиб на месте. Я врезался лицом в штурвал. Оно было все залито кровью. «Ты был прекрасно ужасен», – сказал потом Петрович. Сам он спиной сломал стальную спинку сидения, въехал под башню – увидел вокруг нее огненный круг и ноги Лося, как из катапульты вылетающего наружу. Лось перекувырнулся по броне, на скорости рухнул на землю, умудрившись ничего себе не сломать, и побежал за «бэхой». Машина загорелась, но по инерции мы, преодолев еще 50 метров, смогли дотянуть до «зеленки» и въехать в нее. Забрались подальше в кустарник и залегли.

Начался минометный обстрел. Там был глубокий овраг, мы потихоньку сползли в него. На троих – только один автомат с двумя магазинами, две гранаты и штык-нож. Подошла пехота противника, стала прочесывать овраг, простреливать из автоматов. Они шли в открытую, разговаривали по-украински. Это было в их тылу. Они знали, что нас мало и мы не дернемся. А мы лежали в кустарнике и старались не дышать. И тут я вспомнил рассказ своего деда. Когда он убежал из концлагеря, вот так же лежал, прятался, а немцы искали его – шли, переговаривались. Я будто перенесся в прошлое и оказался на его месте, чувствовал то же самое, что когда-то чувствовал он. Это было очень сильное ощущение. Я хорошо знаю украинский язык, для меня он второй родной, но с 22 июля 2014 года я не могу его слышать.

«Зеленка» в овраге бал очень густой, и организовать нормальное прочесывание в ней было нельзя – сквозь кустарник было трудно продраться. К тому же смеркалось.

Дождавшись темноты, они выползли к полю подсолнухов. Но куда идти, не знали, потому что заблудились. Шли наугад.

Сгоревшая БМП Штрафбата.

Фото предоставлено Сергеем Зинченко

Лось вспомнил, что в один из предыдущих дней вел из БМП огонь по какой-то вышке. Сказал, что, если снова увидит ее, сможет сориентироваться. Отползли в поле под одиноко стоящее дерево, под ним ждали рассвета. И действительно, с первыми лучами солнца увидели эту вышку. Когда выходили к своим, Штрафбат чуть не напоролся на растяжку, поставленную ополченцами. Граната была приделана к проволоке между двумя палками, воткнутыми в зарослях кукурузы.

– Я не заметил ее, потому что уже плохо видел – глаза заплыли. Но увидели ребята, закричали: «Штраф, растяжка!» И в этот момент я ее сам почувствовал – прямо грудью на проволоку надавил. Отступил назад, мы пролезли под проволокой. Я шел, сжимая гранату в руке. Когда благополучно добрались до наших, еще долго не мог эту руку разжать.

И вот тут, когда самое страшное осталось уже позади, Штрафбату было явлено то, чего ни один атеист никогда не поймет.

Чудо всей жизни

Петрович рассказал, что в момент попадания в их БМП снаряда у него остановились ручные часы. Стрелки застыли ровно на 17 часах. А когда они пролезли под растяжкой, часы снова пошли.

Штрафбат не поверил своим ушам. Только сейчас до него дошло, что на самом деле случилось:

– 22 июля 2014 года меня подбили на БМП во второй раз. А впервые это произошло в 1992 году в районе Агдама (город в 26 километрах от столицы Карабаха). И тоже 22 июля в 17 часов! Почему я это знаю? Потому что тогда у одного человека в «бэхе» – адьютанта начальника штаба Гянджинского батальона – тоже остановились часы! Есть такой феномен, который на протяжении истории был замечен уже не раз, и о нем даже написано в учебниках по криминалистике: в момент смерти человека его механические часы останавливаются. Лично я часов никогда не ношу. Но в обоих случаях, когда меня подбивали, часы останавливались у тех, кто не погибал, а оставался жив. А в истории под Кожевней они у Петровича еще и пошли – сразу после того, как мы чудом не подорвались на растяжке. Мой вывод: мы должны были погибнуть, но снова начали жить.

Один из двадцати флагов с Афона, защитивших Донбасс, хранится теперь у Сергея.

Фото автора

Память о двух этих случаях отпечаталась у Сергея Зинченко на лице. На его лбу два шрама. Первый справа: когда 22 июля в 1992 году он выбрался из подбитой БМП, поблизости разорвалась минометная мина и один из осколков застрял в лобной кости. Второй шрам слева над бровью – от удара о штурвал 22 июля в 2014-м.

Штрафбат – крупный план.

Шрамы остались на память о чуде. Фото автора

Один флаг с ликом Спаса Нерукотворного сгорел вместе с «бэхой». А второй жив. Сергей хранит его как святыню.

На следующий день, 23 июля, ополченцы взяли Кожевню. Сергей с товарищами в том бою уже не участвовали – их отвезли в госпиталь. Но свой вклад в победу они внесли: их безумная отвлекающая атака помогла сохранить для решающего штурма два БТР и одну БМП. Другой техники у ополченцев на тот момент не было. А раненых, из-за которых был предпринят этот обреченный на неудачу рейд бронетехники, с темнотой спокойно доставили на машинах…

Потом, отыскав на карте место своего боя, Штрафбат сильно был удивлен. Оказывается, их «бэха» мчалась на два украинских танка прямо вдоль российской границы, вблизи от нее.

Отдых Штрафбата.

Фото предоставлено Сергеем Зинченко

Свидетелем их подвига стал военкор Сергей Кореченков из интернет-издания «Информационный корпус». Он находился в одной из машин той спасенной колонны, и 26 июля, разыскав Штрафбата с Лосем, по горячим следам взял у них интервью. А через 10 дней Кореченков погиб вместе с коллегами Сергеем Стениным и Андреем Вячало по пути в Дмитровку. Колонну беженцев, в которой они ехали, расстреляли танк и БМП 79-й аэромобильной бригады ВСУ. Для Кореченкова то интервью со Штрафбатом оказалось последним…

Бои за выход к российской границе открыли для ополчения сезон побед и «котлов». Собственно, первый котел (его еще называют «Южным») там на границе и случился. 438 украинских десантников, чтобы спастись, были вынуждены уйти на российскую территорию.

Потом в августе начались бои за Иловайск, обернувшиеся для вэсэушников вторым котлом. А в январе 2015-го случился и третий – дебальцевский. Враги сдавались целыми подразделениями.

За бой с танками у Кожевни Штрафбата обещали представить к Георгиевскому кресту. Но в суматохе об этом забыли, и в итоге он получил другой крест – «За спецоперацию», а Георгиевский ему вручили лишь через несколько лет. Всего у Штрафбата пять наград за эту войну.

Горечь мира и тыла

В сентябре 2014-го ополченцы могли легко взять Мариуполь. Но им не дали это сделать, хотя ВСУ уже фактически оставили город. Вооруженные силы ДНР получили приказ в Мариуполь не входить. Штрафбат считает, что тому могли быть две причины. Первая – договоренность с украинским олигархом Ринатом Ахметовым, чьи главные активы находятся как раз в Мариуполе. Вторая – командование посчитало, что ополчение не сможет удерживать такую большую территорию.

– Оно тогда насчитывало 30–35 тысяч человек. А Мариуполь – не маленький город. Плюс – коммуникации, которые к нему ведут. В то время Донецк-то контролировали с грехом пополам. Надо было наводить порядок в своих рядах. Ополченцы особенно на первом, самом трудном этапе войны в основном все-таки были идейные, чистые. Когда мы в Шапошникове в одном доме квартировали, даже лук не рвали в огороде без разрешения хозяев, хотя те приезжали только раз в три дня проведать свое имущество… Но махновщины все равно хватало. Приходилось разоружать целые отряды. И ты пойди-объясни мужикам, реальным героям этой войны, что партизанское движение закончилось и надо создавать армию.

После Дебальцева в Донбассе вплоть до февраля 2022 года – начала СВО – больше не было крупных военных операций и серьезных боев. 90 процентов самых идейных добровольцев из России покинули ДНР. В местную армию стало приходить много людей, которые шли служить, чтобы кормить свои семьи. Возвращались беженцы, во время войны уехавшие на Украину, занимали свои прежние должности. Если в Крыму после его присоединения к России прошла чистка среди руководителей разного уровня, то в Донбассе все было иначе. Возвращенцам не предъявляли претензий из-за того, что они не защищали свой дом и сбежали на территорию врага. Ведь причины у всех объективные – люди вывозили свои семьи куда могли. Кто-то в Россию, кто-то на Украину. К родственникам, к друзьям. Тех, кто уехал «не на ту сторону», не преследовали. Отсортировать, отделить своих от чужих, сторонников России от сторонников Украины, завербованных агентов СБУ от нормальных людей все равно бы не получилось.

А вот тем жителям Украины, которые приехали защищать Донбасс, дорога домой оказалась заказана. Один из боевых товарищей Штрафбата, тот самый Мастер, который был в бронегруппе, прикрывавшей отход всех остальных из Славянска, и чудом выжил, как раз из таких. До войны у него были свой успешный бизнес в Донецкой области, красавица жена, хороший дом. Мастер был среди самых первых добровольцев – пришел в Славянск со Стрелковым из Крыма и захватывал в этом городе здание СБУ. Но по итогам войны 2014–2015 годов он не мог вернуться в свой город, оставшийся на территории, подконтрольной Киеву. В итоге бизнес Мастера рухнул, дом «отжали», а жена ушла от него. Сам доброволец встретил мирную жизнь с тяжелым ранением, без документов, да еще к нему приехала пожилая мама, о которой нужно было заботиться. Он получил в итоге российское гражданство, нашел в Донбассе девушку, но иногда по старой памяти звонит Штрафбату, просит закинуть денег на сигареты. Его рука не работает до сих пор. Для Штрафбата война тоже не обошлась без последствий – после контузии потерял обоняние, получил проблемы со слухом, с давлением. У тех, кто первыми в 2014 году встал на защиту Донбасса, нет статуса ветерана боевых действий и миллионных выплат за ранения и сам их фронтовой путь. Да еще их медали и ордена после вхождения республик в состав России обесценили – перевели из госнаград в статус значков.

Принято считать, что у участников войн, вернувшихся к мирной жизни, наступает посттравматическое стрессовое расстройство. Сергей Зинченко ничего такого за собой не заметил. Но мировоззрение его изменилось. Ему надо было заново учиться жить.

– Мирный город живет по своим законам, в которые, побывав на войне, не сразу врубаешься. Чувствуешь себя чужаком. В большом мирном городе, чтобы выжить, нередко надо отбирать у других. Многие так и делают. А на войне, чтобы выжить, надо, наоборот, отдавать и делиться. Той же банкой тушенки. И чем большему числу людей ты что-то отдал и чем-то помог, тем больше шансов, что и тебя выручат в трудную минуту. Там – коллективизм, здесь – индивидуализм. Там человек быстро проявляется и сразу видно, хороший он или плохой. А здесь можно и ошибиться. Вроде и одет красиво, и часы дорогие, и машина хорошая. И все думают – умный, успешный, нормальный. А на самом деле кусок дерьма.

Сергей на таких насмотрелся. Одно время работал охранником в элитном закрытом жилом городке рядом со Смольным.

– Контингент там был – бизнесмены, хоккеисты, артисты и прочая публика, охреневшая сама от себя, относившаяся ко всем остальным как к собакам. А к нам, охранникам, – как к своим овчаркам. Нервов там потратил больше, чем на войне, – усмехается Штрафбат. И добавляет: – Мы не победим наших врагов, пока не победим сами себя.

Довелось Сергею сторожить и другой дурдом – специальную психбольницу на Пряжке. За охрану сумасшедших преступников нормально платили, но работать приходилось вахтовым методом – месяц безотлучно находиться на территории больницы. Атмосфера гнетущая – везде колючая проволока, замки и спецконтингент – сумасшедшие убийцы, людоеды, маньяки.

– Там нельзя было ни на секунду расслабиться. Ты выходишь с этими «удивительными» людьми гулять в крытый двор, стоишь посредине, держишь в руке тревожную кнопку, а они, как акулы, вокруг тебя нарезают круги, – вспоминает с улыбкой Штрафбат.

Отработав свой вахтовый месяц, получал деньги и шел снимать накопившееся напряжение – спускал их в каком-нибудь кабаке. Сергей признается, что у него от такой жизни болела душа. Единственной отдушиной оставалась его группа «Уполномочен заявить» в соцсети, которую он продолжал вести, и она все эти годы обрастала подписчиками.

Спасательный круг

– Я очень просил Бога, чтобы дал мне в жизни моего человека, – говорит Сергей, – чтобы было с кем и для кого жить. Я боялся, что это уже никогда не случится.

Но Спас Нерукотворный опять его спас. Сергей не поклонник гороскопов, да и не богоугодное это дело. Но под Новый, 2021 год на глаза случайно попался прогноз: «Стрельцы, вы зря переживаете. Скоро вся грусть улетучится, и в вашей жизни появится человек, который подарит вам счастье. Истинное счастье».

Фото предоставлено Сергем Зинченко

Эти слова запали в душу, они были будто посланием, адресованным лично ему. Штрафбат даже сохранил их на память. И они сбылись. Сергей встретил Наташу.

– Мне так повезло. Мы вместе с 2021 года. Она красивая, интеллигентная, стеснительная. Как ребенок. Она изменила мою жизнь. С ней я убедился, что души соединяются на небесах и все настоящее – от Господа Бога.

Любовь к жизни

Искусство ходьбы капитана Борисова

Для Дмитрия Борисова 2023 год выдался хорошим. Он поступил на юрфак Петербургского университета, занял первое место в Кубке города по пауэрлифтингу, стал капитаном хоккейной команды, даже снялся в финальной серии популярного сериала. А 2022 год был совсем другим – в мае в бою капитан Дмитрий Борисов лишился ног. Он был одним из первых наших офицеров, получивших столь тяжелое ранение на СВО.

Фото предоставлено Дмитрием Борисовым

Отдавал приказы, истекая кровью

Дмитрий Борисов – кадровый военный, выпускник Московского общевойскового командного училища – входил на Украину в первом эшелоне наших войск 24 февраля 2022 года. Командовал мотострелковой ротой, выполнял боевые задачи у поселка Веселое в Харьковской области. В конце мая с группой бойцов пошел в разведку и в лесу подорвался на противопехотной мине.

– Потом меня некоторые спрашивали, как можно было днем не увидеть мину под ногами и нельзя ли было отпрыгнуть в последний момент? – говорит Дмитрий Борисов. – Но, во‑первых, когда идут активные боевые действия с перестрелками, ты всегда смотришь вперед на противника, а не под ноги. Во-вторых, мину, заложенную относительно давно, ты никогда не обнаружишь без миноискателя – земля в этом месте покрылась грязью, поросла травой. По щелчку можно услышать только срабатывание растяжки, а мы с товарищем подорвались на мине направленного действия «МОН-50».

В той ситуации все решали минуты. Его бойцы действовали оперативно и грамотно. Быстро оказали помощь, быстро приехала боевая машина МТ-ЛБ. Дмитрий истекал кровью, но был в сознании и контролировал ситуацию, отдавал приказы. Сказал группе занять позиции в лесопосадке. А когда понял, что его собираются поместить в десантное отделение машины, не дал это сделать.

– Я понимал, что мои ноги раздроблены, висят на сухожилиях. И если бы положили в «десант», то разрывов было бы еще больше, меня было бы трудно оттуда потом доставать.

Их срочно вывезли в Белгород в медицинский отряд специального назначения. Там разрезали одежду, обработали раны, сделали профессиональную перевязку. Но из-за большой кровопотери экстренно самолетом отправили в Петербург, в Военно-медицинскую академию. Там из Дмитрия достали 12 осколков и… одну пулю калибра 5,45.

Оказалось, она за месяц до этого попала ему в незащищенное место между шеей и бронежилетом – в подшейный отдел. И застряла в мягких тканях, а он даже не заметил.

– У меня образовалась шишка. Думал, может, ударился где-то или осколком камня от какого-то здания чиркануло и от этого мышцы болят, – вспоминает он. – На адреналине в бою все, что угодно, может случиться, а ты и не поймешь что. Рана так заросла, что, когда врачи увидели пулю на рентгене, спросили: «А где входное отверстие?»

Дмитрий (в центре) в своем подразделении.

Фото предоставлено Дмитрием Борисовым

Оказалось, Дмитрию в тот раз повезло. Угоди пуля чуть выше, попала бы в шейную артерию. А ситуация в том бою сложилась такая, что оказать помощь было бы невозможно.

– Мы отстреливались из горящего здания, и оно уже конкретно начало прогорать. Чтобы сменить позицию, нам нужно было выходить на противника лицом, так как сзади была бетонная стена. Так и сделали. Я пропустил вперед четырех стрелков, чтобы враг не успел на них среагировать, а сам, как командир, шел последним. Когда противник заметил движение, то открыл по нам гонь, и, видимо, одна из пуль в меня и попала.

Тому счастливому случаю можно было бы и порадоваться, если бы после второго ранения Дмитрию Борисову в Военно-медицинской академии не ампутировали обе ноги.

«Нет ног – нет проблем»

На второй день после наркоза и переливания крови он очнулся в одной палате с майором из штаба армии из Москвы и подполковником, командиром батальона спецназа из Питера.

– У них были небольшие пулевые ранения. И тут я – без ног. Оба смотрели на меня с жалостью. Я на их взгляды ответил шутками: «Нет ног – нет проблем. Дурная голова ногам покоя не дает».

В этом весь Дмитрий. Он из тех людей, которые в любой ситуации стараются смотреть на жизнь позитивно.

– У меня никогда не было глупых мыслей: «Где мои ноги, как дальше жить?» Я понимал, что новое свое состояние мне нужно принять и совершенствовать то, что есть.

Дмитрий сразу попросил врачей дать ему коляску, чтобы ездить на ней в туалет. Не хотел ходить в утку. Ему дали, и он стал кататься в нормальный туалет – ставил коляску на стопор и выпрыгивал из нее.

– Жене я сказал, чтобы первое время никому не давала мой номер телефона, не хотел, чтобы кто-то ко мне приезжал. Понимал: такие визиты могут негативно повлиять на мое становление. Приезжающие стали бы ныть, а мне в госпитале нужна была только поддержка. Там я находился в своей среде – у кого-то из ребят глаза нет, у кого-то руки, но мы все понимали – это СВО, где с каждым всякое может случиться. Плюс я за три месяца боевых действий много чего повидал, приходилось и в пакет собирать парней. Находясь на фронте, никогда не исключал, что такое может произойти и со мной.

Как показывает опыт СВО, да и других военных компаний, в ситуациях, схожих с той, в какой оказался Дмитрий Борисов, жены часто не выдерживают, оставляют мужей-инвалидов – не хотят быть при них до конца жизни сиделками. Но Дмитрию повезло с супругой Ксенией (как и ей с ним). Она приняла его новое состояние. К тому же сама работала медсестрой и, подобно ему, повидала всякое.

Вместе они уже давно и прошли через многое. Познакомились, когда Ксении было 14, а Дмитрию 16. Она училась в школе, а он – в Ульяновском суворовском училище. Ксения ждала Дмитрия, пока он был курсантом Московского командного училища. Поженившись, уехали в воинскую часть под Петербургом, где у них не было никого из близких – вся родня осталась в Ульяновске.

Когда началась СВО, Дмитрию было 27, Ксении – 25, их сыну – три года, дочке – два. Дмитрий предупреждал жену, что может вернуться с серьезным ранением или вообще не вернуться.

– Я считаю, все в нашей жизни предопределено. Где-то прочел теорию, которая запала в душу, – о том, что человек перед тем, как появиться на свет, подписывает контракт, в котором указано, что его ждет. И, проживая земную жизнь, он где-то в глубине души знает свое будущее. За два года до СВО, неизвестно почему, я завел с женой разговор на тему: чего лучше лишиться – рук или ног? И мы оба решили, что ног. Потому что руками человек работает, а отсутствие ноги влияет только на скорость передвижения.

После возвращения из зоны СВО война для Дмитрия Борисова не закончилась. Просто перешла в другое качество. Теперь ему нужно было бороться за себя, за свое будущее.

Дмитрию повезло с женой Ксенией. Они через многое вместе прошли.

Фото предоставлено Дмитрием Борисовым

Из Петербурга его отправили в Москву в госпиталь Вишневского, там сделали протезы, и он три месяца обучался на них ходить. Как и у любого человека, поначалу протезы вызывали отторжение.

– Во-первых, больно, во вторых, после коляски ноги привыкают к сидячему положению и образуется мышечная контрактура, которая не позволяет им разгибаться, – объясняет Дмитрий. – Человек, стоя, испытывает дискомфорт, ему все время хочется находиться немного полусидя. Отсутствует необходимость разгибаться до конца. К тому же от частого передвижения на протезах ноги потеют, натираются. Мышцы, необходимые для ходьбы, атрофируются. Другое дело коляска: когда сидишь в ней, ничего не болит, не трет, не напрягает. Мягко, удобно. По словам Дмитрия, коляска – это соблазн не ходить на протезах. Хочется вообще отказаться от этой затеи. Что многие и делают. Но не он.

– Тут все зависит от собственного волевого решения. Я привык ставить перед собой цели и добиваться их с упорством и рвением. Утром встаю, и мне надо обязательно надеть «ноги», чтобы куда-то идти, а не сидеть дома. Стараюсь так распланировать день, чтобы двигаться и быть в тонусе. Когда возвращаюсь домой, снимаю протезы – ногам нужно отдыхать. Но даже дома я в коляску не сажусь – передвигаюсь на руках. Знаю, что коляска – это дорога в один конец: если сел, то и будешь на ней сидеть все время.

Противостоять «соблазну коляски» можно только хождением, ежедневным напряжением мышц. Например, чтобы ровно стоять, Дмитрию нужно напрягать мышцы спины. Чем чаще их задействовать, тем крепче они становятся.

С Дмитрием часто хотят сфотографироваться ветераны Великой Отечественной войны.

Фото предоставлено Дмитрием Борисовым

Дмитрия Борисова часто сравнивают с летчиком Алексеем Маресьевым, который с протезами в Великую Отечественную войну даже летал и сбивал немецкие самолеты. Но с точки зрения ходьбы на протезах сравнения некорректны.

– У Маресьева были колени. А они позволяют регулировать постановку ноги. У меня их нет, – говорит Дмитрий. – Получается, я за счет бедра просто бросаю ногу вперед, а дальше она уже как сама встанет. Хотя в результате многих повторений ходьба совершенствуется. Я уже психологически понимаю, как после определенных усилий встанут ноги.

Уроки мужества

Дмитрий был одним из первых военнослужащих, получивших столь серьезные ранения на СВО – можно сказать, тестировал систему оказания помощи таким, как он. По его словам, сейчас не 1940–1950-е годы, когда инвалиды войны ездили на деревянных каталках, и даже не 1980–1990-е, когда герои, чтобы заработать копейку, вынуждены были петь у станций метро. Министерство обороны старается сделать так, чтобы тяжелораненые продолжали службу, оставались в военной системе инструкторами, работали с документами, становились сотрудниками военкоматов. Если, конечно, они сами этого хотят.

Сам Дмитрий получил назначение в военкомат Приморского района Петербурга. На момент нашего знакомства он отвечал за 10-дневные сборы, которые раз в полгода проводятся для будущих призывников. Ребята из школ и колледжей проходили на них подготовку в военных частях или вузах. И еще Дмитрий проводил для подростков уроки мужества, на которые приглашались живущие в районе генералы. Выступал он перед молодежью и сам – рассказывал об СВО. Считал это первостепенной задачей. Объяснял, что спецоперация началась не потому, что России «захотелось повоевать», а потому, что нам навязали это противостояние. Что противник – наш обманутый брат, и в Америке хлопают в ладоши, обманув и стравив русских друг с другом.

– Есть подростки, которым происходящее неинтересно, они живут своими проблемами. А кто-то, наоборот, «поджигается», задает вопросы, после занятия провожает меня до дверей, хочет сфотографироваться, добавляется в друзья в интернете. Меня называют дядей-терминатором, – улыбается Дмитрий. – Я этому даже отчасти рад, ведь у них сейчас подменены многие понятия о жизни, о героях. Для них герои – это всякие бэтмены, человеки-пауки. Но все-таки хочу сказать, у сегодняшней молодежи есть запал и патриотизм. Это радует – не все потеряно!

Дмитрий с юнармейцами в парке «Патриот» (Тула).

Фото предоставлено Дмитрием Борисовым

Дмитрий давал и другие уроки мужества – ездил в госпитали, укреплял дух раненых.

– Мы с ними не делились историями, у кого как было на СВО. Мы делились тем, как разбираться в тылу со своими медицинскими проблемами, – говорит он.

Дмитрий одним из первых прошел путь, который раненым только еще предстоял. Рассказывал о протезировании, о том, какие положены выплаты и как их можно было получить. Он закатывал штанины и показывал раненым свои ноги. Объяснял, как работают протезы и как он ходит. Рассказывал, что добрался в госпиталь сам – его никто не подвозил, что продолжает жить, ни в чем себя не ограничивая: работает, учится в университете, занимается спортом, путешествует. Говорил: «И у вас так же будет». И вот это для раненых было самое интересное.

– Бывало, ребята не верили мне – уж «слишком красиво» рассказывал. Привыкли искать во всем подвох. Кто-то думал, что у меня есть влиятельные или богатые знакомые, которые мне помогли. Приходилось переубеждать, объяснять, что я самый простой офицер и у меня нет таких знакомых. Показывал фото и видео о том, как я проходил этот путь. Как заново учился ходить, падал и старался вставать без посторонней помощи. Демонстрировал свои способности. Особенно это вдохновляло ребят, у которых ситуация чуть получше, допустим, нет только одной ноги. А то ведь бывает, человек целый, но просто контуженный и спивается от того, что «видел столько смертей». Мы таких разыскивали и пытались вернуть к жизни спортом, психологическими беседами, собственным примером. Я говорю им всегда: «У меня было так же и еще даже хуже».

Еще одна тема его бесед с ранеными фронтовиками – женщины. Как укреплять дух тех, кого после серьезных ранений бросили их любимые?

– В таких случаях стараюсь донести до ребят: если жена отсеялась, значит, не очень-то тебе такая была и нужна. Да, сейчас больно на душе, но это не значит, что потом на твоем пути не встретится человек, который примет тебя таким, какой есть, и оценит не внешние, а внутренние твои достоинства.

Дмитрий в госпитале сам был свидетелем такой истории. К одному раненому без двух ног и руки, который был еще даже не протезирован, ходила симпатичная девушка-волонтер. Они разговаривали. И девушка предложила ему пожениться. На парня надели пиджак и прямо на коляске из госпиталя увезли под венец.

– Я разговаривал с ним. Он признался, что спросил эту девушку: «Зачем я тебе нужен такой?» Она ответила: «В тебе больше мужского, чем в тех, кто ходит на улице».

Была и другая история. Когда Дмитрий приехал в Москву на замену протезов (со временем их гильзы надо было менять, так как не задействованные при ходьбе мышцы атрофируются), познакомился с совсем молодым раненым, который был в очень подавленном состоянии. У него, как и у Дмитрия, незадолго до СВО родился второй ребенок. А после ранения жена подала на развод. Дмитрий привел его в спорт – в свою команду по следж-хоккею.

– Он так вдохновился тренировками, что стал ездить в Питер три раза в неделю из Гатчины. И нормально «акклиматизируется» – команда не дает ему раскиснуть, – говорит Дмитрий.

Сам он капитан этой команды.

Реальные парни

Следж-хоккей – паралимпийский вид спорта, набирающий популярность в России и в мире. Он очень похож на обычный хоккей, только играют в него люди без ног – вместо коньков специальные санки, вместо одной длинной клюшки – две укороченные, на задней стороне которых – металлические зубцы, позволяющие отталкиваться и тормозить. Скорости приличные – чуть выше скорости бега. Правила – те же, что и в обычном хоккее. Та же силовая борьба, столкновения, удаления. Синяки и кровоподтеки после игры и тренировок – норма. Случаются переломы ребер и рук.

Фото предоставлено Дмитрием Борисовым

И в то же время это хорошая реабилитация. Дмитрий Борисов раньше не играл в хоккей. А когда летом 2023 года его пригласили попробовать свои силы в следж-хоккее, оказалось, что и никто в команде раньше не играл. С его упорством и рвением Дмитрий скоро стал капитаном.

Команда называется «Звезда», ее особенность в том, что все игроки – участники СВО.

Кроме этого, Дмитрий Борисов занялся пауэрлифтингом. В конце 2022 года, приехав в Питер после всех своих госпиталей, он осознанно искал тренажерный зал – понимал, что ему нужны физические нагрузки. В 2023 году Дмитрий занял 1-е место на Кубке города. Он выжимает, лежа, от груди 101 кг (притом что его собственный вес без протезов 65 кг).

Так что три дня в неделю – в понедельник, среду и пятницу – у него двойные тренировки: по утрам следж-хоккей, по вечерам – пауэрлифтинг.

А еще летом 2023 года Дмитрий поступил на юрфак Петербургского университета в магистратуру. Взял себе направление – «гражданское и семейное право».

– Незнание законов не освобождает от ответственности. А как ты их узнаешь? Лучше всего – на юрфаке, – рассуждает он. – Гражданское право – это вся наша жизнь. Элементарный пример. Человек застрял в лифте и из-за этого опоздал на работу. Когда его оттуда достанут, он, как правило, просто радуется и не знает о том, что может взыскать ущерб с жилконторы.

Фото предоставлено Дмитрием Борисовым

Благодаря ветеранским льготам Дмитрий поступил на юрфак, благодаря выплатам от Минобороны купил для своей семьи квартиру в Петербурге. Он работает, учится, растит детей, занимается спортом – живет полной жизнью.

– Врачи сказали, что у меня мощный мотор – с таким сердцем можно спокойно жить до 105 лет. Ни один орган не задет. Единственный недостаток – невысокая скорость передвижения. Иногда я шучу, что моя жизнь после ранения стала только лучше. В ней появилось много плюсов. Когда наряжаешь новогоднюю елку, колени не затекают. Или вот ставил дома плинтусы: обычно это неудобное занятие – ноги устают находиться в полуприсяде: то одну согнешь, то другую. А у меня уставать нечему, и я быстро закончил работу.

Существует много приспособлений, облегчающих жизнь людей, которых принято называть маломобильными. Но Дмитрий говорит, что ему они ни к чему: главное приспособление – протезы, а все остальное он может сделать руками. И язык не поворачивается назвать его маломобильным.

Фото предоставлены Дмитрием Борисовым

Товарищи и коллеги по военкомату порой забывали, что у него нет ног. Посидели в ресторане, собрались уходить – они встали из-за стола и смотрят на Дмитрия: «А ты чего?» И только потом вспоминали, что он не может так же быстро подняться.

Дмитрий, Ксения и их малыши.

Фото предоставлено Дмитрием Борисовым

Бывшие бойцы его роты, возвращаясь с СВО, старались с ним увидеться.

– Я и на фронте не отсиживался за их спинам. А сейчас приятно слышать, когда они, глядя, как я хожу на своих железных ногах, говорят: «Крутой у нас командир!»

Съемочная группа «Реальных пацанов» приехала в госпиталь.

Фото предоставлено Дмитрием Борисовым

По жизни на коне. Фото предоставлено Дмитрием Борисовым

Осенью 2023 года Дмитрия сняли для сериала «Реальные пацаны». Именно встречей с ним и другими ранеными ребятами закончился его последний, 10-й сезон. В финальной сцене главный герой приезжает к ним в госпиталь и под песню «Вечно молодой» из фильма «Брат-2» произносит такую фразу: «Вот это и есть реальность, какая есть. И живут в ней вот такие реальные настоящие пацаны».

– Мне кажется, слово «инвалид» больше подходит к тем, у кого с головой не все в порядке. А если у человека есть хотя бы одна рука и правильные мысли, он всегда сможет вернуться к жизни за счет своего духа. У нас страна для сильных людей. В ней и здоровые порой чувствуют себя беспомощными. А значит, нужно самому брать в руки свою судьбу и вершить ее, – убежден Дмитрий Борисов, кавалер ордена Мужества. Он ходячий пример для всех нытиков, которые по малейшему пустяку жалуются, что у них в стране и в судьбе что-то не так, как им хочется.

Снаряд за снарядом, чудо за чудом

Позывной Тур уходил последним из Чечни, Балаклеи и Изюма

6 сентября 2022 года ВСУ начали штурм Балаклеи – свое первое контрнаступление в ходе СВО, закончившееся «перегруппировкой» российских войск в Харьковской области. Петербуржец, чей позывной Тур, был последним, кто покидал этот город, прикрывал отход товарищей: за те события у него орден Мужества… А в декабре 1996-го Тур был последним, кто покидал Чечню после Хасавюртовских соглашений… На момент нашей встречи ему было под 60 лет. Помимо первой и второй чеченских кампаний за его плечами – Южная Осетия в 1992-м, Ингушетия в 1993-м, Сирия и, наконец, Украина, откуда он родом и где у него похоронена мать. После своей первой войны – в Южной Осетии – Тур крестился. С тех пор в его военной судьбе произошло много такого, что иначе как чудом не назовешь.

Солнце в дыму после взрыва.

Кадр из фильма «Они сражались за Родину». Под Балаклеей Тур увидел эту картину наяву

Необъяснимое

Так получилось, что их подразделение оказалось в столице Южной Осетии – Цхинвале – в 1992 году незадолго до грузинского штурма.

– Тогда я впервые в жизни столкнулся с чем-то необъяснимом, – вспоминает Тур. – Мы занимали позицию на крыше пятиэтажки. Нас обстреливали так, что было не высунуть головы. Я все-таки высунулся, и вдруг что-то дернуло меня обернуться назад: в этот момент, наверное, в каких-нибудь миллиметрах пролетела трассирующая пуля. Если б не обернулся, она попала бы точно мне в голову.

После этого случая при первой же возможности Тур крестился. А спустя два года сразу несколько незабываемых эпизодов были у него в Чечне.

Тур заходил туда в числе первых – 11 декабря 1994 года в составе сводного полка бригады оперативного назначения внутренних войск. По соседству в пяти километрах стоял ангарский полк. Сибиряков очень доставал снайпер боевиков. Он перемещался по холмам в «зеленке», бил из винтовки с глушителем, положил много людей. Особенно охотился на командно-штабные машины – в расположении полка находился штаб одной из трех входивших в Чечню группировок. Все попытки выследить и уничтожить стрелка были тщетны.

Обратились к Туру, на тот момент командиру батареи «зушек» – скорострельных зенитных установок «ЗУ-23–2». Они давно уже используются не только по воздушным целям, но и как подвижные огневые точки в обычных боях. Тур попросил бойцов пострелять в сторону снайпера – отвлечь его, а сам в это время в другом месте выкатил на позицию одну из зениток и хорошенько обработал примерное место, откуда велся огонь. Бил почти наугад. Но снайпер стрелять прекратил, а утром его принесли в плащ-палатке. За это попадание у Тура – медаль «За отвагу».

А орден Мужества – за 9 дней боев в окружении в декабре 1995-го в Гудермесе. Полевой командир Салман Радуев повторил в этом городе маневр Шамиля Басаева с захватом больницы. Поступил приказ ее деблокировать. Тур на тот момент был уже замначальника штаба бригады – входил в Гудермес во главе колонны. Но больница была приманкой. Боевики накануне в большом количестве просочились в город и устроили засаду. И первым подбили именно головной БТР. А ведь Тур изначально не должен был в нем находиться, в последний момент они поменялись с командиром разведроты – тот пересел на его место в кабину «Урала». Но парадокс судьбы: Тур в подорванном БТР остался цел, а в кабину машины попала пуля. Разведчик получил тяжелое ранение и умер у него на руках.

В первую чеченскую войну происходило много необъяснимого.

Было известно, например, где именно в 17 километрах от Гудермеса находится база Радуева и сколько там боевиков. Ее можно было накрыть авиацией, артиллерией. Координаты передавались наверх. Но базу почему-то не трогали.

Тур говорит, что кто-то сливал противнику их радиочастоты. А когда русская армия вопреки всему фактически довела первую чеченскую войну до победы, были заключены Хасавюртовские соглашения, которые все обнулили.

– Я как начальник штаба знал оперативную обстановку. Мы к тому моменту взяли уже практически всю Чечню, начиналась партизанская война, да и то не слишком активная. И вдруг мы добровольно сдали врагу все, что можно, – блок-посты, комендатуры.

Хасавюртовские соглашения генерал Лебедь подписал в конце августа 1996-го. А в октябре Тур вернулся в Чечню из отпуска.

– Меня просто колбасило от того, что увидел. Еще недавно мы все контролировали, а теперь, согласно этим соглашениям, каждый выезд – например, за водой или едой, были обязаны согласовывать с боевиками. С ними связывались по рации, они приезжали на «уазике», наши командиры должны были сообщить им, куда едем, зачем, сколько у нас людей, какое вооружение.

Их бригада выходила последней – прикрывала железную дорогу в Моздок, по которой осуществлялся вывод войск. Покидали Чечню без оружия – у Тура была при себе лишь граната. Каждый задавался вопросом: зачем все это было, за что гибли товарищи? Почему у победителей украли победу? Получается, два года войны свелись к дискредитации и утилизации армии?

Боевики получили от команды Ельцина фактическую независимость. Но не успокоились, как надеялись миротворцы. Стали устраивать по всей России теракты, а в 1999 году напали на Дагестан.

Уходя из Чечни после первой войны, Тур знал, что будет вторая.

– Я в Гудермесе свою зубную щетку забыл – а это верная примета, что придется вернуться, – улыбается он.

И точно: 1 октября 1999 года их бригада заходила в Чечню во второй раз тем же самым маршрутом с ощущением дежавю, натыкаясь тут и там на следы своего предыдущего пребывания…

Тур признается, что простые чеченцы дважды спасли ему жизнь – предупреждали о фугасах, заложенных на дороге боевиками. Например, во вторую чеченскую войну была такая история:

– Когда активная фаза боевых действий закончилась, у нас существовала негласная договоренность с боевиками – не воевать в населенных пунктах. Но они ее нарушили. Нам нужно было провести колонну. Предварительно дорогу, как всегда, обследовали саперы, в зоне видимости друг друга были выставлены блокпосты. Понимая, что незаметно установить взрывчатку вне населенного пункта нет шансов, боевики заложили фугас прямо в селе, через которое должна была пройти наша колонна – рядом с домами таких же чеченцев, на которых им было плевать. Но жители села предупредили нас о засаде.

Главное, что Тур понял о войнах – в них всегда страдает простой народ. В Чене население нахлебалось от джихадистов примерно так же, как спустя 10 лет Украина от бандеровцев.

Донбасс – встреча врага на дальних подступах

Вторую чеченскую войну Тур закончил в 2006 году, после 2010-го вышел на пенсию. В Питере у него все было в порядке, а в 2017-м он взял и уехал в Донбасс рядовым добровольцем на мизерную зарплату. Вспомнил 1990-е. Тогда им тоже почти не платили, но они с товарищами считали, что кто-то же должен защищать Родину. Поехал помогать создавать в ДНР нормальную армию. Прибыл в Донецк 8 мая, накануне Дня Победы, и вскоре убыл на передовую.

– Наш полк морской пехоты стоял напротив 36-й бригады морпехов ВСУ на расстоянии 500 метров. Мы видели друг друга. Мы копаемся, и они копаются, мы не стреляем, и они не стреляют. Но как только на их позицию заходили нацики или иностранные наемники, начиналась жуткая пальба. Потому я в Донбасс и поехал – встречать врага на дальних подступах, – говорит Тур.

Он не сомневается, что, начав СВО, наши войска упредили украинское наступление на Донбасс. ВСУ сконцентрировали там столько людей и техники, что реально могли смять ополченцев и за два часа дойти до границы с Россией. Собственно, и задачей-то у сформированного армейского корпуса ДНР было в случае украинского наступления продержаться два часа до подхода русской армии. Вот только насколько она была выполнима, неизвестно, ведь нечто подобное повторилось потом в Балаклее – Изюме – Купянске в Харьковской области: эти города в сентябре 2022-го наши оставили за считаные дни в ходе «перегруппировки», о которой речь пойдет впереди. И они так и не были освобождены в последующие два года.

В отличие от украинцев в Донецкой Народной Республике не было сил создать и держать сплошную линию обороны – подразделения стояли на опорниках. Бреши в защитных порядках составляли сотни метров, через которые многочисленный враг при желании мог незаметно пройти. А потом попробуй выбей его с занятых рубежей – все-таки фактор внезапности очень много значит. ВСУ же, по словам Тура, за восемь лет передышки, подаренной Минскими соглашениями, смогли создать в Донбассе сплошную линию обороны и даже не одну.

В ноябре 2017 года Тур был ранен в лицо. Часть осколков врачи достали, а часть оставили, потому что было рискованно их удалять, можно было задеть нервы, и тогда лицо бы перекосило. Осколки перемещаются, и теперь ему иногда больно бриться. Но это сущий пустяк по сравнению с тем, что Тур тогда на месяц ослеп. Зрение вернулось после операции на глазах.

А в феврале 2019 года ему поступило предложение отправиться в Сирию – охранять работающих там русских специалистов. В 2022 году, когда началась СВО, товарищи из 9-го Мариупольского штурмового полка морской пехоты ДНР попросили 55-летнего ветерана приехать поучить личный состав работать на «зушках», подготовить расчеты.

«Зушки» были сняты с вооружения, но потом их стали возвращать со складов. Они оказались очень эффективны для такой войны, которая началась на Украине. Бьют на два километра. Ими можно сбивать дроны, поражать пехоту и легкую бронетехнику. Тур в Чечне даже выводил из строя чеченские танки. «Зушка» не может пробить броню, но от частых ударов снарядов по ней выбиваются триплексы – трехслойные стекла в смотровых щелях, и танк «слепнет».

Тур прибыл на Украину на месяц, а задержался на семь. Да еще оказался в самом пекле украинского контрнаступления.

– Когда мы вошли в Харьковскую область, народ нас встречал как своих. Не все, конечно, были и косые взгляды и стукачи: один ездил на мотоцикле на украинскую сторону, а потом по нам начинались прилеты. Но именно местные первыми нас стали предупреждать: парни, вас обходят. Хотя мы уже и сами это почувствовали – прилеты пошли не только спереди, но справа и слева.

Причиной отступления Тур называет превосходство в личном составе и технике, которое смогли создать ВСУ на их участке – под Балаклеей. Сконцентрировали там три бригады, а это 9 тысяч человек. Их же сводная рота насчитывала 70 бойцов. Плюс сколько-то десантуры, луганчане, но тоже немного. Одна украинская бригада атаковала их в лоб, две другие – справа и слева. Враг создал троекратное превосходство в артиллерии.

При этом никакой паники или бегства с нашей стороны не было – отходили планомерно от рубежа к рубежу. Сдерживали фронт, отбивали атаки, но приходилось отступать, чтобы не попасть в окружение – ВСУ очень быстро обходили их с флангов. Дело в том, что в сентябре 2022-го тоже не было сплошной линии обороны – русская армия даже окопов не рыла. Между подразделениями существовали большие разрывы, как и до этого в течение восьми лет на линии соприкосновения в ДНР и ЛНР.

– Поначалу на СВО использовался опыт чеченской войны, где тоже не было линии фронта, а тут другая ситуация. Украина – вторая по величине страна Европы после России. С большим населением, у которого к тому же пробиты мозги. Тут надо было опираться на опыт Великой Отечественной войны, когда СССР воевал на огромных просторах с идеологически мотивированным врагом, – считает Тур.

«Газуй, петляй! Даст Бог, выживем!»

Первоначальной задачей их сводному добровольческому отряду было зайти в Балаклею и укрепить там позиции, помочь защитникам города – десантникам, бойцам из 2-го корпуса ЛНР. Несколько групп отправились в саму Балаклею, а Тур прикрывал дорогу на левом фланге. Их «зушка» была установлена на «КамАЗе».

– Где-то впереди перед нами стояли «БАРСы» – вечером слышали, как у них идет стрелковый бой, – рассказывает Тур. – Мы занимали вторую линию обороны, кроме нашего расчета из троих человек на участке протяженностью 800 метров никого не было. Мы хорошо спрятались – встали под березками да еще натянули маскировочную сеть. Утром над нашей позицией летала «птичка», но нас не заметила. И, наверное, противник решил, что в этом месте можно пройти.

Их участок сначала обработала вражеская артиллерия, но снаряды ложились на значительном удалении перед «зушкой» и сзади нее. Тур сказал заряжающему Кувалде и водителю Моряку спрятаться в небольшом окопчике, а сам остался дежурить возле зенитки. Хотя, по идее, мог укрыться вместе с товарищами, ведь впереди стояли наши и, если бы что-то там началось, они бы услышали.

– У меня было какое-то нехорошее предчувствие. Будто кто-то сверху мне подсказал. Вдруг резко артобстрел прекратился. И метрах в 30 из подлеска выползли россыпью человек пятнадцать хохлов. Пришлось поработать по ним.

Позже выяснилось, что наши бойцы, находившиеся впереди, покинули позицию, а Тур об этом не знал. Вэсэушники были застигнуты огнем «зушки» врасплох – те, кто выжил, залегли. Стало ясно: сейчас будет нанесен артиллерийский удар. Надо было срочно менять позицию. В тот момент, когда заводили машины, в спину Кувалде попала пуля.

Отъехали назад на 400 метров. Туда же на подмогу подтянулось какое-то армейское подразделение. С Кувалды сняли бронежилет, перебинтовали, сделали обезболивающий укол, и Тур повез его в ближайшую гражданскую больницу. Там к ним выбежали два местных медика, но Кувалда был уже мертв…

Тур получил приказ занять новую позицию – на южной окраине села Бородоярское, что в 4 километрах за Балаклеей на трассе в Изюм. Вообще-то штатно в расчете «зушки» должно быть пять человек, но Тур остался вдвоем с Моряком, стал сам заряжающем, работал за себя и за погибшего Кувалду. Помимо «КамАЗа» с «зушкой» в его распоряжении было еще три машины: на одной находился боекомплект, две другие предназначались для подвоза боеприпасов. Но их водителей Тур отправил в укрытие, знал из опыта Чечни: чем больше людей на зенитке, тем больше шансов их потерять.

И опять местные жители предупредили: вас обходят, слева идет очень много пехоты и техники. А вскоре они и сами увидели врага. Их разделяла река Северский Донец. Переправься вэсэушники через нее, могли бы отрезать их от своих. Но мост, к счастью, был взорван, а наводить переправу у украинцев не было времени, они торопились выйти к Изюму.

Тем временем в Балаклее шел бой, подразделения Минобороны практически покинули город, они проходили мимо Бородоярского. Товарищи предлагали Туру: «Давай и мы уйдем вместе с армейцами». Но он отвечал: «Нельзя». В Балаклее еще оставались группы их полка. Наконец две из них тоже вышли. Но только для того, чтобы вернуться назад. Туру поступил приказ выдвинуться вместе с ними назад в Балаклею, чтобы помочь эвакуировать остальных.

– Я ехал с открытым бортом, чтобы парни – а они были все в снаряжении – могли быстро выпрыгнуть. Сказал им: выскакивайте, как только развернусь стволами в сторону противника. Так и сделали. Въехали в город, на линии соприкосновения развернулись, они выпрыгнули, а я их прикрывал. Работал по вражеской БМП, которая пыталась помешать выводу наших оставшихся – она была в километре. Мне было даже не нужно подбивать ее, главное – сбить прицел. Поверьте, когда снаряды «зушки» молотят тебе по броне, наводчику совсем не до того, чтобы целиться.

Приехавшие с Туром бойцы прикрывали отход последних защитников Балаклеи – не только своих сослуживцев, но и армейцев, и луганчан, запрыгивавших на машины. Когда «зушка» израсходовала боекомплект, Тур крикнул Моряку: «Газуй и петляй! Даст Бог, выживем!» Уходили на максимальной скорости, виляя, но так, чтобы не занесло. Слева и справа от машины были прилеты, но они вышли из этой гонки целыми и невредимыми.

Следующая остановка – блокпост на перекрестке у села Веселого. Там действительно было весело. На блокпосту – почти никаких укрытий, лишь несколько бетонных плит. Только успели поесть, начался артобстрел. Остатки их сводной роты ушли в подвал ближайшего дома, а Тур остался на улице – в небольшой ямке в десяти метрах от спрятанной среди деревьев «зушки» – вдруг опять, как тогда под Балаклеей, внезапно появится ДРГ. И еще он поддерживал связь, потому что в подвале, куда все ушли, рация не брала. А без связи в любой ситуации дело – дрянь.

И тут прилетел вражеский дрон и завис над ним на высоте метрах в десяти.

– Мы несколько минут смотрели глаза в глаза с оператором. Потом дрон улетел дальше осматривать территорию. А я понял: сейчас артиллерия начнет работать конкретно по мне. И точно. Они сделали вилку: первый снаряд – 200 метров перелет, второй – 200 метров недолет. Следующий должен быть мой. Убегать бесполезно – укрытий нет. Стал бы бегать – добегался бы, дрон продолжил бы наводить на меня огонь. Главное в такой ситуации – не дергаться. Недергание и спасло.

Тур лежал и отсчитывал время. Понял, что по ним работает артиллерийский взвод – 6 или 8 орудий, которые вели беглый огонь. По нему ударили не один, а три снаряда!

– Меня всегда впечатляла сцена из фильма «Они сражались за Родину!», тот момент, когда дым от взрыва застилает солнечное небо. И тут я поднимаю глаза и вижу наяву эту самую сцену – солнце в дыму, – вспоминает Тур.

Все снаряды легли кучно в 5–6 метрах от Тура. Если бы они были фугасные, он в своей яме оказался бы просто погребен под слоем земли. Но снаряды были осколочными, рассчитанными на поражение живой силы. Осколки изрешетили «зушку», полностью вывели ее из строя. Но по Туру ни один из них не попал!

– Я многое повидал в своей военной жизни, но чтобы так… У меня нет рационального объяснения случившемуся, – говорит он.

Обстрел стих, наступила тишина, остатки роты двинулись дальше на Изюм, который уже находился в полукольце. А Тур с Моряком остались менять колесо одного из «КамАЗов» – его пробило осколком. Стемнело. Они были одни на дороге. Ставили запаску, напряженно вглядываясь и вслушиваясь в окружившую их со всех сторон темноту, из которой в любой момент мог появиться наступающий враг. На горизонте стояли зарева пожаров.

Наконец колесо поменяли. Ехали, не включая фар. Но потрясения этого дня еще не закончились.

На въезде в Изюм справа от дороги разорвался снаряд, водитель дернул руль, «КамАЗ» занесло, и он перевернулся. Моряку сломало руку, а с Туром произошло новое чудо. Стойка смятой кабины не дошла двух сантиметров до его головы. Зажало так, что он не мог выбраться. К счастью, все случилось перед блокпостом. Оттуда прибежали военные полицейские, смогли немного отжать кабину и освободили его.

Армейцы помогли оттянуть их «КамАЗ» в центр Изюма. Он не подлежал восстановлению, но имущество как-никак. Их командир по рации обещал прислать за ними эвакуатор.

Шло время. Села рация, и они остались без связи. Артиллерийская канонада и автоматная стрельба приближалась, на улицы посыпались мины-«лепестки». Вокруг суетились армейцы: «Уходим, уходим». Город пустел на глазах. Эвакуатора не было.

Наступил момент, когда они остались одни. В 12 часов проезжавший мимо на гражданской машине полковник спросил: «Чего ждем?» Тур объяснил ситуацию и услышал:

– Бросайте вы это железо и уходите как можно быстрее. Осталась одна дорога на Красный Лиман. Сейчас мы уйдем, и вы останетесь вообще одни.

Изюм покидали пешком. Заблудились. Хорошо, по пути встретился местный дедушка, подсказавший нужное направление…

Из всех этих событий, по словам Тура, были сделаны нужные выводы. Произошли кардинальные перемены. Появилась сплошная линия фронта, начали наконец рыть окопы, строить фортификационные сооружения. Поменяли тактику: боевые действия стали вести малыми группами, выросла мобильность, а главное – многократно усилилась разведка.

При этом Тур не считает, что сам ввод войск в феврале 2022-го осуществлялся бездарно. Наоборот. Многие расчеты оказались верны, что и позволило без больших потерь дойти до Киева. В этом плане начало СВО, по мнению Тура, складывалось удачнее первого этапа войны в Чечне.

На Украину заходили так же, как в Чечню – с трех сторон тремя группировками. В Чечне все изначально пошло не по плану: только на одном направлении удалось выйти на заданные рубежи. А на Украине быстро были заняты значительные территории. Насколько Тур может судить по рассказам парней, которые заходили в феврале 2022-го, они шли спокойно, хотя и не везде. Это свидетельствует о том, что поначалу не было серьезного сопротивления. А потом враг подтянул резервы.

– На той стороне тоже не дураки командуют, они учились в тех же самых военных училищах и академиях, что и наши военачальники. И учились уже по ходу войны. На первом этапе они быстрее делали выводы из складывающейся обстановки.

Боевой опыт – великое дело. В Чечне, по словам Тура, поначалу тоже было много ошибок и потерь. Но со временем ошибки были преодолены, а потери сведены к минимуму. И потом одно дело, когда ты несешь потери и побеждаешь, и другое, когда проигрываешь.

По наблюдениям Тура, наши парни на СВО были такими же, как в Чечне. Как и тогда, делали все, что могли. Знали, за что воевали.

– Лично я воевал за свою семью, свой дом, свою страну. И еще за нормальную, а не сошедшую с ума Украину, – признается он.

Тур сам украинец, его детство и юность прошли в Сумах, и он помнит еще ту, нормальную Украину. В последний раз был на родине в 2010 году. И для него большая трагедия, что его земляки, и в том числе родственники оказались такими упоротыми.

– Самые непримиримые там – люди старшего, а не среднего поколения. Те, кто учился в советских школах и вузах. Кто видит разницу между прежними и нынешними временами. Но в своих неудачах и в том, что они в основной своей массе стали жить хуже, чем во времена СССР, они винят всех, кроме себя. Может, менталитет такой? Недовольство собственной жизнью кипело внутри них много лет, а в итоге его выплеснули на Россию и русских.

Счастье – лучшая награда

После оставления Изюма Тур воевал в районе Сватова и Кременной, в Макеевке, где у него в батарее находились и неплохо себя зарекомендовали узбеки с таджиками. Он пробыл на Украине до февраля 2023 года. Потом снова уехал в Сирию охранять работающих в пустыне наших специалистов.

Незадолго до очередной командировки в Сирию в Доме офицеров Петербурга Туру вручили второй орден Мужества – за храбрость, проявленную в боях в Харьковской области. А незадолго до этого в его жизни произошло событие, которое тоже можно расценивать как награду – небесную: Тур женился! Произошло удивительное стечение обстоятельств. Оцените, какие красивые узлы вяжет Господь в судьбах защитников Родины!

10 мая на «Царьграде» была опубликована история спасения морпеха Евгения, в которого попало больше ста осколков при одновременном взрыве двух мин (читайте главу «Ангелы с обожженными крыльями»). Он выжил и встал на ноги благодаря самоотверженности и любви своей жены Вики. И еще благодаря военному психологу Светлане Лазаревой, которая помогла их семье преодолеть период отчаяния.

Евгений был командиром Тура в 2017 году, когда тот приехал на Донбасс добровольцем. А когда в мае 2023-го Женю после тяжелого ранения привезли в Петербург, в Военно-медицинскую академию, старый товарищ постоянно его навещал. Однажды Евгений и Вика рассказали Туру о психологе Светлане Лазаревой, которая с ними работает, и показали статью о ней, написанную автором этих строк. И Тур с удивлением узнал Светлану – когда-то они служили в одной бригаде, в составе которой оба находились в Чечне. Но тогда особо не пересекались. Тур взял у Вики и Жени номер Светланы. А когда они созвонились и договорились встретиться, выяснился еще один поразительный факт – в Петербурге оба вот уже несколько лет живут в соседних домах, в 50 шагах друг от друга, ходят в одни и те же магазины и за это время ни разу не пересеклись! Они встретились благодаря СВО и благодаря людям, которым одновременно, сами не зная того, помогали.

Военный психолог Светлана Лазарева в кителе Тура. Читайте о ней главу «Побывать в бою – как заново родиться»

Вскоре после встречи, 13 июня они расписались.

Утром в день заключения брака Туру позвонили и пригласили на церемонию награждения орденом Мужества. Еще одно счастливое совпадение? Нет. Высшая закономерность.

«Невезунчик»

Незамеченный подвиг мобилизованного Димы Иванова, взорвавшего себя в День Победы в бою под Бахмутом

В мае 2023 года интернет облетело видео гибели двух российских солдат под Бахмутом, снятое украинским БПЛА. Оба бойца, преследуемые дронами, оказавшись в безвыходной ситуации, поступили как герои. В одной и той же траншее, в одном и том же бою – один выстрелил в себя из автомата, другой подорвался гранатой. Как позже выяснилось, это случилось 9 мая, когда Россия праздновала День Победы.

Фото из семейного архива

Стояли теплые майские дни, кафе и рестораны были забиты народом, в Петербурге проходил фестиваль корюшки, афиши зазывали на матчи «Зенита», на бесконечные сменяющие друг друга мюзиклы, юмористические шоу, стендапы. А у меня не выходили из головы кадры гибели наших солдат. Контраст между комедией здесь и трагедией там, под Бахмутом, был так резок, что я написал статью «Две России: одна умирает за вторую», которая вышла на одном не слишком раскрученном интернет-сайте. Особенно было обидно, что нигде не звучали имена погибших героев, хотя в других случаях, например, когда бойцы удачно отбивали сброшенные на них дронами сверху гранаты и оставались живы, их фамилии сразу гремели на всю страну. Мне повезло. После выхода статьи на мою страницу в соцсети написала мама одного из двух этих погибших парней – жительница маленького городка Опочки в Псковской области. Наталья Евгеньевна рассказала историю своего сына Димы, которого не стало в 21 год. А сам бой, как выяснилось, был примечателен не только гибелью двух бойцов в одной траншее, но и тем, что их третий товарищ сдался в плен украинскому дрону.

Детские мечты

На теле у Димы Иванова было много родинок, таких людей считают счастливыми. Но, по словам Натальи Евгеньевны, сын, наоборот, считал себя невезунчиком. В семь лет упал в костер и обжег руки. В другой раз его сбила машина – подкинула вверх, и он упал на обочину. Однажды в Новый год умудрился сломать ключицу.

Дима как-то рано повзрослел. Наталья Евгеньевна говорит, что с ним было легко.

– Помогать мне он начал, наверное, уже лет с десяти. Если я шла в огород или еще по каким-то делам, Дима не отставал – был рядом. Когда младшего сына Егора родила, он всегда говорил: «Мама, ты иди, а я с ним побуду». И мог сутками с маленьким ребенком сидеть или гулять. Всегда переживал за младших. Хотел для них быть примером, воспитывал, объяснял им, что надо не по инерции жить, а стремиться к какой-то хорошей цели. Купил гитару сестре. А чтобы научить ее играть на ней, сначала сам научился по компьютеру.

У самого Дмитрия цель была. Его любимым предметом в школе стала история, ему нравились советские фильмы о Великой Отечественной войне, у него на странице в соцсети много ссылок на события чеченской войны. Он мечтал служить в армии, защищать Родину и с детства начал себя к этому готовить.

В 8 классе записался в военно-патриотический клуб «Беркут». Ради этого даже сменил школу: клуб был при другой школе, и в него принимали только ее учеников. Уже в 9 классе он стал командиром «Беркута», хотя в нем занимались ребята и старше его – из 10-го и 11-го классов.

– Хороший, настоящий русский парень, для которого долг, мужество, честь – не пустые слова, – говорит о нем руководитель клуба Сергей Кузнечков.

В «Беркуте» подростки – мальчишки и девчонки – проходили военную подготовку. Занимались стрельбой, метанием ножей, тактическими играми, страйкболом. Ходили в походы. Дмитрий ездил в Псков на совместные показательные выступления со спецназом «Гром».

Дима был обстоятельным, основательным. Одно из самых ярких воспоминаний для Натальи Евгеньевны – сборы сына в лесные походы, которые он очень любил и всегда к ним серьезно готовился. Однажды решил надеть старые кирзачи. Но не умел накручивать портянки. Поэтому специально попросил приехать знакомого – тот провел ему мастер-класс. Так же серьезно подходил ко всему, будь то репетиции выступлений в КВН или исторический бал в Пушкинских Горах – мог сутками не спать, готовиться, «чтобы не опозориться». Также тщательно всегда подгонял экипировку для страйкбола или форму для занятий в «Беркуте».

Ради занятий в «Беркуте» Дима сменил школу.

Фото из семейного архива

Заниматься с ребятами приезжал офицер из Псковской воздушно-десантной дивизии. Он пригласил Диму Иванова сняться в сериале «Отставник. Один за всех» (с Борисом Галкиным), где Дмитрий сыграл командира военно-патриотического клуба.

– В съемках участвовали десантники, Дима со всеми перезнакомился. Он был счастлив, – вспоминает Наталья Евгеньевна.

В «Беркуте» Дмитрий встретил свою любовь – Полину. Она тоже занималась в «Беркуте».

– Дима был старше меня всего на год, – вспоминает девушка. – Но казалось, что между нами большая разница в возрасте.

В фильме «Оставник» Дмитрий сыграл самого себя

Клуб подарил им с Димой немало счастливых моментов. В 2017 году они вместе ездили в военно-исторический лагерь «Бородино». В 2019-м – в Москву на КВН юнармейских клубов. Команда из Опочки прошла этот отборочный тур и попала в пятерку сильнейших. Следующий тур должен был пройти в Петербурге, но началась пандемия.

Примерно тогда же, когда Дмитрий пришел в «Беркут», его родители расстались. Он тяжело это переживал. Для семьи наступили трудные времена. Наталья Евгеньевна жила с тремя детьми на съемной квартире. Работала в такси. Дима стал ей поддержкой – после уроков в школе шел подрабатывать на пилораме. Присматривал за младшими – братом Егором и сестрой Василисой. А еще охранял маму: ездил с ней вечерами в такси – мало ли какой пассажир попадется.

– Дима всегда говорил, что нужно стоять за свою семью, – вспоминает Полина. – Он был очень общителен, знакомых имел очень много, а вот друзей – очень мало. Учил меня не доверять кому попало.

Дима и Егор.

Фото из семейного архива

Дима в свой выпускной с мамой и Василисой.

Фото из семейного архива

Одним из его друзей была мама.

– Он мне все о себе рассказывал, а я – ему, – говорит Наталья Евгеньевна.

По окончании школы Дмитрия призвали в армию. Служил он в артиллерии, в Наро-Фоминске, в Кантемировской дивизии. И хоть она считается образцово-показательной, внутри самой части не раз случались конфликты с чеченцами, дагестанцами, тувинцами. На странице Дмитрия Иванова в соцсети «ВКонтакте» есть фото, сделанное после одной из таких драк: лицо окровавлено – это тувинец рассек ему бровь. Но, несмотря на это, служить ему нравилось. Он нашел в армии несколько новых хороших друзей, с которыми общался до своих последних дней.

Придя из армии, Дмитрий снова немного поработал на пилораме в Опочке, а потом вместе с Полиной они уехали в Петербург и прожили там почти год.

– Дима делал тафтинговые ковры, а еще мы вдвоем работали в кофейне, – вспоминает Полина. – Ему нравилось и то и другое. И очень нравился Петербург – красота и возможности этого города. В кофейне дела шли хорошо. Мы начинали бариста, потом я стала администратором, Диму тоже должны были повысить. Мы строили планы. Мечтали открыть свою кофейню.

Проводы на войну.

Фото из семейного архива

Но Дмитрию был уготован другой путь, и он не мог по нему не пойти. С первого дня спецоперации на Украине мысли Дмитрия устремились на фронт. Он подписался на все группы, освещающие ход боевых действий. И как-то невольно обращаешь внимание на то, что в Петербурге поселились они с Полиной на улице Победы, любили гулять в парке Победы. И геройски погибнет он в День Победы.

В мае 2022 года Дмитрий едва не уехал на Украину – через Чечню.

– Тогда еще сложно было уйти в добровольцы, – говорит Полина. – Существовало много всяких препон. А в Чечню, в кадыровский отряд попасть было намного проще. Но в тот раз мы с Диминой мамой смогли его удержать.

А в сентябре была объявлена мобилизация. Уже на следующее утро Дмитрий позвонил руководителю «Беркута» Сергею Кузнечкову, знал, что у того хорошие связи в военкомате. Сообщил, что находится в Питере и готов быстро приехать. Дмитрию и нескольким его друзьям пришли повестки. И они с Полиной вернулись в Опочку.

За что он воевал

Дмитрий был мобилизован 25 сентября 2022 года, попал в воинскую часть № 38838, которая базируется в Калининградской области. Сначала он и еще несколько ребят из Опочки находились в учебке под Тверью, потом их направили в Троицкое Луганской Народной Республики – у самой границы с Россией. Дмитрий служил в комендантском взводе роты управления.

Троицкое не обстреливалось, и связь была постоянно. Дмитрий звонил каждый день. Мама и Полина ставили телефон на громкую связь и могли проговорить с Димой всю ночь.

На своей странице в соцсети «ВКонтакте» мама Димы стала выставлять стихи, созвучные ее переживаниям:

…Я об этом шепчу той далекой луне,

Я шепчу всем ветрам и птицам:

«Пусть с тобою, сыночек любимый, нигде,

Никогда, ничего не случится!»

Пусть сердечко родное, шепчу облакам,

Рядом с маминым вместе стучится.

Я кричу на весь мир: «Пусть с тобой

НИКОГДА! НИКОГДА! НИЧЕГО! НЕ СЛУЧИТСЯ.

– Через три с половиной месяца, в январе, их привязали к какой-то штурмовой части и отправили под Сватово, – рассказывает Полина. – Там они все начали сильно уставать. Там у Димы появилась настоящая мотивация воевать. Поначалу он шел на войну просто с азартом, не понимая, что происходит на самом деле. Судил о спецоперации по новостям и ток-шоу. Но этот азарт прошел. Здесь, на гражданке, некоторые не понимали смысла войны, задавали вопросы: зачем нам эти территории, за что на Украине гибнут наши парни? И я раньше тоже их задавала. Но Дима спустя месяца четыре, как побыл на войне, сказал, что все понял, и мне объяснил. Когда они выезжали в Сватово, встретили на улице мальчишку лет пяти. «Видела бы ты, с какой радостью он нас встречал», – рассказывал Дима потом. Он увидел в этом ребенке своего младшего брата. Говорил, что воюет вот за этих детей, за мирных жителей, которые не хотят войны, но не имеют возможности спастись от нее. Им некуда ехать.

Первые месяцы на СВО.

Фото из семейного архива

В штурмовой части под Сватовом они стали сильно уставать.

Фото из семейного архива

После Сватова их подразделение перебросили в Маньковку. Там бойцы поняли, что среди них, видимо, завелась крыса, выдававшая их позиции. Только сделали карту местности, а на следующий день начался точечный артиллерийский обстрел – враг бил прямо по блиндажам.

После Маньковки отправили в Кривошеевку, где отряд должен был идти в наступление. Дима рассказал позже Полине, что в тот день, наверное, стал бы «двухсотым». Он должен был идти первым. Но буквально за 15 минут все поменялось. Начальство отменило приказ, выяснив, что атакующих поджидала засада.

А дальше был Бахмут.

Кошки-мышки со смертью

Мобилизованным обещали через полгода службы отпуска. Мама и Полина считали дни и ждали Дмитрия в конце марта. Сослуживцы, остававшиеся в Троицком, отпуска, действительно, получили. Но Дмитрия отправили на передовую на усиление флангов ЧВК «Вагнер» – о необходимости этого не уставал кричать на всю страну «дирижер» этого «оркестра» Евгений Пригожин.

– Из-за того, что не давали отпусков, у командира Димы, можно сказать, «съехала крыша», – продолжает Полина. – Он воевал уже около года (скорее всего, был контрактником), ему сначала пообещали, что он съездит в отпуск к семье, а потом сказали, что пойдет в отпуск последним, когда сходят все. И у человека сдали нервы. До этого момента, по словам Димы, он был замечательным, очень надежным, ответственным командиром, дружил с ребятами и многому их научил. А после этой истории с отпуском стал просто неадекватен – Дима говорил, что с ним уже было невозможно нормально общаться.

В последний раз Дмитрий написал Полине 6 мая: «Все, нас отправляют». Пообещал дней через десять по возвращении с боевого задания выйти на связь.

А вот его последняя переписка с мамой тогда же, 6 мая:

«– Люблю тебя, солнышко.

– И я тебя, мамуль. Я сегодня на новые позиции еду. Там будет связь или не будет, не знаю.

– Хорошо. Будем ждать весточки от тебя, береги себя, солнышко.

– Конечно, мамуль.

– Я люблю тебя очень сильно.

– Сиди дома и жди сына. Я тоже».

Последняя переписка с мамой

Больше мама не получит писем от Димы – только видео о его смерти. Это большое горе видеть последние минуты жизни своего сына. Но это большое счастье – прочесть от него на прощание слова любви.

6 мая их привезли на север Бахмут, рядом с участком трассы Часов Яр – Хромово, который еще называли «Дорогой смерти».

Та самая траншея.

Скриншот с видео

8 мая подразделению поставили задачу выделить трех человек и удерживать окоп, который покажет проводник из «Вагнера». Командир выбрал Дмитрия, Виктора и Руслана. На позицию – в бывшую украинскую траншею, отбитую вагнеровцами, выдвинулись после полуночи. С собой взяли рацию, аптечку, саперные лопатки, бутылки с водой, сухпайки. До позиции шли около двух часов. Им надо было сначала добраться до одного окопа, а потом до другого, где и предстояло остаться. В первом окопе попали под минометный огонь и 20 минут пережидали его. Следующий открытый участок простреливался вражеским пулеметчиком. Чтобы проскочить эту местность, проводник-вагнеровец с кем-то связался по рации, и по пулеметчику открыла огонь артиллерия. Под ее прикрытием добрались до нужного второго окопа.

Дмитрий, по словам мамы, был в восторге от вагнеровцев, мечтал попасть к ним. И попал. Хотя и вовсе не так, как хотел. Окоп, куда они пришли, был усеян мертвыми телами вагнеровцев и украинцев – лишь некоторые присыпаны землей. Проводник сказал им искать укрытия, норы, а сам ушел обратно. В случае атаки противника три человека вряд ли смогли бы ее удержать, тем более имея на вооружении только по автомату с тремя рожками патронов и по одной гранате «Ф-1». Смысл нахождения на позиции им объяснили необходимостью противодействия возможному появлению украинской ДРГ.

В этом жутком, полном трупов окопе троим мобилизованным предстояло провести остаток ночи на 9 мая. Для двоих из них эта ночь стала последней в жизни. А утром у них началась игра в кошки-мышки со смертью.

Это был трагический бой, хорошо показывающий реалии СВО и современной войны. В ходе этого боя двое из троих – Дмитрий и Виктор – совершили свой подвиг. А Руслан сдался в плен украинскому дрону.

Когда рассказываешь, что именно случилось 9 мая, нельзя не привести его слова – он дал большое интервью, находясь в плену. А кроме того, происходившее в том окопе снимали дроны противника, и эти видеокадры были выложены в Сеть.

Сослуживец и земляк Дмитрия Иванова – ефрейтор Руслан Анитин, бывший охранник исправительной колонии № 3 Псковской области – тоже мобилизованный.

– Дима из всех своих сослуживцев этому Руслану больше всех доверял, – говорит Полина. – И я тоже общалась с ним, когда мы с Димой говорили по видеосвязи. И с его бабушкой мы познакомились, когда передавали ребятам посылки.

По словам Анитина, на рассвете 9 мая в небе появились дроны и начался минометный обстрел. Поскольку нормальных укрытий в траншее не было, им приходилось много бегать, чтобы не дать минометам нанести прицельный удар. Они пытались стрелять в дроны-корректировщики, но с тремя магазинами много не постреляешь. К тому же дроны не только корректировали огонь, но и сами сбрасывали гранаты. Все трое получили ранения. На видео Виктор пытается подняться после очередного сброса гранаты и тут же теряет равновесие – перебитая правая нога сгибается в нескольких местах, как резиновая. Он лежит какое-то время, потом подтягивает к себе автомат, упирает ствол в подбородок и нажимает на спусковой крючок.

К тому моменту, по словам Руслана Анитина, они с Дмитрием Ивановым тоже были ранены, но легко – могли двигаться. Пробовали по рации из разных точек окопа связаться со своими, хотели сообщить, что ранены, запросить эвакуацию. Но «либо никто не отвечал, либо рация не доставала». Либо Анитин не рассказывает всего.

На видеонарезке Дмитрий Иванов сначала стреляет по дронам. Стреляет спокойно, не суетясь. Потом бежит по окопу, усеянному трупами. Останавливается, отдыхает, смотрит вверх, замечает зависший над ним дрон и бежит дальше. За его спиной видны взрывы. За ним гонится смерть.

Дима действовал совершенно осмысленно – пытался уйти от ударов с воздуха. Но во время такого забега (по одной из версий, он бежал к прятавшемуся в норе Руслану, который его зачем-то позвал) сброшенный боеприпас все-таки его настиг.

Дмитрий упал рядом с укрытием Анитина, перевернулся на бок. Его не слушались ноги. На видео заметны шевеления Анитина в норе – они с Ивановым находились очень близко друг к другу. Дрон сбросил на него еще одну гранату – Дмитрия спас бронежилет. Дальше на видео он достает ручную гранату, подносит к горлу и рвет зубами чеку…

– Мы с Димой не раз обсуждали подобную ситуацию, – вспоминает руководитель клуба «Беркут» Сергей Кузнечков. – Он не видел ничего постыдного в том, что человек при определенных обстоятельствах, например, раненым, потеряв сознание, может попасть в плен. Но при этом Дима говорил, что исключает для себя даже такое развитие событий: «Я точно не сдамся. Для меня это позор». Он всегда был предельно рационален – начинал действовать, только оценив обстановку. И в том бою он тоже ее оценил. Не дал себе потерять сознание…

«Братан, мне очень плохо», – если верить Анитину, это были последние слова, произнесенные Дмитрием Ивановым. Ему был 21 год.

Остаться в живых

А его 31-летний товарищ и земляк Руслан Анитин после гибели Дмитрия выполз из норы и вступил в переговоры с дроном. Отбросил автомат, характерным движением дал понять, что готов сорвать свои шевроны и сдаться. Ему скинули сверху камень с запиской «Следуй за дроном». И он следовал – сам пришел в украинский плен.

Уникальный на тот момент случай – сдачи в плен дрону – враг постарался использовать по максимуму. Из этой истории украинцы раздули медийную компанию на весь мир.

Руслан Анитин тянется за запиской, сброшенной с дрона. Скриншот с видео

Поступок Руслана Анитина они подали как миссию по спасению его жизни, как высшее проявление человечности со своей стороны и призвали всех остальных российских солдат поступать так же. Оператор дронов, выводивший Анитина, назвал случившееся символичным: дескать, так же и будет в этой войне – «одна часть России взорвет себе башку, а другая капитулирует».

Сам Руслан Анитин так объяснил в интервью свой поступок: «Ситуация была безвыходная. Наша маленькая группа все равно бы эту позицию не удержала». Он сказал, что не вернулся к своим, опасаясь расстрела (выходит, все-таки мог, например, ночью покинуть окоп). И еще признался: «Дочери накануне, 8 мая, четыре года исполнилось, и, честно сказать, как бы меня люди потом ни осуждали, жить очень сильно хотелось. Очень хочу вернуться к семье, и именно это подвигло меня в том окопе остаться в живых».

Ночные кошмары

Ночью 6 мая мама Дмитрия написала на своей странице в соцсети «ВКонтакте»:

Возвращайтесь домой поскорее,

Наши милые, добрые дети!

Мы за вас всей душою болеем!

Вы для нас всех дороже на свете!

Наталья Евгеньевна говорит, что незадолго до гибели сына его фотография, висящая стене, вдруг «помертвела» – посинела в области горла.

В 5 часов 9 мая – в последнее утро жизни Димы Иванова – Полина вдруг проснулась «с очень плохим ощущением», хотя обычно всегда крепко спит. Было дурное предчувствие и у Диминой мамы.

Фото, изменившее цвет.

Фото из семейного архива

А ночью 13 мая семья узнала, что Димы больше нет.

По словам Натальи Евгеньевны, в полночь явился его отец, который уже много лет не жил с семьей, стал тарабанить в дверь, рассказал о появившемся видео и стал кричать: «Вот посмотри. Это ты во всем виновата. Лучше бы он в плен сдался».

Проснулись дети. Все плакали, даже маленький Егор. Он плакал и одновременно утирал маме слезы. Твердил: «С Димой будет все хорошо».

Сергей Кузнечков называет себя человеком, не склонным к мистике. Но незадолго до гибели Дмитрия Иванова у него было предчувствие, что тот совершит какой-то героический поступок. Было и предчувствие встречи. Все мобилизованные из Опочки к тому моменту уже побывали дома в отпусках. Кроме Димы. Кузнечков думал, что и он скоро приедет.

– И наша встреча действительно состоялась – говорит Сергей Кузнечков. – Раньше после занятий в «Беркуте», когда все ребята расходились, мы с ним любили посидеть, поговорить. И в последние дни перед гибелью мне несколько раз снилось, что Дима в отпуске и мы с ним вот так же сидим, разговариваем. Теперь я понимаю, что он приходил попрощаться.

…Через несколько месяцев после гибели Димы Полина проснулась в слезах и долго не могла успокоиться. Дима к ней явился во сне, и чей-то голос со стороны сказал про них: «Вы очень красивая пара. Не расходитесь никогда». Полина ответила: «Мы и не разойдемся». А Дима произнес: «Нет. Не судьба уже нам быть вместе. Не судьба».

Сергей Кузнечков: «Перед гибелью Дима мне снился».

Фото из семейного архива

Сегодня, оглядываясь назад, в прошлое Дмитрия Иванова, невольно обращаешь внимание на некие параллели в его судьбе, на предчувствия, которые посещали близких ему людей.

Например, Дима никогда не видел своего дедушку – тот умер до его рождения, но почему-то часто снился внуку. Они общались во сне, а наутро Дима рассказывал, что ему дедушка говорил. Мало того, в доме даже не было фотографии деда, но, когда в шесть лет на Троицу Наталья Евгеньевна привезла сына на кладбище, он сразу сам отыскал нужную могилу: «Так вот же дедушка мой!» Дима не раз заявлял: «Буду как дедушка». А тот был охотником. И внук тоже часто ходил в лес в походы с друзьями, любил лесные игры в страйкбол.

– И еще дедушка тоже все рвался на войну (тогда шла первая чеченская), – рассказывает Наталья Евгеньевна. – Но того бабушка не пускала.

А вот Дима все-таки нашел свою войну. Или, скорее, она – его.

Вспоминается и еще одно таинственное событие в его жизни. Однажды в 17 лет Дмитрий с друзьями поехал в поход на гору Коновалиха в 11 километрах от Опочки. Когда-то в этом месте размещалось русское городище Коложе. В 1406 году оно подверглось жестокому нападению литовского князя Витовта, который уничтожил крепость – тогда погибло много людей.

С этим местом связаны легенды. Рассказывают о группе туристов, однажды остановившихся там. Ночью они были разбужены звуками боя – звоном оружия, ржанием лошадей, криками умирающих. К этому можно было бы не относиться серьезно, если бы то же самое не произошло с Дмитрием и его друзьями. В том своем походе они набрали воды из местной реки Кудки у подножия горы, а когда выпили ее, у них начались видения – им стали мерещиться мертвецы «в старой одежде». Дима даже позвонил домой.

– Я ездила на машине на Коновалиху их забирать, – вспоминает Наталья Евгеньевна. – Ребята были абсолютно трезвые и сильно испуганные, их глаза до сих пор помню. Там, на горе, во время этих видений Дима стал читать «Отче наш» и после того случая по-настоящему поверил в Бога.

А ведь та ночь ужаса похожа на последнюю в жизни ночь Дмитрия Иванова – ее он тоже провел на месте жестокого побоища среди мертвецов.

«Буду вечно молодым»

Невольно обращаешь внимание и на «пророческое» их фото с Полиной, сделанное во время поездки с «Беркутом» на Бородинское поле.

И на аудиозапись, которую мама выложила после гибели сына на своей странице в соцсети. Когда-то, еще в мирное время, Дима послал ей видеописьмо со словами песни, которая ему очень нравилась:

«Я теперь один, выдыхаю дым. Мама, дома не жди – пропадает твой сын. Я теперь один, выдыхаю дым. Буду вечно молодым…»

Бородино. Пророчество. Фото из семейного архива

Дима и сам сочинял стихи – незадолго до ухода на войну даже собирался некоторые переложить на музыку. Все они были в его телефоне, который без вести пропал вместе с ним.

Дима

Возможно, и у самого Димы были предчувствия насчет своего будущего. Уходя на войну и прощаясь с мамой, он предупредил: «Мамуль, что бы ни произошло, прими это как есть. У тебя и другие дети, ради которых ты должна жить».

– Мы даже с ним поругались из-за этого, – вспоминает Наталья Евгеньевна. – Я ему ответила: «Слышать таких слов не хочу». Он сказал: «Мамуль, любой мой поступок ты должна принять правильно».

Чтобы выжить, нужно умереть

Наблюдения штурмовика: как не погибнуть в бою

Сергей Кухарцев был командиром штурмового отряда – брал Попасную, Северодонецк, Соледар. Штурмовиков принято считать смертниками. Но это как воевать. В тех боях отряд Сергея почти из ста человек потерял убитыми лишь пятерых, а ранеными и больными – 18. Остальные, включая самого командира, остались целыми и невредимыми. А во время второй командировки заключил контракт с Минобороны и сменил военное амплуа – стал артиллеристом, дослужился до командира артиллерийской батареи. Нас с Сергеем свел общий знакомый – заместитель атамана Казачьего округа Петербурга Алексей Капустин. И разговор у нас шел «на троих». Алексей Капустин отправил немало казаков на фронт в казачьи добровольческие подразделении и поддерживал с ними связь. Ему было что добавить к рассказу Сергея.

Черные души в черных мундирах

Сергей ушел воевать еще в 2022 году. Они с женой верующие. Та сразу сказала, что «отпустит» мужа на войну, только если его благословит известный питерский старец – отец Иоанн Миронов. И благословение от него было получено.

В отряде Сергея был полный интернационал – русские, осетины, чеченцы, тувинский охотник, который точно стрелял из снайперской винтовки даже навскидку, не целясь – так будто она являлась продолжением руки.

С той стороны – тоже интернационал. В Соледаре против них стояли грузины, французы, канадцы и, конечно, украинцы – «азовцы»[1], косившие под эсэсовцев, – в черных касках и черных мундирах с закатанными руками. А то, что они делали, наверное, не практиковали даже фашисты.

– Вроде мы с ними разговариваем на одном языке, но только на войне поступаем по-разному, – говорит Сергей. – Например, видим: в серой зоне украинский раненый без ноги. Ясно, что медленно умирает – не доползет ни до своих, ни до наших. Но он по-русски кричит «мама», и мы могли из жалости его добить выстрелом. А противник в такой же ситуации жег наших раненых термитом, сбрасывал на них всякую химию, чтобы еще больше перед смертью помучились.

Вэсэушники любили специально подранить человека и ждать, когда к нему подползет товарищ оказать помощь, и тогда уже убивали обоих. Иногда они даже давали второму не только подползти, но и перевязать раненого и только после этого приканчивали двоих. Сергей рассказал о таком случае в Северодонецке:

– Мы наступали в частном секторе и увидели на пике металлической решетки одного богатого дома нанизанного на нее ребенка, сначала подумали даже, что кукла. Парни пошли снять его, чтобы похоронить. А возле этого места улица делала поворот, и за ним сидел пулеметчик. Когда бойцы подошли к ограде, он выстрелил им по ногам и ждал, не добивал. Бойцы истекали кровью, кричали, просили о помощи. К ним подбежал еще один, чтобы их перемотать, и только после этого пулеметчик убил всех троих. Мертвого «сепарского» ребенка он повесил на забор как приманку. Нормального человека не заставишь так поступить.

Зерна зла упали в благодатную почву.

– Такое ощущение, что они кайфуют от этого, – заметил Алексей Капустин. – Как их дедушки-бандеровцы кайфовали, когда живьем пилили людей или сажали человека в бочку, заколачивали ее длинными гвоздями и пускали с горы – это же какую надо проявить фантазию, чтобы такое изобрести! Для чего это делается? Для того, чтобы получить кайф.

Попасная. Для вэсэушников дети – мишень и приманка.

Фото предоставлено Сергеем Кухарцевым

Да и к своим Украина относится немногим лучше, чем к нашим. По словам Сергея Кухарцева, враг сознательно пускал «на мясо» тероборону, всяких отловленных на улицах мобилизованных. Их сажали на передок, говорили, что дня на три, а на самом деле дней на 15, и просто расходовали, сбрасывали еду с дронов до тех пор, пока все не погибнут, и тогда заводили новую партию. А нормальные войска сзади чуть дальше стояли. Очень практичный подход к войне.

Одно время украинцы практиковали «сюрпризы»: отступая, клали под своего убитого гранату со снятой чекой. Когда наши переворачивали труп, раздавался взрыв. Потом это вышло из моды. И они переключились на другое – сбрасывали с дрона детские игрушки или тактические рюкзаки с взрывчаткой. Знали, что многие наши солдаты носили игрушки как талисманы, с рюкзаком то же самое: их много в окопах. Кто-нибудь поднимет бесхозный рюкзак или игрушку, спросит: «Чьи?» – и взорвется. Еще скидывали пачки денег: подобрал, а там 20 грамм тротила – пальцы минус, с культей много не навоюешь. Скидывали бутылки с отравленной водой.

Зато, когда украинцы попадали в плен, все оказывались «людьми доброй воли» – водителями и поварами, говорили, что Зеленский – плохой, а они насильно мобилизованы и давно собирались сдаться. Ни у кого из пленных не было при себе документов, но зато были телефоны, и вот они часто рассказывали о своих владельцах правду.

– Начинаешь читать их переписку с друзьями, с женами, с матерями, а там самые мягкие слова: «Скоро вы всех орков убьете, и тогда Украина будет понад усе», – рассказывает Сергей Кухарцев. – Спрашиваешь их: «Ты же два дня назад маме и тете совсем другое писал. Что на самом деле случилось? Патроны кончились или вы заблудились?» А все очень просто: мы перекрыли им выход, они пошли на ротацию, и их перехватили.

Не все однозначно и с «мирными жителями». Сергей рассказал, что незадолго до его отъезда в отпуск одна бабушка – божий одуванчик – накормила их бойца пирожками с измельченным стеклом.

Возможно, из-за таких инцидентов военная полиция закрыла целые города на освобожденных территориях для въезда наших бойцов с передовой.

Для того, чтобы в этих городах что-то купить, они прибегали к услугам таксистов.

– Приезжает таксист, привозит заказы на целое подразделение. Смотришь чек и хватаешься за голову – все в два раза завышено.

Алексей Капустин добавил пару штрихов к портрету наших украинских «братьев». В советское время он работал в Ленинграде инструктором обкома КПСС – курировал пищевую промышленность города. Говорит, что тогда существовал негласный запрет: ни евреи, ни украинцы не могли попасть на работу в Смольный в отличие, например, от белорусов.

– Помню, украинцы приезжали бригадами на наши стройки вахтовым методом на 3 месяца. И хоть на Украине люди тогда жили гораздо лучше, чем в РСФСР (за счет того, что доходы несправедливо перераспределялись в пользу других союзных республик), они не брезговали в конце своей вахты перед отъездом скручивать краны в бытовках, даже уволакивать унитазы. Я вспомнил об этом, когда они в ходе СВО слух запустили, что русские солдаты якобы вывозят из населенных пунктов газовые плиты и стиральные машины. По себе судят. Если хотим понять, что у них в голове, надо читать Гоголя. В советское время все про них понимали, потому и не брали на работу в Смольный. Не зря говорят: два хохла – партизанский отряд, а три – партизанский отряд с предателем.

Война по расписанию

На освобожденных территориях приметой времени стали стихийные рынки, где продавались отправленная в войска гуманитарная помощь и даже армейское имущество: тушенка «не для продажи», берцы, форма – точно такая же, которую выдают подразделениям МО. Причем цены на все это – в два раза выше реальной стоимости.

В некоторых боевых частях существовала практика: бойцы расписывались за то, что получили обмундирование, но в реальности его не видели. Алексею Капустину один казак рассказал, что в их батальон привезли форму – от обуви до шапок. Они за все расписались, все это надели, их сфотографировали, потом поступила команда раздеться. Всю форму сложили в мешки и отвезли обратно на склад. Сказали: «Сейчас у вас наступление будет. Кто выживет, тем дадим».

– Какой-нибудь немец, если не получит чего-то положенного по списку, например зубочисток, воевать не пойдет. А мы сами все себе покупали, от берцев до раций. И те вроде бы огромные деньги, которые платят на СВО, быстро разлеталились – их было не накопить, – говорит Сергей Кухарцев.

В некоторых подразделениях даже скидывались и отправляли кого-нибудь из бойцов якобы в отпуск, а на самом деле – учиться на операторов дронов в частных фирмах. Почему в частных? Во-первых, потому, что в этих подразделениях дроноводы не полагались по штатному расписанию, несмотря на то что необходимость в них была велика. Во-вторых, уровень подготовки операторов дронов в учебных центрах, сертифицированных Министерством обороны, оставлял желать лучшего.

– Есть очень толковые курсы, например, в Москве, Питере, Ростове – там учат работать на FPV-дронах как надо – чтобы дрон долетел и попал точно в цель. Или есть фирмы-производители БПЛА, которые даже готовы бесплатно обучать фронтовиков работать на своих дронах. Но предлагать начальству отправить кого-то на такие курсы было бесполезно, потому что «они не имели аккредитации Минобороны, а инструкторы – сержантских книжек». Но беда в том, что на аккредитованных курсах, где с сержантскими книжками все в порядке, учили так, что у нас в дивизионе ни один из шести подготовленных ими спецов не долетел до цели: кого-то сбивали за полтора километра, а кто-то падал чуть ли не на голову своим, – вспоминает Сергей.

Примерно такая же ситуация, по словам Кухарцева, была с радиоэлектронной борьбой. Привезли антидроновые ружья, но они проработали лишь 6 дней. После этого противник свои дроны перепрошил, поменял частоты, а перенастроить ружья «обученные спецы» уже не смогли – и ружья просто сложили в углу.

Но русский солдат тем и хорош, что воюет всегда вопреки. Раз по штату в подразделении не было дроноводов и склад не имел права выдавать ему дроны, значит, все собирали деньги на их покупку и отправляли кого-нибудь «в отпуск» учиться на «левых» курсах операторов БПЛА. Сами же создавали антидроновые ПВО: «Бабу-ягу», например, сбивали из крупнокалиберного пулемета, а дроны-камикадзе – из охотничьих ружей 12-го калибра («на утку»), но они опять же были куплены за свой счет или поступали от волонтеров.

С чем хорошо было на фронте, так это с едой и со «Старлинком». Космическая связь от Илона Маска работала не только на украинскую, но и на русскую армию – удалось наладить каналы поставок, и она была в каждом блиндаже.

Кухарцев говорит, что в 2022 году они вылезали из блиндажа, осматривались и, если ничего подозрительного не видели в небе, шли заниматься своими военными делами, а в 2024-м уже просто сидели в укрытиях. Война свелась к тому, чтобы выбежать из одной щели и успеть добежать до другой. Потому что дронов в небе стало как мышей на земле. Они все всегда видят, и если не охотятся на конкретного человека, то только потому, что он в данный момент не приоритетная цель. Маскировочные сети выручают, конечно, но они быстро горят – их так и выявляют, сбрасывают всякие «зажигалки».

По словам Сергея Кухарцева, дронов у противника было гораздо больше, чем у нас, и радиоэлектроника – лучше и качественнее. Ключевой задачей стало быстро учиться, переучиваться, предвосхищать завтрашний день. Но этому мешала косность некоторых командиров.

– Для артиллеристов есть, например, замечательная программа «Артгруппа», – говорит Сергей. – Если ее закачать в телефон, то даже не очень смышленый сержант будет хорошо и быстро выполнять необходимые расчеты – управлять артиллерийским огнем. Но начальство нам говорило: «Вы не должны пользоваться этой программой – вдруг у вас сломается телефон. Считайте калькулятором». Когда ты в ответ спрашивал: «А вдруг сломается калькулятор?» – начальника сразу «коротило» – ему нечего было возразить, кроме «я начальник, ты дурак».

Судя по опыту Сергея Кухарцева, этим принципом часто руководствовались кадровые офицеры от майора и выше – те, кто не хотел учиться и исправлять ошибки. Кто вырос на боевом уставе 1961 года и требовал от подчиненных неукоснительно ему следовать. Но на СВО старый устав не работал. Отсюда одни и те же повторяющиеся убийственные ошибки.

– Кинули дым (дымовую завесу. – В. Ч.), и 20 человек побежали в атаку. Их там встретили, кого-то обнулили, кого-то ранили, но раненых не достать. И так изо дня в день в одной и той же последовательности – каждая атака минус люди! Хохлы уже, наверное, просто ржали: «Смотри, опять!» А почему не пробовать кинуть дым и не пойти? Или кинуть дым в другом месте? Или пойти не двадцаткой, а малыми группами? Ну просто ради интереса – посмотреть, что из этого выйдет? Зачем строить личный состав в час дня, если комдив должен приехать в пять? Людей ведь можно рассредоточить поблизости и быстро собрать, когда нужно, чтобы не подставлять под удар «Хаймарса». Разведгруппа заскочила в деревню Пупкино, воткнула флаг в какой-то блиндаж, сфотографировала, а через два часа враг этот блиндаж разбомбил вместе с флагом. Но начальство уже наверх отрапортовало, там все красиво нарисовали на картах и уже президенту доложили, и в телеграм-каналах показали. А нам до этой деревни еще километр идти…

Примерно о том же, помнится, рассказывали в своем последнем предсмертном видео известные дроноводы Гудвин и Эрнест перед тем, как командир отправил неудобных правдоискателей-подчиненных на верную гибель – штурмовать опорник. Да и многие читатели сами обратили внимание на информационный феномен СВО: сначала россиянам из всех утюгов сообщали, что населенный пункт N взят, потом он исчезал из сводок, а спустя время опять как ни в чем не бывало появлялся в перечне тех, за который идут бои.

Война – это маленькая жизнь. Алексей Капустин раскрыл еще одну неожиданную сторону СВО:

– Знакомые казаки-артиллеристы днем отстреляются, а ночуют в селах. И многие неженатые или разведенные нашли там себе женщин, обзавелись хозяйством и не хотели возвращаться домой в Петербург. Говорили: поросят надо к Новому году колоть.

Сергея Кухарцева больше всего на войне выматывало и давило однообразие. Говорит, что на фронте всегда среда, не бывает ни понедельников, ни воскресений. Живешь и делаешь примерно одно и то же. По расписанию. Полетели мины – «из укрытия не выходим», потом постреляли из орудий, вот уже и обед подошел.

Война – это определенный стиль жизни, и он по инерции у многих продолжается на гражданке.

Ужас мирной жизни

Сергей, приезжая на 15 дней в отпуск, всякий раз не успевал переключаться на мирную жизнь. Во время первого приезда с фронта домой в первую же ночь испытал ужас:

– Дверь в комнату была закрыта, и наша кошка, чтобы ее открыть, как всегда, прыгнула на ручку. Та с громким звуком отщелкнулась, а у меня во сне первая мысль: сработала сигнальная «хлопушка» – идут! Вскочил, в комнате темно: хватаю рядом с кроватью рукой – автомата нет, гранат нет, где рация, где все? Почему все молчат? Несколько секунд был в холодном поту. Потом услышал голос жены: «Это кошка. Ты дома». Какая кошка?

Штурм Попасной.

Фото предоставлено Сергеем Кухарцевым

А во время другого приезда в отпуск с ним случился кошмар наяву. Вечером на улице он ждал такси. Вдруг увидел вверху огоньки – из-за ближайшего дома вылетел дрон.

– Мозг опять ложно сработал. Первая мысль: а у меня ни автомата, ни брони – притворюсь сусликом. Замер столбом. Думаю: пронесло, не заметил. И тут над домом показались еще одни огоньки – высоко в небе летел самолет. А я решил: второй дрон – в паре работают, вот теперь точно конец!

Без молитвы не воюется

По наблюдениям Сергея Кухарцева, люди, которые воспринимают войну как страшное дело, воюют лучше тех, кто приезжают как Рэмбо врагам «бошки поотрывать». Вторые часто после первых же обстрелов скисают.

– На войне всем страшно, но надо что-то с этим страхом делать – управлять им, соображать, думать. Хуже, когда перестает быть страшно. Когда человек привыкает к войне и теряет инстинкт самосохранения. Начинает рассуждать: «А ладно, и так пройду без брони – тут всего-то пять метров». Хлоп – 6 осколков, и его до госпиталя не довезли. Это реальный случай. Или другой случай: у нас был связист, который много раз проходил через лесополку одним и тем же проверенным безопасным маршрутом, а потом вдруг свернул с него и наступил на мину-«колокольчик» – ему перебило ногу, и он даже не успел себя перетянуть, вытек. К нему прибежали уже через пять минут, но было поздно. Трезвый, нормальный: чего он с пути свернул, никто уже не узнает.

И еще, по убеждению Сергея, многие потери случаются от того, что люди не воюют по-умному. А на вопрос «по-умному – это как?» сказал:

– Первое правило – не ходи там, где ждут. Второе – никогда не делай то, чего от тебя ждут. Если можешь сделать по-другому, сначала сделай по-другому. Третье: сначала думай – потом делай, а не беги, выпучив глаза с криком «Ура!». Если будешь придерживаться этих трех простых правил, даже работа штурмовика станет нормальной работой.

Кухарцев старался воевать именно так, и неслучайно сразу несколько человек, с которыми он познакомился на первом контракте, последовали за ним и на второй – из штурмовиков в артиллеристы. Люди в его подразделении подобрались очень толковые и надежные. Все вместе они придумывали всякие обманки для дронов врага.

Позиция штурмовиков в Кременском лесу.

Фото предоставлено Сергеем Кухарцевым

Сергей говорит, что у него – тройная защита: молитвы жены, духовника и его самого. Говорит, что утреннее молитвенное правило, Богородичное правило, 90-й псалом, Иисусова молитва – это то, без чего не воюется, обязательные ежедневные процедуры, как зубы почистить.

По его наблюдениям, Божья воля ярко проявляется на войне.

– Один раз наш штурмовой отряд долго сидел под огнем, мы высунуться не могли. И произошли подряд два таких случая. Одному из бойцов надоело сидеть, он выскочил из окопа и начал кричать в сторону позиций укропов все, что про них думает. По нему работал АГС – гранаты поблизости падали, а ему ничего: выкричался и запрыгнул обратно в окоп. А другой боец во время обстрела в траншее чем только ни обложился, дополнительным бронежилетом накрылся. И все равно не уберегся: крошечный осколок мины каким-то образом попал ему точно в лоб, хотя этого никак не должно было случиться: во‑первых, он был в шлеме, а во‑вторых, осколки мины при взрыве взлетают вверх, а этот почему-то ушел вниз.

В самого Сергея тоже попадал осколок мины, но он только прожег куртку и застрял в ней – видимо, был уже на излете.

Некоторые бойцы дают личному оружию имена. Сергей назвал свой ручной пулемет «Коса». А один его знакомый – именем любимой учительницы.

Фото предоставлено Сергеем Кухарцевым

В другой раз рядом с ним как бритвой срезало дерево. В третий раз, когда ему надо было метров двадцать пройти до блиндажа по открытой местности, раздался свист снаряда. Сергей побежал, обо что-то споткнулся, упал, и в этот момент кассета пролетела у него над головой… Он не раз вспомнил на войне благословение старца Иоанна Миронова.

Помимо молитв у Сергея есть одно правило выживания, которого он придерживается. Однажды его вдруг осенило: чтобы выжить в бою, перед боем надо мысленно умереть. Сесть и понять, что тебя больше нет, ты ничего уже в жизни не совершишь, никогда своего ребенка не возьмешь за руку. Надо попрощаться с этим миром – так, чтобы ничего больше в нем не держало. Чтобы во время боя никаких лишних чувств и мыслей не было в голове.

Мигранты, кубинцы, корейцы

В дивизионе Сергея служили и мобилизованные, и контрактники, через него прошли и мигранты, и даже кубинцы. По его словам, лучше всего воевали мобилизованные. А вот с контрактниками ситуация неоднозначная. Среди них было много возрастных, а человек в 50 лет часто находится не в лучшей физической форме. Хватало и просто больных – даже с гепатитом, с туберкулезом! Их селили в отдельные блиндажи и предупреждали, что, если они в бою получат ранение, вытаскивать их, таких заразных, никто не будет: «Ты знал куда шел со своей болезнью».

Привозили и маргиналов. Один, не приходя в сознание, пил две недели. Жене это надоело, она с участковым отвела его в военкомат и «сбагрила» на СВО, а зарплатную карточку мужа себе оставила.

Сергей говорит только за свой дивизион. Фронт большой, ситуации в разных подразделениях могут отличаться. Он предполагает, что нормальные идейные добровольцы чаще шли на краткосрочные полугодовые контракты в «полуминистерских» подразделениях вроде «Ахмата» и «БАРСов». А обычные годовые контракты с Министерством обороны фактически стали бессрочными и продлевались автоматически – на усмотрение командира полка. Не продлевали их только иностранцам: белорусам, узбекам, таджикам.

– Мигрантов на фронте хватало. Некоторые пытались филонить, но на СВО это не прокатывало. Некоторые сначала вроде воюют, но потом, когда навоюются, говорят: «Не, мне такого гражданства России не надо». И по окончании контракта уезжали домой в Таджикистан. Присылали в наш батальон и добровольцев-кубинцев. Они называли себя криминальными авторитетами, рисовались перед нами и друг перед другом. А когда началось наступление, сказали: «Это не наша война». И что с ними делать? Не силой же заставлять. В итоге, чтобы не раздувать международный скандал, их отправили в тыл – за те же самые деньги.

Оставляли желать лучшего и боеприпасы, поставляемые союзниками, например Северной Кореей. С ними в дивизионе Сергея намучились.

– Пороха в снарядах все разные, взрыватели такие, будто их пэтэушники напильниками точили, вес не соответствует заявленному, поэтому каждый снаряд приходится взвешивать. Взвесили – начали стрелять. Недолет метров 600, увеличиваешь угол стрельбы – недолет 480 метров, потом 350, а дальше – вдруг перелет почти на километр. Да как так?! С корейскими реактивными снарядами и минами та же беда. Привозят мин по тридцать, из них на пристрелку уходит пять. В идеальных условиях ими, наверное, можно пользоваться, но, если чуть ветер, они попадают куда хотят, особенно маленькие 82-е «баклажаны». Мина должна прямо лететь, а ты ее выстреливаешь, и она уже сразу «шуршит» – значит, либо хвостовик кривой, либо лопасть загнута, но чуть-чуть – так что глазу не видно.

Очень не хватает комиссаров

Послушав про все эти сложности, невольно задаешься вопросом: а в Великую Отечественную войну так же воевали или все-таки поосмысленнее?

Похожих проблем тогда тоже хватало. Алексей Капустин в той войне по возрасту не участвовал, но в армии служил танкистом на «Т-34», который считался лучшим танком своего времени в мире. Хотя на самом деле был очень несовершенным.

– Им тяжело управлять: чтобы отжать сцепление, недюжинная сила нужна. Башня вращалась вручную, если танк весь в грязи, – ее могло и заклинить. Триплексы – стекляшки: что-то попало по ним, и уже ничего не видно – танкисту, чтобы осмотреться, надо высовываться из люка. Отвод пороховых газов – минимальный: три раза выстрелил, и в танке дышать невозможно, угоревшему экипажу приходилось открывать люки. Почему же он тогда лучший? Потому что дешев и прост в изготовлении. Или возьмем автоматический карабин Токарева. Он хороший, но патроны в магазин надо было вставлять в шахматном порядке, а если как обычно, то его клинило. Из-за этого в начале войны карабин часто бросали в бою. Было всякое. Но была еще единая воля командования, единая воля фронта и тыла. Благодаря чему преодолевались все сложности. И попробовал бы тогда кто-нибудь вякнуть: «Надоели со своим СВО». Его сразу прислонили бы к стенке, и никто бы больше никаких вопросов не задавал.

И еще в армии тогда были комиссары. Их у нас в предыдущие годы заклеймили как репрессивный аппарат, как идеологических бесполезных работников. Но оказывается, в них был большой смысл. На самом трудном, первом этапе Великой Отечественной войны, когда шла массовая сдача в плен, комиссары сыграли важную роль – устанавливали железную дисциплину в том числе и для командиров. Вплоть до расстрела их перед строем.

Немецкий военный историк, бывший оберштурмбаннфюрер СС Пауль Карель в своей книге «Восточный фронт» писал, что комиссары «воспринимались бойцами и командирами как опора в борьбе с недальновидными начальниками, бестолковыми бюрократами… и в первой половине войны эти люди, как правило, составляли главную движущую силу советского сопротивления, твердо следили за тем, чтобы войска сражались до последней капли крови. Они могли быть безжалостными, но в большинстве случаев они не жалели и себя».

В Российской армии сегодня есть замполиты, но, по мнению Сергея Кухарцева, очень не хватает именно комиссаров.

– Но вы даже не сомневайтесь: мы победим. 100 процентов! – сказал он на прощание. – Победим вопреки «здравому смыслу» и благодаря тому, что нормальных людей в стране все равно объективно намного больше, чем всякой гнили. Победим благодаря силе воли, характеру и Господу Богу.

Правило «священных 15 минут»

Штабной офицер – о том, как накапливается фронтовая мудрость

Виталий Коньков (фамилия изменена) – кадровый офицер. Но в начале нулевых Родина перестала нуждаться в услугах таких, как он. Виталий вспоминает:

– Нам сказали: «Вы больше не нужны. Увольняйтесь. У нас теперь будет маленькая мобильная и высокопрофессиональная армия, способная справиться с любыми задачами». Когда началась СВО, я много раз вспомнил эти слова. Особенно после того, как осенью 2022-го эта «новая армия» бежала из-под Балаклеи, а по телевидению показали, как грузинские боевики режут горло нашим десантникам. До сих пор эта сцена – перед глазами. А когда сам Верховный, объявив частичную мобилизацию, обратился к народу и к бывшим офицерам, имеющим военные специальности, стало ясно, что дело плохо и надо идти. В районном военкомате нас, добровольцев, было столько, что мы не помещались внутри и стояли на улице. В основном пришли люди уже возрастные, воспитанные в Советском Союзе. И я подумал: «Прямо как в 1941-м! Только тогда против нас была Германия, а сейчас украинцы… Это называется – приехали».

Молодые – в пехоту, пожилые – в артиллерию

Из-за того, что Виталию за 50 и у него довольно редкая военная специальность, его не брали добровольцем вплоть до лета 2023-го. Приходилось все время названивать в военкомат, напоминать о себе, ругаться. Но когда начался украинский контрнаступ, стали брать уже всех подряд. Тех, кто помоложе и может носить на себе 30 кг, – в пехоту, тех, кто постарше, – в артиллерию.

Заработок для большинства добровольцев был не на первом месте. Многие шли воевать, потому что сидеть дома не позволила совесть. В маленьких населенных пунктах люди на виду друг у друга. От одного из бойцов Виталий услышал такое объяснение:

– Когда Петя пошел, я еще дома был, когда Вася пошел, тоже оставался, но когда племянники записались в добровольцы, я уже не мог не пойти.

Виталий говорит, что в их артиллерийской бригаде было больше всего добровольцев из деревень и небольших городков. Средний возраст – 45 лет. Он никогда не думал, что ему доведется служить в артиллерии. Артиллеристов в бригаде можно было пересчитать по пальцам, поэтому приходилось учиться самим по старым артиллерийским учебникам и на собственном опыте, часто записанном кровью.

У врачей есть правило «золотого часа»: если человек, получивший опасную для жизни травму, в течение часа будет доставлен в больницу, то велики шансы его спасти. А у артиллеристов есть правило «священных 15 минут». Это тот промежуток времени, в течение которого, когда они уже отстрелялись, им нужно покинуть огневую позицию. Потом прилетит ответка.

– Как мы вычислили эти 15 минут? Один расчет нашей бригады выехал на позицию. Командир доложил: «Работу закончили, сворачиваемся, совершаем противоогневой маневр». А через 15 минут они не вышли на связь. Командир расчета пожалел своих возрастных подчиненных: доложил, что они уходят, а на самом деле дал им передохнуть. Как они сидели впятером рядышком, так их и накрыло – все «двухсотые» разом. На войне у командира не должно быть никакой жалости ни к себе, ни к подчиненным. Откуда берутся эти 15 минут? Именно столько времени нужно артиллеристам (неважно, нашим или противника), чтобы добежать из блиндажа до своего орудия, зарядить его и навестись на цель.

Боевое крещение бригада принимала недалеко от Херсона – у Антоновского моста и Крынок.

Сам П-образный профиль железнодорожного моста позволял украинскому десанту безнаказанно перемещаться внутри него – проходить четыре километра до самого своего берега, спускаться вниз по опоре и гнать на наш берег на надувных скоростных лодках. За этой опорой все время следили дроны – «глаза» бригады.

– Нашей главной «забавой» на протяжении полутора лет было не дать им причалить. Если работать целой батарей не по конкретным лодкам, а просто по квадрату, кто-нибудь в лодку да попадет – 152-й снаряд, даже разорвавшись поблизости, ее перевернет. Примерно то же самое было и в Крынках. Если честно, зачистить их пехотой и не особо пытались. Ну ладно, допустим, зачистили, тут же артиллерия хохла с расстояния в километр со своего высокого берега начинала разносить эти позиции. Какой смысл держать там людей под огнем?

Большое количество беспилотников в небе заставило наших военных всю не задействованную в боях технику вывести за 40 км от линии соприкосновения, а задействованную закапывать и закапываться самим.

Особенность современной войны – почти круглосуточное нахождение личного состава и техники под землей. Виталий и его товарищи, воюя в солнечной Херсонской области, приезжали домой в отпуска совершенно не загоревшими. Они оборудовали себе целые подземные городки, внутри которых можно ходить в полный рост. С прочными перекрытиями над головой. С электрическим светом, с линолеумом. С просторным подземным храмом. Протяженность одного подземного перехода может быть метров 200, причем роют его по ломаной линии. Чтобы при поражении подземной траншеи снарядом внутри нее не было прямого разлета осколков.

Самоходные гаубицы в зоне боевых действий стали работать по определенной системе. Выдвинулись на позицию, нанесли удар, дальше – совершение противоогневого маневра, который можно сравнить с «заметанием следов». Прежде чем вернуться на позицию ожидания, самоходки сначала должны помотаться по окрестностям, переждать в промежуточных точках и понять, что за ними точно «нет хвоста». И только потом в серое время суток – перед рассветом – когда ночные дроны противника уже ушли, а дневные еще не вылетели, – возвращаются в место дислокации.

Таких «серых» периодов два – полтора часа до рассвета и полтора часа после заката. А самая лучшая погода на СВО – туман, дождь, сильный ветер. В это время дроны не летают.

Промежуточных позиций, где самоходку прячут сразу после того, как она отстрелялась, должно быть несколько. Их намечают и готовят заранее. За техникой в прямом смысле слова заметают следы. Например, колею после прошедшей по лесу самоходки засыпают собранной тут же поблизости старой опавшей листвой и хвоей. На промежуточных стоянках машины закапывают в землю по самую макушку – так, чтобы горячий мотор не фонил и не был различим тепловизором. Причем закапывают вручную – лопатками: экскаватором не воспользуешься. А глубина ямы, вырытой под самоходку, – минимум 3,5 метра!

Манекены против дронов

Массовое применение дронов научило артиллеристов создавать ложные цели. Например, ложную стоянку самоходки делают так. Прикапывают несколько пустых ящиков, втыкают бревно – якобы это орудийный ствол. Накрывают все это маскировочной сетью и вставляют внутрь конструкции несколько окопных свечей, чтобы имитировать еще не остывший двигатель – обмануть тепловизоры.

– Слишком откровенно ложные цели обозначать нельзя – противник ведь не дурак, – рассказывает Виталий. – Поэтому действовать нужно как бы намеками: в одном месте маскировочную сеть положить так, что она вроде как случайно чуть-чуть отошла, в другом использовать сеть немного не того цвета, в третьем не до конца засыпать колею самоходки, в четвертом рядом с ложным блиндажом для убедительности на ветку повесить сушиться настоящие трусы. Наш командир всегда просит разведку поднять коптер и облететь свои же позиции, чтобы сверху их осмотреть. Если ему что-то не нравится, говорит: «Вот тут не верю! Явно ложная позиция. Переделать!»

Широко используются манекены – набитые соломой мешки. Если поставить такое чучело в тени, например под деревья, сверху будет трудно понять, что это не человек. Особенно если еще есть ветерок. Когда ветви деревьев качаются, кажется, что и силуэт под ними шевелится.

Тут главное не перестараться. Поначалу даже пытались имитировать ложный лес – втыкать спиленные деревья туда, где раньше их не было. Но такая маскировка обречена на провал. Ее обнаружит даже не человек, а пролетающий над этим местом спутник-шпион. Специальная программа выявит разницу между двумя фотоснимками, сделанными во время текущего и предыдущего облетов. Искусственный интеллект покадрово и попиксельно их сличит и обратит внимание оператора на все изменения и, уж конечно, на то, что откуда-то вдруг новый лесок появился. По этой причине, чтобы не раскрыть свое местонахождение, нельзя даже поваленные сухие деревья пилить на дрова! Космическая разведка врага не должна задаваться вопросом: куда делось дерево?

Лучшие воины – маленькие и выносливые

СВО заставила пересмотреть взгляды на многие вещи. Кто, например, мог подумать, что самой лучшей машиной обеспечения окажется не «КамАЗ», не «Урал», а «буханка», которую можно сравнить с легендарной «неубиваемой» полуторкой времен Великой Отечественной войны?

Разве можно было предположить, что штурмовики начнут использовать скоростные багги и мотоциклы? Что вернутся проводная связь и даже лошади как самое надежное средство передвижения по бездорожью!

Изменились и требования к самим воинам. Когда-то ценились богатыри: крепкие и сильные парни, «косая сажень в плечах». В элитные подразделения набирали солдат выше определенного роста. Сегодня, чем меньше воин, тем лучше. Тем меньше вероятность, что в него попадет осколок. Большому телу нужно больше калорий – еды и воды, оно быстрее замерзает. На первый план для бойца сегодня вышла выносливость.

Самый правильный воин, по мнению Виталия, должен быть таким, как дагестанец Закарья Алиев, который в Курской области, питаясь одним луком, три недели, раненый, в одиночку отбивал атаки врага – бегал из конца в конец опорника – имитировал работу целой боевой группы.

Раньше никогда не было отдельных подразделений штурма и закрепления. Один и тот же взвод штурмовал позицию, а потом ее и удерживал. Сейчас штурмуют те, кто помоложе – кто способен быстро бегать и много на себе таскать. Заняли опорник – передали его более возрастным бойцам – группе закрепления. А сами отошли готовиться к новому штурму.

Какие снаряды лучше?

СВО заставила пересмотреть роль «Градов» и «Ураганов», потому что они работают по площадям, а обе стороны старались не допускать скоплений в одном месте ни техники, ни людей. СВО стало войной малых групп, состоящих из двух-трех, максимум пяти человек. В бригаде Конькова реактивщики лишь несколько раз вели огонь, а так практически полтора года простояли без дела.

По словам Виталия, очень хорошо себя зарекомендовал корректируемый снаряд «Краснополь». Он активно-реактивный, имеет свой двигатель и летит к цели по лазерному лучу, наведенному на нее дроном «Орлан-30». Точность «Краснополя» – 1–2 метра в зависимости от дистанции стрельбы. Вообще же для обычных артиллерийских снарядов цель считается пораженной при попадании в радиусе 100 метров от нее.

Северокорейскими снарядами бригада Конькова повоевала всего раз десять, а потом сдала их обратно на склад.

– Они изготовлены на другом оборудовании по другим чертежам и от наших отличаются допусками, – объясняет Виталий. – Например, у нас 203,4 мм, а у них 203,2 мм. Разница в две десятых миллиметра играет огромную роль. Если ствол орудия новый, то он еще может корейскими снарядами нормально стрелять, а если техника старая, как у нас, то такие снаряды перестают в полете вращаться и просто кувыркаются – не ударяются взрывателем при падении и взрыва не происходит. Даже наши отечественные снаряды от партии к партии отличаются. Если тебе во время пристрелки остается до цели 20–30 метров и командир вдруг сообщает по рации: «Перехожу на другую партию», это значит, что сейчас опять будет погрешность в 200–300 метров и пристреливаться надо заново. Что уж тогда про северокорейские снаряды говорить!

Виталий Коньков говорит, что летом 2023 года снарядов не хватало – все они уходили на Запорожский фронт, где развивалось украинское контрнаступление. Приходилось вести огонь даже американскими снарядами калибра 203 мм! Их когда-то изготавливали в США для Польши, Чехии и других стран, покинувших социалистический лагерь, но имевших на вооружении советские гаубицы. Эти снаряды потом были проданы по дешевке в Россию.

После 2023 года ситуация со снабжением стала улучшаться, и уже в 2024-м снарядов стало в избытке. Начала приходить и совсем новая техника – самоходки с заводов отличного качества.

«Железное небо»

Когда Российская армия в 2022 году начинала СВО, у нее вообще не было дронов, а когда их стали поставлять волонтеры, в войсках не знали, что с ними делать. Враг имел подавляющее преимущество в БПЛА. И эта ситуация тоже в корне изменилась.

На современной войне в небе – настоящая карусель: как только у одного дрона садится аккумулятор и ему пора возвращаться, сразу взлетает другой. Наблюдение за врагом идет непрерывно – днем и ночью. Благодаря приборам ночного видения в темноте различимы даже лица солдат противника. БПЛА стали расходным материалом.

В бригаде Виталия созданы полноценные антидроновые ПВО. По 2–3 гладкоствольных охотничьих ружья – на экипаж самоходки или артиллерийский расчет, чтобы вести по беспилотникам непрерывный огонь дробью: один стреляет – другой перезаряжает. А тяжелые украинские беспилотники «Баба-яга» стали сбивать пулеметами.

Плохо лишь то, что многое делалось благодаря личной инициативе самих бойцов и командиров и помощи волонтеров. Те же гладкоствольные ружья, спасающие жизни солдат, отсутствовали в армейских нормах обеспечения.

Виталий на это философски замечает:

– А была ли хоть одна война, к которой мы были готовы? Петр Первый Северную войну начал с поражения под Нарвой. После поражения под Аустерлицем в 1805 году мы оставили Москву в 1812-м. Не были готовы ни к финской войне в 1939-м, ни к Великой Отечественной в 1941-м.

Но главное, что все-таки изменила СВО – отношение к людям. По словам Виталия Конькова, в их бригаде основной принцип – сохранить личный состав, а железо еще пришлют. Это же стало правилом при наступлениях. Сначала работала арта, потом выживших солдат противника добивали дроны, и все время проводилась доразведка. Если же начали штурмовать и оттуда вдруг опять открывали огонь, штурм останавливали, продолжали дальше разбирать позицию артиллерией. А все героические видео, когда штурмовики закидывают гранатами опорники противника – это, считает Виталий, ошибки командиров, возникшие из-за недоработок артиллерии, недосмотра дронщиков, ну и, конечно, опыта хорошо замаскировавшегося врага.

Со временем наши воевать научились по-умному.

– Дежурю в штабе, смотрю, как работают разведчики, – вспоминает Виталий. – Они показывают мне точку на карте: «Вот тут у них замаскированная позиция. Полтора часа назад сюда заезжала и разгрузилась машина». Спрашиваю: «А чего не накрыли?» Отвечают: «Зачем? Пусть расслабятся, еще привезут – тогда и накроем. Чем больше снарядов сгорит здесь, тем меньше прилетит по нам». Люди уже знают, сколько будет подвозов. Их боевой опыт рождался на практике, в том числе из своих же ошибок. И этот опыт не передадут никакие учебники.

Система подсчета вражеских потерь

Коньков раскрыл принцип подсчета потерь у противника и, в частности, откуда в ежедневных сводках Минобороны берется фраза «уничтожено до стольких-то солдат». Оказывается, существуют определенные нормативы. Если подбито артиллерийское орудие и при нем был расчет, то это четыре человека, и по статистике один из них будет убит, а двое ранены. Даже если сегодня реальное число по сравнению с расчетным отклонится в одну сторону, то завтра – в другую, и в итоге среднее арифметическое будет близким к истине.

Но Виталий все равно бы особо статистическим выкладкам не доверял, потому что потери противника в докладах завышаются, а свои занижаются. Между командиром и подчиненными может состояться, например, такой разговор:

– Вы попали в них?

– Нет, снаряды легли в 100 метрах левее.

– А чего они тогда перестали отвечать?

– Не знаем.

– Ладно, тогда напишем «орудие повреждено». А раз оно повреждено, то напишем еще двух «трехсотых».

На самом же деле вражеские артиллеристы могли просто уйти и бросить орудие, рассудив, что если снаряд разорвался в 100 метрах от них, то следующим их точно накроет. А возможно, его и вправду повредили – например, осколком разбило прицел или вытекла рабочая жидкость из гидросистемы.

Хотя по большому счету это не так уж и важно: главное, что вражеское орудие прекратило вести огонь и кошмарить кого-то из наших.

Виталию хорошо запомнился один случай. Противник каким-то образом узнал, где находятся замаскированные блиндажи наших десантников, и начал их уничтожать артиллерией.

– Я тогда дежурил по штабу, и у всех, кто там находился, был жуткий нервяк. Десантники по рации просили: «Артиллерия, помоги! Нас разбирают». Им отвечали: «Мужики, держитесь, у нас самоходка по песку не может проехать». Через несколько минут они снова выходили на связь: «Мужики, скорее! У нас уже рушатся перекрытия, куча раненых, скоро пойдут убитые». Запросили место, с которого по десантникам велся огонь, кинулись изучать таблицы, чтобы понять, откуда можно до него дотянуться. До подходящей позиции самоходке оставалось пройти еще 7 километров, но командир увидел, что через 3 километра будет прогал в лесу, и приказал остановиться там и открыть беглый огонь, не дожидаясь по рации поправок в стрельбе. Потому что для нас в тот момент главное было не поразить орудия противника, а просто их заткнуть. И это сработало. Десантников мы спасли. Потом они приезжали, благодарили, сказали, что тогда уже мысленно попрощались с жизнью.

Почему штабы «текут»?

Фронтовая мудрость накапливается. Причем наши бойцы научились успешно справляться не только с врагом, но и с собственным высоким начальством.

Начальник воздушно-огневой и тактической подготовки авиации Северо-Кавказского округа Николай Калинин рассказывал мне, что во время первой чеченской войны из штаба нашей группировки были утечки. Полетные задания, приходившие оттуда, становились известны боевикам, и те устраивали засады на наши вертолеты. Но когда вертолетчики стали в обход штаба взаимодействовать непосредственно с батальонами и ударными группами, секретность сразу повысилась.

На СВО нашим бойцам тоже приходилось страховаться – например, они старались лишний раз не сообщать в вышестоящие штабы точные координаты своих замаскированных. Получив задание выдвинуться в точку с такими-то координатами, артиллеристы могут умышленно сместиться от них на полкилометра в сторону. Главное – хорошо по врагу отработать: победителей не судят. А если начальство вдруг потом спросит, почему стрельба велась из другой точки, последует ответ: «Заблудились немного, в темноте не на ту дорогу свернули».

Почему штабы могут «течь»? Первая мысль: находятся те, кто сдает врагу координаты за деньги. Но Виталий Коньков – человек, много лет прослуживший в Вооруженных силах в самые смутные для страны годы – полагает, что у таких поступков может быть другая причина. Например, кто-то свяжется с большим человеком в погонах и напомнит ему о прошлом: «А помнишь, когда ты служил там-то, пропало 100 новых аккумуляторов? А когда служил сям-то и вы меняли технику, куда-то делось золото из конденсаторов».

И чем коррумпированнее военная система, тем больше в ней можно найти таких потенциальных предателей. Далеко не каждый однажды оступившийся военачальник, достигший определенных высот, найдет в себе мужество не поддаться на подобный шантаж и обрушить свою карьеру. А если параллельно с молчанием о старых грехах предложат вознаграждение за грехи новые, то мало какой коррупционер устоит.

Все то же самое – шантаж и деньги – украинские разведслужбы широко практикуют в отношении простых граждан России, побуждая их шпионить, жечь военкоматы или релейные шкафы на железной дороге. Было бы странно, если бы такие же методы не применялись к гражданам непростым.

СВО потому и сопровождалась столькими странностями, что очень много влиятельных лиц находятся у наших врагов на крючке. Только крючки эти разные. Для одних – украденные аккумуляторы, для других – недвижимость и дети за границей. А для кого-нибудь – и то и другое в одном флаконе.

Во время Великой Отечественной войны у лидеров СССР не было бизнеса, недвижимости и детей за границей и было невозможно представить, чтобы в разгар боевых действий врагу поставляли газ, нефть, пшеницу и т. д. Нашей армии на СВО пришлось очень многому научиться. В том числе научиться побеждать в войне на два фронта – внешнем и внутреннем.

Часть 2

Судьбы

«Не плачь, моя милая»

История жизни и смерти американского добровольца Рассела Бентли с позывным Техас, рассказанная им самим и его женой Людмилой

В апреле 2024 года в разгар СВО в Донецке был убит американский доброволец Рассел Бентли с позывным Техас, приехавший воевать за Донбасс еще в 2014-м. Убит своими. Четверо российских военнослужащих были обвинены в том, что они задержали и запытали до смерти известного ополченца, участника боев за донецкий аэропорт.

Фото предоставлено Людмилой Бентли

Судьба Рассела Бентли похожа на путь гладиатора из армии Спартака. Он тоже восстал против рабства. Добровольного рабства людей XXI века, продающих за хлеб и зрелища свои души и честь.

Путь гладиатора

Рассел Бентли вырос в богатой семье. Его прадед по линии отца разбогател, запатентовав технологию производства асфальта в Техасе в тот период истории, когда жители штата пересаживались с лошадей на автомобили. Но куда большую роль в воспитании мальчика сыграл дед по линии матери – бывший командир танка в армии генерала Паттона, остановившей в конце 1944 года контрнаступление немцев в Арденнах. Известно, что в критический момент, во время сильных снегопадов, не дававших работать авиации, Паттон устроил в своей армии коллективный молебен и небо вопреки всем прогнозам расчистилось.

1960 год – дедушка-танкист держит на руках недавно родившегося Рассела.

Фото предоставлено Людмилой Бентли

Дед Рассела, как и генерал Паттон, был глубоко верующим, по воскресеньям вся семья, включая внуков, ходила в лютеранскую церковь.

– Дедушка был для Рассела абсолютным примером мужчины-защитника. Во всех смыслах: от защитника семьи до защитника справедливости, – рассказывает Людмила Бентли. – Он привез из Германии трофейный эсэсовский ремень с пряжкой, на ней было написано по-немецки: «С нами Бог!» У маленького Рассела не укладывалось в голове, как фашисты могли до такого додуматься – решить, что Бог с ними.

Рассел с детства искал истину. Искал себя. Несколько раз от корки до корки прочел Библию, Коран.

Мама, встречая его на машине из школы, всякий раз видела в руках сына несколько книг, взятых в библиотеке. Внимательно их изучала: те, которые, по ее мнению, Расселу читать не следовало, не разрешала брать домой. Но он все равно прочитывал их – на этот случай в библиотеке имелся читальный зал.

Рассел с детства искал истину.

Фото предоставлено Людмилой Бентли

Поиски истины привели его даже к индейцам племени лакота. Рассел какое-то время жил у них, проходил испытания и посвящения – все они были направлены на воспитание силы духа.

– Одно из испытаний, о которых он рассказывал, было наподобие нашей бани, устроенной в индейском шатре, – продолжает Людмила Бентли. – Нужно было все время подливать воду на раскаленные камни и сидеть строго прямо, на самом верху. Периодически в вигвам кто-то входил и проверял, не наклонился ли он и не спустился ли вниз, чтобы охладиться – ведь горячий пар поднимается кверху. Рассел достойно прошел все испытания, после этого вождь племени дал ему индейское имя. Я его выучила, мне очень нравится, как оно звучит на языке лакота – Оятеяхапаки. Что означает «Говорящий своему народу». Наверное, вождь обладал даром предвидения. В последние несколько лет своей жизни Рассел именно это и делал – стал журналистом, говорил своему народу – американцам – о том, что на самом деле происходит в Донбассе и в мире.

Рассел Бентли считал себя патриотом Америки, но не сегодняшней, а времен своего детства – 1960-х годов. И патриотом тех принципов, на которых страна когда-то основывалась. Он считал, что с тех пор США изменились до неузнаваемости и в стране осталось примерно 5 процентов нормальных людей – ищущих, думающих. Именно к ним он и обращался…

Настоящие ковбои. Рассел с сестрой Маргарет.

Фото предоставлено Людмилой Бентли

Рассел Бентли много чего в своей жизни испытал и попробовал. Три года отслужил сапером в армии США, два из них в Германии. Шесть лет был официантом и поваром в дорогом ресторане на берегу океана, которым владела его семья. Окончил университет Маунт Марти по направлениям «социология и политология». Гонял на спортивном мотоцикле, был вышибалой в баре, несчетное число раз дрался, сидел в тюрьме за контрабанду марихуаны из Мексики в Техас (Бентли был активистом движения за легализацию каннабиса в медицинских целях, что тогда уже происходило в отдельных штатах). Баллотировался в сенат США.

В последние годы перед приездом в Донбасс Рассел работал арбористом – древесным хирургом, на которого специально учился. Люди этой профессии знают о деревьях все. Они их сажают, лечат, спиливают. Например, если нужно удалить старое большое дерево возле дома, чтобы оно не упало на крышу или людей, арборист на кошках с тяжеленной бензопилой лезет по стволу, предварительно все рассчитав. И начинает постепенно, кусками дерево срезать и спускать вниз. Фирма Рассела Бентли ездила по всему штату, выполняя такие работы.

– Это физически сложный и опасный труд. Как и шахтерский, – говорит Людмила Бентли. – Только шахтеры спускаются под землю, а Рассел поднимался на высоту.

Он изучал книги Че Гевары и Хо Ши Мина и в итоге стал коммунистом – только в отличие от многих других коммунистов он по этим книгам жил.

Фото предоставлено Людмилой Бентли

В молодости Рассел несколько раз пересмотрел страшный и сильный фильм «Иди и смотри» режиссера Элема Климова – о советских партизанах и фашистских зверствах. И со временем пришел к мысли, что правительство его страны ничем не лучше руководства нацистской Германии. Что за последние десятилетия США не раз совершали преступления, принципиально не отличающиеся от преступлений гитлеровцев: в Югославии, Ираке, Ливии. Когда в 2014 году они устроили переворот на Украине и разожгли очередную войну, Рассел увидел в интернете фото, сделанное 2 июня в Луганске после украинского авиаудара по городской администрации. Женщина, лишившаяся ног, смотрела в объектив фотографа за пять минут до своей смерти.

– Она смотрела прямо на меня. И я сказал себе, что должен идти, – вспоминал потом Рассел.

Махнул не глядя. Фото предоставлены Людмилой Бентли

Он продал свои дом, джип, любимый спортивный мотоцикл, раздал оставшиеся вещи и в декабре купил билет в один конец – до Москвы.

В самолете показывали фильм «Сталинград» – он абсолютно соответствовал тому, что было на душе у 54-летнего Рассела Бентли. По пути в Донбасс он заехал в Волгоград, почти на рассвете пришел на Мамаев курган к мемориалу «Родина-мать» и провел там несколько часов. Был там совершенно один: «Только я и души миллионов героев». И не смог сдержать слез.

В Ростове-на-Дону купил три комплекта камуфляжной формы – коричневый, зеленый и белый. Два дня спустя на границе с Донбассом его спросили о цели поездки. Он ответил: «Проведать друзей». А на вопрос про три комплекта формы несколько минут искал в англо-русском разговорнике подходящий ответ: «Рождественские подарки». Пограничник улыбнулся и, еще раз посмотрев его имя в паспорте, сказал: «Как у Рассела Кроу».

7 декабря 2014 года. Первый день в Донецке.

Фото предоставлено Людмилой Бентли

«Да, я – гладиатор», – усмехнулся техасец в ответ.

Он приехал в Донецк 7 декабря и поселился в хостеле «Рыжий кот», еще до конца не осознавая, что начинается главный, лучший, последний период в его судьбе – самые счастливые 9 лет и 4 месяца жизни. Что он найдет здесь новую Родину, встретит любовь и осуществит мечту – будет защищать людей от того зла, которому давно хотел бросить вызов. Рассел Бентли потом не раз скажет:

– Вся моя предыдущая жизнь была дорогой сюда. Мало кто в Америке настолько счастлив, как я здесь.

На позиции у Бога

Через несколько дней после приезда Рассел Бентли вступил в батальон «Восток» и попал вот в такую учебку:

«Нас втиснули в комнату для проведения совещаний, в которой находилось около сорока старых советских металлических кроватей. Свободного пространства между ними оставалось 36 см. Был декабрь, и на дворе стоял лютый холод, поэтому окна оставались закрытыми. Потребовалось много усилий, чтобы привыкнуть к запаху от сорока солдат… Еду можно было описать только как ужасную, одно и то же каждый день: овощной (и под овощем я имею в виду главным образом картошку) суп и каша, блюдо из гречки только с намеком на мясо… Мы мыли свои миски и чашки в воде из-под грязной посуды, в которой обычный человек не мыл бы свои рабочие сапоги. Туалет был на улице – дырка в полу над ямой, покрытой дерьмом. Вонь невыносимая. Но это преподало мне урок, который вскоре сослужил хорошую службу на фронте – меньше ешь, чтобы меньше приходилось гадить».

Это рассказ из неизданной книги Рассела Бентли «Ковбой Донбасса», существующей пока лишь в электронном виде.

Каждое утро на базе «Востока» была физическая подготовка, и в первый же день 54-летнего американца, переносившего нагрузки на равных с добровольцами гораздо младше его, четыре раза рвало.

Большинство новобранцев были без гроша в кармане, и Рассел какое-то время думал, что его новое имя на русском: «Дай сигарету». Потому что каждый раз, выходя на улицу покурить, курил одну, а пять раздавал.

Но он не жадничал и не роптал. Он привез с собой в Донбасс 3 тысячи долларов – более чем достаточно для человека, который, по его собственному признанию, не надеялся дожить до весны.

«В начале 1980-х я провел три года в армии США, три месяца из которых была начальная подготовка. Базовая подготовка в армии Новороссии была всего две недели. Я выстрелял в общей сложности двенадцать пуль из «АК-74», десять из которых попали в цель размером с голову со ста метров».

А через две недели, в канун 2015 года, их бросили в донецкий аэропорт, самые тяжелые бои за который как раз пришлись на приезд Рассела Бентли.

Сзади за спиной Рассела Свято-Иверский храм и келейный корпус – «Трешка». Первая его боевая позиция. Она находилась рядом с большим кладбищем.

Фото предоставлено Людмилой Бентли

Еще на этапе инструктажей и проверок в «Востоке» случилось удивительное событие – Рассел встретил среди добровольцев американца – русского по происхождению, уехавшего в детстве в Америку.

«Из какого штата?» – спросил тот. «Техас». – «Я тоже!» – «Из какого города?» – «Остин». – «Я ТОЖЕ!» Затем мы обнялись под аплодисменты всех добровольцев» – так описал Рассел Бентли эту встречу в своей книге. Два американца жили в нескольких милях друг от друга, а чтобы познакомиться, им пришлось преодолеть 12 300 км.

Для Рассела это был ободряющий знак свыше. В начале своей войны он в прямом смысле слова ходил под Богом. Его первой боевой позицией стал Донецкий Иверский монастырь вблизи аэропорта. Опорный пункт назывался «Трешкой», потому что размещался в трехэтажном здании келейного корпуса – общежития монахов. Рассел и с десяток его товарищей жили в монашеских кельях и отстреливались из них.

– Муж всегда подчеркивал, что они ни разу не использовали как позицию сам Свято-Иверский храм. Об этом даже помыслить было нельзя, – говорит Людмила Бентли.

Тем не менее украинские военнослужащие его своим огнем превратили в руины.

«Трешка» была ближайшим зданием к храму, дальше, метрах в пятистах – новый терминал аэропорта, а еще ближе прямо напротив – диспетчерская вышка. В этих двух зданиях засели вэсэушники, которых на Украине называли «киборгами». А диспетчерский пункт своим видом напоминал ему змея с короной на голове.

«Змей фашизма поднял свою уродливую голову в Новороссии. И мы находились там, чтобы отрубить ее», – написал Рассел.

Смерть стучалась, ей не открывали

Рассел Бентли до Донбасса почти не болел. Но «Трешка» ударила по иммунитету. Он прибыл на позицию уже с сильным кашлем, а через две недели убыл с воспалением легких.

Каждая минута на «Трешке», по его словам, была наполнена дымом, холодом, темнотой и опасностью. Все разбитые окна в здании были заложены мешками с песком, отчего внутри стояла кромешная тьма и ходить в любое время суток приходилось с фонариками. На улице был мороз – до 25 градусов, – он пронизывал до костей. Согревались буржуйками, но их трубы выходили на тыловую безопасную сторону, а оттуда часто задувал сильный ветер и загонял дым по дымоходам обратно. Защитники здания задыхались и ходили в слезах.

Рассел потом признавался, что на «Трешке» слишком сильно уставал для того, чтобы бояться смерти.

Фото предоставлено Людмилой Бентли

А боевой распорядок у них был такой. Восемь часов – две смены по четыре часа – у бойца приходилось на несение караула у бойниц, чтобы не прозевать вражескую атаку или подползающего снайпера. Еще от четырех до шести часов занимали бой каждую ночь и сильные обстрелы днем, когда по ним работала тяжелая артиллерия. Во время таких обстрелов все надевали каски, бронежилеты и спускались пережидать их на первый этаж.

Рассел рассказывал потом жене Людмиле, что все они были постоянно уставшими, а нормально отдохнуть или поспать не давали холод и дым. При этом, несмотря на мороз, во время дневных и ночных перестрелок с него пот тек ручьем – из-за тяжелого бронежилета и зимней униформы, и, возможно, из-за стресса организма от близости смерти. Но «умом» Рассел не страшился ее – относился к возможной гибели с фатализмом, да и как сам признавался, был слишком уставшим, чтобы бояться. Каждый день, просыпаясь, говорил сам себе: «Доброе гребаное утро». А когда ожидались особо тяжелые бои, произносил слова «Хоука Хэй» – военный клич индейцев лакота, который можно перевести как «Сегодня хороший день, чтобы умереть».

Первый свой серьезный бой он принял 1 января, перед этим успел помолиться. Их атаковали 30–40 «укропов» из лесопосадки в 150 метрах от «Трешки».

Рассел выстреливал несколько сотен пуль каждый вечер и день. Огонь по наступавшим вели попеременно. Сначала работал пулемет «Утес» – короткими очередями из пары выстрелов с паузой в несколько секунд, чтобы быстро не перегревался ствол.

Когда пулемет замолкал, работали автоматчики, чтобы по врагу шел непрерывный поток огня.

При этом стрелки тоже постоянно чередовались у бойницы: Рассел давал очередь из трех-пяти пуль и отходил от окна, а стрельбу начинал вести его напарник. В один из таких моментов, когда он покинул огневую точку, а товарищ еще не успел к ней подойти, в бойницу влетела трассирующая пуля и прошла между их головами. Оба только усмехнулись.

И таких случаев у Рассела Бентли было немало. Враг прибегал к уловкам: интенсивный артобстрел порой вдруг прекращался, а минут через десять резко возобновлялся по тем же точкам – с расчетом, что ополченцы вылезут из укрытий – станут осматривать разрушения, оказывать помощь раненым. Снаряды не раз ложились близко от защитников «Трешки», но за все время нахождения Рассела на этой позиции никто не погиб.

Однажды техасец чуть замешкался перед тем, как пойти на кухню выпить чаю: если бы не задержался, то без каски и бронежилета попал бы под минометный снаряд, пробивший стену комнаты прямо над столом.

На другой позиции «Блесна» пуля снайпера, влетев в разбитое окно, угодила в бетонный потолок, отскочив от него, пролетела в паре сантиметров от головы Рассела и, попрыгав по комнате, улеглась у его ног.

На позиции «Уши» он ночью, заслышав выстрелы на находившейся поблизости «Трешке», из любопытства вышел из здания на улицу с тепловизором – посмотреть, что там происходит, хотя, по идее, мог этого и не делать. Сканируя «зеленку», в пятидесяти метрах засек ползущего человека. Выпустил половину магазина в его направлении. И сел на корточки на углу дома, думая о том, что, возможно, он и не убил снайпера и тот просто отполз назад, но он точно спас четыре жизни, включая свою. Потому что с позиции, которую занял снайпер, было как на ладони видно место, где Рассел и товарищи обычно разговаривали перед сменой караула. И если бы стрельба с «Трешки» не побудила его выйти наружу, они были бы застрелены в ту же ночь.

А когда Рассел с товарищем долбили замерзшую кучу песка – наполняли им мешки для укрепления своей позиции, в двух метрах от них разорвалась 82-миллиметровая мина, но мерзлая куча приняла на себя осколки…

14 января орудия батальона «Сомали» обезглавили дракона – смогли обрушить диспетчерскую вышку.

В ночь на 15-е батальон «Спарта» отбил у врага терминал аэропорта. В этот же день на «Трешку» прибыл врач батальона «Восток». Осмотрев ополченцев, сказал Расселу немедленно ехать в госпиталь. Тот отказался, но вечером по рации получил приказ из штаба собрать вещи и утром покинуть позицию на машине снабжения.

16-го Рассел уехал. Чтобы потом написать: «Смерть приходила, стучась, но рука судьбы вновь вмешалась».

Вечером этого дня вэсэушники предложили перемирие на утро 17-го, чтобы подобрать раненых и обменять мертвых. Ополченцы согласились, но это была только уловка. Утром 17-го враг начал одно из самых мощных своих наступлений в ходе битвы за донецкий аэропорт. «Трешка» устояла, но на позиции было трое погибших. Рассел Бентли, узнав об этом, уже на следующий день вернулся туда.

Что было самым страшным

Следующей его позицией стали старые вагоноремонтные мастерские в индустриальной зоне Спартака – поселка в несколько сотен домов между Ясиноватой и Донецком. Эту позицию называли «Блесной», то есть своего рода приманкой для противника – она сильно вдавалась в контролируемую им территорию. Обычно ВСУ атаковали вечером на закате, когда солнце слепило ополченцев.

Рассел пишет в своей книге, что они очень радовались сильному ветру, потому что в такую погоду не работали снайперы и гранатометчики. А дожди были настоящей, посланной свыше удачей, потому что на позиции не хватало воды: всего литр на человека в день для питья.

«Всякий раз, когда шел дождь, мы брали пустые емкости из-под боеприпасов и подставляли их под водосточные трубы или дыры в крыше, чтобы насобирать как можно больше дождевой воды. Две такие коробки воды, нагретой на походном костре, было достаточно, чтобы вымыть тело (одной – вымыться, другой – ополоснуться), да еще можно было и пару носков и нижнее белье постирать», – вспоминал Рассел Бентли.

У Рассела и его товарищей было противотанковое ружье Дегтярева времен Великой Отечественной войны.

Фото предоставлено Людмилой Бентли

На «Блесне» перед его глазами постоянно были наглядные примеры того, ради чего он прибыл воевать в Донбасс. Одной из самых тягостных боевых задач там было не отбивать атаки врага, а патрулировать поселок – осматривать брошенные людьми дома в поиске диверсионных групп противника. В этих домах был особенно виден контраст между жизнью и смертью: вязание старушки, лежащее рядом с ее креслом в комнате, у которой снарядом было снесено полстены, рисунки ребенка, изрешеченные шрапнелью… В какой-то момент жители начали возвращаться в свои дома. Но артиллерия врага обстреляла поселок белым фосфором, разрушив и превратив в пепел 20 процентов домов. После этого гражданские снова уехали.

Рассел прошел курсы гранатометчиков в Ясиноватой. Но РПГ, как ни странно, у них был основным средством поражения не танков и бронемашин, а пехоты врага. Технику вэсэушники держали вне пределов досягаемости гранатометов. Но помимо противотанковых снарядов, которые ополченцы называли «морковками», они стреляют еще рассчитанными на поражение живой силы «карандашами» и термобарическими «поросятами», выжигавшими все живое в радиусе 10 метров от взрыва. И именно снаряды РПГ, взрывавшиеся над окопавшейся в «зеленке», готовившейся к наступлению пехотой врага, были против нее самым эффективным оружием.

Сложностей у гранатометчиков было две. Стрелять можно было далеко не из всех комнат здания, а только из довольно больших, так как пуск ракеты из РПГ сопровождается обратным пламенем. Поэтому нередко приходилось вести огонь с открытых пространств, выскакивая на крышу через дыры, пробитые украинскими снарядами в потолках, или из-за угла здания, для чего из него нужно было выйти. В этих случаях главным было тут же смыться с места стрельбы, потому что на него моментально обрушивался шквальный огонь – гранатометчики были приоритетной целью. Им приходилось постоянно менять позиции.

Братья-блюз. Техас и Поэт вместе воевали, а потом не раз вместе пели

У Рассела и его товарищей помимо РПГ было еще противотанковое ружье Дегтярева времен Великой Отечественной войны с очень длинным стволом. Как ни странно, оно и сегодня является эффективным оружием почти против любой брони, но особенно хорошо в «разбирании» вражеских блиндажей и уничтожении гнезд снайперов, охотиться на которых было очень непросто.

Рассел Бентли описал в своей книге, как его друг, 17-летний юноша из Макеевки, музыкант с позывным Поэт, убил снайпера из ручного пулемета. Поэт обнаружил его ночью в тепловизор и накрыл в момент смены позиции, но перед этим снайпер успел в него шесть раз выстрелить, и каждая пуля пролетала в нескольких сантиметрах от его головы.

Подарок судьбы на день рождения

По мере того как сарафанное радио все дальше разносило информацию о том, что на стороне ополченцев Донбасса воюет американец из Техаса, у Рассела Бентли стали все чаще брать интервью, его даже делали героем комиксов. Он вел свой блог, и не только автомат и РПГ, но и ноутбук был его оружием.

Норвежский комикс о Расселе Бентли. Он показывает реальные истории. На одной странице – баннер в США, на котором Рассел написал Fuck NАTO, на второй – луганчанка Инна Кукуруза после авианалета смотрит в камеру перед смертью. Увидев это фото, Рассел окончательно и бесповоротно решил ехать воевать на Донбасс. Фото предоставлено Людмилой Бентли

Он завел страницу в соцсети, выкладывал там англоязычные посты и видеоролики. Однажды в 2016 году опубликовал сообщение о передаче в донецкий музей личных вещей погибших ополченцев. И увидел под ним комментарий от жительницы Петровского района Донецка Людмилы.

– Я из династии учителей: мама преподавала русский и литературу, тетя была директором школы. Я тоже всю жизнь преподаю, – рассказывает она. – Окончила иняз в Горловке, 7 лет отработала школе. А перед войной открыла фирму, арендовала офис – занималась репетиторством, учила английскому языку. Чтобы практиковаться в языке, я смотрела разные англоязычные видео. И вдруг «Ютьюб» стал мне рекомендовать ролики Рассела Бентли. Сразу обратила внимание на его четкую грамотную речь, чего не скажешь о многих других американцах. Я стала его смотреть. И однажды написала комментарий под его постом. Написала, в общем, случайно, потому что увидела на опубликованных им кадрах свою ученицу.

Но случайного ничего не бывает. Рассел в ответ написал ей в «личку». Это произошло вскоре после ее дня рождения. И стало подарком судьбы.

Американец предложил Людмиле как преподавателю английского волонтерскую работу – делать русские субтитры к англоязычным видео и, наоборот, английские, если Бентли брал у кого-нибудь интервью и ему отвечали на русском.

Арсенал оружия Рассела Бентли на кухне его съемной квартиры.

Фото предоставлено Людмилой Бентли

Она встретилась в центре Донецка с Расселом и его товарищами – Людмилу научили работать с нужной компьютерной программой. В следующий раз она увиделась с этими парнями на параде 9 мая. А потом Рассел попросил Людмилу учить его русскому языку.

– И Расселу, и мне это было интересно, у меня прежде не было опыта обучения русскому как иностранному. Занимались по 2 часа дважды в неделю. Поначалу в кафешках, потом, когда я поняла, что он нормальный человек и ему можно доверять, у него на съемной квартире. Естественно, во время занятий говорили на самые разные темы – о политике, социологии, культуре. А потом он провожал меня до автобуса на Петровку. Рассел очень многогранный человек. С ним всегда было интересно не только мне, но и любому, кто с ним соприкасался.

Он снимал трехкомнатную квартиру (одна из комнат была закрыта – хозяева сложили туда свои вещи) на последнем этаже девятиэтажки. С большим балконом. С него открывался вид на металлургический завод и терриконы. Они завораживали Рассела, особенно когда тлели. Ему очень хотелось подняться на них. А Людмила говорила, что туда забираться опасно – можно погибнуть.

«Я думаю о тебе»

Рассел Бентли продолжал общаться со своей семьей. Несмотря на политические разногласия.

– По словам Рассела, между ним и отцом была пропасть, – говорит Людмила Бентли. – Но это неудивительно. У нас в Донбассе такое на каждом шагу, когда муж и жена разошлись, брат с сестрой не общаются или мать с сыном – война прошла через каждую семью. А что уж говорить про американцев. Рассел был принципиальным противником буржуйского мира. Его всегда поддерживала мама, но она умерла еще до его отъезда из Америки. В разговорах с остальными членами семьи – в основном с сестрой и младшим братом – и Рассел, и они старались избегать «больных тем». А в человеческом плане у них все было нормально.

Людмила и сейчас, после гибели Рассела, общается с его сестрой Маргарет.

В сентябре 2015-го Рассел разговаривал по скайпу с младшим братом Картером, руководителем нескольких радиостанций в Техасе. По его словам, речь зашла о жизни и смерти. В этот момент начался артиллерийский обстрел. Снаряды падали в километре от его дома. Он вынес ноутбук на балкон – благодаря веб-камере брат в Техасе стал очевидцем происходящего. А через две недели умер от инфаркта.

Рассел с семьей сестры Маргарет. Он отлично играл на банджо, гитаре и губной гармошке.

Фото предоставлено Людмилой Бентли

Последнее видеосообщение от брата Рассел получил с опозданием, уже после его смерти, вернувшись с передовой. Последними словами Картера были: «I’m thinking of you» («Я думаю о тебе»). Он закурил и повторил их еще раз. Рассел очень часто пересматривал это видео, и тоже закуривал, и говорил: «Я думаю о тебе».

Рассел с братом Картером в детстве.

Фото предоставлено Людмилой Бентли

Братья Бентли погибли на одной войне: один в Техасе, другой в Донецке.

Фото предоставлено Людмилой Бентли

Обмен энергией любви

В 2015 году Рассел Бентли принял православие. Погрузившись в него, решил внутри себя, что это именно то, чему учил Христос. Побывав в храмах, посмотрев на священников и послушав их, решил, что встретил настоящих божьих людей.

В 2016 году Рассел сделал Людмиле предложение.

– Мы сидели на кухне. Он приготовил одно из своих красивых блюд и завел разговор о создании семьи. Я сказала, что не буду играть в игры: если заводить серьезные отношения, то только официально. Он ответил, что у него все серьезно.

На Донбассе Рассел встретил ангела. Венчание.

Фото предоставлено Людмилой Бентли

Они обручились в 2016 году. А в сентябре 2017-го обвенчались. Людмила называет венчание счастливейшим моментом своей жизни. На ней в этот день был славянский сарафан, а на голове венок из живых цветов. На нем все ковбойское: шляпа, сапоги, рубаха, жилетка, ремень и даже пистолеты. Рассел называл Людмилу ангелом Донбасса, а их обоих Русланом и Людмилой.

– Мы часто обнимали друг друга. Он сидит – работает. Я подойду, поцелую его, обниму за шею, а он меня – за талию. Такой вот обмен энергией любви и тепла происходил у нас каждый день по десятку раз. Рассел говорил, что мы идеально созданы друг для друга. А сейчас я обнимаю и целую его любимую фотографию. Он все-таки сходил на один из терриконов и там сфотографировался. На этом снимке за его плечами весь Донецк.

Большие планы

Рассел Бентли неустанно работал. К нему выстраивалась очередь из западных СМИ, в основном альтернативных, но в том числе и пропагандистских, мейнстримовских. Он никому не отказывал.

На терриконе. Любимый снимок Рассела.

Фото предоставлено Людмилой Бентли

– Однажды его в очередной раз пригласили на какую-то радиостанцию, и другой гость передачи на той стороне сказал, что Америка победила во Второй мировой войне, – вспоминает Людмила. – Ну, Рассел после этого и задал ему жару – просветил, как было на самом деле, а не как учат в американских школах. И таких случаев была масса. Его не раз пытались на чем-то поймать, вывернуть сказанное им наизнанку, но это не получалось. У Рассела был дар слова, и он много знал, потому что много читал. После смерти в его ноутбуке остался файл с перечнем книг, которые он наметил себе прочесть, но не успел.

Некоторых западных журналистов и блогеров, приезжавших в Донбасс, Рассел Бентли просто ненавидел. За то, что они работали, как стервятники. Выезжали на прилеты в погоне за просмотрами и донатами, показывали кровь и разорванные тела. Рассел Бентли освещал те же события, но старался избегать таких кадров.

Однажды он поставил себе цель собрать за месяц по всему миру 10 тысяч долларов для медсестры из Горловки Анны Тув, потерявшей во время украинского обстрела дом, мужа, дочь и левую руку.

«Собрать десять тысяч баксов за месяц, разговаривая с людьми, совсем нелегко. Я знаю парней, которые ограбили банки на гораздо меньшую сумму. И я действительно собрал, и я действительно отдал», – с гордостью написал Рассел в своей книге.

Его видео широко распространялись в странах Запада. Когда началась СВО, Рассел и Людмила спали по два-три часа в сутки – все остальное время занимали нескончаемые встречи с журналистами, которые хотели записать интервью с русским американцем.

Телеканал «Аль-Джазира» снял про Рассела Бентли большой документальный фильм, и в июле 2024 года он должен был ехать в Доху, столицу Катара, на его презентацию. Это стало бы началом нового этапа работы – больших международных проектов. На Рассела, как на человека, говорящего с американским народом, были большие планы у МИД России…

Они мечтали о собственных детях. Рассел и Людмила на территории Центра матери и ребенка в Донецке.

Фото предоставлено Людмилой Бентли.

А у них с Людмилой был свой план:

– Мы планировали детей, все время об этом говорили – хотели стать полноценной семьей. Ждали, когда фронт еще чуть-чуть отодвинется от Донецка, чтобы прекратились обстрелы и до города не могли долетать дроны. Рассел много раз был на похоронах детей и не хотел подвергать риску будущего ребенка. Он был очень расстроен медленным ходом спецоперации.

«Выглядывай меня»

8 апреля 2024 года Рассел и Людмила приехали в администрацию Петровского района Донецка, куда американца вызвали, чтобы продлить получение им ежемесячной социальной помощи – 7300 рублей. В пенсии ему было отказано, так как на Украине он не жил и налоги не платил. Но он получал минимальную социалку, для чего периодически требовалось привозить СНИЛС и копию паспорта. После районной администрации супруги намеревались заехать еще в одно место – Рассела попросили занести в российскую базу данных выданные в ДНР документы на его зарегистрированное трофейное оружие.

В тот момент, когда они только закончили оформлять документы в администрации, начался сильный обстрел «Хаймарсами» автобазы – в пяти минутах ходьбы от них. А рядом с автобазой – частные жилые дома.

– Рассел сразу запрыгнул в машину и поехал туда. Мы неоднократно так делали – вывозили с мест обстрела пострадавших людей. И не мы одни. В Донецке так принято поступать, если ты оказался поблизости от места прилета. Рассел сказал, чтобы я его ждала, перед тем как бежать к машине. «Выглядывай меня» – это были последние его слова, – рассказывает Людмила Бентли.

А потом связь с ним пропала. Пропал и Рассел. Людмила нашла только пустую машину, а в ней разбитый телефон.

Рассел был частым гостем на донецком ТВ.

Фото предоставлено Людмилой Бентли

Потом ей покажут скриншот оперативного видео с гоупрокамеры одного из сотрудников МЧС, выехавшего туда же – к месту пожара. В кадре на дороге в окружении военных рядом со своим автомобилем стоит Рассел и удивленно разводит руками. Людмила говорит, что часто видела мужа в такой позе, когда его кто-то шокировал необоснованными претензиями. Обычно поза сопровождалась словами: «Братан, ты в своем уме?»

В СМИ прошла версия о том, что американца могли принять за шпиона-наводчика, ехавшего осматривать результаты прилета. Но у Людмилы она вызывает недоумение:

– Я не понимаю, почему его решили задержать в этом месте – оно еще довольно далеко от места пожара. У Рассела в сумке были все возможные документы, позволявшие установить его личность: российский паспорт с пропиской в Петровском районе, военный билет, банковские карты, журналистские удостоверения, включая старое, с правом выезда на фронт, техпаспорт на машину.

Но в случае с Расселом Бентли это даже не требовалось. Его в ДНР все знают в лицо. Он был частым гостем на местном ТВ, ему люди жали руки на улицах. Если забить его имя в интернет, сразу же появятся сотни статей о нем. Он часто в шутку говорил жене: «Мое лицо – мой документ». Тем более что задержали его, как потом выяснилось, местные – танкисты из подразделения ДНР – 5-й бригады имени Захарченко.

У Людмилы Бентли есть знакомые в этом полку, от них она узнала, что, по крайней мере, один из участников задержания Рассела раньше видел его по телевизору. В любом случае, если военные сомневались в человеке, по закону они должны были передать его вышестоящим инстанциям до выяснения.

Вместо этого, по сведениям Людмилы, Рассела сначала отвезли в одно место, где, застегнув сзади наручники на руках, избивали, пытали и даже стреляли. У нее есть четыре гражданских свидетеля, появившихся после ее объявления откликнуться всем, кто что-то видел и слышал. Они и рассказали, что в Рассела стреляли, потом вывели из посадки в наручниках, надели на голову мешок и на двух машинах уехали.

– Показания этих свидетелей не хотели фиксировать, я была вынуждена публично оглашать этот факт в интервью, – продолжает Людмила.

На новом месте, куда привезли Рассела, по имеющимся данным, его взорвали. Потом собрали останки и пытались уничтожить их с помощью бензина.

– Что должно быть в голове у людей, чтобы совершить такое? Ни один нормальный человек не будет делать подобного.

Людмила предполагает, что убийцы были под наркотиками…

В СМИ озвучивалась версия вымогательства денег у «богатого американца» как главная причина задержания Рассела Бентли.

Под арестом оказались четверо. К большому удивлению Людмилы одного из них до суда отпустили «на поруки командования» – того, кто не убивал, а якобы укрывал, знал, но не сообщил о преступлении. Именно он пошел на сотрудничество – рассказал следствию, как все было, указал место, где захоронили то, что осталось от Рассела Бентли. И следователь решил, что нет смысла его держать за решеткой.

– Очень странное укрывательство. Я знаю, что он своими руками сгребал останки Рассела и пытался их уничтожить. По-моему, это не укрывательство, а соучастие, – полагает Людмила Бентли.

Когда Людмила вскоре после исчезновения Рассела еще не знала, что с ним, она звонила в 5-ю бригаду, разговаривала с одним из ее командиров, не подозревая, что человек на другом конце провода и есть вероятный убийца Рассела, которого она увидит потом на суде. А тогда он сказал ей по телефону, что ничего не знает ни о каком Бентли.

«Я живой»

Рассел верил в своего ангела-хранителя, но при этом оставил такую запись:

«Я всегда знал, что я очень, очень удачлив. Но также знал, что рано или поздно удача изменяет всем. Я всегда полагал, что, когда моя удача от меня отвернется, все закончится в один миг».

Есть пророческие слова и в песне, написанной Расселом Бентли «Добрый дом Новороссия»: «Бог встретил нашего Героя. Моя кровь течет на эту землю».

А незадолго до рокового дня он вот что сказал жене.

– Мы сидели на кухне, говорили о нашем друге – потрясающем человеке и замечательном музыканте, погибшем 9 мая 2022 года, – вспоминает Людмила. – Расселу было обидно, что близкие не сохраняют память о его творчестве. И у него вдруг вырвалась фраза: «Когда я умру, ты должна будешь сохранить память обо мне. Для людей, для истории. Мой пример будет зажигать других на поступки».

Людмила сегодня этим и занимается. Она продолжает вести страницы Рассела в соцсетях, выкладывает его фото и видео, его песни. Она перевела с английского его книгу «Ковбой Донбасса» и хочет перевести на русский язык все его посты, адресованные западной аудитории. Она передала в донецкий Музей Великой Отечественной войны флаг Техаса, с которым Рассел в декабре 2014 года приехал в Донбасс, и собирается передать туда его личные вещи – в музее хотят сделать постоянную экспозицию, посвященную Расселу Бентли.

Людмила считает, что это правильно. Вторая мировая война всегда волновала Рассела и стала одной из причин, по которой он сжег мосты на родине и приехал в Донбасс. В той войне участвовал его дед.

– Я разговариваю с Расселом, – призналась Людмила, – И моменты прошлого всплывают в голове как флешбэки. Плачу и слышу его голос: «Don’t cry, my Honey» («Не плачь, моя милая!») Раньше, когда я плакала, он всегда перепуганный подбегал: «Что случилось?» И сейчас он тоже просит меня: «Не плачь!» Я все время чувствую его присутствие. Он дает мне энергию. Он по-прежнему моя поддержка и опора. Хотя ни разу не снился. Он приснился лишь однажды его крестной маме. Сказал ей: «Я их простил». И больше не приходил. Исходя из духовного опыта, если человек на том свете мучается, он все время приходит, что-то просит. А Рассел ничего не просит.

И все равно Людмиле было очень жаль, что он ни разу к ней не явился во сне. Мы говорили с Людмилой в августе 2024-го во время подготовки серии очерков о Расселе для «Царьграда». И вдруг вскоре это случилось. Сначала тогда же, в августе, сразу двое боевых друзей мужа – Байк и Змей – независимо друг от друга сообщили Людмиле, что он им приснился. Причем обоим сказал одни и те же слова: «Я живой».

А в сентябре Людмила приехала в Москву, остановилась у друга, у которого они в последний раз были с Расселом.

– Я спала на том же диване. И сказала ему перед сном: «Рассел, ну сколько можно? Ты другим снишься, а мне нет. Смотри: я на том же диване, на котором мы с тобой спали. Давай уже приснись!» И он приснился. Был весел, будто я очень рассмешила его своим обращением. И произнес те же слова: «Я живой». Я уточнила: «Ты по-настоящему живой или в том смысле, что у Бога все живы?» И он повторил: «Я живой».

Фото предоставлено Людмилой Бентли

Рассел Бентли принял мученическую смерть, и Людмила уверена, что теперь он за это – у Господа. Она очень надеется, что люди будут всегда помнить Рассела. А если будут помнить, значит, он будет жив.

Бесстрашные и свободные

Рассел Бентли был как свеча – зажигал своим огнем других, не разучившихся думать. К нему в Донецк приезжало очень много американцев – не журналистов, а просто нормальных людей, которые не могут мириться с тем, во что превратилась Америка. Рассел стал для них примером, учителем. Незадолго до нашего разговора Людмила ездила на границу ДНР – встречала молодого американца Алекса. До этого он год переписывался с Расселом Бентли, планируя жить в России. А после смерти Рассела решил пойти по его стопам. Продал все в США и приехал воевать в Донбасс – стал оператором дронов.

Эта война проходит не по линии фронта. Рассел Бентли не раз говорил, что она проходит через сердца людей. Война между добром и злом. Он считал, что есть вещи страшнее смерти, и сам четко и ясно сказал в своей книге, за что погиб.

«Неужели жизнь так дорога, а мир так сладок, чтобы покупать их ценою оков и рабства? Фашизм хуже войны. Рабство – хуже, чем война, а хуже всего – добровольное рабство тех, чьи честь, человечность и сами души куплены хлебом и зрелищами, за эту ничтожную цену благ цивилизации. Тех, кто научился сжимать в объятиях собственные оковы.

Рассел Бентли прожил хорошую жизнь.

Фото предоставлено Людмилой Бентли

Лучше всего дышать свободно в своей собственной стране, где вы действительно доверяете и уважаете свое правительство, где полиция и армия ваши друзья. В стране, в которой реально и зримо становится лучше, в которой можно по-настоящему гордиться настоящим и иметь надежду на будущее. Где вы кровно заинтересованы в построении этого будущего. Где ваша страна словно зеркало – это отражение вас самих. Где вокруг красота, которой вы гордитесь, и будете горды передать ее следующим поколениям, ведь это наша величайшая обязанность. Вот как должно быть устроено общество, в таком измерении людям следует жить. Бесстрашными и свободными. Мы сражались за право так жить, и мы это заслужили… Иногда стоит сражаться, даже не рассчитывая на победу.

Удачи всем добрым людям. Да защитит Господь невинных, а остальным пусть воздастся по заслугам!»

Билет в последний вагон

Мечты поэтессы из Луганска Натальи Романовой улетели вслед за «алыми парусами»

Война в Донбассе, ставшая несчастьем для многих людей, удивительным образом преподнесла подарок поэтессе из Луганска Наталье Романовой. В 2007 году она на неделю приезжала в Петербург в свадебное путешествие. Была потрясена красотой города. И вдруг сказала мужу Роману: «Представь, что мы когда-нибудь будем тут жить!» Оба посмеялись шутке. Не подозревая, что через несколько лет пророчество исполнится.

Фото предоставлено Натальей Романовой

Благодаря войне. В 2014 году Наталья снова приехала в Петербург. Уже беженкой. И город принял ее. Окружил чудесами. Петербургские поэты смогли поселить коллегу в «домике Ахматовой» в Комарове. Наталье повезло спать на кровати Анны Андреевны. Повезло найти в Питере интересную работу. В 2015 году из Луганска смог приехать Роман, которому повезло устроиться в Эрмитаж! Все складывалось просто как в сказке. Но она длилась только три года.

Двое счастливых нищих

– Луганск – провинциальный бедный городок, где многим людям некуда себя деть. А у нас были удивительные 11 лет жизни! Постоянно случались какие-то чудеса, все было легко и волшебно! – признается Наталья. – Как-то в гидропарке в Киеве к нам подошла милая старушка, назвала нас ангелами и тут же будто растворилась в воздухе… А потом было венчание в Свято-Владимирском соборе Луганска. Мы вышли из храма и захотели сфотографироваться у белой кареты с кучером и лошадками и дальше идти на трамвай прямо в белых одеждах. Но кучер пригласил нас сесть в карету и довез до самого дома по жуткому бездорожью…

Фото предоставлено Натальей Романовой

В Луганске и до войны люди жили непросто. Молодожены поселились почти в землянке – врытом в землю флигельке, который дедушка Натальи строил еще во время войны… По ее словам, они с мужем были похожи на двух счастливых нищих.

Наталья преподавала русскую литературу в Луганском университете им. Тараса Шевченко. Писала стихи. Публиковала их на Украине и в России – в «Литературной газете». В нашей стране у нее много знакомых среди писателей и поэтов. Наталья защитила в Харькове кандидатскую диссертацию по творчеству Достоевского. А стихи пишет и на русском, и на украинском языке, который очень любит. Она никогда не делила свое окружение по языковому принципу. Но в какой-то момент в университете начались проблемы.

– Руководство вуза настоятельно рекомендовало преподавать русскую литературу на украинском языке. Хотя лекции по английской и американской литературе разрешали вести на английском. Но я и мои коллеги, рискуя потерять работу, продолжали учить студентов на русском.

Сегодня Наталья вспоминает с усмешкой, что раньше планировала свою жизнь на годы вперед. Но не зря говорят: хочешь рассмешить Бога, расскажи ему о своих планах. Майдан круто изменил судьбу Натальи Романовой и всех луганчан.

В ветках запутался мертвый грач.

Перья его – зола.

Землю мою обошел палач,

Сел во главе стола…

…В печке горели среди всех зол

Мысли мои в дыму.

Новой метлою до ночи мел

Ветер в моем дому.

(Из стихотворения «Зона АТУ», 2014 г.)

После Майдана в Луганском университете перестали платить зарплату. Его руководство и половина преподавателей уехали в Полтаву. Там был создан украинский клон университета. Тех, кто остался преподавать в ЛНР, лишали ученых степеней.

А дальше пришла война.

– Многие мои друзья записались в ополчение. Был всеобщий идейный порыв, – вспоминает Наталья. – Я продолжала преподавать. Последние лекции читала уже под бомбежками. И мои студенты, около 120 человек в аудитории, покидали ее только по звонку, даже если вокруг гремели взрывы. Причем бомбили не блокпосты, а целенаправленно население – школы, детсады… Мои родственники, живущие на Центральной Украине, не верили, что у нас такое творится. Думали, война – это кремлевская пропаганда. Даже когда все грохотало от взрывов, над городом стоял гул самолетов и я говорила одному из них: «Послушайте, как нас бомбят!» – он мне отвечал: «Это ты, наверное, мобильник к телевизору поднесла». Лишь через несколько лет родственники прозрели, и мы с ним, наконец, помирились. А до этого были будто загипнотизированы украинским телевидением.

Большинство луганчан и не помышляли об отъезде из города. У них не было средств даже на билет до Ростова, не говоря уже о том, чтобы снять где-нибудь в России на первое время жилье, оплачивать разные справки. У Натальи тоже не было денег. Но выяснилось, что у нее много друзей. Как только началась война, российские писатели стали предлагать ей покинуть Луганск. Коллеги из Питера звали пожить в Комарове на писательских дачах. Поэт Александр Кушнер передал конверт с 5 тысячами рублей от журнала «Звезда» (Наталья теперь хранит этот конверт как реликвию).

– Они все долго меня уговаривали. Но я не могла оставить мужа, а Роман не хотел уезжать. А потом случилось так, что я в один день дважды чудом избежала смерти – оказывалась в тех местах, которые сразу после моего ухода накрывало бомбами. Это было в июле 2014-го. В тот день на улицах города погибли 44 луганчанина. После этого уже даже муж велел уезжать. Тамбовская поэтесса Елена Луканкина прислала мне электронный билет. Только успела его распечатать – отключили электричество. И уехать тоже успела на последнем поезде.

Наталья Романова в «ахматовской будке» на кровати А. А. Ахматовой.

Фото предоставлено Натальей Романовой

После этого железная дорога была повреждена в результате боевых действий и поезда уже не ходили. Когда Наталья добралась до Питера, у нее в кошельке было всего 200 рублей.

У меня на руке – почерневшая дробь из черники.

Не растет на лугах эта страшная спелая дробь.

Вот опять Петербург дал ночлег перехожей калике,

И Луганку мою заменила холодная топь…

(Из стихотворения «Уходят дома…», 2014 г.)

Наталья надеялась, что боевые действия закончатся летом и осенью она сможет вернуться в Луганск. Но война продолжалась. Петербургские писатели обратились в Смольный с просьбой, чтобы ей разрешили остаться в городе. И Смольный пошел навстречу. Наталье помогли с работой, с оформлением документов. Ее на время приютила у себя поэтесса и литературный критик Юлия Медведева. Потом, когда Наталью взяли на работу в медиацентр правительства Петербурга, она смогла снять комнату в коммуналке. Тогда же, осенью 2014 года, Наталья Романова получила литературную премию «Молодой Петербург», а в качестве награды возможность издать свою книгу… Она чувствовала себя почти Тарасом Шевченко, которого друзья-петербуржцы – поэт Василий Жуковский и художник Карл Брюллов – выкупили из крепостничества…

Парусник мечты

А в 2015-м к ней приехал Роман. Дома в Луганске он руководил бригадой электромонтажников. А в Питере устроился простым электриком, зато не куда-нибудь, а в Эрмитаж! Их свадебное путешествие будто продолжилось. В их жизни опять было много чудес. Они снова вместе открывали Петербург. Например, ходили сниматься в массовке «Ленфильма».

Однажды, когда гуляли по Дворцовой площади, Роман, к удивлению Натальи, открыл своим ключом одну из дверей Зимнего дворца. И они пили чай в подвале в компании эрмитажных котов.

– Мы жили в коммуналке возле Александринского театра, – вспоминает Наталья, – Каждый вечер мимо нашей парадной к театру стекались зрители. Я однажды вздохнула, что никогда из-за дорогих билетов не смогу увидеть «Лебединое озеро». А уже на следующий день к нам из подворотни вышел пьяный, оказавшийся сторожем театра, и предложил «по дружбе» провести нас именно на «Лебединое озеро». И провел!

24 июня 2017 года. Романовы на Невском проспекте, по пути на праздник «Алые паруса».

Фото предоставлено Натальей Романовой

В 2017 году Наталья смогла достать два билета на праздник «Алые паруса». 24 июня они с Романом как завороженные смотрели, как по Неве под канонаду салюта плывет парусник – символ сбывающихся надежд из повести Александра Грина. Им казалось, что их мечты тоже обязательно сбудутся…

Наталья почти поверила в чудо. Вот только главную проблему никак не удавалось решить. В отличие от Натальи муж так и не смог узаконить свое пребывание в волшебном городе.

– Мне выдали разрешение на проживание в Петербурге, а Роману – нет. Сколько бы мы ни обращались в УФМС, нам отвечали, что нет квоты. И за все три года, что мы здесь жили, она так и не появилась. Из-за этих проклятых квот происходили чудовищные истории и с другими людьми. Например, мама с папой имели разрешение на проживание, а их ребенку, который уже здесь, в Петербурге, родился, его не давали. Говорили: «Или депортируем ребенка, или сами выбирайте, где жить».

Даже Наталью, несмотря на то что у нее было свидетельство о временном убежище, едва не депортировали! Потому что в документе чиновники УФМС по ошибке проставили неправильный штамп. И вообще, статус беженца не избавлял человека, приехавшего с Украины, от мучений. Каждый год он обязан был предъявлять справку с места работы или выписку о том, что у него лежит 150 тысяч рублей на счету в российском банке. Но найти легальную работу в Петербурге было почти невозможно: для кадровиков предприятий возня с беженцами – лишняя головная боль. Единственным выходом для многих было взять в долг у кого только можно 150 тысяч, положить их на счет, предъявить в УФМС выписку, а потом деньги снять и раздать долги…

Роман перешел на работу в Институт растениеводства. Но срок его легального проживания в Петербурге неотвратимо истекал. Приближался новый период в питерской жизни, когда любой встречный полицейский, решивший проверить у него документы, мог запустить процедуру депортации. Роман сильно нервничал. Но поскольку был человеком, сдержанным на эмоции, все эти переживания копил в себе.

В феврале 2018-го у Натальи как-то само собой написалось стихотворение «Ночные похороны»:

Венчик на лбу – вместо венца.

Ивы кора – вместо кольца.

Мне уж готовят обновы

В домике длинном дубовом.

Только бы свечка горела в руках!

Лягу я спать на небесных коврах,

Думая, что не прогонят

Злые воздушные гномы.

Кто-то мне спать на земле не велит.

Ветер все жалит, и Ангел трубит,

В путь провожая последний.

Жаль, не остался наследник.

Видно, во тьме коридора

Тело похитили воры…

Нет, не вернуть его, чайки.

Душу хотя бы встречайте.

Стихотворение оказалось пророческим. И чайки, действительно, пронзительно кричали в тот день, когда Наталья бежала через Исаакиевскую площадь на Мойку – в Институт растениеводства, где умер Роман. Смерть застигла его прямо за компьютером во время ночного дежурства. Сердечная недостаточность. Ему было всего 40 лет.

Война настигла Романовых и за тысячу километров от линии фронта. А город, с которого в 2007 году началась их совместная жизнь, в 2018-м их навсегда разлучил.

Последнее фото Романа.

Фото предоставлено Натальей Романовой

Роман умер в ночь на 24 июня, когда в Петербурге снова был праздник «Алые паруса». Наталья верит, что душа Ромы улетела вслед за парусником.

А она осталась. Вдова в 36 лет.

Ты был нежен, ты был тих и нелюдим.

Ах, зачем же этот город стал твоим?

…Просто вышел, просто выдохнул и стих.

Видно, Ангел твой не смог обнять двоих.

«Сижу и плачу от счастья…»

Родители Романа похоронены в Луганской Народной Республике на территории, которая тогда была подконтрольной украинским военным. Чтобы похоронить мужа на родине, Наталье нужно было провезти урну с прахом через 8 блокпостов.

– Казалось бы, в моей ситуации я могла рассчитывать на сочувствие. На нашей стороне так и было. Ополченцы помогали мне смягчить путь. А вот на украинских блокпостах отнеслись просто по-скотски… Всячески задерживали, вскрыли урну, рылись в прахе – искали запрещенные предметы. А когда я предъявила сотруднику КПП справку о смерти, он демонстративно объявил, что у него обед, и ушел…

Роман не дожил десять месяцев до указа президента Путина о массовой выдаче российских паспортов жителям Донбасса.

Этот указ вызвал в ЛНР эйфорию. Луганчане многое вынесли ради победы. Их и без того нелегкая жизнь с 2014 года сильно ухудшилась. Многие в тот момент задавались вопросом: сколько еще терпеть?

– В России СМИ мало рассказывали о Луганске. В основном – о Донецке. Но если Донецк – крупный мегаполис, практически равный Киеву, то Луганск – маленький провинциальный городок. Жить там намного труднее. Многие люди психологически были подавлены, – говорит Наталья. – Те, у кого не было родственников в России, реально голодали. Сидели на картошке. Своей картошки, выращенной на огороде, моим родителям хватало только на лето. Гуманитарная помощь распределялась по детдомам и больницам и людям почти не перепадала. Моим родителям за всю войну достались только килограмм гречки и банка тушенки.

Фото предоставлено Натальей Романовой

В магазинах Луганска, конечно, все было, но цены (за исключением той же картошки и каких-то элементарных продуктов) петербургские – не подступиться. Зато водка – по 90 рублей: только спивайся! Луганский ликеро-водочный завод продолжал работать и в войну.

Один брат Натальи – металлург получал на заводе 3500 рублей в месяц. Другой – шахтер-проходчик – вообще подолгу не видел зарплаты. Впрочем, ее и при украинской власти сильно задерживали.

С одиннадцати вечера – комендантский час. Но уже в восемь часов никого не было на улицах. По утрам толпы людей стекались к пунктам пропуска. В основном на «ту сторону» ходили за продуктами и лекарствами, которые были там на порядок дешевле. И еще пенсионеры ходили отмечаться, чтобы не потерять право на украинскую пенсию. Ее все равно не платили, но луганским старикам на «той стороне» говорили, что когда-нибудь потом с ними обязательно рассчитаются, а пока все деньги идут на войну. Им ничего не оставалось, как верить и ходить отмечаться. Люди стояли в загонах из неструганых досок на жаре по пять часов. Плотно друг к другу. Некоторые падали в обморок.

– Я сама там стояла, – рассказывает Наталья. – Если выпадаешь из загона, украинский солдат бил тебя автоматом. Но если заплатишь, проводили без очереди или провозили в тачке под видом инвалида. На войне многие делали бизнес. И, наверное, еще поэтому она стала такой долгой.

В этой тягостной атмосфере указ Путина об упрощенной выдаче российских паспортов стал для луганчан глотком воздуха. Впервые за несколько лет в ЛНР из России пришла хорошая новость.

– Поначалу в Луганске за российскими паспортами выстраивались сумасшедшие очереди (потом их сделали электронными), – продолжает Наталья. – Притом что получение документа обходилось около 10 тысяч рублей – для местных жителей сумма огромная. В основном паспорта себе могли позволить те, кому их оплатили родственники из России. И все равно народ воспрянул духом. Люди верили, что Украина после этого больше не решится на серьезную войну: одно дело – бомбить своих, и совсем другое – граждан России.

…Наталья получила российский паспорт в Петербурге. В самом начале, когда она принесла заявление в УФМС, ей выдали номерок с датой первого приема. Когда Наталья его увидела, у нее потемнело в глазах. В номерке значился все тот же «черный» день – 24 июня. Она попросила перенести прием на какое-нибудь другое число…

Российский паспорт Наталье выдали 24 ноября, что совпало с днем рождения луганчанина Владимира Даля, который составил знаменитый толковый словарь русского языка. В этот день она написала в соцсетях: «Сижу и плачу от счастья…»

Смертельный номер

Семейный дуэт акробатов Петровых из цирка «Дю Солей» пожертвовал карьерой ради победы

Мало кто из звезд цирка может повторить аттракцион артистов из Донецка Игоря и Александры Петровых. Они объехали полмира с гастролями, но, когда началась СВО, не сбежали по примеру многих коллег за границу. Игорь год воевал, участвовал в штурмовых действиях, Александра спасала его своими молитвами. А по возвращении мужа с фронта пара совершила еще и цирковой подвиг.

В гримерке. Фото автора

Счастье по объявлению

По наблюдениям Петровых, у каждого циркача в жизни произошло какое-то чудо. В их судьбе удивительного тоже хватало. Сам приход в цирк был для них чудом.

Петровы не типичные циркачи, они не выходцы из цирковых династий, не оканчивали цирковое училище. Пришли в донецкий цирк, когда обоим было уже за двадцать. Александра работала дирижером хора, а Игорь занимался ремонтом кабельных сетей. Они тогда только познакомились, решили связать свои судьбы и однажды увидели объявление в интернете: донецкий цирк «Космос» набирал акробатов на роликах.

Позже выяснилось, что руководитель аттракциона Валерий Тимохин приглашал непрофессиональных артистов от безысходности: выпускники цирковых училищ не устраивали его уровнем мастерства и финансовыми запросами. Поэтому он решил набрать и обучить людей с улицы. А Игорь и Александра тогда даже толком кататься на роликах не умели. Но откликнулись на объявление, отнеслись к этому как к приключению.

– Мы воспринимали цирк как что-то легкое и веселое, – вспоминает Александра. – Но, придя туда, больше уже не смеялись.

Фото предоставлено семьей Петровых

Их появление в цирке можно сравнить с аттракционом иллюзиониста, когда тот во время представления приглашает людей из публики поучаствовать в своем фокусе – заводит их в черный ящик, делает взмах волшебной палочкой, открывает ящик, а в нем – случайные статисты уже стоят в прекрасных костюмах. Над молодоженами тоже кто-то будто взмахнул волшебной палочкой и сделал им свадебный подарок – окунул в волшебный мир цирка, счастливо изменил жизнь. Шел 2012 год.

– Когда только начинали работать, нам было трудно, и мы не раз порывались уйти, – продолжает Александра. – Нас вводили в ускоренном темпе. И еще руководитель был специфический – дядька старой советской школы, мастер своего дела. Валерий Тимохин много ребят выпустил и сам в 52 года выступал с нами – мог дать фору любому. Но мог легко и послать, оскорбить. Не раз бывало, что, уже отработав, когда опускался занавес, артисты, не снимая роликов, разбегались и прятались кто куда – лишь бы с ним не пересекаться, не слышать его разносов после выступлений.

– Наш руководитель в шутку говорил про цирковых артистов: «Чего только не сделаешь, чтобы на заводе не работать». Я это выражение не понимал, – добавляет Игорь Петров. – Считаю: на заводе даже попроще – отработал и ушел. А тут постоянный кошмар. Нагрузки колоссальные. Для того чтобы отработать номер на пять минут, приходится готовиться несколько лет. Да еще когда не получается, вот тут смех пропадает.

Фото предоставлено семьей Петровых

Но было и то, что заставляло держаться за цирк. Бывшему боксеру Игорю сразу пришлась по душе цирковая атмосфера, пропитанная адреналином. Еще Петровых подкупило, что в цирке все по-честному, в нем люди реально зарабатывают своим трудом. Жить за чужой счет там не принято, да и не получится. А еще цирковая жизнь – это интересная жизнь.

– Один человек нам объяснил: «Ребята, если уйдете, то больше уже не вернетесь. А если останетесь, цирк вас вознаградит так, что вы уже не сможете без него жить», – говорит Александра. – Было трудно. Но мы относились к цирку как к вершине, которую должны покорить. У нас был девиз: «Страх – препятствие к успеху».

Они сдали экзамен в Киеве в Национальном украинском цирке. Сначала работали в коллективе, гастролировали по Украине – в Луганске, Харькове, Запорожье. Потом – за границей, их первой страной стал Китай. Когда началось обострение на Донбассе, их большой коллектив распался. Петровы решили сделать свой номер. Рождался он в муках.

– Мы на тот момент были в Харькове. Отношение к нам, дончанам, уже было не очень хорошее, – вспоминает Игорь. – Мы попросились репетировать в новом цирке, нам сказали нет. В старом цирке манеж тоже не дали. Но спасибо, хоть разрешили проводить репетиции в фойе.

В первый раз на зрителя они отработали под Новый год в ночном клубе маленького городка Чугуева. Репетировали в деревне у бабушки прямо на улице. Так начинался их личный аттракцион.

Фото предоставлено семьей Петровых

Их номер – это кручение. Игорь кружится на роликах вокруг своей оси на маленьком круглом пьедестале и держит Александру, которая выполняет акробатические упражнения и тоже крутится на специальном приспособлении. Так у них и в жизни – жизнь все время заставляет крутиться, и им нужно друг друга не уронить.

Их фотографии украшали газетные полосы и борта рейсовых автобусов.

Фото предоставлено семьей Петровых

Они взяли для своего дуэта название Аir. И творческая карьера, действительно, пошла на взлет. Цирковая фортуна подхватила их и понесла как на крыльях: Египет, Израиль, Юго-Восточная Азия, Латинская Америка, США. Выступали на больших круизных лайнерах. И, наконец, пробились в знаменитый «Цирк дю Солей». Их фотографии украшали газетные полосы и борта рейсовых автобусов. Но потом началась турбулентность и пришлось совершить вынужденную посадку.

«От голоса жены дыхание перехватило»

Понемногу Петровы привыкали к успеху. Дома бывали не больше месяца. Но наступил 2014 год, и выезжать стало труднее. Обычно они летали на гастроли через аэропорт Харькова. Но с появлением на дорогах блокпостов путь до него из Донецка вместо пяти часов стал занимать почти сутки. А в 2020 году пандемия и вовсе поставила крест на поездках. Когда ковид наконец ослаб, снова начались гастроли: Крым, Турция, Франция…

– 22 января 2022 года мы прибыли из Марселя и должны были опять выезжать на контракт, – говорит Игорь. – Но наш отъезд совпал с СВО, и нас развернули на границе. Сказали: «Возвращайся домой. Скоро будет войнушка». Я вернулся и стал ждать повестку.

Многие коллеги-артисты постарались быстренько любыми путями покинуть Донецк. Игорь не слышал, чтобы кто-то из них в итоге служил. Знакомые циркачи осели за границей и не стремились вернуться. В отличие, например, от музыкантов. Из них многие попали на фронт, и многие погибли.

Повестка не заставила себя долго ждать. Игорь сразу пошел в военкомат и в тот день домой уже не вернулся. Стал одним из тех, кого потом в новостях называли донецкими «мобиками».

– Нам не говорили, куда нас везут. По прибытии целую неделю спали на холодном бетоне. Но потом приспособились. Ходили по свалкам, искали материалы, из которых можно было соорудить что-то похожее на кровати. Однажды нас собрали в три часа ночи и сказали, что мы едем под Харьков. Боевые задачи не озвучивали. Сначала просто стояли в поселке Веселое (между Изюмом и Балаклеей) как комендатура. Ну а потом нас потихонечку начали дергать на передовую.

На фронт!

Фото предоставлено семьей Петровых

Игорь признается, что все его мысли на фронте были о доме, о близких. Жены и матери бойцов собирались в определенном месте Донецка, где была связь, и пытались дозвониться до мужей и сыновей. Хотя это место и было опасным – часто обстреливалось. То же самое делали и сами бойцы – искали связь, уходили куда-нибудь в поле.

– Не могу передать свои ощущения, когда в первый раз наконец удалось созвониться. У меня аж дыхание перехватило, – говорит Игорь. – Представьте, ты изо дня в день слышишь только ор, крики, взрывы, выстрелы, и вдруг на этом фоне звучит ласковое слово родного человека. Я стоял со слезами в глазах и думал: «Господи, увидимся ли мы еще?» Этот вопрос терзал меня постоянно. Потом появились возможности созваниваться чаще. И стало как-то полегче.

Игорь служил в 115-м полку ДНР. В его составе погибло много молодых парней. Запомнился один из них по имени Кирилл. Дело было уже на Горловском направлении. Шел украинский штурм, их подразделение отступало. А Кирилл вызвался прикрывать товарищей – остался на пулемете. Пуля попала ему прямо в сердце.

В другой раз они штурмовали укрепрайон, рядом с его товарищем разорвалась мина. Он получил ранение и от болевого шока перестал себя контролировать, встал в полный рост. Тут же прилетела вторая мина, и ему взрывом оторвало голову.

После отступления в Харьковской области их полк расформировали и разбросали по другим частям. Он попал в Новобахмутовку, что под Авдеевкой. Там под коксохимическим заводом и раньше был подземный эвакуационный путь, чтобы люди могли спастись при аварии. А в ходе конфликта противник проложил уже не одну дорогу, по которым техника приезжала, отстреливалась и возвращалась назад.

– Там было очень жарко. Но я решил для себя: раз уж ты на войне, надо идти до конца, ввериться Богу и не бояться. Жена дала мне с собой пояс с молитвой. Я знал, что она молится за меня каждый день. Сам тоже стал просить своими словами Божьей помощи. И заметил, что или мы выходили почти без потерь, или штурм оказывался удачным. А однажды меня увезли в госпиталь с температурой под сорок. И в это время враг нанес удар по нашим позициям – многие погибли.

Человек, который попадает на фронт, переосмысливает свою жизнь. Игорь раньше хоть и считал себя верующим, но в церковь почти не ходил. Теперь ходит. Благодарит Бога за то, что жив. Он теперь хорошо понимает, что главное в жизни – близкие люди, здоровье и крыша над головой.

«Нельзя бросать свой дом»

После года войны Игорь Петров вернулся домой живым и здоровым. Вот только цирк в Донецке уже не работал. ВСУ били по любым скоплениям людей, например, обстреливали рынки по выходным дням, когда дончане ходили за продуктами. И уж конечно, не упустили бы возможность ударить по цирку во время представления. Примерно так же вели себя фашисты во время блокады Ленинграда – били по проходным заводов и остановкам в то время, когда люди ехали на работу.

Игорь вернулся с фронта в свой пустующий ццрк.

Фото предоставлено семьей Петровых

Петровы стали полноправными жителям фронтового города, который был уже мало похож на прежний Донецк. Вода – раз в три дня, рынки закрывались рано: успел купить – хорошо. Рынок рядом с их домом вообще разбомбили, многие магазины были на замке – хозяева не рисковали их открывать, потому что в любой момент мог прилететь снаряд – как потом покрывать убытки? А интернет-магазины были ненадежны – часто не доставляли заказанный товар.

Дочь Петровых пишет картины.

Фото предоставлено семьей Петровых

Из-за отсутствия цирковой работы Игорь по возвращении с фронта трудился водителем, а Александра – официанткой: надо же было на что-то жить. Но мыслей покинуть Донецк, как сделали многие коллеги-циркачи, у семьи не возникало. В цирке во время исполнения номеров часто нужно отключать голову, ни о чем не думать, работать на автоматизме. И, видимо, у многих привычка жить с «отключенной головой» стала второй натурой.

– Они сидели за границей, но даже не говорили где, – говорит Игорь о своих бывших коллегах. – Боялись со мной контактировать, ведь я воевал. Боялись, что их из-за этого депортируют из тех стран, куда они сбежали. Я лично так не смог бы – бросить семью и стоять в стороне, когда идет такая война. Здесь же твой дом. Каким бы он ни был, нельзя в трудную минуту его оставлять. В итоге общение с ними пришлось оборвать.

Оставалась и в самом Донецке прослойка людей, с которыми контактировать не было никакого желания. Наживавшиеся на выживавших – те, для кого даже во время войны главным оставались деньги.

Но, по наблюдениям Петровых, большинство жителей Донецка изменились к лучшему, опасность сплотила – люди стали дружнее, старались радоваться жизни вопреки всему. И еще в Донбассе в годы войны выросла замечательная молодежь.

– С одной стороны, их жалко, ребята нормальной жизни не видели, и что у них в будущем, тоже неизвестно. А с другой стороны, эти подростки вообще ничего не боятся. Разговариваешь с ними по телефону, слышишь канонаду, а у них «все нормально». Могут даже сказать тебе, куда летит и откуда, – рассказывает Игорь.

К этим подросткам относится и их дочь Лера. Она устроилась на работу в 16 лет да еще была вынуждена ходить в сильно обстреливаемый район, который в Донецке называют «Изумрудом» по одноименному магазину. У дочки дефект руки, но, несмотря на это, Лера – отличный художник.

Три волшебных дня

СВО затягивалась, и Петровы уже потеряли надежду на то, что цирк однажды вернется в их жизнь, как вдруг им позвонил директор цирка «Космос»: «Есть возможность съездить на фестиваль в Петербург. Хотите?» Оказывается, он отправил в отборочную комиссию фестиваля «Без границ» видео с их номером, и Петровых пригласили выступить.

– «Конечно, хотим», – ответили мы, – продолжает Игорь Петров. – «Но фестиваль через месяц», – предупредил директор. И я понимаю, что мы совсем не готовы. Но все равно начали репетировать.

Такое уже не раз бывало в их цирковой жизни. Они то на самолет опаздывали, то на поезд в последний момент запрыгивали. Когда в свое время им предложили контракт в Израиле, спросили: «У вас есть круглый пьедестал? Вы работали на нем?» Петровы не моргнув глазом ответили: «Конечно». Хотя сами на тот момент не работали. Но все равно полетели в Израиль, а там деваться уже было некуда. Три дня репетировали на пьедестале и в итоге отработали хорошо. С Петербургом получилось примерно так же.

– Обычно люди за полгода к таким фестивалям готовятся. А мы взяли одновременно отпуска на работе. И началась беготня. Репетировали две недели – десять дней плюс выходные, – говорит Александра.

Репетировали, как когда-то в Харькове – в фойе неработающего донецкого цирка «Космос».

– У нас на репетициях не было ни света, ни музыки. Лишь пару раз со светом успели номер прогнать за два дня до отъезда, – вспоминает Игорь. – Да, мы отрепетировали темп. Но театральный свет и музыка из мощных колонок – это совсем другое. Особенно свет. Он слепит, моргает, и ты не видишь ни манежа, ни зрителей, ни пол, ни край пьедестала, на котором работаешь. Приходится долго ориентироваться. Эта практика должна нарабатываться до автоматизма. А мы репетировали при дежурном освещении. И приспосабливались уже по ходу фестиваля.

Плюс за эти две недели еще надо было пошить костюмы. В Донецке Александре было не купить специальных колготок для выступления. Не купить хорошей магнезии, а она необходима в их цирковом номере – Игорь должен надежно держать супругу, выполняющую акробатические упражнения, пока сам он кружится на роликах. Они приехали из Донецка в Петербург с реквизитом и костюмами на своей машине – так соскучились по поездкам, что не могли себе отказать в этом маленьком путешествии. Ходили, смотрели город, в котором оказались впервые.

– К часу ночи пришли на Дворцовый мост посмотреть его разводку. Думали, будем там одни, а увидели толпу. Для нас это было так удивительно: ночь, а город живой, – рассказывает Александра. – Так раньше было и в Донецке. А когда началась война, город по вечерам опустел. И даже когда отменили комендантский час, люди привыкли уже быть дома к десяти вечера. Непривычно было и то, что в Питере почти не увидишь военных. А в Донецке, куда ни глянешь, всюду люди в форме и военная техника.

На фестиваль «Без границ» прибыли артисты из 16 стран, включая «враждебные», было представлено 22 номера. Время на репетиции жестко расписано. Поэтому на нормальную подготовку номера на манеже со светом и музыкой у Петровых был всего один час!

– Грандиозный был фестиваль, – вспоминает Игорь. – Прежде такое видели только во время гастролей в Америке. Но в «Цирк дю Солей» артисты едут зарабатывать деньги. А в Петербурге на фестивале было видно, что, взлетая под купол, акробат получал удовольствие, выкладывался и не думал: сейчас отработаю, а завтра получу бабки.

После двухлетнего вынужденного простоя, почти без репетиций Петровы выступили блестяще – вышли в финал, стали участниками гала-концерта. Их объявляли под бурные аплодисменты: «Александра и Игорь Петровы. ДНР. Россия». Но мало кто из зрителей догадывался, через что именно этим артистам пришлось пройти.

Петровы снова окунулись в волшебный мир цирка… Поверили, что цирк вернулся в их жизнь. Когда я разговаривал с ними за кулисами, было видно, что Александра и Игорь полны новых надежд и творческих планов. Но три дня сказки закончились. Они вернулись во фронтовой Донецк. Цирк там по-прежнему был закрыт. Через месяц после фестиваля я связался с Игорем, спросил, как у них дела. Получил ответ: «У нас все хорошо. В данный момент временно работаем на фабрике…»

Стихи для папы, проза жизни для мамы

История подвига ветеранов-спецназовцев и их жен

Олег Ситников, Алексей Островой и Михаил Богданов – три друга. В 2002–2003 годах прошли Чечню, а в 40-летнем возрасте отправились добровольцами на СВО. В составе отряда «Ветераны» они штурмовали промзону Авдеевки и были первыми, кто там смог закрепиться. Двое из них погибли в этом бою за цитадель, считавшуюся неприступной. Герои ушли на небо, а их любимые жены остались на земле. Теперь пришло время их подвига.

Олег и Вероника Ситниковы, Алексей и Елена Островые.

Фото предоставлено Еленой Островой

Трое в одном окопе

Дружба Олега, Алексея и Михаила началась в отряде специального назначения «Росич» внутренних войск МВД. Он был сформирован в 1992 году и базировался в Новочеркасске. Попадали в этот отряд по призыву, но после сдачи специальных тестов. Им было тогда по 19 лет. Алексей Островой – из Сибири, Олег Ситников – с Урала, Михаил Богданов – с Кавказа.

– Подготовку в «Росиче» я бы оценил из 10 баллов на 15. Офигенная, реально жесткая подготовка была, – вспоминает выживший в Авдеевке Михаил. – Нас, рядовых, отправляли вместо лейтенантов проводить сборы. Мы знали любое оружие – от автомата до большого пулемета КПВТ (крупнокалиберный пулемет Владимирова танковый. – В. Ч.), который устанавливается на бронетехнику. Когда оказались на СВО, там кто-то из гранатомета не умел стрелять, кто-то с подствольника, кто-то с АГС (автоматический гранатомет на станке. – В. Ч.). А после «Росича» меня и в 40 лет ночью разбуди и дай любое оружие – до сих пор помню, как из него стрелять и как его обслужить. Но главное, чему нас научили, – не бросать друг друга.

7 февраля 2023 года Михаил Богданов вынесет Алексея Острового из промзоны Авдеевки, но, когда дотащит товарища до «укрепа», выяснится, что тот уже мертв.

– Леха у нас троих был за старшего, – продолжает Михаил. – Его позывной Отец. И он нам реально был как отец. Всегда чему-то учил, наставлял.

2002 год: Михаил Богданов и Алексей Островой. Спецназ «Росич»

Друзья проходили испытания на краповый берет, но эта высшая ступень спецназовского мастерства покорилась только Олегу Ситникову, причем с первой попытки.

После срочной службы все трое остались в «Росиче» на контракте, воевали в Чечне. Истории их боевой дружбы иногда звучат очень трогательно.

– Я южанин и, когда мерз в окопе, всегда между ребятами залезал: «Дайте погреться». Они меня обнимали – и было нам втроем хорошо и тепло, – вспоминает Михаил.

2023 год: Михаил и Алексей под Авдеевкой

Особо жестких боестолкновений в Чечне в 2002–2003 годах, по его словам, не было. Были операции: где-то штурмовые действия, где-то зачистки. Но он называет это работой, а не войной. Хотя ранения и потери случались. Приходилось и хоронить пацанов.

Краповый берет Олег Ситников (крайний справа). Чечня, 2002–2003 гг.

Фото предоставлено Вероникой Ситниковой

Михаил говорит, что сравнивать чеченскую войну со спецоперацией на Украине даже близко нельзя – в то время не было дронов, у чеченцев не было артиллерии, и они не создавали укрепрайонов, а в «промке» Авдеевки можно было две недели бить из гранатометов по огневой точке, но так ничего и не выбить.

Счастье в личной жизни

После службы друзья какое-то время жили в Ростове-на-Дону, работали в службе охраны ресторана и теплохода. Потом Михаил перебрался в Москву, а Олег и Алексей – в Подмосковье.

– Сначала выполняли всякие охранные функции, – продолжает Михаил Богданов. – Я, например, охранял депутатов. Леха ко мне приезжал. Но ему эта работа не понравилась, и он уехал.

Каждый на гражданке нашел свое счастье.

– Познакомились мы в 2008 году на ярмарке стройматериалов, где я к тому моменту уже работала несколько лет, а Олег только приехал в Москву и устроился к нам на рынок, – вспоминает Вероника Ситникова. – Обычное утро. Я иду в свой павильон и не могу открыть дверь в него. Олег вместе с напарником стоят рядом и это видят. Олег сказал напарнику: «Ну иди – это шанс познакомиться с девушкой».

Тот подошел, но так и не смог открыть. И тогда подошел сам Олег – ему дверь покорилась. Это было как испытание.

– Он очень сильно выделялся на фоне остальных ребят, – рассказывает Вероника. – Вел себя как настоящий джентльмен. От него никогда я не слышала ничего лишнего. Общение с ним было как с другом, как с братом. Я думала, раз он такой серьезный, то, наверное, семейный. Он тоже, оказывается, так про меня думал. И когда через несколько месяцев общения мы оба поняли, что ни у кого никого нет, решили никогда больше не расставаться.

У Вероники тоже было свое испытание.

– Мы поехали к нему на родину, в уральский город Ивдель, знакомиться с родителями, – продолжает она. – Отец его друга детства с товарищами когда-то построили избу в тайге, до нее добираться было около четырех часов по лесу и через брод. Я была первой женщиной, которая там оказалась. А потом мы два дня сплавлялись по реке. И я тоже была на этом сплаве единственной женщиной, чему очень все удивлялись. Слова «С милым рай и в шалаше» – это про нас с мужем. У нас так и было с первых дней совместной жизни. Мы любители всего простого и душевного. Олег сам был простым и, думаю, меня полюбил за мою простоту. И дочерей так воспитывали.

Олег и Вероника: самый счастливый день.

Фото предоставлено Вероникой Ситниковой

Всегда выбирали отдых на природе, сплавы по реке, походы в тайгу, прыжки с парашютом. Когда ездили с нашими детками отдыхать – на море или на озера в Подмосковье, никогда не останавливались в домиках или отелях. Всегда со всем своим, поближе к природе – палатки, стульчики, костры. Очень простые и жизнелюбивые люди.

Чаще всего Веронике сегодня вспоминаются жизненные трудности, которые они с Олегом вместе преодолевали. К примеру, рождение младшей дочки Миланы.

– У нас не должно было быть второго ребеночка. После рождения первого нам сказали: «У вас больше не будет детей». И когда я узнала, что снова беременна, врач заявила: «Вы с вашим здоровьем не сможете его доносить». Я пришла домой вся в слезах. Олег меня успокоил: «Дорогая, не переживай. Мы со всем справимся». Он всегда вселял в меня и в других чувство уверенности и всегда у нас вместе все получалось. У него и самого со здоровьем были разные проблемы, но он об этом умалчивал. Ему было даже интересно преодолевать трудности. Он всегда все переводил в позитив. И если что-то не получалось, еще упорнее шел к своей цели. Я в жизни не встречала мужчин, которых можно было бы поставить рядом с Олегом. Он смелый, сильный, отзывчивый, справедливый, жизнерадостный, внимательный и любящий муж, отец, сын, брат – воплощение всех тех качеств, которыми должен обладать настоящий мужчина. И, конечно, он был патриотом своей страны.

В метро. Фото предоставлено Вероникой Ситниковой

Но тем не менее, по словам Вероники, ничто не предвещало, что Олег вдруг снова соберется и уйдет воевать. Свои переживания, как и свои проблемы он никогда не нес в дом, оставлял за порогом. Да, следил за событиями на Украине, смотрел телевизор, иногда рассуждал о происходящем, но нечасто. И никогда не показывал, насколько для него это больная тема. Просто пришел однажды и сказал жене: «Мы с ребятами решили идти».

– Собрались на СВО мы еще в июне 2022-го, – признается Михаил Богданов. – Каждый год приезжали в учебный центр «Витязь» на день отряда и День спецназа. Когда началась СВО, нам там сразу стали предлагать контракты. Мы решили пойти в газпромовскую чэвэкашку (оказывается, была и такая. – В. Ч.), но все что-то не складывалось.

– Когда в сентябре стали приходить повестки мобилизованным, они собрались полностью и ждали, пока их призовут. Олег говорил: «Мы первые в очереди», – рассказывает Вероника. – Но их все не призывали. Тогда они сами пошли в военкомат. Им там сказали «Дожидайтесь, пока призовут из своей воинской части». И в итоге, не дождавшись, они ушли просто добровольцами. В отряд «Ветераны».

СМС. Фото предоставлено Вероникой Ситниковой

По словам Михаила Богданова, под Новый год у них у всех уже наболело. Следили по новостям за происходящим и думали: «Наверное, там нас не хватает». Было понятно, что у многих ребят, которые находятся на СВО, минимум опыта и знаний. Бывшие спецназовцы считали, что обязаны попасть на фронт – хотя бы для того, чтобы учить других военному делу.

– Я пыталась его отговаривать, но понимала, что это все бесполезно. Олег человек слова, если решил, значит сделает. Он все равно бы ушел – очень хотел помочь своей Родине и ребятам на фронте, – говорит Вероника. – Олег даже толком не изучил контракт, не мог мне пересказать, что именно там было написано, когда я у него спрашивала. «О чем ты думал, когда подписывал?» – удивлялась я. А он отвечал: «Я ни о чем не думал». Считаю, его и вправду не волновали условия контракта. Для него это был просто способ попасть на фронт.

Похожим образом отзывается о втором погибшем спецназовце Алексее Островом его жена Елена.

Они познакомились в августе 2005-го на теплоходе. Алексей с Олегом работали там в службе безопасности, а Елена с подругой плыли пассажирками.

– Мое внимание привлекли харизма Леши, его остроумие и какая-то истинно мужская сдержанность в разговоре и поведении. Он был очень серьезным, а мне почему-то все время хотелось его рассмешить. У Алексея был очень душевный, красивый смех. Когда он смеялся, у него загорались глаза, а в их уголках появлялись морщинки. Муж был удивительным человеком, за ним тянулись, его уважали. Он умел брать на себя ответственность и не боялся ее. Всегда шел вперед, высоко держа голову! Семья была для него на первом месте: никогда не обидит, даже голос не повысит. Мы с дочкой были за ним как за каменной стеной. «Мои маленькие девочки», – говорил он про нас. От столь серьезного мужчины крайне мило было слышать такое.

Настоящим семейным счастьем вспоминаются сегодня Елене их поездки с дочкой к бабушке в Ростовскую область – с шутками, песнями и маленькими пикниками на трассе «Дон».

Алексей Островой. Чечня

Алексей и Елена.

Фото предоставлены Еленой Островой

Алексей Островой с Олегом Ситниковым, переехав в Подмосковье, еще с двумя друзьями взяли два павильона на рынке стройматериалов и стали работать на себя, а не на «дядю» – торговали напольными покрытиями. У обоих были ипотеки, но зарабатывали достаточно.

Алексей Островой свое решение жене тоже особо никак не комментировал, просто сказал: «Кто, если не я?»

– Конечно же, мне очень не хотелось, чтобы он уходил воевать, естественно, было очень страшно, но муж был непреклонен, – вспоминает Елена. – И вот он настал – день отъезда. Леша был очень веселым, уезжал, не боясь никого, ничего. Собрал рюкзак и захлопнул дверь, к сожалению, навсегда.

«Бригада скорой помощи»

19 января они уехали, 20-го вечером их перевезли через «ленточку».

Добровольческий отряд «Ветераны», в который они ушли, потом перерос в отдельную диверсионно-штурмовую бригаду, на сайте которой было написано, что ее «еще называют «бригадой скорой помощи», потому что подразделение перебрасывают на самые сложные участки фронта», что «в состав бригады входят бойцы с серьезным боевым опытом». Да и название как бы подразумевает, что в нем служат ветераны боевых действий. Но на деле или, по крайней мере, в начале 2023 года все было несколько иначе. Среди сослуживцев троих спецназовцев оказалось немало людей, которые не умели штурмовать здания или, к примеру, делать себе перевязку. Были и те, кто вообще в армии не служил.

2002 год. Олег Ситников крайний справа

– Мы реально перестраивали там порядки, – поясняет Михаил Богданов. – Начиная с порядка в палатке. Вставали не в девять утра, а в шесть. Мылись зимой водой из канистр и других приучали держать себя в чистоте, потому что на войне, если ты грязный, любое ранение, любая царапина чреваты опасностью: попадет в рану инфекция, и это может вызвать резкое осложнение. И тогда ты станешь уже не помощником своим товарищам, а обузой для них. Точно так же учили держать в чистоте и оружие, постоянно чистить его. Если, к примеру, будет у тебя грязной газоотводная трубка автомата, то он может тебе подвести в бою, перестать стрелять в самый важный момент. Где-то с юмором, где-то с криком мы учили ребят тому, чему в свое время учили нас. И это работало. Всем нравилось, все слушали. Даже командиры. Они, кстати, у нас хорошие были. И вообще, «Ветераны» – хороший отряд. Обеспечение там – на высшем уровне. Мне ничего не пришлось покупать самому.

2023 год. Спецназовцы-ветераны снова едут на фронт

Вероника Ситникова вспоминает:

– Когда мы созванивались, я спрашивала Олега: «Скажи, что за ребята в отряде рядом с тобой, чтобы я была спокойна? Я знаю, что ты готов прикрыть любого, но есть ли другие, кроме Миши и Леши, которые смогут прикрыть тебя?» По разговорам я поняла, что, возможно, они втроем были самыми подготовленными среди добровольцев отряда. Поэтому иногда преподавали другим тактику, показывали, как штурмовать здания, призывали всех к спорту и здоровому образу жизни.

В итоге именно отряд «Ветераны» возьмет штурмом Авдеевку. А ключом к этому населенному пункту была «промка» – промзона, которая находится на возвышенности. За восемь лет украинцы превратили ее в подземный город. Забетонировали, создали систему подземных ходов и ангаров, в которые можно было загонять танки. Опорники «промки» не брал управляемый снаряд «Краснополь», предназначенный для поражения бронированных целей. Не всегда брала тяжелая огнеметная система «Солнцепек». За восемь лет эти бетонные укрепления поросли мхом, кустами, травой, что создало им идеальную маскировку.

Последнее сообщение, полученное Вероникой, когда Олег и Алексей еще ехали по территории России по пути на СВО и у них еще был интернет.

Фото предоставлены Вероникой Ситниковой

Гарнизон «промки» находился под землей в бункерах. На поверхности людей не было. Они выбирались наружу только ночью, чтобы сменить боекомплект автоматических пулеметов, которые вели огонь с помощью видеокамер и датчиков движения. В воздухе даже днем там висели дроны, оснащенные тепловизорами, которые могли увидеть человека и в бойнице и навести на него точный удар.

5 февраля 2023 года отряд «Ветераны» бросили на «промку» как каких-нибудь сталкеров в «зону».

Последний разговор перед последним боем

В этот день все трое позвонили своим семьям.

– Из зоны СВО муж звонил с периодичностью в 3–4 дня, – вспоминает Елена Островая. – Должен был выйти на связь 7 февраля, но почему-то позвонил 5-го, как будто сами небеса над нами сжалились – это был последний разговор. Он по телефону особо никогда ничего не рассказывал, на вопросы не отвечал, скупо по-мужски сообщал, что все нормально. А в тот раз у нас получился разговор двух любящих людей, которые очень друг по другу соскучились. Еще он поговорил с дочерью, попросил быть умницей, сказал ей, что очень любит. Почувствовала ли я, что с ним что-то может случиться? Не знаю, боялась об этом даже подумать, отгоняла дурные мысли прочь. А вот когда он погиб, но мне еще не сообщили (погиб Леша 7 февраля, а сообщили 10-го вечером), вот тогда да: было предчувствие… Не могу передать свое состояние, но кто переживал такое, тот поймет.

Алексей, Михаил, Олег. К концу 2022 года у всех у них уже наболело.

Фото предоставлено Вероникой Ситниковой

5 февраля состоялся последний разговор и у Ситниковых.

– Мы рассказали друг другу, как у каждого прошел день. Но голос Олега был не такой, как всегда. «Ты приболел, может быть, что случилось?» – спросила я. Он ответил: «Нет, все хорошо. Просто мы сегодня много тренировались».

Под Авдеевкой. Первый ряд – в центре Алексей Островой.

Второй ряд – второй слева Олег Ситников, крайний справа Михаил Богданов.

Фото предоставлено Вероникой Ситниковой

А через несколько часов они пошли в наступление.

– Для нас это был обычный рабочий день. Поговорили с семьями по телефону и пошли на работу, – вспоминает Михаил Богданов.

В «промке» они с ходу захватили два здания и смогли удержаться в них. В том последнем бою Михаил и Олег, как и раньше в Чечне, перешучивались, поднимали своими разговорами настроение остальным.

Их группа ушла на 150 метров вперед и смогла зацепиться за двухэтажный разрушенный дом. Один из их товарищей получил ранение и остался снаружи. Олег Ситников выпрыгнул из окна и втащил его внутрь. Но у раненого выпала рация. Это была их единственная рация. И Олег выпрыгнул из окна во второй раз теперь уже за ней. В этот момент в него и попал снайпер. Олег так и остался лежать снаружи на простреливаемой территории…

– Я не знаю, судьба это была или что-то еще, но избежать такого исхода событий не получилось. Если бы он задумывался, спасать этого раненого бойца, прыгать за рацией или нет, может, сложилось бы все по-другому. Но, зная своего мужа, я уверена, он не задумывался. И такой он был по жизни всегда, помогал и не оставлял никого в беде, – говорит Вероника.

Фото предоставлены Еленой Островой

С наступлением темноты понесшая потери группа, забрав раненых, под обстрелом покинула эту позицию.

– Когда зашли в свой укреп, обнаружили, что с нами нет Лехи, – вспоминает Михаил Богданов. – Я оставил автомат и БК и полез обратно искать его. Как-то нашел, он был без сознания. А когда вытащил на себе, оказалось, что Леха уже не дышит… Алексей и Олег были воинами и закончили жизнь так, как и должны были – в бою.

«Мой папочка – герой!»

Герои ушли на небо, а их любимые жены и дочери остались на земле.

– Нам с дочками и до этого было плохо. Мы тяжело переносили сам уход Олега на спецоперацию, хоть никогда и не говорили ему об этом по телефону. А когда я узнала о случившемся, вообще не понимала, как дальше жить, – признается Вероника Ситникова. – Одно накладывалось на другое – моральное на материальное. Я не понимала, как преподнести это известие детям, родителям Олега. В течение месяца ничего им не говорила. Родители Олега живут на Урале. Со здоровьем у них в последнее время было не очень, и я не знала, как они отреагируют, переживала за их состояние. Ведь рядом с ними нет никого, кто мог бы их поддержать. Я обманывала их: «Раз Олег не звонит, значит, на боевом задании и им сейчас нельзя выходить на связь». И даже сама все надеялась до последнего, что он смог спастись.

Олег Ситников в детские годы. Родители воспитали его воином.

Фото предоставлено Вероникой Ситниковой

А потом, когда поняла, что мама уже начинает догадываться, решилась сказать. Дочерям тоже объяснила почти все как есть: папа пропал без вести, может, вернется, а может быть, нет. После этого младшая дочь Милана потихоньку закрылась, стала меньше задавать вопросов о папе, чтобы не расстраивать меня. Очень сложно ей было 23 Февраля и 9 Мая. К этим праздникам они в школе писали письма солдатам, а ее папа все не звонил. Старшая дочь Алиса находила время чем-то заняться, отвлечься. Но, оказывается, она выливала свое горе на бумагу – писала папе стихи.

Я очень буду рада,

Если я проснусь,

Увижу рядом папу,

И сразу улыбнусь!..

…Хочу, чтобы быстрее

он ко мне вернулся!

Чтоб маму успокоил

И просто улыбнулся!

27 апреля 2023 г. Ситникова Алиса

* * *

…Никто ничего не узнает.

Никто ничего не поймет.

И каждый день я понимаю,

Что, может быть, он не придет…

Очень страшно мне думать о том,

Что в будущем будет потом.

И буду я ждать до конца.

Своего родного отца!

Май 2023 г. Ситникова Алиса

Вероника не понимала, как ей теперь сводить концы с концами, ведь у семьи ипотека, кредиты. А тут неожиданно выяснилось, что в этой тяжелой материальной ситуации она с дочерями фактически оказалась брошена на произвол судьбы. Потому что статус добровольца не давал близким погибшего выплат и льгот от Минобороны и государства, а статус без вести пропавшего не позволял получить посмертную страховую выплату от добровольческого отряда «Ветераны».

Олег с дочками в поле на фоне грозы.

Фото предоставлено Вероникой Ситниковой

Я надеюсь, то, что он

Скоро уж вернется!

Потому что без него

Дело не дается!

Потому что без него

Не очень-то живется!

Потому что без него

Плохо нам гуляется!

Потому что без него

Никто не улыбается!

17 июня 2023 г. Ситникова Алиса

Вероника столкнулась с неприятным открытием: добровольцы оказались ущемленной категорией участников СВО. Казалось бы, они самый надежный человеческий ресурс в непростое военное время. Ведь эти люди сами вызвались помочь Родине, они не ждали, не скрывались, а сами шли навстречу трудностям и опасностям. Но в итоге получилось, что государство даже не приравнивало их к мобилизованным или ушедшим на спецоперацию через военкомат.

– Если бы не сослуживцы и друзья мужа, мне было бы очень сложно справиться с этой ситуацией, – говорит Вероника Ситникова. – Я не знала, куда обращаться, сколько и чего ждать. Пришлось написать много обращений в разные государственные органы. Я спрашивала, как мне найти супруга и как нам жить в это время с детьми. Были моменты отчаяния, когда мне казалось, что мои силы закончились. Но, проснувшись утром, я давала опять себе слово, что не остановлюсь и, что бы ни случилось, буду идти дальше. Ради девочек, которых нам с Олегом дал Бог. Я смотрела на них и хотела, чтобы они и во мне тоже видели какую-то опору. Чтобы от меня тоже исходило чувство надежности, которое раньше в них вселял папа…

Фото предоставлены Вероникой Ситниковой

Лишь через пять месяцев, когда российские войска смогли продвинуться в «промке» и договориться об обмене, Олега доставили в морг Ростова-на-Дону. Спустя пять месяцев трудно правильно установить все обстоятельства смерти, в момент ранения он мог быть без сознания, и его товарищи, увидев это, могли думать, что он погиб. Одно дело – рисковать и пытаться вытащить из простреливаемой зоны раненого, и другое – погибшего. Михаил говорит, что Олег на протяжении нескольких часов не подавал признаков жизни. Вероника уверена, если бы он был в сознании, то сам бы смог себе помочь – настолько он был сильным.

– После того как экспертиза установила совпадение ДНК, я сказала дочерям, что их папа точно уже не вернется. Мы поревели все вместе, поговорили. Я объяснила девочкам, что надо жить дальше и друг друга поддерживать. Что это не конец жизни. Что мы будем достойно, как мой муж и их папа, жить эту жизнь.

3 июля Олега предали земле.

Мой папочка-герой!

Он погиб за родину.

И слезы льют рекой

Из-за грусти-гордости…

1 июля 2023 г. Ситникова Алиса

Эти строчки, написанные дочерью, высечены на могильном памятнике отцу.

Фото предоставлено Вероникой Ситниковой

Вероника сменила работу, чтобы меньше общаться с людьми, чтобы избежать вопросов о своем состоянии, о своей ситуации: всех интересовало, закрыл ли банк ипотеку. Рассказывать обо всем этом не было сил.

Да, ипотечные обязательства с нее сняли, но, если бы кто-то предложил выбор: жить в новой квартире без мужа или без квартиры, но с ним, Вероника ни секунды бы не колебалась. Никакая квартира, никакие блага не заменят ей Олега.

Спасает то, что рядом дочки. Вероника набрала подработок, чтобы они ни в чем не нуждались. Она сегодня повторяет судьбу своей мамы, которая тоже растила их с сестрой одна, без мужского плеча.

– Мама дала нам все. Умудрялась после работы проводить с нами время. И я сегодня стараюсь быть такой, как она. Стараюсь, чтобы дочки не видели меня в унынии, уставшей и недовольной жизнью.

Математика беды

Вероника Ситникова разъяснила материальную сторону своего горя.

– Поскольку тело Олега нашли, мы – его семья – получили право на единовременную страховую выплату за погибшего, которая поступила от ОДШБр «Ветераны». И это все. В то время как единовременные выплаты погибшему в ходе СВО военнослужащему Минобороны достигали других значений, плюс разные льготы, плюс какие-то региональные выплаты, льготы детям при поступлении в вуз. Помимо единовременных есть еще и выплаты ежемесячные. В нашем случае – лишь минимальная пенсия по потере кормильца. Внутри меня бушевал ураган, хотелось кричать, но я писала корректные обращения.

За время своей «бумажной» борьбы Вероника познакомилась с женщиной в схожем положении – у нее муж воевал в составе ЧВК «Редут» и погиб. А на следующий год их сын поступал в институт. Но имевшихся документов о гибели кормильца оказалось недостаточно для льготного поступления, и семье пришлось брать кредит. Вероника поняла, что и с ее дочерями будет то же самое.

– Олег хотел, чтобы наши дети жили намного лучше, чем мы. Чтобы они ни в чем не нуждались. Чтобы получили образование. Чтобы им нравилось то, чем они станут заниматься в жизни. Я поставила себе цель добиться того, чтобы наши девочки жили не хуже других детей, у которых отцы погибли на этой же войне.

Она без остановки звонила на горячую линию «Ветеранов». Писала в Минобороны и президенту, ездила в Главную военную прокуратуру. Но ничего не могла добиться. Отовсюду приходили одинаковые ответы: поскольку отряд «Ветераны» не входил в Минобороны, семье погибшего Олега Ситникова больше ничего не положено.

– Все ответы в итоге попадали в нашу Подольскую администрацию. Оттуда мне звонили и говорили: «Вероника Сергеевна, вы же знаете, что на этом все». А я была не согласна, что все. К Новому году мои силы закончились, я все это бросила, но весной по второму кругу стала писать обращения…

Вероника понимает, что Олег где-то рядом, смотрит, как растут его девочки, заботится о них: после 7 февраля у Миланы и Алисы не случалось каких-то сильных болезней и неприятностей.

– Мне очень хочется увидеть его во сне. Чтобы сказал пару слов или просто молча обнял. Может быть, тогда мне стало бы легче. Но после гибели он по-настоящему ни разу мне не приснился. Лишь какой-то неясный образ возникает вдали после того, как на ночь расстроишься, навспоминаешься. Я не отпускаю его. Я живу наяву как во сне. Страшном сне. Жду, когда наступит пробуждение, а его все нет. Возможно, когда-нибудь научусь с этим жить, и тогда станет легче. Но думаю, все равно эта боль – навсегда.

«Теперь надо жить так, чтобы Леша нами гордился»

У Елены Островой схожие мысли и чувства.

– Конечно же, страшное известие о гибели Алексея разбило наши сердца. Нельзя описать словами то, что мы с дочерью пережили. У нас всегда было крепкое плечо и опора – наш с дочерью любимый и самый лучший мужчина. И когда его душа ушла на небеса, было невозможно это принять, – признается Елена. – Да, нам тоже выпали испытания, у нас тоже есть кредиты и ипотека, и я тоже услышала в военкомате: «Ну, он же сам пошел». И это было самое обидное, ведь он пошел защищать свою Родину.

Фото предоставлено Вероникой Ситниковой

Им дали пенсию по потере кормильца – 14 000 рублей – прожиточный минимум. Подольская администрация помогла с перевозкой мужа из ростовского госпиталя и частично с похоронами.

– Мы очень благодарны ребятам из отряда «Росич» и Лешиным друзьям, лишь они по-настоящему протянули нам руку помощи и были рядом в этот очень сложный для нас период, – говорит Елена.

Фото предоставлено Вероникой Ситниковой

Мы с дочкой не сдаемся, просто не имеем на это права, ведь за нашими именами стоит фамилия Леши! Наша дочь очень похожа на папу как внешне, так и характером, что очень согревает мне душу и сердце. Я очень верю, что, глядя на нас свыше, он будет гордиться, что в этой земной жизни у него была такая семья.

Ангелы с обгоревшими крыльями

Морскому пехотинцу, в которого попали больше 100 осколков, не дали умереть любовь и вера жены

Мы привыкли восхищаться подвигом жен декабристов. Но он меркнет в сравнении с подвигом русских женщин, чьи мужья получили тяжелые ранения на СВО. Вика – супруга морского пехотинца, который раньше был донецким шахтером. Евгений не выжил бы уже много раз, если бы Господь не послал ему такую жену. Эта история об изнанке СВО и о русских женщинах, которые сражались за своих мужчин. Потому что мало уцелеть в бою, часто нужно еще выжить в госпитале и в тылу.

«Наша страшная история»

Во время СВО немало жен бросили своих искалеченных на войне мужей, подобно релокантам, в трудный час бросившим Родину. Но Россия держится на других женщинах. На таких, как Вика.

День бракосочетания. Они не раз спасут друг друга.

Фото предоставлено Викторией и Евгением

Они с Евгением из Харцызска – города в 12 километрах от Иловайска и в 26 от Донецка. Когда они познакомились, ей было 19, ему – 20.

Евгений тогда еще работал не на шахте, а на металлургическом заводе.

Он всегда был целеустремленным. Через две недели совместных хождений за ручку сказал: «Я влюбился». На что Вика ответила: «Я не влюбилась». И услышала: «Ничего. Потом полюбишь». Он был прав. Оба так полюбили, что спасали друг друга уже не раз.

– Наша страшная история началась в 2014 году. На нас напали свои же. Они прыгали-прыгали на майдане, а потом, когда сняли Януковича, стали организовывать группы, чтобы идти на Донбасс. К нам пришли люди с Западной Украины с нашивками «рабовласник» («рабовладелец») и сказали: вы теперь наши рабы. Я не шучу. Им обещали в Донбассе хату и двух холопов, – рассказывает Вика.

Городская власть Харцызска сбежала. Люди остались в растерянности. Евгений пришел домой с шахты со стеклянными глазами, сказал: «Это моя родина, надо ее защищать». И они, ребята с улиц, совершенно разных профессий, стали создавать первые подразделения и блокпосты. Евгений был в гуще событий. Начались бои за соседний Иловайск. Украинская нацгвардия окружила город и стала его обстреливать. Их дом содрогался от взрывов, Вика из окна смотрела на зарево над Иловайском и знала: муж где-то там. Спустя год он рассказал: в Иловайске их было 300 человек, а выжило 30. Отбив Иловайск, они пошли дальше штурмовать Дебальцево и там понесли большие потери. Евгений потом показывал Вике могилы по обе стороны дороги в Дебальцеве, вдоль которой они наступали. По ней можно идти пешком и по пути все время кого-то поминать.

– Потом, в 2015-м, уже после освобождения Дебальцева, муж не мог спать нормально – просыпался от любого звука с красными от полопавшихся капилляров глазами, – вспоминает Вика. – Когда они входили в Дебальцево, видели, как кошки и собаки ели бабушку, как голодные исхудавшие дети вылезали из подвалов. Находили трупы украинских солдат без внутренних органов, чуть присыпанное захоронение детей, стариков, женщин. Многие его товарищи тогда не выходили из запоя, а он держался. Его ни разу не клинило.

В 2014-м они победили. Но еще долго просыпались по ночам от малейшего звука.

Фото предоставлено Викторией и Евгением

Когда в 2015-м наступило «условное перемирие», Евгений пробовал вернуться на шахту, но ему было тяжело общаться с теми ребятами, которые не пошли воевать. Кто-то говорил: «Меня жена с тещей в сарае заперли». Кто-то: «Я бы пошел, да у меня дети». Он отвечал им: «У меня тоже дети. Я за своих и твоих воевал, пока ты в сарае отсиживался».

Перед войной, при Януковиче, который поддерживал Донбасс, их молодая семья жила хорошо. Женя получал на шахте 7 тысяч гривен, что равнялось тогда тысяче долларов. Вика не понимает вообще, почему «эти идиоты» на них напали, ведь вся Украина жила за счет промышленного пятачка – Донбасса, Луганска и Харькова, где сосредоточены заводы и институты.

Самый радостный день. 2017 год. Евгений в День Победы со своей Викторией и сыном Георгием.

Фото предоставлено Викторией и Евгением

А после войны денег семье стало не хватать. При переходе на рубли зарплаты просто умножили на два. 7 тысяч гривен превратились в 14 тысяч рублей. Это была уже далеко не тысяча долларов. У бабушки Вики раньше была пенсия 1300 гривен, и ей хватало на все! А стало 2600 рублей.

Поговаривали, что зарплаты специально не поднимают, чтобы мужики шли в военные. Но не платили и в армии: Евгений служил и получал сначала 15 тысяч, потом 22 тысячи. И с этих денег еще пытался что-то откладывать. Но всякий раз, когда у них в роте кто-нибудь на линии соприкосновения погибал, он приезжал и забирал из копилки все свои сбережения – 10–15 тысяч рублей. Они выдавали семьям, потерявшим кормильцев, мешок гречки, риса, два ящика тушенки и еще с ребятами скидывались, потому что у родственников часто не было денег на похороны.

– Я не спорила. Мы не голодали, – говорит Вика. – Работала бухгалтером на базе и могла в крайнем случае даже под зарплату набрать продуктов. Понимала, что есть люди совсем нищие. Как-то услышала на рынке разговор двух женщин, приехавших из разнесчастного Иловайска после снятия украинского окружения: «Давай хотя бы бычков пару килограмм купим, на неделю нам хватит». Килограмм бычков стоил тогда 50 рублей, у этой рыбы голова большая, тела почти нет, но зато она быстро клюет – ее раньше покупали для кошек. Услышав их разговор, я шла и ревела.

Минуты счастья на фоне нескончаемой войны.

Фото предоставлено Викторией и Евгением

В 2019-м Евгения назначили командиром батальона и дали 8-километровый участок в Гнутове на линии соприкосновения. У него не сложились отношения с командированным в Донбасс полковником из России (их называли «консультантами»). Получил несколько выговоров по службе.

– Женю не устраивало, что идет война, а им, образно говоря, приказывали траву красить, – продолжает Вика.

Евгению пришлось уволиться и уехать в Москву работать на стройку: у них родился второй ребенок – дочка, и семью надо было кормить.

Мариуполь. За месяц до…

Фото предоставлено Викторией и Евгением

Больше всего Вике жалко донбасских детей. У ее знакомой, когда началась вся эта «страшная история», сыну было 10 лет. Прошло еще восемь, и его забрали из института на СВО вместе с другими ребятами. И потом привезли домой его тело. Кроме войны, он так и не успел ничего толком в этой жизни увидеть.

В 2022 году, с началом спецоперации, и у них в городе стало очень громко, Вику с детьми знакомые позвали пожить во Ржеве. Там находится авиаремонтный завод. Однажды вдруг заревели тестируемые авиадвигатели. В этот момент они стояли на остановке. 12-летний сын Вики схватил двухлетнюю сестру, залез под скамейку и закрыл малышку собой. Все, кто находился на остановке, были в шоке от этого зрелища.

В 2022 году, когда началась СВО, донецкие ребята, с которыми Евгений раньше воевал, позвали его к себе – теперь уже в морскую пехоту. И он уехал к ним под Мариуполь. Ему восстановили капитанское звание. Дали в подчинение мобилизованных дончан, набранных по линии Министерства образования – вчерашних преподавателей, учивших студентов, никогда не державших в руках оружия. Всем далеко за сорок. Такой у него был личный состав.

Из-под Мариуполя перебросили в Пески – это уже под Донецком, ближе к Авдеевке. 19 мая 2023-го Евгений должен был вести свое подразделение вперед, но сначала предстояло расчистить участок от разбросанных противником противотанковых мин. Раньше он уже делал такое – мину нужно было взорвать, выстрелив с безопасного расстояния. Но они не знали, что имеют дело с минами улучшенными – с увеличенным радиусом действия и реагирующими не только на какое-то серьезное движение. У Евгения пиликнула рация, и две мины, между которыми он находился, среагировали на нее.

Ему оторвало по колено правую ногу, правую руку тоже сильно покорежило – ее собирали по кусочкам проволокой. И еще во время взрыва у него скакнуло внутричерепное давление – из-за этого случился инсульт, вся левая сторона тела оказалась парализована.

«Мы не знаем, почему он все еще жив»

Евгения срочно доставили в Донецк, в Центр травматологии – там сделали ампутацию ноги. Но стали отказывать почки, а помочь ему не могли – за месяц до этого в больницу попал снаряд – прямо в кабинет, где стоял аппарат для диализа. Вика с мамой Жени просили отвезти его в другую больницу, где такой аппарат был, но им почему-то отказывали.

– Пришлось вечером звонить командиру Жени, который был в Крыму на собственной свадьбе. Я сказала ему, что все очень плохо. Если бы не позвонила, Женя б не выжил, – уверена Вика. – Командир ночью начал писать министру здравоохранения ДНР, тот поднял главврача больницы, в 10 утра за мужем приехала «Скорая», и вертолетом его доставили в госпиталь Ростова-на-Дону.

Там Евгению запустили почки и еще подрезали ногу. Оказалось, первая ампутация в Донецке была слишком короткой: ткань начала гнить, и поэтому почки перестали справляться.

Из Ростова тяжело раненного отправили дальше – в Питер, в один из госпиталей Военно-медицинской академии. Привезли туда 24 мая, а 27-го Вика с мамой Жени уже прилетели к нему.

Их пустили в реанимацию. По словам Вики, муж был похож на осьминога – весь в трубках. По новой методике лечения вакуумные отсосы ставят к ранам, они вытягивают жидкости, и раны быстрее заживают. На Жене было восемь таких трубок.

Молодой врач сказал им: «Мы зашьем его раны. Но от вас на 90 процентов будет зависеть, выживет он или нет». Вика не раз вспомнила потом эту фразу.

– Я всегда боялась открытых ран. А там еще банка крови стояла, которая с него натекла. И у меня закружилась голова – мутило от ее вида и запаха. В первое время в реанимационной я плыла – жила как в тумане. Потом это прошло, – признается она.

Мама Жени дежурила возле него в палате днем, а Вика ночами – спала урывками на стульчике возле мужа. Готовила ему еду, кормила из ложечки, ходила сливать то, что натекало в банку через катетер (сам он мочиться не мог). Причем сливала не только за ним, но и за пятерыми его соседями по палате. Все – ампутанты.

– Первую ночь никогда не забуду – мой спит (он был в полубессознательном состоянии). Привезли 25-летнего лейтенанта-артиллериста без ноги, с пробитым кишечником. Он не мог заснуть – его все время тошнило, я его успокаивала: «Эдик, потерпи». Другой парень, Сергей, без двух ног, тоже не мог заснуть, его накололи обезболивающими, и ему мерещилась в углу какая-то женщина в белом. Он пытался ползти к ней. У меня волосы на голове шевелились. Его привязали к кровати.

Только в Питере близким сказали, что у Жени инсульт, что левая нога хоть и уцелела, но в ней тоже много ран, под коленной чашечкой остался осколок, который врачи по какой-то причине не могут убрать.

Кроме того, на животе был вырван кусок мяса, там нет мышц – внутренние органы прикрыты лишь кожей. Ему четыре раза вскрывали живот, и образовалась огромная послеоперационная грыжа. А на спине – огромный пролежень уже 4-й стадии (некроз – омертвение тканей), который дошел почти до кости. А самое главное – в течение полутора месяцев анализы были такие, что врач, каждый раз встречая Вику, говорил: «Все очень плохо. Не знаю, почему он до сих пор жив».

Вика признается, что, оставшись одна в гостинице, выла от горя. Но в отличие от врача она знает, почему муж живой. Она всегда молилась за Женю, крестила в дорогу, когда уезжал на фронт. И молитвы работали.

– Женю все называли заговоренным. Считали: его ничто не берет. И даже то, что он выжил после такого взрыва и таких ранений, тоже чудо. В госпиталях из него извлекли больше 100 осколков.

Когда они с мамой Евгения только приехали в Питер, не знали, где искать нужный госпиталь. По телефону в кол-центре сказали, что им нужно большое серое здание на площади Ленина. А навигатор почему-то привел их от метро к маленькой неприметной церквушке за деревьями.

– Пока ехали в Питер, мы все время молились Николаю Чудотворцу. И оказалось, что это храм Николая Чудотворца, – говорит Вика. – Поставили свечки, написали записочку. А когда вышли, сразу увидели нужное серое здание, хотя до этого шли мимо и в упор его не заметили.

Терминатор Женя

Изувеченные парни в палате еще умудрялись шутить. На второй день в реанимации муж сказал Вике: «А доктор нас вчера мыл». – «Да ты что!» – «Да, включил датчики пожарной сигнализации, с потолка вода полилась».

И рассмеялся. Только смех этот выглядел страшным, потому что в первые месяцы его лицо было перекошено. Он пытался разговаривать с соседом, который был совсем плох – весь замотанный, торчали трубки из живота, и только язык все время шарил по губам.

Женя увлекается историей – его просили рассказывать что-нибудь. Разговорами они с Викой привели в чувства Сергея. Его перестали привязывать к койке. Он, как и Женя, оказался футбольным фанатом – выяснилось, что в молодости после какого-то матча любимых команд они в составе своих группировок даже друг с другом дрались.

Женя пил по пять литров в день, и с него тек пот. Менять постельное белье ему не хотели, потому что это пришлось бы делать слишком часто. Вика подкладывала под мужа пеленки: поворачивать его было невозможно – вес 140, рост почти 190. Началась кожная инфекция. Бороться с ней тоже приходилось самим. Накупили каких-то мазей, но они не помогали.

– Врачи и медсестры были настолько загружены, что ничего нам не объясняли. Я часто слышала фразу: «У нас не хватает персонала». Было потеряно много времени. Вместо того чтобы заниматься лишь выносом утки, я могла бы сразу начать делать с Женей послеинсультные упражнения. Мне пришлось узнавать их самой в интернете, и не факт, что они были правильными. Очень помогла волонтер, приходившая стричь раненых. Она сказала, что одноразовые пеленки делают только хуже – от них кожа преет, подсказала нужную мазь.

Жене сделали протез, но из-за инсульта врач два месяца не давала его надевать. Говорила: встать для него – это как поднимать штангу: нагрузка на сердце возрастает в три раза, и оно может не выдержать.

Ему пересаживали кожу на пролежень с других участков тела. Ему сняли гипс с правой руки, которая вся была сшита (Женя рассказал, что, когда его ранило, видел кости кисти – как робот в фильме «Терминатор»). Один палец у него вырван, от другого остался «пенечек», суставы остальных не действовали – они с Викой стали их разрабатывать. Левая рука начала отходить после инсульта, но малейшее прикосновение к ней теперь вызывало боль.

«Ограниченно годен»

А за окном палаты светило солнце, и у Жени появилась мечта – 15 августа в день своего рождения выехать на улицу покурить. Мечта сбылась. Его вынесли прямо на больничной каталке.

Вика мерила мужу давление – его верхняя граница была 180. Просила, чтобы Женю осмотрели кардиолог, невролог и что-то назначили. Наконец невролог пришел и сказал, что… все плохо: ничего делать не надо – все равно не поможет.

– Я не ожидала от врача услышать такое, да еще при Жене. Он после этого замкнулся, отвернулся к стене, сказал мне: «Езжай домой, пусть все будет как будет. Лучше бы я застрелился». Я не могла говорить – ком сжимал горло. Я старалась каждый раз заряжать его чем-то светлым, а тут такой удар! У меня был упадок сил, – вспоминает Вика.

Подарок ко дню рождения – Женю прямо на каталке вывезли на улицу покурить.

Фото предоставлено Викторией и Евгением

Ей посоветовали обратиться к военному психологу Светлане Лазаревой из благотворительного фонда «Сильнее себя». Но Женя после невролога ни о каком психологе не хотел слышать. Вика три дня уговаривала супруга, вылила на него море слез. В итоге пришлось его обмануть – сказать, что они поедут не к психологу, а к реабилитологу.

Была зима. Вика по сугробам толкала 30-килограммовую коляску со 140-килограммовым мужем (Женя сам из-за проблем с руками не мог ей управлять), помогала ему пересаживаться в такси…

– После первого же сеанса у Светланы он перестал меня прогонять и на второй сеанс уже поехал без разговоров. Через месяц прошла асимметрия лица. У него появилась цель – встать и пойти, вернуться служить. Ведь ему дали категорию «ограниченно годен», а это значит, что должны где-то предоставить и служебную должность. Муж говорит: «Не представляю, как буду служить в таком состоянии». Я подбадривала его: «Ну, в таком состоянии ты точно не будешь. Должно еще пройти время – может, даже год. А через год ты будешь себя чувствовать намного лучше. Расслабься».

Евгений побывал в пяти госпиталях ВМА – к сожалению, не все они были приспособлены к перемещениям людей на инвалидных колясках. Например, в одном из госпиталей пандусы есть, но очень узкие – предназначены не для людей, а для вывоза мусорных баков.

А вот каким у Жени выдалось первое посещение душа (до этого Вика покупала пены и сама мыла супруга). Чаша душевой на 30 сантиметров была выше пола, и, чтобы заехать в нее на коляске, Евгению приходилось на ней раскачиваться, а Вике сзади рывками толкать. Но с каждым разом у них получалось все лучше!

Министерство обороны бесплатно поселило Вику и маму Жени в специально арендованную гостиницу. Но начался сезон белых ночей и «Алых парусов», и их вместе с другими родственниками попросили освободить номера: «Вы должны потеряться и побыть где-нибудь пару дней, а потом можете вернуться».

Для них это было новое испытание.

– Где потеряться? Мы в чужом городе, и нам было совершенно не до поисков жилья. Мы готовы были заплатить за эти два дня. Но, видимо, наши места кто-то заранее забронировал. И эта ситуация повторялась дважды.

В итоге матери и жены героев как-то выкручивались – снимали комнаты на троих, четверых. С помощью волонтеров.

Все будет хорошо!

Известно, что фронт в значительной степени держится на добровольцах, как военных, так и гражданских. Та же картина была и в госпиталях. В одном из них православные сестры милосердия организовали группы массажа, дежурили в палатах, установили в ванной стиральную машину. Нашли свободный уголок и за свой счет поставили брусья, с помощью которых Евгений вместе с другими ампутантами учился ходить на «новых ногах».

Волонтеры фонда «Сильные духом» подарили ему инвалидную коляску. Когда однажды зимой Вика везла мужа по двору госпиталя, ее случайно увидела волонтер другого фонда Елена Ясная. Спросила: «Сам не катает?» Узнав, что руки у Евгения толком не действуют, подарила ему другую коляску – электрическую.

Время рыцарей. Волонтеры устроили раненым поездку в Музей артиллерии.

Фото предоставлено Викторией и Евгением

Мир не без добрых людей. На время выселения из гостиницы знакомые свели Вику с живущей в Петербурге женщиной из Горловки, и та пускала ее к себе, а потом, когда мама Жени вернулась в Донбасс, и вовсе пригласила пожить у нее. К тому же Вике оттуда было ближе ездить к новому госпиталю, куда перевели мужа. Позднее она сняла за 20 тысяч квартиру в Пушкине. И однажды смогла привезти туда Женю.

– У него было счастливое лицо. А потом его как накрыло. Из груди вырвался стон – такой, будто душа наружу рвалась. Но он быстро пришел в себя и мясо нам жарил: я нарезала, а он, сидя на коляске, на сковородке его перемешивал, – вспоминает Вика тот день.

Потом она еще трижды привозила Женю к себе.

Женя и Вика: «Все будет хорошо!»

Фото предоставлено Викторией и Евгением

Их первый выезд в город состоялся по необходимости. У Евгения при взрыве сгорела симка телефона, на которой было онлайн-приложение банковской карты. Чтобы его восстановить, отправились в отделение банка «Россия», да перепутали: прибыли в филиал, обслуживающий не физических, а юридических лиц.

– Пришли девушки из бухгалтерии, сказали, что сейчас вызовут ребят из другого филиала и все сделают. Они очень уважительно к Жене отнеслись, но ему показалось, что на него смотрят с жалостью. Он растерялся, разволновался. У него снова искривилось лицо. Я даже не ожидала, думала, у него сейчас новый инсульт случится, – признается Вика.

То же самое повторилось во время первого похода в кафе у Витебского вокзала. Женя прятал руку с оторванным пальцем, опускал глаза, ему казалось, что все посетители заведения на него пялятся. Вика не узнавала мужа.

– Раньше он всегда был уверен в себе. Не боялся врагов, отстаивал правду, если надо, поступал наперекор начальству. В нашей семейной жизни меня не раз спасал от истерик его твердый взгляд. Он присутствовал при родах нашего сына, и я даже не плакала. У меня тогда разошелся таз, лопнул хрящик: я с грудным ребенком, а ходить не могу. Мне сделали корсет, но полгода, пока хрящик срастался, было безумно больно. Я могла спать только на спине и сидеть под углом 45 градусов. Женя меня тогда выходил. Носил на руках в ванну и туалет – он всегда был рядом, и меня очень поддерживала фраза, которую он часто произносил: «Все будет хорошо!»

Теперь, когда Женя сам оказался в похожей ситуации, Вика стала для него тем, кем он когда-то был для нее. Она каждый день была рядом с ним и часто повторяла ему его слова «Все будет хорошо!».

Мужчины, когда болеют, становятся как дети. Женя не исключение. Иногда мог сказать Вике грубое слово. Но она отказывалась воспринимать это всерьез. Отвечала в таких случаях: «Давай ты посмотришь книжечку с правильными ответами, а я сделаю вид, что ничего не слышала».

Дети спасают: Жора и Ариша.

Фото предоставлено Викторией и Евгением

Если надо, могла мужа подначить:

– Однажды он сказал мне: «Я инвалид», и глаза у него были на мокром месте. Я ответила: «Женя, разве так плачут? Я тебя сейчас научу. Слезы должны быть крупными, нос красным, рот полным слюней. Плакать надо навзрыд – так, чтобы у тебя потом три дня болела башка. А ты чем занимаешься? Может, ты просто в туалет хочешь?» Он в ответ улыбнулся и погладил меня по руке. И мы сразу переключились на что-то хорошее.

Главное, хорошее для них – дети. Пока Вика находилась с мужем, детей «разобрали» их бабушки. Сын Георгий приезжал в Петербург. Он в свои 14 лет уже был крепыш – весь в отца. Спокойно принял случившееся. А с трехлетней дочкой Ариной по видеосвязи состоялся такой разговор:

– Ну когда вы приедете?

– Когда папе выдадут железную ножку.

– Скажите доктору, чтобы выдал человечью. Я же с железной ножки буду смеяться.

– Над папой нельзя смеяться, папа герой.

– Ладно, не буду.

А на следующий день Арина не утерпела – всем детям в садике рассказала, что у папы будет железная ножка. Хотя вначале и плакала. И еще сказала, что пойдет в церковь помолиться за папу.

…Наконец Женю выписали из госпиталя. Для человека, который лежал и ничего не мог, у него был просто невероятный прогресс. Он стал сам пересаживаться с кровати в коляску и обратно, вставать, мог себя обслужить и без помощи Вики. Правая рука у него стала рабочей, левая тоже отошла, но кисть была еще слабая. Начала восстанавливаться чувствительность левой ноги, но он по-прежнему не мог на ней долго стоять из-за сильных болей в коленном суставе – врачи сказали, надо расхаживать. Последствия инсульта тоже проходили, хотя и очень медленно.

– Нужно время и его старание, а Женя по натуре нетерпелив – привык быстро получать результат. Это прямо испытание для него – научиться терпению. Мне кажется, когда он его пройдет, начнет восстанавливаться гораздо быстрее, – считает Вика.

Они еще потанцуют.

Фото предоставлено Викторией и Евгением

Правая нога у Жени ампутирована по колено. Ему выдали умный и очень дорогой бионический протез, который выполняет коленную функцию и программируется с помощью мобильного телефона. Евгений на нем уже самостоятельно ходит. И еще он уверенно водит машину!

На СВО немало людей получали очень серьезные раны. А теперь представьте, каково им было выживать, находиться в госпитале да и просто жить дальше, если рядом не было такой жены-декабристки?

На вопрос: «Что нужно, чтобы быть женой раненого?», Вика всерьез говорит: «Медицинское образование». Но, когда узнаешь историю их семьи, в голову приходит другое слово – Любовь.

Вика порой сама удивляется, откуда у нее взялось столько сил. По утрам, когда она просыпалась, ей бывало трудно открыть глаза, но, когда она выходила из дома и снова ехала в госпиталь, радовалась любой мелочи: солнцу, листве на деревьях, просто сказанному доброму слову в автобусе. Она придумывала себе хорошие истории про них с Женей. Про то, как они обязательно куда-нибудь все вместе поедут. Мысленно разговаривала с ним. Представляла: вот сейчас войдет к нему в палату и пошутит вот так, он вот так ей ответит, а она на это скажет еще что-то веселое. Очень согревала мысль, что она должна помочь мужу встать на ноги, потому что они нужны своим детям. И еще в ней живет уверенность, что в этой борьбе за Женю рядом с ней есть еще кто-то.

– У меня однажды будто раздвоилось сознание, и я увидела образ: во время взрыва Женю заслонил собой его ангел-хранитель, и теперь он с обгоревшими крыльями тоже лежит на больничной койке где-то в параллельной вселенной. Я все время говорю ему: «Спасибо за Женю». Прошу мужа: «Хотя бы иногда мысленно благодари ангела, закрывшего тебя от двух противотанковых мин. Тогда будет легче и ему, и тебе». Я безоговорочно верю в Господа, а Женя нет – спрашивает: «Где был Бог, когда я хоронил друзей?» Но когда он слышит от меня про этого ангела, у него на глаза наворачиваются слезы.

Побывать в бою – как заново родиться

Военно-полевой психолог Светлана Лазарева вернулась с того света, чтобы помогать тяжело раненным на СВО

Светлана Лазарева работает с ампутантами. Она спасает психику этих людей, возвращает им веру в себя. Майор Лазарева и сама прошла этот путь. Она 22 года отслужила в бригаде, воевавшей в Чечне, из них 14 лет – бригадным психологом. Во время тяжелой болезни потеряла слух, была обездвижена, перенесла клиническую смерть и летела в черном тоннеле на яркий свет… Но вернулась – возродилась как птица феникс, – чтобы помогать раненым.

Фото автора

Летом 2022 года Светлана пыталась уйти добровольцем на СВО, но ее не взяли из-за глухоты. Хотя она легко справляется с этим побочным дефектом былой болезни. Цепляет на пациента выносной микрофон, который называет «своими ушами», и совершенно нормально общается. Майора Лазареву не взяли на СВО, но она в силу специфики своей деятельности, возможно, как никто другой знает, что там происходит с людьми. Она дала несколько важных профессиональных советов тем, кто воюет, и тем, кто их ждет.

Психологов приравняли к проктологам

Сегодня вокруг участников СВО, можно сказать, психологический бум. Медицинские центры массово предлагают этой категории потенциальных клиентов свои услуги по адаптации к мирной жизни. Минздрав призвал подведомственные учреждения оказывать им психологическую помощь, и теперь всех их первым делом стараются направить к психологу. Светлане Лазаревой это смешно. Это все равно что любой приход в поликлинику начинать с проктолога: пациенту неудобно и неприятно, ему надо раздеться и позволить в себя залезть. С той лишь разницей, что психолог пытается залезть в душу.

По мнению Светланы, методы, применяемые в гражданской медицине, не подходят людям, побывавшим на войне.

– Первое, с чего начинается психологическая работа, – установление контакта, – говорит она. – А теперь представьте, приходит участник войны к психологу. Он мужчина, а она такая вся женственная – с глазами Мальвины и губами афроамериканки – сидит в короткой юбке и предлагает ему раскрашивать мандалы, вести дневник, правильно дышать и «воспринимать мир по-другому». И сама при этом что-то записывает. Будет он перед ней открываться? Да еще в кабинете висит табличка «Курение запрещено», которая сразу на общении с психологом ставит блок. Потому что все, кто прошел войну, хотят курить и материться.

Ей тоже иногда хочется материться на современную систему оказания психологической помощи. Она работает не по методичкам. Здоровается со своими пациентами за руку, а еще каждого приобнимет, похлопает по-мужски – «чтобы чувствовали сильное плечо». У нее тяжелая мужская походка. И она для своих пациентов, прошедших войну, не женщина, а братка. Для военного психолога – это серьезное преимущество. Женщине-психологу они не откроются, при мужчине-психологе не смогут заплакать, хотя порой им очень нужно и то и другое. А с браткой можно и покурить, и выругаться, и облегчить душу, и выплакать боль.

С ранеными, особенно с инвалидами Светлану сближает то, что она и сама инвалид – по слуху – и выкарабкалась с того света.

– У меня была клиническая смерть, – вспоминает Светлана. – Я видела темный тоннель, белый свет. Меня тянуло в этот тоннель. Но голос сказал: «Света! Тебе нужно вернуться! Ты еще не все сделала». Я просила меня отпустить, но тоннель пропал, и я очнулась в реанимации вся в трубках. Я была трупом, выла от боли, мне все время казалось, что мама стучит в дверь. Медсестра сделала мне замечание: «Слышь, ты не дергайся! Там нет никого». Ответила ей: «Я не «слышь» и прошу обращаться ко мне на «вы». На что медсестра сказала кому-то: «Она выживет».

«Когда я пришла в армию, была девочкой-ромашечкой».

Фото предоставлено Светланой Лазаревой

Светлана говорит, что, когда пришла в армию, была девочкой-ромашечкой и не могла понять, почему вокруг все такие жестокие – от мата почти падала в обморок. Но служба поставила ее перед выбором: ты либо ромашечка, либо военный психолог. Она работает не по методичкам, а по душам.

– Я как психолог всегда была близка не к начальству, а к простым русским солдатам, и они тоже чувствовали во мне своего. Помню, приехала лейтенантом на полигон, – рассказывает Светлана. – Полдня на снегу постояла, есть хочется, а меня никто в офицерскую палатку-столовую на обед не зовет. Сама же я просить не умею. Подходит солдат-срочник: «Вы, наверное, есть хотите?» И он меня накормил – открыл свою банку тушенки и половину отдал мне. Мы ели одной ложкой из одной банки. Они чувствовали во мне родную душу. Поэтому, когда меня спрашивают, как установить контакт с военнослужащим, я отвечаю – съешьте с ними пуд тушенки.

В Чечне у нее в карманах всегда были сигареты и конфеты. Приходила на блокпост или в казарму и раздавала их солдатам. А потом с ними разговаривала. Об этом невозможно написать методичку.

Спасти любовь и не погибнуть

Начинала с того, что собирала людей побатальонно и объясняла, что, если кому-то будет плохо, они могут к ней обратиться за помощью – звонить в любое время суток, гарантировала конфиденциальность. Сперва обращений было немного. Но когда поможешь одному, второму, третьему, молва об этом быстро расходится. И скоро у Светланы уже не было отбоя от клиентов – военнослужащих.

Звонили офицеры: «Есть срочник – коллектив не любит его, не знаю, как разрулить ситуацию». Или: «Запил контрактник».

За первые же три года работы психологом Светлане Лазаревой удалось свести к нулю число суицидов среди солдат-срочников.

Фото предоставлено Светланой Лазаревой

Звонили солдаты. Кто-то жаловался на дедовщину, кто-то – на девушку, написавшую в СМС, что «решила прервать отношения». Звонили родители срочников.

Светлане приходилось выводить пьющего из запоя, успокаивать родителей, пресекать дедовщину, возвращать девушек. Последнее, по ее словам, в работе психолога – самое легкое.

– Я просила показать фото девушки и их переписку. Составляла психологические портреты ее и его. Выявляла слабые стороны обоих. Мы усиливали характеристики личности солдата, я объясняла ему, что нужно девушке отвечать.

На вопрос «Помогало?» Светлана отвечает с улыбкой:

– Конечно. Куда они денутся. В этом деле главный принцип: хочешь вернуть – не держи.

Психолог Лазарева помогала солдатам-срочникам возвращать девушек.

Фото предоставлено Светланой Лазаревой

На случай, если у солдата возникали проблемы, а он не хотел светить свой визит к психологу или не мог связаться по телефону, существовал условный знак при рукопожатии. О нем Светлана тоже заранее всем объявила. Приезжая на блокпост или в казарму, она всегда со всеми здоровалась за руку. И если вдруг кто-то подавал «сигнал бедствия», устраивала всему подразделению профилактический прием – на самом деле в первую очередь ради встречи с конкретным человеком, которому была нужна помощь. За первые же три года ее работы в бригаде (а это несколько тысяч человек) удалось свести к нулю суициды среди солдат-срочников.

Из своего чеченского опыта Светлана Лазарева вынесла много наблюдений о том, как ведет себя человек на войне, какие психотипы больше подходят для разных военных должностей и специальностей. Например, по ее мнению, солдаты-сангвиники и флегматики хороши в карауле, а сангвиники-холерики – в роли разведчиков или штурмовиков, но при этом командиром у них должен быть сангвиник и немного флегматик. Как, в сущности, и любой офицер. Командир не должен переживать за свою жизнь больше, чем за жизнь подчиненных, его цель – выполнение боевой задачи с наименьшими потерями личного состава.

И еще одно важное наблюдение психолога Лазаревой: на войне выживает не тот, кто сильно хочет выжить, а тот, кто вообще об этом не задумывается.

Войны лучше не сравнивать

Сегодня нередко приходится слышать, что СВО на Украине намного страшнее, чем КТО в Чечне. Тем, кто сравнивает две эти войны, Светлана предлагает, прежде чем так говорить, съездить хотя бы на одну.

Да, в Чечне противник не применял артиллерию, тогда не было дронов. Но было много чего другого. И у нее тоже случались экстремальные моменты. Однажды Светлану в Грозном привезли на площадь Минутка и оставили там. Ее должны были забрать разведчики на броне. Но у них сломался БТР. Вокруг нее по площади ходили бородачи – все с оружием: пойди разбери, кто из них свой, кто чужой.

– На них взглянуть страшно, а у меня с собой только «ПМ». Когда стояла там, была лишь одна мысль: «Господи, только бы убили, только бы не плен!» Я как психолог насмотрелась на видеозаписи того, что боевики делали с нашими пленными. Я молодая девчонка была, а в боевых условиях опасно быть молодой девчонкой.

«На войне выживает тот, кто не думает о том, чтобы выжить». Фото предоставлено Светланой Лазаревой

Так что у каждого своя война – в том смысле, что каждый воспринимает ее по-своему. Кто-то может пройти горнило всех войн и остаться адекватным, а у кого-то пуля пролетит над ухом, и он – на всю жизнь заика. Психика – такая интересная штука, что всех нельзя равнять под одну гребенку. Все зависит от характера, от генетики, от того, что вложили в тебя твои предки. И в этом смысле нет войны одной легче, другой страшнее.

Страх – хорошее чувство

Сейчас Светлана Лазарева работает в благотворительном фонде, созданном военными медиками – ветеранами войн. Помогает всем группам тяжелораненых, пришедших с СВО: кадровым военным, добровольцам, мобилизованным, бывшим заключенным.

Добровольцы – это часто люди за сорок. В работе с ними важно учитывать возраст и мотивацию, которая привела их на СВО. Одни шли из чувства патриотизма, другие – из-за того, что не сложилась жизнь на гражданке, например, было плохо в семье. Со второй группой очень сложно работать. Потому что они отправились на войну с комом проблем на плечах, а война нагрузила на них еще и свой ком. И они возвращаются, неся на себе уже целую гору проблем.

Работая с мобилизованными, психологу надо знать, как они уходили на фронт по повестке – спокойно или для них это был стресс.

У кадровых офицеров свои причины для переживаний. Есть много вопросов, которыми они не могут поделиться ни с кем. Один из них – непонимание происходившего. В том смысле, что они знают, как должны вестись боевые действия, а на самом деле велись не так, как должны.

Заключенные из «Проекта К» (призыв людей из колоний в штурмовые отряды «Вагнера») – вроде бы особенная категория, хотя и вполне понятная. С одной стороны, у них много общего с обычными военнослужащими. Воинская часть – это тоже закрытый режим: чисто мужской коллектив живет за забором в общих казармах. В армии, как и на зоне, есть понятие «пацана», и на войне нарушения Уголовного кодекса на каждом шагу. С другой стороны, зэки в ЧВК «Вагнер» воевали иначе, чем подразделения Минобороны.

– У вагнеровцев, я считаю, более правильная подготовка не к службе в армии, а именно к войне. У них все строилось на авторитете, а не на уставе. Не было ненужных построений и смотров. Были должности, но не было званий. Я много лет прослужила и знаю: в армии – много хорошего, но то, что хорошо для мирного времени, может быть плохо для военного. В Чечне, например, мы все ходили не в портянках и сапогах, а в носках и кроссовках. Там у нас даже не было единой формы. Но это негативно не сказывалось на ходе боевых действий. Скорее, наоборот.

На боеготовности сказывается совершенно иное. Например, неполные семьи. Их сейчас очень много. Но если мальчика воспитывала только мама, у него меньше шансов вырасти мужчиной, защитником. Особенно в нашем сегодняшнем мире, когда бить и оскорблять никого нельзя, если бьют тебя, надо не давать сдачи, а звонить в полицию и кричать в телефон: «Помогите!» Если же все-таки дашь сдачи и сломаешь обидчику челюсть, тебя посадят. На войне это не работает.

А что работает? Вот несколько правил от военного психолога Светланы Лазаревой:

Правило 1: рассчитывай только на себя. К примеру, ты раненый и остался один – что будешь делать? Отправляясь на фронт, нужно иметь хорошую личную аптечку. Уметь перетягивать жгутом простреленные конечности, знать, как снять или поставить растяжку, как стрелять из автомата, ПТУР, АГС. Сейчас много военизированных курсов по тактической медицине, по тактике. Их можно пройти. Появились телеграм-каналы, где ветераны СВО дают полезные советы.

Правило 2: следи за своей физической формой. Если в тебе веса 100 кг и курить ты никак не бросишь, а значит, нет нормальной дыхалки, как будешь убегать от «птички»? Тебя, поросенка, первого снимут.

Правило 3: на современной войне надо быть постоянно на стреме. Страх – хорошее чувство, он помогает выжить, но только если страх не панический, а рациональный. Если же начал паниковать, потерял голову, считай, убит или ранен. Стоит почитать, что делать в состоянии стресса. Можно перед поездкой на фронт обратиться к психологу – но не к любому, а к тому, кто специализируется на панических атаках. Просто послушать советы тех, кто вернулся с СВО.

Вывод: нужна физическая, медицинская, тактическая и психологическая подготовка.

Правило 4: если человека в тылу любят и ждут и он сам любит и ждет, у него больше шансов вернуться с войны.

Вывод: многое зависит от женщин. Отсюда главное требование к ним – не надо выносить своим воюющим мужчинам мозг. В разговоре или переписке с ними не жалуйтесь, не упрекайте, контролируйте свои эмоции. Если хотите, чтобы мужчина вернулся живым и целым, он должен хотеть вернуться домой.

Как война меняет человека

Светлана Лазарева уверена: тот, кто побывал на войне, остался на ней навсегда.

Например, вернувшиеся оттуда не спят, и эта бессонница здорово бьет по психике. Все прошедшие СВО объяснили причину: дело в тишине. На фронте постоянно что-то гремит и взрывается, а если вдруг становится тихо, значит, противник что-то готовит. Тишина – это опасность. И организм привыкает к этому правилу, вырабатывается рефлекс. Под выстрелы бойцы спят хорошо, а в тылу, в тишине не могут заснуть.

Вообще, воевать – это как заново родиться. Мозг на войне ставит задачу своему носителю – телу: выжить! Выключает многовековые наслоения социальной среды, и человек узнает, кто он на самом деле. В нем пробуждаются предки, жившие в мире опасных хищников – в те далекие первобытные времена, когда смерть подстерегала на каждом шагу и требовалось всегда быть готовым к бою. На войне выживает сильнейший и злейший. Но после возвращения с войны возникает проблема – куда деть «себя настоящего»? В мирной жизни опять будут втолковывать, что оскорблять и применять силу нельзя, что надо быть толерантным, а когда ругает начальник – молчать. И у ветеранов боевых действий от этого срывает голову.

Лазарева ставит ее на место.

Во время первых бесед Светлана своих пациентов, грубо говоря, успокаивает – снимает острую посттравматику. При этом применяется телесная терапия – что-то вроде иглоукалывания, но пальцами. Светлана выясняет, какие раздражители вынуждают ее пациентов действовать неадекватно. После этого она сажает их за специальный прибор «Сигвет».

После выступления Лазаревой на одной из научных конференций к ней подошел кандидат медицинских наук, сотрудник Санкт-Петербургского научно-исследовательского института физической культуры Ярослав Голуб – создатель «Сигвета». Он много работал с паралимпийскими сборными России по разным видам спорта. Голуб предложил Лазаревой опробовать свой прибор, его тогда еще его только начинали применять. Сегодня «Сигвет» имеет лицензии и успешно используется, в том числе в некоторых воинских частях. А Светлане Лазаревой без этого прибора уже сложно представить свою работу. С одной стороны, он фиксирует уровень стресса по движению глаз, а с другой стороны, через зрение, слух и вибрации благотворно воздействует на человека. И тот как бы по-другому переписывает свою травматическую ситуацию – воспринимает ее спокойно и более отстраненно.

Пациенты уезжают от Лазаревой в свои города с поправленной психикой, но неизвестно, что с ними будет дальше, не случится ли новый срыв. Светлана считает, что в России надо создавать центры помощи ветеранам СВО, но не стационары, где пациенты сходят с ума. Надо выстраивать целую систему реабилитации, трудоустройства, поддержки.

Как ни парадоксально, благодаря войне многие семьи смогли в жизни подняться – выплатить ипотеку, сделать ремонт, отдать детей в платные кружки. Но что дальше? На войне человек получал около 200 тысяч, а по возвращении на гражданке ему предлагали 20–30 тысяч (если он жил не в Петербурге или Москве). А если у него нет руки или ноги? Да, он получит свои единовременные выплаты, но всем инвалидам-колясочникам нужно делать в своих прежних квартирах ремонт – убирать пороги, переоборудовать туалеты и ванные, ставить в подъезде пандусы. И вообще, деньги имеют свойство заканчиваться. А что потом? Жить на 8 тысяч пенсии по инвалидности, задается вопросом Светлана Лазарева.

Среди ампутантов – ее пациентов – есть настолько сильные люди, что она не сомневалась – эти парни в жизни поднимутся, встанут на ноги во всех смыслах. Но все же таких меньшинство. Остальным очень нужна поддержка – их близких, но еще в большей степени – государства.

Светлана вообще считает, что лучшая психологическая помощь – материальная.

– Нам нельзя повторять опыт ветеранов Чечни. Стране было не до нас. В нашей бригаде начальники штабов, командиры батальонов, чтобы прокормить семьи, по ночам таксовали. Каждый второй срочник из тех, кого знаю, закончил плохо – шел в бандиты, садился в тюрьму или на наркоту, алкоголь. Если государство по-настоящему будет помогать ветеранам СВО, обеспечит им будущее, то только одним этим шагом снимется половина проблем на годы вперед. И тогда люди со своей жизнью как-нибудь сами без психологов разберутся.

Авдеевка скулит о помощи

На СВО одни люди убивали, а другие, рискуя жизнью, спасали зверей

В начале 2024 года один из военкоров опубликовал фотографию из только что освобожденной Авдеевки: две кошки прижались друг к другу в руинах дома. «Время ми-ми-ми. Вообще, коты на фронте – это особый вид зоопарка…» – подписал автор свой снимок. А хозяйка донецкого приюта помощи фронтовым животным «Кошкин Дом» Евгения Михайлова увидела на фото не зоопарк, а трагедию: жмущиеся друг к другу две живые души, которым холодно и страшно и которые с большой долей вероятности, оставшись одни в разрушенном пустом городе, скоро погибнут… Многие люди даже не догадываются, насколько трудно выживать животным в зонах боевых действий.

Спасения рядового Васи

Таких Авдеевок много. После освобождения долго стояли пустыми и закрытыми для въезда в ожидании разминирования превращенные в руины Попасная, Бахмут, Соледар и другие населенные пункты. Остававшееся там население эвакуировали. А как выживать вчерашним домашним животным в покинутых людьми городах?

Евгения Михайлова.

Фото предоставлено приютом «Кошкин Дом Донецк»

Да и в относительно благополучном Мариуполе происходило нечто подобное. На сайте «Кошкиного Дома» можно прочесть историю кота Васи, который в прошлой жизни жил с семьей в мариупольской многоэтажке возле автовокзала. С началом боевых действий люди уехали, а Васю просто выпустили в подъезд, где местных животных подкармливала добрая женщина Валентина. Выдвигался хозяевами и такой аргумент: «Кот умный, не пропадет». Так домашний Вася стал привыкать к тому дикому, что происходило вокруг.

После освобождения Мариуполя хозяева не вернулись. А разрушенные дома стали сносить. Валентина же переселилась на другой конец города. Когда волонтеры приюта приехали в тот район, где жил Вася, ахнули: домов не было, кошек – тоже. Но когда позвали, откуда-то вылез и посеменил к ним Вася… В итоге он был пристроен в хорошие руки и, как написано на странице приюта, «воспушал».

Спасенный Вася. Фото предоставлено приютом «Кошкин Дом Донецк»

Летом 2022 года после сноса жилого района, прилегающего к заводу «Азовсталь», где из живого остались только коты, волонтеры вывозили их оттуда целыми днями. А ночами ехали к границе, на которой были чудовищные очереди из автомобилей, и пешком перетаскивали кошек через нее. С той стороны границы их уже поджидали люди из разных уголков России, принимавшие партии животных и увозившие их в мирную жизнь.

– 3–4 пеших «прогулки» мы делали с переносками в руках, в зубах и на ушах. А потом, уже глубоко за полночь, падали на нейтральной полосе возле пункта проекта «Неравнодушные»… Несколько часов сна в машине до конца комендантского часа, затем 55 км по взорванной войной дороге – так описывают волонтеры ту операцию по спасению мариупольских кошек.

– Меня постоянно спрашивают: как вы можете спасать животных там, где гибнут люди? Но помощь животным – это и есть помощь людям, потому что часто за историей собаки или кошки стоит человек, который сам нуждается в помощи, – говорит Евгения Михайлова.

Авдеевку едва освободили, а в «Кошкин Дом» уже начали обращаться некоторые ее уцелевшие жители, которые хотели, но не могли эвакуироваться из-за того, что к ним прибились животные. У кого-то несколько кошек и собак, у кого-то – коровы. И они не могли их бросить.

Увы, так себя по отношению к животным ведут далеко не все.

Собаки живучее кошек

В Сети можно найти рассказы наших военных о том, как жители, покидая села, бросали своих питомцев. И ладно бы только бросали, так еще и оставляли собак на цепи, кур и гусей – в вольерах. Умирать голодной смертью. Например, во время наводнения после подрыва плотины Каховской ГЭС в Алешках и Голой Пристани наши военные, рискуя попасть под обстрел, на лодках спасали животных. Вода все прибывала, у какой-то собаки из воды торчал уже только нос, и, пока один солдат возился с ее цепью, второй давал ей дышать через трубочку…

А потом, когда вода спала, брошенные обессиленные животные сами шли к людям – прибивались к военным, и возле их расположения сам собой создавался зверинец.

Эта кошка просидела на заборе больше недели.

Фото предоставлено приютом «Кошкин Дом Донецк»

В июне 2023 года волонтеры «Кошкиного Дома» тоже ездили в Голую Пристань, плавали на лодках – спасали животных.

– В основном это были кошки. Собаки справлялись с этим бедствием лучше. Они могли доплыть до какой-нибудь плоской крыши. А кошки оставались там, где их застигла вода. Сидели по несколько дней на дереве без сна, еды и воды. Мы их забирали обезвоженных, истощенных, практически в состоянии зомби. Они нас не слышали, их глаза смотрели сквозь нас, – вспоминает Евгения Михайлова.

Всего волонтеры приюта вывезли из Голой Пристани 216 кошек и несколько собак.

Собака-мама смогла вынести своих щенков через дырку на крышу дома. У нее не было молока и сил скулить.

Фото предоставлено приютом «Кошкин Дом Донецк»

В июле 2023-го работники приюта впервые приехали в Бахмут. Город уже был освобожден, но обстреливался. За их машиной погнался дрон, а «дроноотсекателя» у них тогда еще не было. Евгения с коллегами мчались по улицам, пытаясь уйти от преследовавшей их «птички».

Эта собака тонула, ее вытащили какие-то неравнодушные люди и положили возле столба. Она была так слаба, что не могла встать

В итоге заехали во двор какой-то многоэтажки и уперлись в тупик.

– Мы оставили машину и нырнули под ближайший фундамент, – рассказывает Евгения Михайлова. – И в этот момент заметили возле дома ободранного, тощего кота. Он явно испытывал страх перед людьми. Мы быстро вернулись к машине за котоловкой, зарядили ее едой и поставили. Кот буквально влетел в котоловку и стал давиться едой. Вокруг раздавались взрывы, рядом были люди, которых он боялся, но страх умереть от голода пересилил все остальные.

Кот из Бахмута. Фото предоставлено приютом «Кошкин Дом Донецк»

Кот был дикий. Когда его отвезли в Москву, в семью, прятался, боялся всего, не давал протянуть к себе руку – шипел, предупреждал, что цапнет. Но всего через неделю жизни в домашней обстановке начал оттаивать. А через полгода стал замечательным ласковым котиком. Шансов выжить в Бахмуте у него не было никаких.

Котята, поседевшие от ужаса

Интересно, что к марту 2024 года «Кошкин Дом» смог вернуть больше 200 животных прежним хозяевам – людям, которые экстренно эвакуировались и в спешке не смогли найти свое животное или оно вырвалось, убежало.

Такой случай произошел с котиком из Попасной. В этом городе раньше жило 20 тысяч человек, а после освобождения осталось 200. Попасная практически вся была разбита и закрыта, туда имели доступ только военные и некоторые волонтеры по специальным согласованиям. «Кошкин Дом» периодически привозил продукты одной местной бабушке. А к ней приблудился чудом выживший котик. Бабушка его подкармливала. Потом отдала волонтерам, и в день нашего разговора с Евгенией Михайловой кота по фото на сайте приюта узнали его прежние хозяева, уехавшие в Москву. Оказалось, что, когда они в марте 2022 года под бомбежками покидали Попасную, не смогли найти кота. Два года он как-то сам выживал – но за это время не утратил контакта с людьми. И в итоге был отправлен в свою семью.

Ужасы войны позади. Фото предоставлено приютом «Кошкин Дом Донецк»

Отдельная тема – животные в окопах. Многие военнослужащие заводили кошек, чтобы они ловили мышей. Едва ли не в каждом подразделении находился свой кошатник или собачник.

Едва ли не в каждом блиндаже селилась какая-то животина, а то и несколько.

Это люди убивают друг друга, а кошки с собаками на войне часто находят общий язык. Иеромонах Макарий (Мантров), который начал ездить в Донбасс еще до СВО, рассказал о поразительном проявлении окопной дружбы собаки и кошки, живших в одном из подразделений ополченцев. Когда начинался обстрел, собака хватала кота за шкирку, кидала вниз и накрывала собой.

С точки зрения психологов, для человека на войне хорошо, если он имеет возможность подержать на руках или погладить какой-то теплый комочек. Но хорошо ли находиться на передовой для животного?

Зимой 2024 года из-под Авдеевки в «Кошкин Дом» привезли кошку с двумя котятами. Они чудом выжили в блиндаже, куда угодил снаряд.

Этот пес получил пулю в позвоночник и ползал по улицам Шахтерска. Фото предоставлено приютом «Кошкин Дом Донецк»

В приюте постоянно оперируют собак и кошек «с пулей в позвоночнике», «с разорванным задом», «со множественными игольчатыми переломами». Попадает в людей, попадает и в животных. Но братьям меньшим – труднее.

– Артиллеристы во время выстрела закрывают уши и открывают рот, чтобы уменьшить нагрузку на барабанные перепонки. Человек со временем привыкает к разрывам снарядов. Но у животных слух в десятки раз острее, – объясняет Евгения Михайлова. – И такие звуки для них просто губительны. Я смотрела видео с военнослужащим, рассказавшим, что черный котенок, попавший под минометный обстрел, через сутки стал белым – совершенно седым от перенесенного ужаса. Проблема животных на линии фронта в том, что им там не место. Их нужно оттуда вывозить.

И животных вывозили. Порой даже с риском для жизни. Так, на передовой в Никольском, где находится знаменитый Успенский монастырь, военные сами забирали животных с позиций и передавали монахине Анисии, а отец Диадор отвозил их в «Кошкин Дом». Во время одного из последних рейсов приехавшую «эвакуационную машину» атаковали дроны – монахи и прибывшие за животными волонтеры чудом не погибли.

Звери рассказывают людям о войне

Нередко военнослужащие не могли взять окопных кошек и собак с собой при смене позиции и в этом случае тоже обращались в приют. А некоторые просили отправить зверушек, к которым привязались, к себе домой. «Кошкин Дом» и тут приходил на помощь. Случилась, например, такая история.

Кот, эвакуированный под огнем из Никольского.

Фото предоставлено приютом «Кошкин Дом Донецк»

Боец в зоне боевых действий спас собаку – выходил и выкормил ее, передал в приют. А самого тем временем ранило, и он оказался в госпитале в Ростове-на-Дону. Там с разрешения руководства госпиталя ему устроили встречу с его питомцем, который оттуда поехал к нему домой в Екатеринбург и уже там дожидался своего фронтового хозяина.

«Кошкин Дом» отправляет зверей по России разными способами. Например, у РЖД есть услуга доставки животных без сопровождения в специальном купе, где проводник ухаживает за ними в пути, а потом выдает получателям.

Митя из Мариуполя теперь живет в Тюмени.

Фото предоставлено приютом «Кошкин Дом Донецк»

Всего за два года СВО волонтерская команда приюта из пяти человек смогла вывезти из зоны боевых действий 4 тысячи животных (в основном кошек и порядка 120 собак), которые нашли новый дом в разных регионах России. Все они изначально были ранены, контужены, истощены или облеплены паразитами. В приюте их лечили, прививали, стерилизовали. Среди пятерых волонтеров – три ветеринара. В том числе и сама хозяйка приюта Евгения Михайлова.

– Мы сами ставим нашим животным диагнозы, сами их оперируем, – говорит она. – У нас для этого есть ветпункт, оборудованный всем необходимым: анализаторами, УЗИ, рентгеном… Мы выхаживаем их и дальше отправляем в мирную жизнь уже относительно стабильных животных. Некоторых еще надо долечивать, но в основном просто кормить и любить. И таким образом люди из мирной части России соприкасались с этой войной, которая находилась далеко от них по расстоянию, но близко в душе.

Часть 3

Чудеса

Рай на войне

Алтарник Олег Мухин рассказал об особом месте в Донбассе, куда надо привозить депрессивную столичную публику

Олег Мухин – алтарник в храме, а еще бизнесмен. У него уже растут внуки. Когда началась СВО, он понял, что не может находиться в стороне, потому что это война его поколения. «Произошедшее с нашим обществом и страной – это то, что мы упустили, когда были молоды. Неважно, сознательным было упущение или нет, но сейчас за него платят наши дети», – убежден Олег.

Олег Мухин: на фронте есть место доброте.

Фото предоставлено Олегом Мухиным

Он считает, что самый больной вопрос наших дней – состояние духа. А любая армия воет в первую очередь духом. Для того, чтобы укреплять его, Олег Мухин стал ездить на фронт, помогать военным священникам.

Чудо с хулиганом

В одну из поездок он познакомился с 24-летним парнишкой с позывным Опер, бывшим донецким городским хулиганом, который воевал с 2014 года.

Тот рассказал такую историю. Три года назад в их подразделение приезжал православный священник и произнес Иисусову молитву: «Господи, Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй меня грешного». И она почему-то запала Оперу в душу. С тех пор как их позиции начинала крыть арта или надо было идти на штурм, молитва сразу всплывала в его голове. Однажды, когда втроем готовились атаковать вражеский опорник, они с напарником лежали на земле сверху, а третий находился в окопе, накрытом бетонной плитой. Поступила команда на штурм, Опер с товарищем вскочили и только сделали первые шаги, как в пяти метрах от них разорвался 155-мм снаряд. В этот момент в его голове опять сразу же пронеслась Иисусова молитва. И их с товарищем взрывом сдуло как ветром. Когда поднялись на ноги, обнаружили, что у обоих ни единой царапины. А третий боец, сидевший под бетонной плитой, – «трехсотый» (раненый).

Опер расценил это как чудо. Да и как иначе относиться к такому?

– Кто-то может сказать, что раз мы связаны с Церковью и живем этим, то и притягиваем факты за уши, – говорит Олег Мухин. – Но Опер был абсолютно невоцерковлен, даже крест не носил. Если такой человек объясняет свое спасение молитвой Иисусу, какое здесь притягивание? И подобных случаев очень много.

Русский медведь и его святая дубина

Однажды Олег Мухин побывал в селе Никольском. Это место особое. Там находится Свято-Успенский Николо-Васильевский монастырь, основателем и первым настоятелем которого был старец Зосима (Сокур) – в Донбассе его чтят как святого. Он закончил свой земной путь в 2002 году, но предсказал все, что позже случилось. Говорил, что гнев Божий – война – приближается стремительно, что с Киева – матери городов русских покатится колотня по всему миру и будет кругом беснование. Что Киево-Печерская лавра падет. Что настоящим священникам придется в тюрьме посидеть, а настоящим верующим, какие бы ни были объявлены в Киеве автокефалии – ни каноничные, ни беззаконные, надо строго держаться Русской православной церкви, ибо спасение – только в ней. Старец Зосима в грядущей «колотне» предсказывал победу России, говорил, что русский медведь спит, терпит, но, как проснется, возьмет в лапу святую дубину и начнет крушить зло.

Старец Зосима построил в Никольском красивейший монастырь. Во время войны он находился на линии боевого соприкосновения и был сильно разрушен. Но в нем оставалось около 50 братьев и сестер – примерно треть от первоначального состава. Они продолжали служить в нижнем храме. Остальные монашествующие перебрались в Донецк и Волноваху.

Старец Зосима.

Фото с официального сайта Свято-Успенской Николо-Васильевской обители

Олег Мухин вместе с другом-священником приехал на позиции в Никольское покрестить, исповедать, причастить русских воинов, державших там оборону.

Это был трудный заход. Все время что-то мешало. Сначала тяжелая обстановка по дронам, то есть ясная погода. Потом она наконец испортилась, установился туман, и, следовательно, дронов в небе можно было не опасаться, но сломалась машина. Когда все-таки выдвинулись, сломался замок на шлагбауме, и долго не могли выехать из расположения части. Уже в пути выяснилось, что бак, в котором был бензин, не работает, а в том, который работал, его почти не осталось. Словом, добирались с препятствиями на каждом шагу. Ночевать довелось в монастыре. А в пять утра проснулись и решили, что они в раю.

– Нас разбудило удивительное пение. Богослужение в этом монастыре начинается в пять утра и длится до двенадцати. Там на службе ничего не сокращают: читают и поют все, что положено по чину. И это настолько красиво! Мы стояли как завороженные. За стенами храма что-то взрывалось, бомбилось, стреляло, а внутри в это время шла удивительная служба, – вспоминает Олег Мухин.

Вот таким монастырь был до войны.

Фото с официального сайта Свято-Успенской Николо-Васильевской обители

В Никольском перед тем, как добежать до ближайших развалин, надо было пару минут стоять и вглядываться в небо, не висит ли там дрон. Монахи монастыря периодически получали ранения, но все это не мешало им оставаться доброжелательными светлыми людьми. Олег Мухин таких раньше никогда не встречал. Считает, что в Никольское надо привозить всякую депрессивную столичную публику, чтобы она увидела, как должен относиться к жизни настоящий верующий человек.

Духовник Олега Мухина научил его правилу: если делаешь какое-то дело и все идет гладко, значит, точно оно от лукавого, а хорошее дело всегда сопровождается препятствиями и искушениями. Так что все их задержки и препоны в пути объяснимы. Ради того, чтобы попасть в Успенский монастырь – в этот рай на войне, – их стоило претерпеть.

Бог дает шанс

На фронте Олег Мухин понял, что СВО – момент истины. И для людей, и для церкви.

Большинство бойцов на фронте вроде и были крещеные, но все равно далеки от Бога. Они могли носить крестик, поверх него чей-нибудь зуб и еще амулет какой-нибудь бабки – авось что-нибудь да сработает, защитит. Многие не знали, что такое причастие.

Причину СВО Олег Мухин видит в том, что мы отошли от Бога. Так далеко отошли, что у Него не было другого способа вернуть нас кроме как через войну – по-другому нам уже не понять.

Олег Мухин признается, что в начале спецоперации у него было пессимистичное мнение о состоянии российского общества и особенно молодежи. Но когда стал ездить на СВО, удивился количеству здравых, хороших, достойных людей – и молодых, и зрелых. На которых государство может опираться. К сожалению, именно эта часть общества гибла.

– Мы приезжали под Работино в штурмовой батальон. Через полтора месяца их вывели на доукомплектование. В одной роте осталось 32 человека, в другой – 23, в третьей – 15, – вспоминает Олег Мухин. – Без слез невозможно думать об этом. Потому что половина ребят в батальоне были молодые, симпатичные, достойные, уже научившиеся думать. А мы их теряли. Теряли лучшую часть общества. И если вся страна большей своей частью не сделает поворот в эту лучшую сторону, если не наберется критическая масса правильных людей, то все жертвы, которые мы понесли в СВО, будут напрасны.

Заговоренный

История штурмовика-добровольца Владимира Семенова из Псковской дивизии ВДВ, который на войне разучился бояться

Первым участником СВО из Карелии, портрет которого в республике разместили на уличном баннере, стал доброволец-десантник из Кондопоги Владимир Семенов. Спецоперация на Украине стала его второй войной (в 1999–2000 годах он воевал в Чечне). Или даже восьмой. Потому что СВО разделилась для него на семь маленьких войн – шесть раз прерывалась из-за ранений. Хотя по накалу и интенсивности боевых действий каждый из этих коротких военных отрезков «маленьким» никак не назвать. В теле Владимира Семенова в память о них сидят пять осколков. Он считает, что жив молитвами мамы, которая умерла через полтора месяца после его ухода на фронт. Владимир награжден медалью «За отвагу» и орденом Мужества. Он не только герой войны, но и отец-герой, в самый разгар СВО у него родилась пятая дочь – ей дали имя Мирра.

Человек войны

Владимир говорит, что Чечня похожа на Украину. Особенно на Херсонскую область. Такая же грязь.

– Мы называли Чечню пластилиновой страной, потому что постоянно копали опорные пункты, а там такая глина, что липнет к сапогам и отрывает подошвы. Мы были грязные чумазые срочники, – вспоминает Владимир Семенов. – Однажды на броне поехали в горы, наш БТР подорвался на фугасе. Всех выкинуло. А впереди перед нами так же взорвали собровцев. Я вытаскивал их водителя – осколок вошел ему в голову, и из нее пеной выливался мозг. Наверное, после этого я преодолел какой-то психологический барьер – страх как отшибло. И на СВО уже не боялся.

Фото предоставлено Владимиром Семеновым

О своем решении уйти на спецоперацию он объявил жене Ольге 8 июля 2022 года.

– Это был День семьи, любви и верности. Муж сказал: «Ходил в военкомат, отправляюсь на войну», – вспоминает Ольга Семенова. – И все: решил – сделал. Я его не отговаривала, понимала, что бесполезно. Дочки сначала не знали, мы им сказали, что папа уезжает по делам.

К тому моменту Владимир выучился на юриста, но работал не по специальности – прокладывал линии интернета, имел свое хозяйство, коров. А воевать добровольцем в 76-ю Псковскую воздушно-десантную дивизию ушел по причине, которая многим покажется странной: думал, съездить на три месяца посмотреть на современную войну, сравнить с той, через которую прошел на Кавказе. Признается, что относился к своей поездке как к турпоходу. Но уже на месте мотивация изменилась.

– Когда наш полк колонной проходил через город Токмак, все его жители вышли на улицу – дети, старики. Некоторые молились. Одна бабушка встала на колени и сказала: «Спасибо тебе, русский солдат! Только не пускайте их снова сюда». Я был на броне, у меня аж слезы на глаза навернулись, – рассказывает Владимир. И три месяца, на которые он изначально заключил контракт, растянулись для него больше чем на два года.

Вылет на СВО. 2022 год.

Фото предоставлено Владимиром Семеновым

Спецоперация на Украине началась для Семенова 22 июля 2022 года. А уже через три дня после прибытия в пункт дислокации на правый берег Днепра их подняли ночью – нужно было срочно отбить блокпост под Андреевкой, там сильно потрепали ополчение из ЛНР.

– И вот мы – парни, только приехавшие с гражданки – сидим в «КамАЗе», нам дали по четыре магазина. Комбат говорит: «Против нас четыре батальона, они все обдолбаны наркотой». Под утро привезли на место, сказали: «Бой впереди в полутора километрах». Вышли ротой, но по пути все куда-то пропали – остались я, боец с позывным Куба и расчет ПТУР. Вдруг из лесополосы выезжает фашистский (Владимир в разговоре все время использовал применительно к противнику это слово. – В. Ч.) танк и прямо на нас. Но тут из соседней лесополки выбегает дед с гранатометом «РПГ-7» и бах по нему! Танк встает, из него выпрыгивают фашисты и удирают в «зеленку», а подбежавшие луганские ополченцы закидывают в люк танка гранаты. Мы меняли этих луганчан – они все были преклонного возраста.

Занимали позиции в спешке, не зная, кто где находится – из-за этого возникала путаница. Когда Семенов оказался в окопе, на него выехал танк. Он уже собрался кинуть в него гранату, но из люка вылез танкист: «Стой! Свои. Не нервничай так».

Луганчане еще оставались поблизости – их опорник располагался левее. Вечером старшина роты десантников отправился к ним, чтобы договориться о взаимодействии, и пропал. Командир роты послал следом за ним Владимира и еще двух бойцов.

– Идем в «зеленке», и вдруг вижу растяжку. Чеченский опыт помог: обратил внимание, что трава в одном и том же месте разная – рядом со свежей пожухлая. Сразу понял: что-то не то – и увидел две гранаты, привязанные к деревьям. Но зачем луганчанам ставить растяжку в нашу сторону? Подползли ближе – метрах в двадцати впереди услышали украинский говор.

Позже выяснилось, что луганчане, не предупредив псковских десантников, покинули свой опорник и его занял противник. Старшина роты, отправившийся туда, попал в плен – его потом обменяли. Он рассказал, что в плену ему сломали пальцы и несколько раз выводили на ложный расстрел.

А тогда командир, узнав, что слева теперь находится враг, отправил Владимира с товарищем – Максимом Тепляковым – скрытно окопаться в лесу метрах в пятидесяти от противника и сообщить, если тот пойдет в нашу сторону.

– Мы сели в «зеленке». Ночью к нам подошла группа из семи разведчиков, они должны были фашистов штурмануть. Я принял решение идти с ними, а иначе зачем приехал в десант – в окопах сидеть? Раннее утро. Думали, они от нашей внезапности при первых выстрелах убегут. А вместо этого с их стороны начался шквальный огонь. Оказалось, фашистов там сидело почти 300 человек, они готовились к штурму наших позиций. Максим отстреливался очередями из пулемета. Один из разведчиков, позывной Святой, говорит ему: «Макс не стесняйся, дай-ка сюда», берет пулемет, встает с ним в полный рост. Вокруг него пули летят, ветки сбивают, а он, пока не расстрелял весь боекомплект, не залег. А потом еще прикрывал наш отход.

Они доложили по рации об огневом контакте, передали координаты противника. И по нему был нанесен артиллерийский удар. Командир дивизии потом рассказал, что украинцы в тот самый момент сами собирались идти на штурм, хотели прорвать фронт в этом месте. Снаряды посыпались на их головы, когда они еще не успели построиться в боевые порядки: было убито порядка 150 человек.

Портрет штурмовика в естественной среде.

Фото предоставлено Владимиром Семеновым

Враг тоже вел мощный обстрел.

– Когда мы отходили, нам вдогонку били два танка – двух разведчиков тяжело ранило, меня контузило, – продолжает Владимир Семенов. – Я все видел вокруг, как в замедленной съемке. Услышал крик командира роты: «Пацаны, помогите». Заползаю к нему в окоп: у него рука перебита осколком, кровь хлещет, а рядом лежит еще один солдат – его серьезно контузило. Я зажгутовал командиру руку, доложил по рации, чтобы нас встречали в пункте эвакуации, так как он потерял много крови. И мы пошли через две лесополки. Командир о меня опирался, а контуженный солдат брел следом.

Если бы противника на этой оставленной луганчанами позиции случайно не обнаружили, погибло бы гораздо больше людей, так как врага с той стороны не ждали.

За этот бой Владимир Семенов был представлен к ордену Мужества, но так его и не получил.

Под Андреевкой Владимир пробыл 33 дня. Стояла жара, воды выходило по полтора литра на человека в сутки, еду собирали в лесу – луганчане зарыли в лесополосах много сухпайков.

Противник постоянно их обстреливал и пытался штурмовать. Все вокруг было усеяно трупами, которые было нельзя ни эвакуировать, ни закопать, в воздухе стоял смрад. Их рота таяла. Погиб его товарищ с позывным Куба.

– У него была расколота голова, когда я вытаскивал его из окопа, мне на сапог выпали его глаза и снизу на меня смотрели. А я думал, как же его теперь без глаз хоронить, – вспоминает Владимир.

Наконец, 26 августа, их роту вывели на доукомплектование. Но в этот же день противник начал свое наступление, смял нашу оборону, и уже утром 27-го подразделение Владимира Семенова срочно возвратили на передовую.

Сначала нужно было элементарно понять, где находится враг, для этого ему навстречу отправили разведгруппу из двенадцати человек во главе с командиром батальона. Из них восемь добровольцев, включая Семенова. Довезли до поселка Безымянное, оттуда пешком – до Сухого Ставка.

– Там мы увидели множество вражеской техники. Доложили командованию, наши быстренько стянули силы на этот участок. Командир полка передал по рации: «У вас три минуты, чтобы оттуда уйти». Мы стали отходить. А фашисты вдруг двинулись прямо за нами, как в фильмах про войну – танки, цепи пехоты. Между нами было не больше километра. И в этот момент по ним полетело все, что только могло: работали наши авиация, артиллерия. Их танки ездили прямо по своим убитым и раненым. Они кидали технику в поле и убегали.

Отбоявшись свое в 18 лет в Чечне, Владимир Семенов совершал много того, на что не решались другие. В интернете разошлось видео, как среди бела дня на открытой местности он пополз доставать дрон противника, упавший между русскими и украинскими позициями.

Он не только подбивал вражескую технику, но и пробирался к ней в серую зону – снимал с бронемашин пулеметы.

Штурмовики-десантники на Херсонщине. Слева позывной Сказка, справа Сокол – оба погибли. Сказка посмертно стал Героем Российской Федерации.

Фото предоставлено Владимиром Семеновым

Однажды враг пытался их позицию обойти, но группа Владимира совершила контробход и уничтожила украинскую ДРГ. Тогда ему в руку попал осколок гранаты, но он не вышел из боя. Месяц воевал с перевязанной рукой. Был отправлен в госпиталь лишь по настоянию командира, который написал еще один рапорт на представление Семенова к ордену Мужества.

Шли месяцы – июль, август, – а жена Ольга не имела от Владимира с передовой никаких вестей. Она не знала, что с ним и где он находится. И получить информацию было неоткуда – в то время существовали проблемы со связью. А уже стали появляться вдовы, семьи, у которых мужья пропали без вести, но они продолжали ждать и надеяться.

– Меня от тяжелых мыслей отвлекали четверо детей, – вспоминает Ольга. – Наконец в сентябре раздался единственный звонок: «Вышли, жив!» Меня захлестнули эмоции, слезы.

Контракт у Владимира заканчивался 13 октября 2022 года, но до его возвращения было еще далеко. В сентябре началась мобилизация, и всех по указу оставили на фронте. Да Владимир и сам не собирался бросать своих парней. В сентябре умерла его мама, а он даже не смог приехать домой с ней проститься. Владимир считает, что мама стала его ангелом-хранителем и сильно молится за него на небесах.

А жена Ольга стала волонтером.

– В то время когда муж пошел добровольцем, еще не было никаких выплат, и зарплата была намного меньше, чем стала потом. Нам пришлось экипировать его на фронт за свой счет – покупать бронник и каску, медикаменты, продукты, личные вещи, особенно обувь, которая изнашивалась очень быстро, и форму им летом выдали не того размера, – рассказывает Ольга Семенова.

Она и другие семьи Кондопоги стали делать сборы для своих мужей и их сослуживцев. Горожане покупали, приносили то, что нужно на фронте. Ольга показывает фото самой первой партии посылок, адресованных Владимиру и его другу – в ней 20 упакованных довольно больших ящиков с вещами, продуктами, медикаментами. И такие передачи она стала отправлять ежемесячно. Их отвозили водители-волонтеры на личных машинах. Один раз даже удалось найти спонсора, который купил всему взводу Владимира зимние ботинки, и их торжественно вручали на передовой в сыром осеннем лесу.

– Они там на фронте и молодые, и старики, кто-то с опытом войны, кто-то с опытом стрелялок в интернете, но все встали на защиту, потому что война пришла в наш дом, – говорит Ольга Семенова. – Мы дома – в теплых кроватях, в холодильниках – продукты, дети спокойны, накормлены, а они там на передке, и к ним помногу дней даже нельзя было доставить воду из-за того, что ее было далеко и опасно нести. Им там нужна была помощь. Они наши мужчины. А мы их тыл.

«Ты умер?» – «Нет, звездным небом любуюсь»

После госпиталя Владимира направили на другой участок фронта – в Кременской лес. Там он опять встретился с луганскими ополченцами, и всем им опять было лет за шестьдесят. «Зачем идете воевать в таком возрасте?» – спросил он у одного из них. Тот объяснил: «Мне сказали: либо ты, либо сын».

2 февраля началось наше наступление. Стояла задача полностью занять Кременской лес. На штурм одновременно пошли 14 тысяч человек. На каждом опорнике противника, который предварительно выявили с дронов, находились от 9 до 14 человек. Наступлению предшествовала артпоготовка.

– Артиллерия хорошо отработала. Так, что фашисты откатились назад на два километра – оставили много пустых опорников. Побросали кучу натовских тепловизоров и своих убитых, в том числе нескольких поляков – их документы мы передали «фэбэсам».

По словам Владимира, обычно опорник штурмуется тремя группами, идущими друг за другом. Первая выявляет огневые точки, в составе второй – командир взвода, пулеметчик и гранатометчик – они и решают исход боя, а третья – группа эвакуации раненых. В тот раз командиры допустили ошибку. Быстрое продвижение ввело их в заблуждение, они думали, что и дальше будет так же легко – недооценили врага. Два взвода ушли вперед на полтора километра без артиллерийской поддержки и нарвались на очень плотный огонь. Завязался серьезный бой. У них стал заканчиваться боекомплект. Враг, понимая это и то, что к штурмовикам, сильно оторвавшимся от своих, должны подойти резервы, начал отрезать их огнем – закрывать дорогу возможному подкреплению, стремясь уничтожить и штурмующих, и тех, кто должен был выдвинуться к ним на помощь.

В Кременском лесу.

Фото предоставлено Владимиром Семеновым

Владимир был как раз среди вторых – шел на выручку под огнем с двумя группами и, по сути, на верную смерть. Они смогли пробиться к линии соприкосновения.

– Я увидел, мне машет рукой пулеметчик Юра Сартаков, подползаю – он тяжело ранен в грудь и в живот. Вкалываю ему промедол и вижу, что у меня самого в руке и ноге осколки. Юру вытащили, но у него начался сепсис, и он не выжил в госпитале в Москве. Тот опорник мы взяли, но с большими потерями. Не надо пять лет учиться в академии, чтобы понять, что так воевать нельзя. Надо было поднять дроны, посмотреть, где противник. Задолбить его артиллерией и лишь после этого идти в атаку. Потому что после артобстрела они бы там на опорнике были в ауте – кто-то ранен, кто-то контужен. Было бы гораздо легче их штурмовать. Я два раза ходил на штурм без поддержки артиллерии – это был полный кобздец!

В тот раз Владимир Семенов был эвакуирован в госпиталь аж во Владивосток. Он говорит с улыбкой, что благодаря ранениям узнавал географию страны.

Лишь после этого ранения спустя восемь с половиной месяцев ненадолго приехал в отпуск домой. А потом опять на фронт – туда же, в Кременской лес командиром взвода.

Бои в Кременском лесу длились около года.

Фото предоставлено Владимиром Семеновым

Его подразделение продолжало продвигаться вперед. 3 апреля для Владимира возобновилась война, а 18-го его снова ранило, и он опять не покинул позиций. Но осколки засели глубоко в ноге, началось заражение, и 22-го начальство отправило его к врачам в Рубежное, а дальше он ничего не помнит.

Очнулся в госпитале с пробитой теменной костью. Оказалось, машину, на которой его эвакуировали, по пути подорвали: у Старобельска она попала под минометный обстрел. Владимир был единственным выжившим. Его нашли и доставили в госпиталь. На этот раз направили на излечение в Северную Осетию.

– У меня была частичная потеря памяти. Проснулся ночью в палате и несколько минут не знал, кто я. Мне сказали, что для такого ранения головы это нормально и последствия еще будут сказываться какое-то время.

По выздоровлении Владимир Семенов опять попал в Кременской лес. Шло наступление на Червонную Диброву. 15 июля он спас жизнь двум снайперам. Одного из них – Коляна, позывной Бартез, тоже добровольца – знал давно.

Снайперы ушли вперед, Семенов оставил им свои координаты на случай экстренной связи и прилег на пару часов отдохнуть. Но едва заснул, заработала рация. Снайперы нарвались на растяжку. Одному оторвало ногу, а Коляну перебило две артерии, и он истекал кровью.

– Надо было действовать очень быстро. Не надевая броню и каску, я побежал туда с двумя разведчиками. И мы сами чуть не подорвались на другой растяжке. Была ночь, но в темноте увидели блеск проволоки. Разведчики выносили второго снайпера, а я Коляна. Когда срезал ему брючину, он закатил глаза вверх. Спрашиваю: «Колян, ты что, умер?» Он ответил: «Нет, звездным небом любуюсь». Он терял сознание. Мы успели их донести. Врач Коляна потом написал, что он потерял почти два литра крови и умер бы, опоздай мы на несколько минут.

А 27-го Владимир получил ранение сам. Ему дали подразделение мобилизованных – им требовался обстрелянный командир, который бы их немного поднатаскал. 26-го началось наступление.

Их позиции были меньше чем в ста метрах от украинских по разные стороны дороги – так близко, что однажды эвакуационная группа, перепутав, чуть не заехала в окопы врага – подорвалась на своей же противотанковой мине, один из бойцов погиб, другой, раненый, всю ночь полз эти несколько десятков метров к своим.

– Людей не хватало, – продолжает Владимир. – У меня был взвод «три побитых француза» – всего 12 человек. И они не горели желанием идти вперед. Когда пошли в наступление, я вдруг увидел, что рядом со мной никого нет.

По словам Семенова, часть мобилизованных не хотела воевать, многие задавались вопросом, почему не справилась штатная армия, на которую они платили налоги, а теперь их обязали находиться на СВО бессрочно – до полной победы?

В том бою его опять ранило – в ногу осколком. Это был единственный осколок, который из него извлекли.

– Обычно, когда мелкие, сантиметра в полтора кусочки металла горячими застревают в теле и припекают ткань, доктора говорят, что их лучше не трогать. Во мне сейчас пять осколков, так что я всегда звеню, проходя через рамки металлодетекторов.

Причем двумя из этих осколков Владимира будто кто-то свыше пометил. Полученные в разное время, они сидят абсолютно симметрично в левом и правом локтях – прямо под нервами. Врачи очень удивляются, увидев его рентгеновские снимки.

И хоть после некоторых своих ранений Владимир приезжал в отпуск домой, жена Ольга все никак не могла к чудесным спасениям мужа привыкнуть. Признается, что, пока он был на войне, постоянно жила в напряжении и любой «чужой» неизвестный звонок вызывал у нее испуг.

Работино, «контрнаступ»: враг боялся штурмовать

Выполнив свои задачи, десантники передали позиции в районе Червоной Дибровы мотострелкам. А их самих срочно перебрасывали под Работино, где развивалось украинское контрнаступление. Заканчивался август 2023 года. Владимир упросил врача выписать его из госпиталя пораньше – с не до конца зажившей ногой. Воевал, хромая.

Под Работино была своя неповторимая атмосфера. Если в Кременском лесу почва – сплошной песок и окопы осыпались, то в Работино дубовая глина – такая, что не окопаться. Дроны в небе жужжали 24 часа в сутки, из окопа высунуться было невозможно. И техники враг нагнал столько, сколько Владимир не видел на других направлениях.

Псковские десантники меняли тихоокеанских морпехов, сумевших вырыть какие-то щели: на этих позициях долгое время было довольно тихо, но, когда началась ротация, враг, видимо, узнав об этом, открыл бешеный огонь и стал постоянно их штурмовать. Так обычно и бывает, цель – не дать новым людям освоиться, воспользоваться неразберихой, вызвать панику.

Ставя задачу, Владимиру сказали, что отправляют на самую «очковую» позицию – туда, где враг пытается пробить нашу оборону, и, если ему это удастся, две наши роты попадут в окружение. Но при этом в подчинение дали мобилизованных, которые прежде сидели где-то на третьей линии и реальных боевых действий не видели. И не дали связи.

– Мы были так близко к фашистам, что слышали их. Они нас провоцировали, говорили: «Хлопцы, сейчас пойдем убивать этих…» Клацали затворами, давали короткие пулеметные очереди – ждали, что у нас нервы не выдержат – откроем по ним огонь, а они, выявив наши огневые точки, тут же накроют их артиллерией. Пулеметчик сидит – у него руки трясутся. Я ему говорю: «Жди, стреляй, только когда пойдут», – вспоминает Владимир.

Днем их задачей было находиться без движения, просто вести наблюдение и стараться не выдать себя, благо предшественники-морпехи замаскировали позиции «броневетками» и «бронетравой».

Трофейный шеврон.

Фото предоставлено Владимиром Семеновым

Штурмы шли в основном по ночам. Как рассказал комбат, у противника стояла задача за две недели прорвать их позиции и идти дальше на Мелитополь. Среди штурмующих были и женщины. Одна убитая украинка лежала рядом с норой, в которой прятался Владимир Семенов. На Херсонщине он лично находил у убитых вэсэушников пузырьки с таблетками – синтетический наркотик западного производства, употребляя который человек не испытывает страха и боли. А в районе Работино украинские пехотинцы побаивались ходить в атаку.

– Они настолько «очковали», что не жалели боекомплект. В докладах командованию сильно завышали число противостоящих им русских, чтобы переложить всю боевую работу на артиллерию, – говорит Владимир.

Боеприпасов под Работино у врага было с избытком. По каждому обнаруженному нашему солдату били дроны, танки, арта. А вот русской артиллерии за все время нахождения на позициях под Работино Владимир особо не слышал. Снаряды из Северной Кореи, которых так ждали, не вполне оправдали надежд. Артиллеристы говорили Семенову, что они неотбалансированы – часто давали недолет или перелет.

Свое очередное ранение Владимир получил 30 августа, спасая раненого замкомвзвода.

– Он звал на помощь, осколок попал ему в шею, и его парализовало. Никто не решался ему помочь. Пополз я. По мне выстрелили раз десять. Вытащил его к себе в окоп. После этого побежал к разведчикам за носилками и подмогой, чтобы его дальше нести. На обратном пути меня догнал дрон.

Замкомвзовда спасли, его ночью дотащили разведчики – он потом вместе с Владимиром лежал в одном госпитале в Севастополе. А Семенова тогда от взрыва гранаты, сброшенной с дрона, спас бронежилет – сзади он был весь истыкан осколками. Но зацепило руку и ногу.

Можно сказать ему опять повезло.

Вообще, с дронами у Семенова сложились особые отношения. Сброшенные на него гранаты и мины нередко взрывались в каких-нибудь нескольких метрах, но он оставался цел. А много раз вообще не взрывались. Однажды рядом с ним упали сразу две гранаты, и обе просто воткнулись в землю.

Владимир – один из немногих, кто по собственной воле закапывал трупы украинцев. Хотя это тоже было сопряжено с риском. Один ВОГ упал на него как раз во время таких похорон. И тоже не взорвался. Когда тащил за собой другого мертвеца, не знал, что тот заминирован: украинцы положили под труп гранату со снятой чекой – с расчетом, что та взорвется, если русские его перевернут (распространенный «сюрприз», оставляемый вэсэушниками). Но Семенову вновь повезло – он убитого не переворачивал, просто волок по земле к вырытой могиле, граната под ним перекатывалась и не взорвалась.

Владимир заметил, что на войне чаще погибает тот, кто сильно боится… Его самого война сделала верующим. Наш разговор с ним состоялся 5 мая 2024 года после того, как он отстоял ночную пасхальную службу.

В тылу своя война

На войне у Владимира обострилась интуиция насчет других и себя. Как у какого-нибудь зверя. В 2024-м под Работино погибли два его товарища-добровольца, вместе с которыми он уходил на СВО еще в 2022-м. Они отправились в Запорожскую область, заключив новый контракт. Одному из них Владимир говорил: «Не лети. У меня плохое предчувствие». А перед тем как сам чудом выжил во взорванной эвакуационной машине, увидел сон о том, что через месяц, неизвестно почему, окажется дома – так и вышло: после госпиталя в Северной Осетии приехал на реабилитацию.

Когда снайпер Колян уходил на задание, Владимир предложил: «Давай сфоткаемся – вдруг ты не вернешься!» И тот точно бы не вернулся, если бы не он.

Между тем благодаря Коляну его настигла известность. Снайпер, у которого были перебиты нервы и артерии, записал видео о том, как после ранения в первый раз встает с койки. Владимир, который в это время и сам был в госпитале, на сей раз в Севастополе после своего шестого ранения, полученного под Работино, поздравил товарища, а тот в ответ поблагодарил за спасение. Переписку в соцсети увидели журналисты, вышли статьи. Их двоих позвали на телевидение на ток-шоу «Ищу своих» канала «Звезда».

– Этот проект курировал сам Конашенков («говорящая голова» Министерства обороны и главный источник позитивных новостей с фронта. – В. Ч.). Участников передачи согласовывали через спецслужбы и чуть ли не с самим министром Шойгу. Уже была назначена дата эфира. Но он не состоялся, – вспоминает Владимир.

А все дело в том, что в этот момент у него был конфликт с начальством. Шло разбирательство насчет оставленных без внимания нескольких рапортов о представлении его к ордену Мужества. Дошло до того, что его беременная пятым ребенком жена записалась на личный прием к командующему ВДВ, приехала в Москву и вручила ему эти рапорты. И именно в самый разгар разбирательства Владимира позвали на передачу, которую, возможно, увидел бы сам министр обороны.

Владимир в это время был дома в Карелии на реабилитации, пришел по какому-то вопросу в комендатуру, а его… задержали как находящегося в розыске в связи с оставлением части.

– Зная Семенова, который не боится говорить нелицеприятные вещи, непосредственные начальники побоялись пускать его на этот эфир, – рассказывает известный карельский журналист-расследователь, военкор, редактор интернет-газеты «Черника» Алексей Владимиров. Он давно знает Семенова и его семью. – Человек не скрывался, проводил уроки мужества – по всем школам Кондопоги прошел, там дети его облепляли: «Дядя Вова – герой!» А когда в городе появились баннеры и видео про него, военкомат месячный план по набору добровольцев выполнил за один день.

…Следственный комитет отказал в возбуждении уголовного дела – с командировочными документами у Владимира Семенова все оказалось в порядке, но, пока шло разбирательство, эфир передачи был сорван.

Владимир Семенов не только герой СВО, но и герой-отец. С пятой дочерью Миррой.

Фото предоставлено Владимиром Семеновым

Военкор Алексей Владимиров предполагает, что кто-то посчитал: раз у Семенова уже есть один орден Мужества (за бои в Кременском лесу) и медаль «За отвагу» (за штурмовые действия на Херсонщине), то и хватит с него.

Примерно такая же ситуация сложилась с присуждением ему звания почетного гражданина Кондопоги. Кандидатуру Семенова местные депутаты отказались даже рассматривать.

– Он лауреат 2023 года Республики Карелия, его портрет разместили на баннере, а на деньги, полученные за ранения, машину купил. Ну и посчитали: не хватит ли с него ништяков? – продолжает Алексей Владимиров.

И еще была эпопея, когда многодетная семья героя год сидела без газа. Владимир пытался решать эту проблему дистанционно, лежа в госпиталях. В итоге дело сдвинулось с мертвой точки лишь после личного вмешательства главы Карелии Артура Парфенчикова.

Владимир Семенов был отобран в президентскую кадровую программу «Время героев». Написал в тестовом эссе о том, что хочет приносить пользу родной Кондопоге, менять жизнь людей в своем городе так, чтобы из него не уезжала молодежь, чтобы в нем продолжали жить его дочери…

В апреле 2024 года перед Пасхой у Владимира родилась пятая дочь Ей дали имя Мирра. А через месяц отец опять уехал на фронт.

– Он – воин, защитник – это его призвание, – говорит Ольга Семенова, вместо трех месяцев больше двух лет ожидавшая мужа с войны. – К сожалению, здоровье не купишь – осколки так и останутся в его теле и костях на всю жизнь. Но главное – вернулся живой. Я горжусь им и нашей семьей.

СВО как счастливый случай

Священник отец Сергий Оржаховский: Каждый штурмовик в бою видел чудо

Священник из Ленинградской области отец Сергий Оржаховский давно рвался на фронт. Незадолго до своей командировки осенью 2022-го ему случилось побывать в зоне СВО, пообщаться с военными. Ситуация и настроения у людей, по его словам, тогда были просто караул. Оно и понятно. Достаточно вспомнить, что происходило в то время – отступления на фронте, неразбериха с мобилизованными. Но весь этот негатив только усилил в священнике желание ехать на спецоперацию – укреплять воинов, которым было тяжело и которые могли поддаться унынию. Спустя год после того, как его желание осуществилось и он стал окормлять «за лентой» подразделения одной из дивизий Западного военного округа, настроения в войсках, по словам отца Сергия, стали совершенно другими.

Чистилище

Отец Сергий работал со штурмовыми отрядами «Шторм», в том числе с бывшими заключенными. Возвращаясь с боевой задачи, многие штурмовики шли к священнику.

– Они приходят в нашу походную часовню – все на эмоциях ставят свечки, кто-то не может сдержать слез, – рассказывает отец Сергий – Я тоже на эмоциях. Слушаю их истории. Многие ребята свидетельствовали о чудесах. Рядом с бойцом разорвалась мина, он думал, что будет мертв, а он даже не ранен. Кому-то осколки попали в бронежилет, у кого-то прошли рядом с ухом. У каждого из штурмовиков есть такой случай. У каждого! Часто слышал от них: «Меня Бог спас. Потому что каких-то других, логических объяснений произошедшему быть не может».

Фото предоставлено отцом Сергием Оржаховским

Но в случае с заключенными, которых Министерство обороны набрало в «Штормы» по примеру ЧВК «Вагнер», главное чудо – сами эти люди. Отношение к таким добровольцам в обществе неоднозначное. Неоднозначным было оно и в войсках. Отец Сергий наблюдал, как это отношение менялось. Поначалу добровольцев из колоний приняли настороженно, не знали, чего от них ждать. Но потом окружающие, в том числе командиры стали относиться к ним с большим уважением.

– Среди этих людей есть заключенные с большими сроками – лет по десять, им еще долго было сидеть, – говорит отец Сергий. – Но есть и те, кому до выхода на свободу оставалось все два-три месяца. И они все равно пошли в штурмовики, хотя знали, куда идут. Знали, что «Штормы» – это часто дорога в один конец. Там за полгода остается в строю процентов 10, максимум 20. По крайней мере, в тех подразделениях, где я был. То есть для этих людей, почти отсидевших свой срок, было важно не освободиться, а именно пойти воевать за Родину. И еще они увидели в СВО счастливую возможность расстаться с прошлым. Я слышал не от одного, а от многих из них: «Хочу изменить свою жизнь».

Походная часовня.

Фото предоставлено отцом Сергием Оржаховским

Тот же мотив движет не только заключенными, но и людьми на воле. Многие мужчины не удовлетворены тем, как сложилась их жизнь. Некоторые признавались священнику, что чувствовали себя на гражданке почти бесполезными и, если бы не эта война, умерли бы от бухла, от отсутствия интереса к чему-либо. СВО предоставила таким людям шанс совершить что-то важное в жизни. А кому-то – и «положить жизнь за други своя». И отец Сергий не сомневается, за это Бог в полной мере воздал им на небесах.

СВО – это своеобразная перековка. Многие бойцы признавались священнику, что на фронте они на многое стали смотреть иначе, начали дорожить тем, чего раньше не ценили: своими близкими, своей жизнью.

А еще СВО можно назвать чистилищем.

– Посмотрите, сколько всего вскрылось, – говорит отец Сергий. – Мы, конечно, догадывались, что среди наших граждан много неграждан. Но не знали, что они настолько вредные, злобные. А тут дерьмо всплыло. И в нас самих в том числе. Это хорошо. И хорошо, что Бог не дал быстрой победы. Если бы все закончилось еще весной 2022-го, у нас в стране ничего бы не изменилось. Были бы в той же заднице, где и находились. Внешне она, конечно, блестела бы. Были бы все те же прекрасные отчеты. В экономике, в Вооруженных силах, во всем. А так выяснилось, что у нас очень много недостатков во всех сферах. И они очень быстро стали исправляться. И слава Богу. Но жертвы, жертвы… То, что происходит внепланово, в авральном порядке всегда требует надрыва и жертв.

Одно из впечатлений отца Сергия: на СВО не все герои, кто награжден, и очень много ненагражденных геройских ребят. Тут все зависит от ситуаций, от командиров подразделений, от командования более высокого уровня.

– Есть не святые святые. А у меня после командировки на СВО появилось свое определение – негеройские герои. Лично я бы в ноги поклонился простым русским мужикам: тамбовским, воронежским, липецким, орловским, курским. Ребятам-механизаторам. Они соль земли. На них многое держится. В том числе и на фронте.

«Роптать не должно»

Отец Сергий почти за год пребывания в зоне СВО не видел людей озлобленных. Усталость есть, ненависти нет. Общее настроение – терпим, каждый за свой участок несем ответственность.

Особенно устали мобилизованные. Многим из них не нужны были ни награды, ни деньги – только бы домой. Люди больше устают не физически, а психологически. От того, что изо дня в день одно и то же. Но, по наблюдениям отца Сергия, побывав в отпуске, бойцы возвращались на фронт без сожаления. Он и сам через это прошел.

Отец Сергий. Военный священник всегда возвращается на войну.

Фото предоставлено отцом Сергием Оржаховским

Признается, что, когда, проведя безвылазно «за лентой» пять месяцев, оказался в городе, будто вышел из леса. И он, и ребята, вместе с которыми ехал в отпуск, «как дикари» смотрели на людей, на машины, на работающие светофоры. Но «культурный шок» быстро прошел. А потом его снова потянуло на СВО.

– Потянуло потому, что надо было и дальше выполнять свою задачу. Потянуло к людям, которые там остались, с которыми хлебаешь по полной. Не скажу, что они прямо друзья закадычные, но стали так тебе дороги, что ты их уже просто не можешь оставить. Понимаешь, что это будет нехорошо, – рассказывает отец Сергий.

Фронтовой опыт, по его словам, учит человека быть благодарным. За то, что он имеет в жизни. Учит не бухтеть из-за всяких мелочей, которые действительно мелочи по сравнению с тем, что переживают люди в зоне СВО.

– Благодарность – лучшее средство для благополучной жизни и мира с самим собой. У каждого из нас есть очень много, за что нужно Бога благодарить, – говорит отец Сергий. – Я противник ропота, недовольства начальством, поиска виноватых. Делай на своем месте то, что должен, и тогда жизнь будет налаживаться. Это не патриотические лозунги, а христианские правила – делай, трудись, не ропщи. Роптать не должно. Лично я доверяю нашему Верховному главнокомандующему. Далеко не все у нас идеально. Но это не значит, что начатое надо бросить. То, что случилось, было неизбежно. Удивительно, что не случилось раньше.

Бой с Сатаной

История штурмовика ЧВК «Вагнер», которого мама вытолкала из ада

Про этот бой можно снимать фильмы и писать песни. Он почти эпическая иллюстрация того, что происходило на СВО. Иллюстрация русского духа. Этот бой стал последним для Дениса – штурмовика ЧВК «Вагнер». И в этот день он заново родился. Семь минут находился в состоянии клинической смерти. Все произошло в Рождество – 7 января 2023 года на подступах к Бахмуту.

«Только не говорите бабушке»

У Дениса нет ног: правая ампутирована выше колена, левая – ниже колена. С руками тоже не все хорошо. На правой кисти остались только большой палец и мизинец, да и те без верхних фаланг, а указательный, средний и безымянный были оторваны взрывом. Они болтались на жилах и очень мешали Денису ползти, поэтому он сам себе их отгрыз. А на левой руке у него пальцев нет вовсе – отморозил: несколько часов, пока выползал к своим, хватался ими за снег. Кроме того, в него в том бою попали три пули, Денис задрал футболку и показал входные и выходные отверстия.

Мы встретились, когда он проходил реабилитацию в Петербурге. Во время нашего разговора Денис совершенно не выглядел сломанным и даже подавленным. Наоборот, был весел и зол. Напропалую шутил. От него веяло чем-то древним, настоящим, забытым. Возможно, примерно такими были былинные богатыри, которые ни в огне не горят, ни в воде не тонут – ни на войне, ни в мирной жизни не пропадут. Денис показывал свои боевые награды. Он гордится, что воевал в ЧВК «Вагнер», но не стал называть фамилию… Из-за бабушки.

– Она меня воспитывала с года и, грубо говоря, до того момента, пока не попал на войну. Бабушка думает, что я до сих пор воюю. Я не знаю, как ей сказать, что ее единственного внука «разобрал» танк. Это известие ее убьет, – объяснил Денис.

Он – из числа бывших заключенных, набранных в «Вагнер». Он был скуп на истории о своем прошлом. Сказал только, что до начала войны в Донбассе делал витражи – прозрачные конструкции из стекла и алюминия. После того как случился госпереворот на Украине и там подняла голову всякая нечисть, не смог остаться стороне:

– Я неравнодушный человек. Не могу смотреть, как простые люди страдают. Мой прадед ушел на войну в 17 лет и расписался на Рейхстаге. Если бы я не поехал в Донбасс, он меня бы не понял.

О пути, который Денис прошел в составе ЧВК «Вагнер», он тоже рассказывает немного. Говорит, бои шли каждый день. Бывало, непрерывно по трое суток – и за это время он не мог ни есть, ни спать. Максимум – покурить, да и то в те секунды, когда заряжал магазины. Иногда приходил после боя в блиндаж и даже не успевал раздеться, просушить одежду – снова надо было уходить на задание.

Но зато Денис в подробностях описал свой последний бой – то, как он выжил и выстоял. Его рассказ лучше слушать от первого лица.

Страшная сказка «Венского леса»

– Мы выходили в составе разведгруппы. Переночевали в трубах на окраине леса, который называют Венским и от которого до Бахмута еще надо было идти. Естественно, в лесу разбрелись кто куда – в кучки на СВО лучше не собираться, потому что «птички» (дроны. – В. Ч.) никогда не спят и не устают. А зимой воевать вообще очень проблематично. Нет «зеленки», в которой можно укрыться, и даже если ты будешь весь белый, то следы на снегу никто не отменял, а значит, сверху с дрона видно, куда ты потопал. Зимой воюют только полные отморозки, но мы отморозки и были.

К часу дня прибыли в заданную точку, но по дороге нас уже срисовали. Как только вышли на исходную позицию, по нам начал работать АГС (станковый гранатомет. – В. Ч.) – на нашем языке «собака», потому что его выстрелы похожи на гавканье. Запросили поддержку – нам сделали дым, и мы, рассеявшись в нем, пошли в накат (наступление. – В. Ч.). Было два часа дня. По нам начала долбить их арта. Первый прилет – и уже есть пара «трехсотых». Мы подняли свою «птичку», посмотрели, где враг. И тут я услышал впереди звук мотора танка.

Лирическое отступление: про танки

По словам Дениса, всякий, кто был в бою, знает, что опаснее танка нет ничего. Он страшнее артиллерии, РСЗО, «Солнцепека». Они с друзьями называли танк Сатаной. Потому что скорость снаряда, выпущенного из его орудия, – больше 2 километров в секунду. На практике это означает, что если танк стоит от тебя в километре или полутора, то сначала идет прилет, а уже потом ты слышишь выстрел, если, конечно прилет не в тебя. Денис уверяет, что, даже если снаряд, выпущенный танком, просто пролетит над человеком метрах в десяти, у того внутри все полопается – он не умрет, но станет овощем – будет только лежать и хлопать глазами. С одной из жертв такого «пролета» он через несколько дней после описываемых событий встретился в госпитале.

– Танк начинал бить в шахматном порядке – перед – зад – середина. И первые пацаны уже разлетелись на части. А мы ползем дальше – вперед, потому что в нашем автомобиле нет задней передачи. И еще потому, что в бою есть такое правило: чем ближе ты к врагу, тем меньше опасность от его артиллерии – она не станет стрелять по своим.

Нас было трое: я – посредине, два моих товарища – по бокам. С одним мы уже давно воевали – и мерзли, и плыли (в Донбассе такие ливни, что просто потоп), и делили все. А третьего дали нам какого-то молодого, и он вдруг стал жаться ко мне. Я от него уползаю, третий товарищ уползает от меня. А для танка, если вы соберетесь в кучку, вы приоритетная цель. Тем более если его огонь корректируют так, как в нашем случае. Этому танку кто-то будто пальцем показывал, куда бить. И точно, он по нам выстрелил, спасло то, что за считаные секунды до прилета мы успели забиться в углубление в земле – на наше счастье какой-то другой боец там побывал до нас и немножечко окопался. После взрыва вылезли из этой щели и снова пошли в накат.

Для меня непринципиально, с какой руки стрелять – с левой или с правой. А вот мой товарищ – правша, а полз левее меня, и ему было неудобно. Он предложил мне махнуться. Только поменялись, сразу новый прилет – прямо в него! Он, наверное, даже не понял, что с ним случилось. У меня на глазах мой товарищ превратился в алый кровавый пар. Я смотрел на это облачко, и до меня медленно доходило, что этим паром должен был стать я.

Товарищ часто рассказывал мне про свою маму, которую не видел уже десять лет и по которой очень соскучился. Они так и не встретились из-за того, что он в тот момент решил со мной поменяться местами. И как мне теперь с этим жить?

Товарищ погиб, а мне на правой руке взрывом оторвало три пальца. Но я это обнаружил не сразу, а когда попытался взяться за пистолетную рукоять автомата. Хватаюсь за нее, а она выскальзывает. Поднимаю руку: ох ты ж! На большом пальце и мизинце отлетели фаланги, а остальные пальцы висели на жилах. И хоть мне все равно, с какой руки стрелять, я бы не смог этой культей удерживать автомат, мне было бы трудно поменять магазин. Я стал для своих обузой. Говорю пацанам: «Братцы, больше я вам не помощник». Разворачиваюсь, начинаю отползать, и тут подо мной разорвалась земля: я полетел вперед и воткнулся головой (благо она была в каске) в какое-то дерево. На этот раз меня ранило в ноги: правая болталась выше колена, а на левой срезало пальцы и была обрублена пятка, но я никакой боли не чувствовал из-за шока и выброса адреналина. Мне потом объяснили, что мозгу в такие моменты боль не нужна и он ее отключает. Мозгу главное, чтобы выжило тело – его носитель.

Я полз на левой руке, левой коленке и правом локте. Три пальца правой руки болтались на жилах и мне мешали, дергались, били по лицу, пришлось их поотрывать зубами и выплюнуть.

Только шоком могу объяснить то факт, что мой организм несколько раз сам поднимался, делал пару шагов на увечных ногах и снова падал. Я не останавливался. Понимал: если остановлюсь, остановится и моя жизнь.

Я был не один. Рядом полз еще один хорошо знакомый мне парень. У него тоже были перебиты ноги. Мы, как могли, жгутанули друг друга – моя левая рука еще действовала, она отмерзла позднее – из-за того, что пришлось долго «грести» ею в мороз по застывшей земле.

За нами ползли и другие: кто-то без ноги, кто-то вытекал, кто-то уже умер, но еще этого не понял и полз на инстинкте – накат начался в два часа дня, а в полпятого от семи групп уже ничего не осталось.

Мы ползли назад на оттяжку, а другие группы шли и шли вперед нам навстречу.

«Почему они не вынесли вас?» – не удержался я от вопроса.

– Они шли выполнять задачу и не должны были на нас отвлекаться. Единственное, спрашивали: «Промедол нужен? Может, жгутануть? Промедол нужен?»

(«Потрясающе. Одни шли туда, другие ползли оттуда. У одних была задача выбить врага, у других – доползти. Кино надо снимать про такое, причем немое и черно-белое», – прокомментировал эту сцену знакомый военный психолог.)

Когда ползли, мы натыкались на тела пацанов, но не хотелось их обползать – ползли прямо по ним. У некоторых я левой рукой щупал пульс, думал, может, кто-то еще живой. Но они уже остывали.

Вокруг от взрывов падали деревья и запросто могли нас придавить. Ребята потом рассказали, что той лесополосы больше нет – она теперь напоминает редкий кустарник.

…Когда пересекали открытое место, кто-то нехороший дал по мне очередь и попал в правый бок – две пули вышли сверху, а одна, сломав пятое ребро, залетела в легкое. Я решил: все, приехали. Полежал, покорчился. Потом думаю: а чего лежать? И пополз дальше.

Лирическое отступление: про пулю калибра 5,45

Сравнивая две пули от автоматов Калашникова – калибров 7,62 и 5,45, Денис говорит, что цель первой – пробить, а второй – поиздеваться. Пуля 7,62 летит и летит, и ей по фигу, что прошивать: дерево, железобетонную стенку или бронежилет. А пуля 5,45, если заденет хотя бы маленькую веточку, сворачивает. Эта пуля лавирует: войдет в ухо, выйдет через пятку. Если она попадает бойцу в бок между передней и задней пластинами бронежилета, то будет долбить человека изнутри, выворачивать наизнанку, рикошетя от этих пластин. Пуля 5,45 – лучшее средство по уродованию людей. Денису повезло, что в него выстрелили этими пулями издалека и они попали в него, уже утратив часть своей силы и скорости.

– Наконец нам на встречу попалась группа эвакуации. Но они, увидев, что мы можем двигаться, побежали дальше: «Пацаны, крепанитесь, нам вперед надо, там есть другие». «Да не вопрос. Ладно, дальше мы уже сами».

Бежит вторая группа с носилками. И тоже мимо. Один из парней – позывной Чапай – говорит мне: «Братан, не могу. Хочу, но не могу». Пользуясь случаем, передаю Чапаю привет!

Мы ползли, и у меня уже ехала крыша.

Наконец добрались до блиндажей. Когда-то это были боевые блиндажи, но по мере продвижения вперед ЧВК «Вагнер» они стали местами сбора «трехсотых» – легких и средних. Раненые доползали сами до этой точки. И оттуда их уже забирали на эвакуацию.

Пришла медгруппа с носилками. Нам предложили самим решить, кого уносить первым. Я сказал, чтобы уносили товарища, потому что у него были дети. Попросил только побыстрее вернуться за мной.

Оставшись один, спустился в блиндаж. Темно. Мороз лютый. Нащупал в блиндаже какой-то спальный мешок. Расстегнул свой «мультикам» (тактический боевой костюм. – В. Ч.), залез левой рукой в правый карман – достал пачку сигарет: как прикурил, неизвестно. Заметил, что пальцы на левой руке сами непроизвольно сжимаются, понял: начинают отмерзать. Курю и думаю: «Ну, вот и все: теперь точно конечная». Докурил, залез в спальник. Засунул левую руку в правую подмышку и вырубился.

Лирическая отступление: о куреве на войне

Денис говорит, что между курением и едой на войне всегда выберут первое. Курево – святое, а еда – риск. Перед выходом на задание лучше не есть, а именно покурить, чтобы, не дай бог, в самый неподходящий момент не прихватило живот. Если человеку приспичит в разведке и он скажет «извините, мне надо присесть», на него посмотрят как на сумасшедшего. Самое мягкое, что он услышит: «Зачем жрешь так много?» Или, допустим, надо идти на задание, а у тебя зуб разболелся. Что делать? «Табачок из сигаретки вытрухнул, в кучку подсобрал, в дырку зубика затромбовал, и он перестанет болеть. Никотин затупляет нервные окончания», – делится Денис военным опытом.

Ночью в тепловизор дым от сигареты виден в радиусе трех метров, поэтому бойцы приподнимают бронежилеты, засовывают голову в куртку и дымят внутри нее.

По словам Дениса, последнее, о чем просит на войне умирающий человек, – не попить, не поесть – закурить. Ему раскуривают и дают сигарету, он делает две-три затяжки и так с ней во рту уходит в вечность.

Слезы ангела

– Пока я был без сознания, прибежали пацаны и забрали меня на оттяжку. Что было дальше, уже потом рассказал мехвод, который нас вывозил, – дядька, который прошел две чеченские войны и еще успел повоевать на Укропии. Он нарушил приказ: снял с брони легко раненных и вместо них загрузил нас – пятерых тяжелых, валявшихся без сознания.

– Какой именно приказ он нарушил? – поинтересовался я.

– Сначала должны эвакуировать легких, потом средних, а уже последними нас. Потому что легкий может превратиться в среднего, средний в тяжелого, а тяжелый – в «двухсотого». Легкого можно вернуть в строй, а зачем спасать тяжелого? Какой из него дальше боец? В «Вагнере» во главу угла была поставлена практическая необходимость.

В общем, он нас пятерых загрузил, но по дороге трое «отъехало». Нас двоих привезли в больницу Первомайска, оказали первую помощь и дальше отправили в республиканскую больницу Луганска. По пути в «Скорой» у меня остановилось сердце.

Я не видел тоннеля и света в конце него. Я увидел свою покойную маму.

Говорю: «Привет. Я к тебе пришел». А она как восковая фигура – такая красивая и во всем черном – толкает, гонит меня: «Уходи отсюда». И вытолкала. Я попал в другое место – там мне задавали вопросы, а у меня для ответа на них было только два слова «да» и «нет». Я ни за что никому не скажу последние слова, которые там услышал. А потом меня оттуда вывела моя кошка – ее тоже давно уже нет, а там она была красивая и пушистая. Я хотел взять ее на руки, но она не давалась, отпрыгивала. И ушла. А я очнулся в карете «Скорой помощи».

У меня была клиническая смерть – остановка сердца на семь минут, и дай бог здоровья тетеньке-врачу, которая меня реанимировала – вернула к жизни. Говорят, я сказал ей номер своего жетона и зачем-то номер автомата. Полез в карман, нащупал сигарету, зажигалку, прикурил, сделал три тяжки и упал в кому. На двадцать дней.

Очнулся в госпитале на искусственной вентиляции легких и увидел ангела. Им была врач, очень красивая девушка.

Когда сняли с ИВЛ, я еще имел обе ноги. Но пришли хирурги и говорят: «Дай нам добро на ампутацию правой – в ней осколки, и раны уже начали гнить. Мы можем достать все осколки, но нога у тебя так и останется буквой «г». Ты не сможешь надеть на нее протез, так и будешь сидеть всю жизнь в инвалидном кресле. Даем тебе двое суток на размышление».

Награды Дениса. Фото автора

Мне не понадобились двое суток. Уже на следующий день я подозвал хирурга и сказал: «Поехали!»

Привезли в операционную, велели сесть, скрестив руки. И именно та девушка, похожая на ангела, делала мне укол в позвоночник. Спинальная анестезия – это когда у тебя ниже пояса все будто отмирает, а сверху работает, ты можешь даже руками махать. Когда мне на моих глазах пилили ногу, у девушки-ангела лились слезы…

Среди ночи, как только отпустила анестезия, я подорвался от боли – кожу на ноге натянуло так, что, казалось, сейчас разорвет. Мозг видел глазами, что ноги нет, но не понимал этого. Искал ее – посылал болевые импульсы.

Неделю я умирал. Без морфия не мог спать. Промедол не действовал. Правую ногу мне ампутировали выше колена, но это оказалось еще не все. Скоро врачи пришли и по поводу левой ноги. Она была почти целая – только срезаны пятка и пальцы, – но неустойчивая. Мне сказали, на такую ногу не поставить протез. Я согласился на новую ампутацию: для улучшения будущей ходьбы отрезали ступню. Занесли инфекцию. Начался остеомиелит – стали гнить кость и мясо. Мне их чистили, чистили. Потом новая ампутация, еще одна… Моя левая нога уменьшалась на глазах. В общей сложности я шесть раз давал согласие на то, чтобы от меня что-то отрезали.

Спасала та девушка-врач, она стала ко мне приходить. Мы разговаривали. И я вдруг понял, что дальше жить без нее уже не смогу. Но не знал, как об этом сказать. Понимал, что у меня нет вариантов. Скажу, а она ответит: «Ты себя видел?»

Но меня перевели из реанимации в общий корпус, а она продолжала приходить, хотя, по идее, уже была не должна. Наконец я собрался признаться, но она меня перебила: «Подожди. Давай сначала я сама тебя все объясню. Тебя привезли в мою смену. Ты лежал красивый, и от тебя шел удивительный запах». «Какой запах? Я два месяца не мылся». «Запах пороха и мужика».

Ну и как-то вот так полюбили друг друга…

Протезируюсь я в Петербурге, мне очень помогли волонтеры. На одну руку поставят протез, а на другую три бионических пальца. Левый коленный сустав у меня будет свой, а правый – электронный. Я буду ходить!

Смерть плевалась от злости

Бывший комендант Антимайдана в Одессе, потомок священников, на фронте не раз бывал в сантиметрах от гибели

Одессит Владимир Ермолов (фамилия изменена) родился и вырос на Украине. Он кадровый офицер. Много лет прослужил в морской пехоте в Архангельской области, а потом – в дивизии ВДВ под Одессой. Преподавал тактику и воздушно-десантную подготовку в Одесском институте сухопутных войск. Когда в 2014 голу на Украине случился переворот, он стал комендантом Антимайдана на Куликовом поле. А после майской расправы над русским сопротивлением Одессы 3 года и 6 месяцев отсидел в украинской тюрьме. Его пытали током в СБУ. Он вышел на свободу как политзаключенный в результате первого большого обмена между Россией и Украиной. Владимир – потомок священников, окончил семинарию и не иначе как чудом не раз выживал на СВО, куда, как и многие его товарищи по одесской тюрьме, ушел добровольцем в 2022 году с позывным Гризли.

Ад у Антоновского моста

Сначала Владимир попал в спецподразделение МВД «Гром-2» – силовую структуру, работавшую в Херсоне главным образом против «ждунов». Он объясняет:

– Херсонская область – одна из самых сложных на юго-востоке Украины. В послевоенные годы при Хрущеве ее заселяли выходцами с Западной Украины чуть ли не целыми селами, с домашним скотом. Почти у всех жителей области есть родственники в западных областях. И неслучайно, когда в 2014 году на Украине случился переворот, в Одессе и Николаеве боролись против хунты, а в Херсонской области, наоборот, сразу же майдан поддержали. И после начала СВО там типичной была ситуация: женщина осталась жить в своем доме на нашей стороне, а ее муж и сын служат в ВСУ. На рынке в Херсоне мы часто слышали бормотание за спиной: «Скоро наши придут, вам устроят».

Фото предоставлено Владимиром Ермоловым

В Херсонской области их отряд проводил задержания, если было нужно, штурмовал или разминировал дома. Владимир был командиром отделения снайперов. Но снайперская стрельба для выполнения поставленных задач фактически не требовалась.

Одним из самых драматичных моментов стал уход наших подразделений из Херсона и с правого берега Днепра. Владимир, как офицер и бывший преподаватель тактики в военном училище, не оценил красоты и мудрости первоначального замысла СВО. На его взгляд, имело место распыление сил и средств. Вместо того, чтобы сосредоточить все силы для удара на юге – броска к Приднестровью и отрезания Украины от моря, от портов, через которые идет снабжение. Первая и главная задача – максимально перекрыть логистику, все остальное второстепенно, уверен Владимир. Но постоянно оговаривается, что он не военачальник и не знает всей ситуации.

Есть и еще один интересный поворот в теме «ждунов». При отступлении наших войск с правого берега Днепра местным жителям давали жилищные сертификаты за утраченное жилье. Некоторые покупали на них квартиры в Краснодаре и других регионах России, потом продавали их и возвращались на Украину в свои «утраченные» дома или переезжали в Европу. Для сравнения: политзаключенным, таким как Владимир Ермолов, сидевшим на Украине в тюрьмах и после обмена и переезда в Россию лишившимся своего украинского жилья, сертификатов никто не давал.

– Иногда в голову лезли грустные мысли, – признается Владимир. – Я уже не молодой, битый, коцаный, и, если вдруг выживу на войне, зарабатывать на жизнь дальше будет непросто. Что мне светит? Дом престарелых? Но я гнал эти мысли прочь, потому что на Родину обижаться нельзя.

Вероятно, при раскладах, сложившихся на осень 2022 года, уход русской армии с правого берега Днепра был предопределен. И само по себе это было бы не так страшно, если бы мы, уходя, не оставили на произвол судьбы часть сочувствовавшего и помогавшего нам населения.

– В Херсонской области хватало не только «ждунов», но и тех людей, которые ждали Россию, верили в нее и до последнего дня надеялись, что мы не уйдем. А мы ушли. И дальнейшая судьба многих из этих людей неизвестна. Хотя и вполне понятна. Херсонское направление было вотчиной «Азова»*, и именно он заходил на оставленные нами территории в первую очередь. Ясно, что многие сторонники России были убиты и замучены практически сразу.

Север. Морская пехота. Владимир крайний слева во втором ряду. Фото предоставлено Владимиром Ермоловым

«Гром-2» вывели из Херсона на левобережье Днепра. Но, по словам Владимира, «бодрой работы там не было». Настоящая работа началась 19 апреля 2023 года, когда он перешел во вновь сформированный отряд «БАРС-33 им. В. Ф. Маргелова». Его командир, бывший подполковник спецназа ГРУ, и отряд создавал по типу спецназа. Владимир, в свое время закончивший Сумское артиллерийское училище, был принят на должность командира минометной батареи.

– Я эту батарею с нуля набирал из ребят, которые не видели в глаза миномета. Обучил их, и через два месяца после создания отряда у нас было боевое крещение в районе Крынок, Алешек и Антоновского моста, – рассказывает Владимир. – С одной стороны, было приятно услышать от тех, кто там воевал, что наша батарея за четыре дня сделала на этом участке больше, чем вся артиллерия группировки «Днепр» за четыре месяца. С другой стороны, артиллерия действительно применялась на удивление слабо, а нашей авиации я и вовсе не наблюдал.

Владимир опять же не уверен в причине такой ситуации, но говорили, что командующий группировкой «Днепр» Олег Макаревич якобы доложил наверх, что на нашем берегу все зачищено, максимум осталось лишь несколько солдат противника. А на самом деле все было не так. Но Макаревич потом уже не мог обосновать использование авиации и артиллерии: зачем их применять против нескольких человек?

29 октября 2023 года Макаревича сняли с должности, по сообщениям в СМИ, как раз за это – за красивые доклады, не имевшие ничего общего с действительностью. А в реальности, по словам Владимира, там было очень жарко и наши войска несли серьезные потери. Противник высаживался на скоростных лодках на многочисленные острова, прилегающие к нашему левому берегу – пытался накопить личный состав и создать группировку то в районе Крынок, то у Антоновского моста, то в Степном. Чтобы продавить нашу оборону, продвинуться вперед и уже потом переправлять основные силы для похода в сторону Крыма. Ради этой цели даже взорвали дамбу Каховской ГЭС, чтобы ликвидировать водохранилище и наступать по-сухому. Но не получилось ни по-сухому, ни по-мокрому.

Характер боев на участке Владимира был таким. Противник высаживался, наши его вытесняли, в них с правого берега начинало лететь все подряд, они отходили, и враг снова высаживался туда, откуда был только что выбит. И все это повторялось многократно. Но продвинуться дальше Крынок противник так и не смог. У нас много говорили про Крынки, но молчали про то, что точно такие же серьезные бои шли у Антоновского моста и Антоновских дач.

– Там реально творился ад. Эти дачи – не деревянные халупы, а капитальные кирпичные здания с глубокими подвалами. Каждое из них – мощная оборонительная точка. Причем местность здорово помогала противнику маскироваться. Иногда они даже специально пропускали наших ребят вперед, а потом начинался кинжальный пулеметный обстрел со всех сторон. Очень грамотным было минирование. На этом участке находилось много поляков, все мотивированы: в панике, придерживая штаны, никто не убегал.

Вместе с тем обеспечение подразделения Гризли оружием и боеприпасами, мягко говоря, оставляло желать лучшего. Возможно, потому, что в эффективность батареи Ермолова поначалу не верили. Минометы выдали в таком состоянии, что их было бы правильнее сдать в металлолом. Мин калибра 120 мм постоянно не хватало. Мин калибра 82 мм было достаточно, но применять их по вражескому высокому правому берегу было нельзя – не позволяла дальность стрельбы минометов: чтобы это делать, их надо было затаскивать в воду.

Но для работы по Крынкам или Антоновскому мосту дальности хватало.

– Мы обеспечивали как заход наших боевых групп туда, так и их выход. Причем выйти им было зачастую сложнее, чем войти. Их преследовали и перекрывали пути отхода огнем. Но мы с ними хорошо взаимодействовали, подавляли огонь и отсекали «хвосты». Наша батарея очень четко уменьшала потери. «Двухсотых» в отряде было немного.

Осенью 2024 года в интернет просочились слова главы «Союза добровольцев Донбасса» Александра Бородая о том, что на СВО сознательно шлют в качестве «мяса» «лишних людей» – возрастную «непродуктивную» часть населения, чтобы вымотать ими противника. Владимир Ермолов с этим не согласен. Понятно, что возрастных людей в силу состояния их здоровья на штурм опорников лучше не посылать. Но Гризли убежден, что как спецы, если их научить, они работают намного лучше молодых.

– У нас в «БАРСе» каждый командир орудия (потом батарея состояла не только из минометов) был в состоянии делать все от и до. Подготовить орудие и полностью обсчитать цель, начиная с топографической привязки и заканчивая определением установок для стрельбы. А в войсках это не принято. Там для всей батареи считает старший офицер. Но с учетом массового применения дронов орудия в батарее уже нельзя было ставить рядышком, как делалось раньше, их приходилось растаскивать на весьма серьезном куске фронта. И получалось, что старший офицер батареи вел расчеты только для какого-то одного основного орудия. Только оно било точно в цель, а остальные – просто в ее сторону. У меня же каждое орудие работало куда надо. И каждый номер расчета мог заменить другого. Мы в бою работали лучше, чем на полигоне – поражали цель если не с первого выстрела, то со второго или третьего – обязательно.

Отстрелялись – разбежались

Они старались действовать по принципу кочующих минометов. Возможные укрытия и маршруты отхода планировали заранее. Но для стрельбы подходит не любое укрытие – например, из подвала из миномета не стрельнешь. Часто приходилось вести огонь чуть ли не с голого места, порой в прямой видимости противника.

Машина далеко не всегда могла их доставить до будущей позиции, так как небо кишело дронами. Порой высаживались за несколько километров и преодолевали это расстояние сами с минометом и боеприпасами – скрытно, где бегом, где ползком. Работали «всплесками». Командир расчета первым выдвигался на будущую огневую позицию. Добравшись до места, определял координаты, делал метеопоправки, обсчитывал прицел, угломер. Потом по его команде резко подбегали остальные, ставили миномет. Командир расчета связывался по рации со старшим командиром, который вел разведку по цели с помощью дрона-корректировщика. Тот после выстрела сообщал, поражена цель или нужно внести поправку в стрельбу.

Отстрелявшись, расчет либо быстро уезжал, либо разбегался по заранее намеченным укрытиям, порой даже оставляли на позиции миномет. Его просто клали на землю и чем-нибудь прикрывали. Переждав ответный обстрел противника, миномет по-тихому забирали. А иногда по-наглому с той же позиции повторно открывали огонь.

Казалось бы, лучше было работать ночью. Но оказывается, это намного опаснее, чем днем.

– Ночная стрельба чревата точной ответкой – вспышку выстрела в темноте видно издалека, твоя позиция оказывается моментально спалена. И уже в направлении этой вспышки летят дроны с тепловизорами. А миномет ночью очень быстро находится, потому что, как ты его ни маскируй, он светится, как скорпион. Это очень опасное удовольствие – ночная стрельба.

Да и днем, по словам Владимира, по ним всегда следовал ответный артналет. Чаще всего они к тому моменту уже успевали покинуть позицию. Но бывало и так: в районе Крынок выпустили четыре мины, те еще были в воздухе, а по ним уже прилетела ответка.

Потом узнали, что у противника были две американские станции контрбатарейной борьбы. Принцип их работы такой: станция с нескольких точек пеленгует летящий боеприпас, выстраивает его траекторию, вычисляет позицию. Но в тот раз им сильно повезло – снаряды разорвались метрах в 200.

А однажды был и вовсе удивительный случай.

«Бог хранил нашу батарею»

– Мы прикрывали нашу выходящую группу, которая еще тащила на себе раненого командира. Снаряд взорвался в пяти метрах от миномета. А перед этим прошел ливень, и снаряд упал в грязную лужу, брызгами у миномета залепило прицел, будто в нас кто-то грязью плюнул. Но мы все, и сам миномет были целы и невредимы!

Минометчики для противника – приоритетная цель, но в батарее Гризли не было потерь, хотя она постоянно находилась под обстрелом. Все бойцы, конечно, были «глушеные», но ни убитых, ни раненых – только один травмированный. Он в пылу боя нарушил меры предосторожности, слишком близко поставил ногу к миномету, не успел отскочить, и ему на голеностоп упала подпрыгнувшая опорная плита.

– Бог хранил нашу батарею, – считает Владимир.

Позывной Гризли проводит занятия на полигоне со своими минометчиками.

Фото предоставлено Владимиром Ермоловым

Поначалу на него обижались. За то, что, выйдя с передовой в пункт постоянной дислокации, он не позволял своим минометчикам слишком отдыхать-расслабляться – заставлял заниматься боевой подготовкой. Но по мере боев обиды сами собой исчезали. Вплоть до того, что уже сами вчерашние недовольные воспитывали вновь прибывших и роптавших. В ответ на недовольство «Почему меня, 50-летнего дядьку здесь гоняют, как пацана?» объясняли: «Гоняют не потому, что ты дядька, а для того, чтобы у тебя в спинном мозгу отложилось, что в бою надо работать быстро и четко, в бою надо становиться в два раза моложе».

Никто в батарее не пролил крови, потому что во время учений и тренировок было пролито много пота. И еще потому, что и сам Владимир, и его люди не только много занимались, но и много молились.

Ермолов из рода священнослужителей. Один из них, его дед по маме, был царским офицером, который после Первой мировой войны и революции поступил в семинарию и принял сан – перешел на другой участок боевых действий – на поле брани духовной. Вот и Владимир по его примеру, уйдя из армии, окончил семинарию, но священником не стал. Бог повел его по другому пути и на этом пути являл себя не единожды.

– Был у меня один боец, немножко нытик. Мы отработали по противнику и сидели в укрытии – в сточной трубе под дорогой. Укрытие великолепное, но только после ливней в трубе было по колено воды. А напротив нас невдалеке – одноэтажные домики. Боец предлагает: «Командир, давай лучше в домике спрячемся». Я отвечаю: «На войне стремление к комфорту приводит к смерти». Он: «У меня ревматизм». Говорю ему: «Ладно, посидим здесь пока, а дальше посмотрим». Долго смотреть не пришлось. Через десять минут в те домики влетает снаряд, а за ним еще два. Домики превращаются в пыль. Будто наш разговор кто-то подслушал.

В другой раз во время обстрела их позиции Владимир вылез из укрытия, чтобы втащить в него несколько еще нераспакованных коробок с дронами, оставленных операторами БПЛА. Вылез без каски. Когда втаскивал коробки, услышал над головой сухой треск. А потом уже после обстрела понял, что было источником этого треска. В бревно блиндажа вонзились четыре осколка. Примерившись к ним, Владимир определил, что один из них прошел всего в сантиметре от его головы.

Он говорит, что чудеса на войне происходят постоянно. 6 июня 2024 года Ермолов опять побывал в сантиметрах от гибели.

Позывной Гризли (стоит второй слева): Война продлевает молодость.

Фото предоставлено Владимиром Еромоловым

Владимир вез людей на ротацию, до района боевых действий оставалось примерно 50 километров, и прямо перед его машиной с второстепенной дороги на трассу выехал «КамАЗ». Водитель-дагестанец перед тем, как это сделать, остановился, посмотрел по сторонам, а потом дал по газам.

– Я подумал, раз он остановился, значит, видит меня и поэтому ехал как ехал. А когда он в 30 метрах от нашей машины вдруг тронулся, реагировать было уже поздно, получилось лишь немножко вывернуть руль, и удар был не совсем лобовой. Никто из ребят, которых я вез, не пострадал. Но машина всмятку, и я тоже. Перелом 6 ребер и 2 позвонков. Пневмоторокс, жидкость в легких. Но было большим чудом, что вообще жив остался. Те, кто видел фото разбитой машины, говорили, что в такой аварии все должны были погибнуть и что у меня сверхмогучий ангел-хранитель. Когда привезли в севастопольский госпиталь, мне было так плохо, что я не мог разговаривать. Несколько дней пролежал без улучшений, и вдруг в палату заходит священник, спрашивает, кто из нас хочет причаститься. Трое из шести, включая меня, изъявили такое желание. Он прочитал правило к причастию, провел общую исповедь, причастил нас, и клянусь, сразу после этого я почувствовал, как мне становится лучше – моментально и быстро, примерно как приходишь в себя после сна. И я пошел на поправку сначала резко, а потом плавненько – день ото дня.

Владимир провел месяц в Севастопольском военно-морском госпитале, потом еще 20 дней в санатории. И вернулся опять в свой отряд.

На момент нашего разговора Владимиру было 55. Он давно мог бы уволиться как по возрасту, так и по состоянию здоровья. Его ребра еще не срослись, он был не в силах носить бронежилет – в нем становилось трудно дышать. Не мог в полную силу работать на передке. Но не мог и без этой работы, без своих ребят. Поэтому, находясь в таком состоянии, подписал новый контракт.

– Это моя война! – говорит Владимир Ермолов. Он верит, что Бог однажды снова приведет его в любимый город Одессу.

Ангелы – с нами

Военный священник Петр Репин – о том, как на войне люди встречаются с Богом

Священник из Петербурга Петр Репин много раз ездил на СВО. Он прошел подготовку в Российском университете спецназа в Гудермесе, а потом еще сборы на полигоне в Белоруссии – том самом, куда перебазировали ЧВК «Вагнер» после «Марша справедливости». Главное, что его всегда поражало на фронте – удивительные русские люди.

Война как повод не уезжать на ПМЖ в Германию

Отец Петр перечисляет тех, кто ему особенно запомнился за время его поездок.

Фото предоставлено отцом Петром Репиным

Две худенькие скромные девушки – сестры – сказали маме и папе, что поехали в институт, а сами отправились на войну и воевали операторами дронов. Обе приняли на фронте крещение.

Военный пенсионер – полковник запаса, в прошлом командир бригады спецназа – пошел рядовым в 65 лет. У него сын – Герой Российской Федерации, служит в спецбригаде ГРУ. А у самого отца несколько орденов Мужества, для него это четвертая война. Его по возрасту не взяли в свою бригаду, и он пошел на СВО добровольцем туда, куда взяли. Четыре месяца отбегал простым пулеметчиком на передке, а потом был переведен на командную должность.

Вообще, это была довольно частая ситуация, когда воевали отец и сын. А бывало, что и два сына. Отец Петр рассказал о таком случае: старший сын, кадровый военный, служил в десанте, а младший – студент – взял в вузе академический отпуск, и они вместе с отцом ушли добровольцами.

Кто только не воевал за Россию. Бывшие преступники и бывшие милиционеры. Бывшие украинские военные, которые еще в 2014 году оставили свои части, приехали в Донбасс и вступили в ополчение, потому что не видели себя вне русского мира.

Эмблема интернациональной минометной батареи.

Фото предоставлено отцом Петром Репиным

Либералы пытались уверять, что на СВО шло «одно быдло». Вранье. По свидетельству отца Петра, образованных и состоявшихся людей на фронте хватало. Например, в добровольческом батальоне с Дальнего Востока процентов 30 бойцов – успешные бизнесмены, для которых 200 тысяч рублей в месяц, выплачиваемых по контракту, вообще ничего не решали. Одному 55 лет, у него куча недвижимости сдается в аренду. Он с семьей уже собрался переезжать на ПМЖ в Германию к теще, были готовы паспорта, визы, но тут началась СВО, и этот человек сдал билет и ушел добровольцем.

Врали и про то, что «весь мир» с Украиной. В интернациональной бригаде «Пятнашка» отец Петр встречал представителей не только дружественных Сербии и государств СНГ, но и враждебных к нам стран – французов, американцев, японцев. Он побывал в интернациональной минометной батарее, где отметились заключившие контракт с Министерством обороны китайцы, приехавшие воевать с «западным империализмом». На шевроне бойцов батареи написано: «Нихао, брат!» («Нихао» – по-китайски «здравствуй»).

Еще один колоритный персонаж, с которым отец Петр Репин познакомился на войне, – его земляк, слесарь-инструментальщик из Петербурга. Он привез на СВО два ящика инструментов и постоянно что-то чинил. Начал с часов сослуживцам, это заметили командиры, поставили его ремонтировать беспилотники. А потом стал и оружейником – делал из старых боеприпасов новые – для FPV-дронов. Ведь штатных «сбросов» к коммерческим коптерам не хватало – приходилось создавать их самим. Этот слесарь распиливал гранаты, мины, выплавлял из снарядов тол. Он научился изготавливать свои термобарические гранаты, способные поражать подземные коммуникации врага. Он не находился на передовой, но рисковал не меньше сапера – любая искра в его мастерской могла стать для него последней.

Религиозно-боевая подготовка

Служба священника на передовой, конечно, проходит в особых условиях. Батюшке надо вписаться в быт подразделения. Там все очень по-спартански, минималистично. Люди заняты, у них нет времени, все нервничают. Соответственно, и священнику делать все надо быстро, компактно, но при этом богослужение должно быть не скомканным и доходчивым.

Один из показателей психического здоровья подразделения, по мнению отца Петра, юмор. Если люди смеются и шутки у них хорошие, то в нем все в порядке. А если смеяться перестают или начинают ржать над всякой похабщиной, значит, и с моральным климатом там не все благополучно.

Отцу Петру приходилось благословлять бойцов перед боем:

– Приходит командир, молодой парень, но уже опытный штурмовик, у него – Георгиевский крест. Но видно, что волнуется – не за себя, а за своих людей. Что я могу сказать ему – человеку, который идет на смерть и должен ее победить? Ничего. Я ведь сам с ним туда не иду. Поэтому просто накрываю его епитрахилью, читаю воинскую молитву, осеняю крестом, кроплю святой водой и вижу в человеке перемену просто разительную: у него начинают гореть глаза, и в них уже нет волнения.

Всякий раз наблюдая такие примеры, отец Петр думает, насколько все было бы по-другому на СВО, если бы большинство воинов хоть немного молились и меньше бы, например, матерились. Он уверен, это уже само по себе было бы большим подспорьем в преодолении каждым человеком своего внутреннего врага. И тогда меньше было бы смертей и страшных ранений, у многих из которых – корень духовный. Но эта сторона бытия, сожалению, недооценивается.

Понятное дело, не всеми. Еще одно наблюдение священника: некоторые наши военные заметили, что Бог имеет самое прямое отношение к войне и к их личной судьбе, и старались вести себя так, чтобы его не гневить.

Например, война на Украине шла вблизи населенных пунктов, где оставалось немало свободных женщин, и у бойцов неизбежно возникали соблазны. Но часть из них поняла, что лучше не вводить себя в грех. Отец Петр не раз слышал такие признания: «Лучше я потерплю. Уже знаю: если изменишь жене, после этого точно подорвешься или тебе что-нибудь отстрелят».

Многие приходят к вере именно так – опытным путем.

– Боец носит в разгрузке иконку с 90-м псалмом, достает, показывает тебе, и его лицо светлеет. Не верит толком, но носит, потому что знает: она помогает, – говорит отец Петр.

Командир одного из батальонов, Герой ДНР сделал инструктаж священника частью боевой подготовки. Поставил перед отцом Петром задачу – научить бойцов правильно обращаться к Богу. Комбат считал, что каждый солдат должен научиться:

Первое – бегать,

Второе – ползать,

Третье – окапываться,

Четвертое – стрелять,

Пятое – призывать Бога.

Отец Петр работал на полигоне наравне с другими инструкторами, ходил от одной группы бойцов к другой.

– У нас много людей ищут Бога, но не знают, как его найти, как к нему обратиться. Не знают, что можно сказать: «Господи, помилуй!» – говорит священник. – Я объяснял им принцип бессмертия души, рассказывал о способах призывания Бога. Мы кратко их репетировали, и я шел к другой группе. А перед боем командир говорил ребятам напутственные слова, потом просил меня сотворить молитву.

На войне многое зависит от командиров, от товарищей по оружию, но нередко возникают ситуации, когда человек остается со смертельной опасностью один на один. И тогда рядом с ним – лишь Господь.

Комбат, организовавший с помощью отца Петра Репина религиозно-боевую подготовку на полигоне, сам через это прошел. Он рассказал священнику свою историю.

Комбат воюет с 2014 года. Однажды до СВО, еще будучи ротным, он совершил серьезный проступок. И даже не столько что-то совершил, сколько его подставили. Ему грозил расстрел. В этой ситуации обратился к Господу: «Что мне делать?» В ответ услышал: «Иди». И он пошел: в одиночку в разведку по вражеским тылам – этим рейдом ему заменили расстрел.

– Он два дня рейдировал, долго был без воды и, наконец, обнаружил замаскированный опорный пункт противника. В одиночку пошел его штурмовать. И вернулся из этой разведки Героем ДНР, – рассказывает отец Петр.

Отец Петр познакомился с бизнесменом, который в 50-летнем возрасте оставил свою прибыльную фирму на партнера и ушел на СВО. Он никогда не служил в армии, у него не было селезенки, несколько пальцев на правой руке парализованы. Чтобы пройти медкомиссию и попасть на фронт, бизнесмен дал взятку. И записался в штурмовики.

Фото предоставлено отцом Петром Репиным

Возможно, для того, чтобы выживать в экстремальных ситуациях, не так много и нужно.

– Этот бизнесмен, когда его товарищи – несколько десятков человек – погибли, удерживал в одиночку захваченный опорник, – вспоминает отец Петр. – По нему били три танка, а он по ним – из гранатомета. Держался, не сдался и выжил. Это что-то невероятное. Я сам разговаривал с ним, и он не просто рассказывал байки, а показал видео с этого штурма: вот они едут на машине все вместе, а вот его товарищи в окопе – уже мертвые. Его нельзя назвать верующим, но он рассказал о себе среди прочего, что однажды в гражданской жизни встретился со священником, который научил его держать пост. И он, будучи мирским человеком, тем не менее до СВО строго постился. А мне почему-то подумалось, что только за это Господь и спас его в том бою.

С отцом Петром тоже происходило немало такого, что он осознавал как чудо. Однажды вез в один храм на линии фронта икону Божией Матери, специально для этой церкви написанную. Поехали прямо под воздушную тревогу: в том районе работала стая беспилотников противника. Впереди в машине – два человека, отец Петр сзади с иконой в руках, весь заваленный мешками с хлебом.

– Я знал – случись чего, мне из этой «Нивы» не выбраться. Была ночь, но машина в тепловизор отлично видна. Один участок – километра три – вообще были у противника на прямой наводке. Вся дорога там усеяна разбитыми автомобилями. И за все три часа нашего путешествия туда и обратно нас не то что не обстреляли – не было слышно ни единого взрыва, ни выстрела…

Вперед или вверх – к победе или на небо!

Отец Петр встречался с разными категориями военнослужащих.

Зэки из «Вагнера», с которыми священник общался в госпиталях, произвели на него впечатление особенно цельных людей. У тех, кто прошел через «компанию», особая энергетика. Даже самые тяжелые из них не роптали на судьбу, не сомневались в правильности своего решения идти воевать.

По наблюдениям священника, мятежность, присущая этим людям и не находящая продуктивного выхода в мирной жизни, на войне проходит. Там они успокаиваются, потому что находят дело, отвечающее их состоянию духа.

– У них – дух победителей, они драки не боятся – как бы ни было несправедливо и трудно, все равно загрызут и перебьют всех, кто встанет у них на дороге, – говорит отец Петр. – Несмотря на то что они прошли через бахмутскую мясорубку, у них нет плохих воспоминаний и жалоб. Они гордятся, что пришли в компанию простым «мясом» и доросли до командира орудия или водителя бронемашины. В «Вагнере» им было прямо очень хорошо: там для них был путь только вперед и вверх – к победе или на небо. А в гражданской жизни или даже в других подразделениях, где не такие жесткие дисциплина и перспективы, они себя не могли найти.

Кстати, тем, кто пришел добровольцем в ЧВК из колоний, очень не нравится, когда их называют зэками, даже бывшими. Зэки в их понимании – те, кто остался сидеть на зонах и не пошел воевать.

– Я видел во всей этой истории еще и четкий мотив искупления. Этим людям было, что искупать. То, что им выпало на СВО, было очень жестко, но на самом деле и справедливо. Такова сермяжная правда нашего бытия на земле, – считает отец Петр.

И этот мотив приводил на войну не только заключенных, но и многих других, особенно возрастных добровольцев. Тех, кто к своим годам осознал, что неправильно прожил жизнь, и хотел хотя бы на финише сделать в ней что-то хорошее. А кому-то просто было стыдно оставаться дома.

Один бывший сборщик мебели, ставший противотанкистом, так объяснил священнику свое присутствие на фронте:

– Не хочу, чтобы мой сын, повзрослев, однажды спросил: «Папа, а когда началась война, ты что делал? Мебель крутил?»

С мобилизованными все было сложнее. Оказавшись на фронте, часть из них долго ощущали себя людьми, вырванными из гражданской жизни. Выдержав главный удар украинского контрнаступа в 2023 году, научившись не только воевать, но и побеждать, многие из них все равно были обижены на судьбу. Потому что добровольцы, отбыв контракт, через полгода могли вернуться домой, а мобилизованные понимали, что они находятся на войне до ее конца.

– Я проникся к мобилизованным громадным уважением, – говорит отец Петр. – За полтора года боевых действий они сильно изменились, раскрыли в тяжелых боях свои лучшие качества и превратились наравне с зэками в ударную силу нашей армии, но от них я уже больше не слышал нытья. Вместо него, правда, появилась усталость. Люди годами жили в окопах – сражались, побеждали, получали ранения и снова становились в строй. Награждали их, к сожалению, скромно. Но я среди своих мобилизованных собеседников особого ажиотажа по поводу наград и не встретил. Может, это и к лучшему, когда люди в первую очередь думают о деле, а не о наградах.

Правильное отношение к войне и смерти

В марте 2024 года во время очередного приезда на фронт отец Петр передал нашим военным автомобиль «Нива» и два квадроцикла, купленные по просьбе бойцов, – деньги на них собрали его прихожане. Эта техника участвовала в штурме стратегически важного села Новомихайловка, которое 22 апреля освободила русская армия. На этих машинах на передний край подвозили боеприпасы, воду, продукты.

Там, под Новомихайловкой, отец Петр познакомился с оператором ПТУР с позывным Лесовоз – представителем одного из коренных сибирских народов. В мирной жизни он действительно возил лес, был бригадиром. Зарабатывал в месяц от 300 до 500 тысяч рублей. Когда началась СВО, он не только ушел сам на фронт, но еще и привел туда своих пятерых братьев, научил их обращаться с ПТУР, и они все вместе образовали два семейных расчета.

В боях за Новомихайловку Лесовоз ночью подбил танк, после этого, как всегда, быстро менял позицию. Противник засек его и начал обстреливать из 120-миллиметровых минометов. Одна из мин разорвалась у него за спиной, когда он перебегал дорогу. Взрывом его сбило с ног – с головы слетел шлем, посекло ноги. Лесовоз думал, что он «трехсотый». Рядом был мостик, он заполз под него. Стал проверять себя: сухой – кровотечения нет. Оказалось, в него попали не осколки, а камни с дороги. Он пришел в свое расположение и со смехом рассказывал, как полз, как готовился умереть под мостом, а наутро вместо того, чтобы приходить в себя после того, как его чуть не разорвало миной, уже опять бегал с ракетой за двумя танками. Они скрылись от него, и на этот раз он вернулся в блиндаж не веселым, а очень расстроенным. Притом что любой, кто воевал, скажет: танк – страшнее всего, что стреляет.

На СВО отец Петр стал подсознательно обращать внимание на то, с каким настроением люди относятся к смерти. Он считает, что, если человек называет себя верующим, но, попав в замес, потом месяц приходит в себя, значит, у него с верой не все в порядке. А Лесовоз хоть по рождению и не русский, но истинно православный, а значит, русский душой. И не только потому, что перед тем, как бегать за танком, взял у священника благословение, а именно благодаря своему отношению к смерти. Для настоящего христианина смерть – не ужас, не конец всему, а встреча с Богом. Правильное отношение к смерти – результат правильного отношения к жизни.

Фото предоставлено отцом Петром Репиным

Нашим предкам, если начиналась война, не приходило в голову прятаться или сбегать за границу. Потому еще, что Россия была христианской страной. А христианство – это религия подвига, преодоления себя ради того, чтобы стать лучше. Да и вообще, война была такой же частью жизни, как болезни и эпидемии (знаменитый хирург Николай Пирогов, кстати, так и называл войну – эпидемией травм). Воевать для мужчины было так же естественно, как для женщины рожать детей. А теперь то и другое воспринимается многими как проблема.

– Сегодня в обществе правит не христианское, а либеральное, потребительское мировоззрение. В нем главное – комфорт, а смерть – катастрофа. Человек с таким мировоззрением избегает о ней даже думать, смерть вызывает у него панику, рушит его мирок, – говорит отец Петр. – На фронте у такого мобилизованного в глазах слезы. Для людей с этим мировоззрением гомосексуалисты – не катастрофа, повальные разводы – не катастрофа, аборты – не катастрофа, а просто хирургическая операция. Но на войне не гибнет столько людей, сколько от абортов.

И антивоенную позицию, по мнению отца Петра Репина, многие занимают именно из страха потерять комфорт, в том числе душевный. А в причины войны, в происходящее в стране и в мире они даже вникать не хотят, как маленькие дети, прячущиеся от своих страхов под одеялом.

Многие современные люди не хотят быть реалистами, они готовы быть кем угодно – только бы им пообещали покой и комфорт. Живя в комфорте, они в первую очередь исключают из своего образа мыслей такое дискомфортное понятие как смерть. А ведь это ключевой момент бытия.

Священник считает, что человек общества потребления тяготеет к булгаковскому образу счастья – спрятаться от реального мира, отрешиться от всего, обняв свою мягкую Маргариту, уйти от реальности в виртуальность. Но если так жить, то мы выродимся. И неслучайно булгаковский Воланд по просьбе Иисуса отправляет Мастера вместе с его подругой не в рай, а в покой, потому что рая они не заслуживают. Но покой – это Лимб, первый круг ада. Там нет вечных мук, но нет и радости. Люди там живут в скорби.

Отец Петр часто ездил на СВО, но считал и считает, что основная работа у священников не на войне, а в тылу. А во время поездок на фронт он даже испытывал облегчение, потому что там более здоровая обстановка. Там мужчины больше похожи на мужчин, а женщины – на женщин. Там больше нормальных людей. И именно по этой причине многие раненые в госпиталях, хоть у них и закончился контракт, стремились снова вернуться на фронт, а не в тыл.

– Там очень греет чувство сопричастности к большому делу – защите Отечества, освобождения Русской земли. Там, на фронте, у нас есть государство, история, лидер. Там все – братья по оружию. А на гражданке – каждый сам по себе, – говорит отец Петр. – Моя точка зрения: война – это история не про кошмары, а про любовь, радость, совесть, честь, долг и смысл. Это, конечно, не легкая работа, но она изменяет людей к лучшему, к правильному. Война очищает и оздоравливает. Как отдельного человека, так и все наше общество.

Многие писатели сделали себе имя, описывая бессмысленность войны. Но в войне смысл есть. Это смысл тысячелетнего противостояния добра и зла, смысл защиты Отечества. Для многих сегодня это пустые слова. Хотя они носят самый прямой, утилитарный характер.

Март 2024 года – «Крокус-Сити». Враги пришли к нам в дом – расстреливают, режут. Так будет и дальше, если русский солдат даст слабину. Отец Петр сравнивает его с рекой Волгой:

– Когда-то она была богатой русской рекой-кормилицей, в советское время ее испортили, ее экологическое состояние сильно ухудшилось. Но тем не менее это все еще Волга. И Байкал – это Байкал. Так и русские люди. По сравнению с предками в человеческом плане мы стали пожиже. Но все равно русский воин остается русским воином. Он такой же вечный, как Волга и Байкал.

И у этого вечного русского воина есть извечные враги. Которые всегда жили за счет других – обманывали, грабили тех, кто слабее, глупее. Они всегда воспринимали Россию с ее богатствами как лакомый кусок, но он всякий раз оказывался им не по зубам. Потому и злятся, мажут нас грязью, что не могут захватить. И никогда не оставят попыток. И поэтому война для нашей страны, увы, состояние традиционное. Это то, к чему мы должны быть готовы всегда. Рядом с нами – древнее зло, от которого нет никакой другой защиты, кроме нашего мужества.

– Наши деды и прадеды в 1945-м отодвинули линию соприкосновения с извечным врагом аж до Берлина, – говорит отец Петр. – А потом мы вдруг начали добровольно разоружаться, захотели врагу понравиться. Ну и к чему в итоге нас привел пацифизм? К большой русской крови. Сейчас определяется, где пройдет линия соприкосновения для наших детей и внуков. Чем быстрее и сильнее разбит враг, тем быстрее наступает мир и тем дольше не будет следующей войны – в этом и заключается истинное миротворчество. Если тебе дали в руки заветный русский меч, рази им врагов. Он не для того, чтобы делать с ним селфи. Он для того, чтобы забирать жизни хищников, которые покушаются на твоих детей и внуков.

Война нанесла нашему народу и нашей стране неисчислимые раны. Но они зарубцуются. Отец Петр рассказал о гнетущем впечатлении, которое в одну из поездок произвел на него въезд в Северодонецк: с одной стороны черный сожженный лес, с другой – черные сожженные высотки. Уничтоженная природа и уничтоженная архитектура. Казалось, война убила саму жизнь. А потом немного углубились в город и увидели: катки кладут новый асфальт, бульдозеры копают траншеи под водопровод, а через толщу старого асфальта пробиваются зеленые ростки. Жизнь продолжается!

Примечания

1

Украинское националистическое формирование «Азов» признано экстремистской и террористической организацией и запрещено в России.

Content

Владлен Чертинов
Умереть, чтобы выжить: фронтовые истории, наше время

Предисловие

Часть 1 Воины

Спас Нерукотворный для Штрафбата

Тушитель огня

Апофеоз войны

Чудо всей жизни

Горечь мира и тыла

Спасательный круг

Любовь к жизни Искусство ходьбы капитана Борисова

Отдавал приказы, истекая кровью

«Нет ног – нет проблем»

Уроки мужества

Реальные парни

Снаряд за снарядом, чудо за чудом Позывной Тур уходил последним из Чечни, Балаклеи и Изюма

Необъяснимое

Донбасс – встреча врага на дальних подступах

«Газуй, петляй! Даст Бог, выживем!»

Счастье – лучшая награда

«Невезунчик» Незамеченный подвиг мобилизованного Димы Иванова, взорвавшего себя в День Победы в бою под Бахмутом

Детские мечты

За что он воевал

Кошки-мышки со смертью

Остаться в живых

«Буду вечно молодым»

Чтобы выжить, нужно умереть Наблюдения штурмовика: как не погибнуть в бою

Черные души в черных мундирах

Война по расписанию

Ужас мирной жизни

Без молитвы не воюется

Очень не хватает комиссаров

Правило «священных 15 минут» Штабной офицер – о том, как накапливается фронтовая мудрость

Молодые – в пехоту, пожилые – в артиллерию

Манекены против дронов

Лучшие воины – маленькие и выносливые

Какие снаряды лучше?

«Железное небо»

Система подсчета вражеских потерь

Почему штабы «текут»?

Часть 2 Судьбы

«Не плачь, моя милая» История жизни и смерти американского добровольца Рассела Бентли с позывным Техас, рассказанная им самим и его женой Людмилой

Путь гладиатора

На позиции у Бога

Смерть стучалась, ей не открывали

Что было самым страшным

Подарок судьбы на день рождения

«Я думаю о тебе»

Обмен энергией любви

Большие планы

«Выглядывай меня»

«Я живой»

Бесстрашные и свободные

Билет в последний вагон Мечты поэтессы из Луганска Натальи Романовой улетели вслед за «алыми парусами»

Двое счастливых нищих

Парусник мечты

«Сижу и плачу от счастья…»

Смертельный номер Семейный дуэт акробатов Петровых из цирка «Дю Солей» пожертвовал карьерой ради победы

Счастье по объявлению

«От голоса жены дыхание перехватило»

«Нельзя бросать свой дом»

Три волшебных дня

Стихи для папы, проза жизни для мамы История подвига ветеранов-спецназовцев и их жен

Трое в одном окопе

Счастье в личной жизни

«Бригада скорой помощи»

Последний разговор перед последним боем

«Мой папочка – герой!»

Математика беды

«Теперь надо жить так, чтобы Леша нами гордился»

Ангелы с обгоревшими крыльями Морскому пехотинцу, в которого попали больше 100 осколков, не дали умереть любовь и вера жены

«Наша страшная история»

«Мы не знаем, почему он все еще жив»

Терминатор Женя

«Ограниченно годен»

Все будет хорошо!

Побывать в бою – как заново родиться Военно-полевой психолог Светлана Лазарева вернулась с того света, чтобы помогать тяжело раненным на СВО

Психологов приравняли к проктологам

Спасти любовь и не погибнуть

Войны лучше не сравнивать

Страх – хорошее чувство

Как война меняет человека

Авдеевка скулит о помощи На СВО одни люди убивали, а другие, рискуя жизнью, спасали зверей

Спасения рядового Васи

Собаки живучее кошек

Котята, поседевшие от ужаса

Звери рассказывают людям о войне

Часть 3 Чудеса

Рай на войне Алтарник Олег Мухин рассказал об особом месте в Донбассе, куда надо привозить депрессивную столичную публику

Чудо с хулиганом

Русский медведь и его святая дубина

Бог дает шанс

Заговоренный История штурмовика-добровольца Владимира Семенова из Псковской дивизии ВДВ, который на войне разучился бояться

Человек войны

«Ты умер?» – «Нет, звездным небом любуюсь»

Работино, «контрнаступ»: враг боялся штурмовать

В тылу своя война

СВО как счастливый случай Священник отец Сергий Оржаховский: Каждый штурмовик в бою видел чудо

Чистилище

«Роптать не должно»

Бой с Сатаной История штурмовика ЧВК «Вагнер», которого мама вытолкала из ада

«Только не говорите бабушке»

Страшная сказка «Венского леса»

Лирическое отступление: про танки

Лирическое отступление: про пулю калибра 5,45

Лирическая отступление: о куреве на войне

Слезы ангела

Смерть плевалась от злости Бывший комендант Антимайдана в Одессе, потомок священников, на фронте не раз бывал в сантиметрах от гибели

Ад у Антоновского моста

Отстрелялись – разбежались

«Бог хранил нашу батарею»

Ангелы – с нами Военный священник Петр Репин – о том, как на войне люди встречаются с Богом

Война как повод не уезжать на ПМЖ в Германию

Религиозно-боевая подготовка

Вперед или вверх – к победе или на небо!

Правильное отношение к войне и смерти

Примечания