Последний герой СССР

Глава 1

Не люблю август. Особенно, второе число. В этот день почему-то всегда парит, а потом налетает гроза. А синоптики всегда врут, обещая ясный день без осадков.

И еще, как назло, пришлось сегодня быть при полном параде. Хотел надеть просто легкую рубашку, но… Черт бы побрал этот дресс-код!

Раннее утро, но навстречу уже идут, вразвалочку и громко смеясь, трое. Все в голубых беретах. В руках пакеты, в которых угадываются полторашки пива.

День ВДВ… Пока еще десантура держится в рамках, но к вечеру хмельные воспоминания вкупе с жарой приведут к тому, что прошедшие огонь и воду безбашенные мужики будут дебоширить, орать песни, драться и прыгать в фонтаны.

Я сам когда-то был таким — молодым, дурным и яростным. И тоже в голубом берете…

Всей душой понимаю их кураж и ностальгию. Ностальгируют по тому времени, когда слова «армейское братство» означали, что рядом есть люди, готовые вытащить тебя из-под пуль, из огня, из горящего танка. А если понадобится, то и закрыть в бою собственной грудью. И понятие офицерская честь тогда тоже не было пустым звуком.

Парни в беретах и тельняшках поравнялись со мной.

— Здорово, отец! — гаркнул один из них.

— С праздником! — поддержал его другой.

— За ВДВ, парни! — от всей души поздравил их и поковылял дальше.

— Батя, так ты тоже из наших что ли? — удивился кто-то из десантников.

— Витебская дивизия, восемьдесят восьмой — девяностый, — ответил с улыбкой.

— Отец, так давай с нами! — не унимался тот, что поздоровался со мной первым.

Я отрицательно покачал головой. Хватит, один раз уже отметил…

Ногу и спину прошила игла боли. Поморщился, заметив, что все тяжелее стал опираться на трость. До платной стоянки, где припарковал свою машину, еще метров триста осталось дотопать…

Отец… батя… дед…

Лет десять назад я впервые осознал, что я уже довольно долго живу на этом свете. Помню, как с интересом смотрел на симпатичную барышню лет тридцати, а она, скользнув по мне равнодушным взглядом, вежливо так сказала: «Пожилой человек, вы уронили ключи». Я тогда замер, не сразу въехав, что «пожилой человек» — это про меня…

«Ой, извините, вам, наверное, трудно наклоняться?», — и девица, подняв ключи, вложила их мне в руку. Так и стоял целую минуту, опешив, с протянутой рукой, в которой лежали злосчастные ключи.

Помню, потом я подошел к зеркалу витрины и какое-то время рассматривал свое отражение. Оттуда на меня смотрел высокий, но сутулый мужчина с резкими чертами лица. Глубокие морщины в уголках рта и на лбу — не столько из-за возраста, сколько вследствие перенесенной боли. Седая щетина на щеках — вышел вечером в выходной день в магазин небритым. Коротко подстриженные волосы с жесткой проседью. Глаза темные, проницательные, но с тенью усталости. С того дня, когда меня назвали пожилым человеком прошло уже десять лет. А ведь было мне тогда всего лишь сорок пять…

Наконец, доковылял до машины, плюхнулся на сиденье и с облегчением вытянул гудящие ноги. Повернул ключ в замке зажигания, сразу врубил кондей. Божественная прохлада! Какое-то время сидел расслабившись, но не давала покоя мысль: я что-то забыл сделать…

Таблетки! Я же сегодня забыл принять таблетки. Похлопал по карманам пиджака, достал белый пластиковый пузырек, вытряхнул на ладонь пару красных пилюль. Нет. После них сложно сконцентрироваться, а мне сегодня нужна ясная голова. Убрал пузырек обратно. Потерплю. Первый раз что ли?

Добравшись до офиса, сразу прошел в кабинет управляющего. Большой конференц-стол с матовой поверхностью, на нем — ноутбуки, блокноты и стаканы с водой. Все уже были на месте, ждали только меня и нашего управляющего.

Прошел к своему месту, прислонил трость к спинке стула, положил на стол папку с документами. И тут же в кабинет влетел управляющий. Быстрым шагом подбежал к своему креслу, плюхнулся в него и сразу же приступил к «экзекуции»:

— Владислав Борисович, вот вы стоите, значит с вас и начнем!

Я пожал плечами, снова взял трость и, опираясь на нее, прошел к интерактивному экрану. Обычно работаю сидя за столом, но во время совещания управляющий требует, чтобы докладчик стоял. Что ж, стою.

— Мы достаточно успешно ведем претензионные дела… как вы видите на графике… количество выигрышей уверенно держится на цифре девяносто семь… — начал я.

— А почему не сто⁈ — недовольно сказал управляющий, вперившись в меня тяжелым взглядом.

Ему всегда кажется, что мы тут только и делаем, что бездельничаем. Несмотря на то, что пашем как проклятые папы Карлы. С восьми утра и до восьми, а то и девяти вечера. Потом стоим в пробках, ближе к ночи добираемся домой и остается лишь какой-то гребаный час на всю остальную жизнь за исключением сна.

Я семидесятого года рождения, и уже трудновато выдерживать подобный темп. До старости еще далеко, но я уже не тот молодой энтузиаст, каким был когда-то. Все эти иски, претензии, штрафные санкции и прочая юридическая вермишель — все это опостылело до чертиков. Хочется наконец-то проснуться с ощущением бодрости, а не вечной усталости — тупой, не проходящей даже после сна.

Зачем еще я так надрываюсь на работе? Когда-то хотел доказать всему миру, что я все могу. Только с годами понял, что миру на меня в общем-то плевать. Потом оправдывался перед самим собой: ведь сам же поднялся, вырвавшись из провинции, закрепился в Москве, работаю в головном офисе крупного банка…

А по поводу травмы… К моему глубокому стыду, она не боевая, как кто-то мог подумать. Во всем виноват был один из таких вот Дней ВДВ. Выпили с парнями, вспомнили прошлое. Потом началась какая-то безобразная драка, никто даже не вспомнил из-за чего. Навернулся ненароком через хлипкие перила с моста в речку. Что самое обидное — маленькая речка-говнотечка. По колено, реально. Но неудачно упал на старые сваи. Результат — компрессионный перелом позвоночника со смещением.

Долгое время провел на больничной койке. Боли были дикие, словами не описать. Стал инвалидом — вскоре не выдержала жена, бросила. Осталась из близких только мать…

Кое-как я справился. Начал жить по-новому. Бегать, конечно, больше не смог, но с костылем передвигался вполне самостоятельно. Позже сменил костыль на трость…

И вот сейчас я опираюсь на эту трость, что-то отвечаю управляющему, но чувствую, как язык начинает заплетаться, слова становятся вязкими и тяжелыми. На периферии зрения клубится темнота и постепенно начинает наплывать, закрывать обзор… Где-то за грудиной нарастает напряжение, будто невидимая рука вцепилась в сердце и медленно выкручивает его, словно мокрое белье перед отжимом. В ушах — шум, как море в ракушке. Внезапно потянуло вниз, к полу, ноги подломились. Я хватаюсь за край стола, но пальцы скользят, трость отлетает в сторону.

Удар головой о пол. Глухой стук.

Кто-то вскрикнул.

Боль разлилась по всему телу, теперь она не только в ногах. В груди жжет, словно между ребер вбили раскаленный гвоздь.

— Владислав Борисович⁈ — чей-то голос, далекий, будто из-под воды.

Перед глазами мелькают испуганные лица. Кто-то подносит к моим губам стакан воды.

— Попейте, Владислав Борисович, попейте… — голос дрожит.

Я пытаюсь. Но губы не слушаются. Вода стекает по подбородку. Где-то рядом управляющий говорит в телефон — отчётливо, без паники:

— Скорую! Немедленно. Сердце.

— Кажется, он умирает! — истерично кричит кто-то.

Но это я уже и сам знаю. Потому что вдруг становится невероятно легко. Исчезла боль, стих шум в ушах.

Воцарилась абсолютная тишина.

Символично, что моя жизнь закончится второго августа. Роковая дата для меня. В принципе, если бы умер тогда, в девяностом, грохнувшись спиной с моста, — ничего бы в этом мире не поменялось из-за моего отсутствия…

Приятная тишина вдруг взрывается шумом. Криками и плеском воды.

Не понимаю, что происходит. Мутная вода с каким-то болотным запахом и даже привкусом заливается в рот, в нос, в легкие… Я пытаюсь закричать, но звук тонет…

Мысли путаются. Причем сердце больше не болит — оно просто бешено колотится. Руки инстинктивно пытаются за что-то ухватиться, но под пальцами только вонючая тина…

И вдруг — резкий рывок за воротник. Кто-то тащит меня вверх, к свету.

— Дыши, старик!

Голос молодой, хриплый от напряжения. Я падаю на мокрый песок, давясь кашлем. Из легких хлещет вода. Глаза застилает пелена, но я различаю силуэт — белобрысый парнишка, тощий, как голодный кот.

— Откуда ты взялся? Где я?.. — говорю, но из горла вырывается только хрип.

Парень резко переворачивает меня на спину, обеими ладонями давит на грудь.

— Раз, два, три!

Больно. Ребра трещат под нажимом. Но с каждым толчком из горла выплескивается очередная порция воды. Я открываю глаза и наконец могу дышать свободно.

Надо мной склонился незнакомый парень в мокрой рубашке. Волосы у него белоснежные, как у альбиноса. Глаза с красноватыми прожилками и тоже белыми ресницами сейчас едва не вылезали из орбит. «Да, все-таки альбинос», — вяло подумал я.

— Влад, ты дебил в натуре! — выпучив глаза, завопил пацан. — Ты че творишь? Хорошо, что я рядом оказался! Наши-то все уже уехали.

— Ну, чего разлегся? Вставай давай! — взяв меня за руки, он потянул на себя.

И я послушно встал.

Без трости! Ни на что не опираясь! Сам!!!

Обалдев, посмотрел вниз. Точно, я ровно стою на собственных ногах и они ничуть не болят. И нет привычной уже дикой тяжести в позвоночнике.

Впрочем… Это ведь не мои ноги! Не тощие, заплетающиеся, а сильные, мускулистые. Что за ерунда творится-то?

Оглянулся вокруг. Я на песчаном пляже, передо мной река. Широкая — противоположный берег на расстоянии примерно двух километров. Волга? Дон? Обь? Какие у нас еще есть реки? Амур, Енисей, Лена, Ангара? Понятия не имею. Но, учитывая, что белобрысый говорит на русском, слава Богу, что не Амазонка. Там крокодилы и прочая хрень типа пираний.

Я пока не знаю, как перенесся на этот берег и откуда у меня взялись сильные ноги, которым позавидует беговая лошадь, но мозги напрочь не принимали ситуацию — пытались найти какое-то рациональное объяснение.

Грохнулся с инфарктом на собрании, а теперь лежу в медикаментозной коме в больничке и вижу весь этот бред? Версия более вероятная, чем фантастические истории о попаданцах во времени и пространстве. Однако, явно менее приятная.

Да, оказаться попаданцем все-таки куда лучше, чем лежать овощем, подключенным к сложной медицинской аппаратуре.

Поддержал свой робкий оптимизм мыслью: «Ты же хотел приключений? Неоднократно думал о том, что прожил жизнь зря? Вот он — второй шанс… Получи и распишись!»

Справившись с волнением, потер шею, потряс головой и снова посмотрел на спасителя, вытащившего меня из воды. Высокий, тощий парень, красный от загара, прыгал на одной ноге, вытрясая воду из уха. Альбиносам вообще лучше не загорать — с их-то белоснежной кожей. Сгорают моментально. Но этого юного героя внешность, похоже, сильно не волновала. Он снял выжал свою рубашку и повесил на ручку мотоцикла — новенькой красной «Явы».

— Влад, че встал столбом? Погнали, опоздаем же!

— Владислав Борисович… — еще не до конца приняв случившееся, машинально поправил я.

Парень подошел ко мне и, участливо заглянув в глаза, спросил:

— Ты там на дне об че-та приложился, что ли? Башкой на остаток сваи налетел? Здесь раньше мостки для катеров были.

Я потрогал голову и пальцы наткнулись на густой ежик. С удивлением и удовольствием провел ладонью по волосам — класс, никакого намека на лысину! Но в целом ситуёвина, конечно, интересная складывается. Вот так стоять неизвестно где, и при этом быть неизвестно кем. Хоть с именем повезло — не придется к новому привыкать.

— Блин, Влад, ну чего ж ты такой тормоз⁈ — в очередной раз возмутился мой белобрысый спаситель.

— Забей, — отмахнулся я. — Ну да, приложился малеха, но не критично. Слушай, напомни, тебя как зовут?

— Ни хрена себе! — снова выпучил красноватые глаза альбинос. — Все-таки шарахнулся. А я думал, чего ты вдруг так резко ко дну пошел! Да еще на таком мелком месте, всего-то полтора метра глубины. Говорил же, булавку надо в трусах иметь, на случай судорог! А ты все: типа я плаваю как Ихтиандр. Вот был бы один, утоп бы на хрен!

— Давай по пунктам. Упреки справедливы, не спорю. Но кратковременная потеря памяти на фоне стресса — дело обычное…

— Фигасе, как зачесал! Блин, Влад, ты прям как моя мымра-директорша стал разговаривать. Но у нее два высших образования, а ты бывший ПТУшник, тебе такие слова знать вообще не положено!

Да елки ж ты мои зеленые, что ж он такой эмоциональный-то⁈ Но хоть что-то удалось выяснить. Меня зовут Владом, сокращенное от Владислав, а ПТУшник я, скорее всего, бывший. Судя по наколке на левой руке, уже отслужил. Набитые буквы «ВДВ» дают серьезный бонус в этом пока неизвестном мне месте.

А вот татуировка на пальце белобрысого — три точки пирамидкой — многое говорит о моем спутнике. Что сидел — это вряд ли, но как минимум по малолетке прошел спецПТУ. Я-то вряд ли учился вместе с ним в этом исправительном учреждении, иначе в ВДВ бы точно не попал. Даже тем, кто состоял на учете в детской комнате милиции или, хотя бы, имел приводы, ничего престижнее стройбата в армии не светило.

Воспоминания обрывками налетали и рассеивались, не складываясь в одну картину. Откуда-то вдруг пришла мысль, что этот парень — мой лучший друг Валентин. Но все зовут его Валёк — и никак иначе. Ну хоть что-то. В моей прошлой жизни тоже был Валек. В моей настоящей жизни. Лучший друг, сгинувший давным-давно.

— Так, Валёк, теперь следующий вопрос: сколько мне лет?

— Это просто кабздец какой-то… — покачал головой Валек. — Ты еще спроси, какой сейчас год!

Для себя я отметил, что по поводу имени он не возмутился. Значит — угадал верно.

— Сколько ему лет, понимаешь! — продолжал возмущаться белобрысый Валек. — Да вроде как столько же, сколько и мне. А мне, если я тоже ничего не путаю, стукнуло двадцать.

— Ага, точно! Спасибо, Валек…

— Ну так что? Идешь ты или нет? Вот я щас газану на моцике, а ты оставайся, будешь тут стоять один, как три тополя на Плющихе!

Зашибись у него и с логикой, и с математикой! Но Валек прав, надо как-то собраться с духом и сделать шаг. Просто боялся, что вдруг сейчас развеется мое неожиданное счастье… Но действительно, не стоять же здесь вечно.

Я сделал шаг, другой и… побежал по берегу, потом по кромке воды, поднимая тучи брызг.

— О-го-гооо!!! — восторженно заорал во все горло.

Как это, оказывается, кайфово — бегать! Я давно забыл эти ощущения.

Споткнувшись вдруг, кувыркнулся в воду, не сразу сообразив, что это Валёк сшиб меня с ног.

— Владик, ты не бойся, мы тебя вылечим… — как-то даже печально произнес он.

Блин, он что, реально за меня так переживает?

— И тебя вылечат, и меня вылечат, всех вылечат! — я расхохотался.

— Ты, в натуре, гонишь, — Валек покачал головой.

— Ладно, уговорил, пошли, куда мы там опаздывали?

— Уже никуда, — проворчал Валек. — Домой погнали. Надо переодеться в сухое.

О том, где я живу, спрашивать не стал. Буду решать проблемы по мере их поступления.

Подошел к мотоциклу, взял с сиденья олимпийку, растянул ее и завис, рассматривая этот фиолетовый ужас из жатой ткани с геометрическими малиновыми и зелеными вставками…

В душу закралось нехорошее подозрение. Заглянул в зеркальце заднего вида и обомлел. Лицо было моим, но… Таким оно было тридцать с лишним лет назад…

— Валёк… а какой сейчас год? — спросил я.

Альбинос покрутил пальцев у виска, но покорно ответил:

— Девяностый, брателло!

Глава 2

Я снял мокрую футболку, натянул олимпийку. Валек хмыкнул:

— А смысл? Держаться все равно за меня будешь. А я тоже мокрый.

Действительно. Ладно, мелочи все это. Уселся позади Валька, схватился за него руками. «Ява» сорвалась с места и вскоре уже вылетела на трассу.

Мотоцикл стрелой летел вперед, а я смотрел на давно забытые городские пейзажи и думал о том, что же все-таки случилось:

Я Владислав Агеев. Я умер в пятьдесят пять лет в офисе. И вдруг я жив, мне снова двадцать лет. Будто играл в настолку и фишка встала на позицию с возвратом к началу: я снова в провинции, в городе Барнауле — столице Алтайского края. И я еду домой.

Я — это во всех смыслах я, только молодой, здоровый, полный сил и дури, Хотя нет, по поводу дури погорячился. Мне все-таки пятьдесят пять лет — по крайней мере, согласно жизненному опыту. И недавно я отпраздновал юбилей, на который коллеги подарили мне ту самую трость с серебряным набалдашником… Я умер и вернулся обратно — будто петлей захлестнуло — в себя самого.

Что ж, приму такую реальность. Тем более, другой пока не предвидится.

Ехал по городу, разглядывая знакомые с детства места сквозь прорезь шлема. Будто и не уезжал в Москву на двадцать с лишним лет.

Ленинский проспект… Площадь Октября… Павловский тракт… И, наконец, Сулима. Или район Индустриальный, если официально.

Валек остановился у старой пятиэтажки. Родная «брежневка» — когда-то дом улучшенной планировки.В чем улучшения? Отдельный вход на кухню, изолированный зал и остальные комнаты. У нас двушка. В одной комнате я, в зале — отец с матерью.

Вошел в подъезд. Хм, даже не удивляюсь. Объявление об отключении воды с восьмого июня. Что ж, значит, сейчас июнь девяностого… Поднялся по лестнице на второй этаж, глядя на облупленные стены, сейчас затявкает мелкая, но злая, как черт собачонка соседской старушки — бабы Ани. И точно, из-за двери напротив моей раздался захлебывающийся, истеричный лай маленькой избалованной дворняги.

Я посмотрел на свою дверь, хотел открыть ключом, но почему-то передумал, опустил руку.

Мама. Как-то не думал, что она жива. И отец тоже…

Даже не знаю, как буду чувствовать себя во время встречи с ними. А с собой самим? Со своей молодостью, мечтами, планами?..

Что ж, не войду — не узнаю. Я вставил ключ в замок и повернул. Открыл дверь.

Знакомая прихожая. Вешалка, полочка для обуви. Табуретка. Затертый старенький половик — кусок, отрезанный от ковровой дорожки.

— Влад, ты? — услышал такой родной голос.

Прошел в кухню. Пахнет гречкой и тушенкой — обычный ужин в девяностые. Мама моет посуду, стоя ко мне спиной. Я подошел, обнял ее за плечи и лицом уткнулся в косынку, которой повязаны ее волосы. Вдохнул ее запах и почувствовал себя ребенком, будто не было всех этих долгих лет без нее. На глаза навернулись слезы, и будь я помягче, наверное бы заплакал. Но сдержался и отступил.

— Владик! Что-то случилось? Ты весь мокрый⁈ — заволновалась мать. — Ну-ка быстро стягивай все и в ванну. В горячую. Не хватало еще, чтобы ты заболел!

— Мам, я тебя люблю, — сказал я то, что мечтал сказать ей много лет и тут же улыбнулся, добавив:

— И я не ребенок.

— Влад, для меня ты всегда ребенок, — строго нахмурилась она, скомандовав:

— Марш в ванну, от тебя тиной воняет!

Я не стал спорить. Залез в горячую воду и, наконец, расслабился. Дверь приоткрылась, мать просунула в щель руку, положила чистое белье на стиральную машинку и тут же захлопнула, проворчав:

— Опять занавеску не задернул, воды на пол нальешь…

Снова дома…

Приятное чувство. Пожалуй, ради этого стоило прожить предыдущую жизнь. Я надеюсь, что это все реально, что я не в коме где-нибудь в больнице, в две тысячи двадцать пятом году. Кстати, какое сейчас число? Что девяностый год, Валек мне сообщил, что июнь, понял из объявления ЖЭКа, а число?.. По сути, получается, что я недавно пришел из армии, насколько помню, дембельнулся двадцатого мая, три дня добирался до дома поездом.

Вышел из ванной в трусах, прошлепал в свою комнату. Встал в дверях, осмотрелся. Все здесь знакомо до мурашек, и в то же время кажется давно забытым сном. Принюхался — пахнет одеколоном «Саша», который я тогда считал крутым. Впрочем, почему «тогда»? Сейчас…

Окно прикрыто тюлевой занавеской, пожелтевшей от времени, сквозь нее льется свет теплого вечернего солнца.

Магнитофон «Электроника» — моя гордость — стоит на столе, рядом со стопками кассет. Некоторые перемотаны синей изолентой, на других криво написаны от руки фломастером названия групп: «Кино», «Алиса», «Наутилус». В одну из кассет воткнута авторучка.

Кровать узкая, покрывало старинное, лоскутное. Мое любимое с детства. Мать много раз порывалась его выбросить, я не давал. Сейчас смотрел на покрывало и думал, что таким вещам, сделанным руками, нет сносу. Память о бабушке. Она укрывала меня этим покрывалом, когда я гостил у нее в деревне. Рассказывала, что его сшила моя прабабка, руками и иглой, сидя у лучины. Я тогда не знал, что такое лучина и представлял себе кусочек солнечного луча, вставленный в подсвечник.

Улыбнулся. Сколько лет не вспоминал об этом?...

Горкой подушки, поставленные друг на друга. Тщательно вытянутые острые уголки. Напоминают лягушек, сидящих друг на друге. В моем времени так уже не ставят подушки, аккуратно кладут у изголовья кровати, чаще длинные — евростандарт.

А здесь по старинке — одна на другой, пирамидкой, накрыты тюлевой накидкой с оборками. Мать всегда так делала. А я приходил и сдергивал накидку, раскидывал подушки по кровати в свободном порядке. И ворчал, что это «по-деревенски» и вообще прошлый век.

Точно знаю, что под подушками лежит томик Стругацких. Моя любимая книга — «Страна багровых туч». Над изголовьем кровати постер, вырванный из журнала «Ровесник» — с Цоем — приколотый кнопками к обоям.

Прошел в комнату, провел руками по столу, кассетам. Присел на кровать и протянул руку к постеру. Цой жив… пока еще жив буквально. Он разобьется на машине в девяностом году, пятнадцатого августа…

Не знаю, наверное, мне был необходим тактильный контакт с моим прошлым, чтобы лучше почувствовать свою новую реальность. Мне пятьдесят пять лет и я совсем другой человек, чем был тогда, когда жил в этой комнате, будучи молодым лоботрясом.

Сидел и рассматривал деревянные полочки, висевшие в шахматном порядке на противоположной стене. Такие были у всех — ну или у многих — темные, со стеклянными, раздвижными створками. На них расставлены реликвии: гильза от патрона, найденного на огороде бабушки, когда мне было семь лет; браслетик из бисера, подаренный девочкой на двадцать третье февраля в пятом классе; зажигалка «Зиппо», не настоящая, но для меня-школьника она была тоже своего рода реликвией. Остальное место занимали книги. Зачитанные до дыр. В основном, фантастика. На одной из полок стояла пузатая шкатулка, сшитая из старых открыток, покрытых вымоченной до прозрачного состояния рентгеновской пленкой — дед шил такие и дарил всем подряд.

Встал, прошел к шкафу, открыл дверцы. Вещей немного. Когда пришел из армии, все оказалось малым. Мать упаковала мою одежду в узлы и отец отвез их в гараж. Сейчас на вешалках висели джинсы-варенки, свитер с оленями (подарок мамы «чтобы не заболел») и косуха, которую я носил до армии, чтобы казаться бунтарем. Купил у знакомого фарцовщика — Вовчика Рядом рубашки с короткими рукавами, несколько фланелевых рубах для зимы. И тут же новый черный костюм с белоснежной рубашкой под пиджаком и перекинутыми через перекладину вешалки брюками.

Под вешалками в коробке кроссовки «Адидас», купленные на барахолке за бешеные по этим временам деньги, и новые, ни разу не надетые туфли — тоже в коробке.

И отдельно на вешалке, упакованная в целлофан, моя армейская форма.

Ряд полок с левой стороны шкафа. На полках белье, тельняшки, пара спортивных костюмов, футболки. Универсальная одежда. Достал спортивные штаны, олимпийку и поморщился: опять «Адидас»⁈ Но куда денешься с подводной лодки… Подумал, что весь «Адидас» в эти времена шьется армянскими цеховиками в городе Армавир.

Оделся и, прежде чем выйти, снова оглядел комнату. Странно. Я все это помню, но будто со стороны. Эти вещи были важны тому парню, который еще не знает, что будет с ним, со страной, со всем этим миром. А я знаю, и от этого комната кажется одновременно и уютной, и пугающей — будто заглянул не в свое прошлое, а в чужое…

Закрыл дверь.

На кухне уже дымился в тарелке ужин.

— Ешь давай, — мама пододвинула ко мне тарелку и налила чай в фаянсовую чашку — оранжевую, в крупный белый горох.

Я не стал отказываться, проголодался после «водных процедур» в реке. Кстати, надо будет завтра спросить Валька, за каким лешим я полез в воду в одежде? А то сегодня, оглушенный резким переходом из банковского офиса в воды Оби, как-то не подумал об этом.

— Мам, какое сегодня число? — глазами поискал на стене отрывной календарь, который, как я помню, висел над столом, но его не было на привычном месте. — А где календарь?

— Какой-то ты странный сегодня, — мама внимательно посмотрела мне в глаза, подошла и положила ладонь на лоб — проверить температуру. — Как будто не ты. Нежности непривычные, и не болтаешь без умолку. Календарь, опять же… Сам ведь свалил его в тарелку с супом вчера. Не помнишь? С Анжелкой тут обниматься вздумали и смахнули нечаянно. Она еще пищала потом полчаса, что платье ей забрызгали.

Анжела… Как в известной поговорке: а слона-то я и не заметил. Точнее — забыл про него. Но — я всю жизнь старался забыть эту су… гм… Надо же, у меня это получилось: ни разу про нее не вспомнил, даже когда рассматривал в шкафу костюм, купленный к свадьбе.

— Так что же все-таки случилось? — с волнением спросила мама.

— Ничего. Просто устал, — дежурно ответил ей.

А что я ей еще скажу? Что в душе у меня опыт прожитых лет и знание будущего, которое для нее еще не наступило?

— Так какое все же сегодня число? — повторил вопрос.

— Четвертое июня, — ответила мать.

Я выдохнул. Есть время все исправить. До второго августа еще далеко. Просто не пойти на ту гулянку, просто не вытаскивать из шкафа берет и тельняшку.

— Кстати, насчет Анжелы, — мать оживилась, — тетя Люда из ЗАГСа звонила, говорит, дату можно перенести. Как вы хотели — пораньше зарегистрироваться. Через три недели нормально? Там появилось окошко. Ты же помнишь, я разговаривала насчет этого?

Я помнил. И свадьбу помнил. И что будет после свадьбы тоже помнил. Тот злосчастный день второго августа, когда по глупости, ввязавшись в пустую драку, перелетел через перила моста, спиной на старые опоры. Боль, которая не отпускала ни на минуту. Ноги, которых я не чувствовал, но которые болели постоянно. И ее — Анжелу — брезгливо морщившуюся, когда я просил ее поправить подушку или помочь перевернуться. «Ты же мужик, терпи», — говорила она, во время своих редких появлений в больнице. Я тогда не знал, что она уже подала на развод…

Гречка во рту сразу стала безвкусной.

— Мам, давай не сейчас, — я не готов был обнажить душу, даже перед самим собой. — Мне надо осмотреться. Как-то все слишком быстро.

— Осмотреться? — она нахмурилась. — Ты живешь здесь двадцать лет, куда еще осматриваться? Или… ты про свадьбу?.. — всплеснула руками, потом прижала их к щекам. Жаль ее расстраивать, но в этом вопросе надо сразу расставить все точки над «i».

— Свадьбы не будет, — ответил резко и тут же пожалел об этом. — Мам, смысл жениться и тут же разводиться? — постарался немного смягчить резкость, чтобы не обижать мать. — Я хочу как вы с отцом — один раз и на всю жизнь. Ну я пошел.

— Куда, а чай⁈ — крикнула вслед мама, но я уже вылетел из квартиры, хлопнув входной дверью.

Сбежал. Наверное, даже не от ее вопросов — от себя. На улице стрельнул у прохожего сигарету. Он дал и спички. Я прикурил, затянулся — до кашля, до хрипоты. Будто мог выдохнуть с дымом всю горечь прошлого.

Анжела. Анжелика. Лика… Когда-то милая девчонка, жившая вон в том доме — по соседству. Я на нее никогда не обращал внимания. Но все случилось внезапно — быстрый роман перед армией. Мы стали «ходить», как говорили тогда. Точнее — сейчас так говорят.

Её лицо в моей памяти теперь не казалось милым. Теперь, вспоминая Анжелу умом взрослого мужика, я понимал и наигранность ее чувств, и лживость ее слов.

Все встало на свои места давно. Когда я лежал в больнице с перебитым позвоночником, а она приходила ко мне реже сиделки, которой отец платил, чтобы мать могла хоть изредка отдохнуть. И всегда с новым маникюром, новыми духами, в новых нарядах.

Как-то, уже после развода, года через три — я начал передвигаться с костылями и был невероятно горд этим — видел ее однажды. Доковылял до перекрестка, направляясь в парк. Мимо пронеслась черная «Волга» с редкими по тем временам тонированными стеклами. Окно опустилось и я увидел свою бывшую жену. Вульгарно накрашенную, губы алые, как рана. Рядом такие же девчонки с сигаретами. Из машины донесся смех, потом громыхнула музыка: «Дым сигарет с ментолом»… Анжела с вызовом глянула на меня, будто хотела сказать: «Видишь как у меня теперь все хорошо?», и машина рванула с места, оставив меня в клубах выхлопа…

— Нет, Анжела, тебя больше не будет в моей жизни, — сказал я вслух и тут же увидел ее.

«Невеста» бежала ко мне по газону, наплевав на табличку: «Цветы не топтать».

— Владька! А я в окно смотрю, ты стоишь — куришь. Думаю, меня ждешь! — Анжела подбежала ко мне, в глазах блеск наигранной радости.

Она попыталась обвить мою шею руками, но я отстранился. Её духи — дешевые и приторные — резко ударили в нос.

Я ненавидел ее половину жизни. Потом старался забыть. Забыл. Но все равно никогда не подпускал к себе близко женщин. Всегда держал дистанцию. Любовницы были, но условия ставил сразу: на брак и любовь не рассчитывать…

Сейчас же смотрел на нее спокойно. Странно, даже злости не осталось. Абсолютный ноль, никаких чувств вообще.

— Все кончено. Мы расстаемся, — сказал равнодушно.

— Что?.. — прошептала она.

— Ты меня слышала, — я снова поднес к губам сигарету, затянулся.

Её улыбка застыла и нарочито медленно сползла с лица. На глаза навернулись слезы — крупные, аккуратные, будто специально выдавленные для эффекта.

— Как ты смеешь⁈ — трагично заломив руки, произнесла она, а я отметил отстраненно, что голос ее еще надрывно дрожит, но в глазах уже появилась злость. — Я все для тебя, а ты⁈

Дальше истерика:

— Ты ничтожество! Нищий! Так и сдохнешь в своей хрущевке!

— У нас «брежневка», — уточнил равнодушно.

Она задохнулась от возмущения. Видимо, не ожидала от меня такой холодности.

Не стал слушать, что она скажет дальше, не интересно. Бросил окурок и с силой вдавил его в асфальт. Потом повернулся и пошел прочь. Вслед мне еще неслись крики, но это уже меня не касалось.

Когда вернулся в квартиру, по комнатам разносился густой бас отца. За разговором с Анжелой я и не заметил, как он прошел мимо. А он, видимо, поделикатничал — не окликнул, чтобы не мешать, как он думал, «молодым»…

— Ого! — войдя в кухню, я увидел на столе пачку денег. — Откуда?

— Зарплату дали, — ответил отец. — Сразу за два месяца. Деньжищ море!

Он полулежал на стуле, держа в руках беломорину со смятой гармошкой картонного мундштука. Папироса не дымилась, мать строго-настрого запрещала курить в доме. Глаза отца блестели как у мальчишки, выигравшего рубль в карты. Я видел, как он горд собой.

— Мы теперь буржуи, Зинок, накупим всего! — Его голос гремел на всю квартиру.

— Накупим, как же, — проворчала мать. — В магазинах шаром покати.

Мать стояла у плиты, помешивая шумовкой овощи в сковородке. Потом накрыла сковороду крышкой, убавила газ и повернулась. Губы ее были поджаты.

— Ты талоны получил? — спросила она строго. — Деньги — это хорошо. Но что ты на них купишь? А на барахолке все дорого, — и вздохнула.

Отец махнул рукой, с папиросы высыпался табак, желтые крупинки смешались с крошками на столе:

— Да брось ты! Скоро все отменят! И жизнь наладится!

По радио заговорил Горбачев.

— Правильно его называют — Трепачев, — кривясь, заметила мать.

— О, Зинуль, я сегодня слышал, как песню на частушку переделали! — И отец, прочистив кашлем горло, довольно неплохо спел:

— На недельку до второго, закопаем Горбачёва. Откопаем Брежнева, будем жить по прежнему!

И они оба рассмеялись — звонко, по молодому. Но в этом смехе слышалась тревога, которую родители тщательно скрывали друг от друга.

Я смотрел на них — сорокапятилетнего отца с едва седеющими висками и сорокалетнюю мать с усталыми морщинками у глаз — и вдруг до меня дошло: а ведь они сейчас моложе меня!

Меня нынешнего, прожившего целую жизнь. И они искренне верят, что эта пачка денег — целое богатство. Верят, что там, «наверху», все контролируют. Что Советский Союз — навсегда. В это они тоже верят. Свято. Не знают, что через год не станет ни страны, ни сбережений.

Они все еще живут в мире, который уже умер…

А я стою и смотрю на них. На отца, который смеется, размахивая пачкой купюр. На мать — она притворно ворчит на отца, но уже ставит на стол рюмку его любимой сливовой настойки. На их теплые взгляды и будто нечаянные, ласковые прикосновения. Смотрю и чувствую, как внутри что-то сжимается.

Я люблю их. Не как ребенок родителей. Я ведь уже прожил с ними всю их жизнь до конца. Люблю их, зная, какими они станут: изможденными, посеревшими, но все же — моими.

Они не заслужили того, что их ждет.

Нищеты девяностых. Унижений. Отчаяния. Но они пройдут через это.

Отец, инженер по образованию, гордый человек, будет браться за любую работу — чинить трубы в подвалах, разгружать ночью вагоны, хрипеть от натуги, но приносить в дом хоть какие-то деньги.

Мать ночами будет строчить постельное белье на старенькой машинке «Подольск», устроившись надомницей к коммерсанту. Глаза ее покраснеют от недосыпа, от переутомления под ними появятся черные круги. А когда я сломаюсь, она не сдастся. Она будет ставить меня на ноги, не обращая внимания, что ее собственные ноги подламываются от усталости.

И Валек. Верный Валек, который, когда я не мог ходить, носил меня на руках, как ребенка, чтобы я мог просто побыть на улице. И потом не оставлял, возил во время сессий меня в институт, помогая моей матери хотя бы утром поднять коляску в аудиторию. Именно он уговорил меня согласиться на операцию, когда мать договорилась с профессором Гаткиным в больнице шинного завода. Мне заменили позвонок каким-то новомодным протезом. Тогда я не понимал, сколько это стоит и откуда взялись деньги. И переживал, думая, что Валек выбрал не ту дорогу, сменил друзей на «братков». До меня только сейчас дошло, что он для меня сделал.

А Валек, в моем уже прожитом прошлом, на бандитской разборке попал в перестрелку и был убит шальной пулей. Или не шальной?.. Не знаю.

Я не хочу этого. Не хочу для них и не хочу для себя.

Я знаю будущее. А значит, я смогу его изменить.

В этот первый день моего «попаданства» я долго не мог уснуть. Думал о том, что я помню об этом времени.

Итак, девяностый. Советский Союз уже не дышит, но пока еще стоит. «Похоронят» двадцать пятого декабря, девяносто первого года, когда снимут флаг Советского Союза с Московского Кремля.

Демократы рвутся к власти. Гриша Явлинский с программой «пятьсот дней», Шаталин…

Собчак год назад уже «вылез в люди» — «блистал» на трибуне съезда народных депутатов Советского Союза. А в девяностом он стал председателем Ленсовета.

Все ключевые посты в стране «захвачены» демократами.

Ельцин вот буквально недавно, недели не прошло, как избран председателем Верховного Совета России.

Уже случился самый серьезный межнациональный конфликт — Ошская резня девяностого года — очень быстро и эффективно подавленный внутренними войсками Советского Союза. Но Карабах тоже медленно тлеет. В прессе об этих событиях ничего нет, так — сухие официальные сообщения.

Горбачев пока упивается своей властью и международным признанием. Он сейчас, если не ошибаюсь, в Канаде. Встретился с Бушем и подписал очередной договор об уничтожении оружия массового поражения.

Рыжков, Николай Иванович — председатель Совета Министров СССР — вот только что, в мае, на сессии Верховного Совета СССР, предложил продолжить экономические реформы и отпустить цены на некоторые товары. При этом оставить твердые цены на основные продукты питания, но его освистали как демократы, так и коммунисты. Он заплакал прямо на трибуне и получил язвительное прозвище «Плачущий большевик»

Что еще? Признаться, я вот так, навскидку, не все вспомнил… Ах да, шахтеры. Тоже в девяностом. Всеобщая забастовка шахт на Донбассе. Хотя начались волнения угольщиков летом восемьдесят девятого, в Кузне — так называют Кузбасс в Сибири. Одиннадцатого июля в Междуреченске. Почему помню об этом? Много позже, уже в Москве, читал требования шахтеров и удивлялся — они были совсем дикими. Кто-то явно «раскачал» тему. Требования однозначно готовил человек из правительства, с одной стороны, с другой стороны невидимый кукловод включил в этот документ все, что несли на площадях и в рабочих курилках…

Когда был молодым, вообще не придавал значения тому, что происходит в стране. Отдохнув недельку, я устроился на работу в ММТПЦ «Союз». Штукатуром. Платили хорошо, наличкой, при желании можно было получать поденно. Но если работаешь бригадой — ежемесячно. В конце месяца начисляли премии, выплачивали еще кучу плюшек. Расписывался в ведомости, к примеру, за двести рублей — официально, а в другой ведомости — тысячу неофициально.

Было много всего, события вспоминались разные. Одни в мельчайших подробностях, другие с трудом. Но для меня сейчас важно, что я могу сделать для себя и своих близких. Я вспоминал, как жил в то время, что делал, с кем встречался. Почему-то не проходила уверенность, что какое-то событие, которому я абсолютно не придал значения в молодости, затерялось в памяти. Что-то, что я просто тогда не смог понять умом двадцатилетнего плохо образованного парня, который не видел ни опасностей нового времени, ни его возможностей. Я должен вспомнить где и как я упустил тот единственный шанс, который бы помог мне сейчас «поймать волну».

И вспомнил…

Правда, только к утру, но вспомнил!

Глава 3

Я вспомнил встречу с Вовчиком. Он мне не друг, не враг — так, знакомый. Молодой парень, ему лет двадцать семь — двадцать восемь. Он мне тогда казался уже довольно зрелым. Старший инженер лаборатории проблем социально-экономического развития, по документам — ученый, на деле же фарцовщик. У него можно было купить все, что угодно: от дефицитных книг до свежих альбомов западных рок-групп и жевательной резинки. Осторожный, хитрый, но не без размаха.

Тогда я, двадцатилетний, был весь в предстоящей свадьбе, работа в принципе тоже была — уже все определено. И, поговорив с Вовчиком, просто забыл про эту встречу. Бумажку с адресом, который он мне дал, сунул в карман джинсов, а мать не заметила и постирала. Я, собственно, даже и не расстроился. Попросту забил.

А ведь он тогда мне сделал сразу два предложения: работать с ним и дал рекомендацию своему другу взять меня на работу — в филиал серьезной московской конторы.

Вспомнив этот эпизод своей жизни я, наконец-то, заснул. Спал без снов, встал бодрым, выспавшимся. Время половина одиннадцатого. И никто ведь не разбудил! Родители на цыпочках ходили, что ли?

Потянулся, до хруста в суставах. Казалось, смогу горы свернуть. Хотелось петь, смеяться и двигаться. Хорошо быть молодым!

Подумал, что у меня где-то должна быть гиря. Обнаружил ее под кроватью, в компании одинокого носка. Вытащил, этим же носком стер пыль, и сделал несколько упражнений. Тело радостно отозвалось на физическую нагрузку. Спорт надо будет поставить в приоритет, сделал в уме заметку. Продолжил зарядку, сделав отжимания от пола, упражнения на пресс, приседания. Побежал в душ, по пути отметив, что родителей дома нет, а на столе в кухне завтрак, заботливо собранный матерью — угадывается тарелка и стакан, прикрытые белой льняной салфеткой.

Запрыгнул в ванну, включил душ и заорал от неожиданности. Совсем забыл, что каждый год по районам на месяц отключают горячую воду. В июне очередь Индустриального. Решили почему-то отключить с пятого числа, хотя я точно вчера видел объявление в подъезде, где написано, что горячей воды не будет с восьмого. Но — с удовольствием ополоснулся холодной.

Мать оставила мне блинчики, сварила пару яиц — я всю жизнь ем яйца на завтрак. Два вареных яйца и бутерброд — хлеб с маслом обязательны. Остальное не важно — каша или, как сегодня, блинчики, уже не принципиально. Яйца вкрутую, с холодным сладким чаем я мог есть и на ужин. Мама всегда старалась, чтобы на столе стояла тарелочка вареных яиц, если ей удавалось купить их на рынке. А когда на рынке их не было, то, подозреваю, она отстаивала длинные очереди в магазине, чтобы получить вожделенный десяток — для меня.

Убрал за собой, помыл тарелку, протер стол. Подумал, что я — двадцатилетний — обычно не заморачивался мытьем посуды. Но долгая одинокая жизнь приучила и к порядку, и к самодисциплине. В моей зрелой жизни было все размеренно, все оптимально, ничего лишнего: лишних движений (что понятно с моим здоровьем), лишних вещей, лишних людей… Боюсь, я медленно, но верно превращался в мизантропа. Единственное, чего было много, это чтения. К фантастике давно охладел, перерос, что ли? Но аналитика, публицистика, научная литература со временем стали общедоступны, и я увлекся. Интернет — по сути и подарок человечеству, и его проклятье.

Нашел в своей комнате старую записную книжку, в ней номер Вовчика. Хотел позвонить сразу же, не откладывая дело в долгий ящик. Но телефон зазвонил раньше, чем я успел снять трубку и набрать номер.

— Привет, Влад! — услышал я чей-то быстрый говорок. — Не узнал?

— Здорова, если не шутишь, — ответил я, пытаясь если не вспомнить по голосу, кто звонит, то хотя бы угадать. Но предположений не было.

— Это Вовчик. Помнишь, ты три дня назад у меня джинсы покупал? Варенки?

Я едва не рассмеялся в трубку: надо же, на ловца и зверь бежит! Хотя, мог бы и догадаться, что когда я был молодым в первый раз, не сам пошел проситься к Вовчику на работу, у меня тогда и мысли такой бы не возникло. Значит, ему что-то от меня надо.

— Штаны-то понравились? — он почему-то занервничал.

— Хорошие штаны, сильно китайские, — пошутил я.

Вовчик заржал в трубку.

— Да какие китайские? Вьетнамцы в общаге у вас на Сулиме там варят. И лейблы лепят — типа фирма. Да ладно, ты ж не в обиде, я с тебя по-свойски немного взял.

— Какие претензии, чувак? Все пучком, — ответил ему, не задавая никаких вопросов.

Я минуту назад хотел звонить сам, но он проявил инициативу, значит, я ему нужен больше, чем он мне. И торопить его не буду, помогать просьбой встретиться — тоже.

— Влад, тут такое дело. Переговорить надо. Не по телефону. — наконец-то, «разродился» Вовчик.

— Окей. Когда сможешь подъехать на Сулиму? Встретимся в уйгурской кухне, на углу Георгиева и Энтузиастов. Полчаса хватит, чтобы подгребсти туда? — тут же перехватил инициативу у Вовчика.

Тот, кто бьет первым, всегда выигрывает. Только благодаря этому правилу я столько лет продержался на серьезной должности в крупном Московском банке.

Сейчас, если я хочу изменить свою жизнь и жизнь своих близких, мне нужно три вещи: деньги, деньги, и еще раз деньги. А Вовчик — это не только деньги, это еще и связи, которые порой стоят куда дороже денег.

— Слушай, ты после Афгана стал таким борзым, — вроде бы пошутил Вовчик, но я чувствовал скрытую угрозу в его голосе.

— Да мне-то до лампочки, — ответил ему как можно легкомысленнее, но при этом четко расставляя акценты. — Я тебе ничего не должен, ты мне тоже. Есть какое дело — так и быть, поговорим. Жду тебя через полчаса у Ахмеда.

— А что там? Подъехал бы в центр, посидели бы где-нибудь в кабаке? — Он попытался перехватить инициативу.

Я усмехнулся. Раньше я бы поперся в любой конец города на эту встречу. Хотя бы просто из-за любопытства — посмотреть, что еще у Вовчика есть на продажу из модных шмоток. Скорее всего, в моей первой жизни так и случилось. Но — я не двадцатилетний мальчишка, как бы я сейчас ни выглядел.

— Через полчаса жду в «Гюльнаре» у Ахмеда, — я положил трубку.

Прошел в комнату и открыл шкаф. Футболка с принтом во всю грудь. Кто бы сомневался — Цой. Я натянул ее, напевая: «Когда твоя девочка больна».

Надел варёнки, застегнул ремень, посмотрел на себя в зеркало и закатил глаза: жуть страшная. Но модно. Джинсы высокой посадки, широкие от талии и зауженные к низу. Что удивляться, еще недавно в моде были брюки «бананы» — еще смешнее. Да уж, мода конца восьмидесятых — начала девяностых — не для слабонервных.

До мантышной — небольшого киоска с залом на восемь столиков, стойкой со спиртным и кухней за клеенчатой занавеской — медленным шагом минут пять.

Шел не спеша, с удовольствием глядя по сторонам. Время ближе к обеду, уже почти двенадцать. Лето — оно всегда прекрасно, девяностые это, нулевые или двадцатые.

Вошел в мантышную и почувствовал, как рот наполнился слюной. Все-таки ностальгия — это, в первую очередь вкусы и запахи твоего детства, твоей юности, любого твоего отрезка жизни. У меня это оказался дурящий аромат восточного блюда, которое просто тает во рту.

Заказал порцию. Манты Ахмед делал сам, большие, и четыре штуки — вполне нормальная порция для здорового мужика. В животе заурчало. Надо же, недавно ел и снова голоден! Куда, спрашивается, делся выработанный за долгие годы аскетизм?

Иронично хмыкнул: растущий организм требует топлива — и вгрызся в сочный мешочек из теста, красиво защипленный сверху. В рот брызнул сок — лук и мясо в нужных пропорциях имели очень нежный вкус. Ахмед знал толк в своем деле.

— Вай, Агей-джан, ты правильно манты ешь, — сказал хозяин мантышной, который почему-то предпочитал звать меня так — сокращая фамилию. — Руками ешь. Так правильно. Так вкусно. Когда смотрю, как их вилкой-шмилкой ковыряют — туда-суда, плеваться хочется, да, — Ахмед поставил на стол чайник и скрылся за клеенчатой занавеской.

Сполоснул руки под краном, вытер салфеткой и вернулся за свой столик, с которого уже убрали пустую тарелку. Успел только налить себе чаю, как появился Вовчик.

Он замер на входе, быстро осмотрев помещение, но тут же расслабился, улыбнулся во все тридцать два зуба и подошел ко мне, как к лучшему другу.

— Влад! Ну рад тебя видеть, ну очень рад!

Мы пожали друг другу руки и он сел напротив. Гуля — дочка хозяина — тут же принесла еще одну пиалу и налила ему зеленый чай.

Вовчик брезгливо отодвинул от себя напиток, хотел положить руки на стол, но, глянув на Гулю, которая протирала соседний столик сероватой марлей, поморщился и передумал.

— Че хотел? — задал вопрос нарочито тупо. Зачем выходить из образа раньше времени?

— Ты же сейчас в свободном полете? — Вовчик смотрел на меня со смесью заинтересованности, высокомерия и брезгливости в глазах.

— Вроде как. Пока отдыхаю, — я пожал плечами, не выражая заинтересованности.

— Тебе деньги нужны? — прямо спросил Вовчик, решив не церемониться со мной-примитивным.

— Кому они не нужны, чувак? — я хохотнул: образ двадцатилетнего детины давался на удивление легко, или я помню это время лучше, чем думаю?

— Вот что хочу предложить, Влад, а давай замутим кооператив? — Вовчик смотрел на меня снисходительно — так обычно смотрят на детей или на дурачков. — Научно-коммерческий. Я вкладываюсь деньгами, темой, ты — оформляешь на себя и берешь всю бодягу с бумажками. Я отстегиваю тебе десять процентов. Ты принимаешь меня на работу — директором.

Не знаю, как сдержался, не заржал в голос. Кино и немцы, мля! Да мои ж вы девяностые!!! Эх, Вовчик, нашел идиота⁈

Я встал и небрежно бросил:

— Пошли на воздух. В парке поговорим.

Мантышная Ахмеда находилась как раз перед парком. Перешли дорогу и сразу за большой аркой входа устроились на скамье. Парк, где в выходные было всегда много народа, сейчас был немноголюден — середина недели, середина дня не располагают к отдыху.

— Ну и? — поторопил его, видя, что Вовчик мнется, не знает, как начать разговор.

— Влад, пойми, сейчас самое время косить бабло, — слова посыпались мелким горохом, все быстрее и быстрее. — Куй железо, пока Горбачев! Время самое то!

— И что там делать будем? — я повернулся к нему и сощурился — солнце било в глаза.

Вовчик тут же вытащил из кармана фирменной рубашки очки в яркой оправе и подал мне. Я мысленно выматерился: «Хамелеоны, сцуко, последний писк моды». Надел, в который раз вздохнув: куда мне, с подводной лодки, которая затонула?

— Сколько? — поинтересовался я. — Вещь дорогая.

— Босяцкий подгон, носи, — он засмеялся. — Подарок.

Я пожал плечами, спросив:

— И че делать будем?

— Деньги! — Вовчик сразу загорелся. — Во-первых, социологические исследования. Райкомы и горкомы на это бабла не жалеют. Во-вторых, инновации! У меня есть пара гениев из универа — их разработки хоть сейчас за границу продавай. Патентов им не дают, а буржуи за эти и подобные разработки золотом платить готовы!

Он затараторил про московские связи, кооперативы «АНТ» и «Полигон», фирму «Элорг», которая гоняла IBM-совместимые компьютеры. Я понимал, что рассказывает он это не столько мне, сколько проговаривает вслух для себя самого. Вовчику вообще нравилось слышать свой голос, нарцисс еще тот!

— В нашем Мухосранске такой стоит 25–30 тысяч рублей! А на черном рынке доллар уже по десять идёт! Понимаешь, какие обороты?

Вовка уже давно вскочил со скамьи, и не стоял на месте — метался, вскакивал на скамейку, спрыгивал с нее, жестикулировал.

— Совок разваливается, партбюрократы хапают, а мы — молодые, хваткие! Объясним им, разобъясним — и себя не забудем!

Я молчал. Всё это пахло даже не авантюрой, а мошенничеством, и интерес Вовчика ко мне вполне понятен. Ему был нужен лох, который впоследствии станет мальчиком для битья.

— Я не хочу быть миллионером, — наконец, лениво сказал я. Нет, я не собирался отказываться от сотрудничества с ним, но — не на таких условиях. — Я, может быть, коммунист и пролетарий.

Он вдруг взбесился. Нагнулся ко мне, попытавшись заглянуть в глаза, но увидел только свое отражение в солнцезащитных очках, улыбнулся и как-то быстро успокоился.

— Ну да, рабочий от станка, крестьянин от сохи, а отец твой трудовой интеллигент от кульмана и ватмана, — с едким сарказмом процедил он сквозь зубы. — Да плевать сейчас всем на твои идеалы! — Вовка хлопнул меня по плечу. — Бабло делать надо. Надо, чтобы деньги в руках были. А там — хоть на коммунизм трать, хоть на капитализм!

Мне надоело играть с ним. Он мысленно уже «обработал» меня. А я уже, так же, мысленно, просчитал его полностью. Демонстративно сплюнул и, стараясь вызвать у собеседника состояние когнитивного диссонанса, медленно, не выбиваясь из образа ПТУшника, выдал:

— Ты сейчас начнешь предлагать мне реальную долю, говорить, что такого бабла я за всю жизнь не заработаю… И предложишь мне тему, в которой я, по твоему мнению, не разбираюсь совершенно, — лениво произнес я и добавил: — А еще, по твоему мнению, я поведусь на деньги с такой радостью, что не вспомню известную поговорку: «Без лоха и жизнь плоха». Так ведь?..

Вовчик сел на скамью, нервно постукивая пальцами по дереву, его глаза бегали, но теперь в них читался не только азарт, но и настороженность.

— Давай начистоту, — продолжил я совсем другим тоном. — Дело в том, что по закону о кооперации в СССР кооператив могут создать как минимум три человека, которые несут солидарную ответственность по всем прибылям и убыткам данного юридического лица. — Процитировал я статью закона о кооперации. — Так понимаю, рассчитываешь на меня и мою будущую жену? Ты идешь третьим соучредителем, или нет? Или у тебя в заначке есть еще и третий лошара? Ты оформляешь кооператив на меня, и все шишки, случись что, летят в мою сторону. А, поскольку, как я процитировал, ответственность делится равными долями, то делаю вывод, что из-за границы с деньгами ты возвращаться не собираешься.

Он секунду помолчал, потом, еще не веря своим ушам, фальшиво рассмеялся:

— Да ты что, Влад! Я же тебе, как другу!

— Другу? — я усмехнулся. — Тогда почему не на себя оформляешь? Ты же старший инженер, у тебя репутация, связи. А я — парень без образования, только из армии. По твоей же логике, мне вообще ни в чем нельзя доверять, потому что дебил. А ты собираешься сделать меня учредителем кооператива?..

— Ну ладно, умник, — он усмехнулся, все еще не веря, что идеальный кандидат в «зиц председатели» сорвется с крючка. — А если я скажу, что тебе за это — доля в прибыли? Не хухры-мухры, а реальные бабки?

— А если я скажу, что твоя схема — гроб и… — я сложил вместе по два пальца правой руки и левой, изображая решетку. — Вот сценарий: кооператив оформлен на меня. Ты везешь «разработки» за границу, получаешь валюту, а потом — бац! — «обнаруживается», что мы — спекулянты, расхитители социалистической собственности. Меня сажают, а ты… ты просто «ни при чем», потому что оформлен простым наемным рабочим. Я же необразованный, ПТУшник и вообще дурак — я в этом не разберусь. Как быть с такой схемой? — я уже откровенно насмехался над ним. — Или еще проще схема: ты берешь предоплату, привозишь первую партию, все чики-пики, распродаешь, наращиваешь оборот, берешь еще предоплату — желательно на крупный опт и исчезаешь с деньгами. А мне заказчики суют в жопу паяльник, пытаясь вернуть свое бабло. Прямо картина маслом получается, хоть кино снимай по твоей схеме.

Он молчал минуты две, переваривая услышанное, потом неожиданно рассмеялся — на этот раз искренне.

— Бля, Влад! Ты или гений, или параноик! Неожиданно… Очень неожиданно. Ладно, сменим схему. Охранником ко мне пойдешь? Настоящим? В перспективе начальником службы безопасности? Не для галочки. Будешь сопровождать сделки, следить, чтобы меня не кинули. А я… я оформлю всё на себя. Но твоя доля будет прописана, — он, видимо, приняв решение расслабился. Смотрел на меня со все возрастающим интересом.

Это уже другое дело, но…

— Один вопрос, — я снова усмехнулся. — Почему ты не нашел какого-нибудь отставного мента или спортсмена? Почему я?

Вовчик хитро прищурился.

— Потому что ты не жулик. Ты веришь в добро и справедливость. Ты не сольешь меня за бабки. И если что, после Афгана ты реально можешь убить. А сейчас наступает такое время, что это станет очень полезным навыком.

— Вовчик, а давай я тебе сделаю предложение? Ты мутишь кооператив, работаешь и платишь мне за консультации. А я слежу чтобы ты не въе…гм. хал в неприятности по глупости или по жадности. Или по незнанию законов. Заодно предупреждаю о возможных переменах в политике и экономике страны. И подсказываю, где реально можно заработать денег — не тупым кидаловом, как ты собрался сделать это сейчас. За это ты будешь отстегивать тридцать процентов от каждой сделки, проведенной благодаря мне, в мой кошелек. Надумаешь — звони. А пока мне работа попроще нужна — на ближайшие полгода.

Я встал, снял очки, аккуратно сложил дужки, и сунул ему в карман, спокойно глядя сверху вниз. Он не отвел взгляда. Потом вырвал лист из блокнота и что-то быстро нацарапал на нем.

— Ладно, крестьянин от сохи, держи вариант попроще. — Он протянул мне кусочек бумаги. — Не благодари.

— Не буду, — я пожал плечами.

— Знаешь, — задумчиво произнес Вовчик, — у меня абсолютный нюх на деньги, а от тебя ими пахнет.

— Хорошо, что ничем другим, — хохотнул я, снова изображая недалекого рубаху-парня.

— Уже не прокатит, — заметил в ответ Вовчик. — Уже я тебя другого видел. Имей в виду, контора серьезная. Москвичи открыли, головное предприятие тоже в Москве. А у нас филиал. Нужны крепкие ребята. Сейчас водитель требуется — лучше, если афганец. Работа опасная — экспедиции. Пойдет? В принципе, занятость в ближайшие полгода гарантирована. — Он встал со скамьи и решил нужным добавить:

— Там мой однокашник работает, Петруха. Да ты с ним у меня как-то сталкивался. Вроде не толстый, а жрет как паровоз, когда мозги темой загружены. Помнишь, два года назад, пока ты косуху примерял, он тазик булочек сожрал?

Я пожал плечами и ничего не ответил.

— Ладно, я позвоню ему, скажу что от меня человек подойдет. Не благодари.

— Не буду, — еще раз равнодушно ответил я и, не прощаясь, пошел к выходу из парка.

На душе после разговора с Вовчиком появилось странное чувство. Вся страна сейчас разделилась на два лагеря. Первые — такие вот Вовчики: «Куй железо, пока Горбачев»; а второй лагерь — те, кто как мои мать с отцом напевают: «откопаем Брежнева, будем жить по прежнему».

Я не принадлежу ни к первому лагерю, ни ко второму. Я просто хочу снова прожить свою жизнь, прожить по-другому, исправив ошибки.

Мысли вернулись к недавнему разговору. Вовчик же заглотил наживку и плотно сидит у меня на крючке. Интересно, сколько ему нужно будет, чтобы созреть для следующего разговора? Думаю, позвонит максимум дня через два-три.

Посмотрел на блокнотный лист, который держал в руке и подумал: «Если делаешь то же самое, то результат будет тем же самым». Это не правило — это закон и из него нет исключений.

В первом варианте своей жизни я забил на это предложение. Что ж, поступим по-другому.

Прошел к телефонной будке и набрал номер, нацарапанный Вовчиком на обрывке блокнотного листа.

— РИП, — ответили мне нежным женским голосом.

— Ван Винкль? — неожиданно для себя ляпнул в трубку.

— А вы читали Вашингтона Ирвинга? — проворковала на том конце провода телефонная голубка.

— Неожиданный вопрос от секретарши, проходил в школе, — съязвил я.

Голос телефонной девушки стал ледяным:

— Ассоциация «Развитие. Инвестиции. Проекты». Слушаю.

Глава 4

«Развитие. Инвестиции. Проекты» — вполне удобоваримо, хотя ни о чем конкретном не говорит. Вот так, с разбега, понять, чем занимается эта контора невозможно. А название… Что ж, в те времена… Блин, забываю, что я теперь тоже в «этом» времени… Так в это время каждый называет свою контору в меру своей распущенности.

Я вспомнил, что в Барнауле примерно в это же время процветала общественная организация с пышным названием «Балтика — Сибирь — Алтай — Россия — Свобода в Гималаях», занималась, в основном, торговлей и поставками косметики «Dzintars» из Риги.

— Кто конкретно вам нужен? — уточнили в трубке.

— Петр Константинович, — ответил я, прочитав с бумажки отчество Петра.

— Ожидайте, сейчас переключу, — проворковала телефонная голубка на другом конце провода.

Заиграла музыка. Моцарт, симфония «Юпитер», или сороковая симфония. Очень модная и крутая заставка в начале девяностых. Включалась только при наличии офисных АТС.

Однако, контора действительно серьезная.

— Слушаю, — ответил, наконец, Петр Константинович. Раздался хруст, будто он откусил во время разговора огурец или яблоко.

— Петр Константинович? Мне Владимир дал ваш телефон. Да, хочу устроиться на работу. Да, служил. Только дембельнулся. Да, в Афганистане был. Правда недолго, попал туда практически перед выводом войск. Когда подойти? Да, смогу. Но добираться до вас час с небольшим. Раньше? Нет. Час. Это минимум.

До дома дошел быстрым шагом. По прежнему, никого не было. Рванул дверцу шкафа, снял с вешалки костюм, купленный для отмененной свадьбы и быстро оделся. Повернулся к зеркалу.

Да ёлки ж ты мои зеленые! Ну не могу я такое носить! Широкая линия плеч, двубортный пиджак до середины бедра, брюки широкие и, даже на моих накачанных ногах, смотрятся балахонами. Туфли с бульдожьими квадратными носками. Твою ж дивизию в моду мать!

Хлопнула входная дверь.

— Влад! Ты проснулся? — услышал я мамин голос.

— Мамуль, — крикнул в ответ, — а галстук у отца есть приличный?

— Владик, что случилось? — в комнату влетела встревоженная мать. — Куда собираешься? Зачем тебе галстук?

— Мам, просто устраиваюсь на работу, надо прилично выглядеть, — вздохнув, подумал, что уже и забыл о материнской привычке устраивать переполох из-за каждой мелочи. В ее глазах любая муха, севшая на меня, выглядела слоном.

— А Ммц… МТЦ… ММП. Тьфу, не выговорить, — она сплюнула. — Язык сломаешь с этими аббревиатурами. Туда не пойдешь? Уже же договорились

— Мам, там же прораб — отец Анжелы. Какая будет работа, после того, как я отказался жениться на его дочери? — напомнил ей, не прекращая рассматривать себя в зеркало.

— Да, ты прав, — вздохнула мать. — После такого никакой работы. Но я не пойму, какая муха тебя укусила? Такая девочка милая, так любит тебя.

— Мам, тема закрыта. — резко оборвал ее. — Я ее не люблю, и на этом все разговоры о свадьбе закончим. Галстук есть?

Галстук нашелся у отца — и не один. Удивился, обнаружив в связке галстуков хороший, шелковый. Итальянский. Потом вспомнил, что отец недавно ездил в командировку в Италию, мать писала об этом мне, когда я служил. Объединение «Алтайхолод», где он работал, собирались запускать новую линию по производству мороженого и его отправили на стажировку.

Я ловким движением завязал узел галстука. Мать удивилась:

— Надо же, как у тебя ловко получается! И когда успел научиться?

Снова глянул на себя в зеркало. Нет, я морально не готов к такой одежде!

Тут словно в голову стукнуло: «А чего это я из себя строю? Иду устраиваться обычным водилой, по совместительству охранником и еще хрен знает кем на подхвате. Смысл наряжаться, как на свадьбу?» — вспомнив о свадьбе, поморщился и снял галстук.

Минуты через три стоял перед зеркалом в джинсах — все те же варенки — и в футболке с Цоем.

Быстро вышел в прихожую и тут же набрал номер Валька.

— Валек, мне нужно срочно на Гору. Время поджимает. Можешь подбросить?

— Потом на плиты со мной сгоняешь?

Я хмыкнул: Валек своей выгоды не упустит! Плиты — это дикий пляж на Оби, неподалеку от Речного вокзала.

— Заметано, — не стал с ним спорить, по прошлому опыту знаю, не отвяжется.

Скоро я уже ехал на Гору. Юркая «Ява» обходила грузовики и автобусы, срезала углы — по тротуарам и через дворы, нарушая все мыслимые и немыслимые правила.

Через сорок минут Валек домчал меня до нужного места. По Змеиногорскому тракту мы поднялись на Гору, проехали частный сектор и обогнули владения Института садоводства Сибири.

Валек притормозил.

— Ты в садоводы-любители решил записаться? — хохотнул он. — Тогда уж лучше ко мне, в ТЮЗ. Там еще один рабочий сцены требуется.

— Спасибо, но поросят играть мне еще рано, из ума не до конца выжил, — усмехнулся я. Работа у Валька была непыльной, но очень уж суетной.

— Дурной, я не играю поросят. Я на сцену-то только в одном спектакле в качестве избушки на курьих ножках выхожу, — Валек обиделся. — Так-то избушка на колесах, а я типа куриные ноги. Прикольно получается, как будто изба сама идет. А че, детишкам нравится!

— Ладно, давай, время поджимает, — я хлопнул его по плечу.

— А куда дальше? — Валек приоткрыл шлем и огляделся. — Тут институт, там — крайкомовская дача.

— Где-то здесь должно быть, — я задумался. — Давай попробуем через Лисавенко проехать. Может, там дальше что есть.

Обнесенное очень высоким забором здание мы обнаружили за территорией дендропарка, спустя еще десять минут.

Закрытые ворота, рядом с ними неприметная дверца. Я нажал кнопку звонка.

Дверь приоткрылась и на меня с подозрением взглянул человек в камуфляже.

— Фамилия, имя, — потребовал он.

— Агеев, Владислав, — ответил я, протянув паспорт.

Охранник сверил фото в паспорте с моим лицом, вернул мне документ и кивнул:

— Проходите.

— Влад, я тебя здесь буду ждать! — крикнул вслед Валек.

Недостроенное здание промышленно-лабораторного типа, видимо, некоторое время стояло законсервированным. Но сейчас здесь шли лихорадочные ремонтные работы. Сверкали огоньки сварки, деловито спешили рабочие с инструментами и стройматериалами, разгружался фургон с оборудованием. Обычная строительная суета. Бросилось в глаза отсутствие пьяных. Работали споро, деловито и слаженно. Такое можно увидеть, если посмотреть на муравейник: в хаосе вдруг открываются упорядоченность, смысл и система.

— Вам туда, — сказал охранник, показав на отдельно стоящий дом.

Дом старый, деревянный, в два этажа.

Я вспомнил этот дом! Когда-то, когда жил первый раз, нас, школьников, водили сюда на экскурсию. Это домик академика Лисовенко. Экскурсовод рассказывал, что в двух-трех комнатах жил сам академик Лисовенко с семьей, а на остальной площади дома располагались лаборатории знаменитого генетика и селекционера.

Прошел по асфальтированной дорожке к широкому крыльцу. Вошел внутрь и оказался в просторном холле, заставленном кадками с цветами. Не сразу заметил среди цветов стол секретарши… администратора… хрен знает, как в это время, в этой конторе называется девочка на «ресепшн»?

Девица на удивление скромно одета. Никаких аляпистых блуз, голубых теней до самых бровей, залитого лаком улья на голове. Обычная русая коса смотрелась на удивление мило, а крапчатый сарафан и белая водолазка под ним делали ее образ законченным. Эдакая учительница начальных классов.

— Вам к кому? — мило проворковала она.

— К Петру Константиновичу, — ответил я. — Подскажите, куда пройти.

— А, любитель Вашингтона Ирвинга, — она улыбнулась и на щеках заиграли глубокие ямочки. Я невольно залюбовался. — Вам на второй этаж, в приемную директора. Набор на работу ведет лично он. А Петр Константинович только порекомендовать может, — сообщила девушка, перекинув косу за спину.

Поднявшись по широкой лестнице на второй этаж, оказался перед дверями. Таблички на них не было. Вошел. Такие приемные называют «распашонка»: один секретарь у батареи телефонов и два кабинета друг против друга из общей комнаты. Обычно в них сидят директор и его зам, или главный инженер. Двери в оба кабинета приоткрыты.

На секретарском месте высокий, средней комплекции, парень. Волосы средней длины топорщатся у лба и на макушке вихрами. Одет просто, в клетчатой рубахе и джинсах. Я действительно как-то видел его у Вовчика, давно, еще перед армией. Самое интересное, он с тех пор ни капли не изменился. Кажется, даже рубаха на нем та же самая. Действительно, пока Вовчик был занят мной, показывая товар, этот Петр Константинович смолол целый тазик булок, которые запивал чаем из большой поллитровой кружки. Что самое интересное, при этом он ни на минуту не замолкал и нес какую-то научную ахинею, которая легла в основу его только что защищенной кандидатской диссертации. У него как-то получалось делать эти два взаимоисключающих дела одновременно — говорить и есть.

— Привет! Вовчик звонил насчет тебя, — он встал, хлопнул меня по плечу, провожая к стулу посетителя. — Давай документы.

Я протянул паспорт, трудовую, военный билет. И невольно уставился на компьютер.

— Нравится? — поинтересовался Петр. — Знаешь, что за машинка?

Я пренебрежительно скривился:

— Монитор VGA Hitachi, железо в миди-тауэр, скорее всего 82386, возможно 486 Sx с арифметическим сопроцессором 487, учитывая что занимаетесь научными исследованиями и ты, как я вижу, пытаешься отладить базу в dBase. Принтер матричный широкий Epson. Да, еще забыл добавить, операционка — стопудово винда 3.11, не самый лучший вариант, но пока альтернативы нет. Ну и мышь, конечно, неплохая, но нужно постоянно протирать трек-бол спиртом. Кстати, коврик для мыши организуй, шустрее дело пойдет. Такой, прорезиненный, с шероховатой поверхностью. Гладкий не бери, шарик забиваться будет и позиционирование у курсора хуже.

— Сечешь! Ты, смотрю, эксперт? Столько даже я не знаю, — восхитился Петр Константинович. — А работать на нем можешь?

— Да без проблем. Кстати, у тебя модем неправильно подключен, — и я, нагнувшись к модему выдернул из гнезда разъем, — у тебя тут, смотрю, выделенка… На хрена ты к коммутируемой линии подключил? Во-первых, никто не дозвонится, а во-вторых офисную АТС будет вешать. Но на самом деле это железо — хлам. Ширпотреб.

— Петр Константинович, — в приемную впорхнула девочка из фойе. — У меня что-то с телефонами! Не могу звонок переключить на директора.

— Иди, Настенька, сейчас все будет работать, — Петр отправил ее обратно и снова переключился на меня. — Считай, на работу тебя взяли. Если не водителем-охранником, то вот заниматься компьютерами — точно возьмем. У нас ожидается большое поступление…

— Стопе, паря, — осадил я его, пока он не пустился в пространные объяснения на тему, что у них там ожидается и зачем. Я уже сталкивался с этим типом — ботаник конченый, начнет говорить — не переслушаешь. — Я пришел сюда на конкретную работу. И хочу узнать о ней главное: сколько платят? А это, — кивнул на компьютер, — забавно, да, даже интересно, но не для меня. Тупо не мое.

— Ладно, — и он снова взял в руки мои документы. — А платят… Как-то даже не задумывался. Мне хватает, а много это или мало — даже не знаю.

Первым делом Петр посмотрел военник.

— Вовка рассказал тебе, чем здесь заниматься будешь? — поинтересовался он.

— В общих чертах. Водила-охранник-группа поддержки, — ответил как-то даже равнодушно.

— Примерно так. Но могут быть разные ситуации, — Петр ознакомился с трудовой и только потом заглянул в паспорт. — Итак, Агеев, Владислав Борисович, — он хмыкнул, положил документы на стол, — по мне так все нормально, но я не принимаю решений.

— Он еще про экспедиции говорил, хотелось бы узнать подробнее, — поинтересовался я, проигнорировав последнее замечание Петра.

— Постараюсь рассказать так, чтобы ты понял, — Петр трезво (как он думал) оценивал уровень моих знаний, и говорить со мной о том, чем занимается контора, ему смысла не было. Но проблема в том, что он любил говорить и увлекался. — В общих чертах наша предприятие занимается развитием разработок советских ученых, инноватикой и внедрением. У нашего руководителя довольно большие планы. К примеру, предстоит серьезная поездка в Казахстан, на Байконур. Там есть несколько объектов, на которых предстоит демонтировать оборудование и вывезти его сюда, на Алтай.

— Прошу прощения, а в чьей юрисдикции сейчас находится город Ленинск и база Сары-Озек? — спросил, на минуту забыв, что сейчас я обычный пацан с минимальным образованием. Пятидесятипятилетний юрист, кем я, по сути, и был в душе, включился неожиданно, тоже «оседлав любимого конька». — Оборудование находится на территории закрытой зоны или же за пределами полигона?

Вопрос не для дембеля, ПТУшник, может, и знает такие слова, как «юрисдикция», но вряд ли до конца понимает смысл. Но Петр не обратил внимания.

— Как в чьей, в Советской, — удивился он.

— Прости, Петр, но Казахстан сделал ряд шагов к получению независимости, — напомнил ему, решив, что слово не воробей, и вообще поздно переживать. Как-нибудь вывернусь, если возникнут неудобные вопросы.

Я продолжил:

— Есть ряд националистических организаций, которые считают, что Байконур должен стать собственностью независимого Казахстана.

— Вы меня озадачили. — Петр бросил быстрый взгляд на дверь с табличкой «Директор».

Я усмехнулся и стал говорить громче. Теперь я точно знаю, что руководитель этого «Р. И. П.» на месте, и — я не собираюсь упускать свой шанс.

— Давайте не будем забывать, что Байконур — официально это город Ленинск — находится в Кызыл-Ординской области. А там Советской власти испокон века не было. Всем заправляют местные баи. Пока советская армия на постоянной основе находилась в области, там было спокойно. Что же сейчас происходит, сложно даже предположить. У вас есть информация об этом? Если даже вопрос касается только научных разработок, все равно неизбежны коммерческие интересы, а также конфликт этих интересов, — я внимательно смотрел на Петра, но он не сводил взгляда с двери, которая слегка скрипнула, открываясь.

Из кабинета вышел человек, при виде которого я невольно встал. Никогда бы не подумал, что он может вообще быть в нашем Барнауле!

— Интересные познания, молодой человек, — произнес он тихо.

Голос мягкий, почти преподавательский, но в нем чувствуется стальная основа.

— Я невольно стал свидетелем вашего разговора, — он сел напротив меня в кресло и посмотрел испытывающе — так, что я снова почувствовал себя студентом на защите диплома в институте. — Ваше образование?

— ПТУ, — ответил я. — Маляр-штукатур.

— Любопытный маляр-штукатур. А откуда такие познания о Ленинске? Вы там служили? — продолжал «экзаменовать» меня будущий нобелевский лауреат.

— Нет. Витебская дивизия ВДВ, нас вывели из Афганистана в Фергану, дослуживал там, оттуда пошел на дембель.

— Ясно, — он кивнул, тряхнув волосами. — А законы откуда знаете?

— Много читаю, — ответил неопределенно, но, подумав, добавил:

— Информация — как электроны в полупроводнике, нужно только подать соответствующее напряжение, чтобы они начали двигаться в определенном направлении и с определенной частотой.

Глаза ученого вспыхнули — я попал в точку!

— Хорошая аналогия, — он кивнул. — Тогда скажите, что вы знаете о программе «Буран-Энергия»?

В приемной стало тихо, мне показалось, даже вентилятор стал двигаться бесшумно. Но — я много читал о космосе, о том, что было разрушено и разбазарено после развала Союза, ответить на этот вопрос сложности для меня не представляло.

— Официальная версия такова: Ракета-носитель «Энергия» разрабатывалась не в последнюю очередь для запусков боевых лазеров типа «Скиф». Разработка боевой платформы «Скиф» велась КБ «Салют». Первый пуск «Энергии» — 15 мая 1987 года. Полезная нагрузка — массогабаритный макет спутника «Полюс». Но главное — система управления. Она на десятилетия опередила свое время.

Он снял очки, протер линзы большим клетчатым платком.

— Авторские права на разработки. Как вы оцениваете ситуацию? — его голос стал острее.

— Советская патентная система — как вакуумная лампа в эпоху микропроцессоров, — я видел, как зрачки «экзаменатора» расширились на этой фразе. Явно, удивлен. — Оформление патента занимает годы. А сейчас… Сейчас идеальный момент для любого мошенничества, скорее всего изобретения скупаются у авторов за копейки и уходят за границу совершенно за другие деньги, — я хмыкнул/, вспомнив недавний разговор с Вовчиком. — И будут уходить, просто потому, что нет правовой базы. Будет продаваться и разворовываться все — и это только начало. О том, что многочисленные научно-популярные журналы публиковали и до сих пор публикуют детальные описания с чертежами большого количества изобретений наших самородков, а те же японцы детально изучают, анализируют и тут же патентуют у себя — об этом легенды ходят. Насколько это правда, не знаю. Существует такое понятие: внедрение. Внедрением изобретений у нас в СССР занимаются абсолютно все — и никто конкретно. Но, тема огромная. Однако, вернемся к юридическим аспектам. Дело кооператива АНТ вы, наверняка, прекрасно знаете и намного лучше, чем я?

Я не зря напомнил именно об этом скандале. Кооператив был организован в тысяча девятьсот восемьдесят девятом году отставным прапорщиком девятого управления КГБ Ряшенцевым и группой неустановленных лиц. В уставе было записано: «Ремонт и обслуживание тракторной техники». Скандал случился в начале девяностого года, когда на путях Новороссийского морского порта обнаружили эшелон с новейшими на то время танками Т-72, принадлежащими кооперативу АНТ.

— Самое удивительное то, что организаторы поставок танков не озаботились тем, чтобы таможенные декларации были оформлены должным образом и в результате эшелон с танками простоял на станции в течении недели под охраной трех работников Уралвагонзавод. У меня всегда, — тут я прикусил язык, проговорился, надо быть аккуратнее, — то есть, у меня сразу возник вопрос: а где были работники АНТ? Прежде всего служба безопасности кооператива?

— Вы… необычный штукатур, — произнес, наконец, человек напротив. — Может вы не штукатур, а каменщик?

— Ага, вольный, — я рассмеялся. — Тридцатого градуса посвящения в ложе великий Восток. На самом деле все гораздо проще и без масонов: мне, прошу прощения, не плевать на мою страну. И я, как любой человек, у которого есть мозги и совесть, прекрасно понимаю, что творится в СССР, и во что это выльется в самое ближайшее время.

— И во что же это выльется, по вашему мнению? — спросил он.

— В развал Советского Союза, — ответил я спокойно. — Сегодня пятое. Двенадцатого числа будет точка бифуркации. Вы ведь в курсе?

— Намекните, в курсе чего? — ученый приподнял косматые, седые брови.

— Да принятие декларации о государственном суверенитете России, — влез в разговор Петр. — Я же говорил вам, Жорес Иванович, что это точка невозврата. — Он повернулся ко мне. — Вот ты прямо с языка снял!

— Поправлю: точкой невозврата станет двадцать первое августа девяносто первого года. А точка бифуркации, позвольте напомнить, это всего лишь равновесный выбор в пользу двух равноправных вариантов.

— Не спорю, — ответил Петр. — Одинаковый объем информации при одинаковом подходе дает одинаковый результат! Я тоже делал выводы по опубликованным стенограммам заседаний съезда народных депутатов РСФСР. Вот! — он обернулся к седовласому ученому, всплеснув при этом руками. — А вы мне не верили, сомневались. Тоже самое человек с улицы говорит. Ельцин точно заявит о суверенитете РСФСР, и все — пирамидка под названием Советский Союз развалится. Без основания никак. Одно дело, когда о своем суверенитете заявляют маленькие прибалтийские республики. На ту же Литву достаточно немного нажать — просто перекрыв нефтепровод в Клайпеде — и она отзовет свои претензии назад. А если системообразующая республика выходит из этой самой системы — все, это означает обрушение всей системы.

— Петр, твои аналитические способности сомнению не подлежат, и информация уже ушла куда следует. Мне интересен этот юноша, — и руководитель РИПа — по крайней мере, я предполагаю, что он руководитель — обернулся ко мне:

— Простите, что в третьем лице. Но вы меня заинтересовали. А на ваш взгляд, что будет после двенадцатого июня?

— После двенадцатого? Дальше начнется дележ общесоюзной собственности, растаскивание сначала по национальным квартирам, потом по своим личным. Известный сценарий развала любой империи. Технически Россия, под предлогом экономических реформ и с претензией, что союзный центр эти реформы тормозит, попросту примет свое законодательство. А дальше — сами знаете, сколько любителей ловить рыбку в мутной воде. Петр Константинович правильно назвал дату. После двенадцатого числа собрать Советский Союз воедино будет очень сложно. Даже невозможно, скорее всего. Горбачев точно не сможет.

— И как по вашему, юноша, можно спасти страну? — мой немолодой собеседник склонил голову на бок и улыбнулся. — А главное, если не Горбачев, то кто?

Я со вздохом ответил:

— Даже не знаю. Если существует человек, который может спасти Советский Союз, то у него должны быть стальные яйца.

В приемную вошел человек в камуфляже, без знаков различия.

— Я смогу. У меня яйца из титана, — громко, по командирски сказал он и, бросив на нас с Петром внимательный взгляд, обратился к моему собеседнику:

— Жорес Иванович, новые сведения, нужно поговорить.

Глава 5

Я его где-то видел, точно видел, но не мог вспомнить, где. У меня память на информацию, я никогда не забываю того, что прочел. Но вот память на лица — увы, похуже.

Он кивнул Алферову и прошел в кабинет.

— Сан Саныч! — позвал Алферов. Из второго кабинета тут же выскочил человечек небольшого роста, сухой, жилистый, будто скрученный из проволоки, с глазами Медузы Горгоны и костлявыми, крючковатыми пальцами. — Сан Саныч, оформляйте молодого человека к нам на работу. Пока — консультантом. Дальше посмотрим. Все, нас не беспокоить.

— Но… у него нет образования, — пробормотал вслед Сан Саныч довольно тихо, но Алферов услышал.

— Зато есть мозги, — бросил он через плечо и прошел следом за человеком в камуфляже.

Я вспомнил, кто этот человек, когда дверь в кабинет закрылась за ними. Это генерал Рохлин. Почему я не узнал его сразу? Наверное, потому что на газетных фотографиях он похож на Шарикова из фильма «Собачье сердце» в исполнении Толоконникова. Но вживую Лев Рохлин производил неизгладимое впечатление. Его взгляд, харизма, голос — все это делало его совсем другим человеком, нежели на фото. Может, он просто не фотогеничен? Не знаю. Но впечатление даже от столь короткой встречи генерал оставлял мощное.

Петр глянул на часы.

— О, время обедать! Я погнал! — И, схватив висевшую на стуле черную сумку на длинном ремне, быстро выбежал из приемной. Попрощаться забыл, но мне было не до него.

Сан Саныч впился в меня взглядом, будто действительно хотел заставить окаменеть. Ну, я и не таких в своей жизни видел, и посмотрел на него так, будто собрался играть в гляделки. Наконец, он отвел взгляд и скомандовал:

— За мной… консультант, ишь ты…

Почти весь его кабинет занимал длинный стол буквой «Т», вокруг стулья. Небольшой шкаф, забитый бумагами, у стены. Окна закрыты и занавешены плотными портьерами. Гудит кондиционер, наверняка бакинский, других в это время еще не было. В кабинете почти холодно.

На Сан Саныче плотный пиджак, рубашка застегнута на все пуговицы. Опрятен и свеж, будто только что из душа. Бывают люди, которые умеют носить одежду, Сан Саныч точно из их числа! Но, на мой взгляд, ему бы лучше подошло кимоно, органичнее бы смотрелось.

Дверь приоткрылась и в кабинет заглянула секретарша.

— Александр Александрович, — сказала она нежным голоском, — я на обед. Вам ничего не нужно? Может быть булочек купить?

Сан Саныч, услышав ее голос, встал и посмотрел на нее совсем другим взглядом. Лицо стало жестче, морщины резче, а в глазах появилась какая-то собачья тоска. Он поправил узел галстука, затянул его, хотя, куда крепче?

— Нет, Анастасия… э… Викторовна! Я сыт… — и когда девушка, улыбнувшись, ушла, он добавил: — По горло…

Н-да, интересные у них тут взаимоотношения, но — это не мое дело.

— Мне так никто не сказал про размер заработной платы, — напомнил я о себе.

Если бы взглядом можно было убить, то я бы был убит — Сан Саныч посмотрел на меня так, будто я попросил денег из его личного кошелька.

— Зарплата хорошая, — неопределенно ответил он, — согласно штатному расписанию.

Ладно, пока эта тема не главная. Я раздумывал, как перевести разговор на человека в камуфляже. Потом решил спросить напрямую:

— А генерал Рохлин здесь какими судьбами? Он же, вроде бы, должен быть в Нахичевани?

— Командировка, — лаконично ответил Сан Саныч, давая понять, что разговор закончен.

Он положил передо мной лист бумаги, продиктовал, как написать заявление о приеме на работу и тут же поставил резолюцию и размашистый росчерк в левом верхнем углу.

— Завтра пулей пройди медкомиссию, два дня должно хватить. А лучше за день сделай. Пройдешь в санатории Барнаульский, у нас с ними договор, там без очередей и специалисты хорошие. В четверг, в шестнадцать часов чтобы как штык здесь, с фотографиями на пропуск. В пятницу первый рабочий день. Свободен.

И он, придвинув к себе папку с бумагами, уткнулся в них, сразу потеряв ко мне интерес.

Я вышел, прикрыв дверь без лишнего шума. Все прошло гладко. Работа у меня есть и, кажется, не пожалею, что устроился сюда. Я чувствовал, что сделал все правильно, и пока этого достаточно. А остальное… что ж, буду решать проблемы по мере их поступления. Пока рано что-то загадывать, планировать или делать какие-то выводы.

Спустился по лестнице. Фойе встретило меня запахом земли и зелени. Видимо, секретарша недавно полила цветы. На разлапистых резных листьях неизвестного мне растения блестели капли воды. Другие цветы тоже были ухоженными. Улыбнулся, заметив большую лейку рядом с одним из горшков.

Стол секретарши пустовал.

Вышел на крыльцо и зажмурился. Солнце на миг ослепило. Не замедляя шага прошел мимо строителей, о чем-то громко спорящих у лесов. Охранник у глухого забора, увидев меня, молча достал связку ключей, выбрал один и открыл небольшую дверцу.

Валек ждал там же, где я оставил его час назад. Он стоял, прислонившись спиной к ограде, с бутылкой минералки в руке. Видимо, успел сгонять до ларька.

— Ну что, прокатило? — спросил он.

Он достал из кармана ключи и ловко открыл минералку. Жестяная крышечка отлетела куда-то под забор.

Я взял у него бутылку, сделал глоток. Вода тепловатая, но приятная. Глянул на этикетку: «Боржоми».

— И что теперь? — не унимался альбинос. — Какая работа-то? Что ты, как партизан — слова не вытянешь!

Я пожал плечами, протянул бутылку обратно.

— Пока не знаю, — ответил ему. — Но контора серьезная.

— А деньги? Деньги будут? — не унимался друг.

— Будут, — ответил коротко.

Валек прищурился, хмыкнул, но больше вопросов не задавал.

— Садись, поехали на реку, — сказал он, протягивая мне шлем. — Но сначала заскочим ко мне. Отец подарок прислал — крутая штука! Увидишь — обалдеешь!

Валек просто светился. Я попытался угадать, что же могло привести моего и без того эмоционально друга в состояние, близкое к эйфории, и не смог. Валек всегда бурно радовался любой мелочи. Так что это мог быть как новый мотоцикл, так и новая кассета с записью того же Жени Белоусова, которого Валек мог слушать бесконечно. Отец Валька… Зубной врач, если меня не подводит память. Живет где-то в Краснодарском крае. С матерью Валька он развелся лет десять назад, но сына все эти годы поддерживал. И сейчас поддерживает — деньгами, редкими звонками, иногда такими вот «подарками».

— Что на этот раз? — Спросил, застегивая под подбородком ремешок шлема.

Валек только усмехнулся, завел мотоцикл.

— Увидишь, — сказал он.

Я сел за ним и «Ява» дернулась с места. Ветер сразу ударил в лицо, сбивая остатки духоты с кожи. Впереди было что-то новое. И я к этому новому был готов.

Мы свернули со Змеиногорского тракта и Валек остановил мотоцикл у двухэтажного дома. Он жил здесь, недалеко от института Лисовенко. Я остался у мотоцикла, а он быстро заскочил в подъезд и через пару минут вернулся, перекинув через плечо потрепанную спортивную сумку.

— Ну что, погнали? — сказал он, приплясывая от нетерпения.

На берегу Оби почти безлюдно. Мужик с арбузом на выцветшем стареньком покрывале. Двое парней курят возле зеленой «копейки», рядом с ними трехлитровая банка пива. У самой воды расположилась парочка: крупная женщина лет сорока пяти — пятидесяти и тщедушный мужичонка, который рядом с корпулентной спутницей выглядел совсем потерянным.

Валек расстегнул сумку и с торжествующим видом достал ружье для подводной охоты.

— Зацени, вот это подарок, а⁈ — похвастался он, сверкая зубами.

Я покрутил ружье в руках — штука серьезная.

— С таким лучше бы подальше от людей отъехать, — предупредил его, но Валек уже натянул маску и нагнулся, закрепить ласты.

— Расслабься, я же не в них стрелять буду, — и он, смешно задирая колени, прошлепал к воде, почти сразу же нырнув.

Я разделся, зашел в воду следом, но только окунулся. Плавать не хотелось. Через пять минут я уже сидел на мотоцикле и смотрел, как Валек то появляется на поверхности, то исчезает в глубине.

Тем временем крупная женщина в черном сплошном купальнике вошла в воду и поплыла вдоль берега. Ее движения были удивительно грациозными для такого мощного тела. Мужичок тут же растянулся на песке, натянув ситцевую панаму на лицо. Через минуту послышался тонкий, свистящий храп. А его спутница тем временем плавно скользила по воде. Затем сделала четкий разворот и нырнула.

— Бывшая пловчиха, что ли? — пробормотал я, наблюдая, как ее тень мелькает в мутной воде.

Солнце пекло немилосердно. Где-то там, в глубине, Валек с его новой игрушкой гоняется за невидимой добычей. Нашел место для охоты — пляж. Я усмехнулся: тут даже если и была рыба, то ее давно распугали отдыхающие.

Женщина всплыла на поверхность, на пару метров ближе к берегу. Махнула головой, стряхнула воду с лица. Обратил внимание, что она даже не запыхалась. Профессионально.

— Тетенька, пошли к нам, пивка выпьем! — крикнул один из парней у зеленой «копейки».

Она даже не повернула голову, просто продолжала плыть, размеренными гребками рассекая воду. Мужичок под панамой храпел, будто ничего не происходило.

Пловчиха снова нырнула. Плавала она действительно красиво, будто только этим всю жизнь и занималась.

Я поискал глазами Валька, но в мутной воде его не было видно.

И вдруг все изменилось.

Из воды на берег пулей вылетела та самая дородная пловчиха. С диким воплем она помчалась по пляжу. Следом за ней появился Валек, с ружьем в руках и помчался за женщиной, словно кузнечик, подпрыгивая и вскидывая колени. Ружье он держал в руках, но гарпуна я в нем не заметил. Гарпун торчал у тетки в заднице. Эти двое были связаны тонкой, почти невидимой на солнце леской, и остановись сейчас Валек, у тетки ползадницы вырвет.

Я бросился наперерез. Подножка — тетка рухнула лицом в песок. Еще одна — Валек плюхнулся рядом с ней на колени. На его лице все еще красовалась маска для подводного плавания. Не во время и не к месту вдруг вспомнилась сцена из «Ну, погоди!», где волку на трубку для дыхания сел воробей. Стащил с друга маску, не дай Бог, сядет птица и все, кирдык. Хотя… ситуация и так полный абзац. Или песец. В общем, катастрофа.

В два шага рванул к мужику с арбузом, тот как раз собрался его резать. Вырвал из рук нож, снова к Вальку и вопящей пловчихе. Перерезал леску, стащил с его ног ласты и сунув все его добро ему в руки, поставил очумевшего друга на ноги.

— Быстро, одеваться, — и подтолкнул в сторону мотоцикла.

— Женщину в травмпункт довезете? — крикнул парням у машины. Те сквозь смех ответили:

— Домчим! Такое представление было, как не помочь?

Женщина подняла голову, посмотрела на меня и, побагровев от ярости, прошипела:

— Я тебя из-под земли достану!

Я то тут при чем? Мне по доброму спасибо надо сказать за спасение чужой задницы.

Валек, уже одетый, подбежал к нам.

— Ты что?

— Гарпун… — начал он.

— Ноги делаем, — я снова подтолкнул его к мотоциклу.

Тут же суетился мужичок в панаме, успокаивая, как выяснилось, жену.

— Любочка, вставай, в машину на заднее сиденье тебя положим, ребята до травмы довезут, — уговаривал он супругу.

Я не стал ждать, чем все закончится. Когда мы с Вальком стартанули с берега на своей «Яве», женщина была уже на заднем сиденье «копейки», ее муж как-то примостился рядом.

На Ленинском проспекте обратил внимание на очередь перед открытым окном на первом этаже одного из домов. Первая «Пиццерия» в нашем городе. Именно так — в кавычках. Над окном полукругом вывеска: «Пицца». Очередь здесь была всегда. Пицца же бывала редко — не успевали готовить, спрос превышал предложение. Сам же продукт отличался от привычной мне пиццы, как небо от земли. Обычная дрожжевая булка, на ней помидор, немного грибов, кусочек колбасы, все это посыпано сыром и щедро залито майонезом. Странно, в молодости я любил именно этот, местный вариант пиццы, мне тогда казалось, что нет ничего вкуснее.

Возле дома Валек остановил мотоцикл.

— Так стрелу жалко, — блондин едва не плакал.

— Не стрелу, а гарпун, — поправил его. — Валек, ну можно подумать, он один в комплекте идет?

Валек поднял брови, глаза его округлились. Эта мысль ему не пришла в голову.

— Ты лучше женщину пожалей, — добавил я. — На фига ты в нее стрелял? Блин, тоже мне, Чингачгук — зоркий глаз!

— Да ладно тебе, я думал — рыба. У нее купальник черный, а ноги в воде смотрятся, реально, как сомы. Думал с первого выстрела и такая знатная добыча.

— Ладно, рыболов-любитель, бывай! Спасибо, что сегодня выручил, — я сунул другу шлем. — На выходных позвоню.

Поднявшись домой, посмотрел на часы. Вечереет. Родители на работе. Отец нескоро придет — после работы, когда мать на дежурстве, он обычно шел в гараж. Там у них своего рода клуб по интересам — шахматы, пивко, мужские разговоры «за жизнь». Мама сегодня дежурит в больнице, она работает медсестрой в Шинниках.

Я прошел на кухню. В холодильнике картошка, лук, овощи. Пожарить картошку и настрогать салат — дело нехитрое. Скоро по квартире витал обалденный аромат жареной картошки. Снял сковородку с плиты, поставил на стол, рядом — миску с салатом. Но аппетита почему-то не было.

Валек с его способностью попадать в самые пикантные, смешные и вообще нереальные ситуации немного отвлек от текущих дел. А ведь обдумать надо многое.

Я включил телевизор, опять Горбачев. В моей прежней жизни он умер в августе две тысячи двадцать второго года, глубоким стариком. Сейчас я смотрел на него, молодого, брызжущего с экрана словами и оптимизмом и жалел. Жалел, что он не дожил до того правительства, которое бы его повесило. Но, историю не переделать. Или?..

Или, все-таки, история меняется?

Вот взять сегодняшнее ЧП. В своей первой жизни я не пошел устраиваться в «Р. И. П.», и с Вальком в этот день мы на пляж, естественно, не поехали. Та тетка-пловчиха наверняка прожила прекрасную жизнь, не подозревая, что могла бы получить гарпун в мягкое место. А сейчас?

А сейчас я поменял решение, пошел на новую работу, в результате поменялись события. А как в глобальном смысле? В масштабе страны? Мира? Меняется ли вся взаимосвязь событий в стране и в мире, если сменить один маленький винтик в системе? И еще один вопрос не давал мне покоя: а та ли это реальность, в которой я когда-то жил? Был ли «Р. И. П.» в моей прошлой реальности?..

Жорес Алферов. Насколько я помню, в конце восьмидесятых он директорствовал в ленинградском физтехе Академии наук. Генерал Рохлин, тоже если не ошибаюсь, был в это время на Кавказе. Почему они сейчас в Барнауле?..

Я прошел в свою комнату и, не раздеваясь, завалился на кровать. Скорее бы завтра. Пройти эту чертову медкомиссию и выйти на работу. Надеюсь, я получу ответы на свои вопросы.

Где-то гуляли, и похоже, серьезно. В открытое окно ворвались звуки чужого веселья.

«Есаул, есаул, что ж ты бросил коня, пристрелить не поднялась рука»…

Газманов. Я улыбнулся, вспомнив, как лихо он скакал по сцене на палочке, изображая есаула. Твою ж дивизию, православный казак иудейского вероисповедания, подумалось вдруг. Но тут же одернул себя: у культуры нет национальности.

«Атас!» — заорала где-то у соседей следующая песня.

«Атас! Веселей рабочий класс! Пускай запомнят гады нас! Малина-ягода, атас! Атас! Атас!»…

Рабочего класса не будет — именно, как класса. Останется рабсила — так будут называть рабочих людей новые «хозяева» жизни. А вот всевозможные «малины» расползутся по стране и расцветут пышным цветом. До такой степени, что будет казаться, будто вся страна живет не по закону, а по понятиям.

«После длинного дня трудового, спи спокойно, родная страна», — за окном вовсю веселились, а мне подумалось, что ловить «банду и главаря» в реальной жизни никто не будет.

За окном высоким женским голосом, перебивая музыку, прокричали:

— Мальчишки, что вы все про войну, да про войну? Поставьте что-нибудь лирическое!

«Ягода-малина, нас к себе манила, ягода-малина с собою в гости звала»…

Твою ж дивизию, хуже только «розовые розы Светке Соколовой», — подумал я, но в окно уже ворвалась следующая песня:

«Кони в яблоках, кони белые, как судьба моя, кони смелые. Скачут-цокают, да по времени, а я маленький, ниже стремени»…

Вдруг подумалось, что почти про меня. Тоже скачу по времени, и рядом с такими фигурами, как Рохлин и Алферов я мелочь. Но вот насчет «ниже стремени» — это еще посмотрим!

Однако — ничего не бывает зря.

Зачем-то я нужен именно здесь и сейчас.

Что ж, завтра узнаем.

Глава 6

В шесть уже был на ногах. Отец спал, не стал его будить. Мама с дежурства придет к девяти часам. На кухне на столе немытая сковорода. Что ж, рад что картошка отцу понравилась. Сообразил себе бутерброд, налил стакан холодного чая. Наскоро позавтракал, вымыл посуду.

До санатория ехать далеко, считай на другой конец города, и я не стал мешкать. Быстро собрался, сунул паспорт и направление на медкомиссию в свою старую барсетку, купленную еще перед армией, и вышел из квартиры.

Утро встретило меня духотой, какая бывает перед дождем. Невольно вспомнил день своей смерти — там, в двадцать пятом году. Такой же душный день был. После того, как первый шок от моего переноса в это время прошел, я будто несусь по инерции. Нет времени остановиться и подумать. А проанализировать ситуацию просто необходимо.

На остановках народу — не протолкнуться. Каждый автобус едва закрывал двери, закончив посадку — и не всегда водителю удавалось сделать это с первого раза. Всегда находился кто-то, кто, повиснув на подножке и держась руками за спины вошедших, напирал, пытаясь утрамбовать народ хоть чуть-чуть: «Ну еще, ну ужмемся немного!»…

Подошла тройка. Длинный, желтый «Икарус», на мое счастье, сочлененный черной гармошкой с «прицепным вагоном». Дачники — бабки в выцветших платках и мужики с потемневшими от загара лицами — напирали на автобусную дверь, как штурмовики на баррикады. Одна, с большой самошитой сумкой, уткнулась мне в бок острым локтем, стараясь оттолкнуть и пролезть вперед.

Я уже и забыл, как оно в СССР бывает на остановках, особенно — летом, особенно — утром.

— Ты че, парень, не можешь старикам уступить? Куда вперед лезешь? — хрипло процедил крепкий, седой мужчина в застиранной, потерявшей цвет, «дачной» рубахе.

«Старики… На таких стариках не только пахать можно, они сами кого хочешь закопают», — подумал я, но не ругаться же с «пожилыми» людьми? Причем здесь вряд ли найдется хоть кто-то старше шестидесяти, а шестьдесят — вообще не возраст, уж я-то знаю. Старость — это состояние души, а не тела, и «старые» люди автобусы не штурмуют. Хотя — учитывая, что продукты сейчас по карточкам, вполне понимаю этих людей. Возможно, от урожая, который они вырастят, будет зависеть жизнь целых семей. Подняв руку с барсеткой вверх, чтобы не оторвали в толпе от ремешка, я втиснулся в открытые двери.

На площади Спартака пересадка. Трамвай номер семь дребезжал, как консервная банка. Народу было много, но посвободней, чем в автобусе, все-таки два вагона. С умилением прокомпостировал талон в компостере. Сто лет таких не видел: массивный металлический корпус, посередине прорезь для талона и сбоку рычаг. С лязгом компостер прикусил талончик и слегка зажевал его. Я осторожно, чтобы не порвать, вытянул талон из прорези.

Санаторий «Барнаульский» находился неподалеку от института Лисавенко, там же, на Горе, на берегу Оби, в красивейшем месте. Старейший в Советском Союзе, построен еще в тридцатые годы. Ремонта старые домики давно не видели, и новый, недавно построенный корпус, красовался среди них, как богач среди бедных родственников. Я сразу направился к новому зданию.

Вошел и огляделся. На стенах плакаты, в основном, пропаганда здорового образа жизни: печень, проткнутая сигаретой, с предупреждением о том, что курение убивает; строго и полунамеками о беспорядочных половых связях и венерических заболеваниях, которых нет, согласно слогану на плакате, только в крепком браке. Но самый умилительный плакат — с загорелой комсомолкой в белом платье на фоне курортного комплекса и слоганом: «В сберкассе денег накопила — путевку на курорт купила» — вызвал злую усмешку. Скоро хана и сберкассам, и накоплениям — над этим уже во всю работают и Майкл Горби, и Ельцин, и целая когорта дорвавшихся до власти, голодных до роскоши «комсомольцев». И путевки им по доброму, на Колыму бы организовать, а не на Кипр, Лазурный берег или где они там еще полюбят отдыхать?

Поймав себя на этой мысли, я встряхнулся. Привычка — вторая натура, а я, полжизни прожив в одиночестве, привык мысленно ворчать. Вслух себе такого не позволял никогда, но в уме порой прокручивал недовольство язвительными, а порой и злыми замечаниями.

Подошел к регистратурной стойке. Две медсестры увлеченно болтали о чем-то. Одна — полненькая, с нарисованными тонкими бровями и ярко-розовым лаком на ногтях. Странно, вообще-то во все времена во всех медицинских учреждениях (насколько я помню) был строжайший запрет на маникюр. Она что-то оживленно щебетала, разминая в пальцах конфетку. Вторая — худая, с острым носом и недовольным выражением лица — слушала, лениво помешивая чай ложкой.

Я секунду подождал, потом шлепнул направлением по стойке так резко, что обе вздрогнули.

— Э-э-э… — пухлая подняла на меня недовольный взгляд. — Молодой человек, вы чего себя так ведете? У нас тут не вокзал!

— Медкомиссия, — коротко бросил я.

Она протянула руку, взяла бумагу, пробежала глазами.

— О-о-о, да у нас тут важный гость! — ее щеки тут же раздвинула сладкая улыбка. Медсестра подскочила и скомандовала, обращаясь к товарке:

— Людочка, беги к терапевту, скажи срочный, из РИПа!

Худая медсестра, еще минуту назад кислая, как лимон, тоже изобразила улыбку и пружиной выпрямилась. Она быстрым шагом пошла по кабинетам.

Тут же за меня взялись серьезно. В процедурном взяли анализ крови, после отправили в туалет с баночкой для мочи. Дальше — флюорография.

— Раздевайтесь по пояс, — буркнул врач, мужчина лет пятидесяти с седыми висками и усталыми глазами старого спаниеля.

Я снял футболку. Он мельком глянул на мои шрамы — два аккуратных рубца на плече, еще один по ребрам.

— Служили? — Спросил уже совсем другим тоном.

— Да, — ответил я.

Он кивнул, понимая без слов, и дальше работал уже быстрее.

Медкомиссию прошел в один день. Всего лишь пара печатей — и мир становится таким услужливым!

Отсюда же, с регистратуры, позвонил в «Р. И. П.».

— Настенька, это Владислав Агеев. Вчера был.

— Анастасия Викторовна, — строго одернула меня телефонная голубка. — Слушаю вас.

— Сан Саныч на месте? Я здесь рядом, медкомиссию прошел. Сейчас сделаю фотографии и могу оформляться.

— Фото можно у нас сделать, здесь прекрасная фотолаборатория, — сообщила она. — Подходите, Александр Александрович на месте, я сообщу ему.

У знакомого глухого забора был через десять минут. Охранник — даже не понял, тот же, что и вчера или уже другой, но такой же хмурый и немногословный, потребовал фамилию, паспорт и так же сверил мое лицо с изображением в документе. Только потом пропустил и кивнул сторону деревянного здания.

Не смотря на то, что близился конец рабочего дня, на стройке кипела работа.

Я прошел к дому, который офисом назвать язык не поворачивался и скоро оказался в зеленом фойе.

Настенька… гм… Анастасия Викторовна сегодня снова была в сарафанчике, и снова в строгом, темном. Белая блузка с аккуратным жабо, брошь, приколотая под воротником — девушка будто жила не в девяностом году, а эдак примерно в шестидесятом. Интересно, она вообще не следит за модой? Или просто по характеру такая? Библиотечная мышка и синий чулок в одном флаконе?

— Пойдемте, — девушка поманила меня за собой.

Фотолаборатория находилась за цветочными кадками, густые листья скрывали дверь почти полностью, и в свое первое посещение я ее не заметил. Так же, как и две соседние с фотолабораторией комнаты. Что там находится не знаю, двери в них были закрыты.

— Не моргайте, — попросила Настя, поправляя мою голову холодными пальцами. От нее пахло чем-то неуловимо тонким, цветочным.

— А что, птичку обещать не будете? — пошутил я.

— Не маленький, обойдетесь без птички, — ответила девушка, сдержав мелькнувшую на губах улыбку.

Фотокамера щелкнула слепящей вспышкой.

— Идите к Александру Александровичу, он ждет вас, — она возилась с фотоаппаратом, стараясь не смотреть на меня. — Фотографии я сегодня же проявлю и занесу в кабинет директора.

Я вышел из лаборатории, поднялся на второй этаж. В приемной гудел компьютер. Петр что-то быстро набирал, щелкая по клавиатуре двумя пальцами. Увидев меня, он широко улыбнулся, как давнему приятелю, перекатил во рту конфету, и произнес:

— О, Влад! Заходи, он тебя ждет. — И тут, понизив голос, предупредил:

— Злой, как черт! — и снова без перехода:

— Конфету будешь? — Протянул мне жестяную коробочку монпансье.

— Нет, — отказался я.

Усмехнулся, заметив среди конфет несколько мелких гаек и диод.

К Сан Санычу вошел спокойно, зная, что все уже решено, а его строгость — что ж, святое дело, поставить «борзого» новичка на место. Хотя… я и так не собираюсь нарушать иерархию.

— Садись, — сказал директор, не поднимая головы от бумаг. — Времени было мало, но я по своим каналам связался с особистами Витебской дивизии. Они дали тебе отличную характеристику. Вспоминают тебя с теплотой, говорят, что ты — хороший парень, простой, как сибирский валенок. Даже больше — примитивный. Вот в этом я с ними не согласен. И как же мои коллеги просмотрели такие мозги, которые диплом заменяют? -он поднял голову и пробуравил меня взглядом.

Я только пожал плечами. Что я ему скажу? Что ум — он дается при рождении, а разум прирастает с годами, с опытом? Да и зачем это ему знать?

На столе перед Сан Санычем лежал еще один документ.

— Формальности есть формальности, — произнес он, протягивая мне лист бумаги.

Я пробежался глазами по тексту — стандартный документ о неразглашении, только формулировки жестче обычного.

— Подпись здесь, здесь и здесь, — Сан Саныч ткнул квадратным ногтем в нужные места и сунул мне ручку.

Ручка оказалась перьевой, чернильной.

— Знаешь, что будет, если начнешь язык распускать? — спросил он, когда я поставил последнюю подпись.

— Представляю, — ответил я, возвращая документ.

— Нет, боюсь не представляешь, — Сан Саныч плотоядно усмехнулся и потер ладони. — Я тебе как-нибудь расскажу, — он просверлил меня взглядом и добавил:

— Но потом. А пока, держи. Ключи от служебной квартиры. Адрес Петр сообщит. — Он бросил на стол связку из двух ключей. — А это от машины. — Рядом упали еще одни ключи. — Серая «Волга» в гараже. Если разобьешь, я с тебя кожу сдеру, причем живьем. — он сделал паузу, ожидая моей реакции, но я спокойно ждал продолжения. — А это подъемные. — Он достал из ящика плотный конверт и шлепнул им по столу.

Я сунул ключи в карман, конверт положил в барсетку.

— Что, даже пересчитывать не будешь? — Сан Саныч скривился.

— А смысл? Себя вы не обсчитаете, а для меня эта сумма вообще сюрприз, — я пожал плечами. — Когда на работу выходить?

— Вот сейчас побеседуешь с генералом, он скажет. — я встал, направился к двери. — И, Влад, — окликнул меня Сан Саныч, впервые обратившись по имени, — оденься поприличнее. Чтобы я тебя больше в этих облитых хлоркой штанах здесь не видел!

— Понял, Сан Саныч, будет сделано, — ответил я, усмехнувшись: он даже не представлял, насколько я с ним солидарен по поводу варёнок!

— Поторопись, Рохлин специально задержался, чтобы поговорить с тобой.

В секретарской Петр по прежнему корпел с набором. Он глянул на меня и, на минуту отвлекшись от своего занятия, поднял руку, сложив из пальцев кулак.

— Но пасаран, — сказал он.

Я улыбнулся. Этот тип мне решительно нравился. Прошел к противоположной двери, постучал.

— Войдите. — Ответили мне резким, хрипловатым голосом, таким тоном, которым обычно дают команду: «Упал — отжался».

Открыв дверь, вошел в кабинет. Генерал Рохлин сидел за столом и что-то быстро писал в полевом блокноте.

— По вашему приказанию прибыл, — машинально произнес я.

Это уже где-то на подкорке — субординация. В армии служил лет сто назад, но все равно старые рефлексы дают о себе знать.

— Расслабся, не на плацу, — ответил генерал. — Присаживайся. Итак, Агеев Владислав, Витебская дивизия, Афганистан после учебки, а дальше что?

— А дальше операция «Магистраль», Паншер, легкое ранение. Потом госпиталь в Фергане, там же и дослуживал. Дивизию стали перебрасывать в Витебск, на место постоянной дислокации, но я уже был перед дембелем, решили оставить. В Ферганской долине неспокойно было, но вы это сами знаете.

— Знаю, — генерал кивнул. — Чем будешь здесь заниматься, сообщили?

— Нет. Даже в общих чертах не представляю. Первоначально пришел устраиваться водителем — тире — охранником.

— Что ты можешь сказать о Петре? — генерал внимательно смотрел на меня.

— Я с ним встречался два раза в жизни. Первый раз в компании перед армией, и второй раз вчера. Но портрет сложился вполне законченный. Он — ботаник, если сказать одним словом. — Сказал и тут же вспомнил, что слово «ботаник» еще не в ходу. Сейчас, в девяностом, таких называют «заучками» и «зубрилами». Но оговорка не серьезная, так что не стал исправляться. — Не от мира сего человек, живет больше идеей, чем реальностью. Не заглядывает в будущее, если оно не касается развития его научных гипотез. Постоянно в текущем моменте и предусмотреть последствия своих поступков вне науки не способен.В быту, скорее всего, совершенно беспомощен.

— Вполне объективный портрет, — Рохлин усмехнулся. — Книги писать не пробовал? У тебя бы получилось.

— Если доживу до пенсии, напишу мемуары, — в тон ему пошутил я.

— Ладно, теперь серьезно. Я вчера слушал твою беседу с Жоресом и Петром. Парень ты грамотный, за ситуацией следишь. С аналитикой все в порядке. И — что главное — крепко стоишь на ногах в реальной жизни. Будешь напарником Петра. Петр — голова, даже гений, но к сожалению во всем, что касается реальной жизни он хуже ребенка, в этом я с тобой соглашусь. Не приспособлен вообще. Каждый человек для него даже не друг, а брат и соратник по поиску смысла жизни. А дела предстоят серьезные. Твоя задача помимо прочих обязанностей, следить, чтобы с его головы даже волосок не упал. Особенно, в командировках и экспедициях. Подъемные получил?

— Да, — ответил лаконично.

— Завтра на складе получишь походную амуницию на себя и на Петра. Подгони под себя, ты знаешь как это делается, учить не надо. И помоги Петру. Петру в первую очередь, иначе он на первом же повороте берцы потеряет. Квартиры у вас на одной площадке, думаю, подружитесь. Завтра к девяти быть на совещании. Все, иди.

Рохлин пожал мне руку — крепкое, мужское рукопожатие. Я вышел. Посмотрел на Петра, тюкающего указательными пальцами по клавиатуре, и вздохнул. Вот даже не мог предположить, что буду нянькой при классическом «сумасшедшем ученом». А Петр, похоже, именно такой и есть. Почему-то вспомнился профессор из фильма «Назад в будущее». Петр даже внешне чем-то отдаленно напоминал Эммета Брауна: такое же облако вихров, высокий лоб, большие, почти круглые глаза. Разве что ботаник поплотнее и ростом пониже.

Петр закончил, оттолкнул клавиатуру и посмотрел на меня.

— Представляешь, чуть зуб не сломал! Прикинь, гайка каким-то боком в конфеты попала! — с восторгом воскликнул он.

— Да что ты говоришь? А диод съел и не заметил? — я не удержался от сарказма.

— Какой диод? Где? — Петр пододвинул к себе банку с монпансье, выудил детальку и, рассмотрев ее на свет, обрадовался:

— Э! Это не диод, это перспективная разработка! Модуль оперативной памяти, вместо биоса. Ты видел, какие биосы в этих гробах стоят? А раньше еще круче было — загрузочная дискета, — его передернуло.

Он снова посмотрел на детальку и ласково, будто живому человеку, сказал:

— А я тебя обыскался, маленький ты мой!

«Придурок, не вредный, но придурок», — я мысленно застонал, начиная понимать всю сложность предстоящей задачи.

— Петр, давай сейчас по пунктам. Я заеду домой, заберу вещи. Ты со мной или встретимся уже завтра утром?

— А у тебя дома мама, ужин, и супчик горячий, наверное? — мечтательно произнес он.

— Плюс-минус правильно. На счет супчика не уверен, но голодными точно не отпустит, — я улыбнулся.

— Тогда я с тобой! — Петр выключил компьютер и, сняв со спинки стула сумку, встал.

Ростом он был мне по плечо. Мой рост метр девяносто семь, трех сантиметров до двух метров не дотянул. Значит его рость где-то метр семьдесят восемь. Эдакий плотненький, но не толстый, лицо простецкое, в глазах любовь ко всему живому и какая-то детская доверчивость человека, с которым в жизни ничего плохого не случалось.

— Ты уже подписал бумагу о неразглашении? — спросил он, когда мы спускались по лестнице.

Я кивнул.

— Тогда немного введу в курс дела. Чем занимается наша контора? А занимается она тем, что ищет счастье, причем для всего человечества. Помнишь песню? — Он кашлянул и очень фальшиво напел:

— Будет людям счастье, счастье на века, у Советской власти…

— … длинная рука, — поморщившись, перебил его, произвольно закончив куплет. — Давай ближе к теме.

— А если ближе к теме, — произнес Петр неожиданно жестко, — то вот этой «длинной рукой» мы и являемся.

Глава 7

Вышли из здания и Петр уверенно направился к гаражу. Гараж находился под строящимися лабораториями, прямо под зданием. Неприметное место, наличие которого снаружи и не заподозришь.

Как только открылась дверь, я обалдел. Прямо перед глазами выстроились полевые УАЗы, тут же три потрепанных, но вполне боевых «Ниссан-Патрола», а дальше, за ними — две БМД, боевые машины десанта, несколько БТРов. Техника выглядела так, будто ее только что отгрузили с военного склада.

Гаражем заведовал мужчина лет сорока с выправкой отставного офицера. Он молча взял бумагу, которую протянул Петр. Взглянул. Кивнул. Все без лишних вопросов и вообще без единого слова не по делу. Я успел заметить размашистый росчерк Сан Саныча в углу документа.

— Эта вот, — начальник гаража ткнул пальцем в сторону «Волги» 2410, серой, невзрачной и вообще идеальной для того, чтобы не привлекать внимания. В салоне заметил телефон системы «Алтай», кнопочный и удивленно поднял брови. Кто же такой этот Петр на самом деле, что ему надо всегда быть на связи? Но вопросов задавать не стал, все выяснится со временем.

Пока осматривал машину, Петр пояснял:

— Здесь в основном крайкомовские водители и механики. А начальник — Василий Иванович — он раньше командовал автотранспортной службой Сибирского военного округа.

Сели в салон. Я с удовольствием погладил кожаную обмотку руля, вставил ключ, повернул в замке зажигания. Двигатель «Волги» ожил с первого же полуоборота и ровно заурчал. Я невольно усмехнулся, машину явно готовили для своих.

Выехал из гаража, охранник сначала внимательно посмотрел на карточку «вездеход», прилепленную к лобовому стеклу, и только потом открыл ворота.

Миновали Змеиногорский тракт, так же быстро проехали проспект Строителей и выскочили на Павлик. Павловский тракт еще не застроен. Частный сектор, склады. Сулима — последний район с многоэтажной застройкой. По Георгиева проехали до парка, дальше дворами к моему дому.

Дверь открылась еще до того, как я достал ключ. На пороге мама — в халате и тапочках, с тряпкой в руках. Домывает полы.

— Подождите, сейчас порог вытру и тряпку постелю, протрете обувь.

Наконец, вошли. Дома витали ароматы чего-то острого и очень знакомого. Мать вымыла руки, вышла из ванной, вытирая их полотенцем.

— Как прошел день? — поинтересовалась она. — Что с работой?

— Устроился, — кивнул я. — Квартиру дали.

— Какую квартиру? — голос матери дрогнул.

Из кухни вышел отец в стиранной-перестиранной спецовке с надписью во всю спину: «Алтайхолод».

— Сын, я двадцать лет на заводе пашу и, поверь мне, точно знаю, что просто так ничего не дают.

— Буду большого человека возить.

— Это какого же? — не унимался отец.

— Да этого, — я кивнул на Петра, которого за моей спиной было почти не видно.

— Здрасте, — он выглянул из-за меня и, разулыбавшись, подтолкнул. — Влад, что встал, как пробка в бутылке? Проходи уже. М-ммм! А чем так вкусно пахнет?

— Руки мойте и проходите, я на стол соберу, — тут же засуетилась мама, увлекая гостя за собой в кухню.

— А чего его охранять? Не похож он на серьезного человека. На вид оболтус похлеще тебя, — недоверчиво проворчал вслед отец.

— Внешность обманчива, — не вдаваясь в подробности ответил ему.

За столом нас ждал неожиданный пир: лагман дымился в глубоких мисках, на плоской большой тарелке в центре горкой возвышались манты.

— Не успела сегодня ничего приготовить. Весь день с отцом в очередях простояли, талоны отоваривали, — то ли похвалилась, то ли пожаловалась мать. — Сбегала к Ахмеду в «Гульнару» с кастрюльками. Хороший человек, всегда выручит! Да вы ешьте, ешьте!

Петр ел, только за ушами трещало.

— Вы волшебница, так вкусно давно не ел, — нахваливал он, пропустив мимо ушей то, что ужин куплен в соседней забегаловке.

Мама зарделась и тут же налила ученому добавки. А у меня аппетита совсем не было. Просто долгий день, жара, и слишком много вопросов. Петр, со своей «длинной рукой» только подогрел интригу. Мне было до жути, интересно, чем же таким занимается «Р. И. П.» в общем, и Рохлин с Алферовым в частности?

Отец вдруг невпопад ляпнул:

— А у нас на заводе новое оборудование устанавливают. Итальянское. Криогенный снег делает. Для глубокой заморозки продуктов используем. Минус сто девяносто — и все, хоть мясо, хоть рыба, но в основном овощи-фрукты.

— Тема выгодная, заморозка быстрая и без кристаллов льда, — согласился Петр. — Потом размораживаешь такую клубничку или яблочко — как свеженькие. Да видел я это итальянское оборудование. Дорого и неэффективно. У меня тут товарищ собрал установку — фору в сто очков итальянцам даст. Так те же итальянцы его обхаживают, бешеные деньги предлагают за проект и прототип. До этого лет десять по инстанциям ходил, никому ничего не нужно было.

Я встал из-за стола. Прошел в свою комнату, достал со шкафа сумку, быстро покидал в нее футболки, тельняшки, белье, снял с вешалки пиджак, а брюки с белой рубашкой аккуратно свернул вместе с вешалкой и сунул сверху. Обрадовался, обнаружив еще пару джинсов — обычных, синих с желтой прострочкой. Сразу снял варенки и надел нормальные джинсы. Подумав, захватил полотенце.

В комнату заглянула мама.

— Я тебе тут зубную пасту собрала, мыло, шампунь, мочалку. Где будешь все это вечером искать? Да и не купишь сейчас ничего. Стиральный порошок положить или сюда привезешь, если стирка накопится?

Стиральный порошок в больших десяти килограммовых пакетах выдавали по талонам. Синие гранулы с приятным запахом сначала восхитили хозяек, но когда попытались стирать им, то руки разъедало серьезно. У мамы тоже были следы от ранок на руках, но она быстро сообразила, принесла с работы пачку резиновых перчаток.

— Обойдусь без порошка. Трусы состирнуть куска хозяйственного мыла хватит, — отказался я.

— Ты правда будешь его охранять? — Спросила мать. — Это же опасно! — В ее голосе звучали те же взволнованные нотки, что и перед моим уходом в армию.

— Скорее, возить его буду, так что не волнуйся.

Мама вздохнула и положила сверху собранных мною вещей связанный ею свитер.

— Пригодится, — сказала она, заметив мой удивленный взгляд.

Она вышла из комнаты, а я, на минуту замерев на пороге, посмотрел на плакат с Цоем.

— Ну что, друг, ты теперь тут хозяин, — тихо сказал я и прикрыл за собой двери.

Вышли из подъезда втроем. Отец вызвался проводить нас до машины. Еще бы, пропустить такое событие он не мог!

Засучил рукава спецовки, подошел к «Волге», постучал костяшками пальцев по капоту, будто прослушивал машину, как врач пациента. Затем рывком поднял крышку капота — и замер.

— Охренеть! — Восторженно воскликнул он. — Да это же зверь, а не машина! Вручную собирали, — пробормотал он, — по винтику. И такие люди, которые свою работу не просто делают, а еще и любят.

— Дядь Борь, а у нас других не держат, — Петр разулыбался, а я удивился: когда отец успел стать «дядь Борей»?

— Понимаю тебя, Петруша, — ответил отец, а я в очередной раз отметил, что ботаник вызывает у людей стойкое желание опекать его. Или пришибить — зависит от ситуации.

Отец заметил телефон между креслами водителя и пассажира.

— А это зачем? — Он нахмурился.

Я кивнул в сторону Петра, который отошел в тень дерева и любовался клумбой.

— Он у нас важная персона, всегда должен быть на связи. Ты не смотри на его раздолбайский вид. На самом деле он серьезный ученый.

Отец достал пачку «Беломорканала» — другого курева не признавал. Стукнул о ребро ладони — в отверстие выскочила папироса. Он вытащил ее, ловко смял патрон крест-накрест гармошкой. Сколько себя помню, отец курил папиросы, не признавая никаких сигарет — ни с фильтром, ни без него.

— Командировки будут?

— Будут, — подтвердил я. — Возможно, долгие. Матери пока ничего не стал говорить, чтобы не волновалась.

— Правильно сделал, ты же знаешь, она себе накрутит разного. Но все-таки не рискуй зря.

— Да какие риски, дядь Борь! — Петр подошел к нам и по свойски, будто мы с отцом были его лучшими друзьями, положил руки нам на плечи. — Мы же деньги мешками не будем перевозить, да и занимаемся исключительно наукой и передовыми технологиями. Так что ничего… как это сказать?.. криминального!

Отец усмехнулся, поскреб щетину на подбородке и, выпустив струю дыма, ответил:

— Понятно, что не деньги и не мешками, — посмотрел на меня серьезно, во взгляде я вдруг увидел уважение. — Но даже если бы было иначе, от своего сына участия в сомнительных делах я просто не ожидаю. И даже не потому, Влад, что воспитывал тебя как-то по особенному, а просто потому, что ты такой и любое сомнительное дело для тебя невозможно.

У меня в душе что-то сжалось, заплелось тугим узлом. Я обнял отца. Порыв, конечно, не свойственный мне, но сейчас это было необходимо.

Он крепко, по мужски, похлопал меня по плечам и сказал тихо:

— Все будет в порядке. Ты же мой…

Потом повернулся к машине и захлопнул капот с таким видом, будто поставил печать на договоре.

Забросив сумку на заднее сиденье, я сел за руль и, помахав отцу, завел двигатель. «Волга» мягко тронулась с места, оставляя позади родительский дом, свет кухонного окна и невысказанные тревоги матери.

Петр всю дорогу не затыкался, но я слушал вполуха. Ничего серьезного он не говорил, нес какую-то научную ахинею, в которой я совершенно не разбирался. А он даже не замечал, что разговаривает по большому счету сам с собой.

Минут через сорок подъехали к серому пятиэтажному дому на улице Парковой. Отметил, что Валек живет неподалеку, удобно. Особенно, если будут вопросы у местных парней. Поможет влиться в, с позволения сказать, «коллектив» тех, кого скоро меткие языки окрестят гопниками.

Оставив машину у подъезда, я с сомнением осмотрел двор.

— Слушай, что-то я не спросил насчет гаража. Оставлять на улице такую конфетку небезопасно. Как минимум, колеса снимут, — поделился сомнениями с Петром.

— Не бойся, все путем, — Петр расхохотался, запрокинув голову. — Тут такая сигнализация, сам ставил. Так что не дрейфь, один раз рискнут здоровьем, потом десятой стороной обходить будут.

Ладно, поверю на слово, решил я и, закинув на плечо большую спортивную сумку, прошел за ботаником в подъезд.

Поднялись на третий этаж. Петр толкнул дверь своей квартиры — она распахнулась. Вот растяпа! Он что, даже не закрывает на ключ?

— Если что, заходи как к себе домой, — Петр улыбнулся и нырнул в полумрак своего жилища.

Я подошел к своей двери. Крепкая, открывается наружу, с пинка не выбить. Отлично. Ключ плавно повернулся в замке. Я вошел и замер на пороге.

Квартира небольшая, но меблированная и чистая. Простенько, без изысков: деревянный письменный стол, пара стульев, кресло с потертой обивкой, торшер с желтым абажуром, диван, на котором стопкой лежала подушка, одеяло и постельное белье. В углу шкаф для одежды. Обратил внимание на то, что окна занавешены плотными черными шторами, точно такими же, как в кабинете начальника Р. И. П. Интересно, действительно опасаются снайперов, или Сан Саныч параноит?

Я подошел к окну, отодвинул занавеску. Окна выходят на барнаульский бор, так что, пожалуй, снайпер на сосне вполне возможен. Вот только кому я нужен?

Аккуратно разложил вещи по полкам, повесил брюки и рубашку на перекладину. Завтра надо выбрать время, прикупить ветровку какую-нибудь. И нормальный костюм. Самый обычный, классического кроя.

Прошел на кухню. Открыл дверцу новенького «Памира». Холодильник встретил меня пустым укором. Если у Петра то же самое в холодильнике, то с него станется ночью попереться в комок за едой. Лучше сходить сейчас.

Я вышел на площадку, постучал в соседнюю дверь и тут же толкнул ее. Так и не закрылся, не царское это, видите ли, дело — повернуть ключ в замке.

— Петр, — крикнул я, — у тебя в холодильнике еда есть?

Ботаник выглянул из комнаты в растянутом свитере и с паяльником в руке.

Не знаю. Посмотри на кухне, я занят.

Холодильник Петра был точной копией моего, за тем исключением, что полки забиты пустыми упаковками от печенья, конфет, пельменей машинной лепки и пустыми контейнерами из-под яиц. Засранец, все-таки. Ладно, подумаю, как решить проблему.

Я прошел по коридору в комнату, заглянул внутрь и застыл. Бардак царил такой, что черт ногу сломит. Повсюду валялись разобранные приборы, детали от самых простых до совершенно непонятных. Тут же на полу громоздились стопки книг, схем и чертежей. Между ними и на них стояли кружки с недопитым чаем, кофе, водой. Пустые жестяные банки из-под индийского растворимого кофе валялись горой в углу. Грязные тарелки с засохшей едой занимали подоконник. Шторы отодвинуты, виден частный сектор и труба котельной Барнаульского санатория. у меня вид из окон поприятнее.

Но главное — компьютер. Даже не просто компьютер, а целая стойка КАМАК — промышленный монстр, который я раньше никогда не видел, разве что на картинке в интернете. Такие использовались, в основном, на военных объектах и в лабораториях институтов, работающих на оборонку. И главное — где-то в квартире был установлен кондиционер. У Петра было не просто свежо, у него в квартире стоял такой дубак, что я понял, почему он в свитере. Я бы еще и шапку надел, и зимние сапоги. Мигали лампочки, по полу змеились провода, на экранах четырех мониторов бежали строки кода.

— Дурдом на выезде, — пробормотал я.

Да, работенка мне предстоит веселая. Только сейчас осознал всю сложность «заботы» об этом гребаном гение.

— Почему это у тебя дома? — задал законный вопрос.

— Лаборатория не готова, а работа не ждет, — ответил он, отложив в сторону паяльник.

— Пошли, — скомандовал я.

— Куда? — Поинтересовался он.

— Давай-ка, мой шибко умный друг, прошвырнемся до комка, — я ткнул пальцем в сторону окна. — Тут недавно круглосуточный ларек открыли. Купим тебе топлива для работы мозга.

Петр посмотрел на меня так, будто я предложил ему слетать на Марс.

— А здесь что, можно было ночью купить еду⁈

— А ты вообще из этой квартиры когда-нибудь выходил?

— Нет. Меня утром забирали на машине, вечером подвозили к подъезду. Продукты тоже из «Р. И. П. а» доставляли.

— Ладно, пошли клонированное дитя лабораторий, — я рассмеялся. Обижаться на этого великовозрастного ребенка, чудака с кучей ученых степеней совершенно невозможно. — Пойдем, покажу тебе настоящую жизнь!

Ночь была жаркой, но все же попрохладнее, чем днем. Фонари освещали пустую улицу, только где-то вдали слышался рокот мотоцикла. Петр шагал рядом, озираясь, будто впервые видел этот район.

— Я, честно говоря, думал тут все строго, по пропускам, — признался он.

— Да ладно, обычный район, не самый благополучный. Даже пожалуй криминальный. Гора — место очень специфическое.

Киоск прилепился к забору санатория «Барнаульский», недалеко от проходной. Понятно, поближе к денежным покупателям. Это одна из первых круглосуточных точек в нашем городе, и ее наличие возле сибирской здравницы особо не афишировали. Я здесь бывал раньше, с Вальком, поэтому знал. С парадного входа в санаторий об этом киоске и на заподозрить.

Продавщица, женщина лет пятидесяти, дремала под музыку. Из окна доносился голос Пугачевой: «Ты не мечтаешь никогда и не летаешь ты во сне, твердишь какая ерунда…», — пела прима.

Я осмотрел витрину. Цены конские, но какой-никакой выбор есть. Взял соевый шоколад на развес — пару килограммов.

— О, яблоки! — Обрадовался мой спутник.

Ну хоть что-то. Яблоки забрали все, их оставалось четыре килограмма. Зная аппетит Петра, ему это на один зуб. А вот сирийская пастила меня обрадовала. Даже не пастила в прямом смысле, а спрессованная курага и финики. Темная, липковатая масса была жесткой, но очень вкусной и сытной.

От комка отошли с пакетом в руках и к нам тут же подскочил парень в «паленом» адидасе.

— Мужики, выпить надо? — сразу взял быка за рога.

— Не пьем, — ответил ему, пытаясь обойти.

— Чо, в натуре трезвенники? Или язвенники? — И он заржал, показывая щербину между передних зубов. — Есть что полегче. Вино молдавское, если чё.

— Сказали же, не пьем, — я обошел парня, но тот схватил Петра за руку:

— А чё у тебя товарищ такой дерзкий? Он чё, закодировался? Психует? А чё он за тебя решает, ты за себя слово-то можешь сказать?

— Я солидарен со своим спутником, — ответил Петр.

Шпана здесь, конечно, отмороженная. Не хотелось драться, но видно придется. Я подошел к ночному торговцу спиртным и, схватив его за запястье, вывернул руку за спину.

— Ой-ё-ёй! — картинно, во все горло заорал он.

— Слушай сюда, урод, если сейчас же не свалишь, я выдерну тебе руку с корнем. Ясно выражаюсь?

— Ясно, — прохрипел местный.

— Сейчас ты быстро валишь отсюда. А если недостаточно быстро, то выдерну ноги и воткну обратно. Понял?

Он понял.

— Мужик, я же не дурак, — произнес он, глаза его при этом стали мокрыми и круглыми, как у испуганного зайца. Я ослабил захват. Он отскочил, как ошпаренный и громко свистнул, засунув два пальца в рот.

Из-за угла тут же вывалились еще четверо. Такие же наглые, с опасной походкой голодных шакалов. На автомате задвинул Петра за спину.

— Стоишь сзади и молчишь, — прошипел ему.

И вдруг почувствовал шлепок по плечу.

— Влад, а ты умеешь этим пользоваться? — спокойно, будто не намечалось серьезное махалово с местной шпаной, спросил Петр. — Мне Сан Саныч выдал для обороны.

Я оглянулся и обомлел: Петр с задумчивым видом вертел в руках пистолет. Обычный ПМ, но держал он его за ствол, как отвертку. У меня глаза полезли на лоб. Я осторожно забрал пистолет у ботаника, машинально передернул затвор и, подняв руку вверх, нажал спусковой крючок.

Ночную тишину прорезал звук выстрела.

Шпану как ветром сдуло. Они разбежались так быстро, что один даже потерял кроссовок.

— Все, хватит на сегодня адреналина, — начал я, но закончить не успел.

Район накрыла волна сирены противовоздушной обороны, такой во время войны собирали людей в бомбоубежище. Звук то достигал самой высокой ноты, то опускался до самой низкой и начинал пульсировать. Оглушая, сминая волю, вызывая откуда-то из глубин подсознания состояние, близкое к панике.

Глава 8

Я повернулся к Петру, ожидая чего угодно, но не был готов к счастливой улыбке, расплывшейся по его лицу. Ученый, привстав на цыпочки, дотянулся до моего уха и восторженно прокричал:

— Надо же, работает!

— Что работает⁈ — заорал я.

— Сигнализация!!!

— Придурок! Ты весь район разбудил! Пошли быстрее!

И я, схватив его за руку, побежал к дому.

Наша серая «Волга» мигала фарами, в салоне то зажигался, то выключался свет. В свете фар стоящего рядом милицейского УАЗика видны два тела, лежащие на земле возле нашей вопящей машины. Одно из них в милицейской форме. А вот второе, видимо, принадлежит несостоявшемуся взломщику.

Уазик патрульно-постовой службы, видимо, подъехал несколько минут назад. Тут же подкатил такой же УАЗ с надписью «Охрана».

— Что у вас? Трупы? — Заорал сержант из вневедомственной охраны. — Чья машина⁈

— Моя, — я сделал шаг вперед и тут же был скручен сотрудниками милиции. Руки заломили за спину, на запястьях щелкнули наручники.

Из дома выбегали жильцы — кто в чем. Кто-то нес детей, кто-то успел собрать узлы и торбы. Петр спокойно подошел к машине, присел и что-то сделал под днищем. Сирена стихла. Он тут же открыл дверцу и, быстро усевшись на водительское сиденье, захлопнул ее.

— Гражданин! Немедленно выйдите из машины! — Орал сержант из вневедомственной охраны.

Менты бесновались, пытаясь вытащить ботаника из «Волги», но Петр заблокировал дверцы. Один из блюстителей правопорядка поднял с земли камень и саданул им по стеклу. Реакции — ноль. А я для себя отметил, что машинка-то у нас бронированная.

Петр жестко и равнодушно смотрел на происходящее вокруг. Он спокойно говорил что-то в трубку телефона. Меня попытались запихать в УАЗик, но даже без рук я раскидал милиционеров. Про себя отметил, что менты какие-то слабые пошли.

Сан Саныч подъехал ровно через пять минут этого бардака.

— А ну-ка прекратить безобразие! — сказал вроде как не громко, но все услышали.

— А вы, собственно, кто? — задал вопрос старший сержант ППС.

Сорокин сунул ему под нос корочки.

— ГРУ… — побледнев, выдохнул тот.

— А сейчас подъедет дежурный по городу, — сказал Сан Саныч, кивнув в мою сторону. Его поняли без слов — наручники тут же были сняты.

Подъехала «Волга», желто-синяя, из нее вылез седой подполковник и быстро подошел к Сан Санычу.

— Сан Саныч, какая встреча! В чем проблема? — спросил он, пожав нашему начальнику руку.

— В непрофессионализме ваших сотрудников, — скривился Сан Саныч. На ППСников было больно смотреть. — Я своих забираю, — Сорокин подошел к «Волге», постучал по стеклу и махнул рукой, приглашая Петра выйти, — вы со своими сами разбирайтесь.

Петр, улыбаясь, открыл дверцу и покинул машину.

Народ тем временем уже рассосался. Видя, что опасности для жизни нет, люди потихоньку расходились по домам.

— Вот видите, Сан Саныч, — ботаника несло. Сейчас он был возбужден, счастлив, глаза его просто горели огнем научного азарта. — Я же говорил, что другая частота нужна. Если было бы четыре герца, то все бы просто разбежались бы. Здесь просто некоторый дискомфорт почувствовали. Ты как, Влад, почувствовал?

Мне захотелось прибить его.

— Так вот, инфразвук воздействует, скажем так, на центры паники. Человек начинает бояться непонятно чего. Прежде всего источника инфразвука. Все делают ставку на ультразвук, а я решил пойти другим путем.

— Ты мне скажи, — задал я вопрос, когда поднялись на третий этаж, — почему на тебя твоя гуделка не подействовала?

— А у меня вот, — ботаник жестом фокусника выудил из кармана небольшую коробочку, размером с зажигалку. — Глушитель. Универсальный глушитель волн. Вчера закончил и так удачно получилось испытать его в полевых условиях!

Не знаю, как я не выматерился вслух!

Петр открыл дверь своей квартиры и пригласил войти.

— Ну уж нет! — Сан Саныч поднял руки, выставил их ладонями вперед, будто хотел отгородиться от ученого. — Я в твой гадюшник не пойду. Ты иди спать, Петя, а я с Владом побеседую.

Ботаник вдруг всхлипнул.

— Ты чего? — опешил я.

От того жестокого, бездушного человека, который в кризисной ситуации был собран и действовал предельно быстро и эффективно, не осталось и следа.

— Пакет с продуктами потеряли, — сказал он тихо. — А там пастила. Сирийская. А я так ее и не попробовал.

Я только закатил глаза.

Быстро спустился вниз, нашел пакет — он лежал там, где я бросил его, подбежав к орущей «Волге». Пострадавших грузили в машины скорой помощи, «Волга» дежурного по городу отъезжала. УАЗ вневедомственной охраны тронулся следом. ППСники зло зыркнули на меня, но даже слова не сказали в мою сторону.

Я поднял пакет и так же бегом вернулся на площадку третьего этажа.

— Держи, — сунул пакет ботанику. — И закрой, пожалуйста, двери.

— Да что их закрывать? — Ботаник хохотнул. — У меня здесь такой же излучатель стоит, только помощнее. Никто и близко не подойдет! Прикиньте, ёмкостной датчик, срабатывает при нахождении от двери в двух сантиметрах.

— Придурок! А если кто-то случайно подойдет? Ребёнок, например? Или почтальон? Ты об этом подумал? — Заорал я.

— Когда вы уже уйметесь! Ночь на дворе! — Закричали с четвертого этажа и тут же хлопнула дверь.

— Да, над селективностью надо еще поработать, — Петр не обратил на крик соседа никакого внимания.

— Ладно, расходимся, — я видел, что заткнуть Петра невозможно, он сейчас изложит все свои задумки, расскажет о наработках и попытается обсудить все идеи. — Утром встретимся. Надеюсь, — добавил мрачно.

Петр засунул руку в пакет, выудил обломок от плитки соевого шоколада и, не прощаясь, скрылся в своей квартире. Мы с Сорокиным вошли в мою однушку.

— Что, Влад, вкусил все прелести дружбы с гением? — Сан Саныч засмеялся, сухо, похоже на карканье вороны.

Меня взяла злость.

— Вы чем думали, когда давали Петру боевое оружие⁈ — заорал я, плюнув на субординацию. — Это же все равно, что ребенка со спичками посадить играть на складе боеприпасов⁈

— А что случилось? — Сан Саныч, кажется, списал мое состояние на стресс.

Но меня трясло от злости.

— То, что он не умеет им пользоваться.

— Я его прогонял по теории — он знает об оружии больше меня, — Сорокин был явно удивлен. — И на тренажере он показал хорошие результаты.

— Он же теоретик! — Я вдруг успокоился. — И никто не знает, где у него замкнет и когда. В следующий раз предупреждайте меня о подобных решениях. И сигнализацию снимите с машины к чертовой матери. После сегодняшнего концерта к нашей «Волге» ни одна собака не подойдет. Включая ГАИшников.

— Все, Влад, я пошел, — Сан Саныч не стал проходить в комнату. — Ты постарайся выспаться. Завтра у тебя будет сложный день.

— Почему завтра? У меня уже сегодня сложный день, — ответил я со вздохом, закрывая за Сан Санычем дверь.

Проводив его, рухнул на диван и заснул. Мгновенно.

Утром посмотрел на Петра и злость прошла. Он стоял у моей двери счастливый, сияя, как начищенный пятак.

Я вышел и, спустившись к машине, с опаской посмотрел на нее.

— Не заорет?

— Нет! — Радостно ответил Петр. — Я вчера отключил сигнализацию. Оставил только инфразвук. Без звукового сопровождения удачнее будет.

— Из-за твоей сигнализации вчера два человека умерли, — сердито сказал ему, но этому ботанику все как об стену горох.

— Да с чего они умерли? Ну немного оглушило, там не такой разряд был, чтобы умереть. Подумаешь, слегка током шарахнуло. Часа два полежали и очухались, — он солнечно улыбнулся и, достав яблоко из кармана светлой жилетки, предложил:

— Будешь?

— Нет, спасибо. — Я вдруг вспомнил гайки в жестянке с монпансье и усмехнулся. Явно чуваку железа в организме не хватает!

В офисе поставил машину в гараж. Предупредил Василия Ивановича, что буду брать только по острой необходимости, и что каждый день она не нужна. Вообще мне проще проводить Петра до квартиры пешком. Проблем меньше.

В фойе во всю надрывалось радио. Диктор местной радиостанции объяснял, что вчера проводились учения, и что сирена была включена по ошибке. Что виновные выявлены и будут строго наказаны. В конце сообщения диктор принес извинения за причиненные неудобства. Сказал бы, где я видал такие «учения»…

Секретарша встала и приглушила звук.

С удовольствием посмотрел на Настю. Сегодня на ней синий сарафан: широкая расклешенная юбка и длинные, от пояса лямки, скрепленные на груди двумя планками. Под ним белая шелковая блуза с пышным воротником.

— Настя, а у тебя сегодня что, день рождения? — Поинтересовался Петр.

— Почему вы так решили? — ровные бровки удивленно взлетели вверх.

— А ты сегодня просто празднично оделась, — заметил ученый, чем смутил девушку. Она мило зарделась, перекинула косу за спину и, ответив, что одежда самая обычная, сняла трубку звонящего телефона.

— РИП, слушаю? — ответила кому-то на другом конце провода.

Мы поднялись на второй этаж.

Совещание проходило в кабинете, который занимал Жорес Иванович — и генерал Рохлин — во время своих кратких визитов. Я вошел первым, Петр за мной. Алферов уже в кабинете, сидит за столом, погруженный в бумаги, но, услышав наши шаги, поднимает взгляд.

— Садитесь, — кивает он нам.

Я занимаю место по левую руку от него. Петр садится у самого края стола, ближе к дверям.

— Как вы? Отошли от вчерашнего? — интересуется Жорес Иванович.

— Все в порядке, — коротко отвечаю я, не вдаваясь в подробности. Наверняка уже знает все, до мельчайших деталей, в красках и лицах.

Дверь открывается и в кабинет быстро входит Сан Саныч. Сорокин бросает на нас с Петром ехидный взгляд, губы его чуть подрагивают — явно сдерживает усмешку. На лице написано все, что он думает о нашем ночном «приключении». Но вслух не произнес ни слова, и на том спасибо.

Рохлин появился в кабинете последним. Выправка, шаг, осанка — все, как по уставу.

— Приветствую, — коротко поздоровался он. Подошел к столу, взял стул и, поставив его рядом с Алферовым, сел так, чтобы видеть белый экран, растянутый на противоположной стене.

— Сан Саныч, шторы, — говорит он все так же почти тихо, не повышая голоса.

Сорокин молча выполняет просьбу. Кабинет погружается в полумрак.

Рохлин поворачивается к Петру:

— Петр Константинович, начинайте.

Ботаник встал, щелкнул выключателем диапроектора. Луч света разрезал темноту, на экране появился первый слайд.

Петр начинает доклад.

— Я сейчас не скажу ничего нового. Пока. Пока вводная информация. Вы все… — ботаник бросил взгляд на меня и поправился: — Почти все знаете эту историю. Итак… В тысяча девятьсот шестьдесят третьем году по итогам Карибского кризиса было принято решение установить в Атлантическом океане «машину возмездия». Это термоядерная бомба, мощностью в двести пятьдесят мегатонн, в герметичном контейнере.

На экране изображение металлической сферы, для масштаба рядом люди в белых халатах, которые кажутся лилипутами по сравнению со смертоносной махиной. Я что-то слышал о «Машине возмездия» в своей прошлой жизни. Но информация была на уровне слухов, сплетен и городского фольклора. Были еще какие-то статьи в желтой прессе, которые, скорее всего, и стали причиной слухов. Не думал, что история реальна. Серьезное оружие, но как любое оружие — это просто ресурс. Набор железа, без человека и его команды — это ничто. А человек, наделенный волей и возможностью пробудить страшную силу сидит сейчас со мной за одним столом, в этом кабинете. Почему-то вдруг подумал, что убийство Рохлина в моей прошлой жизни совершила явно не его жена.

— В час Х, — продолжал тем временем Петр, — «машина возмездия» при взрыве должна создать гигантскую, почти километровую волну искусственного цунами и смыть восточное побережье Штатов на глубину от ста пятидесяти до трехсот километров. Кроме того, взрыв «машины возмездия» на Срединно-Атлантическом хребте мог привести к непредсказуемым последствиям — ускорению дрейфа материков, активизации вулканов, мощным землетрясениям и так далее. Особо отмечу, что полностью последствия взрыва не просчитаны.

— Кто бы тогда их просчитывал? — заметил генерал Рохлин. — Никита Сергеевич дал добро, буквально наложив в штаны после Карибского кризиса. Своего рода последний козырь в рукаве. Но, продолжай, — и он, откинувшись на спинку стула, скрестил руки на груди.

Алферов сидел рядом молча, его лицо в полумраке казалось высеченным из камня.

Продолжаю, — Петр сменил слайд. На холсте появилось экспедиционное океанографическое судно с крупной надписью на борту «Анадырь». — Применение «машины возмездия» нанесло бы вероятному противнику невосполнимый ущерб и сделало бы ядерную войну невозможной — так рассуждали тогда. Но я бы поспорил…

— Петр Константинович, не отвлекайтесь от темы, — одернул его Алферов.

— Вы правы, — ботаник не смутился, у него вообще, как я уже понял, не было пиетета ни перед кем. Для него вообще не существовало авторитетов, кроме науки. — Итак… Идея создания «машины возмездия» принадлежала академику Сахарову. Но, когда дело дошло до практической реализации проекта, Андрей Дмитриевич встал в позу, вспомнил о невинных американских детях, о бедных неграх, которые неминуемо погибнут при взрыве такой мощности, а также о своих принципах. Он отказался от участия в создании этого страшного оружия. Более того, после ухода во «внутреннюю эмиграцию», он передал все разработки по «машине возмездия» американцам. Прошу учесть этот факт особо, — здесь ученый сделал паузу. — Возможно, именно поступок Сахарова спровоцировал то, что мы сейчас наблюдаем в большой политике. Кому понравится, если подложат такую свинью под задницу? Это как приставить дуло к виску. Но… я опять отвлекся…

Петр налил в стакан минералки, залпом осушил.

— Однако, «машина возмездия» и без Сахарова была построена, задачу разработки и строительства «машины возмездия» поручили группе молодых ученых из сибирских ядерных центров, и к ноябрю 1967 года она была готова. Руководство уже вертело дырочки для больших звёзд на погонах и под награды на кителях. В большой спешке «машину возмездия» погрузили на военный корабль-лабораторию «Анадырь». Несмотря на неблагоприятный прогноз погоды, «Анадырь» вышел в Северную Атлантику. Начавшийся шторм повредил корабль. Повреждения устранить не удалось. Встал вопрос: что делать с «машиной возмездия»? Это большая, герметичная сфера, весом сто пятьдесят тонн. Кроме боевой части из лития, к ней был пристыкован герметичный отсек для инспекции и обслуживания. Самая современная на тот момент система связи должна была выдать команду на боевое применение. Но шторм продолжался, корабль начал тонуть, и руководитель операции контр-адмирал Головко дал команду в ручном режиме поставить «машину возмездия» на боевое дежурство. Стальное яйцо со смертоносной начинкой погрузилось в серо-стальные воды Северной Атлантики. Экипаж пришлось эвакуировать на подошедший спасатель, а корабль затопить. Это было в шестьдесят седьмом году, двадцать три года назад.

— Теперь я добавлю, — генерал Рохлин оперся локтями на стол и внимательно оглядел присутствующих. — Этот проект курируется лично начальником генерального штаба. Ну и, естественно, первым лицом государства. Первое лицо у нас, сами знаете, какое сейчас, так что выводы можете сделать. На подписании договора об уничтожении химического оружия в Канаде снова всплыла тема «машины возмездия». И Майкл Горби, — тут Рохлин презрительно скривился, — пообещал клятвенно, что дезактивирует «машину возмездия». Вообще, в целом. Нам с его обещаний польза — «Р. И. П.» получил карт-бланш и неограниченные ресурсы. Но, продолжай, Петя.

— С «машиной возмездия» постоянно поддерживали связь на сверхдлинных волнах, — снова заговорил Петр. — Через станцию в Вилейке, Беларусь. Но она была очень неустойчивой. Так же иногда база в Лурдесе на Кубе или спутник улавливали сигналы затонувшей машины. Предпринимались попытки найти и починить, либо демонтировать страшное оружие. Наконец во время встречи Горбачева и Рейгана в Рейкьявике, Горбачев дал обязательство демонтировать «машину возмездия». Именно тогда, одиннадцатого октября восемьдесят шестого года впервые публично подняли тему, как это назвали западники, «страшного преступления коммунистов против человечества».

Глава 9

— Интересно, а как американцы оценивают взрывы в Хиросиме и Нагасаки? — подал голос Сорокин. — Это что было? Не преступление против человечества?

— Здесь я отвечу вам словами самих американцев: «Вы не понимаете, это другое», — произнес Рохлин. Голос Льва Яковлевича был полон злого сарказма. — Но, Сан Саныч, давайте не будем перебивать докладчика, иначе мы никогда не доберемся до цели нашего сегодняшнего совещания.

Сорокин умолк. Петр снова отхлебнул из стакана, прочистил горло и продолжил:

Спустя три года после этого заявления Горбачева, после длительной подготовки, в район затопления «машины возмездия» для демонтажа была направлена подводная лодка «Комсомолец». При попытке демонтировать машину третьего апреля 1989-го года подводная лодка «Комсомолец» затонула.

Слайды на экране мелькали один за другим. Лаборатории, герметичная сфера со смертельной начинкой, корабль «Анадырь», подводная лодка, политики на саммитах и встречах…

— Это то, что все знают, — резюмировал доклад Петра Алферов. — А теперь я расскажу то, о чем знают очень немногие. Петро, ты стоишь, открой шторы. И выключи диапроектор. Слайды больше не понадобятся. Я сейчас буду долго говорить, не перебивайте. По возможности постараюсь давать информацию сжато. Запоминайте, записывать не надо.

— Жорес Иванович, прежде чем вы начнете, я, пожалуй, внесу свои пять копеек, — Сорокин достал записную книжку, быстро пролистал ее и снова убрал в карман. — Итак, ученые, которые занимались разработкой «машины возмездия» и, главное, контуром управления «машины возмездия», все мертвы. Все до одного. Причина смерти каждого — а коллектив основных разработчиков состоял из шести человек — так вот, причина смерти — несчастные случаи. — Здесь наш крученый директор сделал театральную паузу и посмотрел на присутствующих так, словно хотел убедиться в произведенном эффекте. — Причем причины самые банальные и самые бытовые. Но все несчастные случаи произошли в течение одного месяца. Естественно, и Главное разведывательное управление, и Второе главное управление КГБ провели независимо друг от друга расследования. Самые тщательные, можете мне поверить. И — не нашли состава преступления. Итак, разработчики… — Здесь Сорокин снова достал блокнот и зачитал:

— Семен Фридман, доктор наук, специализация: программирование сложных систем. Он подавился во время поедания яблока.

Петр как раз выудил из своих многочисленных карманов на жилете еще одно яблоко и собирался надкусить. После слов Сан Саныча он с сожалением глянул на фрукт и, вздохнув, отложил в сторону. Я усмехнулся: впечатлительный парень!

— Спасти не смогли, — продолжал тем временем Сан Саныч, — несмотря на присутствие большой семьи рядом. Задохнулся. Он умер первым. Следующий — Антон Лисицын, кандидат физматнаук, упал со скалы во время похода на глазах десяти свидетелей. Причем простейший маршрут, поход первой категории сложности, туда брали всех новичков. Лисицын вылетел с тропы, довольно широкой. И насмерть. Черепно-мозговая травма, несовместимая с жизнью. Через два дня после его смерти погиб Кузнецов, Алексей Федорович. Даже не знаю, как комментировать этот случай… Во время отключения горячей воды опустил кипятильник прямо в ванну. Потом, забыв о нем, просто потрогал воду рукой — проверить, нагрелась или нет. И умер на месте от удара током. На глазах у супруги. Он был специалистом в области коллоидной химии. Создал кремнийорганический гель, который меняет свою структуру под воздействием нейтринного излучения. Следующая потеря: Виктор У. Именно так — «У». Фамилия корейская, состоит из одной буквы. На самом деле русский, усыновлен на Дальнем Востоке семьей корейских эмигрантов. Вот как он затесался в коллектив разработчиков и что делал в проекте, лично я не очень понимаю. Доктор медицинских наук, психиатр, участвовал в Загорском эксперименте. Ну помните, когда группу слепоглухих детей обучили общаться, разговаривать, провели полную социализацию благодаря какой-то уникальной методике.

— Эвальд Ильенков, философ и психолог разработал методику обучения через близкий контакт, — я не удержался от комментария. — Этот эксперимент был уникален сам по себе и также уникален абсолютным успехом. Повторить успех Ильенкова никому не удалось. А сам автор методики покончил с собой, если не ошибаюсь, году в семьдесят шестом — семьдесят девятом.

— Спасибо, — недовольно поморщившись, ответил Сорокин таким тоном, будто послал меня в известном направлении.- Итак, Виктор У. Он принимал самое активное участие и был одним из ключевых специалистов, но его разработки покрыты тайной. Он погиб вообще глупо. Укус осы, анафилактический шок, почти мгновенная смерть. И тоже на глазах у множества людей во время пикника на даче у друзей. Пятым умер Владимир Вахтангович Амонашвили, он занимался генераторами нейтрино.

— Очень перспективное направление было в шестидесятых годах в физике, — заметил Алферов. — Я знал Амонашвили, это была большая потеря для науки. Так как он погиб?

— А он просто поскользнулся, выходя из института, ударился головой о бетонную ступень прямо на крыльце. А вот следующий — и последний разработчик проекта «Машина возмездия» — Юрий Петренко — специалист по голографии, математик… Тут я просто руками развожу. Так умереть надо еще умудриться! Да простят мне там, — Сорокин поднял руку и указал крючковатым пальцем куда-то вверх, — на небе, мой цинизм, но… У Петренко просто остановилось сердце во время занятий любовью с молодой девушкой. Умер прямо на ней. Как сами видите, здесь даже при всем желании не подтянешь теорию заговора. Абсолютно бытовые смерти. Но — чтобы за месяц умерли все, кто знал подробности и тайны проекта — это не укладывается в теорию вероятности. Абсолютно. У меня все, продолжайте, Жорес Иванович.

— Активировать «машину возмездия» можно только одним способом — передать кодированный сигнал через спутник, — Алферов говорил спокойно, даже медленно, но было понятно, что тема его живо интересует. — И только через спутник. Дело в том, что разработчики спешили, подгоняемые заказчиками из Генерального Штаба Министерства обороны, и не успели интегрировать контур управления «машиной возмездия» в общую систему управления ядерным оружием.

— Я даже могу сказать, сколько голов полетело из-за этого упущения, — со вздохом, сообщил генерал Рохлин. — Причем, как это всегда бывает, под карательные меры попали те, кто вообще никаким боком не причастен.

— Обычная практика, — подтвердил Алферов и продолжил:

— Они должны были это сделать, но умерли раньше, чем успели довели работу до конца. Теперь активировать страшный заряд можно только вручную, отправив сигнал на спутник. А вот где находится пульт управления, не знает никто. Догадываются, ищут. Шестерка погибших разработчиков устанавливала связь со спутником и отправляла сигналы из разных точек: из Крыма, с Медвежьих озер в Подмосковье, с базы Сары-Озек, у нас на станции Шахи была попытка. Но во всех этих точках они пользовались мобильным пультом, который позже был уничтожен. Также несколько мест в Томской области. Все эти места проверены, стационарного пульта управления нет нигде. Осталась последняя точка — где-то на территории Горного Алтая. Конкретнее — в районе Сайлюгема. И туда предстоит отправиться вам, Петр. И, соответственно, вам, Владислав. Сан Саныч на первом отрезке присоединится, но у вас, Сан Саныч, будет другая задача.

— Я в курсе, — Сорокин кивнул и, обращаясь к нам с Петром, пояснил:

— Горбачев надавал столько обещаний, что теперь его подозревают в нечестной игре. Пошли претензии от наших партнеров за океаном. Через Академию наук к нам направлен наблюдатель, который де юре должен проводить научные исследования в Горном Алтае. Физик, занимается пространственно-временными аномалиями. Ну и с уклоном в оккультизм — как же без этого. А вот де-факто, как я подозреваю, он должен проконтролировать отключение «машины возмездия». Сами понимаете, что подпускать темную лошадку к такому объекту не стоит. Его я беру на себя. До Кош-Агача мы едем впятером. Дальше продолжите путь вы трое, я отвлеку американца так, что он себя забудет.

— А кто третий? — спросил я.

— Проводник, — коротко ответил Лев Рохлин. — И найти его стоило больших усилий. Сайлюгемский бункер засекречен так, что ни на одной карте Генштаба его нет. Нет информации вообще о координатах. Скупое описание, также упоминание об экспедиции шестерки разработчиков в Сайлюгем. Все. Ваша задача найти пункт связи с «машиной возмездия», зафиксировать координаты, связаться с нами и передать пункт связи со спутником под охрану военных. Неделю на подготовку экспедиции. И… Петр, у меня предупреждение: зная, как ты любишь поговорить, специально отмечаю — заруби это себе на носу — в присутствии американца и проводника ни слова о моём участии в работе «Р. И. П. а». Ясно?

— Лев Яковлевич, да я что, совсем что ли?.. — ботаник обиделся. — Не дурак, понимаю.

— Вот и понимай. Наши противники не должны знать, что военные принимают самое активное участие в операции. Я все сказал. Дальше сами. О результатах, Сан Саныч, докладывайте непосредственно мне.- Рохлин встал. — Все, честь имею. — И он покинул кабинет. Но, открыв дверь, придержал ее, пропустив в кабинет Настю с подносом в руках.

— Прошу прощения, что прерываю ваше совещание, но Петр Константинович просил принести кофе и выпечку. Перекусить.

Алферов сердито глянул на Петра и вздохнул. Сорокин, напротив, усмехнулся.

— Вы будете кофе? Или чай? — Настя вопросительно посмотрела на генерала Рохлина. — Я на всех сделала.

— Нет, Анастасия Викторовна, я сыт, — вежливо отказался Рохлин и, улыбнувшись девушке, вышел.

— Анастасия Викторовна, давайте я помогу вам! — Петр вскочил и, как это у него всегда получалось — нечаянно — поддал рукой в дно подноса. Чашки посыпались, кофейник опрокинулся на пол, в черную лужу на паркете попадали булки. Вазочка с печеньем тоже опрокинулась на пол, и Петр — снова нечаянно — наступил на печенье, раздавив его в крошки. По белоснежному шелку Настиной блузки расползлись коричневые кофейные пятна.

Петр выхватил из кармана платок и промокнул пятна, но так как брызги попали на одежду в район груди, девушка смутилась еще больше.

— Петя, сядь, — потребовал я. Встал, крепко взял ботаника за плечи и, приподняв от пола, отставил в сторону. Потом забрал из рук секретарши поднос, присел и быстро собрал осколки чашек и остатки булок на него.

— Анастасия Викторовна, не расстраивайтесь так, бывает, — попытался успокоить пунцовую, как летние маки, девушку. — Просто в следующий раз не подходите близко к Петру Константиновичу.

— Спасибо, — пролепетала Настя, бросив испуганный взгляд на Сан Саныча. Сорокин наблюдал за всем этим с таким видом, будто собирается устроить разнос. Вот только кому? Петру или Насте? Скорее всего, Насте. Вчера Петр поставил целый район и дежурного по городу на уши своей сигнализацией, Сан Саныч только поржал. А здесь всего-то — опрокинутый кофейник и разбитые чашки. А у него такой вид, будто он собирается сожрать бедную девочку.

Я помог девушке выйти из кабинета, закрыл за ней двери и вернулся на свое место. Сорокин смотрел на меня странно, будто прикидывал что-то — на будущее.

Жорес Алферов с минуту молча смотрел на закрывшуюся за девушкой дверь. Потом со вздохом произнес:

— Видно, не судьба попить кофе… Ладно, вернемся к нашим вопросам. Дело в том, что я разговаривал с проводником два месяца назад. Едва уговорил его показать нам место. Он сейчас в монастыре, монах.

— Постриг принял? — уточнил Петр.

— Точно, постриг — наголо побрился, — усмехнулся Сан Саныч. Он, как я понял, был не просто администратором в «Р. И. П.», а совмещал несколько функций, в общем-то не связанных между собой. Это кроме администрирования и служба безопасности, и промышленный контршпионаж, и Бог знает что еще. Я слушал его внимательно. — Ушел в монастырь. В буддийский монастырь Тубтен Шедруб Линг в Кызыле, в Тыве.

— Он русский знает? — тут же оживился Петр.

— Знает. В миру его имя Олег Клочков, — успокоил Петра Жорес Иванович. — И буддистом он стал как раз после посещения искомого нами места. Что уж там с ним случилось, остается только догадываться. Он посетил те места в восемьдесят восьмом году, и что интересно — именно с того времени сигналы «машины возмездия» стали улавливать чаще. Как в Вилейке, так и на Кубе, в Лурдесе. Причем отследили, что идет обмен большими блоками информации, что непонятно.

— Влад, хочу заострить твое внимание на том, что экспедиция действительно опасная. Подготовься серьезно. Дело в том, что искомое место находится в аномальной зоне на стыке границ трех государств — Советского Союза, Монголии и Китая, — снова вступил в беседу Сан Саныч. — Вам с Петром придется отправиться к хребту Сайлюгем, — сказал Сорокин. — Хребет этот с юга замыкает Чуйскую степь. От Сентелека до Сайлюгемских ущелий расстояние триста километров. Также между ними три мощных горных узла: гора Белуха, плато Укок, и Табын-Богдо-Улла. А Сайлюгем с востока примыкает к Табын-Богдо-Улла, являясь естественным продолжением цепочки аномалий, и там настолько всё запутано и геологически, и пространственно, что отыскать причины аномалии без выезда на место невозможно. Собственно, сама аномалия действует примерно так же, как действует пресловутый Бермудский треугольник: теряются, пропадают люди, материальное же в нетронутом состоянии благополучно минует аномалию, как в случае с самолётом министра лесного хозяйства в тысяча девятьсот сорок шестом году. Напомню тем, кто не слышал эту историю: самолёт исчез, пролетая над аномальной зоной; его обнаружили годом позже, после усиленных поисков, почти целым, но от пилота и министра остались только полуобгоревшие костюмы на креслах в кабине, аккуратно пристегнутые ремнями; летчик мастерски посадил самолет на небольшой площадке в центре системы ущелий; комиссия установила, что кабина не открывалась и самолёта никто не покидал, однако исследовав остатки одежды, не нашли даже следа органики. Куда исчезли люди? Испарились? Там же, в аномальной зоне находится стык государственных границ: СССР со стороны России и Казахстана, Монголии и Китая. Со стороны всех трёх государств были потери пограничников — терялись нарядами и отдельными бойцами, потом находились, но странно — их видели, их окликали, их снимали на фото и видео — снимки получались отличные, но — пропавшие выходили из ниоткуда и пропадали тут же, на глазах наблюдателей. Ни разу не удалось остановить такой вот фантом. В Сайлюгемских ущельях они в материальном теле найдены не были — не было ни останков, ни тел, ни один из потерявшихся не был найден живым или мёртвым. Вы скажете, что мистика? И не поверите сами в это. И правильно не поверите. Любой мистической чепухе всегда есть логичное материальное объяснение. И если мы не нашли его, то это означает только одно: мы его не нашли. У меня все.

— Олег Клочков. Человек, который был в этом месте и вышел оттуда, — Жорес Иванович смотрел на нас с Петром так, как смотрят на смертников. Странно, он так скептически относится к шансам на успех экспедиции? — Ну и небольшая пилюля — наш американский друг, — добавил он, — о котором мы уже говорили. Он по происхождению потомок русских эмигрантов. Зовут Арнольд Слободчикофф. Именно так, с двумя «Ф» на конце. Предпочитает называть себя Арни. Как я уже упоминал, он физик и серьезный ученый. Вам придется столкнуться еще кое с чем. Боюсь, что специалист по пространственно-временным аномалиям был бы необходим в этой поездке. Но — объяснения непосредственно в день выезда. К сожалению, мне тоже пора. Я буду периодически наезжать. Сан Саныч, все остается на вас, но вы на своем месте и я спокоен. Влад, отвезешь меня в аэропорт.

Я кивнул и молча покинул кабинет. Когда Жорес Иванович появился на крыльце, я уже ждал его за рулем серой «Волги».

Жорес Иванович уселся рядом.

— Пристегнитесь, — попросил я.

— Алтай, — по-доброму усмехнулся Алферов, застегивая ремень. — Я, когда приезжаю с Алтая в Москву или в Питер, уже привыкаю к ним. На автомате застегиваю. Как-то таксист на меня посмотрел и спрашивает, мол, с Алтая? Я ответил, что да, был в командировке. Он рассмеялся и просветил меня, что алтайских по этой привычке сразу вычисляют.

— Здесь ГАИ звереет. Штраф, если водитель или пассажир не пристегнуты — пояснил я. — Каким временем располагаем? Горит или нет?

— Часа четыре есть до вылета, — Жорес Иванович посмотрел на часы. — Времени достаточно заехать в гостиницу, забрать чемодан.

— Тогда едем спокойно, не гоню.

— И правильно, торопливость нужна при ловле блох, — он улыбнулся, тепло, по доброму. — Так моя бабушка говорила. Белорусская бабушка, собственно, я себя тоже белорусом считаю.

— А как же еврейские корни? — Я вспомнил, что как-то читал в Википедии, в той жизни, которую мне предстоит прожить снова, что у матери Алферова была фамилия Розенблюм. — Ведь у евреев национальность дается по матери.

— Да, у евреев все правильно, — он усмехнулся, — чей бы бычок не скакал, а теленочек наш. Опять бабушкина поговорка. Белорусской бабушки.

Он чем-то мне напомнил Петра — та же отрешенность в глазах, та же жажда познания. Только Петр был, как бы это помягче сказать… стукнутый на всю голову, что ли? А Алферов крепко стоял на ногах в этой жизни. В нем действительно было много белорусского: основательный подход ко всему, высокий уровень эмпатии, не просто неконфликтность, но и умение уходить от этих конфликтов и сглаживать их. Алферов смотрел на дорогу и улыбался чему-то своему. Я молчал. И когда он заговорил, я просто слушал.

— Владислав, тебе придется идти в горы, в опасный район с двумя ненадежными спутниками. Точнее, ненадежные — не то слово. Скорее, с непредсказуемыми. Дело серьезное, и правильнее было бы послать более серьезную команду. А лучше — экспедицию с силовой поддержкой. Но есть нюанс. Кроме нас есть еще желающие найти центр управления «Машиной возмездия», и эти люди вовсе не безобидны. Рохлин пытается выяснить, откуда растут ноги. Пока только знаем, что их поддерживают на очень высоком уровне в нашем правительства. Но вот кто конкретно… Сорокин тоже не сидит на месте… Про «Аум сенрикё» что-то слышал?

Глава 10

Естественно, я слышал про «Аум синрикё»… И читал, и точно знаю, что сейчас в СССР разветвленная сеть этой секты. Украина, Прибалтика, в Казахстане очень много центров. Да что говорить, словно паутина, секта оплела весь Советский Союз. Эта, поначалу небольшая организация, сначала сделала неожиданный скачок в самой Японии. Если раньше учение Сёко Асахара было маргинальным, то в конце восьмидесятых стало захватывать студентов, преподавателей вузов, предпринимателей. Но — это Япония. Как эта зараза попала в СССР? И — главное — кто ее поддерживает? Учитывая масштабы, поддержка секты шла на самом высоком уровне, здесь я полностью согласен с Алферовым. Однако вслух этого говорить не стал, ответил неопределенно:

— Кое-что слышал.

— Тоталитарная секта по сути, — Алферов скривился, — хотя ее члены позиционируют себя церковью. Единой и истинной всемирной церковью. И их интерес к проекту «машина возмездия» опасен для всего мира. Поэтому будь предельно осторожен и осмотрителен в этой экспедиции.

— Понял, — ответил кратко. — Центральная, — сказал останавливаясь у гостиницы. — Вам помочь донести вещи?

— Мелочи. Что я, сам не донесу? — Усмехнулся Жорес Иванович.

Вернулся он быстро, с легким плащом на сгибе руки и небольшим чемоданчиком. Поставил чемодан на заднее сиденье, сверху бросил плащ и сел рядом со мной.

Я выехал на Ленинский проспект. Когда остановился у светофора на Октябрьской площади, Алферов, будто для себя самого, задумчиво произнес:

— Я согласился возглавить «Р. И. П.» не сразу. Эту тему мне предложил Олег Бакланов, секретарь ЦК. Сначала было предложено заняться научной частью. Но я, присмотревшись, понял, что придется делать все самому, с нуля. Нет такого человека сейчас в нашей стране, который мог бы координировать все темы «Р. И. П». И тогда я обратился к генералу Рохлину. Тоже Бакланов посоветовал. — Он помолчал и продолжил:

— «Р. И. П.» — это росток нового, это будущее, которое только только прорастает. Это будущее Союза… если Союз выживет…

Он замолчал, задумавшись. От его недавнего хорошего настроения не осталось и следа. Брови ученого сошлись в одну линию, лоб прорезала глубокая морщина.

— Жорес Иванович, можно вопрос? Личный? — Осторожно начал я.

— Да, Владислав, говорите, может, отвлекусь от тяжелых дум. — Жорес Иванович опустил козырек к стеклу, тень упала на лицо — длинное, костистое, типично белорусское.

— Я недавно прочел книгу «Подробности жизни Никиты Воронцова», Аркадия Стругацкого. И у меня возник ряд вопросов, — начал издалека. — Может ли человек вернуться в прошедший много лет назад момент своей жизни? И при этом сохранить память о той жизни, которую он прожил? О будущем, по сути?

В книге именно это и описывалось. Некая временная петля, и главный герой, умирая, переносился сознанием в один и тот же день своего прошлого — раз за разом. Вопрос был для меня очень важным, и я порадовался, что благодаря Стругацкому, мне удалось задать его отстраненно. Представляю, что бы подумал Алферов, скажи я сейчас: «Я прилетел из будущего, все знаю, всех спасу!»…

— Временная петля… — ученый посмотрел на меня с интересом. — Перенос сознания… Что такое сознание человека? По сути, можно описать сознание, как совокупность волновых пакетов, которая перемещается по пространственно-временному континууму. Одни пакеты информации имеют линейное движение по оси времени, а вот другие… Их можно представить и математически описать… Движение по оси времени назад невозможно в принципе, но если движение спиральное, то пересечение с аналогичным волновым пакетом вполне возможно. Но — в другом континууме. Если угодно и вам так понятней будет, в другом измерении, в параллельной вселенной. И Никита Воронцов в книге тоже попадал каждый раз немного в другой мир, и если вы читали внимательно, то могли это заметить. Другое дело, что он ничего не мог изменить в этом мире, даже зная о грядущих событиях.

— И что, вообще никак человеку, который точно знает будущее, не изменить его?

— С точки зрения науки — нет. Но вы, юноша, забываете о Боге.

— А вы в него верите?

— Все ученые, поднявшись до определенной ступени познания, верят в некий принцип, в первопричину, которую невозможно описать словами или передать цифрами, и научные методы здесь бессильны. Я предпочитаю называть эту первопричину Бог. Так что исходя из сказанного, по поводу героя книги могу сказать только одно: «На все воля Божья». Ну что, приехали…

Я остановил машину на площади перед аэропортом и от всей души пожелал:

— Ни пуха, ни пера, Жорес Иванович!

— К черту, Владислав, к черту! — с улыбкой ответил Алферов.

Он взял в правую руку чемодан, плащ перекинул на сгиб левой и пошел к зданию. Я не стал ждать, пока он войдет, повернул ключ в замке зажигания. «Волга» плавно тронулась с места.

Из головы не выходил разговор с Алферовым. Я не знаю, та ли это реальность, или же какая-то параллельная, но факт остается фактом: я прожил эту жизнь один раз и вернулся в одну из точек этой же самой жизни. Сейчас пока еще Светский Союз держится, но шторм уже начался. Идеальный шторм…

Идеальный шторм — это когда в результате целого ряда неблагоприятных событий, накладывающихся друг на друга, их общий негативный эффект существенно возрастает. Очень существенно! И сейчас я наблюдаю начало такого вот «идеального шторма».

Во время такого шторма все зависит от капитана. Если капитан, вместо того, чтобы бороться со штормом, подстраивается под него, то катастрофа неизбежна.

Некомпетентный «капитан» видит мелкие волны и не понимает, что они идут по поверхности большой и страшной волны, которая смоет все.

Возможно ли справиться с идеальным штормом? Такому мощному «кораблю», как Советский Союза — да. Весь вопрос в «капитане»…

Подъехав к забору «Р. И. П.», немного подождал, пока охранник откроет ворота. Вообще интересно, контора упакована техникой по самое немогу, а ворота открывают по старинке — вручную. Давно пора сделать нормальный КПП.

Проехав проходную, сразу направился в гараж. Поставил машину. Уже уходил, когда в полутьме коридора наткнулся на Василия Ивановича. Завгар, не отрываясь от вороха бумаг на верстаке, хрипло закашлялся.

— Василий Иванович, у меня к вам просьба. Там Петр Константинович сигнализацию поставил. Уберите ее на хрен, под корень.

— Петя затейник, — Василий Иванович улыбнулся — одними глазами, — что на этот раз учудил?

— Сирену противовоздушной обороны учудил, район на уши поставил ночью, и двоих — воришку и милиционера током шарахнуло, когда к машине прикоснулись. Весело было всем, — рассказал вкратце о ночном переполохе.

— Хороший мальчик, талантливый, — завгар усмехнулся. — Уберу, сейчас же.

— И, еще… Мне на склад надо. Подскажите, где он находится?

— А что подсказывать? С другой стороны, за той вон стеной. Обойди здание, там спуск в подвал. В аккурат на склад попадешь.

Я уже развернулся, когда его голос остановил меня:

— Стучи громче. Кузьмич последнее время глуховат стал. Пока откроет, сигарету успеваю выкурить. Еле шевелится. И дверь не дергай, пока сам не откроет, мужик он неторопливый, сначала чай допьет, потом перекрестится на иконку, потом ключи начнет искать.

— Понял, спасибо! — я вышел из гаража и быстрым шагом обогнул длинное лабораторное здание.

Строители сегодня работали на крыше и во внутренних помещениях, заканчивая проводить коммуникации. Обошел несколько бухт с проводами, спустился по широкому пандусу в подвал и толкнул дверь. Закрыто. Поискал глазами звонок, не обнаружив, постучал кулаком. Внутри что-то громыхнуло. Подождал. Еще подождал. Действительно, успел бы выкурить сигарету.

Наконец, дверь открылась.

— Ну и чего колотишь? Здесь тебе не Москва, чтобы все бегом-бегом.

Видимо, это и есть Кузьмич — приятный, похожий на старого домового, такой же уютный человек. Бородка, животик, кепка старого фасона с надписью «Таллинн» над козырьком. Одет в просторную ситцевую рубаху, яркую в зеленых и фиолетовых огурцах, заправленную в синие брюки. На ногах почему-то тапочки. Обычные, советские, в коричневую и черную клетку, теплые.

Он пожал мне руку:

— Степан Кузьмич. — представился, но моего имени не спросил. — Но ты можешь обращаться ко мне запросто: «дядя Степа». Для того дяди Степы, про которого ты стишки в детском саду учил, я мелковат, но мне все равно нравится, — посмеиваясь, сообщил он. — А здесь мое хозяйство. Ты же новенький? Владик, если не ошибаюсь?

— Влад, — поправил его, подумав, что в советское время действительно сокращали мое имя так: «Владик», потом буква «л» почему-то выпадала, и множество Владиславов становились Вадиками и дальше — Вадимами.

— Путь будет Влад, — добродушно согласился дядя Степа.

Я перешагнул через мощные силовые кабели, краем глаза отметил стол с компьютером, монитор которого светился. Рядом действительно термос и кружка, возле монитора иконка.

— Как тебе мое хозяйство? Впечатляет?

— Не то слово!

Склад оборудован самыми современными механизмами. Крепкие стеллажи почти до потолка, над ними бегают электроштабелеры — я таких никогда не видел, даже в две тысячи двадцать пятом.

— Как тебе мои паучки? — кивнул на них дядя Степа. — Я этими многоножками никак не налюбуюсь. Раньше как было? Все вручную, все врукопашную. Лестницы, стремянки, целая бригада грузчиков. А грузчики, сам понимаешь, народ отпетый… и запитый, что уж греха таить. А товар ищешь-ищешь, пока не начинаешь крыть трехэтажным матом все и всех. А сейчас я ткнул кнопочку на этой вот машинке, — он подошел к столу и ласково, как котенка, погладил монитор, — мне раз — ряд, полка, номер позиции. Я стрелочку курсорчика навел вот сюда, штабелёрчик съехал по стойке, достал нужный номерочек, спустил вниз. Ну или поднял — как мне угодно. Вот, полюбуйся. Можешь забирать. Рюкзак туристический, походный, две штуки. Я для Петра поменьше снял. Ему ни в коем случае много не нагружай, он половину все равно потеряет. А у меня потом списание. Не люблю, когда разбазаривают казенное имущество.

— Дайте три, — попросил я и непонимающе уставился на дядю Степу, который громко рассмеялся.

— Ха-ха-ха! Прямо как в анекдоте! Вот вам таблетка от жадности… Доктор, дайте две! — и он снова закатился смехом, похожим на звон колокольчика.

Я улыбнулся. Жадность — не жадность, но в экспедиции будет участвовать проводник, и лучше заранее собрать ему все необходимое.

— Готово! Рюкзак, три штуки, — Степан Кузьмич пощелкал мышью и отодвинул ее в сторону. — Смотри! — указал пальцем сначала в один угол склада, потом в другой. — Видишь, вон камеры монтируют? Сюда еще два монитора поставят, Петр обещал в ближайшее время заняться. Так я не сходя с места весь склад буду видеть! Так, что дальше?

— Дальше веревка. Статическая — пятьдесят метров, и динамическая — тоже пятьдесят.

— Готово, — отрапортовал дядя Степа через пару минут. — Что еще?

— Все снаряжение для скалолазания. Обвязки, каски, карабины десяток на каждого, на всякий случай. Скальные крючья и закладки, мало ли, что придется страховать. Перчатки, с усиленными ладонями, чтобы веревка не жгла руки. Молоток, желательно, небольшой, но увесистый. И на всякий случай ледоруб положите. Дальше… спальники, палатку…

После того, как все необходимое было собрано, я переключился на экипировку. Выбрал армейские берцы — высокие, с жесткой подошвой, проверенные в горах и не только. Походный костюм — брюки, куртка, камуфляж, из жесткой ткани, не рвется, не продувается ветром, не боится колючек. Да что колючки, такую ткань порвать — надо очень постараться. Хотя… у Петра, скорее всего, получится…

— Ну что, сборы, смотрю, в самом разгаре?

На склад вошли Сан Саныч и Петр, что-то увлеченно рассказывающий ему. При этом он махал руками, как ветряная мельница.

— Этому товарищу тоже костюмчик и обувь. Подбери, Кузьмич, у тебя глаз — алмаз, чтобы размер был в цвет.

— Костюм-то я подберу, а вот с обувью, боюсь, проблемы будут, — и дядя Степа уставился на ноги ботаника. — Ножки-то нестандартные…

Мы с Сан Санычем тоже посмотрели на ступни Петра. Я как-то раньше не обращал внимания, но у ботаника при его вполне себе среднем росте были такие лапы, что я не смог на глаз определить размер. Сорок седьмой? Или, все же, сорок восьмой?..

— Н-да… проблема, — Сан Саныч хохотнул. — Может, лыжи?..

— У меня проблем не бывает, — тут же обиделся заведующий складом. Он сел к компьютеру, его пальцы быстро забегали по клавиатуре. — Есть! — Кузьмич вскочил и, улыбаясь так счастливо, будто отыскал горшок царских червонцев, побежал к стеллажам.

Спустя несколько минут он вернулся, прижимая к груди резиновые сапоги, действительно, больше похожие на лыжи.

— Ничего себе, сапоги-скороходы! — Я расхохотался: сапоги были ядовитого, прямо-таки вырвиглазного желтого цвета. — Петр, теперь не потеряешься. В какую бы задницу ни упал, мы тебя увидим. Главное, падай сапогами вверх!

— Петруша, а у тебя кеды есть? — Поинтересовался Сан Саныч.

— Где бы я кеды сорок седьмого размера купил? — Проворчал Петр. — У меня кроссовки есть. Точнее — будут. Я Вовчику звонил, он сказал привезет настоящие, фирменные. Сказал, что для похода в самый раз.

— Петруша, — вкрадчиво спросил Сорокин, — а ты не сказал, в какой поход собираешься?

— Нет, я ему о полупроводниках рассказывал, — Петр скинул растоптанные сандалии и натянул сапоги. — О, в самый раз! Еще и с шерстяным носком пойдут!

— Что-то еще? — уточнил дядя Степа.

— Да. — я стал загибать пальцы. — Первое — аптечку. Полный набор, жгуты, бинты, обезболивающее, антибиотики, шприцы и прочее. Дальше: фляги, термос. Сухпаек на неделю, с запасом. Компасы, карту, — с сомнением посмотрел на Петра, тот как дите, радовался резиновым сапогам. — Карты одной хватит. Для меня. Проводник, думаю, дорогу и так знает, а Петру она точно не нужна. Дальше: бинокль, фонарики, приборы ночного видения…

— Куда тебе столько всего? — удивился Степан Кузьмич. — Не на войну же собрался?

— Лучше перебдеть, чем недобдеть, — ответил ему. Рассказывать, как четыре дня возвращались к своим по афганским горам, не имея даже спичек, естественно, не стал.

— Аппетиты у тебя, однако, — Сорокин покачал головой, но видно было, что он одобряет мою основательность. — Приборы ночного видения я сам тебе организую. Петр, переобувайся, сапоги в рюкзак. Не самая удобная обувь, но я постараюсь найти берцы твоего размера. Все, Кузьмич, соберешь рюкзаки?

— Да без вопросов, Сан Саныч! — заведующий склада тут же принялся за работу.

— Вообще-то рюкзак самому надо собирать, это все равно, что парашют складывать, — возразил я.

— Я список предоставлю, снизу вверх — где, что, в каком количестве и в каком кармане, — пообещал дядя Степа.

— Пошли, — Сан Саныч потянул меня за руку и чертыхнулся, споткнувшись о сапоги, брошенные посреди прохода.

Мы прошли склады и Сорокин открыл дверь у дальней стены. Дальше метров двадцать коридора. Внезапно погас свет.

— Черт, освещение в коридоре не сделали, — тихо выругался Сан Саныч и толкнул дверь. — Пришли.

Впереди разверзлось темное пятно большого помещения. Я только успел подумать, что здесь слишком тихо, как тут же раздался треск автоматной очереди. Темноту прочертили рваные, ослепительные, вспышки выстрелов. В нос ударил запах пороха. Сорокин резко рванулся к стене, его силуэт мелькнул в оранжевых отблесках. Темнота снова сомкнулась, но в ушах стоял звон, а перед глазами плавали пятна.

Я рванулся вперед, вжимаясь в липкий от пыли бетон и автоматная очередь снова прошила воздух. Горячие гильзы дождем сыпались на пол, судя по звуку — метрах в семи от меня. Первый перекат. Выдох. Второй бросок — вот уже силуэт, мелькнул в дыму. Вскочил разжавшейся пружиной, левой нанес резкий удар по запястью, послышался хруст и крик. Локтем в солнечное сплетение — воздух с хрипом вырывается из его легких…

И тут помещение заливает яркий свет.

— Агеев, сука, — прорычал Сорокин, — я пристрелю тебя прямо сейчас, собственными руками!

Да, попал… От этого никогда не отмоюсь…

На полу лежал человек в камуфляжном комбинезоне. Маленький, даже хрупкий. На лице странный прибор ночного виденья, я таких раньше не видел. Из-под черной балаклавы выбилась знакомая коса.

Сорокин рухнул рядом на колени, пальцы, которыми он пытался нащупать на шее пульс, дрожали.

— Настя… Настенька… — голос его сорвался, будто он вот-вот зарыдает.

И в этот момент девушка внезапно «ожила». Быстро, слишком быстро для только что лежавшего без сознания человека, ее рука рванулась вверх, обхватила шею Сан Саныча, нога подсекла — и он с глухим стуком грохнулся на пол. Тут же мгновенно вскочила на ноги — одним движением. Стойка уверенная, профессионального бойца. Ладонью подозвала меня к себе — мол, давай, попробуй. Я медленно поднял руки, показывая, что не собираюсь нападать. Она слегка наклонила голову, будто оценивая обстановку.

— Ссышь? — услышал ее голос. От воркования голубки, к которому я привык, сейчас ничего не осталось.

— Дура, я думал, убил тебя. Совсем охренела⁈ — Со злостью процедил сквозь зубы. — Понимаю, что тебя так просто не грохнуть, но видела же, что вошли люди?

— А я не знаю, люди это вошли или противник? — возразила она.

— Уволю ко всем собачьим чертям! — рявкнул Сорокин.

— Собачьих чертей не бывает, — ничуть не испугавшись, ответила девушка.

Он встал на ноги и, схватив секретаршу за запястье, потащил к противоположной стене. Я увидел там еще одну дверь.

— Почему запасной выход не закрыт⁈ — Орал Сорокин. Он был в ярости. — Идут строительные работы, идет пусконаладка на втором и третьем этажах… неизбежны сбои и отключения электричества. Башкой-то думай! А если бы рабочие вошли случайно? Быстро привела себя в порядок и ко мне в кабинет!

Он втолкнул девушку в раздевалку и, повернувшись ко мне, объяснил:

— Дверь в темноте перепутал. Там рядом с оружейной запасной выход из тира.

Я молча смотрел на него. Видимо, он уловил вопрос в моих глазах, оглянулся на раздевалку и, подтянув узел галстука, проворчал:

— Все очень сложно…

Глава 11

Хлопнула дверь и на пороге раздевалки появилась Анастасия Викторовна. В свежей блузке, на ней снова сарафан — и что она по ним так тащится? — коса аккуратно уложена на голове, на ногах элегантные лодочки на невысоком каблучке. Милая, нежная девушка, сейчас в ней под угрозой расстрела не узнаешь ту фурию, что уложила Сорокина — полковника ГРУ — на обе лопатки. Библиотекарша, да и только.

Кто она такая? Я не могу понять. На любовницу или жену Сорокина вроде не похожа. И дело тут не в возрасте. Ученица? Возможно. Хотя, скорее всего дочь. Опекает он ее прямо по-отцовски. Но в то же время он — Александр, а она — Викторовна. Не сходится. Я пожал плечами и подумал, что мне, в принципе-то, какая разница? Настя — не моя головная боль, а Сорокина.

— Через пятнадцать минут в мой кабинет, с заявлением об увольнении, — рявкнул Сорокин.

Настенька, милая и нежная Настенька улыбнулась и, посмотрев на Сан Саныча ангельским взглядом, вдруг показала ему фигу. Сорокин задохнулся от возмущения:

— Да я… да ты…

Но Настя, взмахнув подолом сарафана, скрылась за дверью. Сорокин закрыл за ней дверь тира на ключ, проверил, подергав. И двинулся к двери, через которую мы попали в тир. В узком коридоре действительно были две двери. Над одной написано «Тир. Запасной выход» — сейчас горела лампа подсветки — и рядом: «Не входить, идут стрельбы». А вот над второй дверью просто написаны цифры, нитрокраской по трафарету.

Сан Саныч достал ключ, щелкнул замком и толкнул дверь плечом. Тут же протянул руку и включил свет и выключил сигнализацию. Я шагнул за ним и обомлел. Это была не просто оружейная комната с парой шкафов, а настоящий арсенал. Стеллажи до потолка, ящики с гранатами, автоматы в стойках, снайперские винтовки в наглухо закрытых шкафах. Все интереснее и интереснее… Чем же на самом деле занимаются в «Р. И. П.»?..

— Вон там, — Сан Саныч ткнул пальцев в сторону ближайшего стеллажа, указывая на темный пластиковый ящик, — приборы ночного видения. Петруха потом объяснит, в чем фишка. Его изобретение. А с остальным… Сам разберешься. Сильно не жадничай. И, это… Ты о случившемся в тире не распространяйся, — как-то, мне показалось, даже виновато, попросил он.

— Не буду, — ответил коротко.

— И что, даже без вопросов обойдешься?

— Я не любопытен, — пожал плечами. Меня действительно сейчас больше интересовало оружие. Хотя Настя тоже интересовала. Увидел ее с неожиданной стороны и девушка, признаться, заинтриговала меня.

— Она моя дочь, — Сан Саныч вздохнул. — Мы вместе с женой работали, а когда она погибла, я Настеньку от себя отпустить боялся. Ну и учил всему, что сам умею… Не заметил, как выросла. Да такой, что подковы на лету рвала… Не было никакой управы, просто руки опускались. Все-таки, девочка. Хорошо, теща возмутилась, мозги мне вправила. Сказала, что девушке другое воспитание нужно. Музыка, культура, театры там всякие. Дальше — институт культуры, библиотечный факультет. Сам не знаю, как Настя уговорила меня взять ее сюда, секретаршей.

— Один вопрос: почему она Викторовна?

— Александровна. А Викторовна — это она захотела, чтобы никто даже не подозревал, что я ее отец. У нас и фамилия разные. У нее фамилия жены — Воложина. Ладно, пойду увольнять, — он вздохнул.

Я почему-то подумал, что уволить нашу секретаршу у Сорокина не получится. Дочка не из породы, а в породу — вся в папу.

— Ключи потом мне занесешь, и на сигнализацию поставь, — Сорокин положил связку ключей на стеллаж и вышел.

Я взял три прибора ночного видения, отложил в сторону. Прошелся меж рядов. Гранаты? Вряд ли понадобятся. Достаточно будет карабина «Сайга», для нашей поездки оптимален. Пистолет Макарова, который отобрал у ботаника, тоже остался у меня. Не на войну едем. Пожалуй, патроны взять и все. Сложив оружие, патроны и приборы ночного видения в пустой ящик, оставил тут же, на пустой стойке.

Покинув оружейную, поставил на сигнализацию и захлопнул за собой дверь. Вышел на улицу и задохнулся от налетевшего прохладного ветра. Пока я кувыркался на бетонном полу в тире и потом был в оружейной, прошел дождь. Даже, пожалуй, гроза. Вокруг лужи, с крыши потоки из водосточных труб. Ну наконец-то! Признаться, жара уже изрядно поднадоела.

Вернулся на склад к Кузьмичу. Там собственноручно собрал свой рюкзак, переложив все по своему. Кузьмич пил чай и сильно ко мне не лез.

Попрощавшись с Кузьмичом, отнес ключи Сорокину. Тот, видимо после разговора с дочерью, был в бешенстве. Взглядом, кажется, мог бы убить, лицо пошло красными пятнами, говорит скупо, сквозь зубы. Я положил ключи на стол и едва удержался от насмешки, увидев обрывки бумаги на столе, на полу и на воротнике Сан Саныча. Настенькино заявление об увольнении? Скорее всего.

— Оружейку на сигнализацию поставил? — рявкнул он на меня.

— Так точно, сигнализацию включил, лампа загорелась. Цвет лампы — красный, форма — овальная, — ответил я, с усмешкой глядя на Сан Саныча.

— Ты мне еще пошути тут, шутник нашелся, — заорал он и тут же вдруг остыл. — Так, время час. На сегодня все. Свободен. Сегодня и завтра отдыхай. А в понедельник с утра как штык. Встретите с Петром Клочкова. В понедельник же должен американец приехать. Я тебя еще отдельно проинструктирую. Но потом. Непосредственно перед выездом. Как раз бумаги будут готовы. Все-таки приграничный район. Иди.

Я вышел. Нет, я конечно, сочувствовал Сан Санычу, но ситуация, после того, как прошла злость, казалась мне комичной. Спустился в фойе. Настя, как ни в чем не бывало, дежурно улыбнулась мне и проворковала:

— Всего доброго, Владислав Борисович.

— И вам всего доброго, Анастасия… Викторовна?

— Да, Викторовна, — буркнула она сердито.

Я только покачал головой. Женщины — они такие непредсказуемые и разные… Слава Богу, в моей жизни этот вопрос закрыт раз и навсегда.

В гараже Василий Иванович обрадовал:

— Все, убрал к чертям Петькину гуделку, — я не успел поблагодарить его, как завгар плеснул ложку дегтя:

— Можешь спокойно оставлять ключ в замке. Да, и напиши на лобовом стекле, чтобы воры не стеснялись, снимали колеса и шарились в салоне.

Я покинул территорию организации и пока ехал, из головы не выходили снятые колеса. В девяностые с колесами была настоящая беда. Не сейчас — через год-другой оставить машину на ночь — считай, подарить ее. Целиком или по деталям — дело десятое. Вспомнилась комичная история с австрийцами.

В девяносто первом году, когда экономике пришла окончательная жопа, и с продуктами стало совсем плохо — в Нечерноземье во многих районах не могли даже отоварить талоны — Майкл Горби обратился к правительствам и людям доброй воли с просьбой оказать продовольственную помощь голодающему населению Советского Союза. Лично я, вспоминая об этом, испытываю жгучий стыд. За какие-то несколько лет угробить великую страну, довести до нищенства народ… Но — про колеса.

Почему-то первыми откликнулись на призыв о помощи австрийцы. Австрия отправила колонну с продовольственной помощью — несколько фур в сопровождении австрийских полицейских. Фуры «разули» на первой же остановке на территории Советского Союза. Тогда австрийцы попросили правительство СССР о том, чтобы колонну сопровождали австрийские полицейские с табельным оружием. Разрешение они получили, но колонна с продовольствием все равно не сразу доехала до Москвы. На второй остановке колеса сняли не только с фур, но и с австрийских бронетранспортеров.

Сейчас, в относительно спокойном по сравнению с предстоящими годами, девяностом году люди еще не подозревают, что их ждет. А ждет их голод — настоящий. Причем процентов восемьдесят населения Советского Союза. Девяностые — они у всех были разными. Для кого-то это время возможностей и перемен, но для многих — время выживания, любой ценой. И цена эта часто оказывалась непомерной. Я, когда жил первый раз, тоже заплатил свою «цену». Ею оказалась жизнь моих родителей и друга.

Приехав к дому, спокойно оставил машину у подъезда. После ночного концерта я за нее не волновался. Поднялся на свой этаж, но задерживаться в квартире не стал. Взял барсетку с деньгами и уже выходил, когда услышал голоса за дверью соседней квартиры. Толкнул ее — Петр опять пренебрег замками — вошел.

— О, Влад! На ловца и зверь бежит! — в заваленной техническим хламом и книгами комнате, расчистив себе место на стуле, сидел Вовчик. — Тут Петя у нас собирается покорять вершины Алтая, я вот шузы подогнал клевые.

Вовчик просто сиял, но, когда он думал, что на него не смотрят, улыбка сползала с лица и в глазах мелькало затравленное выражение. — А когда вы выезжаете? Я бы пришел проводить. Петр, как? Подошли?

— Ага! — ученый вышел из спальни в новых кроссовках. Я поднял брови: настоящий «Адидас», надо же!

— Сколько тебе за них? — Петр полез в карман за деньгами.

— Не-не-не, презент! — Вовчик улыбался.

— Да зачем такие жертвы? — я усмехнулся. Альтруизм не являлся сильной стороной его характера, если не берет денег, значит, ему что-то надо.

— Да ты что, Влад, что я нищий что-ли? Что я не могу другу подарок сделать? — Вовчик спрыгнул со стула, потряс руку сначала Петру, потом мне. — Ну я побежал, бывайте! И дороги вам хорошей!

Странный он какой-то сегодня.

— Отличная обувь, — между тем радовался подарку Петр. Ну блин, как ребенок, действительно! — Влад, посмотри какие хорошие кроссы! Не жмет нигде, не давит! Как специально для меня сделали! — Он попрыгал, пробежался по комнате, свалив кипу бумаг со стола.

— Ты сегодня вечером что планируешь? — поинтересовался у него на всякий случай. Петр, конечно, не от мира сего человек, но как я успел уже убедиться, постоять за себя сможет.

— Да вон, — он кивнул на гору бумаг, которую только что свалил со стола, — докторскую буду набирать. Она у меня в рукописном виде. Да, тут что хотел тебе дать, — и он вытащил маленькую черную коробочку из пластмассы. На ней экран — не широкий, сантиметра два.

— Что за тамагочи? — Спросил у него и вспомнил, что тамагочи появятся позже. Ладно, слово незнакомое, сочтет за речевую особенность.

— Пейджер! — Гордо сообщил ботаник. Теперь всегда будешь на связи! Кстати, пейджинговая станция у нас своя, в «Р. И. П. е», Настя на первых порах за оператора, но уже кого-то Сан Саныч принял — будет круглосуточная связь.

Я вздохнул, вспомнив сотовую связь в будущем, смартфоны и айфоны. Но — пока чем богаты, пейджер так пейджер.

Поблагодарив Петра, вышел к машине. Надо к родителям. Мама там наверняка с ума сходит, три дня не звонил. Отец тоже беспокоится.

Не заметил, как доехал до Сулимы. Время иногда ведет себя странно. бывает, что внутреннее чувство такое, будто прошел час, а на деле минут пять. И наоборот: кажется, что вот только вышел из квартиры Петра — а уже у дома своих родителей. Всю дорогу размышлял о том, как вообще возможно попаданство и не заметил, как доехал.

— Владичка! Сынок! Ну разве так можно! — запричитала мама, когда я вошел в квартиру родителей. — Пропал на три дня, я уже хотела в милицию идти, но отец не дал.

— И правильно, — папа усмехнулся, но я видел на его лице облегчение. — Мужик в армии отслужил, имеет право загулять.

— Пап, не было загула, работы много, — я чувствовал себя последней сволочью. События закрутили так, что действительно в эти дни не вспоминал о родителях.

— Пойдемте за стол, — тут же захлопотала мама. — не ел ведь?

— Верно, мам, слона бы съел, как голоден, — я занырнул в ванную комнату, вымыл руки и, вытирая их полотенцем, посмотрел в зеркало. Я изменился. Сильно. По сравнению с тем двадцатилетним парнем, которым был когда-то, сейчас стал жестче. Появились мимические морщины, губы не растянуты в вечной ухмылке, как это было в прошлой жизни, напротив, сжаты в четкую линию. Брови сосредоточенно сведены, уже намечается складка между ними. И взгляд. Взгляд опытного, много пожившего человека. Все-таки я не умею расслабляться. Постоянная боль прошлой жизни приучила ждать подвоха с любой стороны.

Постарался расслабиться и из ванной вышел с улыбкой на лице.

— Что у нас сегодня? — обнял маму, поцеловал в щеку.

— Садись, тебе понравится. Бигус сделала. Правда, с курицей, но неплохо получилось. — она наложила еду в тарелки и поставила на стол.

— Мам, пап, поговорить надо, — начал я.

Отец, только что зачерпнув ложку капусты, отложил ее обратно на тарелку.

— Говори, — сказал он, серьезно глядя на меня.

— У меня действительно серьезная работа. Организация называется «Развитие. Инвестиции. Проекты.». Занимаются научными исследованиями, изобретениями и еще Бог знает чем. Я в этом не разбираюсь. Работы много, и я не смогу бывать у вас так часто, как мне этого бы хотелось.

— Влад, ты стал как-то мудрено говорить, — заволновалась мама, но тут же успокоила себя:

— Это наверное потому, что с образованными людьми общаешься.

— Наверное, — не стал спорить. — Я там человек маленький, моя задача возить их и сопровождать. Вот сейчас предстоит командировка в Горный. Примерно на неделю. Я оставлю телефон, секретаршу зовут Анастасия Викторовна…

— Так ты из-за нее Анжелу бросил? — тут же сделала абсолютно неверные выводы мать.

— Зинуль, а ты уверена, что эта Анастасия Викторовна не гром-баба лет пятидесяти с откляченным от постоянного сидения на стуле задом? — Отец рассмеялся. — Вы, женщины, любите делать предположения, а потом сами же в них верите.

Я пододвинул тарелку и сам не заметил, как опустошил ее. Не знаю, как готовила мама — хорошо или плохо, но ее еда всегда была для меня самой вкусной. Выпил стакан чая и, чувствуя себя сытым, блаженно прикрыл глаза. На минуту. Но тут же встал, принес из ванной барсетку и достал деньги. Положил на стол.

— Влад, да зачем? Нам с отцом хватает! — попыталась отказаться мама.

— Я зарплату такую получаю, что сам могу не просто помочь, но содержать тебя, — нахмурился отец. — Сейчас на аренду переходим, еще добавится, — он даже не посмотрел на мои деньги.

— Так, родители, стоп! Вот просто молчите и слушайте. Договорились? — они кивнули, синхронно. Отец подтянул табуретку ближе к себе и похлопал по сидушке. Мама села и, сняв полотенце с плеча, разгладила его на коленях.

— Итак, эти деньги — подъемные на обустройство. Их получает каждый, кто устраивается в «Р. И. П.». И сумма не маленькая. Пять тысяч полновесных росс… — я прикусил язык и тут же поправился:

— … советских рублей. У вас тоже есть сбережения, не очень большие, но все же. — родители переглянулись, мама сердито, отец с ухмылкой. — Предлагаю купить дачу. Точнее — дом в деревне. Недалеко от города.

— Вот блин, и буду я на фазенде раком стоять, сорняки дергать, — рассмеялся отец. — То еще удовольствие!

— Сорняки на даче. А на фазенде рабы работают, — и мама добавила, мечтательно вздохнув:

— Обещают «Рабыню Изауру» повторить. Я многие серии не видела. Не, мне на работе девочки рассказывали, но что с тех рассказов?..

Да, действительно, после показа бразильского сериала «Рабыня Изаура» дачи стали называть фазендами и слово прижилось в среде садоводов-любителей и дачников. Я, при всем желании, из этого фильма мог вспомнить только маму Чоли. Хотя нет, мама Чоли была в сериале «Богатые тоже плачут», который мне, лежачему, пришлось по неволе смотреть вместе с матерью. А в «Рабыне Изауре», если не ошибаюсь, был некто Тобиас. Кстати, после показа этого сериала в СССР собак стали называть Тобиками.

— И что тебя на садоводство потянуло? Никогда даже на картошку было не заманить, — напомнил отец.

Я вздохнул. Не люблю врать, но и сказать им правду тоже не могу.

— Предлагаю купить дом в деревне. Дачный участок в шесть соток будет маловат. Не серьезно. А земля — есть земля, всегда прокормит. Лучше в Кубанке. Дядя Андрей до сих пор там работает?

Дядя Андрей — двоюродный брат матери, работал в трактористом и жил в кубанском колхозе давно, уже лет десять.

— Ну, Андрюха со своего колхоза никуда, — кивнул отец.

— Вот и отлично. Созвонитесь, попроси присмотреть. Кубанка не сильно далеко, машина у тебя старенькая, но бегает резво. Дорога, насколько помню, хорошая, асфальт до самой деревни. И в деревне тоже.

Почему я предложил именно этот поселок? Во-первых, человеку с улицы не так-то просто было купить дом в деревне. Еще посмотрят, продавать тебе или нет. Если не ко двору пришелся, то хоть золотые горы предлагай, деревенские пошлют лесом. Не знаю, может в других регионах по-другому, но у нас на Алтае так.

Дальше — именно в Кубанке в девяносто третьем-девяносто четвертом годах были организованы первые отряды самообороны, когда начались налеты городских мародеров. От десяти дворов брали одного человека, совхоз выделял машину и бригада дежурила всю ночь, вооруженная охотничьими ружьями. Пару раз даже отбили налеты. Во многих деревнях тогда подчистую выгребали картофель, овощи, заготовки. Не брезговали скотиной, выносили птицу со дворов. Времена были страшные. Точнее — они еще только грядут. Но говорить родителям об этом я не стал.

— Кто знает, может сам потом переберусь на жительство на природу, трактор куплю, корову заведу. Жена — хозяйка, детишки, — решил порадовать маму. — И, бать, выбирайте с нормальными хозяйственными постройками. Чтобы можно было скотину держать.

— Я вот буквально позавчера с Андреем разговаривал, — отец взял со стола деньги. — Говорит, у них немцы в Германию выезжают, а дома у немцев справные, крепкие, так что думаю, подберем. Плохо только, что дома в основном совхозные. Но вроде бы есть и частные.

— Что это так противно пищит? — мама нахмурилась. — Мышь, что ли завелась? Говорю же тебе, кота надо купить!

— Мам, все в порядке, — я рассмеялся, достал из кармана пейджер, прочитал сообщение. — Это меня на работу вызывают, причем срочно. Вроде бы выходной должен завтра быть. Что там стряслось?

Глава 12

Я прошел в прихожую, снял трубку с телефона и набрал номер, который уже успел выучить.

— Настя, что за спешка? Вроде в понедельник прибывает товарищ?

— Я не знаю, он позвонил из Горно-Алтайска, сказал, что прибудет рейсовым автобусом через час, и что его желательно встретить. Олег Клочков, — напомнила она. — Не забыл?

— Не забыл. Но я даже не знаю, как он выглядит? Написать на картонке фамилию, подойдет сам?

— Петр Константинович уже отправился на автовокзал, у него есть фото. Думаю, не маленькие, разберетесь. — Проворковала Настя и отключилась.

Интересно, я уже немного знал ее, и сейчас чувствовал раздражение секретарши, но по телефону ее голосок звучал все равно удивительно нежно.

— Мам, пап, я поехал! И не теряйте меня, — я обнял подошедшую маму, пожал руку отцу. — Кстати, дом будете выбирать, постарайтесь, чтобы участок не меньше тридцати соток был.

— Ты пшеницу там собрался выращивать? — хохотнул отец.

— Картошку, батя, картошку, — ответил я и вышел за дверь.

У подъезда меня ждал сюрприз. Неприятный. Возле моей «Волги» крутилась Анжела.

Я хотел проигнорировать, но она схватила меня за руку.

— Что, я смотрю, хорошо жить стал? Богатую бабу нашел? Кто тебя купил? Какая-нибудь старая толстая тетка⁈ — она говорила все громче и громче, люди оглядывались, но ей было все равно, в центре какого внимания быть. — Ты посмотри на меня, посмотри, от чего ты отказался! — и бывшая невеста подняла блузку, оголив груди. — У твоей старухи такие есть?

— По себе не суди, — ответил ей коротко и оттолкнул от машины.

— Владичка, ну если хочешь, я готова до свадьбы, ты же хотел…

— Ты о бытовой проституции что-нибудь слышала? — Процедил сквозь зубы. Меня просто трясло от омерзения. Где были мои глаза, что я женился на этой…

Сел в машину, не обращая внимания на рыдания девушки. Они притворны, и рыдает она не по мне, скорее, из-за того, что покататься на «Волге», свысока глядя на подруг, не получится.

Молодой был, дурной и глупый. Но — в молодости все такие, принимают желаемое за действительное и внешнее в двадцать лет куда важнее внутреннего. Почему-то вдруг вспомнил Настю. Эта девушка не опустится до такого вот унижения, что я сейчас наблюдал. Впрочем, не только я — весь двор.

До вокзала минут пятнадцать езды. Я проехал по улице Георгиева и выехал на Павловский тракт. Асфальт блестел после недавнего ливня, вода заполнила все ямы и выбоины на дороге. Я ехал на своей серой «Волге», привычно выдерживая дистанцию. Передо мной едва тащились «Жигули» восьмой модели — машина новая, но сильно побитая, видимо, после аварии.

И вдруг — резкий скрежет тормозов, звон стекла. Из-за поворота вынесло грузовик, развернуло на мокром покрытии. Он пронесся по встречке и с глухим ударом врезался в «Жигули». Я вдавил педаль тормоза, «Волгу» повело, но я удержал ее на дороге.

«Восьмерку» отбросило к обочине, развернуло, а грузовик замер поперек полосы, кабина задымилась. Если бы я не задержался с Анжелой у дома родителей на те несколько секунд, то сейчас бы грузовик въехал в бочину мне.

Из «Жигулей» вывалился крупный мужик и, с характерным кавказским акцентом, закричал:

— Вах! Новий машина позавчера бил. Вчера аварий, сегодня аварий! Зечем так, а?

Я выскочил из машины и кинулся к грузовику. В кабине сидел абсолютно пьяный водила.

— Твою ж дивизию! — я вытащил его из кабины и едва сдержался, чтобы не въехать в оплывшую физиономию — со всей дури, с плеча. Чудом обошлось без жертв. Но его пьянка могла бы стоить жизни тому кавказскому мужику, который сейчас причитает над своей «восьмерой».

ГАИ сейчас подъедет, а это значит, мне придется давать свидетельские показания, и встретить проводника я точно не успею. За моей «Волгой» выстроился длинный хвост транспорта. Я сел за руль и, свернув с дороги на обочину, объехал место аварии. Пусть разбираются без меня.

Посмотрел на часы — опаздываю. Тихо зверел, представляя, как Петр самостоятельно встречает проводника. Или встретит не того, или вообще не встретит. Самого бы потом не пришлось искать.

На вокзале был тютелька в тютельку в семнадцать ноль-ноль. Автобус из Горно-Алтайска только что прибыл. На платформу идти поздно. Что ж, дам объявление в справочном бюро, объявят по радио, что у касс ожидают Олега Клочкова.

Я притормозил перед поворотом к автовокзалу. Мимо, с грохотом, пронесся рейсовый автобус, нырнув колесом в невидимую под водой выбоину. Моя чистенькая серая «Волга» умылась грязью. Включил дворники, они лениво елозили по стеклу, оставляя коричневые полосы на лобовом.

Петра на перроне я не нашел, Горно-Алтайский автобус стоял пустым, пассажиры уже покинули его. Я тихо, сквозь зубы, выругался. Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, в какой заднице ты окажешься. Петро мне не друг, он напарник, но с завидной регулярностью я попадаю из-за него впросак. Петр, конечно, видный ученый. Не сумасшедший, нет. Так… слегка своеобразный. И уж если кому сходить с ума, то точно не ему. У него шкура как у носорога — непробиваемая. И нервы — стальные канаты, на которых можно подвесить мост.

Я, конечно, работаю с ним не так долго, чтобы делать какие-то выводы, но и того, что я понял о нем за эти дни, вполне достаточно, чтобы постараться не иметь с ним никаких дел — вообще. Я не говорю о его рассеянности, на фоне всего остального рассеянность — просто милая изюминка в характере Петра. Но вот то, что он не пунктуален до невозможности, реально выбешивает. Я вообще не понимаю, как он может держать в голове гигантские объемы информации, мысленно анализировать сотни, если не тысячи, казалось бы, никак не связанных между собой фактов и выдавать абсолютно неожиданные решения сложнейших задач. Выстраивать на их основе самые невероятные логические цепочки, но при этом совершенно не помнить о назначенных встречах и не менее важных звонках. Я уже не говорю о том, что Петр не мог вспомнить, когда он ел в последний раз. Нет, желудок-то он не забывал набить, причем всем, что попадется под руку, но вот совершенно не фиксировал этого в памяти.

И с этим человеком мне идти в поход, как минимум, третьей степени сложности. Надеюсь, проводник, этот Олег Клочков, не окажется еще одной головной болью.

Я вошел в здание автовокзала. Последний раз был здесь в девяносто седьмом, перед тем, как навсегда покинуть Барнаул. В своей предыдущей жизни.

Тогда уже стояли кофейные автоматы, которых сейчас, в девяностом году нет в самом принципе. Так же змеился длинными очередями народ возле касс. Сновали таксисты, предлагая поездки на длинные расстояния. По радио бубнила механическая тетка, раз за разом повторяя: «Извозчик частный — выбор опасный». Где-то возле рядов скамеек для ожидающих голосила тетка, обобранная наперсточниками. Пока всего этого нет. И слава Богу.

Я подошел к справочному бюро, попросил дать объявление по селектору. Скоро из динамиков донеслось: «Олег Клочков, подойдите к справочному бюро, вас ожидают».

Встал неподалеку, от всей души надеясь, что ботаник его уже встретил и они мило едут на такси в… В Р. И. П.!

Решив для очистки совести подождать минут десять, я прислонился спиной к стене и лениво рассматривал людей.

Толчея и шум на вокзале — дело обычное, но сегодня особенно многолюдно. Понятное дело — пятница, завтра суббота. Дачники спешат к своим грядкам, мечтая продолжить борьбу с сорняками. Студенты, замученные сессией, едут к родне в деревню — подхарчиться. Молодежь торопится покинуть город и оттянуться пару дней на природе.

Мимо прошла группа туристов, с огромными рюкзаками, с боков которых свисали котелки и чайники.

И тут я увидел его…

Дежавю… Это уже было!

Я вспомнил, что видел это в своей прошлой жизни, когда в первый раз вернулся из армии. Мы тогда с Вальком собирались закатить знатный мальчишник перед моей свадьбой и заехали на автовокзал купить у таксистов водки. Я так же стоял возле стены, пока Валек искал своего знакомого, который во времена горбачевского «сухого закона» приторговывал спиртными напитками Так же стояли люди у касс и в какой-то момент я заметил, что очереди заволновались.

Тогда я увидел его — мальчишку, как мне показалось. Не смотря на летнюю жару, на нем было надето пальто, какие выдавались воспитанникам детдомов годах в пятидесятых — драповое, стоящее колом, с цигейковым воротником. Их-под засаленного до блеска воротника виднелся платок — зеленый, прошитый люрексом, в каких-то запредельных цветах. Такие были последним писком моды у дам бальзаковского возраста и привозились из Средней Азии. Купить такой для многих женщин было большой удачей. На ногах у бродяжки — в моей уже прожитой жизни его бы назвали бомжом — растоптанные ботинки, подошва которых прикручена проволокой. На вид не определишь, сколько ему лет. Засаленная мордочка могла принадлежать как подростку, так и взрослому человеку. Про таких обычно говорят: «Маленькая собачка до старости щенок»…

И вот сейчас ситуация повторяется. Снова этот бомжик, который смотрится подростком лет двенадцати, пробирается сквозь толпу. Идет, слегка подтанцовывая, жмурясь, перекатывая за щекой конфету. Иногда достает конфету пальцами, счастливо смотрит на нее и снова сует в рот.

Очередь порвалась, задвигалась, пропуская странное существо. Люди, увидев его, отстранялись или, вовсе, шарахались, усиливая царящую в зале суматоху. Некоторые, отшатнувшись, смущались, разглядев под слоями грязи и тряпья подростка. Другие, напротив, брезгливо морщились и старались отойти подальше. А пацан шел вперед и, казалось, никого не замечал. Его голова судорожно подергивалась, плечи поднимались и опускались, руки взлетали, замирали на миг, потом падали и снова волной взлетали вверх. Казалось, что бродяжка был фантастической, нездешней птицей, случайно залетевшей к недобрым людям.

Замурзанное личико под большой стеганной шапкой напоминало мордочку зверька. Острое, клинышком, оно было обтянуто сморщенной, стариковской кожей. Но глаза его светились — ясные-ясные, огромные, ярко-голубые. Бродяжка самозабвенно напевал что-то, нечленораздельные звуки складывались в непонятные слова, а танцующая походка напоминала движения паралитика.

ДЦП? — предположил я. Возможно. Я действительно видел этого человечка в своей прошлой жизни. Тогда, присоединившись к Вальку, который, наконец-то отыскал знакомого таксиста, я курил, ожидая, пока мой ушлый друг договорится о цене.

Неподалеку грузный красномордый мужик с копной темных кудрей, стоя рядом с черной «Волгой», собрался перекусить. Он положил на капот пачку печенья, поставил рядом треугольный пакет кефира и рылся в карманах, пытаясь что-то отыскать. К нему подошла девушка, видимо, знакомая. Детина приобнял ее и что-то зашептал, склонившись к уху. Девица благосклонно хихикала. Я особо не обращал на них внимания, но девушка оглянулась, и я с удивлением узнал в ней свою бывшую одноклассницу. Та тоже узнала меня, высвободилась из медвежьих объятий красномордого и быстро растворилась в толпе на посадочных платформах.

— Вот бля… — выругался вслед красномордый и повернулся за едой. Но рука наткнулась на пустое место — кефир и печенье исчезли с капота.

— Гаденыш! Зашибу паршивца! — По бабьи повизгивая, заорал таксист.

Он метнулся за машину и тут же из-за черного бока «Волги» вылетел вот этот самый бомжик, на которого я смотрю сейчас, второй раз оказавшись двадцатилетним Владом Агеевым. Насколько я помню, бродяжка голоден и сейчас его едва не убьет озверевший водила.

Тогда, в моей первой жизни, футбольным мячом вылетев из-за машины, он скорчился в луже, подтянул колени к животу и обхватил голову руками. Шапка слетела, валялась рядом.

— Никола, уймись! — Закричал кто-то из таксистов.

Но тот будто не слышал. Он несколько раз пнул тщедушного человечка ногой, обутой в тяжелый чехословацкий ботинок. Я подбежал к ним, краем сознания отметив, что бродяжка даже не закричал от боли, напротив, продолжал улыбаться — все так же безмятежно, и от этого нереально жутко.

Прекрасно помню, как меня тогда охватила ярость. Бить маленьких, обижать тех, кто слабее и уж совсем нерушимое — лежачего не бьют… А таксист увлекся.

Я ударил — и мужик осел в ту самую лужу, в которой только что улыбался маленький бомжик. Из-под его широкого зада поплыли кефирные разводы.

— Сука, сука, сука, — плача, проскулил таксист. Я замахнулся, ударил. Раз, еще…

Как ни странно, избиение таксиста прекратил оборвыш. Он подковылял к «Волге», погладил пальцами капот, потом перешел к двери со стороны водителя, все так же ласково поглаживая машину.

— Бедненькая! — Почти причитал он. — Тебе больно будет! Здесь ударишься, здесь тоже, и здесь…

— Замолчи, Христа ради замолчи! — Взвыл таксист, а бродяжка, повернувшись к нему, вдруг сказал:

— У тебя черт за спиной. — Потом посмотрел на меня, застывшего с поднятой рукой и сжатым кулаком. — У тебя тоже черт за спиной, но ты с ним договоришься.

А тем же вечером в новостях нового коммерческого канала «ТВ-Сибирь» я увидел сюжет: черная «Волга» с шашечками на боку, объятая пламенем. Вокруг пожарные, но двери заклинило. Знакомый мне красномордый таксист так и не смог выбраться, сгорел заживо. А я отделался травмой позвоночника и несколькими годами на больничной койке…

Мне потом рассказали, что бродяжку зовут Ванечкой и никакого детского церебрального паралича у него нет. Он вообще здоров. А походка… Танцует он так. Всегда. Еще я узнал, что ему уже лет двадцать, если не больше, он не ребенок, просто так выглядит, и что он — местный, вокзальный дурачок…

Но вот сейчас, в моей новой жизни, мне совсем не хотелось снова сталкиваться с этим существом… Не знаю, какого уж он «черта» за моей спиной тогда увидел, но повторять этот опыт я не хочу. Хватило в прошлой жизни, и снова наступать на те же грабли не собираюсь.

Я развернулся, хотел направиться к выходу, но налетел на кого-то. Извиниться не успел, дальнейшее вообще помню смутно. Будто по памяти ластиком прошлись. Сначала увидел летящий в лицо кулак. От удара уклонился, машинально, не думая. Реакция хорошая и тело не забыло два года тренировок и боев, порой реагирую на автомате.

Люди вокруг слились в разноцветный гудящий хоровод. Голоса будто кто приглушил, сделав звуковой фон гудящим пчелиным роем. И клекот. Птичий. Еще миг — и в лицо метят когтистые лапы. В голове мелькнуло: «Какой мудак хищную птицу выпустил на автовокзале? Тут люди…»… Увернулся чудом. Но птица оказалась быстрее и снова попыталась вцепиться мне в лицо. Лапы здоровые…

Клюв… Вот этого нельзя допустить, голову проломит на раз два. Не мог отвести от нее глаз. Это что-то нереальное, но хорошо помню глаза птицы — круглые, яростные и — какие-то человеческие, что ли? — и злой клекот.

Откуда здесь птица? Огромная, больше орла размером. Мысли скакали, я уворачивался, и тут же пытался схватить ее за лапы. Не получалось. Выкрутиться, упасть, вскочить… Переворот… Подсечка…

С кем я все-таки дерусь?..

Черт его знает, как драться с птицей…

Пропустил удар… Странно, по физиономии мне въехали вполне человеческим кулаком. Я тоже врезал в чью-то морду лица…

«Чертова птица… Кто стоит за ней?».

В сознание пробился тоненький голосок:

— А у вас черти за спиной… Откопают — закопают, откопают — закопают, — и тонкий, почти детский, и от этого жуткий смех.

Мальчишку бы не зацепить ненароком…

«Побеждает тот, кто бьет первым», — звенело в голове, но я не видел, кого бить. Не мог рассмотреть противника, птичьи крылья кружились передо мной коричневым пламенем…

Вдруг рассмотрел в общей круговерти вокзального дурачка. Ванечка схватил ведро и плеснул на меня. И тут же милиция. Я «лицом в пол», руки заламывают, щелчок наручников…

Когда милиционеры выводили меня из зала ожидания автовокзала, я вдруг посмотрел наверх. У перил второго этажа стоял Петр и смотрел на меня холодным, оценивающим взглядом экспериментатора. Так смотрят на лягушку, которую собираются препарировать.

За мной вели еще кого-то.

— Вызывай второй экипаж! — Крикнул милиционер, оглянувшись. — В один не стоит сажать, поубивают друг друга. — Он подтолкнул меня. — Нашли место, где драку на Калиновом мосту утроить. Битва двух якодзун, ёпта!

УАЗ трясло, я краем сознания понимал, где нахожусь, но перед глазами по-прежнему крутился водоворот коричнево-оранжевых перьев…

Глава 13

Первое более менее связное впечатление — обезьянник в Железнодорожном районном отделении милиции, или «Железке» — по народному. Я за решеткой, лежу на скамье. Футболка мокрая, брюки в грязи. Видимо, меня повалили в лужу на полу, прямо там, возле справочного бюро автовокзала. Вода, в которую уборщица макала половую тряпку, была примерно того же цвета, что и в лужах на улицах. После дождя люди натаскали грязи в зал ожидания. Что было дальше?

Когда бомжик плеснул водой, я на мгновенье замер. Этого мгновения оказалось достаточно, чтобы противник нанес удар. Куда он ударил, я сейчас даже не соображу. Неуловимое движение, короткий тычок — и темнота. Похоже, хорошо знает расположение нервных центров.

Но при чем здесь орел?

Сейчас я начинал понимать, что никакой птицы на самом деле не было. И бой с использованием гипноза или какой-то другой практики — введение противника в мягкий транс, например — это что-то новое для меня. Неприятная вещь, голова до сих пор гудит, как старый церковный колокол. Хотя, если бы я не отвлекся, когда пацан плеснул воды в лицо, не факт, что получилось бы меня вырубить. До этого момента я вполне достойно держал удар. Даже вслепую.

Встал на ноги, огляделся. Дежурка. Помещение квадратов в двадцать, не сильно большое. В правом углу я, собственно, в «обезьяннике», как называют эту клетку в народе.

У стены слева, под окном, металлическая стойка с откидными креслами — как в старых кинотеатрах.

Напротив за столом молоденький дежурный, лейтенант милиции. Что-то пишет. Второй — тоже лейтенант — ушастый и веснушчатый, снует между дежуркой и решеткой на входе, принимая задержанных.

Потер запястья, видимо, пытался вырваться, на руках красные ссадины от наручников. Что, все-таки произошло?.. Вспомнил, что менты говорили что-то про второго участника драки…

Ушастый лейтенант открыл двери. ППСники ввели мужика, уже веселого и находчивого. Мужик был пьян в дымину и пытался петь. «Напилася я пьяна, не дойду я до дому», — орал он, но язык заплетался, и «песня» получилась не очень понятной. Но со слухом у мужика было все в порядке, и мелодию он держал верно. В восемьдесят восьмом году эту песню записала Надежда Кадышева и магнитоальбомы стали мгновенно популярны на Западе — на фоне перестройки, наверное. В Союз их привозили из Германии. Только в девяносто третьем студия «Союз» предложит Кадышевой официальную запись, которая мгновенно сделает певицу популярной.

— Завела меня тропка дальняя… — тем временем тянул задержанный.

— До ментовского дому, — передразнил его милиционер. — Заткнись уже.

Откуда-то справа вынырнул второй дежурный.

— Везите его в трезвяк, у нас и так все забито! — возмутился он.

— Так там тоже не принимают, мест нет, — возразил сержант ППС. — Оформляйте давайте.

— Черт бы побрал сухой закон! — выругался лейтенант. — Серега, давай его в третью камеру, там посвободнее.

— А чет-та вас так многа? — едва ворочая языком, спросил задержанный. — Аж четверо? И зач-чем вы с меня кеды снимаете?..

— Чтобы в камере на шнурках не вздернулся, — рявкнул Серега. — Вы тут по пьяни счеты с жизнью сводите, а потом нормальные мужики из-за таких отбросов, как ты, под суд идут.

Я подумал, что были прецеденты — слишком уж эмоционально лейтенант произнес это.

— А вот не нада, н-не нада меня окружать… — мужик смотрел на выпрямившегося перед ним милиционера. — Расс… два, три, четыре… о, пятый подошел… Муж-жики, а че вас так многа?.. — И задержанный, пьяно улыбаясь, заозирался по сторонам.

— Допился… Документов нет, личность потом выяснять будем, когда проспится, — сказал Серега второму лейтенанту. Тот кивнул, продолжая заполнять протокол задержания.

Следующим привезли сухонького джентльмена в очечках — благообразного, похожего на лютеранского пастора. На нем был надет темный пиджак, под ним белая рубашка с галстуком. Брюки идеально отглажены, стрелки настолько ровные и острые, что, казалось, дотронься — обрежешься.

— Молодые люди, позволю себе напомнить вам, что антиалкогольная кампания закончилась, — с фрикативным «Г» и неуловимо южно-русским выговором, произнес похожий на пастора человек.

— В наших официальных документах не закончилась, — пробурчал в ответ лейтенант, принимая задержанного у ППСников. — Причина задержания?

— Так пьяный же⁈ — ответил сержант.

— Стесняюсь спросить, в каком месте он пьяный? — проворчал лейтенант Серега.

— Не пьяный, а выпивши. Сами же возили в трубочку подышать, как я и говорил, два промилле — бокал шампанского, — возразил человек, стряхивая с пиджака только ему одному видимые соринки. — Я здесь вообще в гостях, отмечали юбилей жены друга и я просто вышел покурить. Стоял у подъезда, никого не трогал, а товарищи милиционеры откровенно дое…

— Поговори еще, умник, — рявкнул ППСник.

— Попрошу на «Вы», уважаемый, — не смутился задержанный.

— Посиди на стуле, — предложил лейтенант и язвительно добавил:

— «Вы».

Тут же привезли еще двоих. Причина задержания меня насмешила: «Справляли малую нужду в неположенном месте».

— Мужики, долго меня держать здесь будете? — крикнул я.

Лейтенант, не поднимая головы от бумаг, проворчал:

— Это суд решит. Дознаватель подойдет, снимет показания. Сиди там тихо, на автовокзале уже пошумел изрядно.

— Слава Богу, пришел в себя, — добавил второй лейтенант. — Думали, скорую вызывать придется. На наркомана вроде не похож, но состояние такое, будто ты под кайфом был. С ума сойти, весь линейный отдел, ППСники, охрана — народу вокруг кольцом — и никто не мог подступиться. Мужики до сих пор спорят, что за стиль: карате, русобой или славяно-горецкая борьба?

— Ты лучше сходи посмотри, как там второй Брюс Ли. Ты к нему никого не подсаживал? — спросил лейтенант Серега.

— Я не дурак, с него даже наручники не сняли, — ответил напарнику ушастый милиционер.

Снова появились ППСники, на тот раз в помещение втолкнули троих панков. Парни с ирокезами, в потрепанных джинсах, с татухами на шее и руках вели себя нагло, задирались, шутили на грани фола, чем злили ППСников еще больше. Те особо не церемонились с молодежью, быстро распихали их по камерам.

После них привезли еще одного мужика, причина та же: «Мочился в неположенном месте». Потом еще одного, и еще…

— Вот на штрафы, которые вы снимите с этих, с позволения сказать, нарушителей, можно построить несколько общественных туалетов, — прокомментировал происходящее «пастор». Он сидел в откидном кресле и, заложив ногу на ногу, искренне наслаждался происходящим. — Тоже моду ввели — деньги за пописать брать. Хоть бы один бесплатный туалет оставили, так нет же — деньги уже из, прошу прощения, говна делают. Тьфу, мерзость.

— Да совсем берегов не видят, кооперативщики… — милиционер вздохнул, соглашаясь, но тут же, вспомнив, что он «при исполнении», вскинулся:

— Тебя забыли спросить!

Но «южно-русский» джентльмен не унимался:

— А, может, вы в доле с этими кооперативщиками? Сидите в засаде у туалетов. У людей денег нет, им, может быть, на хлеб не хватает. А вы процент с платных туалетов имеете и живете неплохо?

— Закрой его в камеру, что ли? Весь мозг вынесет, — обратился к напарнику лейтенант.

— Камеры не резиновые, и так задержанных как селедки в бочке, — ответил лейтенант Серега и обратился к напарнику:

— Вася, меняемся, я задолбался уже с этими синяками.

Лейтенант Вася встал, уступив место за столом. Взял мужика за локоть и подвел к решетке. Остановился, некоторое время задумчиво смотрел на меня, потом спросил:

— Ты как? Не прибьешь этого ссыкуна?

Я неопределенно пожал плечами. Ситуация нереальная. Я все еще пытался вспомнить, с чего началась драка и с кем именно я дрался. Но кроме вокзального дурачка и растопыренных перед глазами птичьих когтей ничего внятного не мог вытащить из своей памяти. В голове крутились слова юродивого: «откопают-закопают, откопают-закопают»…

Лейтенант Вася, не дождавшись от меня ответа, решил не рисковать и вытолкнул мужика за дверь, которая, как я помнил по своей первой жизни, вела в длинный коридор с камерами предварительного задержания. Мы как-то с Вальком — в моей первой жизни — кстати, тоже после инцидента на вокзале, оказались здесь и мальчишник отпраздновать не получилось.

ППСники доставляли и доставляли задержанных, причина задержания уже вызывала ярость у лейтенантов. Их просто колотило после слов: «Справлял малую нужду в неположенном месте».

— Да вы охренели, что ли? — сорвался лейтенант Серега.

— Действительно, парни, умерьте немного пыл? — поддержал его лейтенант Вася. — План на сегодня выполнили и перевыполнили.

«Писающие мальчики», наконец-то, закончились. Не знаю, то ли милиционеры вняли просьбе коллег, то ли в наступающей темноте не могли разглядеть «нарушителей».

Один из дежурных щелкнул выключателем. Ртутные лампы дневного света залили помещение дежурки мертвенной синевой.

Воспоминания включились, словно лампа под потолком. Я вспомнил, что наткнулся на парня, бритого налысо, совершенно обычного, посмотрел в его темно-карие, почти черные глаза… И увидел птицу. Дальше все завертелось настолько быстро, что проанализировать случившееся не смог. Но зато вспомнил Петра. Он смотрел на меня, облокотившись на перила балкона второго этажа. И сразу возник законный вопрос: где этот чертов ботаник и почему я до сих пор здесь? Сорокину достаточно сделать один звонок, чтобы ситуация разрешилась.

В дежурку вошла дама бальзаковского возраста с майорскими погонами на плечах. На голове химическая завивка, брови выщипаны тонким полукругом, на веках — пронзительно-зеленые тени. Губы накрашены коричневой помадой и обведены по контуру более темным карандашом.

— Так, ребята, давайте я быстро выписываю штрафы и разгоняйте эту толпу. И позовите стажерку, пусть помогает.

Ушастый лейтенант тут же нырнул за дверь, послышался топот.

На столе дежурного зазвонил телефон.

— Да. Да, товарищ полковник. Да, понял. — Он положил трубку и растерянно посмотрел на женщину-майора.

— Что там? Не тяни, — она ждала ответа.

— Приказали этого отпустить, — он кивнул в мою сторону. — Без составления протокола. Протокол задержания приказали отдать ему лично в руки.

— А второго? — уточнила майор, поправив перманентную челку.

— И второго тоже, — растерянно произнес лейтенант Серега.

— Да что ты как не живой! Кто звонил? — потребовала ответа женщина-майор.

— Дежурный по городу, полковник Костенко, — лейтенант посмотрел на меня и снова повернулся к старшей по званию. — Что делать?

— Что-что… Я здесь командовать не могу, я дознаватель. Ты дежурный, так что решать тебе, — и дама с перманентом, поджав коричневые губы в скупой бантик, взяла со стола пачку протоколов и вышла из дежурки.

Тут же вошел ушастый напарник лейтенанта Сереги.

— Этого выпустить. Приказ Костенко, — сообщил Серега. — Постой, я сам. Ты второго веди.

Я глянул на «пастора». Тот забыл «держать лицо» и теперь внимательно и с большим интересом наблюдал за происходящим. Он перестал отпускать шуточки и постарался сделаться как можно менее заметным. И это у него получилось хорошо. Ни лейтенант Серега, ни его ушастый напарник следующие десять минут не обращали на него никакого внимания.

Лейтенант Вася, погремев ключами возле камер в коридоре, вошел в дежурку с растерянным выражением на лице.

— Серега, его там нет, — сказал он, хлопая рыжими ресницами.

— В смысле нет? — не понял лейтенант.

Он открыл решетку и вежливо попросил меня:

— Выходите пожалуйста, вы свободны. Сейчас только протокол задержания отдам.

Я встал, повертел головой — до хруста в позвонках. Попытался привести в порядок одежду, но куда там. Футболка мокрая, на джинсах грязь. Вышел из обнесенного решеткой угла дежурки.

— Скажите спасибо, что местный инвалид сообразил водой в вас плеснуть, так бы сейчас не здесь сидели, а на больничной койке лежали, — добавил лейтенант Серега и тут же обернулся к напарнику:

— Постой-ка! Не понял… Как нет второго задержанного? Ты же его лично в камеру сопроводил. Сам сказал, что наручники не стал снимать⁈

Ушастый лейтенант поднял руку, на вытянутом пальце болтались защелкнутые наручники.

— Мистика какая-то, — произнес он. — Камера закрыта, наручники на полу, задержанного нет. Куда делся — непонятно. Через главный вход не выходил, дежурный никого не видел. Здесь проскочил, пользуясь суматохой?

— Ерунду говоришь. Это невозможно. Пропал или нет — дело десятое. Приказано выпустить, считай, что выпустили. А протокол вы заберете, — он отдал мне еще два листа бумаги. Я посмотрел фамилию задержанного — самому интересно, с кем схлестнулся на автовокзале — и почему-то не удивился, прочитав: «Клочков Олег Юрьевич». Свернул бумаги вчетверо и сунул в задний карман, потом прочту внимательно.

Открылась входная дверь. В дежурку быстрым шагом вошел Сорокин. За его спиной, счастливо улыбаясь, маячил Петр, чтоб его разорвало, Константинович!

— Вас одних ни на минуту нельзя оставить, — проворчал Сан Саныч. — Формальности улажены? — он показал удостоверение дежурным и оба лейтенанта вытянулись по стойке смирно. — Где Клочков?

Дежурные растерянно переглянулись.

— А… э…

— Вышел! — нашелся лейтенант Серега.

— Самовольно, не поставив вас в известность? — нахмурился Сорокин, прожигая милиционеров горгоньим взглядом. Те виновато молчали. — Расслабьтесь, он это может. Не из таких мест выбирался, — Сорокин кивнул нам и направился к выходу, по пути бросив взгляд на мужичка в брюках с острыми стрелками. Тот опустил голову, делая вид, что поправляет складку на одежде.

— Добрый день, Николай Иванович, — произнес Сорокин, нехорошо усмехнувшись. — Вы-то как здесь оказались? Как всегда, бдите не смыкая глаз?

— Да вот, проходил мимо… — начал человек в очечках.

— Понятно, и заглянули на огонек, — закончил за него Сорокин.

— И ничего-то от вас не скроешь, — вздохнул «пастор», достал из кармана чистейший носовой платок, протер очки. Потом встал и, вытащив из кармана брюк удостоверение, сунул его под нос милиционерам. Те снова вытянулись по стойке смирно. Я посочувствовал беднягам — на них было жалко смотреть, не скоро переживут такой разрыв шаблона. — Кстати, я наблюдал интереснейшую картину. Второй задержанный вышел спокойно, как из собственного дома, и никто из присутствующих — ну кроме меня — этого не зафиксировал.

— Николай Иванович, вас подвезти? — Предложил Сорокин, когда мы покинули Железнодорожный райотдел милиции.

— Спасибо, я на своей, — ответил Николай Иванович и пошел вперед.

— Я уже вообще ничего не понимаю, — подумал я и не заметил, что произнес это вслух.

— Подрастешь — поймешь, — отмахнулся сначала Сан Саныч, но подумав, добавил:

— А вообще, как только увидишь этого Николая Ивановича, сразу же постарайся сделаться невидимым. И любыми способами свяжись со мной. Телефон, пейджер, найди меня лично — как угодно.

— Да кто он такой⁈ — воскликнул я.

— Очень неприятный тип. Из КГБ. Им бы самим давно уже стоило его проверить…

У обочины стоял автомобиль Сорокина, черная «Волга». Рядом точно такая же, как сестра-близнец, машина Николая Ивановича.

— Ты сейчас дуй на автовокзал, — распорядился начальник. — Заберешь свою машину и пулей в «Р. И. П.». Петро, ты со мной…

— Извини, плиз! — Окликнул кто-то сзади.

Мы с Сан Санычем обернулись. Петро как ни в чем не бывало потопал дальше — к автомобилю.

К нам направлялся очень толстый человек высокого роста. Тугие щеки не мешали ему улыбаться во все тридцать два зуба. Улыбка была искусственной, такой, какие я в своей предыдущей жизни, в Москве, часто видел у американских граждан. На прохожем парусом развевалась просторная гавайская рубаха, широкие белые шорты на ногах и на голове панама — оранжевая, яркая. Эдакий классический колонизатор. Прохожий держал в одной руке бутерброд, в другой, на легком ветерке, трепыхалась развернутая карта.

— Извини. Вот мап… — он потряс передо мной картой. — Мне нужно найдет институт ли-са вен-ко. Вот мап… карта! — Вспомнил он русское слово и обрадовался. — Помогай. Окей?

Я хмыкнул. А это же, зуб даю, наш американский партнер. Интересно, здесь что, место сбора? Вот прямо тут, возле милиции?

— Арнольд Слободчиков? — спросил я.

— Иес, иес! Арни Слобот-тшикофф! Прошу любить и жаловаться! — просиял толстяк.

Неподалеку заурчал мотор, «Волга» Николая Ивановича, этого странного человека, похожего на пастора, отъехала.

Внезапно улыбка на лице американца схлопнулась, он выругался вслед:

— Шшит! — и помчался от нас прочь, за угол отделения милиции.

Сорокин среагировал мгновенно. Он посмотрел на Петра — тот протягивал руку к дверце сорокинской «Волги» — и метнулся к нему, заорав:

— Ложись!

Глава 14

В голове молнией пронеслось: «До Петра как до жирафа… не поймет». Но тело отреагировало мгновенно, я тут же упал ничком и откатился в сторону. Рефлексы сработали.

Появившийся из ниоткуда мужчина оттолкнул ботаника от машины, свалил его с ног и прикрыл собой. А вот Сорокин оказался у автомобиля как раз в момент взрыва. Хлопок был негромким, приглушенным, ничего особенного, но…

Со звоном вылетели стекла, будто их выдавило изнутри. «Волга» словно попала под невидимый мощный пресс — крыша опустилась вниз, дверцы смялись в гармошку и отвалились. Я вскочил на ноги и кинулся к Сорокину. Он лежал ничком у «Волги», сплющенной, как консервная банка. Перевернул его на спину и Сорокин тут же открыл глаза.

— Все живы? Все целы? — спросил он.

Вроде цел, разве что из носа по щеке потекла струйка крови.

— Все нормально, — отрапортовал я и крикнул:

— Петро, вызывай скорую!

— Не надо скорых, — прохрипел Сорокин. — Везите в «Р. И. П.». Петр, скинь Насте на пейджер «Хлопок. Железка. Эвакуация». Не перепутай. Она знает, что делать.

Ботаник метнулся в отделение.

Из Железки к нам уже бежали сотрудники в милицейской форме. Первым лейтенант Серега.

— Что это было? — Спросил он и уставился на стопку металла, которая только что была машиной. — Полковнику Костенко доложил, он сейчас будет. Так что случилось?

— Взрыв, — ответил парень, который по сути, спас Петру жизнь.

Бритый наголо, с темными глазами, но загорелый до черноты — горный загар сильно отличается от любого другого. Итак, нарисовался последний член нашей экспедиции — Олег Клочков.

Тут же появился Петр.

— Передал? — строго спросил Сорокин.

Он начал вставать. Я хотел поддержать его, но полковник отстранил мою руку и поднялся с земли сам. Только сморщился. Крепкий мужик, подумал с уважением.

— Взрыв? У вас что, газовый баллон? — предположил лейтенант Серега.

Я хмыкнул: конечно, какие еще могут быть версии? Да, в девяностом году народ еще не пуганый. Вспомнил, что первый раз в Барнауле машину взорвали здесь же, возле Железки — в девяносто втором году. Местный бандит Колокоша зарезал кого-то из чеченцев, прямо в ресторане, на глазах у публики. Чеченцы поклялись отомстить, зафрахтовали самолет и вылетели на Алтай целой бригадой. Омоновцы блокировали самолет прямо на взлетке и заставили вернуться в Чечню. Но — месть есть месть, джигиты сказали — джигиты сделали. И в результате взорвали машину Колокоши. Но обошлось без жертв. Веселые времена еще впереди, девяностый год — самый спокойный год предстоящего десятилетия. По крайней мере в той жизни, которую я уже прожил, было так.

Костенко приехал первым, буквально через пять минут после того, как Сорокин встал на ноги.

— Сан Саныч, что стряслось? — он подбежал к нам, протянул руку Сорокину.

— Говори громче, у меня похоже контузия, — Сан Саныч потряс головой, приложил ладони к ушам и сделал несколько глубоких вдохов.

— Что стряслось, спрашиваю⁈ — закричал полковник Костенко.

— Перевозили оборудование, нарушили технику безопасности. Проведем расследование, виновные будут наказаны. — ответил Сорокин, выдав милиции самую безобидную версию случившегося. — Вам сообщим по всей форме.

— Одни проблемы с вами! — Костенко нахмурился. — Вот скажи, Сан Саныч, на хрена нам этот геморрой в городе?

— Чтобы не было еще большего геморроя в будущем, причем в ближайшем, — жестко ответил Сан Саныч.

Мерный рокот привлек внимание. К нам подлетел «Ниссан-Патрол», и взвизгнув тормозами, остановился. За ним мягко подкатил БТР-80, следом подъехал эвакуатор с краном. Не доезжая метров десяти до нас, БТР остановился, башенка повернулась пушкой в нашу сторону. Боковые дверцы открылись, из них выскользнули люди в камуфляже. Бесшумно и быстро окружили нашу группу, ощерившись автоматами на милиционеров.

— Это что еще за хрень⁈ — заорал полковник Костенко. — Сорокин, ты мне весь город на уши поставить хочешь⁈

— Настя! — в свою очередь рявкнул Сорокин.

Из «Ниссана» выскользнула тонкая фигурка. Настя. Девушка подбежала к нам. Я отметил, что сейчас, в юбке — джинсовый верх с пришитым к нему пышным ситцевым подолом — и легкой курточке поверх связанного крючком топа, она совсем не напоминает ту библиотечную мышь в сарафане, к которой все давно привыкли. Длинные волосы собраны в хвост на макушке и пышной русой волной лежат на плечах и спине.

— Это что за представление? — Сорокин прожег девушку взглядом.

Наверное, она тоже сильно переволновалась, если назвала нашего грозного начальника «папой» — при всех. Но ответила спокойно, даже с некоторым вызовом.

— Пап, а что я должна была делать⁈ — спросила она. — Читай, на! — и сунула Сан Санычу свой пейджер.

— «Взрыв. Сорокин ранен. Нужен эвакуатор и поддержка к Железке», — прочел вслух Сорокин и укоризненно посмотрел на Петра. Тот пожал плечами, дескать, так получилось.

— Товарищ полковник, — к Сорокину подошел человек в камуфляжной форме без знаков отличия. — Группа силовой поддержки по вашему приказанию прибыла.

— Отбой, отбой, сопроводите эвакуатор в «Р. И. П.» — Сан Саныч махнул рукой и повернулся к Костенко. — С меня причитается.

— Еще бы! Ты даже не представляешь, сколько с тебя причитается за сегодняшний вечер, — Костенко, похоже, остыл. — Да я боюсь, что наши демократы в Крайсовете шум поднимут, — он покачал головой и скривился. — Гласность, чтоб ее! Ладно, это завтра решать будем. — пожал руку Сорокину и пошел к отделению милиции.

Мы загрузились в «Ниссан», поехали следом за БТРом. Теперь колонна двигалась в обратном порядке: эвакуатор, за ним БТР, и замыкающим Ниссан.

— Настя, у автовокзала остановись. Наш герой заберет свою машину, — распорядился Сорокин.

Я вышел у вокзала и нашел свою серенькую «Волгу» на том же месте, где оставил ее. На стоянке такси.

Ко мне подошел таксист, и я с удивлением узнал в нем того самого красномордого, с которым пересекался в своей первой жизни. Здесь же, на автовокзале. Он в этот день должен был погибнуть, сгореть в машине в момент аварии. Что ж, я рад, что мужик жив, и вокзальный дурачок не «увидел черта» у него за спиной.

— Ну ты как сам? — Спросил он. — Мы тут за машиной приглядывали.

— Да нормально все, — ответил я, подумав, что при Союзе время было другое и люди другие — неравнодушные.

— А что тебя так быстро выпустили?

— Блин, жалко камеры не было, заснять все это! Куда там Брюс Ли попал! — добавил второй водила, подошедший следом.

— Ладно, мужики, спасибо что приглядели, но у меня время поджимает, — я сел за руль и с большим облегчением захлопнул дверцу. Но красномордый постучал в закрытое стекло.

— Слышь, а куда Ваньку-дурачка увезли? Жалко, если обидят блаженного, — он вздохнул, запустив пятерню в густые кудри.

«Вот уж кому жалеть не стоит, так это тебе», — подумал я, снова вспомнив чем он закончил в первом варианте моей жизни.

«Ниссан-Патрол» дал долгий сигнал, я тронулся с места, оставив таксистов обсуждать сегодняшние события.

Приехав в «Р. И. П.», мы поднялись в кабинет Сорокина. Настя тут же убежала и вернулась с аптечкой. Через минуту Сорокин был напоен таблетками и сидел за столом с ватными тампонами в носу.

— Настя, ну елки палки! Обойдусь, — ворчал Сорокин, но было видно, что забота дочери ему приятна. Он едва не мурлыкал, как старый кот, которого в кои-то веки погладили, когда девушка, осторожно обхватив его лицо ладонями, поворачивала его голову. — Да все нормально, — говорил Сорокин, как ему казалось, тихо. — Небольшая контузия. Мало ли таких было? Одной больше, одной меньше.

— Не кричи! Если ты не слышишь, это не значит, что все глухие, — строго сказала Настя и добавила:

— Я сейчас чай организую и поесть что-нибудь. — уже дошла до дверей, но остановилась, повернулась и строго посмотрев на Петра, заявила:

— И не вздумайте мне помогать, Петр Константинович! Вот даже не смотрите в мою сторону, когда войду с подносом!

Она вышла, сердито хлопнув дверью.

Только Настя удалилась, как Сорокин тут же вытащил из носа вату, пропитавшуюся кровью, и выбросил в урну. Устало откинулся на спинку кресла и на минуту прикрыл глаза.

— Мы американца забыли, — вдруг вспомнил Петр.

— Не забыли, его ребята в БТР загрузили, сейчас обыщут и доставят сюда. Вот и побеседуем вместе.

— Мне очень интересно, откуда он знал про взрыв? — Произнес Петр.

— Да сам же и установил заряд. Вот только похоже перепутал машины. — выдвинул предположение Сорокин.

— Вряд ли, — я повернулся к Сан Санычу. — Никогда не видел такого взрыва. Машина просто сложилась в гармошку.

— О! — радостно воскликнул Петр. — Вакуумный, или объемный взрыв в миниатюре! Термобарический заряд. Новейшая разработка. Всегда мечтал увидеть в действии!

— Сбылась мечта идиота, — проворчал я. — Петя, а если бы мы в машине сидели?

— Если бы в машине? Ну… теоретически нас должно было размазать по стенкам. Однако, учитывая, что мощность заряда небольшая, то, скорее всего, лопнули бы внутренние органы и мы бы захлебнулись собственной кровью. Сначала. — Петр помолчал и так же радостно добавил: — А потом вместе с машиной нас бы смяло, как пластилиновые фигурки — в комок!

— А чему ты, Петр Константинович, радуешься? — поинтересовался Сан Саныч.

— Как чему? Наука не стоит на месте! — у ботаника горели глаза. Он говорил с жаром, будто сам изобрел новый этот взрывчатки. — И мне выпало счастья наблюдать испытание нового вида оружия. И при этом остаться целым, чего не скажешь о вашей машине, Сан Саныч.

— Его изобрели еще в шестидесятых годах, — возразил Сан Саныч. Хотя, такой миниатюрный вариант я тоже видел впервые. Ну, а машина не моя, казенная. Завтра Василий Иванович в гараже будет рвать и метать. Но вернемся к нашим баранам… американским.

— Кстати, про баранов… — я не мог промолчать. — Сан Саныч, у меня все-таки вопрос: кто такой этот Николай Иванович и почему его хотели отправить на тот свет? Или же отправить к праотцам хотели все же именно нас?

— Подполковник Блохин? — уточнил Сорокин. Я кивнул. — Известная в узких кругах сволочь. Не наш, московский товарищ. Прикомандирован к нашему КГБ, якобы для курирования работы с деструктивными сектами, новыми культами и прочей мистической и эзотерической шушерой. Но вот что ему надо у нас, почему Блохин при каждом удобном случае оказывается рядом с нашими сотрудниками, и что он хотел увидеть в милиции…

— Видимо, меня, — впервые подал голос наш новый член команды. До этого проводник молчал.

Голос у Олега Клочкова был хриплый, говорил он редко и мало, и абсолютно безэмоционально.

— Итак, у нас два вопроса: что случилось на автовокзале? И как ты покинул отделение милиции? — Сорокин вцепился взглядом в проводника.

— Не люблю ментов… — ответил Олег, совершенно не реагируя на горгоний взгляд Сорокина.

— Милиционеров, — поправил его полковник Сорокин.

— Ментов, — повторил Клочков, все с тем же спокойным выражением лица. — Просто вышел. Этот, — кивнул в мою сторону, — лежал в отключке в обезьяннике. Менты занимались задержанными. На меня вообще никто внимания не обратил. Кроме пастора в костюмчике. Блохина этого.

— Но камера была закрыта, на тебе наручники? — напомнил я.

— Наручники снять — дело одной минуты, а камеру мент забыл закрыть. Я вышел и закрыл за собой дверь на засов.

— Олег, у меня вопросы остаются. С какого перепуга ты налетел на меня на автовокзале? — я смотрел в его черные глаза, но прочесть по его лицу хоть что-то было невозможно: абсолютно непроницаемый взгляд и расслабленное спокойствие монаха, познавшего дзен.

— У нас в Кузне…

— Так ты кузнец? У меня есть вопросы… — обрадованно вскинулся Петр, но Клочков тут же «обломал» его.

— Кузня — это Новокузнецк, — пояснил он. — Так вот, — проводник перевел взгляд на меня, — у нас в Кузне сначала бьют, а потом разговаривают. Я блокировал твой удар, началась драка. Ты хорошо вел бой. Вода помешала, мог бы свести к ничьей.

— А птица? Откуда взялся хрен знает какой огромный орел? Я видел перед собой только перья!

Темнит этот Клочков, я это понимал, но все-таки хотел получить ответ.

— Долго объяснять. Если в двух словах, одна из тибетских защитных техник, — он посмотрел на меня и добавил: — Я ничего не внушал. Все, что ты видел, это воспоминания из твоих прошлых жизней. С орлом, говоришь, бился? У орлов единственный естественный враг — змеи.

— Стоп. Время уже позднее, в дороге поговорите, — Сорокин, видимо, пришел в себя, если начал командовать. — Переночуете здесь. Территорию «Р. И. П. а» не покидать. Завтра займусь расследованием, выясню, кто конкретно устроил взрыв и зачем.

— А что выяснять? — снова тихо произнес проводник. — Никого не найдете. Я видел человека, сунувшего заряд под машину. На нем куртка была, яркая, синяя. Знаете, как сейчас это делают? Одеваются так, чтобы была какая-то яркая деталь, для того, чтобы сразу бросилась в глаза и запомнилась. Уверен, эту куртку вы найдете в ближайшем мусорном баке. Прошел мимо, нагнулся, тут же выпрямился и быстро удалился. Машина взорвалась в тот момент, когда Петр протянул руку к дверце.

— Понятно, скорее всего объемный датчик, реагирует на движение. Есть большой риск случайного срабатывания, но используют обычно, когда знают, что объект появится в ближайшее время. Либо такие штуки используют, когда хотят припугнуть, заявить о своих намерениях, просто продемонстрировать свои возможности. — я посмотрел на Петра и добавил:

— Ты, Петр, в рубашке родился.

— Точно, и с тех пор не снимал ее и не стирал ни разу, — поморщился Сорокин. — Американец, скорее всего, тоже заметил типа, подложившего взрывное устройство. Он, в отличие от нас, стоял лицом к машине. Олег, а с чего ты решил, что тот человек подложил бомбу?

— Интуиция, — Олег пожал плечами. — Увидел смерть.

Я хмыкнул: вот и понимай этого «просветленного» как хочешь…

— Теперь о нашем американском друге. Очень прошу вас не сбросить его на первом перевале со скалы. Хотя понимаю, что искушение сделать это будет большим. — Сорокин пристально посмотрел на меня. — Обстоятельства изменились. Я не еду с вами до Кош-Агача, как планировал. И Слободчикова вы возьмете с собой на весь маршрут. Из Москвы звонили. Алферов очень просил. Надеюсь, потом объяснит.

Открылась дверь. На пороге появилась Настя с большим подносом в руках.

Девушка прошла к столу, предусмотрительно с другой стороны от ботаника. Выставила две тарелки с бутербродами, чайник и чашки.

Ботаник тут же схватил хлеб с колбасой и сыром с тарелки. Я тоже взял бутерброд.

— А вот и наш американский друг! — воскликнул Сорокин. На пороге возникла фигура в гавайской рубахе. Сопровождающий его охранник отступил в секретарскую и замер там. — Прошу любить и жаловать, наш американский друг и уважаемый партнер Арнольд Слободчиков.

— О иес! Любит и жаловатса! Мир! Дружба! Майкл Горби!!! — с американской фирменной улыбкой проскандировал гость.

Я поперхнулся, закашлялся и, пока ботаник со всей дури колотил меня по спине, успел подумать, что меня редко так раздражают люди. Бесило в иностранце абсолютно все, даже имя. Особенно имя!

— Ай эм Арни Слобот-тшикофф! — американец сверкнул белоснежными зубами, стараясь растянуть улыбку как можно шире, а мне в уши тонкой иглой вворачивалось шипение: «тшшшикоффф»…

Пока пили чай и перекусывали, американец пытался казаться рубахой-парнем. Доказывал свою «русскость». Сорокин поймал его на этом и убедил, что русский человек перед поездкой обязательно должен посетить церковь, а после баню, чтобы очистить эту самую «русскую душу» от «гнилого влияния Запада».

Я внимательно наблюдал за американцем. Он был толст, но рыхлости в нем не наблюдалось. Годы тренировок проступают сквозь любой жир. Отметил его молниеносную реакцию, когда ботаник зацепил локтем стопку бумажных папок, на которую до этого поставил свою кружку. Кружка слетела первой. Арни неуловимым движением, какие бывают у суперменов в голливудских фильмах, подхватил ее у самого пола и поставил на стол.

Я мысленно попытался проделать то же самое: прокрутился в пол-оборота к столу, одновременно приседая, наклониться, вытянуть руку, потом продолжить «па» — выйти из позиции изящным пируэтом вверх. Все это не отрывая задницу от стула. В принципе, ничего сложного, но чтобы проделать это, нужны годы тренировок. Он такой же ученый, как я орнитолог или далай-лама.

Подумав об этом, нахмурился, вспомнив орла на автовокзале… Посмотрел на Олега. Проводник не прикоснулся к хлебу и сыру с колбасой. Он достал горсть орехов и, высыпав на чайное блюдце, медленно кидал себе в рот по одному. Потом тщательно пережевывал и запивал водой. Чай проигнорировал тоже.

Интереснейшая предстоит поездка. По сути в ней участвуют: американский «супермен», просветленный буддист с метафизическими тараканами в голове и один чокнутый ученый. Моя задача сделать так, чтобы мы трое не поубивали друг друга и не потеряли рассеянного Петра Константиновича.

Маячок на него повесить, что ли?

Глава 15

Сорокин с Настей поехали домой, захватив с собой американца.

— У нас останется, — сообщил мне Сорокин перед отъездом. — Не хочу оставлять без присмотра. И вообще, не надо, чтобы он тут крутился. Этот Арнольд Слободчиков — потомок русских белоэмигрантов. Его прадедушка в Бийске служил, в звании поручика. Сначала Сибирскому временному правительству, потом Колчаку. Но в тысяча девятьсот двадцатом успел уехать в Маньчжурию, оттуда в Штаты. Семью тоже перевез.

— Послать его нельзя? — поинтересовался я.

— К сожалению, нельзя. Понимаешь, мы организация государственная. И нас убедительно попросили с самого высшего уровня взять этого ученого. ЦРУшник тут совершенно не нужен, но увы, куда денешься? Вы с ним там поаккуратнее… — он похлопал меня по плечу. — Но ты парень умный, разберешься. Сегодня переночуйте в комнате отдыха. Там два дивана и кресло-кровать.

Я посмотрел на Настю, она мило щебетала с американцем на хорошем английском. И показывала ему то одно растение, то подводила к другому. Американец смотрел на нее примерно так же, как Петр смотрит на еду и меня это неприятно покоробило. Но — Настя девушка непростая, и вряд ли американцу что-то обломится.

Кресло-кровать не пригодилось. Клочков расстелил на полу тонкое байковое одеяло и улегся, подложив под шею свернутое валиком полотенце. Что ж, о нравах не спорят, подумал я и приготовился развлекаться. Ботаник замешкался в туалете, вышел оттуда с мокрыми руками и стряхнул с них воду. Клочков невозмутимо вытер лицо ладонью и ничего не сказал. Петр снял жилет и случайно перевернул его. Из карманов посыпалась мелочь, следом выпали огрызки карандашей, расчески, какие-то мелкие детали. Олег спокойно все это либо отбивал, либо ловил. Потом Петр, устраиваясь на диване, уронил на Клочкова подушку, очки, из брюк выпал ремень — тоже угодил пряжкой на проводника. Тот поймал ремень на лету и отложил в сторону. Я, улыбаясь, ждал, на сколько хватит его «дзена». Ботаник еще пару раз наступил на него своими ластами, извинился. Затем, зачем-то метнувшись к столу, споткнулся и рухнул на то место, где только что лежал проводник. Тот успел откатиться.

— Извини, я хотел конфет из вазы взять, погрызть перед сном, — ученый потер ушибленный локоть, не вставая, дотянулся до стола и набрал горсть леденцов и вернулся на свой диван.

— Петруха, вот воистину, ты не зае**шь, так задергаешь, — со вздохом произнес Клочков. — Представляю, какое веселое будет с тобой путешествие…

Я рассмеялся, но не стал говорить, что он не представляет даже сотой части того, насколько «веселым» будет путешествие в компании с ботаником!

Петр зашуршал обертками от конфет. Видимо, запас «дзена» у нашего проводника не безграничный. Он, наконец, отреагировал:

— Хоть один фантик прилетит на меня, откручу голову. Насовсем.

Наступила тишина. Ненадолго. Ученые захрапел. Если не знать, что звуки издает человек, вполне можно принять их за звериное рычание. Посмотрел на проводника, тот спал, улыбаясь во сне. Блаженная способность — засыпать мгновенно, только коснувшись головой подушки. Я еще повертелся, потом натянул подушку на ухо, представил, что я в деревне, весна, трактор пашет в поле — и тоже заснул. Снились змеи, орлы, толстый американец в обнимку с Горбачевым и Настя…

Утром проснулся рано. Петр все так же храпел, но вот Олега уже не было. Обычно я сплю очень чутко. По крайней мере за пятьдесят лет своей прошлой жизни эта привычка стала постоянной. Достаточно было малейшего постороннего звука, чтобы сон пропал. А здесь я даже не слышал, как человек встал, оделся, аккуратно сложил свою постель и вышел. Кстати, вчера не обратил внимания на то, были ли у Клочкова с собой какие-то вещи? Потом вспомнил, как он ел орехи вечером. Откуда-то он их вытащил же? Хотя, мог и из кармана выудить горсть.

Я встал, заправил диван, оделся и, быстро плеснув пару горстей воды в лицо, направился в склад. Наш проводник был уже там.

— Дядя Степа, — окликнул я заведующего склада.

— Да, Влад? — тут же откликнулся Кузьмич.

— Надо мыло, зубную пасту и три щетки добавить, — попросил его. — Есть?

— Обижаешь! У меня даже птичье молоко есть, — он вроде бы пошутил, но я краем глаза заметил на его столе коробку конфет — дикий дефицит в это время, конфеты «Птичье молоко».

Клочков забраковал большую часть того, что я отобрал для экспедиции.

— Это не пригодится, это тоже, — откладывал он предмет за предметом. — На высокие горы лезть не придется, по скальным стенкам карабкаться тоже.

— Ты уверен? — спросил я.

— Если хочешь нести бесполезные вещи — твое дело. Но учти, что в горах каждый лишний килограмм выйдет боком. Хотя большая часть пути пройдет по степи. До Монголии вообще на колесах. Вашему профессору я бы вообще ничего не доверил, — он посмотрел на небольшой рюкзак Петра и, пододвинув его к себе, принялся разбирать.

— Про Монголию можно подробнее? — для меня то, что придется покидать территорию Союза стало сюрпризом. — Я думал, что точка назначения находится где-то в Горном Алтае.

— Все так, — Олег кивнул. — Но я дорогу только через монгольскую степь знаю. Со стороны монгольского Алтая.

— Что ж, Монголия так Монголия. Для бешеного кобеля сто километров не крюк, — пошутил я.

— Триста, — поправил проводник, не отрываясь от своего занятия. — Продукты Петру ты вообще зря положил. Он свой сухпаек на десять дней за три часа схомячит и не заметит. Продукты в рюкзак американца клади и побольше. Конь здоровый, тренированный, пусть тащит. Да и надежнее будет. Я заметил, американец, не смотря на лишний вес, много не ест. После бутерброда там, у РОВД, он больше ничего не съел. Только чаек потягивал, и тот без сахара.

— Себе рюкзак собрал? — поинтересовался я.

— Да, — он кивнул в сторону небольшого вещмешка, какие были в ходу, наверное, еще в войну.

— Ты где этот раритет выкопал? — я хотел взять вещмешок, но Клочков тут же вскинулся:

— Верни на родину и не прикасайся никогда, — жестко сказал он. — Не ты положил, не тебе брать.

— Если это так принципиально, не буду, — я отошел к своему рюкзаку и, подумав, не стал ничего выкладывать. Он пусть что хочет делает, я со своим сам разберусь.

Подошел к завсклада. Кузьмич улыбнулся и тут же налил мне в маленькую пиалу чаю из термоса. Чай был ароматным, с травами.

— Он с утра тут возится. Я смотрю, парень аскетичный, серьезный. С собой взял нож, веревку, рыболовные крючья, аптечку и мешок вон этого, — он кивнул на вазочку, в которой лежала горка сухофруктов — финики, инжир, курага и изюм — и орехов. — Отсыпал мне горсти две, мол, угощайтесь, дядя Степа. У него там еще полмешка сушеных грибов, он ими, кстати, завтракал — прямо так, сухими. Палатку не стал брать, спальный мешок тоже. Только плащ-палатку попросил. Серьезный парень, — одобрительно повторил завсклада и сделал радио погромче. — Ты конфетами угощайся, чего стесняешься?

Я отказался. Есть совсем не хотелось. К звукам, доносящимся из радио, сначала не прислушивался, но когда дикторша начала рассказывать о событиях в крае, попросил:

— Дядь Степ, сделай погромче.

Тот прибавил звук.

Голос ведущей местной радио программы «Репортер» был приятным, но передачу она вела в резкой, даже агрессивной манере: «Инцидент со стрельбой и взрывом возле Железнодорожного отдела милиции получил неожиданное продолжение. Хочу напомнить нашим радиослушателям, что вчера жители города неоднократно звонили нам, на горячую линию и сообщали, что колонна бронетранспортеров неизвестной принадлежности без опознавательных знаков блокировала Железнодорожный отдел милиции. Бдительные граждане заметили перемещение групп хорошо вооруженных лиц, одетых в камуфляжную форму. Была замечена машина дежурного по городу — полковника Костенко. После переговоров с нападающими инцидент был урегулирован»…

— Пятеро всего вчера выезжали, — заметил завсклада. — Вот врать — не мешки таскать, — хмыкнул дядя Степа, потягивая чаек. — Как эти журналисты любят преувеличить, особенно в последнее время. Вот раньше помню, одну правду и только правду говорили — и по радио, и по телевизору, и в газетах только правду писали. А сейчас врут, как дышат.

По радио продолжали: «Депутат краевого совета от фракции „Объединенные демократы за демократию“ Сергей Юрченко заявил, что он написал обращение в прокуратуру с требованием расследовать информацию о незаконных перемещениях неустановленных вооруженных групп».

— Объединенные демократы на страже демократии, — Кузьмич скривился. — Во масло масляное! Порой радио невозможно послушать — тавтология на тавтологии. Куда страна катится?..

Вопрос был риторическим, но я ответил на него:

— В пропасть, Степан Кузьмич…

Поблагодарил завсклада за чай подхватил свой рюкзак и рюкзак ботаника, решив заняться погрузкой.

Завгара увидел не сразу. Тот стоял у покореженной взрывом «Волги» Сорокина со скорбным выражением лица.

— Какую машину брать? — спросил я.

Василий Иванович молча кивнул в сторону «Ниссана». Первый внедорожник в Союзе стоял на высоких колесах, возвышаясь над остальными автомобилями. Я загрузил рюкзаки, потом вернулся забрать поклажу, которую проводник приготовил для американца и едва поднял рюкзак от пола. Ничего себе! Но путь тащит, не развалится. Клочков присоединился ко мне, донес вещмешок до автомобиля и аккуратно поставил в багажник с самого края.

— Ну что, пошли ученого будить? — предложил Олегу, когда вышли из гаража.

Тот ничего не сказал, только кивнул в сторону лабораторного корпуса. Я посмотрел туда. К нам бежал Петр.

— Помогите погрузить оборудование! Я один не справляюсь! — Закричал он.

Вот этого я не учел. Что ж, придется провести ревизию в том, что ботаник собрался взять в дорогу.

Мы поднялись на второй этаж и Петр провел нас в почти готовую к работе лабораторию. Три коробки с оборудованием просто умилили.

— Петечка, а ты понимаешь, что все это придется тащить на себе? — ласково, как ребенка, спросил его.

— Ну нас же четверо будет, разделим на всех, — оптимистично заявил Петр.

Я смотрел в его незамутненные сомнением глаза и не понимал: он что, прикалывается? Как бы ему помягче сказать, что из аппаратуры он может взять только собственную голову?

Но Клочков не стал церемониться с ученым.

— Микроскоп — убрать, — начал он разбор коробок. — Это что? — достал следующий прибор.

— Потенциометр, — буркнул Петр.

— Убрать.

— Ни в коем случае. Если мы найдем пульт… — я пихнул Петра и тот осекся. — Найдем то, что ищем, нужно будет подключить питание и…

— Нужно будет просто связаться с Сорокиным и вызвать военных, — напомнил я ему.

— Это что? — Олег выудил из коробки блок с кнопками и проводами.

Я усмехнулся.

— Ребят, вы тут без меня справитесь, я оставлю вас, не буду мешать.

Ни тот, ни другой не обратили на меня внимания. Я не я буду, если Петр не выйдет из лаборатории действительно только с компасом.

Вернулся к деревянному дому и обрадовался, увидев второй «Ниссан». Сам удивился, с чего это вдруг жду встречи с дочкой Сорокина?

Не стал подходить к стойке секретарши, сразу поднялся в кабинет начальника. Сан Саныч сидел за столом перед стопкой бумаг.

— Влад, подойди ближе, — попросил он, поздоровавшись. Я выполнил просьбу. — Здесь документы, — сказал Сорокин. — Допуски в погранзону, разрешение на переход через границу в Монголию. Режим между странами безвизовый, пока… но я не стал рисковать. Вот официальное письмо от Академии наук Монголии и официальное письмо от монгольского МИДа со ссылками на все межправительственные соглашения. Не думаю, что до этого дойдет, но я постарался подстелить соломки везде, где только можно. Теперь самое главное. — он встал, достал из большого сейфа в углу небольшой кейс. Открыл его и поставил передо мной. — Это береги, как зеницу ока. Это спутниковый телефон — наша, советская разработка. Дозвониться можно на любой телефон в любой точке планеты. Батарея держит заряд месяц, так что тебе должно хватить. Если обнаружите пульт управления, то свяжись со мной сразу же.

— У меня один вопрос: как выглядит этот пульт управления? Что это? Стационарная установка? Или что-то другое? — я закрыл кейс, поставив на кодовом замке шифром знакомую дату — 02.08.90. Документы сложил и убрал во внутренний карман, туда, где лежал паспорт. — Так что это?

— Не жди, вы там не найдете никаких станций, ничего, что может напоминать тебе одну из наших лабораторий. Пульт управления «машиной возмездия», скорее всего, замаскирован под трехтонный контейнер. Если обнаружите, то поможете с погрузкой. Вертолет там сесть не сможет, придется цеплять тросом и вытаскивать. Сложность операции еще в том, что места труднодоступные. Раньше туда вела широкая тропа с советской территории, более или менее проходимая, но землетрясения и сход лавин закрыли это место полностью. Три мощных землетрясения подряд. Сначала в шестьдесят девятом, когда, собственно, тропу и засыпало. Но еще можно было пробраться альпинистам. После этого сильно тряхнуло в семьдесят третьем. И дальше в семьдесят шестом мощнейшее землетрясение в Китае. Отголоски дошли и до монгольского Алтая, и до советского. На этом пункте поставили крест и забыли про него. Если бы Горбачев не пообещал отключить машину возмездия, то и не вспомнили бы.

— Сомневаюсь, что интерес к этому оружию только у Горбачева и наших западных партнеров. Генерал Рохлин не зря курирует «Р. И. П.», — я не стал осторожничать, если уж мне доверяют такую серьезную тему, то вряд ли будут подозревать из-за излишнего любопытства. А мне нужно знать, какие еще есть подводные камни в этой странной организации.

— Ты прав, Влад. У генерала Рохлина свои цели и задачи, и они противоположны тому, чего добиваются Горбачев и Ельцин. Кстати, ты совершенно правильно просчитал события сегодняшнего дня. Уже известно, что почти все депутаты готовы проголосовать за принятие декларации о суверенитете. Идут последние согласования, но итог уже ясен. Ладно, считай, инструктаж закончен. Все, вам пообедать, желательно плотно. Петру в дорогу Настя уже собрала сумку еды. Его это, правда, не заткнет, но вы с Олегом умеете отключаться от ненужной болтовни. Иди, зови своих спутников обедать. Еду привезли из санатория, накрыли в комнате отдыха. И сразу в путь.

Я взял кейс и подумал, что эту вещь из рук точно не выпущу. Спустился на первый этаж. Петра с Олегом не пришлось звать, они, закончив сборы, пришли сами. Втроем направились в комнату отдыха.

Арни Слободчиков был там. Восседал за столом с видом индийского набоба. Перед ним тарелки, миски, блюдца. Но он не торопился приступать к еде.

— В чем дело, Арни? — спросил Петр.

— Здесь есть испортит-са, и рафинированный жир — есть бед, плёхо, — он отодвинул тарелку с борщом. — А здесь есть зачем поливайт салат кока-кола? — Следующей была отодвинута глубокая миска с окрошкой. — Это есть совсем холестерин, — котлеты тоже отставлены в сторону. — Калория есть вери биг… много. Вес нужно контролировать.

Мы расселись за столом и приступили к еде. Американец пододвинул к себе поближе тарелку с сыром и нарезанной кусочками копченой колбасой.

— Эх, Арни, Арни, через неделю похода ты будешь стройный, как кипарис и совсем по-русски будешь за обе щеки уминать рафинированный жир и запивать его рафинированным спиртом, — пошутил Петр, отправляя в рот кусочек сала. — За уши не оттащить будет!

Я поел быстро.

— Жду вас в машине, — сказал, не обращаясь ни к кому конкретно, и вышел. Мне просто хотелось попрощаться с Настей.

В фойе свежо, цветы уже политы. Я подошел к стойке с телефонами — секретарши на рабочем месте нет. Услышал легкую музыку, откуда-то из-за кадок с высокими фикусами донесся смех. Прошел туда и обнаружил дверь. Толкнул ее.

Комната небольшая, диванчик у стены, окно, у окна компьютер. За компьютером, как мне показалось, ребенок. Настя была тут же, в коричневом сарафане и почти школьной, строгой блузке с погончиками на плечах. Только пионерского галстука не хватает, чтобы сойти за школьницу. Я поздоровался, но она приложила палец к губам и кивнула на мальчишку за компьютером.

Я подошел ближе и остолбенел, узнав в этом, как мне вначале показалось, подростке, вокзального бомжика. Ванька-дурачок был чисто вымыт, причесан и переодет. Его пальцы летали над клавиатурой, а по дисплею ползли группы цифр.

Он иногда поворачивался к Насте, будто искал одобрения и улыбался. Я видел морщины на его лице, но все равно не мог воспринимать его иначе, чем подростка. Увидев меня, он вдруг улыбнулся и спросил:

— А ты как с чертом договорился? Он же злой, он добрых не любит.

Глава 16

Настя схватила меня за локоть и выволокла из комнаты. Я не сопротивлялся. В фойе едва не сбил горшок с растением, но успел подхватить его прежде, чем тот упал.

— Осторожнее! — строго сказала девушка. — И ты там, — она кивнула на дверь комнаты, из которой мы только что вышли, — совсем не нужен. Можешь напугать ребенка. Хотя ему уже около тридцати лет, Ванечка все равно еще дите.

— Я несколько озадачен. Тоже вижу, что он давно не мальчик, несмотря на телосложение и задержку в развитии. Смотрится как подросток лет двенадцати, но все-таки у меня такое чувство, что ему года три, — заметил я.

— В каком-то смысле так и есть, — она хотела еще что-то сказать, но не успела — зазвонил телефон.

Секретарша сняла трубку.

— Да, Жорес Иванович, он здесь. Но боюсь, толку будет мало. С компьютерами на «ты», цифрами оперирует лучше, чем словами. Нет, Жорес Иванович, психиатру еще не показывали. Я не специалист, но подозреваю, что какое-то расстройство аутического спектра…

Дальше я не слушал. Из комнаты отдыха вышли мои спутники, причем Петр громко говорил, о чем-то споря с Арни. Арнольд поверх гавайской рубахи накинул малиновую куртку с пояском под животом. Низ куртки топорщился, как балетная пачка. Брюки были кислотно-желтого цвета. На ногах, к чести американца, крепкие берцы. Хотя, надень он кроссовки попугайской расцветки, я бы не удивился. В руках рюкзак из хлипкой голубой плащевки, забитый под самую завязку. Рюкзак небольшой и совсем не походный. Не стал его расстраивать новостью о том, что ему придется нести провиант.

Сверху спустился Сорокин. Я перехватил кейс со спутниковым телефоном в другую руку и первым вышел на крыльцо. Завгар уже выгнал машину на стоянку рядом с домом.

— Ну все, ни пуха, ни пера! — Василий Иванович пожал каждому из нас руку и удалился.

Сорокин последовал его примеру.

— Долгие проводы — лишние слезы, — пошутил он и хлопнул Петра по плечу, просто пожелав:

— Удачи! Всем нам…

Я открыл багажник, подождал, пока американец втиснет свой рюкзачок, и аккуратно поставил кейс. Вернулся, намереваясь сесть на водительское место, но там уже расположился Слободчиков.

Меня и без того беспокоило странное предчувствие, раздражение то накатывало, то пропадало. Я попытался оформить это предчувствие словами — и не смог. Приторно-дружелюбный и бесцеремонный американец, отстраненный, совершенно закрытый монах, ученый, который по ровной дороге не может пройти и не упасть — этого достаточно, чтобы экспедиция превратилась в фарс.

И еще этот странный пацан со своими предсказаниями. Что он там нес на автовокзале про «закопают-откопают»?.. В моей прошлой жизни его лепет про чертей за спиной стоил таксисту жизни, а у меня, после его «сможешь договориться с чертом» случилась травма позвоночника и инвалидность. Сейчас я не мог отмахнуться от бреда дурачка, особенно, перед таким опасным мероприятием…

Американец залез на водительское место.

— Из машины выйди, — постарался сказать спокойно, но фраза прозвучала так жестко, что сам удивился. — Пересядь назад.

Слободчиков посмотрел на меня сначала с вызовом. Не знаю, что уж он там увидел в моих глазах, но тут же сник и вылез из салона. Обошел машину, хотел устроиться рядом, на пассажирском месте.

— Нет. Я сказал назад. Петр, тоже назад. Олег, ты рядом со мной. — скомандовал я так, чтобы на будущее вопросов о том, кто принимает решения, не возникало. В сложном походе, как и в армии, не может быть демократии.

— Будет угодно Дхармапале, мы любой снежный буран пройдем. Дхармапала пришлет своих коней и довезет нас до цели, — громко сказал Клочков, прежде чем сесть в салон.

— Это ты установку даешь на хорошую поездку? — Заметил скептически.

— Если Дхармапале не угодно, так и по прямой дороге под чистым небом не дойдем. Не порти карму сомнениями.

Я только вздохнул. Что ж, карма — вещь нужная, чего самому в нее плевать?

Выехав с территории «Р. И. П. а», поехал по Змеиногорскому тракту. Дальше на Красноармейский, оттуда к старому мосту. Хотя — девяностый год, новый мост еще не построили, даже не начали строить. И мост через Обь еще не старый, а просто мост. До Новоалтайска ехали более менее спокойно. Дальше выехали на Чуйский тракт и я вздохнул с облегчением.

— Все, поехали, парни! — улыбнулся спутникам, посмотрев в зеркало заднего вида.

— Ура! — закричал Петр.

Американец зааплодировал, а Клочков посмотрел на нас, как на придурков и снова «впал в нирвану». Хотя — скорее всего, просто абстрагировался от реальности через медитацию. Я бросил взгляд на его спокойное, одухотворенное лицо. Умеет человек уходить от суеты. Расслаблен, руки на животе, из пальцев сложена замысловатая фигура. Интересно, как обычный парень из Кузни стал таким вот? Что с ним случилось? Но спрашивать не стал, у каждого свои скелеты в шкафу, и у меня тоже. Особенно — у меня…

Мы выехали поздно, до десяти утра провозились со сборами. До Бийска доберемся быстро, часа за три. Дальше через Бию, мимо здания краеведческого музея из красного кирпича, по вечно ремонтируемому мосту через реку. Сколько помню свои поездки — а я по молодости часто мотался с Вальком в Горный Алтай, отдохнуть… Вспомнив друга, почувствовал себя виноватым. Так и не нашел времени не то что, встретиться с ним, но и позвонить. Приеду, придется проставляться.

Мост снова работал, что называется, «в одну сторону» в челночном режиме. Мужики в оранжевых жилетах латали асфальт. Не к месту вспомнился один из фильмов цикла «Пункт назначения». Я усмехнулся — не накаркать бы. Ладно, сейчас задача до темноты добраться до Маймы.

Но есть поговорка: хочешь насмешить Бога, расскажи ему о своих планах. Последнее время я ее часто вспоминаю. Началось с того, что Петр вдруг воскликнул:

— А я мужика знаю! Меня с ним Вовчик познакомил. Так вот, он кришнаит, и представляете, назвал своего сына Баларама!

— А как фамилия у твоего знакомого? — поинтересовался я.

— У Ивана? Обычная — Попов, — ответил ботаник.

— Попов Баларама Иванович. С головой папаша не дружит, не подумал, что ждет ребенка в школе? — впервые за всю поездку подал голос Олег.

— О, Кршна — это есть супер! — тут же включился в беседу американец. — Кршнайт говорить, господ наш Баларама старший брат, господ наш Кршна. Их вера суть есть древний, что есть в мире.

— Ну я бы не сказал так, — возразил ботаник.

Они заговорили об оккультной философии, сначала спокойно, потом заспорили, и скоро уже откровенно орали. Мы с Олегом переглянулись и без слов поняли друг друга.

Как в калейдоскопе мелькали турбазы, деревни, сельскохозяйственные постройки. Сливаясь лентой, проносились встречные машины. Несколько раз съезжал на проселочные дороги, объезжал особо разбитые участки Чуйского тракта. Возможно, к ночи мы бы добрались до Маймы, но Арни то и дело просил остановиться. То ему отлить приспичило, то живот скрутило. То он поесть захотел и полез в багажник, в свой рюкзак. Вытащил из него большой пакет со сникерсами и бутылку «Пепси». Пока он копался в рюкзаке, я не сводил с него глаз Хоть и положил кейс с телефоном подальше, но американцу не доверял, от слова «совсем» и подсознательно ждал от него любых «сюрпризов».

Ботаник, этот вечно жующий тип, даже не глянул в сторону импортных шоколадок. Грыз всю дорогу яблоки, целый пакет которых перед отъездом ему всучила Настя. Из института Лисовенко «Р. И. П.» снабжали фруктами, хранилище, как я помню, в институте было мощным, оборудованным по последнему слову техники.

Наконец, под вечер, проехали стелу с надписью «Добро пожаловать в Горный Алтай!»

— Долина свободы, — тихо произнес Олег. — В Майме заночуем или меняемся и едем дальше?

— Лучше заночевать в Майме, — предложил я. — Перекусить надо и переговорить — с глазу на глаз. И потом, Чуйский тракт — не столичная магистраль, я бы не стал рисковать с ночной поездкой.

— Я есть ночь спать, — заявил Арни и нарочито громко зевнул. — Надо остановлять мотель!

— Два мотеля, — проворчал Олег. — Ты представляешь этого негра в палатке? Он в спальник не влезет.

— Он и в палатку не влезет. Кстати, об этом и хотел поговорить, — тихо ответил я.

Съехал на обочину, вышел из машины, размялся. Петр кинулся куда-то в кусты.

— Петя, ты там в темноте не потеряйся, хоть фонарь возьми, — крикнул вслед.

— Я тут рядом и быстро, — ответил откуда-то справа ботаник.

Американец спрыгнул на землю, и тоже побежал в темноту. «Шшит!» — донеслось из кустов.

— Что будем делать с этим негром? — Олег подошел ко мне, встал рядом.

— Он этнический русский, — напомнил я.

— Да насрать, — лениво ответил монах. — Тащить с собой этого америкоса откровенная глупость. Это сразу можно поставить на всей дороге крест. — Он немного помолчал и добавил:

— Могильный.

— Я бы уже здесь его оставил, но непорядочно. Ночь, дорога. Голову свернет в темноте, потом всю жизнь совесть мучить будет. Сам же советовал карму не портить, — не удержался я от подначки.

— Есть у меня одна мысль, — Олег говорил так, будто каждое слово давалось ему с трудом — неохотно, буквально выдавливая из себя слова. — В Кош-Агаче к шаману заедем. Там договорюсь. И америкос в порядке будет, и нам себя не в чем обвинить. Ну отстал от отряда, но в пределах цивилизации и среди людей. Причем в таком месте, из которого так быстро не выбраться.

— Заметано, — я кивнул и, сунув два пальца в рот, свистнул.

Петр вынырнул из темноты с блаженной улыбкой на лице.

— Какой здесь воздух! Его же пить можно! Или ложками есть! Все-таки город портит людей, — он вздохнул.

— В машину, — скомандовал я и еще раз свистнул.

Реакции — ноль. Открыл багажник, взял фонарь и отправился на поиски, мысленно костеря американца. Тот лежал метрах в десяти от машины, растянувшись на траве, и стонал.

— Что случилось? — Спросил его.

— Я есть терять жизненный сила. — ответил американец. — А земля давать жизненный сила. Я есть делать подзарядка.

— Я есть Груд, — проворчал себе под нос. — Пошли, до Маймы доедем, там отдохнешь. Поспишь, силой от спальника подзарядишься. У тебя спальник есть?

— Что есть спал-ник? — Арни, кряхтя, встал сначала на карачки, потом поднялся на ноги. Я недоумевал: куда делась его грациозная гибкость, где молниеносная реакция? В кабинете Сан Саныча он на лету поймал упавшую кружку — у самого пола. А сейчас вел себя так, будто ему лет сто, и он никогда в жизни не занимался спортом. Вот что это? Характер хлипкий? Манипуляция? Хрен его знает, но Олег прав, дорога в горах с этим типом будет тем еще квестом!

Наконец, американец забрался в машину. До Маймы я гнал, не останавливаясь. После Маймы — большого села, фактически слившегося с Горно-Алтайском — Клочков взял на себя роль навигатора.

— Направо, метров через сто будет поворот налево. Теперь снова налево. Все, приехали.

Фары осветили закрытые металлические ворота.

— Что есть это? — Спросил американец.

— Это, Арни есть мотель, — ответил Клочков. — Только советский.

Он вышел из автомобиля, постучал в окно сторожки. В домике у входа зажегся свет, из него вышел заспанный дедок. Сон со сторожа слетел сразу, как только он увидел Клочкова.

— Олежек, сынок! — Воскликнул старый сторож, обняв нашего спутника. — Совсем забыл старика! А я вспоминал про тебя, думал, где ты сейчас, что с тобой? Смотрю, с друзьями? Ну давайте, заезжайте! Голодные поди с дороги? Хоть накормлю вас по-человечески!

Мы въехали на территорию турбазы, как потом рассказал старый вахтер, которую никак не могут отремонтировать. База принадлежит одному из бийских заводов и законсервирована недавно. Но, несмотря на общую запущенность, номера для отдыхающих вполне комфортные. Комнаты на два-три человека. Ботаник, когда я закончил осмотр территории, уже сидел в сторожке и наворачивал из алюминиевой миски рисовый суп. Тут же, заняв половину хлипкого диванчика, у столика расположился Арни. Его ужин состоял из все тех же шоколадных батончиков и колы. Поделиться со спутниками и хозяином домика ему даже не пришло в голову. Интересная диета у мужика, еще удивляется, откуда лишний вес. Но — это последнее, что меня сейчас волнует.

— Есть будешь? — спросил старик.

— Буду, отец, — ответил я, с благодарностью принимая миску горячего супа. Хлеб был свежий, не магазинный — подовый.

Старик отрезал ломоть от половины каравая и я с удовольствием втянул носом густой хлебный аромат. Олег уже спал — тут же, в сторожке. Он даже не расстелил одеяло, просто растянулся на половике, сунув под голову руку.

— Вот он всегда так, — кивнул в его сторону старик. — Я когда его нашел в горах, он едва живой был. Рысь подрала, как ушел — не знаю даже. В крови весь, худой, как скелет. Месяц его выхаживал. Сначала на кровати устроил, по человечески, а он, как в себя пришел, тут же на пол сполз и дальше как не уговаривал, он так на кровать ни разу и не лег. Спит только на твердом. И ест как птичка — орехов поклюет — и все. Ну что за еда для мужика?..

Суп был густой, наваристый, с мясом. Навернул тарелку с таким удовольствием, какого давно не испытывал от еды. В своем прошлом (будущем?) сильно не заморачивался готовкой. Заказывал доставку, питался в основном пиццей. Ну и по давней привычке вареные яйца и хлеб с маслом, а сейчас ел и сам удивлялся своему аппетиту. То ли дело в приправах? Супчик благоухал хмели-сунели, чувствовались куркума и еще какие-то, неизвестные мне, приправы.

— Спасибо, отец, — поблагодарив старика за сытный ужин, я увел своих спутников в корпус.

Электричества не было и, осветив фонарем номер, произнес:

— Сегодня последний раз спим на чистых постелях, так что рекомендую не тратить время и отдохнуть.

Ботаник свалился на кровать, как был — в одежде, и захрапел, снова включив свой «трактор». Американец, под которым жалобно скрипела кровать с панцирной сеткой, долго ворочался, но скоро тоже заснул, засопев во сне. Я лежал в полудреме, сон не шел, несмотря на усталость.

Пытался упорядочить все, что произошло со мной за последние дни. Вопросов становилось все больше и больше. И ответы на них могу дать себе только я сам.

Итак, девяностый год. Жорес Алферов в той реальности, которую я помню, был директором питерского ФТИ — Физико-технического института Академии наук. В восемьдесят девятом стал народным депутатом СССР. И вполне встроился в систему. Никакого «Р. И. П. а» в его жизни не было — и это скорее всего. Что же случилось сейчас? Почему Алферов в Барнауле? Пусть не постоянно, наездами, но руку держит на пульсе всегда — судя по звонкам.

Дальше — Лев Рохлин. Это вообще не понятно. Алферов сказал, что ему по поводу «Р. И. П» к Рохлину порекомендовал обратиться Бакланов. Бакланов — секретарь ЦК, курирует оборонку и в ближайшее время станет заместителем председателя Совета обороны СССР. До восемьдесят восьмого года он занимался космосом. Так что тема Байконура, о которой проболтался ботаник в нашу первую встречу, так полагаю, у Алферова возникла не на пустом месте.

Дальше: Бакланов — один из самых активных членов ГКЧП. Именно он летал в Форос, пытаясь добиться отставки Горбачева. И если бы не примиренческая позиция его коллег по ГКЧП — Болдина и Шенина — вполне бы смог заставить Горбачева написать заявление об отставке. Подозреваю, что именно он инициатор создания «Р. И. П.». И Рохлин здесь не зря.

Генерал Рохлин, после ранения в Афганистане, долго лечился в госпитале, а в январе девяностого переведен в Нахичевань. В Закавказье им затыкали все дыры. Самый деловой и боеспособный генерал в стране. Его кидали по всем горячим точкам. Например, он разгромил базу Мхедриони на окраине Тбилиси, причем не только без потерь личного состава, но даже не было ни одного раненого.

Горбачев Рохлина не любит. Он вообще боится и не любит военных, относится к ним с подозрением. И тема «машина возмездия» отдана Горбачевым именно Рохлину только потому, что, как я понимаю, Майкл Горби считает ее мифом. Он в самом принципе не верит в реальность этого оружия и делает какие-то шаги в этом направлении только потому, что хочет подлизать зад Западу.

Но Алферов в этой теме не зря, он бы не стал тратить время на мифы. Как и Рохлин. Есть еще Сорокин. Полковник ГРУ. Его присутствие на директорском месте в «Р. И. П.» вообще показательно.

Пока все более или менее логично. Если «машина возмездия» может быть запущена, то у генерала Рохлина — и у Бакланова соответственно — появляется такой туз в рукаве, который крыть будет нечем. Ни Западу, ни США, ни Горби, и уж, тем более, ни Ельцину, который буквально на днях выйдет на первый план.

Но в моей прошлой жизни ничего подобного в мире не случилось. Даже намека не было.

Хотя… я в первом варианте Владислава Агеева встречался с Вовчиком, и он дал мне номер московской «крутой конторы», как он тогда выразился. Значит, тема «Р. И. П.» тогда тоже была? Возможно. И, скорее всего, в том же составе. Но — что-то, видимо, не срослось. Чтобы найти пульт управления грозным оружием, не хватило чего-то. Или — кого-то. Может быть, меня?..

В общем, вопрос остается открытым: был ли «Р. И. П.» в реальной истории? Почти по классику: «А был ли мальчик?»…

Кстати, о мальчике: кто такой вокзальный дурачок, и почему этим аутистом интересуется Алферов? Еще хотелось бы узнать, каких «чертей» он увидел за моей спиной?

Глава 17

— Влад! Да Влад же! Проснись! — ботаник теребил меня за руку.

Я тут же вскочил с кровати, запутавшись в одеяле.

— Что стряслось⁈ — приготовился решать проблемы, еще не продрав со сна глаза.

— Пошли, — Петр поманил меня за собой.

Натянул штаны, надел футболку и, накинув камуфляжную куртку, босиком выбежал в холодное горное утро.

— Смотри! — глаза Петра горели восторгом, на лице написано такое благоговение, что хоть картину пиши.

Я зевнул.

— Куда смотреть? — поежился от утренней прохлады и подумал, что надо было обуться — босиком по росе не очень комфортно.

— Туда! Смотри, какой удивительный рассвет в горах! Какое волшебство создают солнечные лучи, освещая горные вершины, — прошептал Петр.

Я взглянул на горы. Синие тени на темной зелени вершин прочерчены пурпурными мазками. Светлый край неба, первые солнечные лучи и с другой стороны луна — уже размытая, почти прозрачная. Слышны птичьи трели. Соловьи? Наверное. Заслушаться можно. Где-то сбоку шумит река. Посмотрел туда — на берегу неподвижная человеческая фигура. Олег. Медитирует. Сидит на земле, сложив ноги по-восточному, руки в стороны. Его гудящий «Ом-мммм» удивительно вписывается в общую атмосферу.

Действительно, красиво, и в другое время я бы сам замер, впитывая в себя величие природы, но… Посмотрел на часы и закатил глаза.

— Петруха, время половина пятого утра. И ты вытащил меня из кровати, чтобы показать, как встает солнце?

— Влад, это романтика! — Петр надулся.

— Петр, это сырость… И это долбанутый спутник, который не понимает, что предстоит долгий путь и дополнительные полчаса сна будут вот совсем ни разу не лишними. Хорошо, что в Горном Алтае комаров нет — как класса. Сейчас бы уже до костей обглодали.

Повернулся, пошел в санаторный корпус. Через десять минут, растолкав американца (что удалось с большим трудом), вышел к сторожке. Олег был собран, подтянут, молчалив — впрочем, как обычно. Старый сторож суетился с завтраком, и я не стал отказываться. Американец снова зашуршал фантиками, расчехляя шоколадки, а вот Петр умял вчерашний супчик и отдал должное пирогам, которые гостеприимный хозяин не только выложил на стол, но еще и всучил пакет ученому. Гостинцы в дорогу, как выразился старик.

Он проводил нас и долго смотрел вслед машине. По крайней мере, пока автомобиль не свернул у перекрестка, я видел его сгорбленную фигуру в зеркало заднего вида.

Только отъехали от Маймы, Олег попросил остановиться.

— Буквально на пару минут, — сказал он.

Я остановил машину. Монах спрыгнул на землю, прошел к сухому дереву, увешанному лентами — синие, зеленые, красные обрывки ткани трепыхались на ветру. Олег достал белую ленту и повязал на ветке, с трудом отыскав свободное место.

— Попросил духов, чтобы в горах оберегли, из гор вывели, — тихо произнес он, вернувшись в машину.

Дорога — это всегда испытание на прочность. Кажется, только разогнался, поймал ритм, и тут очередной участок, изрешеченный колдобинами и трещинами. Машина подпрыгивает на кочках, ухает колесами в выбоины. Скрипят амортизаторы, что-то позвякивает в багажнике. На заднем сиденье со стонами матерится американец. Его то протяжное, то резкое «Шшит!» то и дело раздается в салоне. Романтика, чтоб ее! Асфальт не поддерживали с начала перестройки, а за пять лет горную дорогу убить вообще запросто.

От Аржан-Су доехали до поворота на Семинский мост и дальше — на Семинский перевал. Через горы перевалили почти незаметно — отрегулированный мотор «Патрола» легко урчал, не захлебывался.

На перевале невольно притормозил, наслаждаясь величием открывшегося вида. Последний степной участок перед летящими в небеса снежными вершинами. Вдалеке мелкие коробочки последнего относительно крупного районного центра перед границей с Монголией.

Перед въездом в Кош-Агач Олег махнул рукой, показывая направление. Я свернул, проехав с полкилометра, остановился у небольшого домика, стоящего на отшибе.

— К Айдеру с пустыми руками нельзя, — Олег открыл багажник, достал из своего рюкзака охотничий нож. Я такие видел только в интернете: из дамасской стали, ручка из дерева, с инкрустацией, особая двухсторонняя заточка. Долговечная и очень функциональная вещь.

— Не жалко? — спросил Олега.

— Все иллюзия, все майя, — он задвинул нож и сталь, блеснув на солнце, плавно вошла в ножны.

— Петр, остаешься в машине, и чтобы ни на шаг. Искать тебя сегодня в наши планы не входит, — предупредил я ученого. — Арни, ты хочешь пойти к шаману?

— О, иес! Я мечтать увидеть старинный рашн обрят! — возбудился американец. — Я есть собирать старинный обрят-ты…

— Легенды, сказки, тосты, — проворчал я.

— Я тоже хочу к шаману, — оживился Петр. — Шаманские практики…

Но я перебил его:

— Пока твой фонтан красноречия не включился на полную катушку, еще раз прошу: посиди пять минут спокойно. — я видел, как Петр расстроился и подсластил пилюлю:

— На обратном пути заедем к шаману еще раз, обещаю.Я рассчитываю на тебя? И ты про пироги забыл, остыли поди?

— Точно, — ботаник завозился в вещах, выудил пакет с пирогами, надкусил и замычал от удовольствия. — М-ммм… С пареной калиной! Я такие только у бабушки ел!

У шамана в избе (всегда думал, что шаман живет в какой-нибудь хижине в лесу — это как минимум) было вполне себе цивильно: телевизор, нормальная мебель, ковры на стенах, привычный с детства советский дизайн.

Шаман казался очень-очень старым. В глубоких морщинах застыла история бесчисленных переходов и ночей, проведенных у костра Глаза старика, казалось, смотрели куда-то вглубь, в какой-то иной пласт реальности.

Но поражал не он, а то, что на нем было навешано: мешочки с таинственными снадобьями, амулеты из клыков и когтей, перья, обмотанные цветными нитками. От шамана пахло дымом, сухой полынью и чем-то звериным и сладковатым. Руки покрыты шрамами, обломанные ногти на длинных пальцах темные, будто из дерева.

Тем более странно смотрелся этот персонаж на фоне чехословацкой мебельной стенки и телевизора. В советской обстановке он вызывал когнитивный диссонанс. Пожалуй, только жаровня с тлеющими углями посреди комнаты, на которой булькал котелок с дурно пахнущим варевом, органично смотрелась рядом с ним.

Сам шаман обрадовался Олегу, как родному. Он что-то сказал ему на непонятном языке, наш проводник ответил и подал нож. Глаза шамана блеснули удовольствием, но он тут же положил подарок на стол. Взял со стола мешочек и бросил горсть сушеной травы на угли в жаровне — по дому поплыл сладковатый, душистый дымок. Айдер нахлобучил на голову шапку, украшенную перьями и бусинами, взял в руки бубен, и заговорил — заунывно и гортанно — речитативом.

Американец смотрел на действо завороженно, его взгляд расфокусировался, в глазах появился стеклянный блеск. Не прекращая речитатива, шаман отложил бубен в сторону, зачерпнул из матерчатого мешка горсть грибов — я с удивлением узнал в сморщенных шляпках мухоморы — и бросил грибы в кипящую воду. После этого потянулся к ножу, достал и потрогал лезвие пальцем. На подушечке появилась капля крови.

Олег кивнул мне и первым покинул комнату.

— Надеюсь, америкоса он резать не будет? — Мрачно пошутил я, когда дошли до автомобиля.

— Не будет, — серьезно ответил он, — но вряд ли этот негр вспомнит, где он и что с ним. Не парься, на обратном пути заберем твоего америкоса. Я на теленгитском попросил шамана устроить хороший «отдых» твоему усталому другу.

— Он такой же мой, как твой, — огрызнулся я.

Достал рюкзак Арни, вернулся к дому и подвесил у дверей на крюк, вбитый в стену. Очухается, полезет за шоколадками. И потом, в Кош-Агаче, насколько я знаю, есть гостиница — успокоил я свою совесть.

Дальше ехали молча. Ну — как молча? Олег гудел: «Ом-ммм», Петр рассказывал об археологических находках, первобытно-общинном строе и процессах, происходящих в момент землетрясений. Говорил он красиво, вдохновенно и даже не замечал, что вещает, по сути, для себя любимого.

Я включил магнитолу: «Повстречались как-то раз эскимос и папуас, и сказал папуас эскимосу»… Ну нет, у меня здесь свой диалог «папуаса» с «эскимосом». Я усмехнулся, выключил музыку и посмотрел на проводника. Олег блаженствовал в очередном приступе «ома». Глянул на ботаника — тот увлеченно рассказывал самому себе о сдвиге тектонических платформ.

Границу проехали быстро. Погранцы внимательно рассмотрели бумаги и пропустили. С монгольскими пограничниками тоже не было проблем, большие печати монгольской Академии наук произвели на них впечатление. Несколько странно повел себя один из монголов. Он вперился в Олега взглядом и что-то резко произнес на монгольском. Олег понял его, я это видел, но в ответ он только улыбнулся и пожал плечами. Ответил на русском:

— Прости, не знаю монгольского…

Через пять километров от границы дорога разделялось. Одна вела на Ховд.

Ховд — обычный городок советского типа — администрация, площадь, статуя Сухэ-Батора, несколько трёх-пятиэтажных домов советского типа. Остальной городок — это юрты и глинобитные мазанки. За пятиэтажными домами где жили бывшие советские специалисты стоят несколько вилл. Там всё за глинобитными дувалами, чахлые садики вокруг двухэтажных домов. Когда-то проектировались с террасами, но поскольку ветер несёт постоянно пыль и песок, всё это застеклено.

До Ховда приятная дорога по степи, расстояние примерно такое же, как до Маймы. Около двухсот километров, если не ошибаюсь. Был уверен, что нам туда. Но Олег вынырнул из «нирваны» и сказал:

— Сворачивай направо, там, как увидишь озеро, останавливай. На берегу заночуем.

Озеро появилось уже на закате, синева воды сливалась с небом и горными вершинами. Деревья и кусты обрамляли берега, в большом количестве рос емшан — ковром устилал открытые участки.

Палатку установили за невысокими, искривленными деревьями.

— Не знаю, стоит ли разжигать костер, — с сомнением произнес Олег.

— И почему? — я смотрел ему прямо в глаза, но он отвел взгляд.

— Небезопасно, — ответил уклончиво и тут же добавил:

— С другой стороны, костер нужен. Зверья много.

— Слушай, хорош темнить, если ожидается какая-то заварушка, то будь добр, предупреди спутников. Мне из тебя что, клещами информацию вытягивать? — Я разозлился.

— Мужики, кушать подано, пойдемте жрать пожалуйста! — крикнул Петр и сам же рассмеялся своей шутке.

Он, пока мы с проводником разговаривали, уже расстелил на чахлой траве кусок брезента, выложил армейскую тушенку и вскрыл банки консервным ножом. Из термоса налил в большие алюминиевые кружки чай, разломал булку хлеба. И тут же, рядом, положил яблоки. Надо же — еще остались, я думал, что он до Бийска их все прикончил.

Ели молча. Даже Петр не заливался соловьем, видимо устал за два дня дороги. Он быстро опустошил пару банок тушенки и тут же нырнул в палатку. Через минуту послышался раскатистый богатырский храп.

Олег быстро набрал сухих веток, и скоро яркое пламя костра скрашивало вечер в предгорьях монгольского Алтая. Красные блики играли на лице моего спутника, дымок уходил вверх, в темнеющее небо.

— Дежурим по очереди, — начал Олег, но я не дал ему закончить фразу.

— Рассказывай, — потребовал резче, чем хотел, — к каким неприятностям готовиться? Начни с того, кто тот монгол на границе, который узнал тебя. И почему он задергался. Откуда ты знаешь эти места?

— Служил я тут, — нехотя ответил Клочков, — в стройбате. Восемьдесят пятый — восемьдесят седьмой. Уже перед самым дембелем прапорщик — Виталя Забродин — предложил подработать. Мы с ним дружить, конечно, не дружили, но приятельствовали. В стройбате, сам понимаешь, дисциплины особой нет, особенно здесь — в Монголии. Как себя поставишь, так к тебе и относиться будут. А перед самым дембелем заканчивали один объект… дембельский аккорд… — я кивнул. — Он мне и предложил. Хочешь, говорит, немного подзаработать? Золото надо было мыть, а потом вывезти его в Союз. Дембелей особенно не досматривали, так что прокатило бы. А у меня девчонка в Кузне, деньги нужны. Хотел сразу жениться и свой дом купить. Чтобы зажить по человечески, — он усмехнулся. — Все иллюзия… Сейчас я это понимаю.

— А тогда? — Я растянулся перед костром, опираясь на локоть, и слушал внимательно.

— А тогда я просто пахал. Небольшой прииск, на реке. Нас двое. Я и Макар Иванов, со мной служил. Виталий сказал, что с местными все договорено, и что им надо будет процент с добычи отдать. Недели две мыли, неплохо так получилось. Уже предвкушал, как домой вернусь, какие подарки Лене куплю. Как дом буду строить… или ремонтировать, если готовый возьму. Планов всяких много было. Виталий третью часть намытого песка забрал, ну мы с Макаром тоже выдвинулись — к границе. Там нас и взяли. Церэн… — я впервые видел Олега таким эмоциональным. Его лицо перекосила гримаса ненависти. — Не буду много говорить, сразу к сути. Виталий — прапор, который с местными договаривался — присвоил золото, послав местных лесом. Те нас с Макаром скрутили и в Ховд. Там у Церэна дом. Сам дом больше для понтов, забор высокий, за забором сад. Ну как сад — так, деревца чахлые. Во дворе парадная юрта хозяина, за ней — юрта прислуги. Дальше сарай. В этой сарайке яма, накрытая решеткой. Нас туда бросили.

Он умолк, лег на спину, раскинул руки в стороны и, глядя в небо, сказал:

— В горах самые большие звезды. — и тут же, без перехода:

— Нас бросили в яму и забыли — глубина три метра. Утром спускали на верёвке ведро с водой и кидали куски сухой лепёшки. Вечером обглоданные кости со стола. Макар говорит, что бежать надо сейчас — пока силы есть. Нас даже не обыскивали. Мы с ним провели ревизию: нож, ложки. спички. Два дня ступени копали — собственно, на метр-полтора надо было прокопать, чтобы до решетки дотянуться. Решетка даже не закрыта — монголы, кстати, раздолбаи в этом смысле — вообще. Мы с Макаром про собак не подумали. Ты монгольских собак видел?

Я кивнул:

— Банхары. Серьезные зверюги.

— Вот я и говорю — не подумали про собак. Они не лают, не рычат — молча начинают рвать. Одна собака может на равных биться с тремя—четырьмя волками и победить их. Но в городе они разленившиеся, заелись на хозяйских харчах. Мы ночью выбрались, луна поздно взошла. Не сразу собак заметили, уже за город вышли. Идут за нами стаей, молча. Глаза в темноте горят. Так бы может и ушли, но Макар ногу травмировал. Перелом. Идти не может, тащил его на себе. Светало, холод собачий — время осень, а я взмок, так мне жарко было. Сделали привал, я пошел поесть поискать — речушка неподалеку, рыбы в ней полно. Монголы вообще рыбу не едят… Но — нашли нас. Меня обратно в яму…

— А Макар?

— И Макара тоже. У него ногу разбарабанило. Температура поднялась. Я неделю как мог — выхаживал. Так и умер там — в монгольской яме. А я потом рабом у Церэна был, полтора года, пока сбежать получилось.

— Ничего себе, Монголия — почти советская республика, как такое вообще возможно было в то время? Власти вообще что ли никакой не было?

— Почему не было. Была… Церэн и был властью. Потом уже я узнал, что наш прапор, Виталя, попросту продал нас с Макаром — за то золото, что мы сами же и намыли… Но — дело прошлое, — лицо монаха снова превратилось в бронзовую маску.

Я больше вопросов не задавал, а он ничего не сказал. Отошел от костра на пару метров, сел в позу лотоса, взял в руки четки и загудел: «Ом-ммм»…

В костре потрескивали поленья, выбрасывая сноп искр в воздух, и светящиеся глаза зверя я сначала принял за искры.

Что-то мелькнуло на периферии зрения — сгусток тьмы темнее самой ночи. Короткий рык и стремительный рывок — белоснежные клыки, горящие глаза. Еще мгновенье — монах опрокинут на спину, порванные четки мелким горохом осыпаются в траву…

Глава 18

Тело отреагировало мгновенно. Я не успел ничего подумать, просто прыгнул на зверя. Мелькнуло: только бы не загрыз! Уже видел, как сейчас вцеплюсь в эту тварь — кем бы она ни была — и оттащу ее от Олега.

Но услышал нечто абсурдное и, погасив инерцию прыжка, кувыркнулся, растянувшись рядом.

Из шевелящейся кучи доносилось счастливое повизгивание — высокое, довольное, словно его издавал резвящийся щенок. И следом голос Олега, в котором слышалась нежность:

— Живой… Амирка мой, живой… Малыш, я думал, тебя тогда волки загрызли.

Я встал, ноги вросли в землю. Мозг отказывался складывать все это в одну картину.

— Ну, кто у меня хороший пес? Кто моя умница? Надо же, не забыл, — ворковал монах. — Хороший мальчик! Шрамов-то сколько… Верил что волки тобой подавятся! И подавились, да ведь? Амирка!

Я подошел ближе и просто стоял и смотрел, как он тискает огромного, лохматого пса.

— Весело с тобой, — проворчал я. — В следующий раз предупреждай, сколько у тебя тут домашних зверушек бегает по горам. Если ты еще кошечек любишь, то уточни — пантера, снежный барс или какая-нибудь рысь. Чтобы я не шмальнул ненароком.

Олег подошел к костру, раскинул брезент и лег — на спину, как обычно. Собака села рядом. Бросила на меня подозрительный взгляд, но, увидев, что хозяин не реагирует, тут же потеряла ко мне интерес.

— Я когда сбежал, то этот со мной увязался. Я его воспитывал сам, еще со щенков. Пока овец Церэна пас. Там пастух — старик, русский неплохо знал. Я с ним монгольский выучил. Старик совсем сухой, но не слишком старый, крепкий. С ним двое сыновей стада пасли, с невестками. Тут же юрты стояли и куча ребятишек вокруг. Я со стариком юрту делил. А у него была страстишка — любил в картишки перекинуться. Рассказывал, что раньше жил в Ховде, окончил советский техникум, выучился на фельдшера, потом в Улан-Батор переехал. Но там повздорил с партийными бонзами и вернулся на родину. Потом времена изменились, теперь вот пасёт овец. Сыновей своих назвал Энебиш и Тербиш — «тот» и «не тот» — чтобы оберечь от злых духов. А самого старика Очибатом звали. Переводится так: сильный, как гром. Так вот, я этого пса еще щенком у него в карты выиграл. Самому смешно — играли в дурака!

Я слушал Олега с интересом. Он рассказывал сухо, но так образно, что буквально видел его рассказ. Словно смотрел художественный фильм и на экране видел старого монгола. Сыновья его пасут овец Церэна, а он помогает — не помогает, но при них живёт. Лечит — хоть и всего лишь фельдшер, но плюсом знание трав и народной медицины. Этого хватает на стойбище — всех больных с соседних стойбищ к нему везут. Ещё в советское время Очибат научился играть в «дурака». Но в Монголии играть ему не с кем: во-первых, некогда сыновьям, а во-вторых, у монголов карточные игры в ходу, но очень сложные — что-то типа маджонга или го. А «дурак» вызывает у настоящих игроков пренебрежение.

Я прекрасно понял, какой радостью было для Очибата заполучить к себе Олега — русского, который играл в «дурака» едва ли не с детского сада. Олег становится постоянным партнёром по карточной игре — и всегда выигрывает. Так он выиграл щенка. Старик помогал его дрессировать, давал советы: «Ты его должен только сам воспитывать. Никому не позволяй его погладить. Кормить тоже только сам. Пока глаза не открылись, воспитывай. Сам молоко давай. Он другой человек не должен знать. Хороший араатай, видишь третий-четвертый глаз какой ясный?» — и показывает на желтые точки над глазами — единственные светлые пятна на черной мордочке щенка.

Стойбище собирается откочевывать. Сыновья с семьями снимаются, но небольшую часть стада оставляют на старом месте под присмотром деда и русского. И собак. Так проходит лето. Ближе к осени Олег позволяет старику выиграть у него в карты. Старик говорит, что «орус» поддался, но это не оскорбление — он доставил большую радость. И всё время доставлял радость, играя с ним в карты. Сказал, что собирается гнать стадо к основной отаре, а его «забудет» здесь. Скажет Церэну, что волки съели, а волков действительно много развелось. Показывает, куда и как уходить. Даёт на первое время провизию и помогает нарисовать карту. Прощается с партнером по карточным играм, теребит собаку. Банхар, хороший представитель породы монгольских волкодавов, порыкивая, все же терпит ласку старика…

— Меня когда волки во-о-он туда, — монах показывает в сторону озера и гор за ним, — загнали, он с ними сцепился, а я ушел. Не специально даже — просто так получилось. Но — солнце взойдет, ты сам все увидишь. А сейчас спать надо. Дежурство не понадобится, с моим Амиром теперь никто не подойдет и близко к лагерю. И машину спокойно оставим — никого не подпустит. Монголы точно не подойдут к тому, что банхар охраняет…

И он заснул. Пес лег рядом, вытянул лапы, положил голову на грудь хозяину.

Я заглянул в палатку. Петр поленился залезть в спальник, раскинулся поперек, натянув на себя спальный мешок вместо одеяла. Вздохнув, вернулся к машине. Всяко лучше высплюсь, чем под его паровозный храп. Разложил сиденье, вытянулся и заснул — мгновенно. Проснулся от тишины. Опустил стекло — в салон ворвалась утренняя горная свежесть. Прохладный воздух, пахнущий полынью и пылью бескрайних пространств бодрил.

Вышел из машины, размялся. Озеро спокойно — абсолютное зеркало, в котором тонут, отражаясь в водной глади, суровые вершины монгольского Алтая.

Олег уже на ногах. Он, как всегда, безмолвен и собран, как зверь, в любой момент готовый к прыжку. Зная его историю, уже не задаю себе вопросов, почему он такой. Подозреваю, что вчера наш проводник рассказал мне самую малую часть того, что ему пришлось пережить.

Посмотрел на Олега. Стоит на берегу, голый, одежда аккуратно сложена неподалеку. Расслаблен, смотрит на воду так, будто сверяет с ней свои мысли. Вдруг резко, из состояния расслабленности в прыжок. Мышцы на его спине играют от холода, но он уходит под воду с головой, чтобы через мгновенье всплыть. Плывет мощным, безжалостным кролем, который рвет идеальную водную гладь на части. Следом за ним в воду ворвался Амир и поплыл. Понимаю, после столь долгой разлуки, пес не хотел оставлять хозяина ни на минуту. Хатико монгольского разлива, йолки!

— Безумству храбрых поем мы песню, но — б-ррр! — слышу я хриплый голос Петра.

Пока я смотрел, как плывет Олег, он вылез из палатки и теперь стоял рядом, кутаясь в спальник. Вихры на голове ботаника напоминали старое воронье гнездо. Его лицо, обычно умное или растерянное, сейчас сморщилось от отвращения — к утру вообще и к раннему подъему в частности. Странно, буквально вчера он восторгался рассветом, что сейчас-то случилось?

— Нормальные люди по утрам кофе пьют, — проворчал Петр. — А ненормальные в ледяную воду лезут. Это же гарантированный цистит!

Я молча вернулся к машине, отыскал в багажнике и протянул ему термос. В очередной раз отметил, что Петр — блестящий ученый, знаток петроглифов и наскальной живописи, историю чувствует так, будто сам жил во все эти доисторические времена. И это помимо математики и физики, химии и бог еще знает чего. Подумал, что его мозг настолько занят другими реальностями и древними эпохами, цифрами, формулами, гипотезами и версиями, что на текущий момент у Петра просто не остается ресурсов. Даже не знаю, его гениальность — это дар или проклятье?

Ботаник схватил термос, налил себе чая и жадно отхлебнул. Заметил, что его бьет дрожь — со сна.

Я выгрузил из машины рюкзаки. Рюкзак с провизией отставил в сторону. Из своего выложил лишнее, кейс с телефоном уложил так, чтобы ненароком не стукнуть об скалу, чтобы не пострадал, даже если рюкзак упадет с высоты. знал, что корпус бронированный, но все же…

Олег вылез из воды, растерся жестким полотенцем. Когда он подошел к нам, я уже закончил со своим рюкзаком. Петр, ворча, перебирал вещи в своем.

— Петр, палатку не волочи по земле, — советую напарнику.

— А?.. Да, конечно, — ботаник лихорадочно сминает ткань, пытаясь запихнуть ее в чехол.

Я молча забираю у него палатку и сворачиваю сам. В воздухе висит почти осязаемое напряжение. Олег своим молчаливым презрением к любой нерасторопности давит на Петра, а тот из-за этого тупит еще больше. Он роняет ложки, собирает их и снова роняет. Не может найти свой спальник, в который только что кутался. Когда начали раскладывать по рюкзакам еду, возникла «проблема».

— Это что? — голос Олега тихий, но острый, как лезвие бритвы.

— Ну, горошек, тушенка, шпроты. Еще там консервы разные, — Петр перебирает банки.

Одна попадается с ключом. Ботаник отворачивает крышку, пальцами выуживает шпротину и бросает ее в рот. Проводник только закатывает глаза. Я усмехаюсь: похоже, «дзен» нашего монаха трещит по швам после общения с Петром!

— Нам же нужны силы для исследований, значит, надо хорошо питаться. А умственная работа сжирает такую прорву энергии, что восполнить ее очень сложно, — не отвлекаясь от шпрот, добавляет ботаник.

— Дорога займет максимум день, — чеканит Олег. — Это не месячная экспедиция. Лишний грамм за спиной будет действительно лишним. Сушки, гречка, сухари, вода. Все.

Он сложил банки обратно в рюкзак, убрал все в багажник. Ботаник смотрел на все это с таким выражением на лице, будто проводник отобрал у него страховочный трос. Впрочем, так оно, некоторым образом, и было. Я, конечно, понимаю железную логику Олега, но и ботаника мне чисто по человечески жаль.

— Амир! Сторожить! — приказал монах банхару.

Тот посмотрел на него тоскливым взглядом. Олег присел рядом с псом и, потрепав руками его морду, тихо сказал:

— Я вернусь! На этот раз обязательно вернусь, малыш, — он встал. Пес заскулил, но не сдвинулся с места.

Рюкзаки, наконец, готовы. Олег со своим легким вещмешком. Мой рюкзак плотный, обтекаемый. Рюкзак Петра торчит углами, на лямке болтается карабин с кружкой, а сбоку пристегнут походный штатив в чехле, с которым ботаник не захотел расстаться, несмотря на требования проводника.

Олег без лишних слов разворачивается и первым ступает на едва заметную тропу, уходящую в заросли осины и можжевельника.

Я кивнул Петру:

— Пошли, профессор, впереди самое интересное.

Он поправляет очки, нервно проверяет, застегнут ли его рюкзак и неуклюже следует вперед. Я иду за ним. Ставить этого ботаника замыкающим и потерять его — одно и то же.

Тропа каменистая. Где-то высоко в небе парит орел, черная точка на фоне бездонной синевы. А под ногами хрустит щебень, с треском лопаются пластинки графита, и озеро смотрит на нас своим холодным, бездонным оком. Такое чувство, что во всем мире никого нет. Только мы трое. Молчаливый монах, рассеянный ученый и я. И орел над нами…

— Олег, а что за ерунда была на автовокзале? Что за техника боя? Почему я видел орла? — крикнул я.

— Побереги дыхание, — посоветовал Олег. — А орел — я не знаю. Что-то получилось. Как те фантомы, что живут в том месте, где мы скоро окажемся.

О них я забыл, хотя в «Р. И. П. е» предупреждали об аномалии. Ну что ж, проверим этот «домик с привидениями» на прочность. Вдруг подумалось, что я слишком самонадеян, и эта пустошь проверяет сейчас на прочность нас — еще до того, как мы сделаем первый серьезный шаг.

Тропа пошла вверх, становясь круче и каменистее. Пару раз ботаник оступился, в мою сторону покатились мелкие камни. Воздух, еще недавно пахнущий озерной сыростью и полынью, стал сухим, смолистым, хвойным. Осина и можжевельник сменились низкорослыми, корявыми лиственницами, цепляющимися за скалы. Их стволы изогнуты постоянными ветрами, ветви, увешанные голубоватым лишайником, покачиваются, будто шепчась о чем-то своем, вечном.

Дышать стало тяжелее. Даже не столько от высоты, сколько от нарастающего ощущения древности и отчужденности этого места.

Шли молча. Даже Петр молчал, тяжело пыхтя передо мной. Его рюкзак скрипел и позвякивал. Железная кружка, пристегнутая к нему, порой стукалась о камни и жалобно звякала.

Олег шел первым, легко и бесшумно, как призрак. У самого подножия скального выступа я увидел несколько конусов. Камни складывались один на другой поколениями, и образовывали рукотворные пирамидки. Самая высокая была метров пятнадцать высотой.

— Ах, ну это же просто потрясающе! — С ботаника тут же слетела вся его утренняя депрессия. — Я не могу сдержать волнения! — Он оживился и, обогнав Олега, пошел первым. — Обычно обо не делают группами. Это не обо, это что-то другое! Конусовидное сооружение в центре вы видите? Так камень на камне — и к небу. Просто гениально! Вы понимаете, в чем феномен? — Спросил Петр, ни к кому, конкретно не обращаясь. И сам же ответил на свой вопрос:

— Это не просто груда булыжников, нет-нет-нет! Это уникальный сплав истории, это палитра культов, наслоившихся за столетия! Представьте себе, вот здесь, — он уже подбежал к центральному конусу и положил ладони на камни, — на этом самом месте, проходили обряды в честь великого Чингизхана, или другого правителя. Чествовали батыров, чьи духи стали хранителями этого места! И все это под сенью вечного культа гор — этих величественных исполинов!

— У тебя будет шанс познакомиться с хранителями этого места. Лично. А сейчас отойди, — Олег с усмешкой смотрел на ботаника.

Тот отступил, но не замолчал, продолжая восторгаться:

— И самая изумительная метаморфоза! — Он повернулся, полный жажды донести эту «красоту» до меня-примитивного. — Изначально это был не объект поклонения, нет! Это был алтарь, помост, инструмент. Своего рода слуга культа. Но, время… О, это время все стирает и переплетает! Неграмотные кочевники, для которых сам герой стал полузабытым мифом, стали поклоняться не ему, а этим вот камням. И они вобрал в себя все: и славу предков, и мощь гор, и дух самой этой суровой земли! Это сооружение стало воплощением, фокусом для всех верований!

— Петруха, так красиво о куче камней мне еще никто не рассказывал, — я рассмеялся.

— Меня здесь чуть волки не сожрали, — буднично произнес Олег, укрепляя веревку вокруг вросшего в землю валуна.

Петр, хлебавший из фляжки воду, поперхнулся, закашлялся.

— Они меня сюда специально загоняли, — так же буднично продолжил монах. Он укрепил веревку, подергал ее, проверяя, прочно ли держится и не соскользнет ли от резкого рывка. — Стая вышла на след. Амир кинулся на них, отвлекая. Я бежал — сюда, — он похлопал рукой по камням и начал быстро взбираться, не прекращая рассказа. — За спиной свара, визг, рычание. Два волка отделились от стаи и ко мне. А я без сил уже. Начал карабкаться вверх. Они за мной — с камня на камень. Уже простился с жизнью, смотрел на них сверху. А они на меня снизу — глаза желтые, голодные. Уже даже и страха не было. Только пустота. Она всегда приходит, когда понимаешь что все — кирдык. И тихая злость — на себя самого. — Он встал на ноги, на самом верху пирамиды. — Давайте сюда.

— А что потом было? — Спросил я.

— А потом я сделал шаг назад и — провалился. — И он действительно провалился куда-то под камни.

Каменный конус даже не шелохнулся. Я поторопил Петра и быстро взобравшись вверх, натянул веревку, другой конец которой уходил в темное отверстие на вершине.

— Простите, я увлекся, — задыхаясь, выдал ботаник. — Это просто восторг. А тут такая трагическая история… Моя научная экзальтация была неуместна, теперь-то я это понимаю. Куда дальше?

— Туда. Лезь, я подстрахую. Олег, принимай нашего умного друга, — крикнул вниз.

— Давай! — Ответил он откуда-то из темноты.

Ботаник натянул перчатки и осторожно, свесив ноги вниз, оттолкнулся.

— Веревку держи, идиот! — Закричал я, но было уже поздно.

Из черного лаза донеслись крик и звук удара.

Глава 19

Быстро сиганул вниз, веревка натянулась под моим весом. Ноги коснулись дна через пару секунд. Невысоко — метра три. Стою на чем-то мягком. Фонарь Олега освещает стены колодца и ученого. Петр стонет, сидя на куче истлевшего тряпья.

— Кажется, я расшибся, — прошептал он.

— Обо что, стесняюсь спросить? Я тебя, считай, поймал, — Олег посветил на Петра фонарем. — Тут высота ни о чем. Веревку я для тебя спустил, мы с Владом бы и так спрыгнули. Ну и назад выбираться пригодится.

— Прошу прощения, это досадное недоразумение выбило меня из колеи, — Петр виновато посмотрел на проводника.

Я присел рядом с ним на корточки и жестко сказал:

— Слушай сюда, скалолаз херов. Приземление ты провалил, дальше опасный участок пути. Я отвечаю за твою жизнь. Чтобы ни шагу — ты понял — ни шагу, ни полшага без моей команды. Ферштейн?

— Реально достал уже, даже меня, — поддержал Олег.

— Да понял, понял, — Петр встал, отряхнул налипший сор.

— Командуй, проводник, — кивнул Олегу.

Адреналин бурлит в крови, все-таки стрессанул из-за ботаника серьезно. Фонарик на каске выхватывал каменные стенки колодца. Включил большой фонарь. Впереди черное пятно лаза.

Идем гуськом. Согнувшись. Высота коридора метра полтора — не выше. Петр пару раз задел головой свод, ойкнул. Хорошо, в каске. Подумалось, что таких людей, как на ученый, надо держать в коробке с ватой или в колбе. Не человек, а тридцать три несчастья. Как он еще не убился? Угробить может все на свете — кроме техники, со своей аппаратуры он пылинки сдувает.

Потолок становится выше. Темнота такая густая, что свет фонарей будто выедает в ней короткий, жалкий тоннель, который тут же смыкается за спиной. Под ногами хрустит мелкий щебень, каждый шаг отдается гулким эхом, будто мы идем по костям. Что, быть может, недалеко от истины.

Воздух тяжелый, влажный. Пахнет вековой пылью и камнем, который никогда не видел солнца. Вещмешок на спине Олега — единственный ориентир. Свет фонарей выхватывает только камень, камень и камень…

Внезапно проводник замирает и поднимает сжатый кулак. Я остановился, сначала придержав идущего впереди Петра за рюкзак. Стоим, затаив дыхание. У ботаника срывается прерывистый выдох. Проняло, надо же! Я думал ему интересно абсолютно все. Безграничная любознательность — его жизненное кредо. Кажется, встреться он с самим дьяволом, то вряд ли испугается, скорее кинется изучать его, ибо «неизвестное науке явление».

— Тише… — шепот проводника как пар из клапана. — Рюкзаки сюда.

Снимаем рюкзаки, передаем Олегу. Он точным движением бросает их вперед, примерно на полтора метра. Свой вещмешок тоже отправляет следом за нашими.

— Дальше шаг в шаг, прижимаясь спиной к стене… Тут яма. Я в прошлый раз сюда угодил, незнаючи.

— Такого слова нет, — почему-то тоже шепотом произнес ботаник. «Незнаючи» — неправильно. Правильно — не зная.

Олег удивил:

— Не знаючи — просторечная разговорная деепричастная форма глагола «знать», умник. — Он посмотрел на меня и добавил:

— Педагогический. Филфак.

Проводник делает осторожный шаг в сторону, и только теперь я замечаю, что ровный пол перед нами обрывается. Черная, идеально ровная впадина.

Обходим эту черноту, почти вжимаясь в холодную, шершавую каменную стену. Мелкий камень осыпается со стены, попадает за воротник, но почесаться нет никакой возможности — все внимание на ноги. Пару раз поддержал Петра, когда тот потерял равновесие.

Рука с фонарем опустилась, луч скользнул вниз, в эту черную пасть. Не просто яма, не просто провал в земле. Дно усеяно ими. Белесыми, желтоватыми от времени, аккуратными полусферами. Черепа. Десятки. Може, сотни… Меж ними хаос из костей — ни одного целого скелета. Все разбросано, перемешано, как скорлупа после пира. Отвожу луч, но картина уже врезалась в память. Это не просто ловушка, это — место казни.

— И долго ты здесь просидел? — тихо спрашиваю Олега.

— Не очень. — коротко ответил он, но, помолчав, все же добавил:

— Как видишь, сдохнуть не успел. Ни от жажды, ни от голода.

Наконец, добрались до рюкзаков на другом краю ямы.

— И все-таки, как ты выбрался? — Я не мог представить, что пережил Олег Клочков, оказавшись на этом «кладбище».

— Там еще один выход. Скорее, даже, нора. Ведет в логово какого-то крупного зверя. Местами пришлось прокапываться, но мне повезло, не было каменных завалов. Потом из логова — оно, кстати, давно заброшено, выбрался на воздух.

— Чем копал? — влез в разговор ботаник.

— Ими, — лаконично ответил Олег, кивнув назад.

«Кто ты, Олег Клочков?», — в который раз подумал я. И мне было непонятно, как после таких «приключений», ему удалось сохранить рассудок.

Коридор будто выдавил нас наружу. Свет фонаря, который все это время бился о тесные стены, вдруг метнулся вверх, в пустоту. Помещение было без окон, но свет откуда-то проникал в этот мрачный зал. Вместо стен — грубо вырубленные скалы. Посредине колонны, украшенные сложной резьбой. Каменные, массивные, как стволы вековых деревьев. За ними — алтарь. Тишину пробивает звук падающих капель. Будто капает на мозги: кап… кап… кап…

Ботаник восхищенно замирает — на минуту — и тут же бросается к колонне с восторженным криком:

— Это просто чудо!!! Это открытие!

Успеваю схватить его за рюкзак и притянуть к себе.

— Ты, чертов исследователь, жить хочешь? — процедил сквозь зубы.

— Хочу, — виновато понурился ученый.

— Ни шагу от меня! Путь тут тебе хоть Менделеев с Эйнштейном привидятся — ни шагу, слышал? — Со злостью произнес я, хотя, честно говоря, хотелось уже врезать ему как следует

— Не задерживаться. Дальше, — голос Олега срезает любое любопытство, как нож.

Мы движемся дальше, вдоль колонн, и наши шаги кажутся кощунственно громкими в этой давящей тишине. Олег снова вскидывает руку:

— Замрите. Ни звука.

Из-за колонн вышла группа монахов. Серьезные, непроницаемые лица, смотрят в пол, взгляд невозможно поймать. Темные, бордовые одежды развеваются, как на ветру, хотя движения воздуха нет вообще. Босые ноги неслышно ступают по полу. Идут ровным, неспешным шагом, словно совершают круговую медитацию. Ни звука, все происходит в оглушающей тишине, единственный звук: «кап… кап… кап…». Они идут прямо на нас. Возглавляющий группу монах поднимает взгляд и смотрит прямо Олегу в глаза. Мне показалось, с вопросом. Олег склонил голову, монах ответил ему таким же поклоном. Я достал из кармана прибор ночного видения, поднес к глазам — никого.

Петр дернулся, готовясь отпрыгнуть с их пути.

— Не двигайся, замри, — прошипел ему в ухо.

Мой шепот прозвучал как удар хлыста. Монахи вдруг стали рассеиваться. Как дым. Как мираж на жаре. Первый почти упирается в Олега и вдруг его контуры начинают дрожать, расплываться. Он превращается в легкую, слегка мерцающую дымку и просачивается сквозь него. Сквозь нас всех, не задевая. За ним следующий. И следующий. Я почувствовал ледяное дуновение, пронизывающее до костей. Ни звука, ни запаха. Ни монахов. Будто их и не было вовсе.

Олег тихо сказал:

— Можно идти дальше, они уже не вернутся.

— А если бы вернулись, то что? — поинтересовался я.

— То пришлось бы объяснять, зачем мы здесь, — совершенно буднично ответил проводник.

— Что это вообще было? И почему монах тебе поклонился? — спросил Олега.

— Потому что я поклонился ему, — ответил проводник, но я был уверен, что здесь что-то не так.

— Голограмма? — выдвинул предположение ученый.

— Я бы сам ухватился за такое предположение, звучит логично, но, что более важно, успокаивающе, — я хлопнул ботаника по плечу. — Но… посмотри на стены. На пол. Ничего тут нет, ни проекторов, ни проводов. Только камень, вода и вечная сырость. Да будь здесь какая-нибудь техника, это было бы большим чудом, чем какие-то фантомы.

— Кстати, да, свет, — пробормотал Петр.

— Ты прав, — согласился с ним. — Я водил лучом по тому месту, где они шли — свет не преломлялся.

— Все, мужики, заканчиваем разговоры, — Олег обернулся к нам. Его лицо сейчас было таким же отрешенным, как и у призраков, что рассеялись перед нашими лицами. — Сейчас просто стойте и ждите меня.

Он снял с плеча вещмешок, пошарил в нем рукой и, словно фокусник, достал из него предмет, судя по цвету, вроде бы бронзовый. В центре утолщенная рукоять, края — загнутые на манер детской погремушки лучи. Ваджра, тут же услужливо подсказала память.

Бросив вещмешок на пол, он, с ваджрой в руке, сделал шаг к алтарю, другой — и будто переключился. Движения стали точными, как часовой механизм. Он не идет, он… просчитывает. Замирает. Смотрит под ноги. Делает короткий, отмеренный шаг. Потом резко перепрыгивает на следующий участок пола, чуть левее. Словно пол под ним — шахматная доска, и только он один знает правила этой игры.

Я наблюдал за ним, затаив дыхание. Каждый нерв был натянут до предела. Олег обернулся. Его лицо в блеклом свете этого места казалось незнакомым, будто высеченным из того же камня, что и стены этого проклятого места. Всего на миг замер и дальше…

Он будто шел по канату над бездной. Он даже не шел — скользил, замирал. Потом делал резкие, прерывистые перебежки. Прыжок влево. Два коротких шага вперед. Длинная пауза. Шел, вычисляя невидимую геометрию смерти под ногами. Неверный перенос веса. Плита под его левой ногой с тихим щелчком осела, накренилась. Ледяная стрела прошила позвоночник, я непроизвольно рванулся вперед, но теперь Петр вцепился в меня мертвой хваткой.

Олег сделал отчаянный рывок вперед. Качнулся. Руки взметнулись, балансируя. Устоял. Сделал шаг. Я выдохнул — успел! Плита за его спиной рухнула вниз. Эхо прокатилось по залу — насмешливое, голодное…

Проводник сделал глубокий вдох — и двинулся дальше. В ярком свете фонаря было видно, как напряжены его плечи. Теперь его движения стали еще медленнее, еще точнее.

До алтаря проводник шел минуту. Может две — от силы. Но мне показалось, будто прошла вечность. Взмах рукой — ваджра встает в отверстие на алтаре.

Возвращается быстрым, но уже спокойным шагом, будто идет по проспекту. Никаких прыжков и отступов вправо-влево.

— Все, можно идти дальше! — он закинул на плечи вещмешок, посмотрел на нас с Петром и вдруг улыбнулся — впервые за все время нашего знакомства.

— Это еще ничего, я когда тут первый раз шел, мужики, реально едва не обделался со страху! Увидел ваджру — тогда я не знал, что это такое. Какой-то ритуальный предмет, думал из золота… Мне вообще от золота одни проблемы… — он нахмурился, и дальше говорил уже с обычным отрешенным видом. Ни намека на недавнюю улыбку, взгляд обычный для него — бесстрастный. — До алтаря дошел спокойно, а вот назад не смог вернуться. Дня три пытался добраться до выхода. До сих пор удивляюсь, как жив остался.

— Кому суждено быть повешенным, тот не утонет, — с пафосом изрек Петр и с сожалением посмотрел на алтарь.

Я понимал, что его исследовательский зуд пройдет не скоро. Вот уж кто развернулся бы в горном монастыре на всю катушку! Причем, как понимаю, интересовали нашего ботаника вовсе не тайны чужого культа, а призраки. Или фантомы — как угодно.

Запах плесени слабеет. Воздух становится суше. В лицо дует слабый ветерок с примесью аромата хвои. Впереди — прямоугольник серого, затянутого паутиной, дерева. Дверь. Олег толкает ее плечом. Я помогаю ему. Со скрежетом открывается. Вываливаемся наружу. Наконец-то можно вдохнуть полной грудью!

Отошли на несколько шагов и я оглянулся. Ничего, взгляд уперся в поросшую лишайником каменную плиту над входом. Сверху это место должно выглядеть как обычный горный склон.

А вот картина внизу уже другая. Предстоит спуститься в небольшую, замкнутую со всех сторон, долинку. И посреди этого, забытого Богом, места следы уже другой человеческой деятельности. Но — не менее мертвой, чем за спиной: пара вагончиков, контейнер для перевозки грузов, какие используются на ЖД и бетонка, которая упирается в гору.

Спуск прошел спокойно. Олег знал это место, как свои пять пальцев. Идти за ним легко, все равно что спускаться по лестнице.

— Все. Пришли, — Олег бросил вещмешок на землю и сам сел рядом.

Я осмотрелся.

Справа два вагончика. Когда-то, наверное, они были синими или зелеными, сейчас ржаво-бурые. Но стекла на месте. Рядом трехтонный контейнер, с заклиненным намертво замком на ржавых дверях. Такое чувство, что это место покидали в большой спешке и постарались навеки забыть о нем.

Вокруг — свалка истории: груда мусора, уже поросшая травой, но угадываются остатки бочек из-под горючего. Бесформенные остатки инструментов. Груды щебня на бетонке. Дорога упирается в гору, высотой с трехэтажный дом. Камни давно поросли кустарникам, деревьями. Следы обвала, схода лавины или землетрясения, навсегда запечатавшие это место.

Петр остановился, окидывая взглядом эту унылую картину. Молча повернулся к контейнеру. В его глазах нет разочарования, только холодная, сосредоточенная оценка. Мне почему-то подумалось, что те, кто был здесь до нас, покидали это место в спешке и — явно не по своей воле.

Я думал, ученый первым делом займется контейнером, но Петр кинулся к вагончикам, бросив на бегу:

— К контейнеру не подходите. Он может быть заминирован. А может быть нет.

Я иду с ним. Дверь с вырванными петлями висит криво. Внутри — запах тления. Свет едва пробивается сквозь пыльные окна. Ржавые кровати, на них груда истлевшего тряпья. По центру стол, просевший посредине. На нем — древняя рация, вся в паутине и окаменевших потеках. Под вешалкой горка рвани, когда-то бывшей одеждой.

Ботаник быстро окинул взглядом обстановку и пулей вылетел из вагончика. Во втором он задержался дольше.

Второй вагончик сохранился чуть лучше. Петр толкнул дверь, она с грохотом ударилась о стену. Длинный стол из нержавейки. На нем битое стекло, провода. В углу металлический ящик для инструментов, покрытый ржавым налетом и пылью. Петр с силой дергает крышку, та нехотя, со скрипом, поддается. Внутри ящика плоский предмет, аккуратно обернутый в промасленную ткань, поблекшую, но не тронутую гнилью.

Ботаник быстро разворачивает ее, но следующий слой — фольгу — снимать не спешит. Выходит из вагончика, прижимая находку к груди.

Олег, пока ждал нас, успел развести костер. Над ним, в котелке, закипала вода. Но вдруг я замечаю то, чего раньше не видел.

Волосы на лысине монаха начали отрастать. Они странного цвета. Светлые, почти белые. Не сочетаются с черными бровями и угольно-темными глазами. И вдруг я понял: он не блондин, это — седина. В армию он пошел после института — года в двадцать три. Отслужил в восемьдесят седьмом. Сейчас девяностый. Значит, ему не больше двадцати восьми лет. А волосы как у глубокого старика.

Сам он сидит на траве, подняв лицо к солнцу. В его позе — абсолютное, животное спокойствие. Кто же ты такой, Олег Клочков, на самом деле?

Петр сел рядом с ним, сунул сверток за пазуху и только потом подтянул рюкзак. Выудил оттуда нож. Из кармана достал банку тушенки, быстро вскрыл ее и вывалил мясо в котелок. Вот ведь жук, протащил все-таки консервы, несмотря на строгий запрет проводника!

— Зря. — лениво произнес Олег. — Сначала чай надо было заварить.

Но ботаник его не слушал. Он достал мешочек с гречкой и бухнул следом.

— Тоже зря. Сначала гречку бы сварил, потом добавил бы тушенку, — прокомментировал Олег.

— Ни о чем. Еда — она и в Африке еда, — я присел рядом с ученым. — Рассказывай, что у тебя там?

— Дневник Виктора У. Это ключ к машине возмездия. — Петр вдруг потерял свою обычную словоохотливость. Он достал из второго кармана шпроты и, отвернув крышку, принялся бросать в рот одну за другой. Больше он не добавил ни слова, я тоже не стал спрашивать.

В любом случае к этой теме еще вернемся.

Глава 20

Не стал мешкать, достал из рюкзака спутниковый телефон и позвонил Сорокину. Он ответил почти мгновенно. В трубке раздался ровный, лишенный всяких эмоций, голос:

— Сорокин слушает.

— Цель найдена, — так же ровно доложил я.

— Принято. Оставайтесь на линии. Уточним координаты. Полетное задание для вертолетчиков будет через пару минут.

Я ждал недолго.

— Влад, координаты подтверждены. Вертолет вылетает. Через два часа будет на точке. Вернетесь с вертолетчиками. — Сорокин помолчал и совсем другим тоном поинтересовался:

— Наш гений цел?

— Почти, — ответил я, ухмыльнувшись и отключился.

Все. Считай, дело сделано. Вдруг почувствовал зверский голод. Простой аромат гречневой каши показался верхом гастрономической роскоши. Сглотнул слюну и, спрятав чемоданчик в рюкзак, подсел к костру.

Петр уже поел, впрочем, он всегда делал это быстро. Я взял миску и наложил каши. Тушенка действительно разварилась на волокна, но все равно очень вкусно. Только опустошив миску, понял, что каша совсем не соленая. Забавно, сейчас это показалось мне такой мелочью…

— Влад, ты не против, если я добью? — спросил Петр, заглядывая в котелок.

Мотнул головой, мол, давай, не стесняйся. Пока он ел, мыл посуду, перекладывал вещи в рюкзаке, проводник поманил меня за собой к вагончикам.

— Влад, переговорить надо, — тихо, чтобы не слышал ученый, сказал он. — Есть тема.

Я кивнул.

— Я тут долго отирался, считай до мая месяца. Зима у нас длинная, так что обшарил здесь все. Кстати, запасы нашел, консервы, еще кое-что. Так и выжил. Пойдем, покажу. Рюкзак возьми.

Вернулись быстро. Петр еще возился со своими вещами.

Олег поднял вещмешок, закинул его за спину.

— Все, мужики, я свою часть контракта выполнил, — он подал мне руку.

— Ты не с нами? — вопрос задаю для проформы, понятно, что у кого-то в Монголии остался перед Олегом «должок», который он обязательно стрясет.

— Собака заждалась. — Олег улыбнулся — второй раз. Лицо его, обычно суровое и отрешенное, вдруг стало почти мальчишеским. — Передай Сорокину, что машину я забрал в счет оплаты. Больше он мне ничего не должен.

— Ну, бывай. — пожимаю его сухую, крепкую ладонь. — До встречи!

— Это вряд ли. Прощайте — так будет правильнее, — он хлопнул ботаника по плечу, махнул мне рукой и начал подъем.

Двигался быстро, легко, как зверь, знающий эти тропы. Я провожал его глазами, пока он не пропал за скальным козырьком, скрывающим от посторонних глаз вход в древний монастырь.

Слышался нарастающий гул вертолета. Я смотрел в небо, ожидая, что он вот-вот появится из-за горного хребта. Но он показался из-за осыпи, закупорившей долинку. Махина МИ-26 вынырнула стремительно, грохот заложил уши. На панели спутникового телефона загорелся зеленый огонек.

Снимаю трубку, прикладываю к уху, кричу через шум:

— Прием!

В трубке спокойный голос командира:

— Двенадцать-пятнадцать. Вас вижу. Обозначьте объект.

Петр прыгает возле контейнера, машет руками. Показываю на него рукой.

— Обозначил. Видите?

Грохот винта оглушает, превращая мир в вибрирующую бурю.

Я бросился к контейнеру, по его бокам на высоте двух метров приварены петли. Подпрыгиваю, хватаюсь за первую карабинную скобу стропы, защелкиваю ее. Вторую цепляю вслепую — ветер не дает открыть глаза. Скоро все четыре стропы были закреплены.

Мы с Петром, подхватив рюкзаки, нырнули под брюхо вертолета. Сверху сбрасывают средство для эвакуации, устраиваю Петра на носилках, как пострадавшего, застегиваю ремни и даю отмашку. Стою, готовый кинуться на помощь, если этот ученый чудила вдруг умудрится и оттуда сверзиться. Но нет — Петр благополучно оказался на борту.

Пара мгновений — и на землю падает тяжелый трос. Обматываю вокруг бедра и предплечья, даю отмашку. Меня резко дергает с земли — и я вваливаюсь в темное, гулкое нутро вертолета. Меня тут же хватают за куртку и люк захлопывается. Сажусь на скамью и… вижу кислое лицо Арни. Американец смотрит на меня мутными глазами, но тут же клюет носом, засыпая. Петр показывает мне большой палец, улыбаюсь ему в ответ.

Камни, завал, долинка — все стремительно уходит вниз. Я посмотрел на американца и ухмыльнулся: в принципе, можно считать задачу выполненной.

Через два часа были в Барнауле. Вертолет завис над асфальтированной площадкой, за лабораторным зданием «Р. И. П.». внизу, не обращая внимания на ветер и пыль, ребята в камуфляже ловят груз, хватаются руками за ребра жесткости и наваливаются всем весом — чтобы погасить колебания. Слышится металлический лязг — отцепляют карабины. Контейнер, наконец-то, с глухим стуком встает на землю. Его мгновенно окружает оцепление. Вертолет приземляется, мы с ботаником с трудом расталкиваем американца и первым выпихиваем его из вертолета. Следом спрыгиваю сам и помогаю спуститься на землю Петру. Вертолет взмывает вверх, рев двигателя меняет тональность.

С Арнольда Слободчикова мгновенно слетает сон. Он быстрым шагом, едва сдерживаясь, чтобы не перейти на бег, бежит к контейнеру. Но оцепление останавливает его. Я закинув на плечо рюкзак, наблюдаю, как Сорокин в сопровождении людей в строгих костюмах (среди которых с удивлением узнаю того самого «пастора» — подполковника Блохина, что наблюдал за мной и Клочковым в Железке) направляется к контейнеру.

Настя, серьезная, с косой, уложенной короной на голове, в деловом пиджаке и строгой юбке, с фотоаппаратом в руках. Девушка едва скользнула по мне взглядом и переключилась на контейнер. Сфотографировала. Еще раз. И еще.

Военные кувалдой сбивают заклинивший замок, распахивают двери — за ними еще одни. На вторых дверях контейнера сложный кодовый замок. Человек в камуфляже — я его раньше не видел — подошел к замку, открыл разъем, подключил к нему небольшую коробочку. Дисплей засветился зеленым. Специалист набрал ряд цифр, внутри контейнера щелкнуло, послышалось мягкое гудение. Дверь отъехала в сторону и…

Ужас на лицах «комиссии» невозможно описать культурно, у меня на языке вертелось нецензурное слово, но я промолчал. Однако Блохин, с которого слетела вся его ханжеская светскость, заорал:

— Да вы что тут, совсем о***ели⁈

Контейнер был под завязку забит человеческими костями, они водопадом хлынули на асфальт, один череп откатился к американцу под ноги. Арни Слободчиков, до этого мгновенья едва не прыгавший от нетерпения, с криком «шщит⁈», отскочил прочь.

— Это точно тот самый контейнер? — Голос Блохина дрожит, он едва сдерживает ярость.

— Вот свидетель, — кивает на американца Сорокин. — Все на глазах международной общественности сделали. Но, Коля, ты можешь слетать туда-обратно, за четыре часа сам все на месте проверишь, ручками, так сказать, пощупаешь. Мне скрывать нечего.

Настя, закончив фотографировать, ушла.

Тем временем подготовили акт, присутствующие расписались под тем, что «контейнер не был вскрыт; долгое время простоял под воздействием перепадов температур, воздействием осадков; секретный кодовый замок марки ЭТЦ не вскрыт; контейнер заполнен останками неизвестного происхождения, среди которых пульт управления объектом не обнаружен»…

— Какой «не обнаружен»⁈ — Заорал Блохин. — Надо проверить, может он под этими костями!

— Пожалуйста, проверяйте, — Сорокин усмехнулся так, как, наверное, мог бы усмехнуться сам дьявол и жестом пригласил Николая Ивановича к жуткому «кургану», вывалившемуся из контейнера. — Проверяйте, — растягивая гласные, произнес он равнодушо.

Блохин с американцем переглянулись и начали разгребать эту кучу, отбрасывая в сторону кости.

— Ветров! — Сан Саныч окликнул одного из стоящих в оцеплении. — Принеси товарищам шанцевый инструмент.

Солдат метнулся к складу, и тут же вернулся назад с совковыми лопатами. КГБшник зло зыркнул на него, но лопату взял. Сухой, ломкий хруст разносился над площадкой.

А я смотрел на это и думал, что и умерли люди в муках, в подземелье монастыря, и после смерти нет им покоя. Словно прочитав мои мысли, Сан Саныч подозвал к себе командира группы:

— Капитан, после того, как эти вандалы, — он кивнул в сторону Блохина и Арни, — закончат глумиться, похороните по человечески.

Блохин с американцем ничего не нашли. Сорокин не предложил даже умыться, но было заметно, что ему приятно наблюдать за тем, как КГБшник пытается безуспешно стряхнуть пыль с одежды. Подозреваю, что у этих двоих личные счеты, слишком уж эмоционально они реагируют друг на друга. Вокруг них воздух почти искрит от целой гаммы скрытых эмоций.

«Гостей» полковник Сорокин проводил до ворот — лично. Я отметил, что траспорт проверяющих на территорию «Р. И. П.» не пустили. Сорокин перебросился парой слов с охранником на входе, и вернулся к контейнеру.

— Влад, пойдем. — И быстрым шагом направился к лабораторному зданию. Я обратил внимание на то, что сегодня строителей нет. Работа приостановлена. — Где Петр? — Сан Саныч оглянулся.

— Убежал к Насте, уже наверное обедает, — ответил я.

— Отлично. Ему не нужно присутствовать при нашем разговоре, пока вся эта свистопляска с проверяющими не утрясется.

Лабораторное здание имело странную планировку. Я уже был в нем, когда ботаник пытался протащить в машину оборудование, но тогда вошел с другой стороны и сразу попал в небольшое помещение. Сейчас же Сорокин провел меня по периметру. Лаборатории соединялись в центре лучами и я вдруг вспомнил, что в своей первой жизни был здесь. Тогда же, когда посещал дом Лисавенко — во время школьной экскурсии. И нам очень ярко рассказывали о том, что здесь будет оборудован климатрон. Что вот в этом отсеке будет воссоздан климат тропических лесов Африки; а здесь — климат пустынь Средней Азии; а в следующем отсеке — тундра с ее карликовыми деревьями, мхами, лишайниками и морошкой. Потом, насколько я читал, это здание выкупила московская фирма, и идея климатрона еще долго не давала покоя новым собственникам. Даже начали ремонт здания, но скоро разорились. Значит, «Р. И. П.» в моей первой реальности не существовал? И эта реальность, в которую я попал, умерев в офисе от сердечного приступа, действительно альтернативная? Но обдумать не успел — Сорокин нажал кнопку, отключая сигнализацию.

Мы попали в небольшую — квадратов шесть — комнату с лифтом, в центре огромного, разделенного на лепестки лабораторий, зала. В кабине две кнопки без обозначения этажей. Сан Саныч нажал на одну — и лифт ухнул вниз.

Судя по времени, мы спустились на три этажа — не меньше. Останавливаемся. Еще одна дверь — куда более серьезная. Сорокин молча подходит к панели возле, пальцы порают над клавиатурой, вбивая длинную последовательность цифр. Тихий щелчок — и красный глазок сигнализации гаснет. Щелчок замка, тяжелая дверь отъезжает в сторону. В холодном воздухе запах металла.За этой дверью еще одна. Массивная, стальная, с маховиком посредине, словно в банковском хранилище.Сорокин вращает колесо, дверь открывается.

Воздух внутри сухой и холодный. Вдоль стен стеллажи с опечатанными металлическими ящиками, ряд сейфовых ячеек — все как в самом надежном банке.

Сан Саныч оборачивается ко мне, его лицо в синеватом свете кажется высеченным из камня.

— Давай. — Говорит он.

Я скидываю рюкзак с плеча, расстегиваю. Внутри, аккуратно обернутый в спальник, лежит черный чемоданчик. Похож на чемоданчик со спутниковым телефоном, но крупнее, тяжелее, с дополнительными кнопками на верхней панели, о назначении которых я могу только догадываться.

Усмехаюсь про себя. Всплывает картинка: тайник, который показал Олег Клочков, там, за вагончиком, под камнями. Я так и не сказал об этом Петру. Перед выездом Сорокин дал мне предельно четкие инструкции: «Ни слова. Никому. Даже ему» — и кивнул в сторону ученого. В принципе, правильно. Петр — романтик, он бы увидел в этом шаге предательство, а не необходимость. Сейчас, находясь в самом чреве этого странного места, я очень четко понимал, что в «Р. И. П.» любая эмоция — это роскошь. Или слабость.

Передаю чемоданчик Сорокину. Он берет его уверенно, осторожно проводит ладонью по поверхности. Бросает на меня взгляд, в нем удовлетворение от сделанной работы. Без слов открывает одну из ячеек ключом, который снимает с шеи — висел на шнурке вместе с крестиком. Внутри лежит еще один чемоданчик. Почти близнец того, что я доставил из горной долины, но поменьше и кнопок на верхней панели не так много. Ну-ну, переносной пульт управления был уничтожен⁈ Да как же! Я хмыкнул.

Полковник Сорокин кладет второй пульт рядом с первым и закрывает ячейку. Дело сделано.

Обратный путь кажется длиннее. Синяя лампа в лифте мерцает, отбрасывая наши тени на стены. Сорокин не произносит ни слова. Я тоже молчу. В голове роятся вопросы, но задавать их сейчас не стоит. Не ответит человеку «с улицы». Я и так слишком много видел за то недолгое время, что работаю здесь. Что ж, приберегу их до лучших времен, если эти времена когда-нибудь наступят. Или, если не найду ответов сам…

Когда вышли из лаборатории, я бросил взгляд в сторону контейнера. Группа силовой поддержки уже расчистила площадку от останков и БТР готовился отъехать. Оперативно они.

Слепящий дневной свет после подземной синевы флуоресцентных ламп заставляет щуриться. Сан Саныч быстро идет к домику профессора Лисавенко, почти игрушечному на фоне лабораторной махины. Вошли в зеленое фойе, я принюхался — пахнет жареной картошкой. Странно. Там, за этой «оранжерейной» стеной есть еще и кухня? Хотя, скорее всего, есть. Ведь когда-то давно профессор жил здесь с семьей, а значит, где-то готовили еду. Ни Насти, ни Петра возле стойки с телефонами не было.

Быстро поднялись по лестнице и Сорокин сразу направился в свою часть «распашонки». В кабинете прошел к столу, но не сел, облокотившись о спинку стула. На его лице появилась редкая, почти искренняя ухмылка.

— У Олега Клочкова, — говорит он неторопливо, будто смакуя каждое слово, — юмор, конечно, очень своеобразный, но сегодня… — полковник не сдержался, хохотнул — коротко и скрипуче, — сегодня он меня просто порадовал! Надо было так «пошутить» — загрузить в контейнер кости! Я впервые видел Колю Блохина таким… — он помолчал, подбирая слово, — грязным. В прямом смысле. С головы до ног в пыли и прахе. Зрелище, однако!

— Кто такой Олег Клочков на самом деле? — не смог удержаться от вопроса. Филолог после пединститута вряд ли способен провернуть фокус с контейнером. И на фоне этого рассказ проводника о его «приключениях» в Монголии кажется если не ложью, то полуправдой — как минимум.

Ухмылка слетает с лица Сан Саныча, будто ее и не было. Взгляд снова становится таким, от которого неподготовленному человеку впору окаменеть. Он смотрит на меня прямо, словно взвешивая, сколько правды мне можно выдать, не сломав хрупкий баланс между доверием и безопасностью.

— Кто такой Олег Клочков? — переспрашивает он, будто размышляя вслух. — Даже не знаю, что тебе ответить…

Он замолкает, взгляд его теряется где-то на черных шторах и тут же возвращается ко мне.

— Ты про Фотия Лескина когда-нибудь слышал?

Я кивнул. В памяти всплыли скудные сведения из Википедии.

— Старовер. Командовал армией в Восточном Туркестане в сороковые годы. Загадочная личность, — ответил Сорокину, уже, впрочем, понимая, куда он клонит.

Сорокин беззвучно усмехнулся.

— Загадочная… Да, ГРУ — такая контора, Влад. Что ни человек — то загадка. Что ни биография — то прикрытие. Лесков был одним из таких. И Клочков из той же породы.

Сан Саныч замолчал, но этого мне достаточно. Он ответил на мой вопрос. Но Сорокин продолжает говоить, и его голос становится тише, но тверже:

— Сейчас Клочков, своего рода, засланный казачок, работает под прикрытием. Играет свою роль в одной очень и очень опасной игре. И в связи с этим приказ: от Петра ни на шаг! Даже до отхожего места его одного не отпускай. Понял?

Я молча киваю. Понимаю, какой ношей будет столь тесное сосуществование с нашим гением, но — работа есть работа.

— Наружку я к нему приставил давно. И еще… Ремонт закончится буквально через несколько дней. Чужих больше здесь не будет. — Голос Сан Саныча становится обычным, деловым и резким. — Он переселится сюда. На третьем этаже лабораторного корпуса есть несколько жилых помещений. Но, подозреваю, что наш Петя будет дневать и ночевать в лаборатории. Его стихия. А наша с тобой задача — сделать так, чтобы в этой стихии ему ничего не мешало и никто его не потревожил. Особенно те, кто прикидывается своими…

После этих слов я почему-то подумал о Вовчике.

Глава 21

— Распишись, — Сорокин подвинул ко мне ведомость, я посмотрел сумму в графе и удовлетворенно хмыкнул. Поставил росчерк. Сан Саныч положил конверт на стол. — Сегодня полдня и завтра отдыхаете. Послезавтра прибудут Рохлин и Алферов. Отчитаетесь по командировке, также на совещании определимся с дальнейшей работой. И, Влад, спасибо тебе.

— За что? — Пожал плечами, сгреб со стола конверт.

— Честно говоря, у меня были большие сомнения, отправлять ли тебя на такое сложное дело. Все-таки человек ты новый. Так что будем считать, проверку ты прошел с честью. А теперь иди, отдыхать тоже надо.

Я вышел в приемную, спустился по лестнице в фойе. Посмотрел на зеленую стену растений и в голове мелькнуло: «Ванечка». Зашел за кадки, толкнул ту дверь, за которой последний раз видел вокзального бомжика. Он был там. На парнишке надеты чистенькие спортивные брюки и белая футболка. Увидев меня, паренек спрыгнул со стула, сразу потеряв интерес к компьютеру.

— Здравствуй! А смотри у меня какая новая рубашечка! — Он вытянул футболку из штанишек и растянул, показывая. — Чистенькая! Красивая же? И значок какой, видишь? Мне Настя подарила! — Он погладил пальцами октябрятскую звездочку, приколотою на груди.

— Конечно, Ванечка, — ответил я ласково, но сердце сжалось. Подумал: «Как же ты, пацан, выжил вообще?», но вслух так же спокойно и даже ласково спросил:

— Ваня, а что ты там говорил про «закопают — откопают»?

— Так тебя уже один раз закопали. Ты забыл разве? — Он посмотрел на меня своими почти прозрачными голубыми глазами — ясными-ясными. — Там закопали. Когда будет потом, — и он махнул рукой куда-то в сторону. — А откопали, потому что ты здесь нужен. А там не нужен был. Это брат помог.

— Ванечка, а какой брат? — Задал вопрос, даже не зная, как реагировать на его ответы: с одной стороны мальчишка вроде в точку попал, а с другой — откровенный бред.

— Да мой брат, вот же он, письма мне пишет! — И Ванечка, схватив меня за руку, потянул к компьютеру.

Я подошел — по дисплею бежали цифры, строчка за строчкой.

— А ты можешь прочесть мне, что пишет твой брат? — Заглянул в глаза вокзального дурачка и тут же отвел взгляд, чтобы не утонуть в них. Глядя в эти глаза, можно потерять рассудок.

— А он пишет, что две теоремы математической логики о принципиальных ограничениях формальной арифметики как следствие всякой формальной системы, в которой можно определить…

— Все, Ванечка, все, — я поднял руки, — сдаюсь! Я не такой умный, чтобы понять это. Что тебе принести в следующий раз?

— А ты можешь мне музыку еще принести? — Он подбежал к магнитофону, щелкнул кнопку и комнату заполнила знакомая мелодия. «Полет шмеля», — узнал я. Ванечка остановил запись и тут же воспроизвел мелодию голосом — ни разу не сбившись — и закружился по комнате, взмахивая руками, как крыльями. — Принесешь? — Спросил он, закончив.

— Обязательно, — пообещал я и вышел.

Немного постоял возле двери, пытаясь привести чувства и мысли в порядок. Мальчик (хотя какой мальчик, ему лет двадцать пять, если не больше?) говорит странные вещи, но он точно знает, что я из другого времени. И тут же одернул себя: вряд ли из-за этого стоит волноваться, никто не воспримет всерьез его лепет. Скорее всего, он и сам не понимает, о чем говорит.

— Давай сюда, — услышал я голос Сорокина. — Петр, ты меня не зли, не зли, прошу тебя. Я уже порой голову готов тебе сам открутить. Из-за тебя второй раз придется в подвал тащиться.

— Я забыл, Сан Саныч! Вот чесслова забыл! — послышалось шуршание.

Вышел к ним, не желая подслушивать. Петр как раз передавал Сан Санычу обернутый в фольгу дневник Виктора У — если там был именно он, в чем я сильно сомневался.

— Надеюсь, не открывал? — Строго спросил Сан Саныч, даже не глянув в мою сторону.

— Я же не дурак, — обиделся ботаник. — Бумага почти тридцать лет пролежала в неподходящих для хранения условиях.

— Вот и отлично! Сейчас же специалисты займутся восстановлением, как только закончат, сразу получишь снимки. И, вот что, идите уже отсюда, вот люди — приказано отдыхать, а я вас выпроводить не могу с территории «Р. И. П.», — он махнул рукой и быстро поднялся по лестнице.

Мы с Петром вышли на солнце.

— Ну что, есть желание чего-нибудь похлебать? — Закинул я удочку.

— Мечтаю просто! — Петр закатил глаза. — Борща. Горячего. Красного. С пампушками. — Он сглотнул слюну. — И чтобы пампушки чесночные были.

— Гурман, блин, — я рассмеялся. — Борщ в такую-то жару? Пошли в санаторий. У нас там неограниченный кредит, накормят от пуза.

На секретарской стойке зазвонил телефон. Я бы не стал снимать трубку, но Петр с его непосредственностью во всем, что не касалось дел, не сильно отличался от задержавшегося в развитии Ванечки. Он схватил трубку и расцвел:

— Вовчик⁈ Привет! Да, вернулись. Сейчас? Да идем поесть в санаторий. Ну подъезжай в Барнаульский. Мы там в столовой будем. Ну, конечно, с Владом.

Не успели вернуться в Барнаул, как тут же нарисовался Вовчик? Что ж, мне самому интересно, что его так жжет, что он уже второй раз напрашивается на встречу?

По своей серой машинке, признаюсь, уже соскучился! Сел за руль со словами:

— Ну здравствуй, моя хорошая!

— Ты с ней, как с девушкой, — Петр улыбнулся.

— А она и есть девушка, — ответил я, трогаясь с места. — Причем самая верная, никогда не предаст.

Пять минут — и мы у санатория «Барнаульский».

Сразу прошли в столовую. Обед уже кончился, со столов убрали. Это хорошо, что пусто, сейчас совершенно не хотелось смотреть на отдыхающих, приехавших сюда, на берег Оби, поправить здоровье.

Дамы на раздаче были классическими дородными поварихами. Круглые лица под белыми колпаками, пышные бюсты, обтянутые белой тканью поварских халатов, необъятные бедра.

— Что есть будем? — Посмеиваясь, одна из них лениво прошла к раздаче. — Кашка молочная, супчик куриный с вермишелью не соленый, у вас какой стол? Первый? Второй? Третий?

— Риповский у нас стол, — ответил ботаник, — у нас своя диета.

— А, понятно! Кстати, а для кого у вас последнее время каши молочные заказывают? И пюре яблочное? У кого-то дети, что ли?

— Начальник у нас на кашку налегает, — ответил я. Продвинул поднос по металлическому карнизу вдоль стойки раздачи и попросил:

— Мне окрошки, пожалуйста!

— Сейчас! Я из холодильника принесу, красавчик! — И тетенька, подмигнув мне, скрылась на кухне.

— Что-то еще? — Тут же заменила ее вторая.

— Да, пожалуй, кулебяку и стакан чая.

— Такой едок — оскорбление для поваров, — фыркнула она.

— Вас сейчас Петя откомплиментит, — я рассмеялся.

— Это точно! — Петр потер ладони, облизнулся и сглотнул слюну. — Первый комплимент: борщ! С мясом, шкварками и пампушками!

— Вот, это я понимаю, — смешливая повариха прыснула. — Еда не мальчика, но мужа! Кстати, а кому-то уже повезло или еще холост?

— Женат, — ответил я вместо Петра. — Женат без права на развод, на науке женат, девушка.

— Фи, с той наукой в постели не согреешься, — протянула повариха.

Я дождался свою окрошку и прошел к столику подальше от стойки раздачи. Столовая просторная, светлая. Воздух густой и вкусный, пахнет свежим хлебом, ванильными булочками и чем-то неуловимо домашним. Устроился за столом, но есть не начинал, ждал своего спутника. Петр сгреб на поднос все, что предлагали: салат свекольный, салат из помидор, салат из капусты с морковью и огурцами, пару булочек. Поставил стакан морковного сока. И это помимо борща! Дело дошло до котлет.

— Да-да, шесть, вы не ослышались, — настаивал Петр.

— И кастрюлю картофельного пюре в качестве гарнира⁈ — Повариха расхохоталась, но ученый принял ее сарказм за чистую монету и ответил совершенно серьезно:

— Пожалуй нет. Я не осилю кастрюлю картофеля.

Наконец, он отошел от стойки, едва донес поднос до стола и разгрузил. Я подумал, что наш столик выглядит как аттракцион гастрономической невоздержанности. Но Петру было все равно, он потер руки и с предвкушением произнес:

— Ну что, приступим?

Пока я ел окрошку, он сметелил салаты, борщ и половину котлет вприкуску с хлебом.

— Петь, а кто такой Ванечка? — Задал я вопрос, поймав паузу между булками и соком.

— Ванечка? — Петр отставил в сторону стакан. — Он сын ученого, который принимал участие в создании «машины возмездия». Виктора У. Смотри, вот и Вовчик!

Я досадливо поморщился, но ладно, будет еще время поговорить с Петром. Вовчик вошел в столовую и замер, будто позируя. Красавчик, ничего не скажешь. Отметил, что он изменил прическу: подбритые виски, высокая шапка волос сверху и длинные пряди за ушами. В костюме из микровельвета, светлом, кофейного цвета, в невесомой белой рубашке, в зеркальных очках он казался этаким «денди».

Поварихи заохали, рассматривая его.

— Красавчик, иди к нам, порадуй женщин, — крикнула одна из них и напела:

— «Я за ночь с тобой отдам все на свете»…

Вовчик улыбнулся «дамам», картинно поклонился и прошел к нам.

— Приветствую! — Жизнерадостно воскликнул он.

Снял очки, сложил дужки и положил очки в карман. Я обратил внимания на лейбл, которому полагалось быть под воротником. У Вовчика он был аккуратно пришит к карману, так, чтобы сразу бросаться в глаза. Хмыкнул: мода и понты неразделимы.

— Как съездили? Поделитесь или секрет? — Он придвинул стул от соседнего стола, повернул его спинкой к нам и оседлал, перекинув ногу. Обратил внимание на белоснежные носки и снова усмехнулся. — Кстати, как кроссовки? — Тут же напомнил он о подарке. — Целы? Если надо, обращайся, еще подгоню.

Петр с набитым ртом в ответ промычал что-то нечленораздельное.

— Вовчик, не части, — одернул я щеголя. — Не в твоих правилах тратить бензин и ездить самому на встречи, если тебе ничего не нужно. Поэтому не трать ни наше время, ни свое — выкладывай.

— Нет, ну зачем? Зачем выставлять меня таким меркантильным? — Вроде бы возмутился он, но получилось фальшиво. Глаза его бегали, пальцы нервно постукивали по спинке стула. — Влад, тебя послушать, так для меня вообще ничего святого нет!

— Ну почему же, есть — деньги, — я усмехнулся, взял со стола стакан и, прихлебывая маленькими глотками чай, ждал продолжения «спектакля одного актера».

— Кстати, да, о деньгах, — Вовчик привык, что называется, с места в карьер. — Вы слышали, что в ближайшее время начнутся первые торги на Российской товарно-сырьевой бирже? Ну и биржа «Алиса» начала работать. Опередила всех!

— Это которая Алиса в Стране Чудес? — Заинтересовался ботаник.

— Нет, Петя, это которая в Стране Дураков, — ответил я, усмехаясь. — Вопрос-то в чем? — снова спросил Вовчика.

— Хочу организовать биржу, — не смутился Вовчик. — Тоже первую. У вас в конторе есть помещение. Вроде как отделывается. Там было бы очень неплохо провести торги у нас в Барнауле. Тем более, у вас и с телекоммуникациями все в ажуре, и с охраной. Мне бы посмотреть квадратные метры и перетереть по аренде с вашим начальством?

Петр поперхнулся котлетой. Я вскочил, похлопал его по спине, помогая справиться с проблемой. Сам посмотрел на Вовчика с высоты своего роста. Не знаю, что уж было написано у меня на лице, но начинающий «биржевик» сжался, втянул голову в плечи. Хотя до этого сидел за столом эдаким хозяином жизни. Но не в его правилах было сдаваться, если речь шла о возможности заработать.

— Ну а что? — снова встряхнулся он. — Я там был, когда москвичи еще не въехали, а лисовенковцы как раз искали, кому бы сбагрить здание. Им как раз только финансирование перекрыли. И если здание не только прибрали к рукам, но и отремонтировали, то видно — люди серьезные.

— Ты даже не представляешь, Вовчик, насколько серьезные, — медленно произнес Петр и с чудной непосредственностью стянул с моей тарелки кулебяку.

— Да нет, да вы не понимаете. Сейчас с открытием биржи можно делать миллионы. Да какие миллионы — миллиарды! А вы уперлись в какую-то науку. Кому она сейчас на хрен нужна⁈

Петр, только что добродушный и улыбающийся, мгновенно стал жестким и холодно посмотрел на Вовчика.

— Мне. Мне наука нужна. — отчеканил Петр. Он закинул ногу на ногу, стащил сначала один кроссовок со ступни, потом второй и поставил их на стол перед Вовчиком. — Больше чтобы я тебя рядом не видел!

Я мысленно поаплодировал своему… напарнику?.. подопечному?.. И вдруг поймал себя на том, что хотелось бы сказать «другу».

— Да ты что Петр, это же такие деньги, да вкладывай ты их в свои протоны, нейтроны, что ты там изучаешь? Что за реакция? — Вовчик брезгливо отодвинул от себя сбитую в походе обувь.

— Пошли, Петя, он все равно ничего не поймет. — Я встал и мы вышли, оставив пижона за столом, с кроссовками сорок последнего размера перед носом.

Довез ботаника до дома, тот сбегал обуться и, вернувшись в машину, спросил:

— Куда теперь?

— Ты когда последний раз веселился?

— Я каждый день веселюсь, — ответил ученый. — Всегда находится какая-нибудь задача, решив которую, испытываю радость.

— Понятно, значит, никогда, — я усмехнулся, и, подумав, что завтра Сорокин меня точно по головке не погладит, завел машину.

Сначала поехал в кооперативный магазин на старом базаре. Набрал два больших бумажных пакета продуктов. Потом тормознул у коопторга на Ленинском. На прилавках было все, но цены… Хотя, имея в кармане деньги, это не было проблемой.

— Будьте добры, колбасы копченой три палки. И докторской две, — я начал делать заказ, но продавщица — огненно-рыжая, явно крашенная хной, в грязно-белом халате, перебила меня:

— Мальчики, а вы уверены? На ценники-то посмотрите!

— Нормально, тетенька, давайте взвешивайте, — Петр был, видимо, еще под впечатлением от разговора с Вовчиком: обычно он сразу покорял сердца женщин, у них срабатывал материнский инстинкт, и о нем начинали тут же заботиться «изо всех сил», но сегодня произошел «сбой».

— Какая я тебе тетя⁈ — Рявкнула продавщица.

— А какие мы тебе мальчики? — Рявкнул в ответ ботаник.

Я усмехнулся — ну просто разрыв шаблона! Понимаю, что Петр скидывает негатив.

Дальше продавщица работала молча. Она ни слова не говоря взвесила требуемые продукты и назвала сумму к оплате.

— Вы на двадцать семь рублей сорок три копейки завысили стоимость продуктов, — произнес Петр, мгновенно посчитав в уме.

— Да вы что? — глазки продавщицы забегали. — Да как так можно!

— Пересчитайте, — жестко потребовал ученый и посмотрел на продавщицу так, что та не стала спорить и просто выложила названную сумму на прилавок.

Вышли из магазина молча. Я глянул в проулок — мужики с машины торговали рыбой.

— Петя, там вижу, мужики рыбу продают. Ты не хочешь рыбки? Жареной?

Петр вздохнул,

— До сих пор колотит. Не могу успокоиться. Вот что с ним случилось?

— Это ты про Вовчика? Да ничего с ним не случилось, просто почувствовал деньги, полюбил их и понял, что они не пахнут. Да ладно, посиди в машине — успокойся, а я рыбки куплю.

Прошел мимо длинного дома, свернул в проезд между тридцатым магазином и кооперативным. Старый ГАЗ-66 с откинутым брезентовым верхом был полон ведер с рыбой.

— Мужики, мне штук пять карпов положите — покрупнее, — попросил их.

— Вы не проверяющие? — рыбак кивнул на «Волгу», в которой остался Петр. — У нас-то так-то все законно-то. Рыболовецкий кооператив «Зеркальный карп», — второй полез за бумагами. — От совхоза кооператив. А совхоз «Комсомольский» называется.

— Батя, мне рыба нужна, бумаги прибереги для проверяющих, — ответил я.

Вернулся, забросил рыбу в багажник, еще не хватало, чтобы салон провонял. Заглянул в кабину и сообщил:

— Я в тридцатый еще занырну, горючкой надо затариться.

— В смысле? — Удивился Вовчик. — Бензин уже в продуктовых продают?

— Да не, — рассмеялся я и постучал пальцами по горлу. — Этой горючкой. В гости сегодня идем.

— А! — понимающе протянул Петр.

— Петь, ты из машины никуда. Если с тобой что случится, с меня голову Сорокин снимет, так что не подводи, ладно?

— Не буду. Вообще как-то же я дожил до тридцати лет. Не понимаю, что Сан Саныч так трясется надо мной, вроде я давно не маленький. Ладно, иди уже. И, Влад, я сам с удовольствием бы сменил обстановку.

— Это я тебе сегодня гарантирую! — Ответил я.

Зашел в тридцатый, прошел мимо стоек с консервами и уже собирался пройти в коммерческий вино-водочный отдел, как услышал знакомый голос. Южно-русский говорок с демонстративной фрикативной «Г» и быстрые ответы Вовчика. Осторожно выглянул из-за стойки: возле витрин в отделе кулинарии стоял подполковник Блохин. Он уже в чистой одежде, снова на нем брюки с острыми стрелками, начищенные туфли, рубашка, костюм. И не скажешь, что какие-то полтора часа назад подполковник был перемазан пылью веков — в прямом смысле — с головы до ног. Рядом Вовчик, почему-то с кроссовками Петра в руках.

Я отпрянул за стойку и замер, стараясь даже не дышать. Эти двое у витрины, казалось, были поглощены выбором свекольных котлет, и делали вид, что друг друга не знают. Но это всего лишь ширма. Когда рядом не было других покупателей, они перебрасывались короткими фразами. «Прямо как в хорошем шпионском боевике, где каждое слово имеет второй, смертельный смысл», — мелькнула мысль.

— Ну что, клюнули? — Сквозь зубы процедил Блохин.

— Нет, Николай Иванович, простите, — в голосе Вовчика не осталось и капли того гонора, с каким он буквально недавно рассказывал о бирже.

— Безобразие. Ты деньги когда будешь отрабатывать?

— Николай Иванович, я все сделаю, — Вовчик едва не плакал. Было видно, что он боится подполковника Блохина до дрожи в коленях. — Все будет сделано, товарищ подполковник…

— Давай без званий… — прошипел Блохзин. — Сколько тебя можно инструктировать?..

— Хорошо, Николай Иванович… Я уже нашел ниточку. Дима Саруханов здесь, в Барнауле. Завтра мне обещали его адрес. Два дня! Прошу вас, дайте мне два дня!

Последовала тягостная пауза. Я даже за стойкой слышал быстрое дыхание Вовчика, его вздохи.

— Не стони, — прошипел Блохин. — Даю два дня. Но смотри, если через два дня ты не представишь мне Саруханова, то можешь забыть о всех своих прожектах. И аванс будешь возвращать в двойном размере. Ты понял меня?

— Понял, товарищ подполковник, — Вовчик отошел от прилавка и быстро направился к выходу из магазина. Мне было видно его отражение в зеркалах на стенах — он улыбался, довольный, как кот, который дорвался до сметаны. От того страха, что он изображал перед Блохиным не осталось и следа.

Блохин еще немного постоял и последовал за ним. Я прошел в вино-водочный отдел — по коммерческим ценам было все, но цены… Однако, не стал скупиться, взял бутылку коньяка, лимонад и тоже вышел.

Подполковник Блохин уже перешел дорогу и теперь направлялся к зданию КГБ на другой стороне Ленинского проспекта.

Глава 22

Вернулся в машину. Дверь «Волги» захлопнулась с глухим, солидным стуком, отсекая внешний мир. Я откинулся на спинку сиденья, устало опустил голову на подголовник. Но тут же выпрямился и завел двигатель. Не хочу считать себя параноиком, но прослушку все-таки не стоит исключать. И только после этого тихо спросил:

— Петр, кто такой Дима Саруханов?

В глазах ботаника мелькнуло удивление:

— Ты-то откуда о нем знаешь? Сорокин проинформировал?

— Не важно. Рассказывай.

— Это лаборант. Работал в той самой группе с учеными, создавшими «машину возмездия». На подхвате был, но в основном по мелочевке.

— Теперь расскажи, какой интерес к нему имеет полковник Сорокин?

Я уже выруливал на Ленинский проспект, увидел гаишников — сбавил скорость. Разборки с дорожной милицией мне сейчас ни к чему.

— Сорокин землю роет, пытаясь его отыскать, — ответил Петр. — Он пропал после похорон Виктора У. Вместе с его сыном — Ванечкой. Я Ваньку-то узнал потому, что во первых, Сорокин показывал мне его фото с отцом — глаза у мальчишки своеобразные, таких никогда раньше не видел. На фотографии отец держит мальчишку за руку и на запястье очень хорошо видно родимое пятно. Очень приметное. Он когда на автовокзале танцевал, руки вскидывал вверх — а я стоял на балконе второго этажа над главным залом… ну и заметил.

— Давай ближе к теме, — остановил Петра. — К Саруханову.

— А что ближе к теме? Считай призрак. Ни следа нигде. Сорокин по своим каналам всех на уши поставил, все архивы перерыл — как корова языком слизала. Был человек — и нет человека.

— Ты знаешь, как он выглядит? — Признаться, я не надеялся на положительный ответ, но ботаник меня порадовал:

— Фото видел. У меня хорошая память на лица. Увижу — узнаю.

Я кивнул, немного помолчал, прокручивая в голове варианты и сказал:

— Принято. Тогда следующий вопрос… Если бы Вовчик хотел кого-то спрятать от посторонних глаз, куда бы он этого человека поместил?

Петр ненадолго задумался, потом обрадованно вскинулся и щелкнул пальцами:

— Знаю! У него домишко есть… На Восточном, в Яме. Развалюха, еще его бабке принадлежал. Он как-то по пьяни меня туда потащил — похвалиться наследством. Адрес не знаю, а вот дорогу намертво запомнил, потому что назад еле выбрались. Показать смогу.

Я свернул к обочине, притормозил. Взял трубку и набрал номер. «ВОЛЕМОТ» соединил меня с полковником. Сорокин ответил мгновенно, будто ждал звонка:

— Слушаю.

— Товарищ полковник, Влад на проводе. Дмитрий Саруханов, судя по всему, может находиться по известному адресу на поселке Восточном. Местоположение устанавливаем.

Голос в трубке стал холодным и твердым, как сталь:

— Всякая самодеятельность запрещена. Ясно? Никаких движений без моего приказа. Ждите инструкций.

Раздались короткие гудки. Я медленно положил трубку.

— Что⁈ — спросил Петр, впрочем, уже все поняв по моему лицу.

— Ждем, — сквозь зубы выдавил я, с силой сжимая руль. Было стойкое ощущение, что вот именно ждать сейчас нельзя.

Вдавил педаль газа в пол. Мотор взревел и мы рванули с места, сорвав колесами гравий с асфальта. Мелкие камешки застрекотали по днищу барабанной дробью. Каждая секунда стучала в висках словами Сорокина: самодеятельность… самодеятельность… самодеятельность…

На Восточном Петр показал, куда ехать, где свернуть. Наконец, где-то на краю географии, выскочили из машины.

— Веди, Сусанин! Только быстро, — сказал ботанику.

Он кивнул и пошел вперед. Мы нырнули в паутину переулков между частными домами, большая часть которых — самострой. Каждый свободный клочок земли занимало какое-нибудь строение. Некоторые дома почти срослись стенами, а их заборы покосились от старости. Вышли к «Глядену». Но сейчас было не до красот и я только бросил короткий взгляд на невероятно красивый вид Оби и ленточного бора где-то там, далеко внизу. Здесь бы по-доброму устроить парк вместо этого района трущоб.

Наконец, начался спуск. Крутые, почти вертикально ведущие вниз ступени были скользкими, местами поросли мхом. Они шли в узком проходе на склоне, за который цеплялись своими фундаментами хлипкие домишки. Петр вел уверенно, безошибочно угадывая дорогу в этом лабиринте. Его память работала как навигатор.

Дом, полученный Вовчиком в наследство, находился в самом низу, на дне Ямы. Ученый ткнул пальцем в сторону одной из двух половин древней развалюхи.

— Здесь, — сказал он.

Дверь была старая, рассохшаяся, но щеколда, запертая навесным замком новая, видно, что установлена буквально на днях. Я приложил ухо к двери — тихо. Слишком тихо.

— Что делать? — спросил Петр почему-то шепотом. — Чем будем открывать?

— Против лома нет приема, — ответил я, ухмыльнувшись.

Отступил на шаг, резко ударил плечом, вложив в толчок всю силу. Раздался сухой, похожий на выстрел, треск. Щеколда осталась на месте, но петли вылетели вместе со старыми шурупами и дверь рухнула внутрь, подняв облако пыли. В нос ударила волна «ароматов»: перегар, затхлость, запах старой заплесневелой одежды.

Прошли небольшие сенки. В доме одна комната. Мебели почти нет — стол, стул, диван. На диване кто-то лежит, накрытый старым, засаленным ватным одеялом. Я сорвал одеяло. Под ним абсолютно пьяный, бородатый мужик. Лицо землистого цвета, одутловатое, под одним глазом большой багровый кровоподтек.

— Он? — спросил у Петра.

— Вроде бы. На фото он был моложе, без бороды и лысины, с шикарными рыжими кудрями, — Петр внимательно смотрел на пьяного, словно пытался разглядеть сквозь алкогольную печать другое лицо.

Я схватил висящий на спинке стула пиджак, в который, казалось, вросла вся грязь мира. Пошарил в карманах. Пальцы нащупали жесткую корочку. Паспорт. Страницы слиплись, но я все равно раскрыл его. Фотографий две — в шестнадцать и в двадцать пять лет, больше фотографий в этот паспорт не вклеивали.

— Он, — удовлетворенно сказал я и прочел:

— Саруханов Дмитрий Леонидович.

Тот самый парень с рыжими кудрями смотрел на меня с фотографии, а на диване храпел его призрак.

— И как его тащить? Вверх особенно? — Петр озадаченно потер подбородок. — Подъем крутой, а наш трофей сейчас — беспомощная туша.

Я взял пиджак мужика, сунул ученому и, предупредив: «Не потеряй», подхватил пьяного под мышки. Тело его безвольно обвисло, как старая, выжатая тряпка. Вытащил его на воздух, присел, закинул на плечо и встал — человек был очень легким, будто высохшим.

— Выводи, Петруха, — скомандовал Ботанику.

Десять минут плутаний по лабиринту, и мы, наконец, вывалились из переулка к нашей «Волге». Петр распахнул заднюю дверь, достал пакеты с продуктами и переложил их в багажник. Я закинул Саруханова на заднее сиденье. Забрал из рук Петра пиджак, забросил его следом, на резиновый коврик для ног.

Тут же из-за угла выкатилась черная «Волга». Остановилась возле нашей машины. Плавно, почти бесшумно опустилось стекло.

Сорокин не сказал ни слова, просто прожег нас с Петром взглядом. Потом поставил на крышу мигалку и махнул головой, молча приказав следовать за ним.

Снова езда по городу, быстрая, без оглядки на сигналы светофоров и посты ГАИ. Перед нами второй раз за день вывеска: «Санаторий 'Барнаульский». Сорокин слегка притормозил, ожидая, пока поднимут шлагбаум и тут же рванул к новому корпусу. Мы — следом за ним.

Выйдя из «Волги», Сан Саныч, наконец, снизошел до разговора:

— Этого, — кивнул в сторону нашего «груза», — на плечо и за мной.

В холле санатория полковник сразу направился к регистратуре. Дежурная медсестра попыталась улыбнуться, но улыбка примерзла к лицу, срезанная ледяным тоном Сорокина:

— Санитаров. Носилки. Этого в наш бокс. Нарколога ко мне. И немедленно!

Уже через минуту двое крепких санитаров приняли у меня так и не проснувшегося Саруханова, уложили его на каталку и увезли вглубь здания. Мы шли за ними, шаги отдавались гулким эхом в коридоре, выложенном белым кафелем.

Палата оказалась отдельной, стерильная чистота и почти домашний уют. Нарколог, сухопарый врач с эспаньолкой на одухотворенном лице, был больше похож на художника или поэта. Он под присмотром Сорокина ловко вколол иглу в вену нового пациента, поставил капельницу. Бородач на койке слабо застонал.

— Привести в человеческий вид. Помыть, побрить, переодеть. Все его тряпье сжечь, — распорядился Сорокин и вышел из палаты. Мы с Петром последовали за ним, как два вагона за паровозом.

На улице Сорокин достал пачку сигарет «Ява» и, закурив, приказал:

— Излагай. Все. По порядку.

Я рассказал. Про разговор с Вовчиком здесь, в столовой санатория. Про магазин и Блохина с его «Клюнули?». Про упреки и «деньги надо отрабатывать». Про то, как Вовчик пообещал Блохину найти Саруханова. Полковник слушал не перебивая, его лицо было непроницаемой маской.

— Откуда у тебя появилась уверенность, что Вовчик не врет? Что Саруханов у него? — Задал вопрос Сан Саныч, когда я закончил.

— Вовчик не из тех, кто любит, а главное — умеет — блефовать. Я его немного знаю. Если он говорит, что «постарается достать», это значит, что нужная вещь уже лежит у него в шкафу. Сталкивался с ним раньше. Он обычно так делает, чтобы набить цену. И с Сарухановым просто тянул время, чтобы Блохин дозрел и заплатил ему больше.

Сорокин выпустил струю дыма, сбил ногтем уголек с сигареты и стрельнул окурком, попав точно в урну.

— Вот что, Влад, твою башку мне, как это ни странно, не жалко. Рискуешь — получай. Ты достаточно подготовлен к любому риску. Но Петра… Петра подставлять ты не имеешь права. Напоминаю: у тебя диаметрально противоположная задача. — Он сделал паузу, видимо, чтобы я лучше прочувствовал его недовольство и жестко добавил:

— А теперь сделай так, чтобы я вас сегодня больше не видел. И не слышал о вас с Петром. Ничего, ни одного слова. Напоминаю — у вас выходной! Ясно⁈ — Рявкнул так, что толстые голуби, харчующиеся у окна столовой, испуганно взмыли в воздух.

Не дожидаясь ответа, он сел в машину и тут же уехал.

Я смотрел вслед, пока не дошло, что ботаник о чем-то спрашивает.

— Что? — переспросил его.

— Ты что-то про жареную рыбу говорил, — ухмыльнувшись, повторил Петр. — И про смену обстановки?.. Реально, я бы сегодня не прочь переключиться и расслабиться.

Посмотрел на его физиономию, перемазанную, но довольную и вдруг расхохотался. «Не такой уж ты и ботаник, Петя», — подумал я, выезжая с парковки санатория.

— Кстати, Влад, до твоего появления в «Р. И. П.», я в основном был либо дома с бумагами и компом, либо на работе — тоже с бумагами и компьютером. А теперь жизнь моя стала напоминать американские горки. И, знаешь… мне это нравится!

— На американских горках, главное — правильно пристегнуться, — заметил я и добавил:

— А сейчас поехали, будем разбираться с рыбой! — ответил ему на первый вопрос и погнал машину по Павловскому тракту, в сторону Сулимы — к родительскому дому.

Дорога заняла минут сорок. Я заглушил мотор в родном дворе и полез в багажник. Достал тот самый пакет с зеркальными карпами — холодный, влажный, от него пахло водорослями и рекой. Сунул его Петру. Сам взял два пакета с продуктами, оставив пакеты с колбасой и коньяком в машине. К родителям идти с этим — значит, нарываться на ненужные вопросы.

Поднялись по лестнице и Петр тут же надавил на кнопку звонка. Так и стоял, не отрывая пальца, пока отец не открыл дверь с недовольным ворчанием:

— Это кто тут такой звонкий?

Он был с газетой в руке. Я хмыкнул: звонок застал его на пути к туалету, газеты обычно отец читал там.

— Дядь Борь, здрасьте! — Радостно произнес ботаник, сияя искренней улыбкой.

Отец усмехнулся, распахнул дверь шире.

— Проходите, — пригласил он и тут же спросил:

— Петруха, вот ты ответь мне… Я всего на пятнадцать лет старше тебя, почему ты меня дядей называешь? Звал бы уж тогда Борисом Александровичем, если просто Борей тебе неудобно.

— Не, дядь Борь! — Петр прошел в прихожую, стащил с ног старые сандалии и, посмотрев на дырку в носке, снял и носки, засунув их в обувь. — Борис Александрович — это как на работе, слишком официально. А так словно к себе домой пришел и вы мои родственники. А теть Зина дома?

— Подозреваю, Петя, что у тебя весь мир родственники и ты везде как дома! — Отец рассмеялся.

— Разве это плохо? — Парировал Петр.

— Боря, не держи мальчиков на пороге, — крикнула из кухни мама. Вышла в коридор и, принюхавшись, посмотрела на нас с подозрением.

— Вы по каким помойкам шарились? — Она сморщилась и открыла дверь ванной. — Мыть руки и, там на полке, освежитель воздуха — сирень. Побрызгайтесь оба. А то пахнет от вас специфически.

Петр тут же протянул ей пакет.

— От меня только рыбой! Свежей! Это вам! — Он кивнул в мою сторону. — А от него пьяным мужиком пахнет. Сейчас тащил одного до больницы.

Я сделал большие глаза, в надежде, что Петр прикусит язык, но куда там, его уже понесло. Не дожидаясь приглашения, он приобнял мою строгую мать за плечи и, вместе с ней, прошел на кухню.

— Не представляю, как там люди живут! И что могло сподвигнуть построить себе халупу в Яме, вместо того, чтобы устроиться в колхоз или совхоз и получить нормальное жилье? — Донеслось до меня.

Я заскочил в ванную, открыл кран и плеснул холодной воды в лицо. Тщательно вымыл руки индийским мылом. Запах у него специфический. Мне нравился. Потом со вздохом посмотрел на баллончик освежителя и чисто для проформы пару раз брызнул на себя. Вот прожил жизнь, считаю, что вполне себе долгую — все-таки пятьдесят с лишним — а все так же боюсь расстроить маму. И не хочу ее осуждения и упреков.

Взгляд матери, острый, знающий все мои проделки с пеленок, скользнул по мне, когда я вошел на кухню. Она принюхалась и довольно кивнула.

Я приготовился к допросу с пристрастием, но к моему удивлению, мама не стала ни о чем спрашивать. Она лишь вздохнула, сунула нам с отцом по острому ножу и властно указала на раковину.

— Рыбу почистить, разделать на куски.

Я покорно встал к раковине, принимаясь счищать с блестящей боковины крупную, похожую на перламутр чешую. Отец брал тушку рыбы, разделывал, срезал плавники. Мысленно я материл тех рыбаков, что попались мне на глаза днем, и свой же порыв купить у них рыбу. Но хоть занятие было знакомым, медитативным. Чистка рыбы — то еще искупление. Мы со отцом молча, синхронно работали ножами, и через десять минут на разделочной доске лежали аккуратные, готовые к жарке куски.

Скоро в центре стола стояло большое блюдо, на котором искрился золотистой корочкой жареный карп. Аппетит, как говорится, приходит во время еды. И я налегал на рыбу, словно заедал ею всю ту дрянь, что произошла со мной за последнее время. Наконец, насытившись, откинулся на спинку стула и, посмотрев на свою семью, подумал: «Как же все-таки хорошо дома!»…

— Мам, пап… — начал я, отодвигая тарелку. — Вы там… дом присмотрели? О котором говорили? В Кубанке? С дядей Андреем вообще встречались?

Родители мгновенно переглянулись. Краем глаза я заметил, как пальцы отца нервно переплелись. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но мама, всегда более прагматичная и решительная, его опередила.

— Мы решили по-другому поступить, Влад, — сообщила она, избегая моего взгляда и старательно смахивая несуществующую крошку со стола. — Мы с отцом присмотрели для тебя дом получше, и подороже. У нас, на Мирном. И ездить никуда не надо будет, и с нами рядом. В общем, мы деньги… вложили. Купили облигации-лотереи Союза ветеранов Афганистана.

В кухне стало тихо. Слишком тихо.

— Какие облигации? — переспросил я, и мой голос прозвучал глуше, чем хотелось.

— Очень перспективные! — оживился отец, подхватывая инициативу. — Там проценты огромные обещают, куда больше, чем в Сберкассе. Это же не коммерсанты какие-то, а… серьезная организация. Будут тебе хорошие доходы. И там уж сам купишь себе, что надо. А нам и тут места хватит с матерью.

Мама кивнула, вроде бы соглашаясь, но глаза отвела в сторону.

— Да, да. Очень солидные. Это организация… — она сделала крошечную паузу, — … ветеранов Афганистана. Люди проверенные, твои сослуживцы. Не подведут.

Я едва не застонал — хотели как лучше, получилось как всегда! Воистину, дорога в ад выложена благими намерениями!

Я закрыл лицо руками, чувствуя, как кровь отливает от кожи. Перед глазами поплыли кричащие заголовки в газетах, по сути рекламирующие финансовые пирамиды: «МММ», «Проценты под крылом министерства», «Вкладывайтесь в патриотов», 'Хопер-инвест — отличная компания. И мать, плачущая над разноцветными бумажками, за которые отдала последние деньги — тайком от меня и от отца. В моей первой жизни…

— Мама… Папа… — я посмотрел на их растерянные лица. — Это же классическая пирамида.

Глава 23

Союз «героев-афганцев»… В девяностом его возглавлял… возглавляет Виктор Слонин. Или, по-простому, Витька Слон. Мой сослуживец. Мы вместе с ним попали в заваруху в Афгане, потом после госпиталя в Фергане, дослуживали там же. Он ушел на дембель на полгода раньше меня…

— Ладно, решим вопрос. Несите сюда свои «акции» или что вам там дали? — Я посмотрел на них и успокоил:

— Да не переживайте вы так, с председателем договорюсь, деньги вернет. Мам, пап, ну правда, прежде чем делать что-то для меня, в следующий раз посоветуйтесь со мной, договорились? Может, у меня другие планы? Сейчас соблазнов будет очень много, времена наступают непонятные. Так что давайте с деньгами аккуратно. Единственное, что будет правильным — это недвижимость. Пока, по крайне мере.

— Тут я согласен с Владом, действительно вы поторопились, — поддержал меня Петр. — Это я вам как ученый могу сказать.

— Слушай, мама, умный человек тебе говорит, без пяти минут доктор физматнаук — я улыбнулся. — Неси давай облигации.

Она молча кивнула и вышла из кухни. Вернулась через минуту с плотным конвертом. Протянула его мне дрожащей рукой. Я, не глядя, сложил его пополам и сунул в барсетку.

— Ты бы хоть посмотрел условия… Может, все-таки что-то стоящее… — никак не могла расстаться с мечтой мама.

— Все, мать, хватит, — отец стукнул ладонью по столу. — Тема закрыта, — сказал он таким тоном, что мама не посмела возразить.

Петр сидел, затаив дыхание, наблюдая за этой маленькой семейной драмой с сочувствием во взгляде.

— Петр, ты как, со мной или останешься здесь?

Он встрепенулся, стряхивая несуществующие крошки с колен. В его глазах вспыхнул тот самый азарт, который я видел у него в переулках Восточного.

— С тобой, — ответил он без тени сомнения. — Что-то я почувствовал вкус к приключениям.

И затем состроил такое нарочито-плутовское, дурацкое лицо, что я невольно усмехнулся.

— Приключения, — повторил я, вставая из-за стола. — Ну что ж, поехали. Приключения должны приключаться, — пошутил я.

Встал, вышел в прихожую и снял трубку с телефона. Набрал номер Валька.

Трубку взяли не сразу. Чей-то незнакомый голос на мое «Позови Валька», ответил:

— Корефан занят!

Я снова набрал номер. На этот раз подошел Валек.

— Какие тут люди нарисовались? — протянул он, услышав мое «алло».

— Валек, это я.

— Блииин… Влад! — в голосе послышалось пьяное оживление, смешанное с укором. — У меня сёдня днюха, а от лучшего друга ни привета, ни ответа. Чё, устроился на крутяцкую работу и меня все, алес? Списал?

— Так звоню же, — я усмехнулся: Валек долго обижаться не умеет, его обид хватает максимум на пару секунд. — Приеду поздравлять. Где зависаете?

— У меня на Горе! — он старался перекричать загремевшую музыку и громкий хохот компании. — Подгребай, жду!

— Я не один, — предупредил его.

— С Анжелкой, что ли? — это предположение заставило меня поморщиться.

— Нет, со мной коллега с работы.

— Да чё я, выпивки пожалею, чё ли? Тащи своего коллегу, нальем, накормим, напоим, все по красоте будет! — он фыркнул и рассмеялся.

Да, Валек уже изрядно «наотмечался».

К Вальку на Гору мы приехали, когда уже было часов девять вечера. Дверь в его квартиру распахнута настежь, слышатся музыка, разговоры, пьяный хохот. Вошли. Внутри не протолкнуться — классика жанра, молодежная гулянка в девяностом. Дым стоял коромыслом, на полу пятна пролитого вина, окурки.

Петр замер на пороге, с любопытством и легким испугом разглядывая это буйство. Но недолго. На него сразу же, словно коршун, спикировала какая-то бойкая девчонка с хвостом до пояса и в короткой юбчонке. Что-то крикнула ему на ухо, заливаясь смехом, и буквально уволокла в соседнюю комнату, где под медленный, тягучий хит танцевали медляк. «Белые розы, белые розы, беззащитны цветы», — заблеял Юра Шатунов после долгого инструментального проигрыша. По потерянному и одновременно счастливому лицу моего напарника я понял, что его первая в жизни настоящая вечеринка началась более чем успешно.

Валька я обнаружил на кухне. Он с азартом руководил процессом нарезки очередной батареи бутербродов. Увидев меня, раскинул руки, чуть не выронив нож.

— Влад! Дружище! Штрафную! — он обнял меня, пахнув в лицо водкой и радушием. — А я уж думал, ты свалил куда-нибудь по своим темным делам!

— Куда я без твоего дня рождения? — отшутился я, освобождаясь из объятий и протягивая ему пакеты. — Держи, презент.

Валек заглянул в пакет и радостно присвистнул.

— Ого! «Белый аист»! Это круто! Это прям по-взрослому! — Он тут же отставил в сторону стеклянную бутыль с самогоном и принялся распечатывать коньяк.

Тут же, в качестве «штрафа» подсунули стопку с мутной жидкостью. Я вежливо отодвинул ее.

— Спасибо, я с этого не начинаю, — отказался я и высокий парень, которого я смутно помнил, опрокинул самогон себе в рот. Схватил с тарелки бутерброд с колбасой и вышел. — Валек, — попросил друга, — мне коньячка. Немного.

Гости — гостями, но пить неизвестно что я не собирался.

— А где твой зверь-коллега? — поинтересовался Валек, наливая в две граненые стопки благородный янтарный напиток.

— Его увела куда-то в закат местная дива, — махнул я рукой в сторону комнаты, откуда доносились звуки баллады Bon Jovi. — И уверен, ему сейчас совсем не до нас.

Валек громко заржал.

— Ну и ладно! Значит, мужик нормальный! — он чокнулся со мной. — Расслабься, старик. Сегодня твои проблемы подождут.

Я сделал глоток. Со стопкой в руке вышел за именинником к гостям.

Тепло качественного коньяка разлилось по телу, начиная мягко разгонять внутреннее напряжение. Взгляд скользнул по веселящейся компании, по Петру, который уже неловко, но с воодушевлением пытался повторять движения за своей новой знакомой. На его лице были написаны восторг и легкая паника человека, внезапно попавшего в другой, яркий мир.

«Ладно, — подумал я, делая второй глоток. — Хотя бы на одну ночь можно забыть про Блохиных, Сорокиных и пропавших лаборантов. Пусть парень почувствует, что жизнь — это не только бумаги и паяльник».

А где-то там, за стенами этой шумной, пьяной квартиры, тикали те самые два дня, что дал Блохин Вовчику. Подумал, как он будет изворачиваться и что будет врать подполковнику Блохину?

Сел в кресло, расслабился. И понял, что сейчас, с теплом коньяка внутри, все это кажется такой далекой, чужой жизнью.

Вечеринка потихоньку сошла на нет. Выдохлась, как и сам Валек, мирно посапывающий на диване, в обнимку с пустой бутылкой из-под коньяка. Громкая музыка сменилась приглушенным перешептыванием парочек, которые разбрелись по углам. Я обошел квартиру в поисках Петра.

Обнаружил его на балконе. Он сидел на барьере, свесив ноги.

— Если собрался прыгать, то учти — второй этаж, не высоко, — пошутил я.

Услышав, он повернулся, постарался придать лицу трезвое выражение и потерпел фиаско.

— Испортил такое красивое мгновение неуместным замечанием, — попенял ботаник. — Я тут звездами любуюсь, а ты… прыгать, прыгать.,. Знаешь, как хорошо под звездами думается? — и тут же, без всякого перехода:

— Вот что они все прицепились к профилю управления «машиной возмездия»? Это же просто железка, понимаешь? Без человека она — ничто. Это не ядерный чемоданчик, где надо нажать кнопку — и бац — весь мир взлетел на воздух. Как показывают в голливудских фильмах. А с «машиной возмездия» так нельзя. Нельзя… — он вытянул указательный палец и погрозил неведомо кому. — Тут надо послать код на спутник, а код этот никто не знает. И в дневнике У его гарантированно нет. Я в этом просто уверен. По крайней мере в том, что я привез из вагончика в долине. Хотя бы потому, что тетрадей должно быть больше, намного больше. А там… вполне возможно, что в фольгу завернут просто дневник — личный. Все-таки Виктор У — психолог.

Он сделал паузу, пытаясь собрать пьяные мысли в кучу.

— А связь со спутником неустойчива… — снова сменил тему ученый. — И орбита у него неустойчивая. И в этом деле тайна на загадке, и загадка на тайне. И вряд ли мы разберемся. Если только Саруханов не даст подсказку… Но я видел уже почерк Виктора У… там не буквы, а детские каракули. — Петр с отвращением сморщился. — У него почерк такой, что ни один шифровальщик не поможет. Так что будет лежать наша страшная сфера на дне, и никто, ты понимаешь, никто не сможет ее активировать.

Я внимательно слушал его, но про себя подумал, что блеф-то никто не отменял. Игроки в этой партии, как я понимаю, очень серьезные, и им не нужна активация. Им нужен сам факт угрозы, нужен слух, чтобы давить и манипулировать. И вряд ли какой-то политик в здравом уме решится активировать это страшное оружие. Это — если в здравом уме. Но психов на нашей планете тоже достаточно…

— Ладно, теоретик, — прервал я его откровения, — завтра с похмелья пофилософствуем. А сейчас пора на боковую.

Вытащил его с балкона, прикрыл дверь и, кивнув на прощанье немногим трезвым гостям, направился к выходу.

Петр слегка пошатывался, но шел покорно, продолжая бормотать что-то про коды и почерк.

Мы уже добрались до двери, как снова нарисовалась девица с хвостом до пояса. Она повисла у Петра на шее и попыталась поцеловать в губы. Петр отвернулся, яркие губы девушки, с густым слоем помады и блеска, чмокнули его куда-то рядом с ухом.

— Так ты все-таки женишься на мне? — она капризно надула губы и посмотрела Петру в глаза. — Я уже тебя прям люблю!

— Вот я всегда говорю только правду. Особенно женщинам, — сказал ученый, поставив девушку на ноги. — Тебе правду сказать?

— Валяй! — разрешила она.

— Я всегда опасаюсь женщин с длинными волосами. — Петр взял прядь из ее хвоста на макушке и вытянул руку. Конец пряди локоном завился вокруг его пальца. — Вот всегда думаю, если у них хватает терпения отрастить волосы до пояса или бедер… Еще хлеще — до колен… То хрен его знает, на что еще им хватит терпения. Страшные люди эти женщины!

— Так нет проблем! — воскликнула девчонка и убежала на кухню.

Я уже думал все на этом закончится, но она тут же вылетела к нам в коридор с ножом в руках

— Смотри! — и обхватив волосы, срезала хвост под корень. Тряхнула головой, запустила пальцы в облако волос и улыбнулась.

— Охренеть! — воскликнул ботаник.

— Так что? Когда в ЗАГС? — спросила девчонка, а я поразился ее прямо-таки бульдожьей хватке.

Даже не знаю, что делать — спасать Петра? Или не надо?

— Завтра, — ответил Петр. — Завтра! Тебя как зовут?

Я закрыл лицо ладонью, чтобы не заржать.

— Злата! — ответила девушка.

— Отлично, Голда, значит, договорились! — Торжественно сказал ботаник.

Она чмокнула его в другую щеку и ускакала куда-то в комнаты.

Мы, наконец, вывалились из подъезда…

На улице прохладный воздух ударил в лицо, опьяняя после душной, прокуренной квартиры куда сильнее спиртного. Заметил неподалеку машину с приглушенным светом в салоне и знакомых парней из «Р. И. П.» и подумал: «Наружка. Сорокин бдит». Но он прав, болтливого ученого, знающего слишком много, действительно надо поберечь. А то эти звезды и откровения под ними не доведут до добра.

Помог Петру устроиться на заднем сиденье и вздохнул с большим облегчением — наконец-то можно расслабиться!

Сел за руль, «Волга» сорвалась с места, и скоро был у подъезда дома на Парковой. Поднялся по лестнице, но перед площадкой замер, останавливая Петра. На площадке меня ждал «сюрприз», который моментально протрезвил.

Перед дверью в квартиру Петра лежал человек. Азиатская внешность, поджарое тело, одет во все черное — водолазка, брюки. В откинутой руке зажат пистолет с глушителем. Из носа по щеке стекает струйка крови. Узкие глаза плотно закрыты.

— Это что еще у нас за черепашка-ниндзя? — пробормотал я, осторожно приблизившись к нему.

О сигнализации Петра этот товарищ явно не имел представления, иначе бы не сунулся к дверям его квартиры.

Я аккуратно носком кроссовка выбил пистолет из безвольной руки, поднял его, передернул затвор — патрон в патроннике. Заряжен.

Не стал рисковать, его же ремнем затянул ему запястья за спиной. Сколько он проваляется в отключке? Петр тогда говорил, что часа два, не меньше. Он рассказывал, что после того инцидента с сиреной он убрал звуковой сигнал, но усилил инфразвук. И сигналка срабатывала, только если попытаться вскрыть квартиру.

Петр тоже поднялся на площадку, с пьяной уверенностью переступил через тело бесчувственного азиата и потянулся к едва заметной точке чуть выше дверного косяка. Приложил большой палец.

— Сканер отпечатка пальца! — похвалился он, гордо расправив плечи. — Можно заходить!

И толкнул дверь.

— Стоять! — схватил его за руку. — Быстро вниз! В машине у подъезда сорокинские ребята, расскажешь им о ситуации. Скажи им всего два слова — проникновение и взлом. И, Петр, поберегись, ладно?

Ботаник посмотрел на меня совершенно безумными глазами.

— Какой насыщенный день! — Он ухмыльнулся и хотел пройти к лестнице, но споткнулся о ногу «ниндзя», потерял равновесие и рухнул на пол рядом с ним. Он положил локоть под голову, подтянул ноги к животу и через секунду ночную тишину разорвал мощный храп.

Я опустил руки, глядя на эту сюрреалистичную картину: бесчувственный киллер, уснувший рядом с ним гений-изобретатель и я над ними, с пистолетом в руке. Передо мной встала просто классическая задача: как перевезти волка, козу и капусту в одной лодке? Только вместо реки — лестница, вместо козла — убийца, вместо капусты — Петр. А волк, как я полагаю, притаился в моей квартире? Осмотреть квартиру, оставив этих двоих здесь — глупо и небезопасно.

Толкнул дверь в квартиру Петра, порадовавшись, что он отключил сигнализацию раньше, чем отключился сам.

В его квартире обычный бардак, и тут явно никого не было — все пустые банки из-под тушенки на своих местах. Положил Петра прямо здесь же, на половике в прихожей и вышел, захлопнув за собой дверь. Точка над косяком мигнула и потухла, снова став невидимой.

Я прошел к своей квартире и осторожно толкнул дверь. Тишина. Включил свет. Прошел в комнату. Все, что можно было оторвать — оторвано, то, что можно сломать — сломано. Моя сумка полностью выпотрошена, вещи на полу. Подушки вспороты. Диван разрезан. Видно, что что-то искали, и времени было в обрез. Обыск проводился в большой спешке. Я подошел к окну, осторожно отодвинул штору. Никого.

Подошел к телефону, позвонил парням из наружки.

— Быстро ко мне, — и кинул трубку.

Включил свет на кухне, готовый выстрелить, если оттуда кто-то выскочит. По пути толкнул дверь в санузел — никого. На кухне тоже пусто.

Сзади топот. Я резко развернулся, но тут же окрик: «свои», — заставил опустить пистолет. Парни из наружки только переглянулись.

— Звоните полковнику, — попросил я.

— Уже. — ответил один из них. — Еще когда вы на гулянку отправились, доложили. Он приказал держать его в курсе ваших перемещений. Мы отзвонились сразу, как вы с Петром вошли в подъезд своего дома.

В дверь влетел полковник Сорокин.

— Влад! Ты вообще когда-нибудь отдыхаешь⁈ — заорал он. — Что стоите? Вызывайте милицию! — Один из парней кинулся к телефону. — Но мне вот интересно, — как-то быстро успокоился Сорокин, — что они здесь искали?

— А это я вам сейчас покажу, — я направился к двери.

На площадке снова перешагнул через азиата, и быстро спустился по лестнице. Сорокин шел за мной. На улице я подошел к своей серой «Волге», открыл заднюю дверцу и вытащил пиджак Дмитрия Саруханова.

— Видимо, это…

Сорокин быстро прощупал пальцами полы пиджака.

— Молодец, Агеев! Просто молодец! — Потом сморщился и тихо добавил:

— Вот только одеколон смени. От тебя, как от иной бабы в полном трамвае несет сиренью. Дышать рядом невозможно!

Глава 24

Первым приехал участковый. Увидев лежащего без сознания взломщика моей квартиры, он присвистнул:

— Вот это да! — И тут же пояснил:

— Этот моральный урод на всех щитах красуется уже год с лишним, под вывеской «Их разыскивает милиция». Так что спасибо, мужики, за помощь в задержании особо опасного преступника!

— Сочтемся, — небрежно бросил Сорокин.

Дежурный по городу, полковник Костенко прибыл пятью минутами позже.

— Сан Саныч, твою ж мать, ты мне уже сниться скоро будешь! Не слишком ли часто мы с тобой видеться стали? ЧП за ЧП, и все с участием твоих орлов!

— Не шуми, можно подумать, что они специально. Ты лучше посмотри, какого зверя взяли. В Шестое управление сообщай сразу.

— Кто там у тебя? — Бросил на бегу Костенко.

— Сейчас сам увидишь, — ответил Сан Саныч, пропуская дежурного по городу в подъезд.

На третий этаж Костенко буквально взлетел и, увидев кто лежит на полу, присвистнул:

— Джумагалиев? Однако парни у тебя суровые, такого черта вырубить…

— Он, собственной персоной. Но проверить не мешает. — Ответил Сорокин. Видимо, заметив вопрос в моих глазах, Сан Саныч пояснил:

— Персонаж для фильма ужасов, какие сейчас в видеосалонах крутят. Идейный людоед. На его счету не меньше десятка ритуальных убийств. Мразь конченая. Но как он тут оказался?

— Это выясним. Он уже год как во всесоюзном розыске, после того, как сбежал из СИЗО в Татарстане. Я лично проконтролирую, чтобы закрыли его надежно, у нас в Управлении, на Ленинском, — Костенко ткнул носом туфли неподвижное тело преступника. — Он долго в отключке будет?

— В прошлый раз те двое часа два в себя приходили, — я пожал плечами, — но кто знает, тут посерьезнее у Петра игрушка в дверном косяке. Куда та сигналка с противовоздушной сиреной попала. Но в себя придет точно.

По лестнице поднялись милиционеры. Костенко отступил в сторону, подождал, пока унесут преступника и сам спустился следом.

— Я к Петру. Сигнализация у него отличная, но оставлять его одного все-равно не стоит, — сообщил Сорокину.

— Хорошо, что я к Саруханову охрану приставил, на всякий случай — просто не хотел рисковать, теперь хвалю себя за предусмотрительность. — заметил полковник и потряс пиджаком, — За это точно могли голову снять. Утром как твой подопечный очухается, — он кивнул на дверь в квартиру ученого, — хватай его и в «Р. И. П.».

Утром я ожидал, что Петр будет страдать от тяжелейшего похмелья, но ботаник был на удивление свеж и бодр. На дверь моей разгромленной и опечатанной квартиры он бросил быстрый взгляд и спросил:

— Долго вчера следователи были?

— А ты помнишь? — я хмыкнул.

— Ну да. Я побежал за сорокинскими парнями, споткнулся и заснул прямо здесь, на площадке. Ты меня затащил в квартиру, но вот почему-то не уложил на диван. Оставил спать на полу.

— Петр, может тебя еще в пижаму переодеть надо было? — Настроение паршивое, отвечать на пустые вопросы не хотелось. Всю дорогу Петр не затыкался, но я молчал до самого «Р. И. П». Хорошо, что ему не требуется собеседник, достаточно было иногда кивать головой.

Удивительно, но в этот ранний час Настя была уже на своем посту. После того случая в тире я стал смотреть на нее немного по-другому. От былой симпатии не осталось и следа. Всю жизнь старался держаться подальше от таких женщин. С такой идти по жизни — все равно, что идти по минному полю. Рвануть может в любой момент. Точнее — сорвать крышу. Уже вряд ли назову ее Настенькой, и уж тем более — голубкой. Сейчас я невольно сравнил ее с Убивашкой, была такая «милая девочка» в фильме «Пипец» — воспитанная папой-мстителем. Вот уж действительно, не стоит судить о людях по внешности.

Сорокин спустился по лестнице едва не бегом.

— В лабораторию, — бросил он, направляясь к выходу.

Мы с Петром за ним.

— Как ты обнаружил в подкладке пиджака микрофильмы? — Спросил он меня.

— Чисто интуиция, — я не стал говорить, что взял пиджак за полу и нащупал вшитый плотный пакет. Видимо, Вовчик, с его патологической брезгливостью не счел нужным обыскать бродягу Саруханова.

— Микрофильмы? У Саруханова? Неужели⁈ — Воскликнул Петр. — Неужели съемки эксперимента?

— Неизвестно, — Сорокин первым вошел в лабораторный комплекс. Я отметил, что ремонт практически закончен. — Столько лет лаборант таскал пленки с собой, получится ли восстановить — не знаю. Даже не смотрел, в каком состоянии. Собственно, этим ты, Петр, и займешься. Я распоряжусь, чтобы из твоей квартиры вывезли технику. Личные вещи есть какие-то?

— Сапоги. Желтые, — вдруг вспомнил Петр. — Привезите пожалуйста, скоро осень.

— Петя, да найду я тебе обувь, не переживай так, — успокоил его полковник. — Влад, тебе присутствовать необязательно. Петр сейчас будет находиться на территории «Р. И. П.», и его безопасность — уже не твоя забота. Саруханова я распорядился тоже сюда перевезти, от греха подальше.

— Точно выходной сегодня? — Уточнил я.

— Влад, понимаю, что у тебя накопились личные дела, дела семейные, — Сан Саныч открыл дверь лаборатории, Петр вошел первым. — Петя, не будем тебя отвлекать. Постарайся восстановить все, что можно.

Я отметил, с каким благоговением ботаник взял в руки герметично запакованный пластиковый контейнер. Ученый уже забыл о нас с Сорокиным.

— Вакуум… только в боксе… — бормотал он, уже мысленно планируя процесс реставрации микропленок.

— Джумангалиева допросили, — сообщил полковник.

— Пришел в себя? — Спросил я.

— Пришел, а толку-то, — Сорокин выматерился. — Вообще ничего не помнит… Или не хочет вспоминать.

— Очухается, — успокоил полковника. — Это он после сигналки Петра еще в себя не пришел. Накрыло его знатно. Петру нужно пересмотреть мощность, учесть индивидуальные особенности человека. Иначе закончится летальным исходом и неприятными объяснениями с подполковником Костенко. — Я немного помолчал, подумал, но все-таки решил сказать:

— Но вот что думаю… Алферов упоминал секту Аум Сенрикё. Не оттуда ли растут ноги? Ну и о Саруханове знал помимо Вовчика, который, собственно, его и нашел, еще подполковник Блохин. Я уверен, что появление убийцы и обыск в моей квартире — дело рук Блохина. Его контакты не отслеживали?

— Ценное замечание. Мы это учтем. Но ты занимайся своими делами, — Сорокин тут же «поставил» меня «на место». — Без году неделя здесь, а лезешь в дела, которые тебя не касаются.

— Нормально так не касаются, — я усмехнулся. — Это в мой квартире людоед мебель громил.

— Не утрируй. Я выразился предельно ясно, — у Сан Саныча явно не было настроения для разговоров. — И просьба. Сегодня действительно отдохни, пожалуйста. И я от тебя отдохну. Постарайся, чтобы меня не выдернули ночью из кровати, потому что ты кого-то поймал или рядом с тобой что-то взорвалось. Договорились?

— Да без проблем, — я направился к машине.

— Влад! — окликнул меня Сан Саныч. — Будь на связи.

— Обязательно, — я кивнул и открыл дверцу «Волги».

Уже выехав за ворота, вспомнил о барсетке. Там, свернутые вдвое, лежат бумаги, на которые родители потратили все наши сбережения. Что ж, самое время наведаться к «друзьям-однополчанам».

Союзу ветеранов Афганистана Горисполком недавно выделил старое здание, в котором раньше находилось одно из отделений Городской больницы. Кажется, терапия. Сейчас его ремонтировали. Трехэтажные маты сыпались со всех сторон. Сквер возле здания выпилили, столетние тополя уже вывезли, сейчас бульдозер корчевал пни. Самосвалы везли гравий. Одним словом работа кипела.

В самом здании бардак был не меньший.

— Где можно найти председателя Союза ветеранов? — спросил я проходящего мимо прораба.

— Тут как в дубраве — все дубы и все шумят, — проворчал он. — Ищи, только что где-то бегал, орал на всех. Вон направо, дверь открыта, спроси там.

В кабинете, за столом, заваленным бумагами, обнаружил девочку комсомольской внешности.

— Вы на работу устраиваться? — спросила она, не прекращая стучать по кнопкам пишущей машинки. — Николай Михайловича нет. Приходите через неделю.

Я не успел ничего спросить, как за спиной раздался радостный возглас:

— Агей! Ты? Какими судьбами? — я обернулся и попал в медвежьи объятья Виктора Слонина.

— А я смотрю, ты на такой крутой машине подъехал, и засомневался — ты или не ты? Машинка, смотрю, со связью, антенка торчит, и ты, поди, человек со связями теперь? — он схватил меня за рукав и потянул за собой. — Пошли ко мне в кабинет. Точнее, это кабинет Шубы, но пока его нет — я хозяин! — И захохотал, будто сказал невесть что оригинальное.

В кабинете я не стал тратить время на разговоры, хотя видел, что Слона так и подмывает пуститься в воспоминания, сразу выложил ему на стол бумаги — двенадцать бланков облигаций. Красивые бумаги, сделаны качественно, в типографии, с печатями и подписями — все как надо. На мой взгляд дизайн дубовый, но по этим временам вполне нормально. Для людей, которые никогда не сталкивались с мошенничеством, вполне официальная бумага, которой можно доверять.

— Мои старики погорячились. Вложили все свои сбережения. Надо бы вернуть деньги, — сразу взял быка за рога.

— Да ты что, Влад⁈ У нас же официальная организация: «Фонд ветеранов Афганистана». Зарегистрированы в крайисполкоме. — Слонин уселся в кресло председателя. — Нам деньги на развитие нужны, государство ничего не дает. А прикинь, к нам инвалиды приходят, говорят, что везде посылают. Мол, мы вас в Афганистан не отправляли. Я бы этих бл***й стрелял бы всех! Развелось чиновников! — Он стукнул кулаком по столу, раскипятившись. — Зажрались, сидят тут на нашей шее. Я сам, братан, как на дембель пришел, нигде на работу не мог устроиться. Два дня поработаю, как увижу всю эту несправедливость, так или наматерю кого, или морду набью. Денег не платят людям…

— Слон, все это я знаю не хуже тебя. Но вернемся к нашему вопросу: деньги надо вернуть. Мои старики поторопились с вкладом.

Слонин неожиданно быстро успокоился. Впрочем, он всегда был таким. В армии, помню, ему нужны были доли секунды, чтобы от абсолютного спокойствия перейти в состояние боевого безумия.

— Ты хорошо подумал? Влад, тут смотри какая схема… Мы же проценты начисляем. И проценты неплохие. Двадцать годовых. Это серьезные суммы, и прибыль реальная. И каждый месяц розыгрыш проводим. Ты прикинь, где такие деньги не работая получишь? Таких условий больше нигде нет. — он говорил, и я видел, что он верит в это.

Для него вся лотерея — не обман доверчивых вкладчиков, не финансовая пирамида. Странно наблюдать, но, как говорится, благими намерениями выложена дорога в ад.

— Нам экономисты все прощитали. — именно так, через «Щ», произнес Слон. — Из Академии наук в Новосибе. И тут у нас консультант. Ученый, Владимир Протасов, кандидат экономических наук, не хрен какой с горы, — с важностью сообщил Виктор Слонин, а я подумал, что слишком много Вовчика стало в моей жизни.

— Вить, именно хрен с горы. Я этого Вовчика хорошо знаю, мутный тип, — говорить о том, что все благие намерения афганцев помочь своим накроются медным тазом, не стал. Как и о том, что скоро эта организация будет конкурировать с десятком таких же пирамид, которые будут предлагать большие деньги на более выгодных условиях. Тот же «Хопер-инвест», например. — И все-таки, Виктор, вопрос ставлю ребром: верни деньги. Я внимательно прочел проспект на выпуск облигаций. Там черным по белому написано: «Деньги возвращаются по первому требованию».

— Ну так процентов же не получишь, все теряется. И в лотерее ты уже не будешь участвовать. А там разыгрывается крупная сумма, — Слонин встал, прошел к сейфу, открыл его. Уже достал деньги и замер, выжидательно глядя на меня. — Может, передумаешь?

— Нет, братан, без обид. Дом будем покупать, и скоро. Так что давайте, без меня, — я пододвинул к нему облигации.

Слонин отсчитал семь тысяч — пять моих, и две тысячи родительских сбережений — и подал мне. Я взял, не пересчитывая, сунул деньги в барсетку.

— Ну, давай! — кивнул ему и направился к выходу.

— Ты, это, нас не забывай, проблемы будут — всегда поможем, — крикнул вслед Слонин.

Вышел на воздух. Гремела техника. Пескоструйка начала очищать стены дома афганцев от многолетних наслоений. Я поспешил уехать.

В дороге думал о том, как скоро Союз ветеранов Афганистана развалится на десятки конкурирующих между собой группировок? Уже в девяносто первом. Позже они будут стоять на одном уровне с ОПГ, бывшими спортсменами и прочей пеной, которая поднимется на волне развала Союза. И только через десять лет, в начале нулевых годов, Союз ветеранов Афганистана будет приведен к одному знаменателю и встроен в государственную систему.

Поехал к родителям. Отец был дома, мама на дежурстве.

— Влад, что делается? — С порога начал возмущаться отец. — Вот вчера смотрел по ящику заседание Верховных Советов — союзного и российского. Ну про союзный я вообще молчу. Сплошное «му-хрю»: «Сохраним Союз… а-я-яй, нехорошо разрушать экономические связи»… Они, бля, власть или кто? Почему силу-то не применяют против сепаратистов? Тем более сидят эти сепаратисты в трех километрах от Кремля в Белом доме. Как это РСФСР вдруг отделяется от Союза? Как такое возможно вообще? И ведь так невинно заявляют, что мол, мы не отделяемся. А как они не отделяются, если объявили верховенство российского законодательства над союзным⁈

— Батя, теперь понимаешь, почему я настаиваю на покупке дома за городом? — Я достал из барсетки деньги и сунул отцу в руки.

— Задним умом где-то понимаю. Но до сих пор не могу поверить в то, что творится… — Он вздохнул. — Может, еще все изменится? — И с надеждой посмотрел на меня. — Может, наведут порядок?

— Кто наводить-то будет? Ельцин? — Я усмехнулся. — Ему только власть в руки попала. Он сейчас ею упивается. Пока только властью, потом просто упиваться будет. А ты давай-ка, собирайся, пока у меня есть время, слётаем до Кубанки. И не слушай маму с ее «хотели как лучше», потому что получится «как всегда». Дом нужно купить обязательно. Сам потом спасибо скажешь.

В Кубанке были через час. От города не сильно далеко, но и не сильно близко. Самый оптимальный вариант. Брат матери, крепкий мужик лет пятидесяти, всю жизнь проработавший в этом совхозе трактористом, обрадовался.

— И правильно! Под старость лет поближе к земле надо, Борька! — Он хлопнул отца по плечу мозолистой рукой. — Привыкать, так сказать, к землице пора, чтобы потом лежать в ней мягше было, — пошутил он и сам же захохотал над своей шуткой. — А совхоз у нас немецкий, здесь все правильно и аккуратно… Жалко только немцы в Германию засобирались. Уже три семьи выехали.

— Крысы бегут с тонущего корабля, — хмыкнул отец.

— Что ж сразу крысы-то? Они ж вроде как на Родину едут? — Возразил дядька.

— Кому они на той «родине» нужны? — не сдавался отец. — Они про ту «родину» только в книжках читали — о Великой Отечественной войне!

— Да что крысы-то сразу? Люди все хорошие, чтобы чужое взять — ни-ни. И все уважаемые. Вот тот же главный энергетик…

— Бать, дядь Андрей, не спорьте, вы оба и правы, и неправы, — примирительно произнес я. — Людям просто не нравится то, что происходит в Союзе. Повлиять на происходящее они никак не могут, а участвовать в этом не хотят. Ну и, видимо, чуйка у них развита. Интуитивно чувствуют, что валить отсюда надо.

— Да наши отцы и деды за наш Союз кровь проливали! — Возмутился отец.

— Ты прав. А еще дети и внуки проливать будут. Только не за идею, как деды, а из-за идиотов у власти, — жестко сказал я и сменил тему:

— Показывайте дом, дядь Андрей.

— Да вот он, уже пришли, — дядька кивнул на справный деревянный дом под круглой крышей. — Вот. Главный энергетик тут жил. Немец. Уехал в Германию месяц назад, а дом продать не успел. Покупателей не нашлось. Оставил доверенность родственникам.

Дом понравился. Особенно отцу, который оценил и мастерскую, и гараж, и баню. Все сделано добротно, как говорится, на века. Огромный огород до горизонта, за огородом — река.

Сошлись в цене, сразу дали задаток. Председатель сельсовета — дородная женщина, которой, собственно, и оставил доверенность уехавший немец — широко улыбаясь, сказала:

— Ну вот, хороший человек к нам в село приехал, сразу видно. А нам плохих не надо, у нас плохих хватает. Хотя не так много, как в других деревнях.

Оставил отца оформлять покупку и договариваться о совместной поездке в БТИ.

— Да ты езжай, все сделаю, — уверил меня отец. — Я на автобусе вечером приеду. А пока вон с Андрюхой посидим, поговорим, сто лет не виделись.

Я не стал настаивать, поехал в Барнаул. Звонок Сорокина застал меня на полпути к городу.

— Влад, ты сейчас территориально где? — не тратя время на приветствия, спросил он.

— Проезжаю Бураново. Через полчаса буду в городе.

— Нормально, сразу дуй в аэропорт. Будешь проезжать мимо Лисавенко, позвони — охрана присоединится. Надо встретить Алферова. Всплыли интересные обстоятельства в связи с твоей вчерашней находкой, — намекнул он.

Глава 25

Алферова я встретил и отвез в «Р. И. П.».

— У Петра интереснейшие находки, — сообщил он, впрочем, не вдаваясь в подробности.

И я прекрасно понимал, почему он не ведет серьезных разговоров в машине. Прослушать транковый канал связи сложно, машину спецы Сорокина на предмет жучков тоже проверяют — ежедневно, утром и вечером. Но все же, береженого Бог бережет.

Сорокин, встретив Алферова у ворот «Р. И. П.», тут же предупредил меня:

— Завтра в девять как штык. А сейчас догуливай свой выходной.

Я в который раз за день снова поехал по Змеиногорскому тракту. Тащиться к родителям на Сулиму смысла нет. Позвонил Вальку — прямо из машины.

— Влад… тебя мне послал Бог, — прохрипел в трубку друг.

— Видимо, Бахус? — подколол его, и только после вспомнил, что Валек гарантированно никогда не слышал о Бахусе, и уж, тем более, не читал о нем. — Что стряслось?

— У меня спектакль в четыре. Надо быть в ТЮЗе. А я вчера так набрался, что сегодня на мотоцикл взгромоздиться не могу. Какой тут ехать?

— А ножками до остановки и там на автобус не пробовал? — спросил c долей сарказма.

— Не дойду… Влад, хнёй не майся, выручай. Уволят же! — Взмолился Валек.

— Ладно, выскакивай к Змеиногорскому, подберу тебя. Я как раз мимо еду, — я свернул к обочине и остановил машину.

Валек появился минут через пять. Бледный, хотя куда уж ему быть еще бледнее, чем задумано природой? Но факт — красный загар схлынул, лицо приобрело болезненный зеленоватый оттенок. В руке бутылка с водой, к которой он то и дело прикладывался.

— Влад, у меня там делов-та на двадцать минут. Надо протолкать избушку и параллельно протопать курьими ножками. Ты меня потом до дома подвезешь? Блин, накидался вчера как дурак на поминках.

— Это точно. Сбавляй обороты, Валек. Алкоголизм — дело такое, непредсказуемое, — я рассмеялся.

Друг поморщился.

— Потише, голова трещит. Слушай, у меня дома по всему полу волосы валяются. Мать сегодня орала все утро. Говорит, что какую-то бабу наголо обрили. Ты не помнишь, че там было вообще?

Я улыбнулся.

— Да ты скальп с девушки пытался снять. Вместе с ушами. Менты еще не приходили?

— Скальп?.. — на Валька было жалко смотреть. Он позеленел еще больше, если такое вообще возможно. Глаза стали абсолютно круглыми, белые брови юркнули куда-то к волосам. — Еще ментов не хватало… — простонал он.

— Ладно, расслабься, — пожалел его, — там такая Злата была, с хвостом до задницы, так она сама себе волосы отхреначила. Ножом.

— Совсем чердак горит у девки. — Валек откинул голову на подголовник и простонал:

— Мама, роди меня обратно…

В ТЮЗе едва успели к началу представления. Помог Вальку натянуть «курьи ножки» и поставил его в избушку.

— Ты, главное, ноги по очереди переставляй, — хохотнул я.

Грех, конечно, смеяться, друг, все-таки, но не мог сдержаться.

— Воды… — просипел Валек.

Я посмотрел по сторонам. На небольшой тумбе стояла трехлитровая банка с водой, в которой скучал одинокий гладиолус. Вытащил цветок, подал банку блондину. Тот приложился к краю и жадно сделал несколько глотков. Потом поставил перед собой в избушке, на полочку и, взявшись за ручки, просипел:

— Где там эта долбаная Баба Яга?

— Я тебе покажу долбаную! — артистка в гриме, довольно неплохом, стукнула блондина по спине метлой. Она воинственно вскинула бутафорский загнутый нос с большой бородавкой на кончике, подправила съехавший горб, и, встав на ступень впереди Валька, скомандовала:

— Поехали!

Дальше пьеса пошла не по сценарию: Аленушка с братцем Иванушкой спрятались за яблонькой, Баба Яга в избушке выехала на середину сцены и высунувшись из окошка закричала:

— Дети, вы не видели сестрицу Аленушку и братца Иванушку?

Дети хором закричали «Нет!», и… в этот момент одна куриная нога запнулась о другую, избушка опасно наклонилась… Послышалось «Блин!», сказанное громким фальцетом и — на пол полилась вода. Все бы обошлось, но в тишине зала прозвенел громкий детский голосок:

— А Баба Яга описалась!

Дальше я не мог слушать, отполз глубже за кулисы и согнулся пополам в приступе смеха.

После спектакля Баба Яга, стащив с головы платок с висящими седыми паклями, лупила им Валька. Я кое-как оттащил него эту фурию, отметив, что волосы у нее натурального цвета — огненно-рыжие, некрашенные. Зеленые глаза артистки метали молнии. Девушка была яркой, но — как-то фрагментарно. Судя по звонкому голосу — молоденькая. Но — кто их артисток поймет, вдруг все еще «в образе»? Вряд ли узнаю ее без грима, но мне это и не нужно.

Выволок друга на улицу, запихал в «Волгу» и всю обратную дорогу ржал. Успокаивался, но снова приступы смеха одолевали, стоило только посмотреть на расстроенного Валька. Похоже фраза «Баба Яга описалась» станет в театре крылатым выражением.

Высадив Валька, поехал в «Р. И. П.», переночую там, в гостевой комнате. Пока ехал, думал, что смеяться приятно. Такая легкость появляется на душе, а ведь в своей прошлой жизни я совсем забыл об этом. Забыл, как можно просто радоваться, как простые вещи доставляют удовольствие, как это — жить без постоянного напряжения.

Надвигается катастрофа. Развал Союза. А простые люди этого не чувствуют. Продолжают жить своей жизнью. Водят на спектакли детей. Маются, как вот Валек, с похмелья. Садят картошку, разбивают клумбы. Занимаются тысячей мелких дел, погружены в бытовые заботы.

Почему-то пришло в голову сравнение с Титаником. Люди плывут к новой жизни, на огромном, супернадежном лайнере. Думают, впереди счастливое будущее в новой стране. А лайнер вот-вот налетит на айсберг… Причем капитан об этом знает, но все равно гонит вперед…

Ладно, все это «ложная патетика», как любит выражаться Петр.

Сорокин позвонил, когда я уже остановился у ворот нашей «конторы».

— Влад, переходим на казарменное положение. Быстро в «Р. И. П.», — приказал он.

— Так точно, товарищ полковник, — по военному ответил ему и положил трубку.

В зеленом фойе был через пару минут.

— Однако, скорость, — только и смог сказать Сан Саныч. — Приведи себя в порядок и быстро ко мне. Рохлин скоро прибудет. Ситуация изменилась и серьезно.

Я прошел в гостевую. Сполоснулся в душе. В шкафу белые рубашки разных размеров и темные брюки. Одни подошли. Переоделся. Хотя — смысл наряжаться как на парад? Обычная рабочая ситуация.

Влетел Петр. Ботаник был собран и напряжен. Я ожидал восторгов и воодушевления, рассказов о новых открытиях, но его будто подменили — кивнул, не сказав ни слова.

Сорокин ждал нас в приемной.

— Туда, — кивнул на кабинет с табличкой «Директор» и прошел первым.

В кабинете все, как перед поездкой в Монголию, даже места заняли те же. Рохлин был собран, сидел, постукивая карандашом по столу. Алферов, я заметил, озадачен чем-то.

— Итак, ситуация на сегодняшний день. — Начал совещание Петр. — Мы нашли пульт управления «машиной возмездия», подозревали, что и он может оказаться обманкой. Но нет — пульт настоящий, и с его помощью действительно можно передать код запуска на спутник. Другое дело, что вся система управления была изготовлена в тестовом режиме. Прошу прощения, но, учитывая те материалы, что у нас есть, я не смогу обойтись без краткого исторического экскурса… То есть я хочу это все проговорить, чтобы и самому понять ситуацию. Потому что новых данных очень много, и они в корне меняют представление о проблеме «машины возмездия» и способе управления ею.

— Хорошо, Петр. — кивнул Жорес Иванович. — Проведем мозговой штурм.

— Итак, начну с самых азов… После появления ядерного оружия и систем сдерживания его — и у нас, и у вероятного противника — возникла проблема устойчивости управления ядерными силами. Если противник нанесет первый упреждающий удар, каким образом можно на него ответить? Кто примет решение об ответном ударе и, самое главное, каким образом будет это решение доведено до исполнителя? Кроме того, существовала проблема случайного срабатывания механизма ответного удара. Генштаб, естественно, разработал детальные инструкции. Но — кто отдаст приказ, особенно в условиях первого обезоруживающего удара?

Как вам известно, у нас существует система связи на сверхдлинных волнах… А теперь посмотрим на то, какими силами обладает Советский Союз для нанесения неприемлемого ущерба вероятному противнику. Это: защищенные шахты межконтинентальных баллистических ракет и подводные лодки.

Борьба за распределение средств и за приоритет между флотом и ракетными войсками велась еще с конца пятидесятых годов. Ракетчики разработали систему «Периметр»… или «Мёртвая рука», как ее называют газетчики. То есть в случае ядерного нападения взлетает командная ракета, которая передает сигнал об автоматическом запуске всех дежурных средств.

Военно-морской флот, по инициативе адмирала Головко, разработал альтернативную систему ответного удара. Это наша знаменитая «машина возмездия». Как вам всем известно, еще, ныне покойный, академик Сахаров, Андрей Дмитриевич, выдвинул идею о торпеде Т-15 с мегатонной головной частью. По ряду причин от нее отказались, прежде всего, из-за позиции самого Сахарова. Не буду повторяться о коллективе ученых, создавших «машину возмездия», отмечу только, что со стороны Генерального штаба тему курировал адмирал Сергеев, Николай Дмитриевич. А со стороны стратегических сил — генерал Иванов, Семен Павлович. Он, после завершения операции «Анадырь»… вы помните, что Карибский кризис вызван был развертыванием Советским Союзом ракет с ядерными боеголовками на Кубе. Хрущёв в последний момент сдал назад. Американцы, естественно, не могли допустить, чтобы у них, в девяноста милях от побережья, находилось оружие, способное стереть Восточное побережье США с лица земли за несколько минут. Хрущёв, как всем известно, вывел ракеты с Кубы, но — привычка Никиты Сергеича держать фигу в кармане никуда не делась. И этой, образно выражаясь, фигой, стала «машина возмездия».

Генерал Иванов был переведен командовать Сибирским военным округом — в Новосибирск. Он и подбирал нашу группу ученых.

Они в кратчайшие сроки разработали концепцию, но — многое осталось за кадром, и не дошло до «заказчиков»… — здесь Петр сделал паузу. — Как вы знаете, Жорес Иванович, под могучей сенью оборонных разработок, — он усмехнулся, — проводилось множество исследований и экспериментов, слабо связанных с основной тематикой.

— Да, действительно так, — согласился Алферов.

— Здесь особо отмечу, — продолжил ботаник, — что во-первых, были поставлены не просто сжатые сроки выполнения задачи, а суперсжатые. А во-вторых, в проекте «машина возмездия» инновационным было все. Это и установка ядерного заряда на Срединно-Атлантическом хребте, это и управление пусковой установкой со спутника. И, самое главное, установка микроЭВМ на спутнике и на самой «машине возмездия». В то время это было настоящим прорывом… Но… Что осталось за кадром? О чем военные тогда — да и сейчас тоже — не подозревают?

— Ближе к теме, — сделал замечание генерал Рохлин.

— Минуту терпения, — ответил ему Петр. — Дело в тех двух компьютерах — или микроЭВМ, как их тогда называли. Совсем другой принцип работы, чем у тех, которыми сейчас пользуется весь мир. И вот тут-то у нас встает загадка.

— Еще раз прошу, ближе к теме, — Рохлин посмотрел на часы.

— А если ближе к теме, то компьютеры эти работают на кремнийорганической основе.

— Теперь то же самое, но на общедоступном, — Лев Яковлевич усмехнулся.

— Да все просто, Лев Яковлевич, и в то же время очень сложно, — вступил в беседу Жорес Алферов. — Разработчики этих микроЭВМ сделали множество нейронных снимков мозга, причем не взрослого человека, а ребенка, который только познает мир, только развивается и спроецировали их на кремнийорганическую субстанцию.

— Да, именно так, — Петр опустился на стул и потянулся за минералкой. Он налил в стакан воды, но выпить забыл. Я отметил, что о еде он сегодня тоже не вспоминает.

— Рискну предположить, что тем ребенком, мозг которого стал прототипом «мозга» машины возмездия, был наш аутист Ванечка? Ведь сложить два плюс два и догадаться, что он — сын Виктора У, много ума не надо, — я был уверен в этом.

— Ты прав, Влад. Итак, у нас есть супероружие, которое управляется суперкомпьютером, своего рода меч Империи… — начал Жорес Алферов, но генерал Рохлин перебил его:

— Сломанный меч Империи, — мрачно произнес он. — Сумасшедший компьютер на геостационарной орбите, управляющий ядерной бомбой.

— Я бы выразился по другому, — заметил Сорокин. — У нас в руках скорее обезьяна с гранатой… Они что, не знали, что мальчик страдает расстройством аутического спектра?

— По поводу аутизма еще предстоит разобраться, — снова вступил в беседу Петр. — Не факт, совсем не факт. Я предположу, что мозг ребенка был поврежден во время сканирования. Нейтринное излучение — это пока еще не изученная область физики.

— Здесь я соглашусь с тобой. Я сегодня ознакомился с тем, что мальчик делает за компьютером. Он общается и с машиной возмездия и со спутником напрямую. Но понять их «переписку» лично мне не представляется возможным. Да, это математика, но это безумная, с нашей точки зрения математика. Либо мы не доросли до нее. — Заметил Алферов.

— Резюмирую. — Рохлин хлопнул ладонями по столу. — У нас есть работающая система, способная нанести неприемлемый ущерб вероятному противнику. Вероятный противник в общих чертах представляет параметры угрозы. Более того, заключено соглашение об уничтожении «машины возмездия». Вы помните поход подводной лодки «Комсомолец» в восемьдесят девятом году, закончившийся катастрофой. И я теперь не уверен, что катастрофа была случайной. Пульт управления супероружием — это по сути человек с особенностями развития. Все остальные ящички — обманки, не более чем декорации, включая и тот, что найден возле монастыря в Горном Алтае. Настоящий пульт — Ванечка. И это огромная проблема. Уничтожить ребенка — то же самое, что спровоцировать активацию «машины возмездия». Ничего не перепутал?

— Все верно, Лев Яковлевич, — Алферов вздохнул. — Задачка у нас однако…

— Я добавлю свои пять копеек, — полковник Сорокин достал из блокнота бумагу, развернул ее и положил на стол — так, чтобы всем было видно. На отпечатанной листовке фото того самого азиата, которого я обнаружил у Петра под дверью. Информация: «Разыскивается Джумагалиев Равиль Исхакович, особо опасный преступник» — и далее по привычной схеме. Листовка по диагонали пропечатана большими красными буквами: «Внимание, розыск». — Все уже знают, кто это такой. Вопрос: зачем ему нужны были микрофильмы с результатами работы над «машиной возмездия»? Допрос проводили в моем присутствии хорошие специалисты, — здесь Сорокин хищно усмехнулся. — С привлечением психологов из ГРУ. И что мы выяснили? А выяснили мы, что Джумагалиев — один из активных членов секты Аум Сенрикё. И вот здесь я бы начал опасаться. Собственно, именно это обстоятельство и послужило причиной перевода «Р. И. П.» на казарменное положение. Также распорядился перевезти сюда Саруханова. За полковником Блохиным и небезызвестным вам, — Сорокин посмотрел на меня, потом на Петра, — Владимиром Протасовым, он же Вовчик, установлено наблюдение. Протасов. Его используют втемную, но я все равно не откидываю возможности отследить связи. Итак, вопрос: что будем делать дальше?

Я сказал быстрее, чем успел подумать:

— По сути у нас в руках собственность государства. И по закону мы должны отдать управление «машиной возмездия» — чем бы это управление не являлось — первому лицу государства. — во мне включился «юрист» из будущего. Но тема была настолько острой, что я не смог промолчать. — Здесь я обращаю ваше внимание на ситуацию в стране. Кто у нас первое лицо государства? Формально — Горбачев. Но реально сейчас начинается конфликт российских законов с законами СССР. И ситуация опасно накренилась в пользу РСФСР, Бориса Ельцина и неконтролируемого развала страны. Еще год — и президентом Российской Федерации станет Борис Ельцин. Отдать страшнейшее оружие в руки этого политика? Я бы подумал крепко. Особенно, учитывая, что сам Ельцин — просто марионетка.

— Ваши аналитические способности, Владислав Борисович, я очень ценю, — Рохлин прямо посмотрел на меня. — Тогда ответьте на вопрос: кто дергает за ниточки?

Я усмехнулся:

— Кто дергает? Тут далеко ходить не надо — оба этих человека на виду. Предположу, что это Лобов — первый заместитель председателя правительства РСФСР, и другой первый зам — Скоков.

Генерал Рохлин внимательно посмотрел на меня.

— Пока верховный главнокомандующий у нас президент СССР Горбачев Михаил Сергеевич. — заметил он.

— Ключевое слово «пока», — я понимал, что пацан, работающий без году неделя в «Р. И. П.» с точки зрения генерала наглеет — это как минимум. Но у меня тоже интерес к сохранению страны не меньший. Я даже больше мотивирован, чем все здесь собравшиеся — у меня задача спасти своих близких. Но говорить об этом я не стал. И все-таки решил пойти ва-банк: пан или пропал, будь что будет. — Я имею в виду что президент согласно конституции может передать свои полномочия вице-президенту, например, в связи с невозможностью выполнять свои обязанности. А вице-президент у нас еще не назначен. И сейчас если пульт управления «машиной возмездия» — и тот, что в сейфе под лабораторным комплексом, и тот, что балуется с компьютером в одном из жилых помещений над лабораториями — покинут территорию «Р. И. П.», они вряд ли в этом бардаке дойдут до президента страны.

— Правильное направление мыслей, — Рохлин расслабился. — Итак, что я предлагаю: отдать Горбачеву один из переносных пультов управления. Его торжественно уничтожат и — вопрос снят. Дальше. Сюда, в «Р. И. П.» по моей просьбе перебросят роту охраны из «Томска-7», это комбинат по производству оружейного плутония и много чего еще. У них большой опыт по организации охраны закрытых объектов. Также группа спецназа ГРУ из Бердска поможет усилить безопасность объекта. Жорес Иванович, вы отправитесь спецбортом. Вам предстоит торжественно передать переносной пульт управления Горбачеву и уничтожить его на глазах международной общественности. Петр летит с вами. Петр Константинович, на вас возлагается задача продемонстрировать работу пульта, при этом чтобы никто не понял, что подсунули по сути пустышку.

— Без проблем, — кивнул Петр.

— Влад, у тебя по прежнему стоит задача безопасности Петра Константиновича. Настя поедет с вами, — продолжил генерал Рохлин, — и будет своего рода усилением на случай непредвиденных ситуаций.

Сорокин вскинул взгляд на генерала, но ничего не сказал, только кивнул. Я отметил, что собой Сорокин владеет великолепно.

— Эта девочка в сарафанчике и с косичкой — лучшая охрана для нашего гения. Сан Саныч, вы продолжаете здесь командовать. Вопрос в одном: к мальчику чужих людей не подпускать!

— Есть, — коротко ответил полковник.

— Что ж, Жорес Иванович, встретимся в Москве. Ну все, прощаться не будем, завтра утром по коням и на Москву.

Рохлин встал, первым покинул кабинет.

Алферов с Петром остались обсуждать что-то для меня запредельно непонятное, на языке математических терминов и формулам. Сорокин вышел со мной.

— Влад, у меня к тебе личная просьба. Присмотри там за Настей? — Попросил он и я с удивлением заметил, что этот «железный» человек смущен.

— Не переживайте, я не дам ее обидеть, — успокоил его.

— Ты не понял. Присмотри за Настей, чтобы она никого не обидела, ладно?

Я рассмеялся, вспомнив сцену в тире.

Ночевал в одном из жилых блоков над лабораторией. Из-за стены слышалась музыка. Потом донеслась песня. Я узнал голос Ванечки.

«Те дни прошли и мир широкий раскинулся передо мной, белеет парус одинокий все той же чистою звездой», — пел мальчик, который никогда не станет взрослым. Но песня убаюкала, и я не заметил, как провалился в глубокий сон.

Снилась Москва, аэропорт Домодедово. Будто встречает меня толпа с огромным транспарантом. На транспаранте с надписью «Летайте самолетами Аэрофлота» изображена стюардесса с букетом, в синей форме, но почему-то в гриме Бабы Яги. Она клыкасто улыбается мне и прямо с полотнища протягивает цветы… Во сне усмехаюсь и думаю: «Символично».

В руках у приснившейся стюардессы две гвоздики…

Послесловие

За иллюминатором проплывали белые ватные поля. Самолет гудел ровно и успокаивающе, но спать не хотелось. Я все еще был под впечатлением от тех двух гвоздик, приснившихся мне ночью.

Я сидел у прохода. Напротив меня, у своего окна, пристроился Петр. Он что-то писал в блокноте, сосредоточенно хмуря брови. Рядом со мной, у другого окна, дремал Жорес Иванович. Его седая голова удобно устроилась на подголовнике, очки держит в руках.

— Жорес Иванович, — обратился к нему, — я разбираюсь в законах… немного… но физика… Вы можете объяснить мне, по поводу спутника, который посылает сигнал на машину возмездия: что с ним не так?

Алферов открыл глаза, внимательно посмотрел на меня, вздохнул и медленно произнес:

— С ним все не так, Влад… При создании предполагалось, что это будет обычный спутник-ретранслятор на геостационарной орбите. Но вместо этого кремнийорганическая субстанция, на которую скопированы нейронные связи мозга нашего Ванечки. Более того, алгоритм изменения нейронных связей нам не известен, это еще предстоит узнать из микрофильмов и дневника У. По крайней мере, мы надеемся на это. Но начинка спутника — своего рода нейрокомпьютер, способный к саморазвитию.

— Искусственный интеллект? — уточнил я.

— Можно и так выразиться, но это будет не очень корректно. — Алферов с интересом глянул на меня. — Хотя термин мне нравится. Но… Я не знаю, что с прототипом — Ванечка болен с рождения или же состояние его мозга — это следствие эксперимента, но с компьютером творится то же самое, что и с ним. Также пока не выяснили, как осуществляется связь между прототипом и спутником, но она есть. Ванечка — это по сути настоящий пульт управления, который может одной своей эмоцией запустить необратимый процесс. Этот вот чемоданчик не больше, чем бутафория. С его помощью можно будет послать кодированный сигнал на спутник. Но вот захочет ли нейрокомпьютер его выполнить?.. — он некоторое время молчал, обдумывая ответ. — Знаете, когда мы, учёные-физики, в середине прошлого века прорвались в космос, нас окрыляла романтика познания. Но параллельно, увы, шла и другая, тёмная работа. И я, как человек, глубоко погруженный в проблемы полупроводников, которые легли в основу всей современной электроники, отчётливо понимаю техническую сторону угрозы.

Меня всегда тревожила мысль о том, что происходит там, на высотах за тысячу километров. Мы выводили на орбиты спутники — для науки, для связи. Но те же самые спутники могли нести отнюдь не мирную нагрузку. Участие в гонке вооружений — это тяжелый моральный груз для всех наших ученых, но… После шестого и девятого августа сорок пятого года наш мир уже никогда не будет в безопасности. Представьте себе: ракета-носитель выводит боевой блок не по баллистической траектории, а на стабильную околоземную орбиту. Он становится искусственным спутником — крошечным, незаметным среди сотен других объектов. И он может находиться там месяцами, пассивно кувыркаясь в невесомости, как безобидный кусок металла. Его системы поддерживаются в «спящем» режиме, питаясь от солнечных батарей, ожидая единственного закодированного сигнала.

Тут в разговор включился Петр:

— И этот сигнал без всяких технических приспособлений может подать мальчишка. Да, ему около тридцатки, но по сути — трехлетний ребенок. Как он это делает — мы не знаем. Но он одновременно и здесь, среди нас, и там — в небольшом компьютере, который управляет спутником. У меня большое подозрение, что стоит Ванечке психануть или испугаться, то это явится сигналом к запуску машины возмездия. И я, признаться, не понимаю, почему этого до сих пор не случилось.

Я вздохнул и подумал: 'Мир детей — это совершенно иная вселенная. Он не имеет ничего общего с нашими, взрослыми, заученными кошмарами. Пока мы, взрослые, не возьмемся за их податливое сознание, их пугает нечто более настоящее, первобытное.

Ребенок может испугаться резкого звука дрели за стеной — не потому, что это ассоциируется со стройкой или опасностью, а потому, что сама вибрация и громкость физически ранят его хрупкий мир. Он может увидеть чудовище в причудливой тени от ночника, в складках шторы, которая колышется от сквозняка. Это страх не перед смыслом, а перед самой формой, перед необъяснимым явлением, которое нарушает привычный порядок вещей в его комнате. И это не страх даже — испуг.

Их испуг инстинктивен, чист, как лист бумаги. Он рождается из непосредственного столкновения с миром, который слишком велик, слишком громок и слишком полон непонятных вещей. Они еще не носят в голове каталог общепринятых фобий: они не боятся дедлайнов, краха экономики или того, что скажут соседи. Детский испуг — это реакция организма на непознанное. И этот испуг — важная составляющая инстинкта самосохранения.

Но потом приходит наша очередь. Мы, с нашим «опытом» и «заботой», садимся и терпеливо объясняем, чего на самом деле следует бояться. Мы вкладываем в их руки сложные конструкции социального ужаса: «не разговаривай с незнакомцами», «плохие дяди могут сделать тебе больно», «если не будешь хорошо учиться, станешь никем». Мы рисуем им призраков не в шкафу, а в ежедневных новостях, в разговорах шепотом, в наших собственных напряженных лицах.

Мы систематизируем детскую тревогу, упорядочиваем ее, как книги в библиотеке, и наклеиваем ярлыки: «социально приемлемый страх», «иррациональная фобия», «обоснованная опасность». И постепенно, шаг за шагом, мы стираем их врожденную, первобытную карту испуга и накладываем поверх нее свою карту страха — взрослую, изношенную, испещренную шрамами наших собственных травм.

Мы не просто учим их бояться. Мы учим их правильно бояться. И в этом, пожалуй, и заключается главная трагедия взросления — потеря способности пугаться по-настоящему, по-детски, без причины и без названия. Мы меняем живой, трепетный инстинкт на сухую, бездушную инструкцию по выживанию в нашем испорченном мире.

И если испуг стимулирует инстинкт самосохранения, то страх запускает агрессию — как реакцию защиты. Но здесь есть нюанс — научить Ванечку страху невозможно.

Здесь у читателей закономерно возникнет вопрос: почему пошли ученые таким сложным путем, создавая систему управления машиной возмездия? И подозрения, что дело не только в удовлетворении собственного любопытства за государственный счет, тоже будут справедливы. На этот вопрос пусть ответит Петр:

— Активация машины возмездия приведет к непредсказуемым последствиям. Во-первых, очень удачно выбрано место расположения нашего объекта. Срединно-Атлантический хребет — это область расхождения литосферных плит. Мы не знаем, что спровоцирует взрыв. Может быть одно гигантское цунами, которое смоет Восточное побережье США. А может быть, ускорение движения тектонических плит, и соответственно повышение вулканической активности и целый ряд землетрясений по всему миру. Добавьте сюда еще Гольфстрим. И мы получим натуральный Армагеддон. Короче, мало не покажется никому.

Что же ожидает остальных героев?

Лев Рохлин.

Генерал — силовая поддержка всей компании ученых. Без большой цели и без большой идеи он обречен на то, что с ним произошло в реальной истории. В книге же планировалось сделать его последним героем СССР — человеком, который смог взять на себя ответственность за пролитую кровь — в середине 90-го года процесс развала Союза зашел слишком далеко и бескровно реанимировать СССР было уже невозможно. Хотя… можно написать сказку. Но увы — начинать исправлять ошибки надо было раньше…

Полковник Сорокин.

Он сделает много полезного в новой реальности. Будет обеспечивать безопасность ученых во многих их проектах, вытаскивать из передряг, в которые те, в основном благодаря Петру, будут попадать регулярно. Станет для Ванечки, которого будут беречь, как зеницу ока, практически отцом. А Ванечка, в свою очередь, команду «Р. И. П.» будет воспринимать как семью.

Саруханов.

Там же, в «Р. И. П. е», приживется и найденный Владом и Петром бывший лаборант Виктора У — Саруханов. Он очень сблизится с Кузьмичем и станет работником склада. Выходить с территории РИПовского комплекса он не захочет ни за какие коврижки. Даже погулять. Даже в магазин. Даже к стоматологу. Причем по собственному желанию. Что уж такого с ним случилось, никому не расскажет.

Вовчик.

Этому товарищу всегда мало денег. Именно из-за денег он связался с членами секты Аум Сенрикё и всячески старался добыть для них информацию. Он зарабатывал деньги всеми способами и везде, где можно. Через подполковника Блохина он так же подвизался и у хаббардистов, и у кришнаитов — неплохо «поимел» Элин-банк, который в народе называли «Кришна-банком» или «Рама-банком». Но сколь веревочке не виться, а конец один. Посадили, что предсказуемо.

Хотя… может быть альтернатива: Вовчик успел сбежать с деньгами в Израиль, где быстро потерял все свои капиталы. Ну просто потому (как сказал один из наших известных юмористов соответствующей национальности), что там все евреи. Что потом? Потом переезд в США, брак с колоритной негритянкой. Очень грубой, но — не бедной. И дальше по кругу: Вовчик будет снова пытаться сколотить капитал, но, увы, безуспешно. В газетах он будет с завистью читать о том, как «высоко поднялись» некоторые люди, оставшиеся на Родине: тот же Березовский, Чубайс и прочие.

Подполковник Блохин.

Именно через него Лев Рохлин выйдет на главных антагонистов. Их имена пока что не будем раскрывать. А Блохин — он упадет в яму, которую сам же выроет для Льва Рохлина. Хотя… его вполне могут устранить ребята из Аум Сенрикё или кто-то из его высокопоставленных покровителей. Слишком много знает этот аккуратный человек, похожий на пастора.

Настя.

Сделал шаг в сторону прихожей, прижавшись к стене. Тень скользнула из столовой. Человек в черном, с головы до ног, только узкая прорезь для глаз. В одной руке — длинный, изогнутый нож. Он не видел меня. Его цель была явно дальше. Я пропустил его мимо себя на полкорпуса. Сделал стремительный шаг вперед, зажимая ему рот левой рукой, а правой с разворота постарался загнать свой нож ему под ребра. Тихий, беззвучный удар.

Но он оказался крепким чертом и в бронежилете под черной одеждой. Вместо того чтобы сложиться, он резко рванулся вперед, выскользнул из захвата. Но нож выронил — он чиркнул по броннику, и звякнул, сорвавшись на пол. Наемный убийца развернулся молниеносно, его собственный клинок блеснул, описывая короткую дугу у моего горла. Я отклонился, чувствуя, как ледяное лезвие рассекает воздух в сантиметре от кожи.

Снова перехватил его руку с ножом. Попытался войти в клинч, чтобы лишить его пространства для маневра, но он боднул меня головой в переносицу. В глазах потемнело, из носа хлынула теплая струя крови. Он воспользовался моментом, его пальцы вцепились мне в горло, перекрывая дыхание, а лезвие пошло вверх, под ребра, к сердцу.

И вдруг его тело дернулось и обмякло. Глаза за маской расширились от шока и непонимания. Хватка на моей глотке ослабла. Из его шеи, чуть ниже уха, торчала рукоять метательного ножа. Я оттолкнул от себя противника.

Настя стояла в рассеянном свете луны, выделяясь на фоне коридорного окна четким силуэтом. Со вторым ножом в руке, в идеальной стойке, лицо — сосредоточенная маска. Она подошла, быстрым, профессиональным движением выдернула из тела свой нож, проверила пульс.

Потом подняла на меня глаза. В них не было страха, только холодная собранность.

— Готов, — констатировала она. — Цел? — бросила коротко, повернувшись ко мне.

Я кивнул, и пока обыскивал злоумышленника, «библиотекарша» растворилась в темноте, чтобы проверить периметр, оставив меня наедине с трупом и мыслью о том, что эта ночь еще далеко не окончена.

Петр.

Петруша у нас так у нас будет глубоко и счастливо женат — на науке. Но наука — не стенка, может и подвинуться. Та девица, которая сдуру на той памятной вечеринке у Валька отрезала свой длинный, до пояса, хвост волос, не успокоится. А там уж неизвестно, как повернется. Любовь — она, знаете ли, слепа. Особенно, когда настигает абсолютно не подходящих друг другу людей. Кстати, ботаник так и будет звать ее Голдой.

Валек.

Белобрысый Валек не пойдет в криминал, и в АИ он не погибнет во время бандитской перестрелки. Здесь он женится на Бабе Яге. Да, той самой рыжеволосой артистке, которую поставил в неловкое положение, пролив воду во время представления. Когда Валек с Владом придут свататься, то в первый раз едва унесут ноги. Потому что мамой рыжей актрисы окажется той самой пловчихой, которой Валек нечаянно попал гарпуном в… ну вы помните, куда. Но все кончится хорошо, и в семье Валька будет целый выводок ребятишек — маленькие белобрысые девочки и рыжеволосые мальчишки. Супруга будет держать блондина в ежовых рукавицах, и когда дети будут спрашивать, почему мама ругается, тот будет отвечать: «Потому что Баба Яга описалась», предварительно оглянувшись, проверить, что жены точно нет рядом.

Олег Клочков.

Олег Клочков — очень неоднозначный персонаж, который прошел путь воина. Человек и трагической судьбы, и героической. Его жизнь — это становление характера, силы воли, это выбор пути и выбор веры. Его путь — это выбор между службой и служением. Но это уже отдельная история, в первую очередь о древнем монастыре и древнем кладе…

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Последний герой СССР

Content

Последний герой СССР

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Послесловие

Nota bene