Товарищи ученые

Глава 1

— Эх, лето красное, любил тебя бы я, когда б не зной, не комары да мухи… — недовольно пробормотал я.

Уселся на кровать со скрипучей панцирной сеткой и взял в руки изрядно подержанный журнал «Знание — сила. № 9» 1976 года. Побывав за два года во многих руках, тоненькая книжка сильно истрепалась. По-настоящему дикую популярность этому журнальному номеру принесла повесть братьев Стругацких «За миллиард лет до конца света».

Не успел я начать читать, как услышал, что в замочной скважине заворочался ключ.

Уже по резким лязгающим звукам я понял, что это Володька. Ошибиться было невозможно. Я шлепнул журнал на тумбочку.

Вовка влетел в комнату с таким видом, точно пять минут назад повстречал экипаж инопланетного корабля.

— Макс! — вскричал он, тараща глаза. — Подъем! Дело есть!

— На миллион?

— Ну, миллион не миллион, но по трояку слупим.

— С кого? — удивился я.

— С кого?.. — почему-то запнулся Вовка. — Да с Ипполита!

— Ну-у-у… — разочарованно протянул я. — С Ипполита и снега зимой не вытрясешь…

— Я вытрясу! — самонадеянно заявил мой друг, на что я с сильным сомнением покачал головой. Но на всякий случай спросил:

— А что делать-то надо?

И Вовка начал рассказывать. Выяснилось, что Ипполиту Семеновичу Кондратьеву, начальнику отдела снабжения нашего НИИ, необходимо выкопать яму под новое отхожее место на его приусадебном участке.

— А старая у него, стало быть, переполнилась, — иронически заметил я.

— Ну, я в такие детали не вникал, — тоже не без сарказма ответил Володя. — Ты же, блин, ученый! На печи копченый. Должен знать, как отсекать второстепенное от главного.

— А ты отсек, значит…

— Естественно! Зачем нам знать, сколько они в старую яму наложили? Тебе это очень интересно?

— Не сказал бы, что очень.

— Во! Слышу голос разума. Нам главное сейчас — по трехе заработать! У тебя сколько до получки осталось?

Я мысленно крякнул, вспомнив недавний чад кутежа у Ирки Ромашкиной, нашей соседки со второго этажа. Было, конечно, весело. А потом в карманах пусто. Зарплата послезавтра. У меня — это я точно знаю — в активе семьдесят четыре копейки. Ну, можно, конечно, перехватить в долг, но… Вот именно — но!

На Вовкин вопрос я не ответил, да он и так все понял по лицу.

— Вот-вот, можешь не говорить. Факт налицо.

— Ага… — проворчал я. — На лицо, на яйцо… А кто говорил: айда к Ирке, айда к Ирке? У нее там подружки будут…

— Ну и были подружки. Одна по крайней мере…

— Это Зоя? Из палеозоя? А чего ж ты ее тогда не брал штурмом? Ушел в глухую оборону.

Володька только засопел. Крыть ему было нечем.

Анализируя Вовкино предложение, я все больше склонялся к тому, чтобы его принять. Хотя…

— Не нравится мне твой Ипполит, — буркнул я. — И яма еще эта вонючая…

— Во-первых, он не мой, а наш, — парировал Вовка. — Во-вторых, пока что яма не вонючая, ее вообще пока нет, вначале выкопать надо. А в-третьих, деньги не пахнут! Кто сказал?

— Тит Флавий Веспасиан, — вспомнил я. — Двенадцатый император Рима. Ладно, Вовка, убедил.

Через полчаса мы уже ковыряли жирный чернозем на участке Ипполита Семеновича. Энтузиазм моего подуставшего напарника малость поутух.

— Знал, старый хрен, кого найти! — ворчал Вовка. — Кто другой, небось, меньше пятерки не взял бы!..

— Ага, — ехидничал я, — один такой все-таки нашелся. Бизнесмен!

— Вообще-то два таких…

Так, беззлобно подначивая друг друга, мы худо-бедно углублялись в тему, и вскоре очертания будущей ямы обозначились отчетливо.

Пару раз прибегал Ипполит Семенович в пижамном полосатом костюме и галошах: низенький, пузатый, лысый.

— Так, так, товарищи ученые! — подбадривал он нас. — Молодцы! Как это говорится: талантливый человек талантлив во всем!

— Нам бы еще оплату по нашим талантам… — пропыхтел Володя, ожесточенно ковыряя лопатой земляное днище

— Будет! — тут же подхватил Кондратьев. — Все будет! А как же?

И вновь укатился куда-то колобком.

— Парадокс… — проворчал я.

— То есть? — Вовка распрямился, прогибая затекшую спину и морщась при этом.

— То есть мы, бойцы передового края науки, копаемся палками-копалками как первобытные люди!..

— Твои предложения? Как нам эту яму сделать? Мини-взрывом? Антигравитацией? Телепортацией?

Я тоже выпрямился, сделал пару движений корпусом влево-вправо, разминая поясницу. Вскинул взгляд в выгоревшее, без единого облачка небо.

И глядя ввысь, вдруг с особенной силой осознал диковинность своей судьбы. Казалось, что все вокруг нереально. Я не мог быть здесь, в 1978 году. Все это сон или какая-то иллюзия.

Но нет же! Вот оно. И я в этом странном мире — Максим Андреевич Скворцов, младший научный сотрудник, двадцати шести лет от роду. При том, что я знаю: на самом деле мне уже стукнуло семьдесят три года!

Как так⁈ Попробую объяснить…

Итак, в 2025 году я, кандидат наук Сергей Маркелов, участвовал в сверхсекретном эксперименте, целью которого была возможность телепортации. Организационно и технически это было сложнейшее мероприятие, где надо было свести воедино и удерживать под контролем множество факторов и процессов. Каждый из них сложен сам по себе, а уж их сумма… Словом, неудивительно, что в этой потенциально проблемной и почти неуправляемой совокупности что-то пошло не так…

Установка почти сразу после запуска окуталась странным туманом чудесного нежно-сиреневого цвета. Я прямо-таки залип с открытым от удивления ртом. Зато не растерялся наш шеф, директор института.

— Рубильник! — возопил он истошным голосом. — Рубильник номер пять вырубить!

Все оторопели, а дело решали секунды, я это сразу понял. К пятому рубильнику я был не ближе всех, но очутился там быстрее всех. И рванул рукоять вниз.

Что было дальше? Вот этого я толком так и не могу сказать. Сиреневый туман окутал меня, я испытал состояние невесомости… Похоже на кратковременную отключку.

Я не знаю, что случилось дальше с моим престарелым телом. Но моя личность была заброшена в прошлое на сорок семь лет назад.

Телепортация состоялась, но не физическая, а только ментальная. Перенеслось лишь мое сознание, проснувшееся в теле молодого парня. Звали этого парня Максим Скворцов, он был сотрудником советского НИИ в закрытом научном городке Сызрань-7, в Куйбышевской области.

Мне пришлось поверить в невероятное и начать вживаться в незнакомый мир. Обретать друзей, товарищей по работе, соседей, знакомиться с девушками, наконец…

Первые два месяца в новой реальности я наслаждался молодым телом и радовался новой жизни, как истинный бездельник. Но уже раздумывал над тем, что пора бы заняться чем-то более важным. Ведь я знаю будущее, а попаданцы обычно изменяют мир, спасают СССР, занимаются прогрессорством и всякое такое. Так что пора браться за ум и начинать влиять на судьбы мира. Чтоб не приходилось больше махать лопатой за три рубля, роя выгребную яму для Кондратьева.

Слой чернозема кончился, начался суглинок, потом песок.

— Ну, кажется, шабаш! — заявил Володька, смахнув со лба капли пота. — Слушай, Макс, бабки получим, пива возьмем разливного? Самое то будет! Завтра воскресенье, рано вставать не надо…

— А почему же нет, — согласился я. — Готово, стало быть? Ну, тогда зови заказчика!

Вовка убежал и через минуту вернулся вместе с заказчиком.

Довольный качеством выполненной работы, Ипполит Семенович забормотал благодарности:

— Ну, молодцы, молодцы, спасибо вам!.. — радовался Кондратьев, зачем-то усердно вытирая пухлые ладошки о свою пижаму.

Мы слушали его признания с некоторым недоумением.

— Спасибо и вам, — наконец сказал Вовка. — Но спасибо не шуршит, не булькает и на сковородке не жарится…

— Понимаю! По три рубля, как договаривались. Все по-честному! Обязательно! Только…

Он запнулся.

— Только? — нахмурясь, переспросил я.

— Только денег-то с собой нету. На работе оставил, в кабинете. Так что, в понедельник, ребятки, как штык! С утра и приходите, сразу же отдам.

— Ипполит Семеныч, — с упреком произнес Вовка. — Ну что это за клоунада? Какой понедельник?.. Понедельник начинается в субботу!

Они начали препираться, но я-то знал, что ничего из этого не выйдет. С Семенычем спорить бесполезно. Если тот уперся — не сдвинешь. А потом еще и в понедельник примется крутить-мутить. С утра его будет не найти, то на оперативке пропадет, то на пятиминутке, то еще где…

— Ладно, — махнул я рукой. — Чего воду в ступе толочь? В понедельник, так в понедельник!

— Обязательно! С утра! Прямо с утра и заходите! — затарахтел снабженец, не уставая вытирать ручонки о штаны.

Расстроившись, мы побрели домой.

— Вот пердун старый, а? Так обломить⁈ — возмущался Вовка. — А я пиво уже мысленно глотал!

— Я тоже, — вздохнул я.

И все-таки есть справедливость на Земле! На самом подходе к дому мы наткнулись на врача-практиканта Жору Минашвили, каким-то хитрым путем проходящего интернатуру в больнице закрытого научного городка.

— Гоги! — так и ахнул Володька. — Откуда⁈ Ты же в отпуске!

— Уже прибыл, дарагой! — просиял начинающий доктор. — Нэ могу бэз вашего интеллектуального общэства!..

— Ну, Жорка, — улыбнулся и я, — тебя нам сам Бог послал!

— Бога нэт, дарагой. Зато я есть!

— Годишься и ты. Слушай, тут вот какое дело…

И я рассказал другу-грузину о том, как жестоко нас обманул хитрый жук Кондратьев. И как наша жизнь начинает терять смысл без холодного пива. Но Минашвили, выслушав меня, вдруг картинно приосанился, носатое смуглое лицо его разъехалось в улыбке:

— Э-э, дарагие физики-лирики! Какое-такое пиво, э? Как говорит наш замечательный артист Андрей Миронов, пиво — это нэ актуально!

— Он про зайцев говорил… — проворчал педант Володька.

— Нэважно! — отсек эскулап. — Суть нэ в том.

Суть оказалась в умопомрачительных трофеях, вывезенных медработником из родного Сакартвело.

— Во-первых, коньяк! — торжественно провозгласил Георгий, вздымая указательный палец.

Да коньяк не простой, а домашний — фирменный напиток из семейных подвалов клана Минашвили, изготовляемый и выдерживаемый в дубовых бочках по рецепту, передаваемому из поколения в поколение… И бонусом к нему прилагаются всякие хачапури, чахохбили и тому подобные причуды, а еще разные фрукты: яблоки, алыча, абрикосы…

— Ну ты, Жорик, даешь, — искренне восхитился Володя. — Как ты все это припер⁈

— Ходы надо знать, будущие Эйнштейны, — назидательно изрек гордый сын Кавказа.

— Ладно, ладно, будущий Гиппократ, — усмехнулся я. — Твои предложения?

— А какие тут могут быть предложения? Приступить к ликвидации запасов! И чем скорее, тем лучше, пока не испортилось!

— А где у тебя этот реквизит? — спросил Володя. — Дома?

— Канэчно, дарагой! — намеренно преувеличивая свой акцент, воскликнул Гоги. — Идем?

— Пошли, конечно! — охотно поддержали мы.

По пути к нам прицепился еще Сашка Фролов по прозвищу Фрэнк — наш коллега-МНС, местный франт и при этом вполне толковый исследователь, чья кандидатская уже была практически готова к защите.

Через двадцать минут мы вчетвером сидели за столом и с наслаждением потребляли дары грузинской земли.

Коньяк употребляли благородно, смакуя аромат и послевкусие. И чувства и мысли от этого пробуждались возвышенные: о науке, о будущем, о сути бытия… Ну и, конечно же, о любви и о прекрасных девушках! О чем же еще говорить молодым, умным, привлекательным и неженатым мужчинам…

— Хм! — глубокомысленно хмыкнул Саня Фрэнк. — Между прочим, к нашему Кондратьеву дочка приехала на лето. Студентка. Из Саратова, кажется. Не то филолог, не то журналист. Н-ну, я скажу вам, девушка — пять звезд! Рекомендую вглядеться.

От упоминания Кондратьева Володька вмиг осатанел:

— Чтоб ему, Кондратьеву этому, до гроба с геморроем сражаться!

Я не поддержал гнев Вовчика, а вместо этого усомнился в россказнях Фрэнка:

— Откуда же у такого хомяка, как Кондратьев, взяться пятизвездочной дочке?

Фрэнк прожевал мясной ломтик, со знанием дела молвил:

— У него жена была очень красивая. Реально! От природы. Такая, знаешь,

баба деревенская, кровь с молоком. Мне кажется, она даже не соображала, насколько она красивая. Но вот судьба: сгорела от рака за три месяца. Вот так вот, грустно.

Сашка Фрэнк был старше нас, и в Сызрани-7 обитал подольше. Потому и помнил жену Кондратьева. Мы же с Вовкой застали Кондратьева уже вдовцом.

— Между прочим, — заметил Саня, — зовут ее знаете как?..

— Дочку-то? — уточнил Вовка.

— Ее самую. Аэлита! Представляете⁈

— Аэлита Ипполитовна! — звучно продекламировал Гога. — Я бы сказал, гдэ-то нэмного по-грузински!

— Вообще-то по-марсиански… — ухмыльнулся Вовка.

— Так вот я к чему и говорю! — подхватил Фрэнк. — Откуда эти лапти лыковые такое имя выкопали⁈ Ну, покойную мать ее я сразу отметаю, она и слыхом не слыхала ничего подобного. Значит, остается сам Семеныч! Вот и думай, что за романтическая душа прячется в этой хомячьей оболочке…

Ребята еще поржали, поострили, а я вспомнил, что в придачу ко всем талантам у Сашки Фрэнка имелся дар пародировать голоса, хоть со сцены выступай. И родилась во мне одна идея… Повернулся я к нему — и страшно удивился.

Все болтали, пересмеивались, а Фрэнк сидел с лицом настолько отрешенным, что в первый миг мне захотелось глаза протереть: а это вообще он⁈ Вообще ведь он такой рубаха-парень, балагур… А теперь будто другой человек передо мной. Он словно в кому впал — глаза остекленели, челюсть отвисла…

Но длилось это только несколько секунд. Фрэнк вздрогнул, будто проснувшись, и передо мной вновь появился знакомый весельчак.

— Ты что, Макс? — подмигнул он мне хитро. — Сказать что-то хотел?

Глава 2

— Хотел, — сказал я. — Есть идея. Слушай, ты же Рыбина пародируешь прямо один в один!

Михаил Антонович Рыбин, завхоз Сызрани-7, был близким приятелем и порой собутыльником Кондратьева.

— Ну, Рыбин! Что там Рыбин! Я любого могу. Хочешь, тебя изображу?

— Потом. А Рыбина сейчас. Вот слушай…

И я изложил ему свою задумку.

— Толково, — оживился Сашка. — Сделаем!

— А если он перезвонить додумается? — возразил Володька. — Перепроверить!

— Это вряд ли, — возразил я. — Не переоценивайте его интеллект. И ошарашить так надо, чтобы мозги отшибло. А кроме того, Рыбин наверняка к соседу пошел в преферанс играть. Они там по субботам всегда пулю расписывают.

— Точно! — подтвердил Гоги. — Меня один раз пригласили. Ну, я их на пять червонцев и вынес! Больше нэ звали.

— Звоним! — решился Санька.

Сызрань-7 была снабжена маленькой, но автоматической телефонной станцией. Никаких коммутаторов, никаких телефонисток, набираешь четырехзначный номер — и пожалуйста. Прогресс!

— Семеныч? — произнес Фролов абсолютно голосом Рыбина. — Здорово, здорово… Как сам? Нормально, говоришь? Ну, не знаю, не знаю. Ты, говорят, двоих парней надул с оплатой? Они тебе поработали, а ты им кукиш? Эх, Семеныч, ну попал ты в историю! Слушай, только тебе, по-дружески. Один из них, Скворцов, он знаешь кто?.. Конь в пальто? Да нет, Семеныч, это ты теперь конь, только без пальто. Он самому Брежневу родственник, понял? То есть, не самому Брежневу, а жене его, Виктории Петровне, понял? Внук ее сестры. Откуда знаю? Да от Стаканыча. Шепнул по пьяному делу, потом просил-умолял, чтобы я никому ни слова. Ну я и никому, только тебе по дружбе…

«Стаканыч» — Николай Степанович Трунов, начальник отдела кадров, старый знакомый как Рыбина, так и Короедова. Старый КГБ-шник, естественно.

— Вот такой Гондурас, Семеныч. А вдруг парень обиделся? Смотри… Не знаю, но я бы на твоем месте как-то ситуацию поправил бы.

Насчет «Гондураса» — в самую точку. Завхоз прибегал к названию латиноамериканского государства в тех случаях, когда требовалось обозначить настолько экстремальную ситуацию, для которой в принципе трудно подобрать слово.

Кондратьев поверил и ужаснулся. Трубка отчаянно затарахтела. Фрэнк слушал, кивал, надменно ронял голосом Рыбина:

— Да вроде нет его дома сейчас. Тут этот доктор из отпуска приехал, как его… Ну, грузин-то… Да, Минашвили, точно! Все забываю фамилию. Так вот как будто у него они, приезд отмечают. Ага… Ну, смотри сам. Решай сам. Ладно, пока! Будь.

И положил трубку. Посмотрел на нас — и расхохотался:

— Ну, каково⁈

— Блеск! — искренне ответил я. — Не отличишь. Ну и что наш главснаб?

— В диком стрессе, — кратко резюмировал Сашка и передразнил: — Да ты что⁈ Да правда, что ли?.. Между прочим, Рыбин для него авторитет, это сыграло тоже. — Думаю, минут через десять будет здесь. С деньгами и извинениями. Ну а нам еще по чуть-чуть не помешает!

И тут же грянул дверной звонок. Мы изумленно переглянулись.

— Он что, на метле прилетел? — пробормотал Володька.

— Сейчас посмотрим, — Гоги пошел открывать. Мы услышали щелчок замка веселый голос:

— Не ждали? А мы приперлися! Незваный гость хуже Татаренко! — и жизнерадостный хохот.

— Надо же, — сказал Володька. — Вот нюх! Как будто у ищейки.

Это был еще один мой друг и коллега, из одной лаборатории с Сашкой — спец по электронному оборудованию Ярослав Татаренко, весельчак и жизнелюб, душа многих компаний.

— Ну, так и есть! — входя в комнату, вскричал он. — Яр, сказал я себе! Где могут быть твои друзья в субботний вечер? И неумолимая логика привела меня сюда… Ого, коньяк! Жорж, это привет из солнечной Грузии?

— Канэчно, дарагой. Присаживайся!

Электронщику очень нравилось слышать о себе: «Яр» или «Ярый», и он категорически не желал называться «Яриком»:

— Ярики в шортиках с помочами бегают! Пройденный этап!

А в целом он был парень толковый, позитивный, и в научном плане — светлая голова.

Присел он, выпили еще по одной, потрепались о делах насущных — и минут через десять входной звонок отчаянно затрещал.

Мы невольно рассмеялись. А Володька подколол меня:

— Ну, теперь тебя в зятьях быть! Семеныч такого туза не упустит.

— Поживем — увидим, — сказал я, слыша, как Георгий отпирает дверь.

— В-ва, Ипполит Семенович! — донеслось из коридора. — Какими судьбами⁈

— Да вот, в гости, — торопливо залопотал Кондратьев. — Хотел зайти! То есть…

Здесь он запнулся, а интерн безжалостно переспросил:

— То есть?

— То есть это… У тебя же в гостях эти, Мечников со Скворцовым?

— А ви откуда знаете? — с почти неуловимой иронией осведомился Минашвили.

— Слухом, слухом Земля полнится, — вновь заспешил снабженец. — Так это, пройти-то можно?

Квартиросъемщик сделал крохотную паузу — и царственным тоном позволил:

— Входите.

Ипполит Семенович сменил пижамную амуницию на очень приличные, свежие, светлые рубашку и брюки. Футболки и джинсы он не носил из принципа, считая все это тлетворным влиянием Запада. А легкие ситцевые и льняные брюки — пожалуйста. Между прочим, в двадцать первом веке такие брюки выглядели бы эксклюзивным шиком. А тут — самый рядовой наряд.

— Добрый вечер! — провозгласил он. И тут же добавил: — С приятным времяпровождением вас!

— Спасибо, — чуть сварливо ответил Володька. — Но могло быть и лучше! Если бы гонорары платились вовремя.

— Да, да, да, — зачастил гость, — понимаю, конечно, понимаю. А я за тем и пришел! Вы уж извините, ребята, я того… попутал малость. Деньги-то нашел, да!

— Волшебник прилетел? В голубом вертолете? — спросил я, делая невинное лицо.

Толстячок хихикнул, показывая, что понимает ученый юмор.

— Да ведь это как сказать! Полез в комод, а там заначка. Три червончика, три. Да! Я и забыл про нее, а тут такое дело.

— Ну, это, бесспорно, волшебство, — прокомментировал Жорка с неправдоподобно серьезным выражением лица.

— А хоть горшком назови, лишь в печку не ставь, — живо откликнулся Короедов. — Ну да неважно! Я чего хотел-то? Айда ко мне домой, посидим, поговорим!

— Мы вроде бы и так, Ипполит Семенович, сидим и говорим, — нахально вклинился Ярый. — Какой смысл менять шило на мыло?

— Не мыло, не мыло! — энергично возразил гость, аж подпрыгнул на месте. — Ко мне дочка приехала на каникулы, пирог испекла. Она у меня мастерица. Идемте, попробуйте! Пальчики оближете, это я точно говорю. Вы такого и не пробовали!

Мы вновь переглянулись. Татаренко незаметно для Ипполита подмигнул и кивнул: дочка, мол, и вправду, класс, я видел!

Художественный вкус у Ярослава был отменный. Во всем смыслах. А в оценке женской красоты — вдвойне.

И мы, прикончив коньяк, пошли.

Уже смеркалось. Июльский вечер был прекрасен. По дороге я задумался о своих делах лабораторных: никак не шел у нас один эксперимент, не удавалось выйти на планируемый результат…

Впрочем, все мои мудрые мысли как ветром сдуло, едва я шагнул на приусадебный участок. Поскольку из дома на крыльцо вышла девушка в светлой блузке, клетчатой мини-юбке и в домашних шлепанцах. И одного взгляда хватило, чтобы понять: Яр был прав на все сто!

Но не только в том дело. Здесь другое. Почти чудо! И о том разговор особый.

А если без чуда — то все идеально. Шикарная фигурка, округлые стройные ножки. Темно-каштановые, с чуть-чуть рыжеватым отливом волосы, светло-серые глаза. Белозубая улыбка. Ну, точно пять звезд! — и Фрэнк не соврал.

— Аэлита! — вскричал счастливый папаша, понимая, что дочь морально уложила всех наповал, — принимай гостей!

— Ипполит Семенович, — внушительно молвил Яр, — с вашей стороны, можно сказать, это правонарушение. Скрывать от общественности такую красоту!

— А папа тут ни при чем, — парировала дочка с легкой язвинкой в голосе, — это я сама от вашей общественности скрывалась.

— Тогда будем считать правонарушительницей вас. И почему же, разрешите узнать?

— Набирала спортивную форму, — ловко подхватила красотка.

— Разумно, — закуражился Татаренко, — готов подтвердить, что вышли прямо-таки на пик этой самой формы… Я бы даже сказал — форм!

И он мгновенным, но явным жестом показал, какие «формы» имеет в виду.

— Ребята, ребята, проходите, — захлопотал хозяин. — Максим, Володя, сейчас вам ваши денежки… Червонец-то один я разменял в магазине!

— Ценим заботу, — ответил Вован с иронией, которую Кондратьев не заметил. И чуть ли не торжественно вручил нам по зеленой трешечке, после чего объявил:

— А теперь к столу, у столу! Аэлита, у нас все готово?

— Разумеется. Чай, пирог, все ждет.

И мы веселой гурьбой ввалились в дом.

Здесь все было не просто прибрано, а умопомрачительно чисто. Это так и бросалось в глаза. Круглый стол был торжественно накрыт: чашки, тарелки, в центре блюдо с пирогом.

— Аэлита! — провозгласил Яр, — да вы же завидная невеста! Ваш будущий супруг — счастливейший из смертных!

— А если он окажется бессмертный?

Девушка явно за словом в карман не лезла.

Минашвили вздохнул:

— К сожалению, нэ поверю. Как врач. Вообще, занятия медициной — лучший учебник материализма.

— Вы не романтик… — начала было дочка в адрес интерна, но папа перебил:

— Ладно, ладно! Романтик, хиромантик — шут с ним, ты лучше угощай гостей. А вы рассаживайтесь!

И так ловко распорядился, что я очутился рядом с Аэлитой. Подразумеваю, что снабженец уже прикинул, какая выгодная партия может привалить ему с дочерью. А может, зря все это, просто так я показался ему завидным женихом. А почему бы нет? Парень я видный, не хилый, рост сто восемьдесят, плечи широкие. Не то, чтобы красавец, но вполне симпатичен. Как говорится, вышел ростом и лицом — и почему бы его дочери не найти себе такого парня⁈

И со стороны самой девушки я уловил интерес.

— Скажите, Максим, вот вы такой неразговорчивый… — протянула она. — Вы такой всегда или только сейчас?

— Конечно, всегда, — я ответил мгновенно, не задумываясь.

— А почему?

— Слишком умный, — отшутился я. — Думаю все время, поэтому говорить некогда.

— Это, брат, не показатель, — воткнулся в тему Яр. — Вот я тоже умный, однако, рот не закрывается!

— У тебя ум особенный, — съязвил Сашка. — Как будто из Южного полушария. Где вместо зимы лето.

Ребята развеселились, пустились балагурить, изощряясь в остроумии. Я тоже улыбался, но в разговор не влезал. И Аэлиту видел краем глаза, она была на обочине происходящего, нечто среднее между живым человеком и чудом.

Почему? А это и есть особый разговор.

Потому что в ней, в Аэлите, я увидел другую девушку. Её.

Светлану.

В той своей прошлой жизни, в будущем веке — странно звучит, но что же делать! — я так и не сподобился жениться. Бывало всякое — но не цепляло, не попадало в глубь души. Кроме одного раза. Вот с той самой Светой. Одно лето, чуть больше. От конца мая до начала сентября. Она вошла в мою жизнь из ниоткуда и исчезла в никуда. И я не смог ее найти, несмотря на весь интернет, хотя искал.

И вот через года, только в обратную сторону, отблеск той Светы я увидел в Аэлите. Опять-таки, сходство не столько во внешности, сколько во врожденной незримой женской магии. Не всем, конечно, это дано. Но есть такие женщины и девушки, к которым мужские головы тянет, как подсолнухи к солнцу. И я не исключение. Только я умею владеть собой. И ставить блок этому потоку.

Поэтому я в меру любезно разговаривал с ней и вполне поддерживал компанейское веселье, а про себя думал о том, как странно играет с нами судьба. Зачем и в этой жизни она подвела меня к женщине, до боли схожей с той, навсегда утраченной? Это же не просто так, это не может быть случайностью! Значит моя миссия не только в науке и в общественном благе. Что-то еще есть в моем попадании сюда, в СССР образца 1978 года. Нечто более тонкое, более глубокое. И я задумался об этом. Думать-то думал об этом, а ответа не находил.

…И когда мы шли по домам в теплом июльском полумраке, тоже думал. Молча. А ребята живо обсуждали красоту Аэлиты, все-таки дивясь тому, откуда у неказистого Кондратьева такая изумительная красотка дочь. Наверняка так причудливо сыграли гены матери, деревенской Венеры от природы. От земли.

— Да, ударная телка! — смаковал Ярый. — Есть в ней эта самая вещь…

— Сексуальность… — вторил Сашка.

— Я бы даже больше сказал. Шарм! — как говорят французы.

— Кстати, — как бы между прочим обронил Фролов, — к ней уже Костя Федоров клинья подбивал.

Этой новостью он сумел всех огорошить. Главное, в ней все уловили некую нотку правды! Костя Федоров, мажор и пижон, законодатель мод, недавно переведшийся к нам из московского НИИ, конечно, вызвал волнение среди юной женской половины «Сызрани-7» и глухое ревнивое бурление среди мужской.

— Когда это он успел? — удивился Вован. — Она приехала-то на днях!

— Наш пострел везде поспел, — усмехнулся я. — Вообще-то на него похоже. В таких делах он мастер.

Этот самый Костя мне чем-то безотчетно не нравился. Не тем, что высокомерный москвич, столичный сноб и тому подобное… Он, кстати, таким и не был. Он умел быть обаятельным. Но мне вот так и чудилась в нем какая-то моральная гнильца. Я не искал с ним знакомства, хотя он сразу же сделался тут источником светской жизни. В том числе, будучи знатоком современной рок-музыки. Всякие там «Битлы», «Роллинги» и «Смоки» были для него как раскрытая книга. Мог четко рассказать всю биографию Леннона или там Мика Джаггера, вызывая зависть некоторых.

— Ну уж, Костя твой!.. — сварливо заявил Яр, на что последовал спокойный ответ:

— Не мой. Я с ним и не общался толком. Мне он, честно сказать, как рыбке зонтик.

— Так Серега твой с ним был — водой на разольешь! Маслов который, — заметил Вовка.

— И все равно разлили, — хохотнул Татаренко. — Слушай, Фрэнки! А ты не знаешь, чего он так вдруг дернул отсюда? Как скипидаром под хвост плеснули!

Сергей Маслов — тоже перспективный молодой ученый, немногим постарше нас — примерно месяц назад перевелся от нас в Новосибирский академгородок. В НИИ примерно такого же профиля. В общем-то не без логики, но все равно странно. Смысл?.. Как выражается наш Ярослав: сменил шило на мыло, часы на трусы. Зачем?..

Работал он с Сашкой в одной лаборатории, и они не сказать, чтобы сильно дружили, но были приятелями, хотя к нашей компании Маслов не прибивался, предпочитая держать дистанцию.

Татаренко спростл по-простому, даже не задумавшись. А Фролов вновь изменился в лице — я это увидел даже в сумерках. Ироничный шутник-остряк вдруг пропал. Как будто молодой двадцатисемилетний парень внезапно превратился в человека на десять-пятнадцать лет старше.

Чудеса какие-то! Не припомню, чтобы за ним раньше такое водилось.

— Серега?.. — врастяжку переспросил Саня. — Хм!

И совершенно неожиданно произнес:

— А хотите, расскажу, почему он так от нас сорвался?

— Хм! — теперь хмыкнул Минашвили. — Слушай, ты так говоришь, как будто хочешь открыть нам секрет племени бороро!

Чехословацкий фильм «Секрет племени бороро» в жанре «приключенческая фантастика» с большим успехом прошелся не так давно по советским экранам.

— Ну, у меня секреты похлеще… — проговорил Фрэнк, как бы размышляя… и вдруг решился:

— Ладно! Слушайте.

Глава 3

Он еще малость помолчал. И сказал:

— Я тоже сперва удивился. Мне Серега по секрету шептанул, что переводится. И чтобы я никому ни слова. Ну, естественно, я — молчок. А он мне говорит: знаешь, хочу с тобой поделиться, только ты никому. Знаешь… я заметил наблюдение за собой.

— Наблюдение? — искренне удивился Георгий. — Какое наблюдение⁈

— В частности — прослушивание, — спокойно ответил Фрэнк. — Вы не знаете, где он жил?

— Нет, — сказал я.

— В пятом комплексе, неподалеку от пожарного пруда.

Тут, наверное, нужно небольшое пояснение.

В Сызрани-7 улиц практически не было. Вернее, были, но стихийные. Названия возникали сами. Вот, например, этот самый пожарный пруд — непреложное требование техники безопасности в 60-х годах…

Ну, если уж тема повернула сюда, то скажу, что имелась в городке целая пожарная команда: военнослужащие МВД. Два офицера: капитан и лейтенант; несколько прапорщиков, сержанты сверхсрочной службы, солдаты-срочники, автопарк. Вся численность полностью по штату, некомплекта не было, за этим следили строго. Личный состав тоже отборный. Короче говоря: пожарный пруд, как резерв воды на случай борьбы с возгоранием был предусмотрен в обязательном порядке. Сызрань-7 ведь возводилась второпях, по ходу пылания начальственных задниц и кресел во время Карибского кризиса. Прогресс, однако, на месте не стоит, а уж в научном-то городке сам Бог велел все делать по высшему разряду! И вскоре пожарную часть оснастили водопроводом высокого давления, пруд функционально стал не нужен. Однако остался, куда же его денешь. Землей не засыплешь. Кто-то додумался посадить вокруг него ивы — стало совсем шикарно! И вот участок за прудом — там было несколько коттеджей — стал называться Запрудной улицей. Так все и говорили, и я, хоть убей, не знаю, официальное это название или народное.

Но это было исключение. А вообще, жилмассивы в городке по-модному называли комплексами. Изначально их было пять, сейчас одиннадцать. И нумерация домов была такая: Второй комплекс, дом пять. Все жители к этому привыкли, никто не путался. Сказано: Восьмой комплекс, дом три — и все ясно. А посторонним это знать не надо.

Сашка понизил голос:

— Только смотрите, товарищи ученые, физики и медики… Мне по секрету, и я вам по секрету. Исключительно как друзьям, полагаясь на вашу порядочность. Надеюсь, что на вас поток информации и остановится.

— Вах! — карикатурно воскликнул Жора. — Клянусь родным Тифлисом!

— Тут вообще история такая, — Фрэнк невольно понизил голос. — Серега сказал: дескать, сперва какое-то странное чувство возникло. Неприятное такое. Как будто, говорит, в квартире кто-то был во время моего отсутствия. Какой-то домовой!

— Вещи не на месте были?

— Да! Причем на кухне. Тарелки чуть сдвинуты. А Серега, он аккуратист неимоверный, педант до мелочности. Заметил сразу! Тарелки в кухонном шкафу чуть-чуть, но не на месте. Потом еще что-то… Словом, вот такие странные дела.

— Призрак замка Моррисвиль! — развеселился Татаренко.

— Типа того. Призрак Сызрани… Но ладно, черт с ним, мистику оставляем бабушкам деревенским на завалинках. Что тогда может быть? Как это объяснить? И главное — как будто не раз и не два, а такое устойчивое чувство. Не отступает.

— К невропатологу! — вынес я шуточный вердикт. — Жора, ты в этом направлении силен?

— Нэ особо. Я все-таки терапевт широкого профиля. Но с какими-то азами, бэсспорно, знаком.

— Ну, товарищи ученые! — поморщился Фрэнк. — Не о том речь. Короче: не отпускает чувство, что пока хозяина нет дома, кто-то неведомый посещает квартиру. А Серый же не дурак, он и сам прекрасно понял, что тут точка бифуркации. Два пути: либо и вправду к доктору, либо что-то неладно в нашем Сызранском царстве-государстве. Ну, первое, сами понимаете, отпадает…

Я кивнул механически. Чего тут не понять! Обращение к невропатологу, тем паче к психиатру — огромная пробоина в научной карьере. Хотя могла быть и не критической. Советская власть прекрасно понимала, что среди ученых немало чудиков, балансирующих на грани психической нормы. А иной раз и заглядывающих за эту грань. Гениальность даром не дается! Но если такой человек дает реальный научный результат с огромной практической важностью — ну ладно, пусть дуркует, шут с ним. Лишь бы пользу приносил, и лишь бы совсем крыша не улетела.

Да, такое могло быть. Но оно прощалось уже состоявшимся гигантам научной мысли. А молодому растущему ученому, которому надо строить карьеру, такое противопоказано категорически.

— … отпадает. Ну и, короче, стал наш Маслов осторожно обшаривать квартиру. Толково, разумеется. Сперва проанализировал: где оно может быть?

— Оно? Подслушивающее устройство, что ли⁈

Я воскликнул это, догадавшись, но не поверив ни догадкам своим, ни ушам. А Фролов подтвердил с видом эксперта высочайшей квалификации:

— Точно так.

Здесь оторопели все — даже в густых сумерках, почти в ночи можно было увидеть обалделые физии. Вовка аж крякнул:

— Ну! Это ты загнул, Фредди, втроем не разогнуть. Шпионских фильмов пересмотрел? «Ошибка резидента»…

— Сейчас разогнете, — пообещал Санька. — Смотрите: он подумал — если и вправду есть «жучок», то где он может быть?

— В кухне, — сказал я.

Фрэнк взглянул на меня как на вундеркинда.

— Точно. Почему ты так решил?

Я усмехнулся:

— Ну, во-первых там проще спрятать среди разных технических коммуникаций. А во-вторых, на кухнях ведется много всяких необязательных разговоров. И если уж подслушивать, то именно там. Согласны?

— Совершенно, — без малейшей шутки сказал Фрэнк. — Совершенно. Вы как всегда правы, Макс Отто фон Штирлиц.

— Я разве всегда прав? — с иронией удивился я.

— Большей частью.

— Ты давай не отклоняйся, — буркнул рассказчику Володя.

— Да, — согласился Фрэнк. — Короче говоря, Серега начал искать. Вот прямо интересно было бы на него посмотреть со стороны в эти минуты! И что вы думаете? Нашел! Где? Да где сроду не догадаться. Под раковиной. Где сливная труба уходит в стену. Вот разве кто сунется туда в здравом уме с ученой степенью, а? Неглупо придумано. Очень неглупо!

— Погоди, — растерянно сказал Яр. — Ты что, серьезно?

— Серьезней не бывает.

— Поверил?

— Сразу. Не тот он человек, чтобы сказками кормить.

— И ты молчал? — спросил Володька с подозрением.

— Ну почему? — невозмутимо парировал Саня. — Вот вам говорю.

Слушатели помолчали, и я угадал, как всех посетила примерно одна и та же мысль: ну, если так, то это либо родные органы нас берегут, либо…

А вот отсюда уже начинались вольные догадки. Если это не наша служба режима и безопасности, то кто?

Ответ напрашивался сам собой.

Нечего и говорить, что объект «Сызрань-7» представляет огромный интерес для иностранных разведок. Нет сомнений и в том, что этим разведкам удается и забросить в нашу страну из-за кордона отлично обученную агентуру, а также завербовать местную из морально неустойчивых граждан. И отсюда предположение: шпионский вирус проник в наукоград, внутрь периметра. И что подслушивающие устройства, в просторечии «жучки», не рассеяны по квартирам сотрудников. Может быть, и у нас.

Разумная версия? Более чем!

Не знаю, насколько посетила эта мысль каждого из нашей компании, но меня — точно. И еще я решил, что балаболить об этом пока нечего. А нужно сперва самому проверить, выяснить…

Итак, допустим, что подслушивающие устройства могут быть в принципе. Допустим, что они установлены и в нашей квартире. Допустим, что в кухне. Допустим, что стандарт один: устанавливать жучки за канализационной трубой… Вот и посмотрим!

Как нарочно, назавтра вышло так, что Володя задержался на работе после окончания трудового дня. Руководство попросило. Я тут же энергично припустил домой, надеясь, что и наша квартирная хозяйка Зинаида Родионовна тоже будет отсутствовать. Бабушка она была очень коммуникабельная, охотно моталась по соседям, и шансов оказаться дома одному у меня было побольше пятидесяти.

И сбылось! На самом деле дома никого. Я на всякий случай крикнул: «Зинаида Родионовна!» — получил в ответ тишину и сразу полез под раковину.

Где ничего не нашел. Смотрел внимательнейшим образом, и пальцами пощупал за трубой — нет, пусто.

Чертыхнувшись, я попятился из-под мойки — и в этот момент в замке заворочался ключ.

Мысленно чертыхнувшись, я попятился из-под раковины и, как назло, зацепился футболкой на спине за что-то непонятное.

— Володенька-а! Максимушка-а!.. — умильно пропел старушечий голос.

Наша квартирная хозяйка Зинаида Родионовна Бок была не такая уж и бабушка — семидесяти нет. Но, во-первых, в те годы люди вообще выглядели гораздо старше, чем в двадцать первом веке, а во-вторых, Зинаида Родионовна сама превратилась в старушку, овдовев. Не то, чтобы опустилась, но психологически как-то переломилась. Решила, что ее удел — время дожития. Что больше в ее жизни не будет ничего, кроме того, что день за днем, зимы-весны, годы… И это надо спокойно прожить — и все.

Понятно, что при данном раскладе вдова стремительно постарела, хотя со здоровьем у нее никаких проблем не было. Но она вся мысленно переехала в прошлое. «Как при Леониде Робертовиче,» — это был ее бесконечный припев.

Леонид Робертович Бок был, разумеется, немец. Разумеется, наш, русский. Из Крыма. Все это я узнал от Зинаиды Родионовны, которая могла говорить о муже неустанно. Благодаря этому я даже составил психологический портрет покойника. Это был такой упорный, надежный труженик, не хватавший звезд с неба, не сиявший разумом, зато на своем участке работы выполнявший все досконально и качественно.

Добротный инженер-конструктор, он добился попадания в секретный наукоград, что при его «пятом пункте» было непросто. Запись в графе «национальность» напрягала особистов и кадровиков — хотя, конечно, официальных запретов не было, но негласные распоряжения… Взгляд кадровика обязательно спотыкался о слово «немец» в пятом пункте анкеты, и — ну нафиг, от греха подальше! Если есть возможность заменить на русского или украинца, то лучше заменить. Крепче спать будешь.

Так вот, выходит, конструктор Леонид Бок оказался незаменим. Прорвался в «Сызрань-7». Чуть ли не в пятьдесят лет с натугой защитил кандидатскую. То есть, в том возрасте, когда ведущие ученые давно уже доктора, член-корры, академики… Получил медаль «За трудовое отличие». Потом медаль «Ветеран труда». А потом помер. И теперь жил в бесконечных воспоминаниях Зинаиды Родионовны.

— Я здесь! — сдавленно отозвался я, ворочаясь под раковиной и безуспешно пытаясь освободиться. Зацепился, блин! Не отцепишься.

— Что с вами, Максим? — ужаснулась хозяйка, входя в кухню.

Воспитанная старушка разговаривала с нами строго на «вы».

— Решил проверить, — глухо отозвался я. — Показалось, что мойка протекает.

— Ах, как это неприятно! И вы сейчас рубашку порвете… Погодите, я вам помогу.

И она убрала зацеп — складку футболки, которую задел кронштейн раковины.

— Спасибо, — я выбрался и распрямился. — А насчет протечки не волнуйтесь. Все нормально. Показалось! Я проверил тщательно. Не течет.

— Ах, слава Богу! — Зинаида Родионовна всплеснула руками. — А я уж было испугалась… Конечно, когда Леонид Робертович был жив, ничего подобного и представить было нельзя! Он все проверял и перепроверял заранее, всю домашнюю технику, представляете?

— Конечно. Решал проблемы, пока они еще не стали проблемами. На дальних подступах.

— Да, да! Вы так верно это сказали… Вы умеете формулировать, вот сразу видно настоящего ученого! Ах, Максим, как хорошо, что ничего не протекает, с трубами все в порядке! Я, знаете ли, так напугалась… Мало было этой гари, так еще бы и трубы потекли. Это ужасно было бы!

— Какая гарь, Зинаида Родионовна⁈ Простите, не понял.

— Ну, как же! А Володенька вам ничего не говорил?

— Нет.

— Ну как же: на кухне стал ощущаться запах гари! Раньше не было такого, это точно. Пахнет чем-то горелым. Не так, чтобы сильно, но я же чувствую…

И она вдруг прервалась. И даже в лице переменилась. Как будто сделала открытие чрезвычайной важности. И голос изменился, она зашептала таинственно:

— Знаете, Максим, я кажется догадываюсь… Это он! Я не сомневаюсь теперь.

— Кто? — от неожиданности я тоже заговорил шепотом.

— Ну как же! Я ведь вам говорила. Этот, со второго этажа. Как его там: Дементьев, Демидов… Не вспомню, к сожалению. Подозрительный тип! Очень подозрительный. Мне он сразу не понравился, как только въехал сюда. Взгляд такой неприветливый. И не поздоровается толком, так, буркнет что-то, и все.

Я понял о ком речь, но тоже не смог вспомнить фамилию. Действительно, не то Демидов, не то Дементьев… А может, и Давыдов. Работает в третьем корпусе, кандидат наук. Холостой. Жил в общежитии, а тут вдруг освободилась однушка в нашем доме, он сюда и переехал. Это было с месяц тому назад.

И вот Зинаида Родионовна этого как бы Демидова-Давыдова невзлюбила не пойми с чего. Сотрудник как сотрудник, совершенно ничего особенного. Да, бука такой, не улыбнется, слова лишнего не обронит. Но среди ученых много подобных персонажей, со странным сумраком на чердаке. И этот ничем не выходил за пределы нормы.

Однако Зинаида Родионовна упорно бухтела: что-то ей было не так.

— Это непременно он! Знаете, за ним надо понаблюдать.

Она многозначительно умолкла, поджав губы. Все морщинистое личико внезапно приобрело необычайную важность.

В первый миг я не понял:

— Понаблюдать?.. В каком смысле?

И вдруг догадался — в каком.

Хозяйка все молчала, важно надувшись.

Я не удержался от улыбки:

— Зинаида Родионовна! Вы что, намекаете, что он может быть агентом зарубежной разведки?

— Я бы этого не исключала, — произнесла она замогильным от таинственности голосом.

— Гос-споди… — протянул я, чем явно ее обидел. Она, должно быть, угадала в этом слове тот самый смысл, что в нем и содержался: ну, бабка пересмотрела да перечитала шпионских детективов до помутнения мозгов. Майора Пронина какого-нибудь.

— Ах, Максим, вы еще такой молодой! — воскликнула хозяйка с легким упреком. — Еще так мало знаете жизнь!.. Если бы вы знали, что бывает на белом свете! Вот мы с Леонидом Робертовичем работали на оборонном заводе, и там взяли с поличным одного техника. Можно сказать, на наших глазах. Представьте себе! Да, выполнял задание не то американцев, не то канадцев, точно не скажу. Так ведь разве подумаешь⁈ Самый обычный молодой человек, комсомолец, активист… В самодеятельности выступал! А оказался вот кем.

Она зловеще покачала головой.

А я вдруг посмотрел на дело с другого ракурса. А что? В бабкиных словах что-то есть, какая-то золотая жилка! Только надо ее как следует раскопать.

Я спохватился, заметив, что упустил разговор. Зинаида Родионовна что-то бубнила нелестное про соседа:

— … горелым стало пахнуть, я же чувствую! Вот что он там делает у себя? Что жжет?

— Думаете, это он?.. — механически пробормотал я.

— Ах, Максим! Ну что вы! А кто же? Кому же еще⁈ Раньше ведь такого не было. Воздух в кухне стал тяжелый, спертый, я же чувствую!

Признаться, я этого не замечал, но кто знает, может, обоняние у старухи как у леопарда. Невольно я вскинул взгляд на вентиляционную решетку…

И поразился.

Отверстие кухонного дымохода было задрапировано съемной жестяной решеточкой. Никогда я в нее не вглядывался… Да что там вглядываться в такую житейскую мелочь! Ну есть она и есть, и все на том. А вот теперь бабулька понесла как будто чепуху, и надо же…

Решетка была как будто чуть выгнута, перекошена, как будто кто ее потревожил совсем недавно.

Я не поверил своим глазам, хотя вида не подал. Но всмотрелся. И понял, что не ошибся.

Еще раз: решетку дымохода кто-то недавно отворачивал и второпях вновь привернул.

Глава 4

— Так-так… — вырвалось у меня.

— Вы о чем, Максим? — вмиг навострилась старушенция.

— Пустяки, — отговорился я, и жестко перехватил инициативу в беседе: — Хорошо, Зинаида Родионовна! В ваших словах есть резон. Железный! Я этим займусь. Понаблюдаю.

Этим решением я так и пролил хозяйке бальзам в душу. Она долго еще вдохновенно причитала на тему хитрости и коварства враждебных спецслужб, а я в это время обдумывал свое. Хотя, если правду сказать, все уже было решено, а просто я перекатывал про себя одну и ту же мысль. Правда, она от этого крепла.

И эта мысль была не про сумеречного Дементьева-Демидова. Нет, и его сбрасывать со счетов нельзя, но он пока пусть побудет в запасе. Здесь тема посерьезнее. И вообще рано рассуждать! Сперва надо убедиться. А уж потом…

Мне ли, ученому, не знать, как часто какая-нибудь совершенно нелепая идея становится отправной точкой к открытию! И мне ли, знающему то, что стало в будущем, прозевать здесь чьи-то вражеские происки, направленные против моей страны! Ну уж нет, я этого не позволю!

Но сначала все-таки да, надо проверить лично. И Вовке я пока тоже не стал ни о чем говорить.

И как нарочно, назавтра шеф — то есть наш завлаб — срочно отправил меня с комплектом чертежей в первый корпус.

— Слетай, Андреич, будь другом! Срочно, они там прямо икру мечут. Да смотри, не потеряй! Гриф «Для служебного пользования»! Это, конечно, не «Секретно», но все равно, не дай Бог, такого геморроя отведаем…

— Не боись, Виктор Михалыч.

— Тогда жми! Аллюр три креста.

Разумеется, я все доставил, взял расписку в получении — и бегом завернул домой. Зинаиды Родионовны, к счастью, не было, и я тут же приступил к делу.

Как у всяких уважающих себя технарей, у нас с Володькой дома хранился изрядный комплект инструмента на все случаи жизни. Вентиляционная решетка крепилась на четырех шурупах-саморезах, всаженных в деревянные «пробки». Подобрать крестообразную отвертку — две секунды. И я приступил к делу.

Еще через пару минут все было готово. Я осторожно снял решетку, вызвав небольшую песчано-мусорную струйку, и взглянул в шахту вентиляции…

Вот это да!

Какое-то время я зачарованно глядел в темную неопрятную дыру. Гипотезы превращались в теорию. Вернее, превратились.

На нижнем кирпиче вентиляционного окошка стояла металлическая коробочка. Из нержавейки. Размером примерно с телефонную записную книжку, только потолще. Стало быть, довольно объемистая штуковина, которая чуть ли не наполовину перекрывала окошко. Ну и понятно теперь, отчего Зинаиде Родионовне чудился запах гари! То есть, не чудился, он реально есть. Чудилось ей, что кто-то что-то жжет — здесь да, в этой точке ее фантазия включилась и не смогла вовремя выключиться. А на самом деле это просто воздух плохо уходил. И жирный жар от сковородок, кастрюль, духовки, что прежде успешно вытягивался в дымоход, теперь наполовину оседал в кухне.

— Вот оно что, Максим Андреевич… — пробормотал я и, не прикасаясь к коробочке, осторожно осмотрел ее, насколько это было возможно.

Явная самоделка. Вот интересно, это кто ж у нас такой умелец?.. Что подобную штуку на территории «Сызрани-7» могут сварганить самопально — в этом сомневаться нечего. Тут каждый третий Кулибин. Да плюс могучие производственные мощности! Это не вопрос. Вопрос — кто именно? И зачем⁈

Тут я глянул на часы. Пора! Отпустили ненадолго, злоупотреблять нельзя. Вмиг я привинтил решетку на место, успев подумать, что теперь нам с Вовкой предстоит выслушивать долгие монологи вдовы о вредительском соседе со второго этажа… И эта мысль как-то сама собой перекатила к идее расспросить подробнее Ирку, жившую с этим Демидовым-Дементьевым бок о бок. При ее феноменальных любопытстве и коммуникабельности она обязательно должна была навострить к нему лыжи. И попытаться охмурить — уж это к бабке не ходи.

Неведомый слухач откручивал и прикручивал жестяную решетку коряво — видать невооруженным глазом. Стало быть, не мастер. Тот, кто сумел изготовить жучка, уж наверняка бы сделал несложную операцию куда более аккуратно. Вот еще тебе, Максим Андреич, информация к размышлению. Можно предполагать, что действовали минимум два человека!

Я, конечно, привык мыслить научными штампами — что вовсе не плохо. Это четко строит ход рассуждений. И руки у меня растут откуда надо. В отличие от действий неизвестного чепушилы, решетка под моими пальцами и отверткой встала на место как влитая. Точно ее не трогали!

Наскоро прибрав высыпавшийся мусор, я пустился на работу, продолжая размышлять на бегу.

Итак! Двое как минимум. Что это значит? Да многое это может значить!

Ход мыслей оказался недолгим, поскольку на площадке между первым и вторым этажами я наткнулся на идущую вверх Ирку. Так сказать, мечты сбываются на встречных курсах.

— О! — явно обрадовалась она. — Встреча у фонтана!

— У почтовых ящиков, — остудил радость я. — Ты что не на работе?

— Отгул у меня! — гордо объявила она. — А ты?

Вот какой может быть отгул у лентяйки?

— А я на работе.

Она заржала:

— Лежа работаешь? На кровати! Научные проблемы решаешь?..

— Это, Ирина Анатольевна, не вашего ума дело, — парировал я вежливо, но с язвинкой.

— А-а, конечно! — она запустила ответную иронию. — А какое тогда дело моего ума?

«Перед мужиками кривляться да выпендриваться,» — так и вертелось на языке. Но сказал, понятно, совсем иное:

— Это отдельный разговор. Лекция по психологии.

— Так ты еще и психолог⁈

— Самоучка. Ладно, Ир, шутки шутками, а я в самом деле на работу бегу. Пока… Или нет, постой!

— Да? — с интересом спросила она, и даже дурацки-юморной настрой у нее пропал.

— Ты соседа своего хорошо знаешь? — я ткнул пальцем в сторону двери холостяка.

— Витальку, что ли? — ярко-голубые глаза сразу потемнели. Взгляд похолодел.

— Не знаю, Виталька он, Сандалька или еще кто. А фамилия не то Дементьев, не то Демидов… В общем, как-то в этом роде.

— Как-то вроде, — сказала Ирина без улыбки. — В огороде. Демьянов он. Виталий Григорьевич.

— С чем его и поздравляю. Так что о нем скажешь?

— Да козел, — с сердцем ляпнула Ирка, что я вмиг перевел так: не поддался на мои чары. Я и так, и сяк околдовывала, а он как чурбан бесчувственный… Ясное дело, козлище, что еще сказать.

— А если точнее?

— А что точнее? Сидит сиднем дома. С работы домой и торчит там, как сыч. Чем занят, пес его знает.

— Научными трудами, как ты говоришь.

— Может быть. А может, на диване лежит, карманный бильярд гоняет. А мне все это пофиг!

Я усмехнулся:

— Ладно, спасибо за информацию.

— На здоровье. А тебе все это зачем?

— Ну как же. Все мы коллеги, любопытно знать. А ты, я знаю, ходячая энциклопедия нашей жизни. К кому, как не к тебе за сведениями…

Не уверен, что Ирка осилила все мной сказанное, но в целом ей понравилось. Она разулыбалась, вознамерилась еще поболтать, но тут я решительно закруглил беседу, понесся на работу. И не опоздал.

Размышления вовсе не мешали мне работать в лаборатории. И по пути домой, и за ужином с Володькой — мы пили чай, перекидывались второстепенными фразами — я продолжал соображать. Пока помалкивая. И даже Вована не посвящая в свои расклады. Раскидывал же я мозгами примерно так.

Значит, установкой прослушки занимались несколько человек. Группа. Это серьезно. Кто бы это могли быть?.. Спецслужбы. Наши или… не наши. И то и другое достоверно.

Та-ак… Ну, если наши, то наверняка они бы поставили промышленного, заводского «жучка», а не это рукоделие. Вряд ли уж они бы стали мастырить самопал. Значит?

Хм! Если это чудо техники слепили местные умельцы из подручного материала, то это может говорить и о том, что они продались иностранной разведке, и о том, что кто-то здесь пытается создать свою секретную организацию. Приоритетная версия — доморощенная агентура зарубежной разведки…

Мысля таким образом, я успевал болтать с Володькой, попутно заметив его задумчивость. Я его знаю уже как облупленного, и по разным оттенкам настроения легко угадываю, так сказать, техническое состояние дружка. В данном случае младшего научного сотрудника Мечникова глодала задумка из разряда «и хочется, и колется, и мама не велит». Я его не подгонял — сам расколется.

Так и случилось. Вовка глотнул чаю, вытер губы ладонью и как-то нерешительно сказал:

— Слушай, Макс…

— Слушаю, — сказал я нейтрально, давая понять: подсказывать ничего не буду, все излагай сам.

— Тут одна история нарисовалась…

— Рисуй, — я чуть улыбнулся.

В принципе мне уже все было ясно. Вован, спору нет, парень неплохой, даже хороший. Но есть у него один бзик — срубить как можно больше бабла. И это не жадность, как можно подумать на первый взгляд. Нет. Тут психологический ребус поинтереснее.

Мне кажется, что заработанными деньгами Володя измеряет социальный рейтинг как таковой. В четком числовом исчислении. Нам в «Сызрани-7» платили, конечно, прилично по сравнению с обычными учреждениями. Наш брат МНС с учетом всяких надбавок, премий, сверхурочных — выгонял до двухсот рублей. Это хорошая зарплата, повыше средней по стране. Но Вовке этого было мало. Повторюсь: он вовсе не скупердяй, не Плюшкин. И взаймы давал, и на общие развлечения — легко. Над деньгами не трясся. Заработок у него был сродни спортивному азарту. Самоуважения, если угодно. Срубить в месяц меньше ста восьмидесяти — значило потерять лицо перед самим собой.

Малость помявшись, помямлив, друган мой наконец-то разродился идеей:

— Как тебе сказать… Короче, там, за забором, познакомился я с одним…

В нашей «семерке» весь внешний мир частенько в разговорах называли «за забором, за оградой, за периметром…» — в этом было некое простительное корпоративное пижонство, вроде того, что у офицеров гвардейских полков.

Далее, однако, Володька затуманил речь: с одним, да с одним… Мне это дело надоело, я сказал:

— Вольдемар, ты кончай тень на плетень наводить. Говори ясно!

— Ну, по правде говоря, я его и сам толком не знаю. Тут ведь дело такое, что чем меньше знаешь, тем лучше спишь. Одним словом: он готов взять конденсаторы и резисторы, чуть ли по пятерке за штуку. Ну, по четыре пятьдесят.

Детали, применяемые в электросхемах нашего оборудования, были высшего качества и «за периметром» ценились очень высоко — и спецами и «перекупами». Не знаю, кто был тот персонаж, с которым замутил Володька, но в любом случае он не прогадал бы.

Я, услыхав данный бизнес-схематоз, уставился на Вовку очень холодно. Он заерзал на табуретке.

— И как ты это себе представляешь? — не менее ледяным тоном произнес я, прекрасно представляя, что он ответит.

Вовка заерзал сильнее.

— Ну как, как, — огрызнулся он. — Можно подумать, ты не знаешь эту механику… квантовую. Долго ли списать в некондицию штуки три-четыре, если умеючи. И вот тебе чуть ли не червонец на брата. А отряд и не заметит потери бойца…

Он говорил это все неувереннее и трусливее, потому что я смотрел все так же холодно и неприступно. Возникла пауза. Я зловеще покачал головой:

— Товарищ Мечников…

— Ну?

— Гвозди пальцем гну. Счастье наше, что мы в комнате сидим, а не на кухне.

— Это почему?

— А потому, что у стен есть уши. Ты не помнишь разве тот разговор в сумерках?

Володька смотрел на меня круглыми глазами:

— Ты что… Думаешь, и у нас⁈

— Думаю, — сказал я со значением. — И опять же уверен, что вероятнее всего в кухне.

— Да?

— Да. Поэтому, уважаемый коллега, с этого дня рот на замок для всех нелояльных тем. Вник?

— Более или менее, — вздохнул Вован, с трудом расставаясь с мыслью о червонце.

— Лучше более. А насчет заработка…

— Тоже лучше более.

— Согласен. Будем думать.

Однако думать не то, чтобы не пришлось, а судьба в лице начальства подумала за нас.

Назавтра в обеденный перерыв завлаб вдруг загадочным тоном объявил:

— Скворцов, Мечников! Дуйте в первый корпус. К Котельникову.

Я аж присвистнул:

— Вы не шутите, Сергей Сергеич⁈

— Шучу, разумеется. В принципе! Что за жизнь без шутки? Это не жизнь, а поминки. Но сейчас все серьезно, как за защите докторской. Ноги в руки — и в первый корпус!

Алексей Степанович Котельников, замдиректора института по науке, был для нас, «младших лейтенантов», почти небожителем. Сегодня не первое апреля, поэтому повторять не пришлось. Понеслись. Володьку, правда, грызла печаль:

— А как же насчет обеда?..

— Начальству виднее, — сурово отвечал я.

Начальство все у нас обитает в первом корпусе. Через несколько минут мы деликатно постучались в дверь приемной Котельникова:

— Можно?..

Немолодая сухопарая секретарша окинула нас взглядом контрразведчика:

— Скворцов, Мечников?

— Мы!

— Проходите! Алексей Степанович ждет вас.

Мы прошли и…

И я безмерно удивился, хотя и глазом не моргнул.

В кабинете вместе с Котельниковым находился заместитель директора по режиму Борис Борисович Пашутин. Иными словами, наш главный пограничник и контрразведчик в одном лице. Два замдиректора на двух МНС-ов! Ничего себе картина.

Насчет главного пограничника — все верно, хотя система охраны в «Сызрани-7» была непростая, и не столько сложная, сколько запутанная в результате межведомственных трений.

Когда объект только создавался в бешеной гонке Карибского кризиса, то и руководящие документы писались впопыхах — по каким-то там показателям высчитали, что для караульно-постовой службы потребна примерно рота. Ее и создали — отдельную роту охраны Внутренних войск. Ну, а потом запоздало осознали, что спешка хороша только при ловле блох и при поносе: «семерка» сильно разрослась, роты явно не хватало. И вот тут-то начался административный футбол.

Проблему отпасовали МВД: давайте, мол, выделяйте дополнительно роту, не то расширяйте штат до батальона… Но МВД, а точнее, в те времена МООП (Министерство охраны общественного порядка), успешно отмораживалось под разным предлогами, и в конце концов, неведомо в каких начальственных верхах решено было усилить сторожевую службу отрядом Военизированной охраны (так называемый ВОХР) — полувоенной организации из вольнонаемных лиц, включив в этот отряд и вожатых караульных собак и самих, естественно, собак. Да, вот такое веселое подразделение было в нашем городке, целый собачий питомник, множество вольеров. Иной раз псы поднимали там неистовый лай — уж не знаю, что они хотели друг другу сообщить, но орали на всю округу, и угомонить их бывало нелегко.

Ну да ладно, это детали, а по существу вот что: у нас одновременно имелись и командир Отдельной роты (аж целый майор) и начальник отряда ВОХР, а оба они подчинялись Пашутину. Отношения между майором и главным ВОХРовцем были не то, чтобы натянутые, но ревнивые. Вроде бы им и делить между собой ничего не надо было, у каждого свой охраняемый участок… но тем не менее.

Да, а Борис Борисович, стало быть, царил над ними. И вообще все вопросы безопасности, секретности, анализа агентурной информации — все это замыкалось на нем. Немного загадочный персонаж. Наверняка ведь он был сотрудник КГБ, но никак не вязался его облик с имиджем этой суровой организации. Очень моложавый, хотя немолодой, Борис Борисович был самый настоящий столичный денди, изящный и ухоженный, в элегантных костюмах. Мужчина без возраста. Немного замкнутый, безупречно корректный. В общем, такой КГБ-шник, наверное, и должен быть в столь необычном месте, где зашкаливающая концентрация ученых…

— Ага, — негромко произнес он, увидев нас. — Это они и есть, Алексей Степанович?

— Да, — кратко, сухо ответил Котельников, мельком глянув на нас.

Мы синхронно и вежливо улыбнулись.

— Присаживайтесь, — велел особист, скупым точным жестом указав на стулья напротив себя.

Мы сели. Пашутин уставился на нас немигающим и ничего не выражающим взором. Профессиональным. Пауза длилась секунд пять-семь, после чего он веско молвил:

— Ну что, молодые люди? Поговорим по-взрослому? По-мужски.

— Конечно, — кивнул я, и мысль заработала как ядерный реактор.

Что значит это приглашение? Что значит этот разговор⁈

Я ощутил себя как путешественник, перед которым вдруг распахнулась огромная неведомая страна.

Глава 5

И тут мне внезапно помог Котельников.

Шагнув от своего рабочего стола к «совещательному», он произнес негромко:

— Наши ребята иначе и не умеют. Верно, Максим Андреевич?

— Так точно! — четко подтвердил я, по интонации замдиректора уловив, что мужской разговор пойдет в нашу пользу.

Кстати говоря, он-то как раз был больше похож на чекиста в расхожем представлении. Или на военного. Ранга «полковник — генерал». Коренастый, мощный, с ручищами-клешнями. Лысая голова, грубые черты лица. Тяжелый, властный взгляд. И при всем том — доктор физ-мат наук, глубокий знаток теоретической физики, и плюс к тому отменный организатор, умеющий решать вопросы эффективно. Счастливое сочетание! Для общего дела. Для кого-то оно оказывалось вроде горькой редьки. Нередко слышал я ворчливые обиды на него. Впрочем, с теми, кто по его мнению, с работой справлялся, он был сдержанно-поощрителен, а нерадивым говорил примерно следующее:

— На первый раз я прошу вас учесть ваши ошибки. Очень надеюсь, что вы их осознали, потому что второго раза не будет. Всегда помните: силой вас здесь никто не держит. А вот силой вас отсюда проводить за ограду — это очень возможно…

— Ну, — Пашутин усмехнулся, — коли так, то хорошо…

И руках у него неведомо каким чудом очутились вдруг две плотные картонные папки — наши личные дела. Я разглядел на ярлыках папок надписи: «Скворцов», «Мечников».

— Ну-с, молодые люди и ученые, — с неуловимой иронией спросил он, — догадываетесь, зачем мы пригласили вас?..

Володька слегка ткнул меня коленом в бедро, что нельзя было расценить иначе как: давай! Скажи! У тебя язык лучше подвешен.

— Чтобы сообщить нечто существенное, — вежливо сказал я.

Я чуть запнулся, подыскивая слово, и нашел.

— Та-ак, — поощрил зам по режиму. — В первом приближении верно. А конкретнее?

Вот ведь как тебя разобрало. Конкретнее… А, была-не была! Он говорит с нами вполне доброжелательно, стало быть, и мне можно вести себя повольготнее.

— Ну, полагаю, нам предстоит повышение по службе.

Пальцы Пашутина, перебиравшие листы в папке Мечникова, замерли. А сам Борис Борисович взглянул на меня с живым любопытством.

— Та-ак… — повторил он еще более растянуто. — А можно узнать ход ваших рассуждений?

— Позволь, Борис Борисыч, — чуть поморщился зам по науке. — Ну что здесь мудрить? Неужто непонятно — если тебя, рядового сотрудника, приглашают к замдиректора, а там присутствует еще один замдиректора… Ход мысли как минимум логичный.

Пашутин неопределенно хмыкнул. Алексей же Степаныч спокойно продолжил:

— Ты не забываешь, надеюсь, что ребята наши думают системно. Профессионально. Думать — это их работа. Им за это и платят.

Он вообще говорил очень спокойно, ровно.

— Моя — тоже, — подчеркнул Пашутин. — Только по другой части.

— Ну, кто же спорит, — Котельников слегка развел тяжелыми ручищами. — А уж раз так, то тебе карты в руки. Излагай.

Зам по режиму согласно кивнул. Помолчал. И лицо изменилось.

— Вот что, ребята, — промолвил он. — Как я уже сказал, разговор серьезный. И перво-наперво: ни единого слова из него за стенами кабинета прозвучать не должно. Надеюсь, это понятно?

И воззрился на нас холодно.

А я позволил себе легкую вольность:

— Вы в этом разве сомневаетесь?..

— Дополнительный вопрос, товарищ Скворцов, не означает сомнения, — столь же холодно и вежливо произнес особист. — Но давайте ближе к делу! Действительно мы отобрали вас двоих как способных молодых специалистов, подающих надежды. Проверили. По всем пунктам у вас безупречно, так что… Так что вам можно доверить новый уровень секретности! Новое дело. Самый передний край науки, можно сказать.

Он умолк и после краткой паузы скуповато улыбнулся:

— Ну, а здесь я этой самой науке слово и передаю. В лице уважаемого Алексея Степановича.

Алексей Степанович кратко кивнул. Лицо было сосредоточенным, даже хмурым.

— Прошу слушать внимательно, коллеги, — объявил он. — И запоминать!

…По пути домой Володька дал волю эмоциям:

— Так это же! — чуть не захлебывался он, — это же выходит, что мы и триста в месяц сможем заколачивать! А может, больше⁈

— Если балду гонять не будем, — посмеивался я.

— Ну-у нет! Никакой балды. Я ради такого дела день и ночь пахать буду!

— Да уж, это тебе не конденсаторы-транквилизаторы тырить!

— А, ладно тебе! Проехали.

— Проехали, согласен. А могли бы приехать! Счастье, что никто не слышал, кроме меня. Сейчас попали бы на спецобъект, как же!

— Да я бы никому и не сказал!

— Ну, товарищ дорогой, это еще вилами на воде писано…

Вовка усердно сопел и шмыгал носом, сознавая мою правоту. Пошмыгав так, он поразмыслил о чем-то и осторожно спросил:

— Слушай, так об этом прямо-таки никому? А Сашке Фрэнку?

— Володя, ну ты маленький, что ли, а? — с сердцем сказал я. — Детский сад, штаны назад! Ты осознаешь, что нам доверили⁈

…Там, в кабинете, Котельников веско проговорил:

— Прошу слушать внимательно, коллеги. И запоминать! Вы правы, Скворцов, мы действительно хотим предложить вам перейти на перспективный участок работы. Собственно… Борис Борисыч, как это лучше описать с твоей позиции?

— Да в общем, несложно. Смотрите, парни, — почти по-дружески произнес Пашутин, — весь наш институт, вернее, весь город, «Сызрань-7», он как будто на поверхности, так? Ну, режим, секретность, это понятно, обязательно. Святое дело! Но по сути, это прикрытие для главного. А главное — оно находится здесь, под первым корпусом. В глубине!

Он энергично ткнул пальцем в стол строго сверху вниз:

— Понятно?

Я вмиг смекнул: что может находиться в глубине, невидимое не только для рядовых граждан, но даже для большинства сотрудников «семерки»? Только то, из-за чего я отправился в путешествие по времени! Ускоритель заряженных частиц, он же коллайдер.

Пашутин невольно понизил голос:

— Там, можно сказать, целое метро. Это известно ограниченному кругу лиц. И теперь вы допущены в этот круг. Конечно, мы вас долго проверяли, наблюдали. Рекомендации от вашего руководства самые положительные.

Здесь как бы неуловимо подмигнул — так, что не скажешь, было это или нет. Почти волшебство.

Специально, что ли, их учат таким приемчикам?..

И сказал тоном заговорщика:

— Знаете, если бы вы себя вели постно, как монахи — мы бы еще подумали, привлекать вас к делу или нет. Ну а вы нормальные молодые люди! Все, как говорится, психологические и социальные реакции совершенно соответствуют…

— Ничего себе, — я улыбнулся. — В наши дни все поставлено на научную основу!

— Вот именно. Вам ли это не знать! Мы вас просветили как рентгеном. И решили: годитесь! Ну, вот это по моей части, — заключил он. — А теперь слово Алексею Степановичу.

Тот наклонил голову, как-то набычился, что ли. Подбирал нужные слова.

— Борис Борисович описал форму, — наконец, промолвил он. — А теперь по содержанию. То, что строится вот здесь, — он постучал ногтем по столу, — это ускоритель двух встречно направленных потоков частиц. Понимаете!

— Конечно, — с интересом сказал я. — Это ведь то самое, что американцы… ну, что по-английски называется коллайдер?

Теперь пришел черед Котельникову смотреть на меня с интересом. Секунд пять смотрел молча.

— Верно, — согласился он. — Откуда информация?

— За литературой слежу, — скромно признал я. И назвал пару свежих публикаций в «Nature».

Пашутин с Котельниковым переглянулись. Молча. Но я прочел в их взглядах: «Ага! Не ошиблись!»

— Верно, — повторил он. — Коллайдер. По-английски, значит, сталкиватель. Звучит коряво, да. Я для себя называю: «встречный тоннель». Правда, — он косо усмехнулся, — правда, подозреваю, что это не приживется.

— По-английски так и станут называть, — буркнул Борис Борисович. — Как обезьяны все передирают у янки…

Алексей Степанович сумрачно кивнул.

— И даже у дикси, — сказал он, обнаружив знание различий между северянами и южанами в США. — Но черт с ним! Так вот значит, встречный тоннель.

— Как кольцевая линия метро, — не замедлил подчеркнуть я. — В Москве.

— По существу, так. Ну, диаметром поменьше. Но с Бульварным кольцом вполне сопоставимо.

Володька зачарованно покачал головой:

— Надо же… Это ведь грандиозные масштабы строительства! А я совсем ничего не замечал. Абсолютно!

Умел Вован подмахнуть начальству в нужную точку в нужную минуту.

Пашутину слышать такое был как ликер в душу.

— Хлеб с маслом даром не жуем, — он самодовольно откинулся на спинку стула. — Но теперь будете знать. Серьезно, ребята: вникните в то, что вам доверено! Вы в научную элиту попадаете. В высшую лигу! Я бы сказал, теперь перед вами путь открыт полностью. В кандидаты, в доктора, в академики…

— Вникли, — я кивнул.

— Не совсем еще, — неожиданно изрек особист. — Окончательно будет сейчас. Вот!

И он вынул из портфеля два небольших разграфленных листочка, пояснив:

— Подписка о неразглашении. Ответственность — сами понимаете. Читайте, пишите: я, такой-то, ознакомлен… Номера паспортов. Помните?

Я свой помнил, Вовка нет — но у Пашутина, конечно, было все зафиксировано.

— … подпись, дата, — закончил он. — Ну, поздравляю! Теперь дальше о режиме секретности…

— … Мне все это тебе напомнить? — жестко сказал я. — Ты соображаешь, каким уровнем ответственности это пахнет?

— Да уж конечно, чего там, — недовольно пробормотал Володька. — Ладно, все, тема закрыта! Ты мне лучше другое скажи…

— Ну, слушаю, — произнес я с некоторым внутренним напрягом, ибо мой друг обладал способностью присылать мне по жизни сюрпризы, от которых хотелось выражаться неприлично.

Он многозначительно помолчал — и с умным видом выдал:

— Пирог какой-нибудь нам Родионовна сегодня оформит? К вечернему-то чаю?..

— Тьфу ты, Господи, — искренне сказал я. — Разыграл!

Вовка, довольный, расхохотался.

…Яблочный пирог с посыпкой — шикарный, слов нет — конечно, был, и вообще мы поужинали от души. Правда, Зинаида Родионовна включила было тему Леонида Робертовича, поэтому я, ловко улучив момент, вклинился в речевой поток:

— Зинаида Родионовна, извините… Володь, у тебя же Ландсберг есть? Трехтомник?

Вовка будто споткнулся, глянул с изумлением:

— Конечно! А что?

— Надо бы взглянуть.

И я сам взглянул на приятеля очень выразительно.

Он вмиг все смекнул: чаепитие надо закруглять, иначе хозяйка нам пропарит покойником мозги до состояния манной каши.

— Да! — звонко хлопнул себя по лбу. — Как же я забыл-то! Идем… Зинаида Родионовна, прошу прощения, нам надо срочно одну формулу глянуть… Это как раз по нашей работе в лаборатории. Так называемая формула Ландау. Есть одна серьезная проблема… э-э, теоретическая… надо бы поработать, подвигать мозгами…

Зинаида Родионовна, услыхав про теории, формулы и трехтомники, поджала губы, сделав запредельно умное лицо. Сама-то она в физике и технике ни бум-бум, конечно, но от покойника чего-то худо-бедно нахваталась и навсегда усвоила благоговейное отношение к наукообразной терминологии.

Мы прошли к себе, я поплотнее прикрыл дверь. Не убежден, что Зинаида Родионовна не подслушивает у пристенка. И тут же телевизор включил.

— А ловко ты про формулу Ландау ввернул! — приглушенно рассмеялся Мечников.

— Смекалка в науке — первое дело, разве не знаешь, — подмигнул я.

Знаменитый физик Лев Ландау, жизнелюб, весельчак и неисправимый греховодник, шутки ради вывел вполне солидную с виду формулу женской красоты: соотношение объемов бюста, талии, бедер, еще чего-то там… Ну а я и сболтнул для солидности. Сработало.

Что же касается Ландсберга, то это так называемый «Элементарный учебник физики» в трех томах. Для многих поколений советских ученых и инженеров он служил незаменимым оперативным приложением к памяти. Если надо было припомнить что-то позабытое, уточнить, перепроверить себя — трехтомник должен быть под рукой.

— Слушай, — вполголоса произнес Вован. — до сих пор не могу в себя прийти… Нет, как нам подфартило-то! Можно сказать, выигрышный билет вытянули, да?

— Конечно. Цени, — кратко ответил я. — Кстати, Ландсберга дай мне все-таки. Третий том. В самом деле нужно кое-что взглянуть, без маскарадов…

…Лунный свет призрачно заливал комнату. Володька давно дрых без задних ног, слегка похрапывал во сне. Я же ворочался, сон не шел.

Какова связь между установкой «жучка» и приглашением на сверхсекретный объект? Никакой? Случайность?.. Хм! Не думаю. Впрочем, допустим. Тогда выходит, что прослушку устанавливала не служба Пашутина. В пользу этого тезиса говорит и то, что торчит там кустарщина, а не фабричный аппарат… Да, худо-бедно можно предполагать, что в нашем охранном ведомстве попробовали сами соорудить такую технику — почему бы не поэкспериментировать при такой мощной производственной базе?..

Так! Не будем чересчур мудрить. Иначе никогда не вылезем из бесплодного перебора вариантов. Принимаем позицию: «жук» установлен в нашем дымоходе неизвестными лицами.

И отсюда вопрос: зачем⁈

Я так заворочался, что Володька чуть не проснулся. Что-то пробормотал невнятное, перевернулся с боку на бок. И захрапел дальше.

Я притих, но думать, конечно, не перестал.

Итак: зачем? Подслушивать!

Это ясно, но это не ответ. Ответ: подслушивать не кого-то, а нас с Мечниковым. И дальше совсем не сложная логика: значит, эти некто заранее знали, что нас двоих переводят на работу крайней степени секретности. В коллайдер. И никакой случайности тут нет! И если жучка впихнула не служба режима, то стало быть…

То стало быть, в «Сызрани-7» завелся крот. А так как одному такую тему, конечно же, не потянуть, значит, ползучая плесень распространяется по нашему научному городку… Вернее, уже распространилась.

А из этого пункта вырастает вопрос главный: кто они?..

Ответа нет. Пока. Найти его! — вот она, задача. Вот тебе, товарищ ученый, самый что ни на есть житейский экзамен. Насколько ты умеешь системно мыслить. Решать любые задачи. Ищи!..

С этой мыслью я уснул, и снилось мне что-то неясное, но приятное. А проснувшись, первым делом подумал, что надо забежать в отдел кадров, донести вкладыш с оценками из вузовского диплома. Почему-то его там, в кадрах не оказалось. Володькин на месте, а моего нет. Маленький, но непорядок. Потребовали найти. Тот самый Трунов, Николай «Стаканыч», известный буквоед. Как он прошляпил мое приложение к диплому — Бог весть, но вот сейчас промах нужно было срочно закрыть.

Вчера вечером, порывшись в своих бумагах, я без труда сей документ нашел — и вот теперь надо было заскочить к кадровикам. И еще ряд бумаг собрал, так что пришлось их все сложить в плотную картонную папку.

— Вован, — второпях, обжигаясь горячим чаем, сказал я. — Выйдем пораньше, чтобы вкладыш этот забросить Стаканычу?.. А ровно в девять в приемной, тютелька в тютельку.

Володька одновременно и кивнул, и рукой отмахнулся, при этом жуя бутерброд.

— В девять у Котельникова, — согласился он. — А в кадры ты сам спеши. Я нормально хочу пройтись, без суеты. Воспринять утреннюю свежесть…

Ты смотри, какой эстет!

Но спорить я не стал:

— Ладно. Тогда я помчался!

— Валяй.

И Мечников подлил в свою чашку крепкой заварки. А я наскоро оделся и припустил вниз по лестнице.

Между вторым и первым этажами я совершенно инстинктивно бросил взгляд на наш почтовый ящик…

Стоп.

В смотровых дырочках ящика белела бумага.

Я почему-то подумал, что письмо хозяйке от Оленьки — ну, если так, но брать не буду, сама возьмет. Но взглянуть стоит.

Я открыл ящик, оттуда выпал конверт.

В графе «Кому» ровными печатными буквами было написано:

СКВОРЦОВУ МАКСИМУ.

И больше ничего.

Глава 6

Впрочем, сейчас не было у меня времени на размышления и даже на то, чтобы вскрыть конверт и прочитать, что там. Поэтому я просто вбросил конверт в папку и понесся в первый корпус

Кадровики уже меня ожидали. Вид и речь у них были одновременно напыщенные и виноватые — они и сознавали свой косяк, и пытались делать вид, что ничего не произошло. Мне на это было наплевать, я сунул им бумажку, придержал едва не выпавший конверт и распрощался. Без пяти девять влетел в приемную Котельникова.

Володька был уже здесь, секретарша сосредоточенно стучала на машинке.

— Успел?.. — усмехнулся он.

— Как видишь.

А еще через минуту в приемную резко шагнул чуть запыхавшийся Рыбин.

Вот настоящий завхоз! — весь в делах, всегда на бегу. И взгляд цепкий — исконного хозяйственника, не привыкшего упускать ничего, что попало в поле зрения. По принципу — хватай все, а потом разберемся.

— Ага… — это было первое, что произнес он. Затем как-то принужденно осклабился: — Доброе утро, молодые люди. Вы к Алексею Степанычу?

Дурацкий вопрос, если честно. К кому еще здесь мы можем быть? К Ленину ходоки?..

Такое провертелось у меня на языке, но я лишь вежливо ответил:

— Так точно.

— О, — завхоз разулыбался шире, — армейский ответ, четкий… Довелось послужить?

— Да откуда же! — встрял Вован. — Мы ведь сюда со студенческой скамьи. Не помните нас, Михаил Антонович? Мы еще у вас мебель на складе получали!

— Э, молодежь! Да разве всех вас упомнишь?.. Вас ведь сколько ко мне ходит? Сотни! А Рыбин один.

Он старательно рассмеялся, и вновь вышло как-то с натугой. Я счел это за неудачную остроту и слегка обозначил улыбку: дескать, у каждого бывают шутки не самые лучшие.

Вообще Рыбин был дядька солидный, представительный, обладатель благородной «платиновой» седины. Вот так глянешь — точно за профессора примешь. И всегда выглаженный, аккуратный, несмотря на беспокойную пыльную должность…

— Армейская закалка! — с гордостью говорил он — я как-то случайно краем уха услышал. — Я же в войну ротой командовал. Образцовое подразделение было! Сам комдив в пример ставил!..

Прихвастнуть своей службой он мог, что правда, то правда. Так как бы между делом подчеркнуть былые заслуги.

Это искрой промелькнуло в памяти, чуть было не зацепилось еще за что-то — но тут дверь кабинета открылась. Предстал озабоченный Котельников.

— Нина Сергеевна! Завлабов-четыре, двенадцать и пятнадцать вызвали?

— Разумеется, Алексей Степанович, — спокойно ответила та, не переставая печатать. — На девять сорок.

— Отлично… Антоныч здесь, молодец!

— Всегда готов, Алексей Степанович.

— Заходите!

— Прошу! — Рыбин сделал учтивый жест, пропуская нас. — Молодым везде у нас дорога.

— А ты, никак, себя в старики записал? — немедля откликнулся зам.

— Я⁈ Да Боже упаси, Алексей Степаныч! Я еще такого шороху наведу, чертям жарко станет!

Неожиданная шутка.

Впрочем, Котельников не обратил на это внимания, бросил взгляд на часы, отрывисто скомандовал:

— Садитесь!

Все расселись примерно так же, как вчера, правда, хозяин кабинета занял начальствующее место во главе стола.

— Значит, так! Ну, Михаил Антонович, с тобой у нас разговор короткий…

— Я длинных и не признаю…

— С чем тебя и поздравляю, — зам слегка нахмурился, дав понять, что перебивать его речь не следует. — Значит, так! Два начинающих исследователя, подающих большие надежды, — краткий кивок в нашу сторону, — переводятся на Объект.

Он четко выделил артикуляцией: Объект. Или даже так: ОБЪЕКТ. Рыбин чуть нагнул голову: ясно, дескать, не впервой. Босс, однако, счел необходимым поднажать словесно:

— Ты понимаешь ведь, что это значит? И что этому разговору за стены кабинета не выйти?..

— Ну, Алексей Степанович… — завхоз даже обозначил благородное недоумение, — когда от меня что отсюда выходило⁈

— Хорошо, хорошо, — зам успокаивающе приподнял ладони. — Я лишь для проформы. Повторение — мать учения! — это я даже не тебе, это себе говорю. Значит, так: они где-то минут через двадцать, через полчаса будут у тебя на третьем складе, выдашь им полные комплекты спецодежды. И…

— И без лишних глаз.

В голосе Рыбина прозвучал все-таки едва заметный упрек. Зачем, мол, повторять мне то, что я давным-давно знаю?

Но Котельников не пожелал этого заметить:

— Совершенно верно. На этом, собственно, все. У тебя ко мне вопросы есть?

— Есть, Алексей Степанович.

— Излагай.

— Вы ведь вызвали завлаба-четыре?

— И еще двух.

— Те двое меня не волнуют. А этот… как его, здоровый такой детина?

— Мартынюк.

— Он самый. Прошу ему втык сделать. Хороший такой! От души. Вроде клизмы.

— За что? — Котельников приподнял брови.

— Он к моим кладовщикам подъезжал в обход меня. И его сотрудники тоже. Насчет лабораторной посуды сверх лимита.

— Та-ак… — заинтересованно протянул замдиректора. — Уже любопытно. Ну-ка, с этого места поподробнее!

Завхоз стрельнул в нас взглядом: мол, можно ли при них?.. Котельников молча кивнул — можно. И тот продолжил:

— У них там, по моим сведениям, какой-то сильно нехороший Гондурас вышел. Не то лопнуло что-то, не то взорвалось… Но они все сами потушили, затихарили. Докладывать не стали. Ну, сами понимаете: Мартынюк этот на ниточке висит, выговор у него…

— Выговора нет пока. Замечание.

— Ну все равно не сладко. Вот он и скрыл эту историю. А имущество-то угроблено! Теперь они и зашныряли тайными тропами…

— А у тебя на складах излишки, конечно. Неучтенка.

— Ну а как же без этого, Алексей Степаныч⁈

Рыбин заухмылялся шире, и в правом углу рта внезапно блеснул золотой зуб. Раньше я такой подробности не видел.

— У хорошего завхоза без этого нельзя. В меру, конечно.

Зам ответно усмехнулся:

— Чувство меры — вообще одно из главных в нашей жизни… Ладно, Михаил Антоныч, я тебя понял. За информацию — благодарю! Принял к сведению.

— Только, Алексей Степаныч…

— Да не волнуйся, не узнает он, откуда протекло. Вернее, узнает, но не то.

— На Пашутина сошлетесь?

— А вот это уж мое дело, — вежливо, но твердо возразил Котельников. — Ребята тоже — рот на замке. Так?

— Могила! — заверил Володька.

— Тогда у меня все, — завхоз поднялся. — Иду на третий склад, жду ребят?

— Да.

Рыбин вышел, плотно и аккуратно притворил за собой дверь. Котельников вновь глянул на часы на левой руке.

— Третий склад знаете, где? — как-то невнимательно спросил он.

Мы оба отрицательно мотнули головами. Я, правда, приблизительно представлял, где у нас склады и хранилища, но их нумерацией сроду не интересовался.

— Это прямо здесь, — уточнил Котельников и для наглядности ткнул пальцем вниз. — В полуподвале. По ближней лестнице спуститесь, там пост ВОХРа, я их предупрежу… Цокольный этаж — объект охраняемый.

И он наскоро объяснил, где в полуподвале склад № 3.

— … получите обмундирование — и ждите. Официально, между прочим, вы теперь числитесь в той самой «четверке». Ваш начальник — вышеупомянутый Мартынюк, Геннадий Кириллович.

Он чуть повел рукой в сторону пустого стула, где минуту назад обретался Рыбин.

— Ясно! — брякнул Вован.

— Вы его знаете? Мартынюка, я имею в виду.

— В лицо, — сказал я. — Впрямую не общались.

— Ну, познакомитесь, пообщаетесь. Один из самых перспективных наших молодых. Кандидат физ-мат наук. Способности большие, перспективы еще больше. А вот опыта маловато. Наукой увлечен сверх головы, отчего и промахи. И замечание одно имеет, тоже верно. Официальное. В приказе.

Тут Котельников помолчал, как бы нечто обдумывая про себя. Усмехнулся:

— Я абсолютно уверен, что Рыбин чистую правду сказал. И его можно понять. Что-то рвануло, они там дружно это дело засекретили… А они все за своего завлаба — горой! Он для них как капитан корабля. И это правильно! — неожиданно заключил замдиректора. — Один за всех, и все за одного, так и должно быть. Без этого настоящей науки не бывает. Без проб, ошибок, неудач. Но держать в ежовых рукавицах надо. Притормаживать. Иначе… Впрочем, ладно! — прервал себя он. — Это уже вас не касается. Короче говоря, прямой ваш начальник — Мартынюк, числитесь вы у него, но трудитесь в подземке. Он в курсе, он и сам там в основном, а лаборатория у него как приложение к основной работе… Полагаю, насчет режима секретности мне лишний раз твердить не надо?

— Незачем, — молвил я.

— Иного и не ждал. Ну…

И тут загремел телефон.

Вообще, телефонных аппаратов у Котельникова на служебном столе стояло три: обычный с диском, цвета «слоновая кость», черный без диска, с заглушкой на его месте, и здоровенный, тоже черный, причудливо-архаичного вида, и с диском и с набором кнопок и клавиш. Селектор, наверное, громкая связь.

Звонок был резкий, требовательный, я сразу угадал, что звонит бездисковый аппарат.

— Прошу прощения, — зам поспешно встал, можно сказать, что вскочил. Прошел к служебному столу, не садясь, снял трубку — все верно я угадал.

— Да!

В трубке авторитетно забурлил неразборчивый голос. Фигура Котельникова — он стоял к нам спиной — будто бы подтянулась, как у военнослужащего в строю.

Мы с Вованом переглянулись.

«Шеф!» — сказал он мне без слов, одними глазами. Я кивнул.

Заместитель только отвечал, докладывал, сам ничего не говорил:

— Да… Да, разумеется… Вызвал завлабов, будем уточнять. По окончании доложу… Да, здесь по графику, но предполагаю, что через неделю придется потяжелее. Топлива уходит больше расчетного. Порядком больше. Да, Рыбина, Кондратьева надо подключать… Хорошо! Есть.

И он положил трубку, вернулся. Но не сел. Вид у него был озабоченный, хотя не хмурый.

Между прочим, разговаривал он с шефом, то есть с директором института академиком Поливановым вежливо, уважительно, но без малейшего подобострастия. Как со старшим товарищем. С наставником.

А то, что закончив разговор, он не стал садиться, я расценил как сигнал к завершению беседы нашей. И толкнул Вовку коленом.

Он вмиг все понял, мы дружно поднялись. Котельников расценил это как само собой разумеющееся:

— Ну, пока так. Ступайте. Нет, погодите! Одну минуту.

Он вернулся к рабочему столу, нажал клавишу на эбонитовом чудище.

— Да, — раздался искаженный голос.

— Нина Сергеевна, позвоните на пост охраны в цокольный этаж. Скажите, сейчас придут двое: Скворцов и Мечников. И созвонитесь с Пашутиным, им надо постоянные пропуска сделать. Все!

Он повернулся к нам:

— Желаю удачи! — и крепко пожал руки.

Мы отправились указанным маршрутом вниз, и на входе в полуподвал на самом деле встретили пост ВОХР: столик с телефоном, настольной лампой, и низенького тщедушного старичка в темно-синем обмундировании. Я вмиг понял, что старичок — ветеран какой-то из силовых структур: МВД, КГБ, а может, отставной армейский офицер, и это не исключено. Советский ВОХР едва ли не наполовину состоял из подобных пенсионеров.

— Фамилии? — промолвил он скрипучим голосом, прямо-таки пронизав нас взглядом темных глаз.

Я представился за двоих.

— Документы? — последовал вопрос.

И паспорта, и удостоверения у нас были с собой. Каждый сотрудник «Сызрани-7» имел рабочее удостоверение, и они различались по степени значимости и допуска. У нас с Володькой пока были самые рядовые — для подвального помещения их хватало, если при этом было указание по телефону. Тем не менее дедухан тщательно просмотрел все четыре документа, долго и строго взглядывал на нас, сличая лица с фотографиями. Прямо-таки сверлил взором. И в целом впечатление было такое, что ему очень не хочется пропускать нас — просто так, из принципа. Но и причин на то никаких не было, вот досада-то.

— Проходите, — с неудовольствием сказал он, возвращая бумаги.

— Как нам третий склад найти? — спросил я.

Старичок пару секунд поважничал, однако вынужден был проронить:

— Сейчас налево, потом до конца почти… Вам к Рыбину?

— Да, да.

— Ну, он там… Увидите, дверь приоткрыта. Тоже налево.

Странно, но в голосе стража мне почудилась неприязнь. Не к нам, а к завхозу. Ну да, мало ли что, где-то когда-то сцепились.

Впрочем, заморачиваться я не стал. Миновав пост, мы повернули влево.

Пожалуй, Котельников недогнул палку, назвав помещение полуподвалом. Это был подвал самый настоящий, этаж не нулевой, а минус первый, без естественного освещения: длинный сумрачный коридор, скудно озаряемый мертвенным светом неоновых ламп. Плиточный пол, запертые массивные двери, иные со штурвалами. Заметно веяло здесь подземным холодком, шаги наши звучали неправдоподобно гулко.

— Бр-р-р!.. — шуточно встряхнулся Володька. — Антураж для фильма ужасов! Ты когда-нибудь видал такие?

— Один раз, — механически брякнул я.

И спохватился, да поздно.

Эх, черт! Ну какие фильмы ужасов в СССР 1978 года!..

Мой странный персональный опыт, вместивший в себя будущие почти полвека, меня, конечно, выручал. Зная будущее, я мог ориентироваться в жизни гораздо лучше моих нынешних современников. Мог выглядеть умнее. Конечно, я этим ни в коем случае не злоупотреблял, никогда не подчеркивал, хотя ни в коем случае не упускал тех плюсов, какие мог из послезнания извлечь.

Но вот сорвался.

— Это где ты видел? — удивился Володька. — Когда? Какой фильм⁈

— Где?.. Да в Москве, на закрытом показе, — нашелся я. — На конференции был в позапрошлом году, там нам и организовали. А название — «Ребенок Розмари». Американский.

— Ничего себе, — удивился Вован. — А чего ты раньше не говорил?

— Да что там говорить! Овчинка выделки не стоит. Фигня… А, вон, смотри, дверь! Да и сам Михаил Антонович.

Рыбин приоткрыл дверь, махнул нам рукой, избавив меня от необходимости выдумывать. То есть, «Ребенка»-то я смотрел, конечно, но в такое время и в таком месте, о которых рассказать невозможно.

— Проходите, проходите, — изобразил гостеприимство завхоз. — Вот мои владения!

— Чертоги, — усмехнулся я.

Мы переступили высокий порог, и…

— Ничего себе! — Вовка аж восхищенно присвистнул, озираясь. Да и меня впечатлило.

Помещение оказалось немыслимо огромным. Место близ входа освещалось несколькими мощными лампами, а влево и вправо ряды стеллажей уходили в непроглядную тьму.

Рыбин остался доволен произведенным впечатлением.

— Да, — промолвил он. — Если не дивизию, то минимум бригаду можем снабдить!

— Здорово, — простодушно признал Мечников. — Михал Антоныч, а вы говорили, на фронте ротой командовали?

— Довелось, — отвернулся и пригнулся, что-то перебирая на ближайшей полке. Голос зазвучал глухо. — А что?

— Да я думаю, из вас бы интендант вышел идеальный!

— Так ведь в конце концов и получился, — Рыбин засмеялся, выпрямился. — Ну что, давайте обмундировываться!

Фраза про интенданта меня как-то так странно, боком зацепила.

— В смысле, Михаил Антонович? Вы на фронте интендантом тоже побывали?

— Не то, чтобы на фронте…

Завхоз проронил это как-то неохотно и не договорил. Но здесь уже разобрало меня.

Помимо родной физики я всегда увлекался историей. Еще со школьной скамьи. Конечно, по-любительски. Тем не менее, знал ее неплохо. Особенно отечественную. И сейчас память вмиг подсунула мне знаменитую фразу Суворова: дескать, любого интенданта после пяти лет службы можно смело вешать без суда…

Смех смехом, а ведь Рыбин явно съехал с темы. Почему?

Это меня раззадорило.

— Простите, Михаил Антонович, не понял. Вы сказали: не то, чтобы на фронте… Как так?

— Как так? — переспросил зачем-то завхоз. — Да вот так. В прифронтовой полосе. Не линия фронта, но Действующая армия. Ближний тыл.

Он говорил все это как бы между прочим, как говорят о чем-то обыденном. Но я угадал в его взгляде странность… Или нет, лучше сказать, что он попросту спрятал взгляд. Так сузил веки, что глаз почти не стало видно.

Ну и что это значит?

Глава 7

Мысль эта только родилась, и тут же ее смыл Володька дурацким возгласом:

— Михал Антоныч! А вы нас по ИТР-овской норме снабдите⁈

— Ну конечно! — завхоз разом смахнул с себя странное наваждение. — Все, давайте к делу!

И понеслось…

Советская спецодежда — да как любая иная — являла собой известный социальный срез. Рядовым рабочим полагался один комплект инвентаря, инженерно-техническим работникам (ИТР) — другой, руководящему составу — третий.

— Вот! — Рыбин потряс потрепанной брошюркой — нормами обеспечения разных категорий сотрудников Объекта. — Я, конечно, все наизусть помню, но лучше себя перепроверить. Чтобы никакого Гондураса не вышло. Комплект верхней одежды, комплект нижнего белья…

Верхняя одежда сотрудников различалась цветом: рабочие — куртка и брюки черного цвета, ИТР — темно-синие. Начсостав — голубые, чуть ли не джинсовые; правда, мы этого не увидели. Нижнее белье: летнее и зимнее, соответственно хлопчатобумажное (х/б) и полушерстяное (п/ш). Обувь: ботинки яловые высокие, по щиколотку (работягам полагались такие же по фасону, но кирзовые — подчеркнул Рыбин)… Носки х/б. Защитные каски белого цвета. Рабочим полагались желтые или оранжевые.

— Так, — подытожил завхоз. — Ну, вроде бы с одеждой, обувью все, теперь дополнительные средства.

Из таких средств мы прежде всего получили армейский «тактический фонарь» — коробочку немногим больше портсигара под плоскую батарейку 4,5 вольта, способную светить в режиме обычном, мигающем, а также трехцветном. Тут же проверили и работоспособность этого, как сейчас бы сказали, девайса. Все работало отлично: мигало, светило белым, зеленым, красным.

Вовка пришел в детский восторг:

— Ты смотри! Прямо светофор! — и залился жизнерадостным смехом.

Но это было еще не все. Выдали нам, так сказать, и интеллектуальное оснащение: офицерский планшет, рабочий блокнот в клеточку, шариковые ручки — самые простые, по цене 35 копеек. Карандаш ТМ, ластик. И, наконец, душевой комплект: мы получили по вафельному полотенцу, розовому бруску мыла «Земляничное» и по натуральной лыковой мочалке, издававшей совершенно волшебный древесно-лесной запах.

— Вот теперь все! Экипированы полностью, — Рыбин широко улыбнулся, золотой зуб хищно сверкнул. Но завхоз тут же согнал улыбку: — Ребята, предупреждаю! Все это только на территории объекта. Ничего не выносить за пределы! Вплоть до мочалки. У вас в душевой будет свой шкафчик, все там остается. И теперь… А, вот и ваш непосредственный начальник! Он вам все остальное расскажет.

В помещение, улыбаясь, шагнул здоровенный светловолосый парень в очках. Ростом за сто девяносто, в плечах черт знает сколько. Возраст — около тридцати. Редеющие волосы гладко зачесаны назад. Чем-то он заметно смахивал на знаменитого штангиста Юрия Власова — не лицом, а общим типажом, конечно: такой амбал-интеллектуал.

— Михаил Антонычу наш пламенный привет! — прогремел он. — Начальнику штанов, сапог и валенок!

— Ну-ну, — с юмором отругнулся Рыбин. — Валенок у меня вовсе нет, а без штанов и сапог наших не видать бы вам ваших нейтронов с протонами…

— Эт-то верно! — захохотал здоровяк. — Да здравствуют советские завхозы! Труженики закромов Родины!

Михаил Антонович только отмахнулся, посмеиваясь. Сел за стол, вынул из ящика бланки счет-фактур, накладных, синие листки копировальной бумаги. А завлаб наконец-то воззрился на нас. Глаза у него были очень светло-голубые, почти белые.

— Так, а это молодое пополнение? Ну, будем знакомы! Мартынюк Геннадий Кириллович, можно — Гена. Не обижусь.

Ладонь у него показалась мне размером со средний книжный том, но жал руку он бережно, без пустого озорства. И вообще в целом было в нем нечто сразу же располагающее, даже ободряющее. Словом — сразу в плюс. И заговорил деловито, без предисловий:

— Ну, парни, у нас с вами час на первое знакомство с объектом, а потом мне в лабораторию, есть дела неотложные. Имущество получили?

— Сейчас, — ответил за нас Рыбин. — Накладные выпишу — и забирай свое пополнение.

— Ладно, — согласился Мартынюк и вдруг элегически вздохнул: — А я сейчас хорошее такое вливание получил от Алексей Степаныча! Узнал откуда-то про наш погром…

— Все тайное когда-нибудь становится явным, — сдержанно молвил Рыбин, не поднимая головы и продолжая заполнять бланк.

А завлаб, помолчав, задумчиво проговорил вслух:

— Кто-то капнул ему, без вопросов… А кто — вот это вопрос!

— Ну, вопрос твой без ответа, — сказал завхоз совершенно спокойно. — Это департамент Пашутина, там сплошь секреты. Что есть правильно!

Геннадий помолчал, думая о своем. Лицо его не то, что омрачилось, но отразились в нем некие не озвученные мысли.

— Да, — наконец, произнес он. — Эти ребята работать умеют. Дело свое знают.

Видать, какие-то взрослые темы у него с «этими ребятами» случались.

А меня прямо так и тыкало сказать: да это ж он, Рыбин тебя и слил, а теперь вид делает, что его номер тут десятый! Но, разумеется, я промолчал. Однако зарубку в памяти сделал.

Тут наш завлаб стряхнул с себя задумчивость, сказал бодро:

— Ну, Антоныч, завершил ты свои бессмертные строчки?

— Бессмертная душа, как попы говорят, — неожиданно ответил Рыбин. — Но это вряд ли.

Мартынюк, показалось, опешил от такого ответа.

— Ну ты глубоко копнул, — в голосе прозвучала легкая насмешка. — На философском факультете не учился?

— Меня жизнь учила лучше, чем всякий факультет, — Михаил Антонович расписался в накладных. — Тебе, Гена, такие университеты и не снились… Расписываемся в получении, молодежь! Проверяем все по списку. И поступаете в распоряжение Геннадия Кирилловича.

Тот весело подмигнул нам:

— Вперед, юниоры! Приобщаться к высотам и глубинам науки.

И мы вышли в коридор вслед на новым шефом, в обнимку с барахлом, которого получился изрядный объем. Я еще и папку тащил, не забывая о загадочном письме в ней.

Могучая фигура Мартынюка рождала в коридорной полутьме причудливые волны теней. Шагал он быстро, не оглядываясь. Но мы не отставали.

Коридор был чудовищно длинный, куда длиннее, чем само здание корпуса. Немного загибаясь влево, он уходил вдаль, вдаль, вдаль… И никого! Тишина — если не считать монотонный гул вентиляции.

Мы так не дошли до конца, когда начальник сбавил ход, обернулся:

— Ну вот, товарищи! Вход в подземный храм теоретической физики.

Действительно, мы остановились перед массивной дверью с цифровым замком и штурвалом.

— Шифр запоминайте! Записывать нельзя.

И завлаб продиктовал нам пятизначный шифр: 79625, предупредив, что он ежемесячно меняется.

— Упражнение для развития памяти, — сострил Гена и предложил мне самому нажать кнопки, что я и сделал. Володька напряженно следил, беззвучно шевеля губами — запоминал код.

— Теперь вращай, — Мартынюк изобразил движение по часовой стрелке.

Я взялся за колесо, ощутив приятный холодок металла. Нажал — пошло очень, очень туго… Но чем дальше крутил, тем легче становилось, а сверхмассивная дверь сперва как бы нехотя отделилась от стены, а затем по плавной дуге стала двигаться вправо. И тут же включилось нечто вроде сигнализации: не очень громкие, но назойливые писклявые сигналы.

Тут пошло совсем легко, как по маслу. Хоть пальцем крути, одно только удовольствие. Не дверь, а перышко!

Пи, пи, пи… — унылая музыка сопровождала процесс.

— Стоп, — скомандовал Геннадий, когда дверной проем достиг ширины побольше метра, демонстрируя бетонные стены крайне аскетичного, зато очень ярко освещенного помещения. — Заходим.

И шагнув первым, сразу отключил занудную гуделку. Стало тихо.

Это самое помещение представляло собой, собственно, техническую лестницу, ведущую вниз: железные пролеты и марши. Мы в обратном порядке заблокировали дверь, прогремели вниз по лестнице, где и встретили еще один пост охраны, уже настоящий военный.

Прапорщик в полевой форме: сапоги, портупея, глухой китель; погоны и петлицы обесцвечены под окрас хаки. Никакого отличия от общевойскового коллеги. Эмблемы на петлицах те же самые: «сижу в кустах и жду Героя». Внешне — самый обычный парень немного постарше нас, среднего роста, с невыразительным лицом. Да, и через плечо в полной боевой готовности — новейший автомат АК-74, легко узнаваемый по толстой трубке дульного тормоза.

— Здравия желаю, — немного фамильярно сказал Мартынюк, доставая документы. — Это наши новые сотрудники, вот их бумаги. Постоянные удостоверения будут готовы в течение недели. Ребята, паспорта ваши дайте.

Прапор в ответ на это молча кивнул, все просмотрел с пристрастием, вернул. Лишь тогда обронил:

— Проходите.

И, пригнувшись, нажал какую-то невидимую кнопку.

Тотчас же дверь за его спиной почти бесшумно отъехала влево — примерно как дверь лифта, только одностворчатая. Мартынюк широко улыбнулся:

— Ну что? Прошу!

И мы шагнули в «святая святых».

Здесь, в отличие от «предбанника» с прапорщиком, царила полутьма. Помещение и вправду разительно напоминало тоннель метрополитена, ну, возможно, немного меньших размеров. И вместо рельсового пути по центру тоннеля — бесконечная многосоставная труба сложной конфигурации диаметром в человеческий рост. К ней шло множество подводов — проводов и трубок, где-то очень-очень далеко слышалось металлическое побрякиванье.

И заметно прохладно было здесь, и ощущался запах свежей стройки: совсем недавно застывшего цемента, извести.

Мартынюк легонько похлопал по трубе ладонью:

— Ну вот он, красавец!

В голосе его прозвучала искренняя нежность. Наверное, так художник мог бы сказать о своей картине. Ну а что? Ведь так оно и есть! Детище могучего коллективного разума советских ученых — и кандидат физико-математических наук Мартынюк как раз и есть один из многочисленных родителей.

— Ладно, ребята, пошли переодеваться. Бытовки у нас пока временные, оборудованы не очень… Осторожнее! И под ноги смотреть обязательно. Пока мы тут вроде метростроевцев, живем в полумраке. Фонари вам выдали?

— Да, — сказал я.

— Слушайте и запоминайте!

Он рассказал нам, в каких случаях какие режимы подсветки применяются.

— Запомнили?

— Конечно, — я кивнул.

— Еще раз на всякий случай: красный сигнал — непорядок. Любой. Поломка, угроза аварии, нечто непонятное… Ну, в этом случае можно и обычный свет в мигающем режиме: «привлекаю внимание», скажем так. Зеленый свет — движение группой. Колонной. Направляющий и замыкающий включают зеленый светофильтр. Ну, а обычная подсветка во всех остальных случаях.

— Э-э, — вдруг произнес Володька, — Геннадий Кириллович…

— Да?

— Вот вы сказали: нечто непонятное. В вашей практике бывало здесь вот такое — нечто непонятное?

Геннадий Кириллович сделал паузу, чуть большую, чем надо бы при ответе.

В самом деле, ответ простой: да или нет. А завлаб вдруг замялся. Самую малость — но я это просек.

— Да нет, — наконец, сказал он. — Здесь нет.

— А что, в других местах бывало? — вмиг всунул вопрос я.

— Э, брат! — бодро откликнулся Мартынюк уже без всяких запинок. — В разных местах чего только с нами не случается! Это другая история. Слушай насчет питания: оно здесь двухразовое. Завтрак и ужин — это ваше личное дело, а тут обед и полдник. Ну, полдник это пирожок с компотом, бутерброд ли. А обед полноценный, четыре блюда, качество отличное. Салат, первое, второе, десерт. Можно на выбор заказать.

Сказав это, он озабоченно глянул на часы.

— Ладно, коллеги, время не ждет, переодевайтесь поскорее, покажу наш участок работы, познакомлю с коллегами. Давайте!..

…Первый рабочий день на новом месте, как правило, кажется длинным, но в нашем случае такого ощущения не было. Мы сразу же включились в дело: необходимо было монтировать и проверять работоспособность определенного участка коллайдера. Познакомились и с коллегами… Ну как познакомились? Почти всех в лицо знали, виделись, здоровались и т.д. Но, разумеется, ведать не ведали, что эти ребята здесь трудятся. Теперь же они подмигивали, посмеивались:

— Ну что, вливаетесь в тайное общество? Обряд посвящения будете проходить?

Обряд посвящения — это, само собой, дружеская вечеринка, «простава», только на поверхности, как здесь выражались. В «метро» подобные вещи были заблокированы категорически. Запросто можно вылететь отсюда, чего не хотелось никому.

В суть монтажа мы вникли быстро — ну, мне это вообще было знакомо, о чем я помалкивал. И теоретическую основу происходящего сознавал отлично. А отсюда ясно, что к чему, зачем здесь такой провод, а тут этакий патрубок, а там еще что-то… Но, естественно, я меньше всего собирался корчить из себя вундеркинда. Вникал и трудился старательно, с толком, ровно на том уровне, на котором действовал бы всякий нормальный молодой исследователь.

И работа работой, а главное — череда событий, вроде бы никак одно с другим не связанных, замаячивших окрест меня.

Монтаж совсем не мешал мне думать об этом. Все знакомо, как будто я вернулся в двадцать первый век. Примерно то же, разве что попроще, погрубее. Мне рассуждать не надо было: память в руках, в пальцах, они сами находили нужное, легко делали то, что надо. А рассуждал я понятно о чем.

Прослушка. Внезапный перевод сюда. Письмо! И все как будто вразброд, одно с другим никак… Ага, как же! Все это не случайности. Их вообще на свете нет. Есть недостаток знания.

Мы видим лишь поверхность бытия. Сумбурный поток событий. И по причине суеты просто не видим связь меж ними. А она есть.

И главное — письмо! Естественно, оно не просто так. Естественно, его не могло не быть! Когда вокруг тебя начинает клубиться туман как бы случайностей, жди вот такого «бога из машины», который свяжет все одной нитью. Он будет обязательно! Так говорит мой опыт. И вот он, этот бог, бросил письмо в мой ящик.

Но добраться до этого письма я никак не мог.

Во-первых, рабочая смена так нагрузила нас с Володькой, что и минуты свободной не было. А во-вторых, опять же ни минуты я не был один. Все время рядом кто-то был. И мысль о письме все время грела, даже припекала, вливала энергию. Что там может быть? Что⁈ — это пылало во мне, никак не проявляясь внешне.

Закончив работу, переодевшись, потрепавшись с парнями на предмет «посвящения», миновав суровых прапорщика и вохровца, мы наконец-то оказались на дневном свету. И только тут я вдруг почувствовал, насколько устал.

В ту же секунду Володя выразил то же самое:

— Ф-фу… Ну, потрудились на славу, а? Вот что значит передний край науки!

— Тише, — одернул я.

Он мгновенно сбавил голос:

— Да-да, точно… Ну что, боец с передовой, кто сегодня в магазин?

— Ну, а ты не знаешь, — слегка огрызнулся я.

Порядок у нас был заведен такой: закупка товаров на ужин — день я, день он. Сегодня был мой день. И это на руку!

— В гастроном схожу в пятом комплексе. Там выбор хороший. Тебе что взять?

— Да не твое усмотрение! Что возьмешь, то и возьмешь.

— Хорошо.

— Слушай, а чего ты эту папку с собой все таскаешь?

— Ну, здрасьте, Новый год! Я ж бумаги в отдел кадров заносил. Какие понадобились, какие нет.

— А! Так давай мне, я домой отнесу.

— Нет уж, — отказался я. — Сам.

— Да я не потеряю!

Вот ведь прилип некстати, а?..

— Знаю. Но мне так надежнее. Психологически.

— Тоже верно, — легко согласился Володька. — Ладно, давай! Жду. Не тяни, жрать охота!

И я пошел. Сперва в магазин, закупил продукты, и только потом, чувствуя приятное нетерпение, завернул в уютный, заросший зеленью дворик, нашел там одинокую скамейку. Еще малость сладко потомил себя неизвестностью… И, наконец, достал письмо.

Обсмотрел конверт, подумал. МАКСИМУ СКВОРЦОВУ — четкий, аккуратный, ровный почерк. Скорее, женский. Но это гипотеза.

И никаких больше пометок. Ни марок, ни почтовых штемпелей. Кто-то не поленился зайти в подъезд, бросить письмо в наш ящик, и раствориться в неизвестности. И это уже не гипотеза.

Я надорвал конверт, вытряхнул сложенный вдвое небольшой листок, предъявивший теми же крупными печатными буквами следующее:

ЗДРАВСТВУЙТЕ! ИМЕЮ СООБЩИТЬ ВАМ ВАЖНЫЕ СВЕДЕНИЯ ПО ИНТЕРЕСУЮЩЕМУ ВАС ВОПРОСУ. В СЛУЧАЕ СОГЛАСИЯ БУДЬТЕ СЕГОДНЯ В 20.00 У ВХОДА В КАФЕ «ЭЛЕКТРОН».

Я вскинул левую руку, глянул на часы. Так! Остается еще час с лишним до встречи с таинственным незнакомцем. Или незнакомкой…

Глава 8

В «Сызрани-7» имелись два кафе полуресторанного типа с названиями, достойными наукограда: «Электрон» и «Метеор». У них имелась специфика: «Электрон» больше для молодежи, а «Метеор» облюбовала публика солидная, семейная, с учеными степенями и званиями. Отсюда я сделал первый штришок в духе Шерлока Холмса: ага! Скорее всего, автор письма — человек молодой. Не факт, конечно. Но…

События закручивались в еще более интересную спираль. Выспренно-канцелярский стиль текста выглядел нелепо и смешно, можно было предполагать, что так может изъясняться малограмотный человек, желающий выглядеть «культурным»… Но нет, что-то отвернуло меня от этой версии.

Нет! Малограмотный так не напишет. Писал образованный, но зачем-то вздумал кривляться под выходца из низов… А впрочем, ладно! Это я уже пошел на воде вилами писать. Что тут думать? Надо поспешать.

Я припустил домой, где, к некоторому удивлению своему, застал Фрэнка.

— Здорово, Александр! Каким ветром?

— Ну уж, сразу и ветром! А сам я не могу зайти? Своим ходом?

— Пожрать на дармовщинку, — сострил Вован.

— Так что ж? Вы теперь богатые! Особы, приближенные к… э-э… сиятельным лицам.

— С чего ты взял? — Мечников слегка нахмурился.

— Э, тоже мне, тайна, покрытая мраком! Вас же к Мартынюку в лабораторию перевели?

— Есть такое, — сдержанно сказал я.

— А вы прямо и не знаете, что это придворная лаба? Кавалергардский полк, можно сказать.

— Знаем.

— Ну вот, о чем и речь. Мартынюку едва тридцать лет, а он, можно сказать, без пяти минут доктор. Его Котельников тащит, как трактор телегу!

— Хм, — произнес я. — Ну, положим, Мартынюк и сам не телега. Тот еще бульдозер.

— Не спорю, — охотно согласился Саня. — Но у Степаныча он в любимчиках. Правда, и есть за что. Талант!

— Талант… — эхом повторил я.

Опять-таки — случайный будто разговор вдруг повернул картину мира неведомыми прежде гранями. И ведь я пока не мог сказать, в чем тут дело! Что в этом разговоре задело меня. Но что конкретно⁈ — я не мог сказать.

Зато одна внезапная идея вспыхнула во мне. Отлично! Так и сделаю.

— Да, Фрэнки! Ты будто говорил, у тебя его монография есть? Мартынюка, в смысле.

— Не то чтобы у меня, это у Вальки Демина, соседа моего.

— Не существенно. Дай-ка нам, ознакомимся. Труды начальства надо знать!

Сашка чуток помялся:

— Она вообще-то с грифом. Для служебного пользования.

— Так мы кто такие есть? Самые служебные пользователи!

— Да я не к тому. Не дай Бог потеряете, потом греха не оберемся.

— Не потеряем. Не маленькие.

— Ну… У нас вон Алтынов уж на что не маленький, а на старости лет пробки перегорели, теперь дурак дураком. Хотя по ученой части котелок варит по-прежнему, это надо признать!

Сашкин завлаб, профессор Алтынов, давно овдовев, вдруг ни с того, ни с сего испытал, что такое «бес в ребро». Вдруг воспылал страстью к молодухе, клюнувшей на его немыслимые оклады и вознаграждения… и быстро загнавшей старика под каблук. Теперь вынужден был пахать день и ночь на ее прихоти и капризы. А что касается науки — все верно, тут его лысая голова оставалась такой же светлой, что и раньше.

— У нас с Вованом не котелки, а ядерные реакторы, — сказал я. — Верно, Владимир Юрьич?

— Да практически солнечные ядра!

— Вот, слыхал? Голос народа.

Фрэнк рассмеялся:

— Ладно, черт с вами! Идем, что ли?

— Пошли.

Володька, запоздало смекнув, что я ловко отскочил от плиты, враз потускнел:

— Э, Макс, а ужин как же? Кто дежурный по камбузу?

— Одно дневальство вне очереди за мной. Если что, сосиски сваргань на скорую руку, я купил. Или тетю Зину раскошель.

— Как же, раскошелишь ее…

Но мы с Сашкой уже не слушали, поспешив на выход. А в подъезде он хитро прищурился, довольный своей догадливостью:

— Ты, никак, меня вытащил на разговор тет-а-тет?

— От тебя, Александрит, ничего не скроешь, — потрафил ему я. — Да, есть тема. Слушай и вникай!

— Да? — Сашка невольно приосанился.

Я сделал крохотную психологическую паузу и одновременно сбавил шаг. Фрэнк невольно сделал то же самое. Мы остановились на площадке между третьим и вторым этажами. И я сказал негромко и таинственно:

— Ты знаешь… Странная история.

— Ну? — с интересом спросил он. И я понял, что поймал его на крючок.

— Мне назначили свидание.

— Кто⁈ — от любопытства Санек чуть не подпрыгнул.

— Инкогнито, — влет срифмовал я на последнем слоге. — Аноним. Вот, посмотри, — и дал ему бумажку.

Фрэнк вынес вердикт через пару секунд:

— Да ну, бред! Романов старинных начиталась дура какая-то и пишет высоким штилем.

— Стоп! — я вскинул указательный палец. — Почему ты сказал: «она»?

— Я не сказал — она… — запаясничал он.

— Ну, не надо играть в бирюльки, — я поморщился. — Ты употребил женский род. Почему?

Он призадумался.

— Хм… А ведь пожалуй. Я просто одну-единственную причину предположил.

— А могут быть и другие, — веско заключил я. — И самая реальная — кто-то подшутил.

— Кто?

— Ну, кто! Фантомас в пальто. Это и хочу выяснить. Вполне возможно, кто-то из наших общих знакомых. Но не обязательно. Вот я и прошу тебя помочь. Ты только представь: явлюсь я туда и буду хлопать глазами, как дурак. А кто-то со стороны будет смотреть и хихикать в кулачок. А назавтра слухи потекут: как Скворцов ходил на свидание с призраком…

Мысль моя была простая и здравая: пусть Фрэнк в районе 20.00 заглянет в «Электрон» как бы перекусить, чайку там попить с бутербродами, с пирожными, что ли. Но при этом зорко промониторит ситуацию. Кто явится в это время маячить перед входом?

— Может, и никто! — брякнул он.

— Может быть, — согласился я. — Вот и отследи, пожалуйста. Сразу скажу, почему прошу тебя, а не Володьку. Он, конечно, парень классный, и спец хороший, уж я-то знаю. Но болтун. Балабол. Обязательно растрясет. Да и наблюдательность житейская у тебя повыше.

Такими несложными манипулятивными приемами я замотивировал Фрэнка по самую маковку. Увидел, как он загорелся. Ну, сюжет-то на самом деле интересный!

— Ладно! А ты где будешь ждать?

— Да вон, в соседнем дворе.

И мы договорились. Он полетел взбодренный, ясным соколом. А я, да, расположился в соседнем дворе на лавочке.

Разумеется, я прокручивал в голове разные результаты нашего хитроумного захода. По большому счету, без информации от Фрэнка все это было игрой ума, и действовал я тренировочно-развлекательно. Чувствуя, однако, как душевное напряжение растет.

И потому, когда примерно без двадцати девять я увидал торопящегося, почти бегущего Фролова, сердце мое счастливо трепыхнулось. А Сашка был такой озабоченно-деловитый, что по лицу не угадать.

Плюхнувшись рядом на лавку, он не стал тянуть:

— Ф-фу! Запыхался чуток. Ну да ладно! Однако, «Электрон»-то наш становится центром светской жизни! Музыка играет, народ отдыхает… Вино, шампанское, танцы, все как полагается!

— Культурный отдых, — согласился я. — Это хорошо. Но ты без введений и предисловий, давай к сути.

— Суть несложная. Позицию я занял идеальную. За столиком, в смысле. Все, что перед входом, было как на ладони! Да еще пару раз покурить выходил.

— И? — протянул я, уже предвидя ответ.

— И ноль целых, ноль десятых. И сотых. И так далее.

— То есть никого. Это можно сказать короче.

— Вы очень проницательны, как подобает ученому и благородному мужу…

— Ладно, ладно! Тоже мне, благородный юморист…

Словам Фролова я доверял абсолютно. Несмотря на веселое раздолбайство, он по складу мысли был настоящий ученый-экспериментатор: наблюдательный, внимательный, хваткий. Замечал все, ничто не ускользало от его взора. И продолжил:

— В общем, смотрел-смотрел, никого не высмотрел. Дважды выходил покурить. Как там у тебя сказано? Перед входом?

— У входа. И не у меня. Но в главном — да.

— Таким образом?..

— Таким образом, — подхватил я, — какие мы отсюда делаем выводы? Либо это в самом деле шутка, и мы успешно парировали повод посмеяться надо мной. Либо…

— Либо автор письма сидел в зале и тоже наблюдал! — подхватил Фрэнк. Я кивнул:

— Совершенно верно. И в принципе может пересекаться с первой версией. И ты, естественно, наблюдал за наблюдающим?

— Естественно. Правда, явного подозреваемого не определил.

— Н-ну хорошо, — молвил я со сдержанным энтузиазмом. — Давай просеивать данные. Кто из наших знакомых присутствовал?

— Так не обязательно знакомые…

— Не обязательно! — в голосе моем звякнули стальные ноты. — Но начнем с них. Шурик, мне за вас неловко. Где ваша системность мысли? Вы ученый или где?

— В Караганде, — Сашка попытался прикрыть смущение плоской шуткой. Вышло не очень, но он извернулся: — Не учи ученого… Ну, первым делом Ярый наш там фигурировал. Я к ним за столик и подсел третьим лишним. По блату, так сказать.

— Третьим?

— Ну да. С девицей он там был. Зовут Марина, работает в бухгалтерии. Фамилию не знаю. Я ее прежде видел мельком. Да и сейчас не очень всматривался. Объект не представляет оперативного интереса, скажем так.

— Ты смотри, какую терминологию освоил! — засмеялся я.

— Ну, раз пошло такое дело! — улыбнулся и Сашка, но во взгляде его вдруг мелькнуло то, что поразило меня когда-то. На миг, не больше. Но было!

— Успел заметить, что она тупая и дремучая. Конечно, в бухгалтерии большого ума не надо, но даже так что-то чересчур. Как будто класса четыре закончила.

— Ничего себе, — я усмехнулся. — Как же в закрытый город попала?

— Чья-то родственница, скорее всего. Ну, чужие сюда и не попадут, сам понимаешь.

— Понимаю. А внешность?

— А вот с этим получше. Твердая четверка. Не «ах!», но и не «ох…» Годится. Шатенка, глаза светло-карие. Не особо красотка, но вот эти, знаешь, бабские флюиды… Они от нее идут, это точно!

— Знакомо, — усмехнулся я.

— Ну еще бы не знакомо! Вот наш Ярослав Мудрый на это дело, как видно и запал. Так что это не он с письмом, тут голову можно дать на отсечение! У него все силы были на эту Маринку брошены. Уж не знаю, что у них там выгорит или прогорит, но старался он как передовик производства.

— Ясно. Дальше!

— Ну, там же все в той или иной степени знакомые. Ну, кто-то новенькие, молодые… Командированные, может быть. Да! Кондратьевская дочка имелась.

— Аэлита?

— Она самая. Ипполитовна.

Я вдруг ощутил легчайший укол ревности.

— Так не она ли это и есть? — пробормотал я.

— Да вот я тоже думаю… Знаешь, какое-то нетерпение в ней просматривалось! И покурить тоже выходила.

— Она что, курит? — удивился я.

— Нет-нет! — Фрэнк замахал руками. — Это я не так выразился. Вышла за компанию. Там я был, еще разный народ… Между прочим, один музыкант! Ну из этого, из ансамбля Костиного…

— «Большой взрыв».

— Вот-вот!

Костя Федоров, фанат современной музыки, без большого труда нашел тут таких же увлеченных: молодых инженеров, техников, один даже кандидат наук. Создали ансамбль. Говорят, вроде бы неплохо получалось… Но я этим не увлекался.

Тем не менее, сообщение меня задело глубже, чем я мог предполагать.

— А что за музыкант, кто именно?

Фрэнк досадливо сморщился:

— Эх, не скажу имени-фамилии… Я его внешне знаю, он вроде бы в четвертом корпусе работает. И все на этом.

— А в ансамбле он кто?

— Бас-гитара. Стояли, курили. Трепались. И она тоже приперлась. Не курит. Вопрос: зачем?..

— Ответа нет, — подытожил я. — Но будет. Ладно, дружище, спасибо! Ты подтвердил высокую квалификацию исследователя.

— Служу Советскому Союзу, — заскромничал Фролов. — Кстати: ты монографию-то Мартынюка возьмешь? Или так, болтовней останется?

— Возьму, — согласился я, вставая. — Труды шефа надо безусловно знать. Это я не для красного словца. Идем?

— Пошли!

…Я возвращался домой, держа невзрачную книжечку в мягком голубеньком переплете с грифом «Для служебного пользования». И думал, разумеется.

Итак: если исходить из того, что автор письма присутствовал в «Электроне», то самой подходящей кандидатурой будет Аэлита. Но если так, то что она хотела сказать? Что она может знать⁈

Ладно, нарисовалась проблема, надо решать. При этом в любом случае надо как-то по-умному подходить к Аэлите… Продумаем! А пока еще с одной стороны зайдем.

И в подъезде я, поднявшись на второй этаж, звякнул в Иркину квартиру.

Дверь распахнулась, Ирка предстала в очумелом виде: шлепанцы, халат, волосы кое-как скручены назад в неряшливый узел. Она как-то и обрадовалась и смутилась одновременно:

— Ой, привет! А я тут, извини, не одна…

«Да хоть пятеро вас,» — чуть было не ляпнул я, но вовремя спохватился.

— Ради Бога! Я на полминуты. У меня к тебе один вопрос: скажи, ты вчера или, может, сегодня утром кого-то постороннего в подъезде нашем видела? Знакомого, незнакомого, неважно. Вспомни!

Ирка вытаращила прекрасные голубые глаза:

— Кого⁈

— Ну, неважно кого. Просто: видела или нет?

— Зачем⁈

О, Господи… Вот то, что умный человек ловит сразу, этому чуду в халате надо вдалбливать так в бошку, что сам устанешь, а до нее и не дойдет.

— Ира! Господи ты, Боже мой… С тобой говорить — надо сперва валокордину наглотаться.

Она слегка нахмурилась:

— Это почему еще?

— По технике безопасности. Для нервной системы. Все, бывай! Пошел я.

— Да погоди! Не видела я никого. То есть, не встречала. Точно, не было такого.

— А сразу нельзя было так сказать? Обязательно надо было пустозвонить?

— Ну ладно тебе, — она постаралась обворожительно улыбнуться. — Ты же знаешь про женскую логику!

— Знаю, но она же неисчерпаема, как атом.

Лохматая красотка заморгала и решила сменить тему:

— А ты зачем спрашиваешь?

— Должен был коллега по работе зайти, да не зашел. Вот я и интересуюсь: может приходил, когда меня дома не было.

— А, — сказала Ирка, мигом утрачивая интерес. — Нет, не видала. Слушай! Я в субботу хочу устроить вечерок такой забойный. Квартирник. С сюрпризами! Говорить пока не буду. Приходи! Приглашаю.

— За приглашение спасибо. Подумаю.

— Друзей своих тоже позови! Будет весело.

— Передам, — я пошел вверх. — Пока!

Поднимаясь, я подумал, что от этого квартирника весь дом может ходуном пойти… Ладно, черт с ним! Подумаем. Опять же логика судьбы: если она в Иркином обличье предлагает что-то, значит, в этом что-то и есть. Подумаем.

Зинаида Родионовна, судя по приглушенным звукам из ее комнаты, смотрела телевизор, а Вовка встретил меня малость надутым — обижался.

— Вот, — я потряс книжкой. — Сочинение нашего завлаба.

— Это ты за ним полтора часа ходил?..

— Не только, — сразу уловил я, куда ветер дует. — Есть еще нечто интересное. Сейчас расскажу.

Я уловил, что заострил интерес приятеля. И не стал тянуть.

— Смотри, — вынул письмо, дал Володьке, рассказав все как было и как есть, добавив лишь, что позвал не его, а Сашку лишь потому, что наблюдаемый сразу бы догадался: Скворцов пришел не сам, а направил свои глаза и уши — то есть Мечникова.

Психологический ход оказался верным. Володя прояснился. И даже «глаза и уши» проглотил, хотя мог бы повыпендриваться.

— Хм! — произнес он. — Так это кто ж такой изобретательный… такая, то есть? Кондратьева-юниорша, что ли?

— Пока не знаю, — пожал плечами я. — Но очень может быть.

— Да, — глубокомысленно проговорил Вовка. — Ситуация, конечно, интересная.

И впал в молчаливую задумчивость. Настолько погруженную, что я даже удивился. Взгляд застыл, лицо стало неподвижным. Я окликнул:

— Володя!

Он медленно повернул взгляд ко мне. И медленно, с расстановкой произнес:

— Ты знаешь, я тебе сейчас одну умную вещь скажу…

— Умные вещи послушать приятно.

— Так вот. По совокупности наблюдений у меня сложилось впечатление, что она в твою сторону неровно дышит. И косит глазом. И даже двумя. Нет-нет, — поспешил оговориться он. — Объяснить не смогу. Но впечатление есть. Это ведь, знаешь, ловится на полутонах, чем-то мимолетном таком… И потом откладывается в сознании.

Володька увлекся, даже вдохновился. Ему, похоже, понравилось почувствовать себя психологом. Но я его слушал, признаться, краем уха. Размышлял.

Но если честно, мысль пока крутилась на одном месте. Разрозненные события не удавалось соединить в систему, поймать в них единый смысл. Как это сделать? Как подтолкнуть ход событий⁈

Я пока не знал. А есть уже хотелось сильно.

Послушал, покивал, и сказал:

— Все это хорошо, но что у нас с ужином?

Глава 9

— А кто у нас сегодня повар? — слегка передразнил Вовка. — У него и спрашивайте!

— И сосиски ты не сварил?

— Сварил. Но сожрал.

Пауза.

— Спасибо, — со скорбным сарказмом проронил я.

Вован расхохотался:

— Да шучу я! Сделал, конечно. Иди, лопай. Правда, только сосиски и макароны. Ну, и чай. Одно дежурство должен!

— Без вопросов, — сказал я солидно.

— А я пока погружусь в мудрые мысли босса, — Володька взял монографию.

После ужина я присоединился к чтению, и убедился в том, что руководство нашей «семерки» протежирует Мартынюку совершенно справедливо. Все, что он излагал в книге, он делал четко, ясно, по сути. И видно было, что он ищет в науке новые пути, живет жаждой познания. Может, это и помпезно звучит, но что есть, то есть.

Стиль изложения, конечно, у него был суховатый и отрывочный — да он ведь и не спец в художественной словесности. Работал на знатока. А мы как раз такими знатоками и были. И не могли, конечно, не оценить оригинальности и смелости его мысли.

— Толковый, черт, — признал Володька, зевая.

За окном уже была ночь с россыпью звезд.

— Что день грядущий нам готовит? — философски произнес Мечников, глядя на Луну.

— Поживем — увидим… — тоже зевнул я.

Грядущий день приготовил нам Мартынюка на ступенях Первого корпуса. Он приветливо улыбнулся:

— Парни, специально вас жду! Отойдем чуть в сторонку.

Недоумевая, мы отошли. Он понизил голос:

— Сегодня в метро не спускаетесь. Потрудитесь в лаборатории. Режим осторожности, сами понимаете. Идем, познакомлю вас с моими ребятами, вы еще не всех знаете. Кстати: состав у нас исключительно мужской! У меня в этом смысле принцип, как у капитана корабля: без женщин на борту. С этим, так сказать, справляйтесь на берегу… По анкетам вы холостяки, я знаю. А как оно в жизни?

— Так же, — сказал я. — В свободном полете.

— С чем вас и поздравляю. И не спешите! Я вот только год как женился. Все замечательно, лучше не бывает. Скоро прибавка в семействе будет. И правильно сделал, считаю, что не торопился. Твердо на ноги встал, путь-дорогу выбрал — вот тогда можно… Ну, идем в лабораторию!

В лаборатории встретили нас замечательно, по-товарищески, как своих. Познакомили со спецификой деятельности. Мы сразу же вошли в рабочий ритм — я, несмотря на плотный темп, ощутил замечательный исследовательский азарт, такой, при котором время летит без устали. А славную трудовую усталость ты начинаешь ощущать, уже идя с работы домой… У меня, конечно, было преимущество в плане послезнания: все, что происходило в лаборатории, мне было знакомо, но я старался пользоваться этим плюсом очень аккуратно. Выглядеть вундеркиндом мне было вовсе ни к чему. И я сумел поставить себя так, что выглядел очень сообразительным парнем с отличной вузовской подготовкой. Ровно то, что надо.

Так мы с Володей по-настоящему стали своими в лаборатории, а лучше сказать, в спецподразделении кандидата наук Мартынюка. Как будто всегда тут трудились! Работа спорилась, надежды руководства мы оправдывали, я чувствовал, что попал именно туда, куда надо.

Незаметно промчался остаток недели, а вечером пятницы к нам в квартиру заявилась Ирка.

— Здрасьте, Зинаида Родионовна! Постояльцы ваши дома?

— Отдыхают, — неприязненно ответствовала хозяйка. — А у тебя какое к ним дело?

— Личное, — отрезала гостья. — Я пройду!

И ловко прошмыгнула в прихожую.

Зинаида Родионовна недолюбливала Ирину Ромашкину двукратно. И как беспокойную шумную соседку, и как возможную Оленькину конкурентку. Второе, конечно, было уже старческим перекосом, так как Оленька, похоже, и не собиралась к бабушке в гости. Но многоопытным взглядом старушка видела в Ромашкиной магическую женскую сущность, заставляющую мужиков терять головы — и это не давало покоя. Болезненно не желая признавать этого, наша хозяйка, видимо, замечала, что в плане шарма, привлекательности, очарования Оленька Ирке в подметки не годилась.

А Ирка уже весело стучала в нашу дверь:

— Ребята, открывай! Можно к вам?

— Заходите, фея розовых аллей! — весело воскликнул я.

Она так и расцвела от удовольствия:

— Вот как приятно общаться с галантными мужчинами, слышать от них такие комплименты! Эх, были бы все как вы!

— Э, нет, — возразил я. — Тогда бы что я делал на столь блестящем фоне?

Не сомневаюсь, что игривый диалог был Зинаиде Родионовне как ножом по сердцу. То, что она ревниво подслушивала, затаившись рядом — сто процентов.

А мы еще немного побалагурили, потом Ирка взяла серьезный тон:

— Короче, ребята! Вы же помните насчет завтра? Жду вас у себя. В девятнадцать ноль-ноль. Идти вам недалеко, надеюсь, не опоздаете. Ну и ваших друзей всех прошу! Передайте им. Саше, Ярику, этому… грузину вашему, как его?

— Георгий, — подсказал я.

— Да! Все забываю. Пусть приходят. Хочу собрать приличное общество!

— Аристократический салон, — я усмехнулся. — Анны Шерер.

Ирка сдвинула брови:

— Кого?..

— Это из «Войны и мира», — ответил за меня Володя. — Не читала, что ли?

— А! — наша замечательная гостья прояснилась. — Читала, помню, только подзабылось. Ну, это ладно! Передадите, значит?

— Непременно, — галантно ответствовал Вован. — С одним условием: не называйте Ярика Яриком.

— Как это? — не догнала Ирка.

— Неважно, — поспешил сказать я, зная по опыту, что попытка объяснить Ирке что-либо приводит к большим затратам усилий с пустяковым результатом.

Она похлопала чудесными пушистыми ресницами. И видимо, решила не углубляться в тему.

— Короче, жду! Приходите, будут сюрпризы, — многозначительно повторила она.

Назавтра мы с Володькой готовились так ретиво, будто и вправду нам предстоял визит в великосветский петербургский салон. Помылись-побрились, принарядились. И в целом ощущалась атмосфера приподнятой предпраздничной суеты, подготовки к чему-то вроде фестивальному. Ирка умела создать такое настроение, надо отдать ей должное. Такой карнавал, праздник, который всегда с собой. Она, похоже, сама не отдавала себе в том отчета. Но могла.

— Слушай, — озабоченным тоном говорил Вовка, нещадно драя джинсы платяной щеткой, — надо же, наверное, не с пустыми руками идти. Спиртное там, что-то деликатесное… Как думаешь?

— Поддерживаю, — произнес я, придирчиво осматривая моднейший венгерский батник небесно-голубого цвета, приобретенный у Фрэнка. — Насчет спиртного надо Жору приподнять, у него наверняка коньяк еще остался. А мы тогда возьмем колбаску, окорок, вообще всякого такого. Складчина, короче говоря. Колхоз.

— Точно! — озарился Вован. — Это мысль! Я к нему сейчас слетаю, пулей. Договорюсь.

— Тогда уж и в магазин заскочи на обратном ходу. Возьми колбасы хорошей. Сырокопченой. Ветчину там какую-нибудь. Шпроты, крабы… Сообразишь на месте! Деньги вот. Да! Цветы найди, Ирке подарим. Девушки это больше всего ценят.

— Это Ирка-то девушка⁈

— Я — говорю в общем, — сказал я с легкой язвинкой. — Абстрактно.

Ну и так, шаг за шагом, собрались. Без пяти семь, нагруженные покупками, благоухающие импортной туалетной водой, мы пошли вниз, и ближе к третьему этажу услыхали веселый приподнятый гомон. Вечеринка была на старте.

— Тебе цветы вручать, — решил я и подтолкнул Мечникова с букетом вперед, сам скромно укрывшись в арьергарде.

Ирка, увидав цветочный презент, просияла необыкновенно.

— Ой, ребята! Какое спасибо вам от меня! Необыкновенное!

Никогда не понимал сильнейшего волнения женской души, вызываемого растительным подарком — но факт есть факт.

— Проходите, — возбужденно затараторила хозяйка, — проходите… А цветы я сейчас в вазу. Мара! Мара! Помоги, пожалуйста!

Иркина «двушка» была полным-полна народу, знакомого и полузнакомого. Внезапно я увидал бас-гитариста из «Большого взрыва», того самого, о котором недавно говорил Фрэнк.

Сам он, конечно, тоже был здесь. И Жора с Яром уже тут как тут. На кухне топталась туповатая бухгалтерша Марина, которую Ирка запросто называла «Марой».

— Макс! — махнул мне рукой Саша. — Идем! Мы тут!

Прокричал он это радостно-возбужденно. Вообще атмосфера вся была такая приподнятая, и я странным образом ощутил сходство с описанием светского приема в классических романах. Гости разбились на кучки по интересам по три-четыре человека, образовав множество кружков — ну точь-в-точь светский раут с поправкой на тесноту хрущевки-двушки.

Очень довольная, хозяйка поставила цветы в хрустальную вазу и постаралась перекрикнуть многоголосие:

— Дорогие гости! Прошу внимания! Давайте послушаем сначала нашего музыканта, а потом… Потом что?

— Потом другую музыку, — снисходительно усмехнулся басист.

Это был высокий стройный молодой человек располагающей внешности, с приятными, можно сказать, изысканными манерами. Я мысленно поймал его на том, что он — осознанно ли, неосознанно — подражает в повадках Косте Федорову. Столичный денди успел вселить в местную молодежь мажорские повадки.

Случайно мой взгляд пересекся со взглядом Ярослава, я угадал в его глазах едкую насмешливость. Не почудилось!

Меж тем музыкант, сопровождая речь вальяжными жестами, как бы свысока поведал собравшимся о том, что собирается осчастливить данное избранное общество новейшими магнитофонными записями Владимира Высоцкого. Дело вроде бы не сложное, но говорил выступающий нарочито туманно, наводил тень на плетень. Это малость раздражало, так и хотелось ляпнуть: да не мути ты воду, говори ясно!..

Я, впрочем, быстро понял, что речь идет о знаменитом Парижском концерте Высоцкого. Вернее, не концерте, а студийной записи, сделанной летом 1977 года на студии «Полидор» по инициативе Марины Влади. Она лично организовала это действо, где неповторимый голос Владимира Семеновича звучит не под его обычный гитарный бой, а в сопровождении полноценного и очень неплохого оркестра. Конечно, в более поздние годы «Парижская запись» широко разошлась по миру, но тогда, летом 1978 года она была, конечно, в новинку. И знакомство с ней могло породить во многих головах мысль о причастности к элитарному кругу. В частности, у собравшихся. Так что психологически бас-гитарист, он же сотрудник одной из лабораторий четвертого корпуса, был прав. Слушали его благоговейно. А он упивался всеобщим вниманием.

Георгий разлил по рюмкам коньяк, произнеся вполголоса:

— Ну, давайте! За Владимира Сэмэновича! Очень его уважаю!

Никто не возражал. Чокнулись, выпили.

И зазвучали первые аккорды.

Слушали зачарованно. Песни в магнитофонной записи звучали одна за одной практически без разрыва — и качество было неплохим. Пленка новенькая, незаезженная. Может быть, даже первый прогон.

Народ, если и переговаривался, то даже не шепотом, а микрошепотом, друг другу на ухо. Выпивать — выпивали, чрезвычайно культурно, даже с крепкими напитками обходились благородно. Хотя в основном употребляли самые разные вина.

К Владимиру Высоцкому в кругах советской интеллигенции 70-х годов отношение сложилось чуть ли не как к полубогу. Определялось это, конечно, тем необычным статусом, в котором оказался артист: на грани официальной «звезды» кино и театра и чего-то контркультурного, с оттенком протеста. Государственная идеология в ту эпоху в глазах образованных людей воспринималась с иронией, и модной сделалась атмосфера полуподполья, что ли. Ненаказуемого форса своей независимостью. В закрытых научных городках — типа нашей «Сызрани-7» — эта осторожная, с оглядкой бравада была особенно безопасной. Власти на аккуратное вольнодумство интеллектуалов смотрели сквозь пальцы: пусть тешатся, лишь бы результат давали… Конечно, до определенного предела. Перегибать палку не позволили бы. Ну и, скажем правду, советские ученые мужи и дамы отлично смекали, что можно, что нельзя. За буйки не заплывали.

И самым явным символом этого дозволенного выпендрежа, до линии буйков, стали бард Высоцкий и писатели-фантасты братья Стругацкие. «Слушаю Высоцкого», «читаю Стругацких», «был на спектакле на Таганке»… — совершенно четкий маркер. Такие заявы сразу показывали, что слушатель, зритель, читатель — своего поля ягода, из круга «возьмемся за руки, друзья». Свободомыслящий интеллигент.

Кстати говоря, наряду с ходившими по рукам магнитофонными записями Высоцкого, в том же кругу пользовались популярностью, хотя и меньшей, песни совсем уж подпольных Аркадия Северного и Бориса Чернорубашкина. Первый — сочинитель-любитель, совершенно никакого музыкального или артистического образования не имевший, тем не менее, бренчавший на гитаре и распевавший приблатненные песенки. Фигура загадочная, какая-то призрачная — толком никто не знал, есть ли такой, нет ли. Единственное проявление на поверхности бытия — непрофессиональные звукозаписи плохого качества и смутно-почтительные слухи. О, это сам Аркаша Северный, талант!.. И больше ничего внятного о нем рассказчик сообщить не мог. Чаще всего в ход шли некие легенды: сидел… на Колыме золото мыл… Магадан, Ванинский порт… из лагеря бежал, опять сел… Все это был простительный вздор в рамках брутального советского фольклора. На самом деле Аркадий Звездин (псевдоним «Северный» ему придумал ловкий проходимец Рудольф Фукс, теневой жук тогдашнего шоу-бизнеса) жил вполне безбедной жизнью столичной богемы. Правда, бухал как из пушки и скитался без своего угла по друзьям — но все это сугубо добровольно, не по нужде, а потому, что самому так хотелось.

Что касается Чернорубашкина (у этого псевдоним был простой до глупости — Рубашкин), то он иностранец, потомок русских эмигрантов времен Гражданской войны. Жил в Австрии, пел сентиментальную кабацко-цыганскую дребедень. Кто-то из наших туристов или дипломатов записал на пленку ряд его песен, переправил контрабандой в Советский Союз. И взлетело! Политики тут вроде бы никакой не было, но жителям позднего СССР уже далекая от них Российская империя зачастую мерещилась миром высокой утонченной культуры, дворянских балов, кавалергардов, корнетов, юнкеров и прочими хрустами французских булок. И вот эти самые розовые сказки о потерянной царской Атлантиде каким-то боком отзывались в пении Рубашкина — что обеспечило тому подпольный успех.

Впрочем, это к слову, конечно.

Итак, Высоцкий под оркестр гремел раскатами хриплого баритона, народ самым почтительным образом слушал. Яр с Фрэнком о чем-то неслышно переговаривались. Георгий умеренно подливал нам коньяку, себя не забывал. А я не забывал наблюдать все вокруг.

Понятно, что в этом собрании народ рассредоточивался в компании по интересам, а так как все молодые, вольные, со свободными нравами — то основной мотив быстро наладился в тему «мужчина — женщина». Я не без любопытства отмечал, как образовывались или не образовывались пары. Видно было, что кому-то из девушек заигрывания ребят не по душе, и они, девушки, вежливо отгораживались. А у кого-то обоюдная «химия» срабатывала, и это было заметно. Например, у нашего друга Ярослава с бухгалтершей Мариной, которую он припер с собой, и от которой на самом деле веяло обольстительной женственностью. Дура она, не дура, это вопрос отдельный, а мужиков обворожить может. Другое дело, что лично на меня особо не повеешь, я умею ставить блок этим флюидам. Вернее, выбирать, кому веять, кому нет.

Себя не обманешь: мне сделалось немного грустно от того, что нет Аэлиты. И я уверен, что Ирка не пригласила ее нарочно, из ревности. Не по отношению ко мне, а вообще. Аэлита, бесспорно, стала бы звездой вечера. Благодаря и внешности и умению подать себя. Эти два фактора в ней счастливо сочетались. И где-то, как-то тонким чутьем Ирина ухитрилась это угадать. И поставила сопернице шлагбаум.

Подумал я об этом мельком, потому что внезапно обратило на себя внимание одно обстоятельство. Хм! Интересно… Ну-ка, вглядимся повнимательнее.

Глава 10

Суть в том, что явную парочку образовали хозяйка и басист «Большого взрыва». Оно бы вроде и естественно, и никак меня не колыхало, разве что этот тип вызывал у меня стойкую антипатию. Почему? Да черт его знает. Не объяснишь. Может, потому, что слишком уж гламурно обхаживал хозяйку?.. Мне, собственно, сам этот факт по барабану, но смотреть было противно, прямо Лиса Патрикеевна какая-то, а не мужик.

А вот Ирка тоже на его льстивые ходы реагировала неясно, что и зацепило мое внимание. И я стал незаметно наблюдать.

Она ведь особа любвеобильная, чересчур падкая на мужское внимание, из-за чего, случалась, влипала в неприятности вплоть до нежелательных беременностей и абортов. При этом надо сказать, что для нее мужчины делились строго на две категории, без промежуточных инстанций. Да — нет, нравится — не нравится, и все тут. Причем выбор иногда казался странным, но, видать, у нее был какой-то свой угол взгляда, который позволял ей в невзрачных как будто человечках видеть то, чего не замечали другие. Типа соседа Демьянова. Прямо талант особый! Умственный рентген. С такими она могла быть невероятно обаятельной. А кто не глянулся — тому гуляй, Вася, и тема закрыта.

Ну а в вот в данном случае как раз выходило ни то, ни другое. По всем прикидкам казалось, что Ромашкина должна клюнуть на этого персонажа как рыбка на крючок. Ну еще бы, такой видный мужчина! И это правда, басист парень рослый, фактурный и, объективно говоря, по-мужски привлекательный. Внешность впечатляющая. Харизма есть. Интеллект тоже чувствуется.

Но я видел, что у Ирки реакция не та. Что она мнется, жмется. Улыбается принужденно. Хоть и держится улыбчиво, приветливо по хозяйским обязанностям, но что-то ей не так в этом эффектном Казанове.

Пустяк? Да как сказать.

Я отлично сознавал, что в том раскладе событий, где пока не удается схватить связующую нить — любая мелочь, любая вздорная случайность может стать золотым ключиком. Оброненное ненароком слово, взгляд, поступок… Ничего не стоит упускать! Пусть из десяти подобных мелочей девять будут мимо кассы. Зато десятая попадет в цель.

И я продолжил негласное наблюдение.

Ирка явно любезничала через силу. Правда, и в гитаристе я не уловил той искорки, которую не скроешь, когда мужчину влечет к женщине. А тут он тоже вел галантную игру как будто неохотно, без куража.

Тогда зачем ему это надо?..

Задача есть, ответа пока нет. Но я уже ощутил вот тот самый азарт, кураж, без которого вообще нет ничего в жизни, кроме скуки и рутины. Без которого жизнь не жизнь, а проживание. Значит, будем рыть в этом направлении! И чем скорее, тем лучше.

А скорее — это завтра. Сегодня, понятно, смысла нет. А вот завтра…

Тем более, завтра воскресенье. Надо будет обязательно к Ирке заглянуть.

…Высоцкий закончился, началось свободное общение. «Вольные упражнения» — как выразился Татаренко, развеселив всю честную компанию. Народ уже обвыкся, расслабился, подразмяк, разбивка на пары стала очевидной. На кухне кипело-бурлило, весело звенели чашки-ложки, роскошно благоухал настоящий не то бразильский, не то колумбийский кофе… Чай-кофе-потанцуем — нормальная стадия развлекательной программы. Магнитофон добросовестно наполнял пространство сладкозвучными лирическими мелодиями — «медляками», как было принято говорить, пары тесно топтались в обнимку. Звучала самая глубокая «попса»: Поль Мориа, Рэй Конифф, Джеймс Ласт, наши «Поющие гитары», мастера переделок зарубежных хитов… Кто-нибудь из девушек время от времени говорил:

— Ой, Ир, спасибо за такой чудесный вечер! Мне пора.

И что-нибудь так далее. А кто-то из парней вызывался:

— Я провожу!

И парочка исчезала. Как дальше у них развивались события? Деликатность велит об этом умалчивать.

Так, между прочим, исчезли Татаренко с Мариной. Яр успел подмигнуть нам на прощание:

— Уходим в ночь!

— Может, помочь? — двусмысленно сострил я в рифму.

Но Яр за словом в карман не лез, и ответ прозвучал такой:

— Справимся сами, спасибо маме!

— Э, маме… — пробурчал Жора. — А папе нэ нада спасиба гаварить?..

Произнеся это, он зевнул, вежливо прикрывая рот рукой.

— Однако! По-моему, пора в покои Морфея. У меня в понедельник дежурство по поликлинике, надо бы отдохнуть хорошенько.

Думаю, Минашвили немного слукавил. Для отдыха ему завтра времени вполне хватало. Просто стало скучновато. Высоцкого послушал, друзей коньяком угостил, сам отведал… А разводить амуры, шуры-муры не позволяло кавказское воспитание.

Между прочим, исчез и бас-гитарист. Как-то так незаметно, как дым осеннего костра. Был, был — и нет.

Тоже загадка.

Я поискал взглядом Ирину, и не столько увидел, сколько услышал, как она хлопочет в кухне. Состав гостей, конечно, поредел, но угостить оставшихся хозяйка считала своим святым долгом. Какие-то патриархальные понятия в ней жили неистребимо, несмотря на весь шальной беспорядок в башке.

— Кому чаю⁈ — провозгласила она радушным голосом и улыбаясь, как подобает хозяйке. Я, однако, просек, что тут не очень ладно. Нечто проскальзывало в лице, во взгляде. Видать, огорчилась, что музыкант ушел. Виду, конечно, старается не подать.

Кругом загадки!

Да, они как будто не связаны между собой, однако, это лишь потому, что я пока не нахожу связи. Не вижу того самого золотого ключика. А он есть! Он прячется здесь, в самых простых случаях. В них что-то есть, что пока незримо для меня соединяет разрозненные загадки. В том, как гитарист увивался вокруг Ирки. В каком-то слишком стремительном сближении Татаренко и Марины. В разговоре Мартынюка и Рыбина в подземном складе… А может, вовсе и не в этом, а в чем-то другом. Но я его найду! Обязательно. Иначе я — не я.

Не успел я так философски подумать, как к нам подскочила Ирка:

— Мальчики, а почему не танцуем⁈

— Не мужское это дело, — брякнул Вовка.

Она оторопела:

— Почему это не мужское⁈

— Володя пошутил, — вежливо сказал я.

— Чудная какая-то шутка, — с подозрением сказала Ирка.

— Это у нас бывает, — я весело подмигнул ей. — Слушай, Ирэн, спасибо за вечер, все шикарно! Высоцкого послушать — праздник для души. Тем более такая запись. Молодец, что все это организовала!

— Праздник, говоришь?.. — Ирка странновато призадумалась, вроде бы не над моими словами, а над чем-то другим.

— Самый настоящий, — подтвердил я и встал. — Пойду.

— А что так? — по-прежнему задумчиво спросила Ирка. — Время-то детское!

— Хочу вернуться в детство, — не лучшим образом отговорился я. — Соскучился.

— Что-то рановато. Тебе ж не пятьдесят лет!

Эх, Ирина, Ирина, знала бы ты, какие у меня сложные отношения со временем!..

— Смотря как считать, — замысловато ответил я, но тему развивать не стал. Тут же и Вовка заторопился, и рассыпавшись в комплиментах хозяйке, мы смылись.

В подъезде Володька хихикнул:

— Слушай, а ты заметил, как этот балалаечник к Ирке липнул?

— Естественно.

— А потом слинял! Липнул, липнул, да не долипнул. Почему так?

Вот и мне хотелось бы знать — почему⁈

С этой мыслью я уснул, с нею же и проснулся.

Вернее, не только с ней, конечно. Я все думал о совокупности событий, в которых безошибочно чувствовал связующее начало, но не могу его поймать. И самое досадное — не за что ухватиться! Слишком мало данных. Нет, эти данные, конечно, придут. Но время, время! Оно ведь успеет принести новые события, их сеть заплетется еще сильнее, еще таинственнее…

Эти размышления довели меня до того, что я заворочался слишком сильно, заскрипел панцирной сеткой и разбудил Володьку.

Он прокашлялся и, не открывая глаз, пробормотал с неудовольствием:

— Кому не спится в ночь глухую?..

Я не стал отвечать в рифму, поскольку этот ответ не соответствовал бы действительности. Ответил наставительно:

— Владимир Юрьевич, изъясняйтесь объективно, как подобает ученому. Разуйте глаза: никакой ночи нет и в помине. В мире даже не рассвет, но уже восход!

Вован сладко потянулся, зевнул, разлепил веки:

— И то верно. И кое-кто утверждал, что он будет вне очереди дневалить по кухне. В выходные дни…

Зевота бывает заразительна, и я тоже зевнул:

— Могу повторить: выражайтесь точнее. Не кое-кто, а Скворцов Максим Андреевич. И он от своих слов не отказывается. Отдежурим без проблем. Кстати, не худо бы уже приступать к завтраку, как считаешь?

— Считаю разумным. Приступай. А Владимир Юрьевич еще немного поваляется.

Ну, я тоже еще малость повалялся, а поднявшись, отправился на кухню, где и обревизовал имеющиеся запасы. Для завтрака недостаточно, придется в магазин переться… Теоретически можно было бы попросить в долг у Зинаиды Родионовны, но та имела привычку подниматься ни свет, ни заря и уматывать по неким непонятным делам. Вот и сейчас ее и след простыл. Пришлось самому решать вопросы.

Так я умылся, оделся и пошел. Воскресное утро было чудесное, волшебно тихое. Прохожих тоже почти никого, что и понятно: народ балдеет, отдыхает. Однако, на крыльце магазина я внезапно наткнулся на Ирку — она выпорхнула оттуда почти налегке, лишь с чем-то небольшим, упакованным в бежевую оберточную бумагу.

Ну вот и ходить к ней не надо. Сама идет навстречу.

— О! — обрадовалась наша светская львица, словно мы давно не виделись. — Привет!

— Здравствуй, здравствуй, — ответил я солидно. — Откуда и куда?

— Из гастронома. Домой, — четко ответила она. — Кофе купила, — и потрясла свертком, — после вчерашнего-то… Все выдули, просыпаюсь: батюшки, нету ничего! А я без хорошего кофе с утра не человек. Так, размазня. Ну вот, сейчас поправлюсь.

Я решил ей немного польстить:

— Но вчера ты прямо звезда была! Вокруг тебя вращался весь бомонд.

— Кто?

— Ну, общество, значит. По-французски.

Мадмуазель от удовольствия заскромничала, засмущалась:

— Ну, ты скажешь!

— Так я правду говорю. Своими же глазами видел. Особенно этот персонаж вокруг тебя крутился… черт, все забываю имя! Ты его очаровала. Ну, музыкант-то, гитарист этот!

Ирина кивнула, но взгляд вдруг стал каким-то отстраненным, точно она мгновенно перекинула его из настоящего в прошлое. То есть во вчера. И что-то в этом совсем недавнем прошлом ее крепко озадачило. Она умолкла на пару секунд — и неожиданно спросила:

— А почему ты вдруг спросил? Ну, не спросил, а заговорил о нем?

— Ха! Да я же видел, как он вокруг тебя ходуном ходил. Ты его очаровала, это же видно.

Ну, тут совсем странно — Ирка впала в некое протяжное раздумье.

— Очаровала?.. Ну, это как сказать.

— По крайней мере, мне так показалось.

Она вздохнула:

— Да вот я тоже так было подумала. Ну… честно скажу, приятно было, хотя сам он не сильно в моем вкусе. Хотя, конечно, ничего. Не рыцарь на белом коне, но ничего.

— Сейчас рыцари на белых «Волгах» ездят. И на черных.

Шутка почему-то Ирку не тронула. В голубых глазах плыла все та же задумчивость.

— Да дело не в этом… — протянула девушка.

— Тогда в чем?

— Вот как-то непонятно, — сказала она. — Он говорил, улыбался, а взгляд у него был совсем не такой. Понимаешь?

— Пока нет.

Ирка досадливо воскликнула:

— Ой, да ладно! Чего тут не понять⁈

— Может, и понимаю, да ты уж лучше объясни. Для уверенности.

Вот тут я поймал сыщицкий азарт. Вне всякой логики, нечто мигнуло во мне. Огонек из дымки случайностей, который должен навести на верный путь. Сейчас Ирка, скорее всего, сама того не ведая, скажет мне что-то важное!

— М-м… — промычала она Ну, скажу так. Я ведь в таких делах-то соображаю. Профессор-не профессор, но секу сразу.

— В мужских взглядах?

— Ну да, — Ромашкина чуть смутилась. — И не только. Когда мужик к тебе подъехать хочет, это же сразу видно. Не только по глазам, по всем повадкам. И по роже, и по движениям… По всему, короче. Тут не ошибешься! А этот вроде бы и подъезжал, и так, знаешь, ловко говорил! Ну, вы умеете, ученые, такие сладкие словечки, сам знаешь. Красивые. Как бабам по ушам поездить, чтобы они размякли.

— Знаю, — перебил я. — Ближе к теме.

— А ты не перебивай! — несколько сварливо заявила Ирка. — Я все по делу говорю! Короче, он мне все такое поливает, и то, и се, и Феллини сюда приплел…

— Феллини? — удивился я. — Зачем?

— Ну, зачем! Показать, какой он умный. И восемь с половиной чего-то, только и талдычил. Восемь с половиной, да восемь с половиной! Это что значит?

— А! — я не удержался от улыбки. — Это как раз фильм Феллини. Так и называется: «Восемь с половиной».

— Так и называется?

— Так и называется.

— А-а… — неуверенно протянула она. — И о чем там?

— Неважно, — отмахнулся я. — Давай дальше.

— Так дальше то же, что и раньше. Он мне все это в уши льет, я думаю: мели, Емеля, твоя неделя. А я вижу: глаза-то у него не такие!

— А какие?

Я ощутил даже не просто интерес к этому рассказу, безусловно, любопытному. Нет! Теперь я точно знал, что напал на верный путь. Я ощутил примерно то, что гончий пес, вдруг вставший в стойку на дичь. Ведь нюх пса ловит запах дичи безошибочно. А я почуял, что от этого рассказа тянет ответом на мои загадки. Быть может, не окончательным. Но путь к ответу — вот он, здесь.

Малость призадумавшись над этим, я чуть было не упустил Иркину речь, а она уже текла горячо, увлеченно, и я спохватился.

— … Ну так же не смотрят! Я знаю, как мужик смотрит, когда ему надо… Ну, это самое!

— Прямо-таки это самое? — улыбнулся я.

— Ой, да вам, мужикам, только одного от бабы и надо! Начнете болтать, сладко да гладко, да мягко стелете… А потом у девчонки пузо на нос лезет, а этого доброго молодца и след простыл.

— Ну, ко мне таких претензий предъявить нельзя.

— Так я про тебя не говорю. Я вообще.

— И вообще не надо. Ты про этого продолжай.

— Так вот я и говорю! Взгляд у него не тот. У него что-то другое на уме. Говорит-то он мне одно, флиртует, обхаживает, вроде так и есть — а думает что-то другое!

— Что?

— Вот этого не поняла. Но что-то такое… не знаю, как сказать… Тоскливое? Нехорошее. Что-то его изнутри гложет. Понимаешь? Чушь какая-то! Он передо мной старается, аж мелким бесом рассыпается, а мысль у него где-то в другом месте. Как такое может быть⁈

Я задумчиво покивал. И молвил с расстановкой:

— Быть может все.

— Ну! — Ирка недовольно отмахнулась. — Это у тебя философия какая-то. Вселенная! А я говорю, как есть. Конкретно. Вот передо мной этот парень…

— Как его, кстати, зовут-то?

— Как? Виталий. Да! Виталий.

— А фамилия?

— Ой… Не запомнила. То есть, и не знала толком. Какой-то… Климов… нет! Похоже, но не то.

— Угу… — промычал я.

Ирка заторопилась:

— Ладно! Бегу. А то заболтались о всякой чепухе. Все, пока!

— Будь здорова.

И я отправился покупать продукты на завтрак.

Возвращаясь, я очень крепко думал об Иринином рассказе. Я поверил ей, Ирке, на сто с лишним процентов. Все это так и было, как она изложила. И это именно тот ход, что мне нужен. Занавес приоткрылся. Теперь надо знать, куда он приведет, этот самый ход.

Я вошел в подъезд, и во мне звучал рефрен: что-то будет! Что-то будет. Что-то будет. Печатал шаг. Каждая ступенька помогала повторять это: будет. Будет. Будет!

И на площадке между первым и вторым этажами я бросил привычный взгляд на наш почтовый ящик.

Стоп!

В его дырочках вновь нечто белело.

Я даже не успел подумать ничего — как очутился рядом, как мгновенно отпер ящик. И в руки мне выпал знакомый безымянный конверт.

Точно такой же, с тем же самым рисунком.

И вновь на нем значилось мое имя — и больше ничего. Все тем же прекрасным печатным почерком.

На этот раз я не стал тянуть, играть с самим собой. Мгновенно разорвал конверт, вытряхнул знакомый блокнотный листочек — точно такой. Прочел следующее:

ЗДРАВСТВУЙТЕ!

ИЗВИНИТЕ, В ПРОШЛЫЙ РАЗ НЕ ПОЛУЧИЛОСЬ ПО НЕЗАВИСЯЩИМ ОТ МЕНЯ ПРИЧИНАМ.

ПРЕДЛАГАЮ ВСТРЕТИТЬСЯ ЗАВТРА, В ПОНЕДЕЛЬНИК.

В 20.00 ЗА ПОЖАРНЫМ ПРУДОМ.

Глава 11

Я читал эти строки, лихорадочно анализируя ситуацию. Факты стремительно превращались в интерпретации.

Так! Что мы имеем?

Во-первых, странную зацикленность на 20.00. Почему?..

Пустой вопрос. Узнаем.

Во-вторых, все та же авторская бесполость. Предложения построены таким образом, чтобы невозможно было определить мужчина это написал или женщина.

И третье! Точки встречи абсолютно противоположные. В первый раз это было одно из самых многолюдных мест, теперь — одно из самых малолюдных.

Почему?..

А вот это как раз понятно. Но это подтвердим при встрече.

Сейчас я был уверен, что встреча состоится. Автор уже наигрался в кошки-мышки. Ну и ладно! Будь что будет.

И я оборвал цепочку мыслей, здраво решив, что дальше они будут превращаться в фантазии. Ждем-с!

Воскресенье проползло довольно тускло, если не считать того, что мы с Вованом вдоль и поперек проштудировали монографию Мартынюка, чуть ли не наизусть ее выучили. И в понедельник утром при встрече на крыльце Первого корпуса Вовка так радостно и брякнул:

— Геннадий Кириллович! Мы вашу книгу-то от корки до корки прочли. Спасибо вам, как автору, очень многое почерпнули!

Завлаб усмехнулся:

— Ну что ж, рад. Не буду зря скромничать: кое-что я сумел сделать. Правда, кое-что там уже и устарело, но если вы теорией вооружитесь, то на практике легко догонитесь. На самой передовой сможете держаться… Ну, вперед! Сегодня у нас лаборатория. Вы поднимайтесь, а я спущусь ненадолго. К Рыбину. Надо бы одну вещь прояснить.

Мы пошли вверх, и у меня мелькнула мысль: а уж не просек ли наш завлаб, кто на него капнул Котельникову? Но от кого? Мы с Вовкой молчали как статуи, Рыбину молчать как рыбе сам Бог велел, а Котельников…

Неужели от него протекло⁈ Да непохоже, мужик серьезный, дальше некуда. Тогда что? И у стен бывают уши? Неужто я сам не понял, когда сказал такое, насколько был прав?..

А может, все эти рассуждения на пустом месте. Мало ли зачем заведующий лабораторией может отправиться к заведующему хозяйством? Да подобных дел может быть как снега зимой! И я умничаю на пустом месте. Подождем.

Пока наш руководитель выяснял нечто с Рыбиным, в лаборатории распоряжался замзавлаб Капустин, совсем молодой парень, немногим постарше нас и чуть помладше Мартынюка.

— Так! — объявил он, перелистнув страницу лабораторного журнала. — Значит, на сегодня у нас расстановка кадров следующая…

И начался трудовой день, насыщенный рутинной работой. Команда Геннадия Кирилловича умела пахать, выкладываясь по полной, и мы с Вовкой не отставали, чувствуя, что вполне вписались в ритм.

Сам завлаб появился вскоре. На лице его блуждала странноватая ухмылка, выражавшая сложную эмоцию. Некую смесь восхищения и разочарования.

— Н-ну, завхоз! — громогласно воскликнул Мартынюк. — Ну, чертила, мать его!

И разразился таким словесным пируэтом, которому позавидовал бы закоренелый флотский боцман. И расхохотался.

К нему подскочил Капустин, они зашептались о чем-то, после чего дружно посмеялись и разошлись по рабочим местам.

Естественно, я этот факт прочно зацепил памятью, как якорем. И улучил момент.

Это было в минуту «второго завтрака» — имелась в нашем распорядке дня данная негласная традиция. В лаборатории, разумеется. В «метро» подобного позволить мы себе не могли, а здесь немного расслаблялись. Без отрыва от работы. Занимались своим делом, жуя бутерброд, пирожок или что-то в том же духе, запивая чаем, кофе, минералкой, лимонадом… Шут знает, когда в коллективе Мартынюка завелась эта привычка, но все старались соблюдать ее строго, я бы даже сказал, суеверно. Типа: не сделали такого перекуса — день пропал. Но никто не смел это нарушить. Естественно, и мы с Володькой не отступили от доброй приметы.

Начальник наш мог быть резковатым, насмешливым, мог приложить крепким словом, хотя и беззлобным. Он вообще был хороший мужик, без занудства, без придирок, тем более без подлянки. А во время самодеятельного перекуса и вовсе размягчался. Именно этот момент я и подгадал.

— Геннадий Кириллович! Можно вопрос?

Тот с благодушным видом кивнул, жуя бутерброд:

— Можно, пока я добрый.

— Да вы всегда добрый, — сказал я совершенно чистосердечно, без малейшего подхалимства. Что есть, то есть.

— Ну! — завлаб шутливо отмахнулся. — Это просто ты меня пока не знаешь. Всякое бывает. Смотри, еще креститься будешь, как тот мужик из присказки.

— Не понял?

— Пословица: пока гром не грянет, мужик не перекрестится. Слыхал?

— А! Теперь понял. Гром гремит, земля трясется…

— То-то же. Так что за вопрос?

Я заранее выстроил стиль разговора в данном случае. Нужно вести речь как можно более простодушно.

— Да понимаете, краем уха услышал ваш разговор про Рыбина. Стало интересно.

Мартынюк на секунду застыл. В одной руке — чашка с кофе, в другой — бутерброд с сыром. Секундная пауза.

— Про Рыбина? — переспросил босс.

— Да. Интересный персонаж.

Геннадий Кириллович все стоял с чашкой и бутербродом, как с державой и скипетром. Наконец, словно опомнившись, аккуратно опустил их на лабораторный стол. Отряхнул руки.

— Ну-ка, разверни тезис, — потребовал он.

Я к этому вопросу был готов. Сказал, что в завхозе чувствуется некое богатое прошлое. Похоже, он прошел сложную жизненную школу. И при желании может рассказать о ней много интересного. Но будет ли желание! — вот вопрос.

Мартынюк слушал меня, позабыв и о бутерброде и о кофе. Выслушав, хмыкнул.

— Любопытные вещи говорите, товарищ Скворцов… — протянул он.

— Замечали что-то похожее?

Завлаб вернулся к продуктам. Пригубил из чашки.

— Да. То, что он тип занятный — это точно.

— В каком смысле, Геннадий Кириллович?

Тот пожал плечами:

— Да черт его знает. Слушай, а ты, часом, не скрытый гуманитарий?

Он произнес это не то с иронией, не то всерьез.

Теперь пожал плечами я:

— Не думал об этом.

— Так подумай.

— Попробую.

Тут завлаб принялся за кофе с бутером основательно. И заговорил плотно, четко строя речь:

— Ты знаешь, я вот все-таки человек из сферы точных наук. Привык к жесткому строю мысли. Мне сложно эти туманные тонкости ловить. В потемках наших душ, — он усмехнулся. — Ты понимаешь, о чем я?

— Конечно.

— М-да. То есть, что-то мне чудится, и в этом есть истина, а вот поймать, тем более сформулировать я вряд ли смогу.

— Ну а все-таки? — осторожно поднажал я, понимая, что сильно давить в данном случае нельзя. Но его самого тема захватила, хоть от психологии он и далек. Я ощутил, как он увлекся. Начал формулировать образно:

— Ты знаешь, есть ведь люди, в которых чувствуется глубина. Такая Марианская впадина, что ого-го! Я не только Рыбина имею в виду, но и его тоже…

Я навострил уши с огромным интересом, но тут монолог прервался — и не чем иным, как явлением Константина Федорова.

Лабораторная дверь распахнулась — и предстал он собственной персоной. Сияя улыбкой, картинно вскинув руку в революционно-романтическом приветствии: сжатый кулак на уровне плеча.

— Салют, камарадос! — вскричал он и расхохотался, очень довольный столь эффектным появлением.

Я не заметил, чтобы наш завлаб сильно обрадовался визиту младшего коллеги. Да и слабо не обрадовался. Тем не менее, здравия пожелал:

— И вам не хворать. Какими судьбами?

— Пути Господни неисповедимы, Геннадий Кириллович! Так говорили наши предки. Отчасти заблуждались, конечно, но в чем-то были и правы.

Константин, похоже, давно выработал и усвоил светски-развязные повадки в стиле петербургской «золотой молодежи» минувших дней. Что проистекало, разумеется, все из той же моды: неумеренной романтизации царской России. Многим образованным юношам и девушкам она представлялась блестящим обществом Чацких-Онегиных-Печориных, Татьян Лариных и Элен Курагиных, несмотря на то, что девять из десяти этих молодых людей — потомки крестьянского сословия, а их родители поднялись на советских социальных лифтах. Ну, а в эпоху Брежнева-Косыгина сформировалась уже настолько мощная культура, особенно научная, которая побивала достижения Российской империи как туз валета. Но вот поди ж ты! Мы так устроены, что прошлое зачастую мерещится нам «золотым веком».

Пружинящим спортивным шагом, с ясной улыбкой Костя подошел к нам:

— Никак, у вас пополнение, Геннадий Кириллович? Рад познакомиться!

— Максим, — представился я, уйдя от выражения ответной радости.

Что правда, то правда. Не испытал я этого чувства. Уж больно лощеным, раскованно-вальяжным выглядел столичный выходец. Нет, он ничуть не корчил из себя сноба, напротив, демонстрировал полное дружелюбие, но…

Выше среднего роста, изящный, элегантный, в фирменном джинсовом костюме «LeviStrauss», в кроссовках «Adidas». Речь льется свободно, совершенно правильно. Представляю, что для женского пола он мог быть неотразим.

Но от меня отразился.

Назвать это неприязнью? Да нет, пожалуй. Но напрягло, это верно. А он сиял белозубо, поливал словесным сиропом:

— Наслышан, весьма наслышан! Говорят, очень перспективные исследователи влились в коллектив Мартынюка… Геннадий Кириллович, вы прямо-таки обираете все прочие направления. Это с вашей стороны просто пиратство! — воскликнул я шутливо.

— Ну, положим, я тут ни при чем, — усмехнулся наш заведующий. — Такова была воля начальства. Правда, я не спорил.

— И я бы на вашем месте спорить не стал, — любезно ответил Федоров и вновь повернулся ко мне. — Ну что ж, еще раз: рад познакомиться лично. Надеюсь, что и в дальнейшем знакомство будет приятным.

Я тонко ухмыльнулся.

— Надежда, — молвил с расстановкой, — наш компас земной. Как говорится: вся жизнь впереди, надейся и жди!

Тем самым сомкнув две строки из двух популярных песен.

Федоров взглянул на меня цепко. В глазах мелькнули насмешливые огоньки — видно, ему понравилась моя способность к словесному фехтованию. Решил не уступать:

— Dum spiro, spero, — кольнул меня по-латыни: «Пока дышу, надеюсь».

— Ну что ж, дышите, — позволил я. — Воздух бесплатный.

— Пока так, — ответил он и вновь протянув руку, стиснул мою со значением. Ладонь у него была сухая, сильная, странно горячая. И тут же отвернулся к завлабу:

— Да, Геннадий Кириллович! Я ведь собственно зачем к вам…

Они отошли в сторону, толкуя о своем. Я проглотил остаток пирожка с капустой — перекус пора было кончать и приступать к работе.

И я занялся делом, а Мартынюк с Федоровым перетерли о чем-то своем, тоже обменялись рукопожатием, и завлаб направился ко мне, улыбаясь.

— Ну, Максим Андреевич, — сказал он с юморком, — живое продолжение нашей темы. Я, знаешь, страшно далек от психологии, вообще всякой гуманитарщины, но куда ж деваться — человек есть человек, и ничто не чуждо… Ты с этим Константином прежде знаком не был?

— Не общался. Но видел, слышал. Можно сказать, наслышан. Личность известная.

— Согласен, — Мартынюк кивнул. — И вот какая штука: мы-то с ним общаемся регулярно. Хоть он из другой команды, но находим общие точки. И хочешь-не хочешь, а я к нему пригляделся. И что заметил, как ты думаешь?

— Марианские глубины?

— Примерно так. Парень непростой. Очень непростой. Вся эта мишура — пижонство, светский лев, гитара — это так, поверхность. А я вот чувствую в нем эту глубину. Понимаешь? Что-то он носит в себе.

— Что?

— Тайну, — сказал завлаб совершенно серьезно.

Это слово так и огорошило меня, я хотел переспросить, но именно тут собеседника окликнули:

— Гена! — «старые» сотрудники обращались к начальнику запросто.

И он поспешил на призыв.

Конечно, будь моя воля, я бы так просто Мартынюка не отпустил, вытряс бы из него информацию. Но уже и этого хватало.

Я работал и думал. Мой прежний опыт позволял справляться с лабораторным оборудованием почти автоматически. Руки сами знали, что делать. А думал я о произошедшем и о словах заведующего.

Ведь я уже был настроен, заточен на то, чтобы в любом событии видеть ключик-звоночек к сгустку тайн. В потоке случайностей ухватить золотую крупинку истины. И вот я, кажется, ее нашел!

Зачем Косте приходить к нас в лабораторию?.. Ну да, можно допустить, что чисто по работе. К Геннадию Кирилловичу. Но точно так же можно предположить и другое! Он хотел прощупать меня психологически. Взглянуть глаза в глаза, сказать какой-нибудь пустяк, чтобы вызвать ответную реакцию и понаблюдать ее.

Похоже на правду? А почему бы нет.

И в нем есть тайна, в этом Косте! Мартынюк не психолог, да. Но умный человек есть умный человек: он если и не видит, то улавливает в другом человеке то, что тот хочет спрятать.

И чем больше я думал, тем крепче эта схема мысли утверждалась во мне. Конечно, никакой реальной связи между Костей, прослушкой в вентиляции и безымянными письмами не было, но как минимум сегодня в 20.00 что-то должно проясниться.

Наверное, не надо долго говорить, как ждал я этого часа, и как томительно тянулось время. Я только и отмечал: осталось четыре часа. Три. Два…

И вот осталось четверть часа. Вовке я загадочно сказал, что иду на свидание — собственно, так они и было, а в нюансы он не полез. И пошел.

Настрой? Странный. Тревожный и возвышенный. Мне чудилось, что я приближаюсь к некоей если не развязке, то развилке, за которой события наберут новый ход и характер.

Не дойдя до пруда метров сто пятьдесят, на линии коттеджей, я приостановился. Вслушался. Сумерки стали гуще. Все было очень тихо, мирно. Никого. Слегка веяло фруктово-садовым ароматом. Где-то невдалеке слышались голоса из телевизора. Я глянул на часы. 19.56. Пора!

За дальним коттеджем тропка сбегала по травянистому пологому склону к пруду. Никем не замеченный, я свернул на эту тропу, стал спускаться…

И вдруг услышал отчаянный женский вскрик.

Я ничего не успел сделать, даже подумать — точно из ниоткуда возникла девичья фигура, кинулась ко мне.

— Господи! — воскликнул я. — Аэлита! Это вы⁈

Это была она. В шикарном джинсовом костюме, вся ухоженная — но на лице дикий ужас.

— Там… — задыхаясь, пробормотала она, — Боже мой, Максим! Там… там труп!

Последнее слово шарахнуло как обухом по голове, но я тут же справился с собой.

— Спокойно, Аэлита! Спокойно.

Она в шоке бросилась ко мне, прямо вцепилась в руки:

— Максим! Максим!..

— Тихо! — я встряхнул ее за предплечья. — Тихо, я говорю. По существу: где труп, какой труп?

По правде, я все это говорил, чтобы выбить ее из состояния грогги. Вопросы не несли в себе практического смысла. Однако, девушка вдруг ответила совершенно осмысленно:

— Труп — там, — и показала рукой. — Вон за теми зарослями. В воде. Мужской. Судя по виду, молодой мужчина.

Этот четкий, ясный ответ сразу построил во мне программу действий.

— Так. Идем, покажешь. Ты его не опознала?

— Н-нет…

— Что неуверенно говоришь?

— Н-не знаю… Что-то вроде бы… Но нет, не знаю.

— Ясно. Пойдем, посмотрим.

— Нет! — взвизгнула Аэлита, вцепившись в мою руку. — Мне страшно.

— Хорошо, хорошо. Стой тут, я сам схожу, гляну.

— Нет! — снова взвизгнула и вцепилась пуще прежнего. — Здесь еще страшнее!

Женская логика и рассмешила, и рассердила меня.

— Ну и что прикажешь делать⁈

Она помолчала, подумала.

— Ладно, — согласилась она. — Пойдем.

И мы пошли. Я первым, Аэлита, трясясь и обмирая, пряталась за мной.

— Это ужасно! — твердила она. — Ужасно! Я глазам своим не поверила. Как будто страшный сон какой-то. Ведь этого не может быть! Ну как? Ну как так⁈

Я вполне понимал ее. Научный городок, закрытый, охраняемый, абсолютно безопасный. Какие трупы в прудах⁈ Бред. Ну да, теоретически может быть несчастный случай на производстве, хотя практически такого не было. И я бы глазам не поверил. Вот только…

Только поверить пришлось.

Мы обошли густые заросли камышей — дальше они расступались, и берег становился травянистым с песчаными проплешинами, и отсюда все было хорошо видно.

Все — это тело мужчины, лежащее в воде лицом вниз.

Глава 12

Несколько секунд я стоял молча, глядя на тело и свыкаясь с новой реальностью. Чувствуя, что судьба распорядилась так: я перешагнул некую черту, из-за которой нет возврата.

Самого лица не было видно, волосы расплылись вокруг головы, словно темные водоросли. Одежда — легкая ветровка светло-серого цвета; видимо, джинсы. Точно это я установить не смог, потому что ниже пояса почти все было под водой.

И несмотря на безликость и недвижимость тела, оно сразу же почудилось мне отдаленно знакомым. Безусловно, я не был близко знаком с этим человеком. Иначе бы узнал. Но где-то я его видел…

Хотя, конечно, здесь-то, в «Сызрани-7» все друг друга видели.

— Вот, — испуганно пробормотала мне в затылок Аэлита. — Господи! Я не буду смотреть.

— Смотреть тут нечего, — согласился я.

Покойник обнимал неподвижную гладь пруда слегка раскинутыми руками. Странное, дикое, неправдоподобное зрелище! Я на мгновенье ощутил легкую оторопь, вернее даже отключку, что ли. Как будто все вокруг — сон-не сон, черт знает, что. Какой-то параллельный мир.

— А-ах! — вдруг ахнула за моей спиной Аэлита.

— Ты что⁈

Я не заметил, как перешел на «ты», она тоже не заметила.

— Слушай… — потрясенно произнесла девушка.

— Слушаю, слушаю.

— Мне кажется… Или я ошибаюсь⁈

— Ну? — подстегнул я. — Говори смелей!

— Мне кажется, я его узнала, — каким-то замогильным голосом прошептала она. — Куртку эту видишь? Такая была только у…

Стоило ей так сказать — и у меня как будто пелена упала с глаз. Словно лампочку включили в темноте.

Я тоже узнал несчастного.

Утопленник был не кто иной, как… бас-гитарист Виталий с невыясненной фамилией!

— Постой, — сказал я. — Это что, басист из «Взрыва»?

Аэлита лишь кивнула в ответ, не в силах что-либо сказать.

Хорошо, что я полуобернулся в этот момент. Подозреваю, что филолог так же молча просто бы кивнула моей спине.

Насчет женской логики повторяться не буду.

Мысль заработала как ядерный реактор. История-то получается все интереснее и интереснее. Факты упорно строятся в одном направлении…

Впрочем, это лишь одна сторона событий. Имеется и другая. И она сейчас важнее: нужно дать этому делу официальный ход.

Стремительный анализ в вышколенных физикой мозгах — и я принял решение.

Милиции как таковой в Сызрани-7 нет. Ее функции исполняет Отдельная рота Внутренних войск, отчасти ВОХР. Причем исполняют формально. Уровень преступности в наукограде — ноль. В буквальном смысле. Ни одного преступления зафиксировано до сих пор не было. По крайней мере, официально. Объясняется это легко: тщательным подбором кадров и нежеланием отобранных покидать это место.

Да, разумеется, и в данном случае, возможно, никакого преступления нет, а есть только несчастный случай. Но…

Но это опять же пока фантазии из серии «на воде вилами». А нам нужно пером на бумаге. На бланке протокола.

— Вот что! Надо сообщить в систему. Идем!

— Куда?

— В расположение роты. Это не близко, но идем. А по пути как раз и установим нашу позицию. Время будет. Итак: каким образом мы оказались на месте происшествия? Как это объяснить?

Говоря это, я уже быстро шагал к коттеджам. Аэлита суетливо поспевала за мной.

— Как объяснить? — переспросила она. — Ну как…

— Свидание друг другу назначили? В самом укромном месте, подальше от посторонних глаз?

— Н-ну… в общем, это правдоподобно.

— Согласен. Строго говоря, это правда, но сейчас важнее, что это правдоподобно.

И тут я вынул конверт и вопросил с карикатурной суровостью:

— Это ваше рукоделие, мадемуазель?

Лицо девушки пошло пятнами багрянца:

— Ну-у-у… Э-э-э…

— Э, ю, я — последние буквы алфавита, — передразнил я. — Знаю и без филологов. Ладно, ответ примерно понятен! И каков смысл послания?

Аэлита прерывисто вздохнула. Весь разговор протекал на быстром ходу, почти на бегу.

— Да какой тут смысл! Никаких секретов. Просто хотелось с тобой встретиться. Наедине. Пообщаться, поговорить. А дальше… ну, там видно будет. Ну и вот так немного поиграть в загадки. Интересно же! Ну, игра такая.

— Допустим, ответ принимается. А первое письмо, нетрудно понять, тоже твое? Дислокация в «Электроне».

— Ну, конечно, а чьё же ещё…- она вздохнула, но стесняться, похоже, перестала. — А ты, кстати, почему не пришел?

— А ты откуда знаешь, что я не пришел?

— Оттуда! Разведка доложила точно.

Кажется, совсем отошла от стресса. Это хорошо.

— Слушай! Это очень серьезно. Очень. Скажи, пожалуйста, еще раз: ты в самом деле просто хотела поближе познакомиться со мной? И все? Никаких других интересов?

— Абсолютно!

— Ничего необычного не хотела сообщить мне? Ничего подозрительного, что увидела здесь, в городке. Может быть, просто странного. Необычного Постарайся вспомнить! Это сейчас очень важно.

— А что? — так и вскинулась она. — Что-то было⁈

— Пока давай без встречных вопросов. Только отвечай!

Аэлита немножко внутренне напыжилась. Однако, решила не обострять.

— Да нет, конечно, Максим, ну что ты! Никаких задних мыслей, ни на грош, ни на копейку! Совсем! Я просто хотела тебя вытащить на… ну, на свидание. Вот и все! А этот труп… Да он как гром с ясного неба! Я чуть в обморок не свалилась, когда увидела.

— Верю, верю.

Это не просто отговорка. Я действительно поверил.

Значит, эти загадочные письма не имели никакого отношения к основной линии событий. И значит, поле действий осложняется? Да как сказать! Один мотив на самом деле ушел. А вот прочие…

А о прочих надо думать, думать и думать.

Но самое-то интересное — что прихоти судьбы никто не отменял! Вот ведь какая штука. Письма внезапно привели нас к взрыву, к тому, что как-то перевернет мир… Ну, по крайней мере, вокруг нас.

Между прочим, в этом свойстве бытия кроется то, что ломает самые хитрые, самые изощренные планы злоумышленников. Они выстраивают коварнейшие, хитроумнейшие схемы, все продумывают до мельчайших мелочей — и внезапно все это летит к черту из-за какой-нибудь самой мелкой случайности.

Эта мысль родилась вспышкой, озарением, очень заинтересовала, но прервалась Аэлитиным возгласом:

— Слушай! Максим! Неужели это… это… ну…

Она прямо-таки страшилась произнести ужасное слово, и я ее понимал. Слово не воробей — древняя мудрость, и первый, произнесший это, если не понимал, то смутно улавливал суть необузданной энергии, вылетающей в мир вместе с высказанным — нам не дано предугадать, как это отзовется. Поэтому, если не хочется что-то говорить, чувствуешь внутренний дискомфорт, боишься даже — ну и промолчи.

— Ты хочешь сказать, что это не похоже на несчастный случай?

— Да. Преднамеренное…

Она вновь запнулась, не решившись сказать.

— Не знаю, — сказал я твердо. — И гадать тут нечего. Надо методично, шаг за шагом разбирать ситуацию… А вот уже и пришли! Вон они, ротные казармы, видишь?

— Ага.

Отдельная рота охраны со своими службами: гараж, склады, стрельбище, вольеры караульных собак, кухня животных — располагались компактно, городок в городке. Хотя, конечно, посты у них были планомерно расположены по всей территории. Даже свой электрогенератор в роте имелся на всякий случай.

Сейчас, в столь позднее время, я не надеялся застать командира роты майора Зарубина — но кто-то из офицеров, как минимум дежурный по части, обязательно должен быть.

— Прибавим шаг! — велел я.

— Ой, я не могу уже! — закапризничала девушка. — У меня сейчас ноги отвалятся.

— Можешь, — твердо сказал я. — А ногам твоим от этой тренировки будет только лучше.

Нам повезло: на дежурстве оказался заместитель ротного, капитан Буров.

Оба они, и майор и капитан, были старые служаки, обоим за сорок. Сюда, в седьмую Сызрань, очевидно, попали на тупиковые должности. Вряд ли вырастут, отсюда и уйдут на дембель. Они и внешне даже были похожи, как будто служба уравняла их: невысокие, крепкие, коренастые. И у обоих короткие аккуратные усы.

А повезло нам вдвойне: Буров не просто оказался на дежурстве, а прямо на КПП (контрольно-пропускном пункте).

На нас он, понятное дело, воззрился с первичным непониманием.

— Здравия желаю, Петр Иваныч! — поздоровался я не совсем по-уставному, но надо было дать понять, что я капитана худо-бедно знаю. Кредит доверия, так сказать.

— А-а… м-м?.. — такая была реакция, а прищур глаз сказал мне о том, что Буров пытается вспомнить, кто я такой.

— Младший научный сотрудник Скворцов, — отрапортовал я. — Работал во втором корпусе, теперь в первом.

— А-а! — капитан прояснился. — Помню, помню!

Вряд ли он помнил, но авторитет требовал ответить так.

— Товарищ капитан, — сказал я жестко. — У нас на территории ЧП.

Лицо и взгляд дежурного по части изменились. Он хотел что-то сказать, но я продолжил:

— Сейчас объясню! Вот это наша гостья, дочь Кондратьева Ипполита Семеновича, начальника отдела снабжения…

— Знаю, знаю! — произнес он нетерпеливо. — Дальше!

— Дальше было так. Мы с ней гуляли. Дело молодое, сами понимаете. И совершенно случайно наткнулись на труп. В пожарном пруду. Представляете?

Капитан окаменел. Глаза выкатились.

— Что⁈ — не поверил он.

— Товарищ капитан, — повторил я вразумительно. — Мы тоже в первый миг глазам своим не поверили. Еще раз: в пожарном пруду обнаружено мертвое тело. Я полагаю, вы не считаете это шуткой⁈

Надо отдать должное старому служаке, прошедшему огонь и воды суровой житейской школы.

— Так, — сказал он решительно. — Значит, в пожарном пруду обнаружен утопленник?

— Утопленник, не утопленник — не знаю, но в пруду. Все верно.

Зам ротного мгновенно поразмыслил.

— Так, — повторил он. — Толково говоришь, молодец. Образование не зря дается. Ладно! Значит так: сейчас соберу опергруппу, поедете туда. Покажете, объясните все. Дальнейшее по обстановке.

И зычно крикнул в глубь КПП:

— Ахмедов!

— Я! — ретиво выскочил из недр здания ефрейтор, не то казах, не то киргиз.

— Найди старшего лейтенанта Елагина. Пусть берет дежурную машину с водителем… Стоп! И еще прапорщика Волчкова найдешь. Понял? Обязательно!

— Так точно!

— Повтори приказ.

Тот невольно вытянулся по стойке смирно:

— Найти старшего лейтенанта Елагина, прапорщика Волчкова, и пусть на дежурке едут сюда, на КПП!

— Выполнять.

— Есть!

Ефрейтор припустился выполнять приказ, а капитан обратился к нам:

— Ну-ка еще раз поподробнее.

Я изложил подробнее. Но без рассуждений. Только факты. Дежурный по части слушал, кивал, однако более ничем своего отношения к рассказу не выразил. А выслушав, спросил:

— Не опознали мертвеца? Или хотя бы там похож он на кого-то?

Теперь кивнул я:

— Есть такое, — я повернулся к Аэлите: — Расскажи.

Она поспешно проговорила:

— Ну, это не точно, но как будто… словом, похож на Виталия Кленова. Это научный сотрудник из Четвертого корпуса. И еще он в музыкальном ансамбле играет на гитаре. Точнее, на бас-гитаре.

Ага! — отметил я про себя. Кленов, значит. Запомню.

Капитан изумленно воззрился на девушку:

— Это как, мать его… То есть, извините! Это что, и такие у нас теперь есть, что ли? Скоморохи? Шуты гороховые?

— С недавних пор, — уточнил я.

Он неодобрительно покачал головой:

— Вот делать не хрен… Науку надо двигать, оборону крепить, а они скачут, пляшут, как макаки в цирке! Тьфу! Извините обратно.

— Да ничего, — вздохнула Аэлита.

Послышался отдаленный рокот мотора, стал быстро приближаться.

К этому времени почти стемнело, но территория части была ярко освещена и по периметру, и внутри. И нам отсюда видно было, как на плацу между казармой и столовой суетятся несколько бойцов — видимо, суточный наряд.

Из-за казармы вырвался УАЗ-469 с брезентовым верхом, повернул влево, к нам, понесся по бетонке, подскакивая на стыках плит.

— Миронов! — крикнул капитан. — Открой ворота.

Невидимый Миронов где-то нажал кнопку — лязгнуло, брякнуло, здоровенная плоскость ворот с воем и грохотом поползла в сторону. Буров сделал водителю такой ловкий жест, который без слов понятен. Одной правой рукой показал: выезжай за ворота и тормози.

Шофер так и сделал.

Передняя дверца джипа открылась, оттуда выглянул щеголеватый молодой старлей в портупее, галифе, сапогах:

— Что случилось, Петр Иваныч? Что за шум, а драки нет?

— Не каркай, — хмуро буркнул капитан. — Глядишь, будет нам и шум, и драка, не приведи Господи. Вон, ребята говорят: труп на территории обнаружен. Они случайно наткнулись. Езжайте с ними, покажут, где.

Старлей обомлел. Протяжно присвистнул:

— Ты что, Иваныч, серьезно⁈

— Нет, блин, хохма такая! Я тебе кто? Аркадий Райкин?

Елагин смутился:

— Да нет, конечно. Прости, это я так… Да ты меня как ведром по башке! Это где же?

Буров отвечать не стал. Сделал нам приглашающий жест:

— Лезьте в машину. По пути объясните ситуацию.

Мы забрались на заднее сиденье, где за шофером скромно притулился невзрачный прапорщик тоже в «дежурной» униформе с портупеей. На груди у него синел значок-«гробик», свидетельствующий об окончании гражданского техникума. У офицера же на кителе красовался «ромбик» со звездой — высшее военное училище.

Я сразу же сказал, что тело обнаружено в пожарном пруду, обозначил, конкретно в каком месте. Объяснил, что мы гуляли, решили хлебнуть романтики, забрели в уютное безлюдное место…

— Ну и такая вот романтика приключилась.

— Да уж, — пробормотал старший лейтенант. — Прогулялись, называется.

— Что случилось, то случилось. Зато ЧП обнаружили. А так, глядишь, и до утра бы никто не знал.

— Тоже резонно, — признал он. — Еще раз: это где?

Я постарался растолковать детальнее. Старлей повернулся к шоферу:

— Гарифуллин, понял, где это?

Тот кивнул и ответил довольно развязно:

— Знаю, товарищ старший лейтенант! Проедем к берегу, без вопросов, там спуск есть.

Видно, что старослужащий — и пилотка лихо на бок заломлена. Молодой бы себе так не позволил.

Лейтенант хмыкнул:

— Купались, небось, там?

— Не без этого, — рассмеялся солдат. — Было дело. И не раз. Но теперь-то, после жмурика — не-ет!.. Насчет других не знаю, а меня туда и палкой не загонишь!

И полуобернулся ко мне:

— Вон там, за коттеджами?

— Да, за вторым.

— Ясно, — кивнул он и переключил свет фар с ближнего на дальний.

Через полминуты УАЗ аккуратно съехал по склону вправо. Под шинами зашуршала трава. Водная гладь тускло блеснула в лунном свете. Фары нащупали берег…

— Вон он! — вскрикнул водила. — Вижу!

— Тише! — сквозь зубы цыкнул Елагин. — Тоже вижу. Подъедь вплотную к воде и освети фарами.

Подъехали. В свете фар покойник был виден идеально. На том же месте, в той же позе.

От его зловещей неподвижности делалось не то, чтобы не по себе — я все-таки умею владеть собой, скажу без хвастовства. Нет. Но охватывало какое-то диковинное, неправдоподобное чувство неправильности бытия. Что-то в этом мире не так! — прямо кричала картина смерти из ночной воды. Не должно на белом свете быть такого!

А оно есть.

Гарифуллин со скрипом дернул ручник, но мотор глушить не стал, чтобы не сажать аккумулятор.

— Ну, пошли, — приказал старлей.

— Я не пойду, — горячо объявила Аэлита.

Сидеть в брезентовом салоне под живой рокот мотора, с уютно освещенной приборной доской, казалось ей, видимо, как в защитной капсуле.

— От вас и не требуется, — проворчал Елагин.

Итак, мы четверо подошли прямо к воде. Помолчали. Затем старлей обернулся к прапорщику:

— Ну, Василий Сергеевич, ваше слово!

— Товарищ Маузер? — ухмыльнулся тот.

Это были первые слова, которые я от него услышал. А вот в словах офицера явно звучало почтение. И я смекнул, что прапорщик Волчков — это голова. В масштабах Отдельной роты. Видимо, в этих масштабах он негласный мозговой центр.

— Хоть Парабеллум, — Елагин не растерялся с ответом. — Главное, что ты думаешь! По этому поводу.

— Что думаю? Да плохо дело, думаю. Похоже на убийство.

Глава 13

— Почему так считаешь? — живо переспросил старлей.

Прапорщик вместо ответа повернулся к водителю:

— Гарифуллин, — как-то лениво произнес он, — ты говоришь, купался здесь, в пруду?

— Так точно, товарищ прапорщик!

Волчкову водила рапортовал куда четче, нежели Елагину.

— И какая глубина?

— Глубина? Да метра два! Примерно. Может, меньше.

— Два метра, — повторил прапор с подтекстом. — На такой глубине утонуть? Это очень постараться надо.

— Ну! — возразил старлей. — Утонуть и в луже можно.

— Бывает, — Волчков кивнул. — Не спорю. Но я же говорю: очень надо постараться. Домики, — он мотнул головой назад, — в двух шагах. Если бы он тонул, барахтался, кричал — наверняка бы там услыхали. Разве не так?

— Похоже на правду, — Елагин кивнул.

— Похоже. Так нет же, все тихо было.

Лицо старшего лейтенанта стало напряженным. Он кивнул:

— Логично. Самоубийство?

Прапорщик едва заметно пожал плечами:

— Исключать, конечно, нельзя. Но самоубиться можно было как-нибудь попроще и побыстрее. Масса способов.

Елагин ухмыльнулся:

— И это разумно. Выходит, его убили… и попытались имитировать несчастный случай, так?

Теперь ухмыльнулся Волчков:

— Валерий Анатольевич, — и в тоне сказанного неуловимо проскользнул мотив «старшего к младшему», — вы большой специалист в оперативно-розыскных действиях? Или же в следственных?

Старлей задумчиво покивал, обводя взором окрестности.

— Как писали в старинных романах, — медленно произнес он, — отнюдь…

— Я тоже, — сказал Волчков.

— Твои предложения?

Прапорщик повернулся к водиле:

— Гарифуллин, иди за руль. Машину отгони метра на два-три.

— Есть!

Через пару секунд туго проскрежетала задняя передача, УАЗ медленно двинулся назад. Свет фар причудливо заметался по воде.

Волчков проговорил:

— Мои предложения — немедленно сообщить Зарубину. А он пусть информирует Пашутина. По субординации. И пусть они там разбираются, кому волочь на себе этот хомут…

— Оперативно-следственных мероприятий, — подхватил Елагин.

— Точно так. Поднять их, конечно, надо прямо сейчас. Пусть сюда летят пулей. Опись, протокол, все такое. Вы езжайте в расположение, а я тут побуду на всякий случай, мало ли что… Эх, голова, два уха!

— Что такое?

— Да вот только сейчас дошло: мы, поди, тут следы какие-то могли затоптать!

Старлей запоздало чертыхнулся, отступил от берега.

— Ладно, — сказал он. — Так и сделаем!

— Товарищ старший лейтенант, — напомнил я. — Вы нас с девушкой добросьте примерно до Второго жилмассива. А там уж мы дойдем.

— Что? А, ладно. Ну что, Сергеич, остаешься здесь? А мы поехали!

— Давайте.

Уже из машины, все в том же свете фар я видел, как прапорщик, заложив руки за спину, внимательно осматривает окрестности.

И мы поехали.

— Вас наверняка вызовут давать показания, — важно предупредил Елагин.

— Понимаем, — ответил я за двоих. — Это необходимость.

— Хорошо. Будьте готовы. Где высадить?

— Да вон там, — я указал пальцем.

Гарифуллин тормознул, мы вышли, УАЗ покатил дальше, светя красными задними габаритами.

Мы немного постояли молча. Потом Аэлита вздохнула:

— Ты знаешь, все еще не могу поверить. Как это все внезапно… И главное, смотри: как все тихо, мирно! Будто ничего не изменилось!

Я вслушался. Сызрань-7 на самом деле умиротворенно отходила ко сну. Еще горели окна в домах, редкие прохожие шагали, редкие машины проезжали по улицам…

— Так для большинства — да, ничего не изменилось, — подтвердил я. — А для нас с тобой изменилось все. К нам пришла некая новая реальность. Нам теперь в ней жить.

Девушка грустно и иронично усмехнулась:

— Зато если б не она!..

— То нас с тобой вот так бы не подтолкнуло друг к другу, — подхватил я. — И не шли бы мы рука об руку по ночному городу, не слушали бы вечернюю мелодию неба и земли…

— О-о, — рассмеялась она, — ты точно физик? А не лирик?

— Я, видимо, счастливый случай сочетания этих качеств.

И вот так, словесно жонглируя, мы и дошли до ее коттеджа. Разумеется, я спрогнозировал ход своих действий — и решил не форсировать их. То бишь, обойтись без попыток объятий, поцелуев и тому подобного. Хотя, возможно, Аэлита этого ждала. Да что там «возможно»! Уверен. События событиями, трупы трупами, а девичья душа всегда в ожидании того единственного, кто сможет эту душу понять, поддержать и взять в плен.

Но я рассудил, что пока не стоит. Тактика! Нужно уметь ждать.

И мы простились очень учтиво, где-то даже церемонно. Но я не преминул спросить:

— Когда увидимся?

Она пожала плечами, улыбнулась лукаво:

— Как прикажете.

— Ну, я вам не начальник. Думаю только, что письменные изложения больше не понадобятся.

— Нет! — заверила она. — Теперь все — лицом к лицу, глаза в глаза.

— Обещаю!

На этой ноте и расстались.

Но идя домой, я романтику отбросил. Или нет. Не то слово. Бережно убрал в дальний отсек души. Как драгоценный камень в муаровую оболочку. Пусть там побудет.

А сам я думал, думал и думал.

И прежде всего я мысленно пожал руку Ирке. Черт возьми! — вот тебе и Ирка. Если бы не ее наблюдательность! Она так четко просекла, что с Кленовым что-то не так. И мы теперь видим, что с ним все не так. Что-то такое творилось с ним, что смерть оказалась сильнее жизни.

Я сказал это про себя — и пробрало до глубин души.

В самом деле, игра-то зашла туда, где ставки взлетели выше некуда. Жизнь-смерть — так и уже никак иначе. Назад пути нет.

И вот теперь я начал различать узор своей судьбы. Почему со мной случилось столь невероятное? Зачем меня забросило сюда⁈ А вот за тем за самым. Чтобы я разобрался в происходящем и закрыл горящую проблему. А она уже горит, мне это ясно. Незримо и зловеще тлеет, и если не пресечь ее сейчас, в течение ближайших дней, то…

То нашей науке и стране в целом может быть нанесен страшнейший, может быть, непоправимый ущерб.

И по пути домой я тщательно продумал ближайшие действия.

Дома все было тихо-мирно, даже уютно. Из комнаты тети Зины неразборчиво, убаюкивающе бормотал телевизор. А Вовка лежал на кровати, листал журнал «Юность».

— Как рандеву? — спросил он не без любопытства.

— Пока рано говорить, — ловко отпетлял я. — Воздержусь от комментариев.

— Боишься сглазить? — Вован улыбнулся.

— Ну и это тоже, — улыбнулся я в ответ.

Тем разговор и кончился. А вскоре кончился и вечер. Уже лежа, в темноте, закрыв глаза, я еще раз прогнал схему действий. Вроде бы все выходило разумно. А завтра и покажет.

Назавтра рабочий день начался с того, что Мартынюк оставил нас с Володькой в лаборатории — нужно было домонтировать кое-какое оборудование. Сам же отправился в метро. И едва мы приступили к работе, как раздался телефонный звонок.

Трубку снял Капустин.

— Да, — сказал он. — Да. Хорошо. Сейчас.

Положил трубку и крикнул:

— Скворцов! Котельников тебя вызывает. Срочно. В чем дело?

— Понятия не имею, — соврал я.

Конечно, я понятие имел. Машина розыска закрутилась.

В кабинете Котельникова, разумеется, находился Пашутин. Я того и ожидал.

Оба зама были сумрачны, и время на пустопорожние разговоры не стали тратить.

— Ага, Скворцов, — сказал Пашутин. — Проходи, садись.

И сам сел рядом. И Котельников из-за служебного стола пересел за совещательный.

— Беседа без протокола. Пока, — многозначительно предупредил Борис Борисович.

Я кивнул.

— Расскажи, как вы обнаружили труп Кленова. Понимаю, — предупредительно приподнял он руку, — уже рассказывал. Ничего, повтори.

— А что, установлено, что это Кленов?

— Установлено. Знакомый?

— Поверхностно. Один раз вместе были на вечеринке у соседки по подъезду. Но не общались. Народу там много было.

— Кто эта соседка? — насторожился Пашутин.

— Ромашкина Ирина Анатольевна.

Замы переглянулись.

— Это дочь покойного Ромашкина, — хмуро сообщил Котельников. — Слесарь-виртуоз у нас такой был. Золотые руки.

Зам по режиму кивнул:

— Понял. Скворцов, слушаем дальше. Во всех подробностях.

Я повторил. В подробностях. Оба слушали внимательно, не перебивали. Когда закончил, Котельников спросил:

— Значит, вы с дочкой Кондратьева решили встретиться в безлюдном месте?

— Да. Из романтических побуждений.

— И вы еще не успели встретиться, когда она обнаружила тело?

— Так и есть.

Заместители вновь переглянулись. Что-то эти их взгляды сказали друг другу. После короткой паузы Пашутин произнес:

— Значит так, Максим Андреевич. О нашем разговоре никому ни слова.

— Это понятно. Но как минимум Капустин знает, что меня вызвали к заму по науке. А теперь уж, наверное, вся лаборатория знает.

— Если возникнут расспросы, скажешь, что я хотел уточнить кое-какие данные по твоей прежней работе, — сказал Котельников. — Впрочем, я думаю, что не возникнут.

Я кивнул. Пашутин продолжил:

— Возможно, мы еще поговорим на эту тему. Сугубо неофициально. Это ясно?

— Естественно.

— А официальная версия: несчастный случай, — произнес наш главный чекист с нажимом, отсекающим любые колебания. — Необходимые следственные действия проведены, запротоколированы.

Заметно было, что Пашутин утомлен, лицо осунувшееся, под глазами темные круги. Спал, очевидно, очень мало в минувшую ночь.

— Я все понял, — медленно произнес я. — Дополнительных разъяснений не требуется.

— Приятно иметь дело с понимающим человеком, — суховато молвил Алексей Степанович. — Все, ступай. Успехов в работе.

…Конечно, они мне не сказали всего. Но и я кое о чем умолчал. Почему? Есть резоны.

В лаборатории, кстати, мне никто ни одного вопроса не задали — народ деликатный. Володька тоже. Молодец, смекнул, что сейчас трепаться не надо.

А я начал действовать.

Позвонил в поликлинику, попросил доктора Минашвили.

— Георгий? Привет, дружище! Слушай, напрашиваться в гости вроде бы неудобно, но тут такое дело…

Потом обзвонил Фрэнка и Яра. Первый воспринял неожиданную тему сдержанно, а Татаренко чуть-чуть удивился:

— У Жорки? Общий сбор, как Тимур с его командой?

— Приблизительно.

Яр помолчал, соображая:

— Ну ладно. А в двух словах?

— Там все будет. И слов будет побольше. Все, отбой!

Эти переговоры я старался вести так, чтобы никто не слышал, выбирая такие эпизоды, когда не было никого рядом с телефонным аппаратом. Но Вовка, естественно, это просек, любопытство его разбирало. И я не стал томить. Переговорив с Татаренко, сказал:

— Вован! Сегодня хочу собрать всех дома у Гоги. В девятнадцать тридцать. Есть вопросы.

— Всех — это кого?

— Ты, я. Сам Жорка, понятно. И Яр с Сашкой.

— А что такое?

— Там и поговорим.

— Ха! Важно-то как. И таинственно!

— Так оно и есть. Все, работаем!

В девятнадцать двадцать семь мы столкнулись с Татаренко на крыльце Гогиного подъезда.

— О! — воскликнул он. — Привет придворным алхимикам и магам!

— Ответный привет хлеборобам от науки, — съязвил я. — Пашем? Весь в комбинезоне и в пыли?

Перешучиваясь таким образом, мы поднялись на третий этаж. Георгий, похоже, услыхал наш подъем издалека, потому что мы не успели позвонить в дверь. Она распахнулась, и улыбающийся хозяин предстал перед нами.

— Пра-ашу! — посторонясь, он сделал рукой роскошный жест. И я переступил порог как еще один рубеж в жизни.

Вообще, я стал чувствовать, что события

Минашвили, в отличие от всех нас, обитал в отдельной квартире, да еще трехкомнатной! Мог себе позволить. Дом, где он обитал — один из самых первых в «семерке», не «хрущевка», спецпроект. Квартирка не ахти как велика, а одна комнатуха вовсе смех и грех, прямо вагонное купе. Чуть больше. Однако при этом кухня почему-то здоровенная. Ну и формально — трешка есть трешка, около шестидесяти квадратов, для одного жильца самые что ни есть хоромы. Гога там сибаритствовал.

— Прошу, прошу, — повторял он, свято соблюдая традиции кавказского гостеприимства. — Идем на кухню, мэста хватит. Стол накрыт!

Татаренко уже находился на кухне, глотал слюну в предвкушении. Жора и сам пожрать любил, а уж готовить и угощать друзей и подавно. Стол был полон всяких закусок, ну и понятно, что красовалась на нем бутылка грузинского коньяка.

— Кавказский ужин бэз вина — все равно, что свадьба бэз невесты, — пояснил Георгий, как бы извиняясь. — По рюмочке, как дань традиции!

Поллитра на пятерых — понятно, ни о чем. Никто не возражал.

— Садитесь! — торжественно скомандовал хозяин. — Максим, я так понял тебя, что нам прэдстоит серьезный разговор?

— Совершенно правильно поняли, почтеннейший лекарь, — я присел, свободно придвинул к себе тарелку. — Затем вас всех и собрал. Хочу поделиться, хочу обсудить. Мозговой штурм! И коллективным разумом сделать выводы.

— Заинтриговал, — хмыкнул Яр.

— И это только начало, — пообещал я. — Ну что, по первой для начала, или сперва потолкуем?

— Как-то ты, Макс… прямо как речь на пленуме приготовил, — схохмил Санек, цепляя вилкой ломтик салями.

Разнообразных мясо-рыбных деликатесов имелось множество: колбасы, окорок, шпроты, и даже стеклянная баночка черной икры.

— Пленум-не пленум, но верховный тайный совет, — сказал я так, что сам не понял, пошутил, или нет. Впрочем, это было неважно.

— Ну, если события приобрели такой масштаб, — не без юмора заметил Минашвили, — то лучше себя не провоцировать. Успеем пригубить!

На том и порешили.

— Слово имеет будущий академик Скворцов! — провозгласил Фрэнк.

— Твои бы слова, Санек, да Богу в уши, — усмехнулся я. — Но спасибо в любом случае.

И тут я сделал резкий словесный вираж:

— Ладно, парни, дело и вправду серьезное. Вы слышали, что произошло вчера вечером?

Все изумленно воззрились на меня. Я понял, что еще не знают. Хотя, конечно, шила в мешке не спрячешь, и сегодня-завтра слухи поплывут, еще и обрастая нелепыми догадками.

— Значит, нет. Понятно. Поясняю.

Я сделал маленькую паузу, окончательно выстроив в мыслях план рассказа. Он отличался от реальной временной последовательности, но так было лучше.

— Итак, друзья! Прошу на доклад пятнадцать минут. Надеюсь уложиться в десять. Вопросы и комментарии — потом. Хронологию соблюдать не буду в принципе, поскольку есть разница между ней и логикой. Вторая важнее.

И я обвел взглядом «пленум». Ребята явно были и удивлены и заинтригованы.

— Что, обратный отсчет времени? — поднял брови Фрэнк.

— Нет, — возразил я. — Не в том дело. Слушайте, все поймете! Во-первых, не удивляйтесь. Аэлита Кондратьева пригласила меня на свидание…

— Она тебя? А не ты ее? — удивился Яр.

Я поморщился:

— Потом вопросы, сказал же! Потом. Пока только факты. Реальные, железные, гранитные. Как говорится, верьте мне, люди!

— Верим, — кивнул Георгий.

— Итак, пригласила. Я не отказался. Назначила у пожарного пруда. Ладно! И вот тут, коллеги…

Ну и далее я постарался правдиво описать вчерашние события, опустив некоторые детали в рассуждениях и действиях военнослужащих.

— Вот так, народ. Официальная версия — несчастный случай.

Тут я сделал риторическую паузу, и на нее клюнул Ярый:

— Я так понимаю, что есть неофициальная?

— Есть, — сказал я, как топором рубанул. — Моя! Готов ее изложить. Помнишь, Фрэнк, ты рассказывал про Сергея Маслова, который обнаружил у себя жучка? И постарался смыться отсюда без шума и пыли, как говорится, от греха подальше?

— Конечно, помню. И что?

— То, что наша квартирная хозяйка, сама о том не ведая, подтолкнула меня на поиски похожей прослушки.

Здесь я рассказал, как воркотня Зинаиды Родионовны насчет угара навела меня на мысль проверить дымоход.

— И в вентиляции, — я указал пальцем на изящную круглую решеточку, и все послушно повернули головы туда, — я его и обнаружил.

— Жучок⁈ — поразился Володька.

— Жучок, Володя, жучок. Причем самоделка. А у Сереги какой был? — повернулся я Сашке.

Тот неуверенно пожал плечами:

— Черт его знает. Не выяснил.

— Ну ладно, — сказал я. — Это факты. А теперь самое интересное!

Глава 14

— А что у нас самое интересное? — спросил Яр.

— Гипотезы! Точно так же, как в науке. Самое интересное — это гипотезы. В данном случае, правда, они называются версии, но сути это не меняет. Ну и прогнозы, конечно

Георгий ухмыльнулся:

— Точные науки — точные прогнозы!

Я подхватил ломтик салями:

— Стараюсь. Итак: почему самопальные прослушки оказываются сперва у Сергея, потом у нас? Ну, насчет Сереги ничего не скажу, попросту не знаю. А гадать незачем. Достаточно того, что нас с Вольдемаром переводят в первый корпус, в ведущую лабораторию…

Здесь я заметил, как Вовка бросил на меня быстрый взгляд — но я не собирался, разумеется, трепаться про коллайдер.

— … Не надо объяснять, наверное, что Мартынюк на особом счету. Лаба тоже. Несомненно и то, что нас с Вованом не сразу перевели туда. Рассматривали кандидатуры, обсуждали, со всех сторон просвечивали. Это не один день, неделя минимум. Вывод? Утечка информации! Некто узнал, что двое переводятся в ключевую лабораторию — и тут же им в квартиру суют подслушивающее устройство!

Тут по лицу Татаренко я угадал, что его осенила толковая мысль.

— Постой, постой, — забормотал он, — а что, ничего заметно не было, что кто-то в квартире побывал? Кто-то же должен был установить этот жучок⁈

— И открыть дверь аккуратно, без взлома! — подхватил Фрэнк. — Ключом!

— Вот! — вскричал я, — вот, ребята! Я к тому и клоню. Я ведь чего добивался⁈ Чтобы у нас пошел мозговой штурм. Как говорится, одна голова хорошо, две лучше, а нас тут пятеро! И все головы. Смотрите, как здорово получается!

Вовка немедля подтвердил это:

— И еще: если кто-то проник в квартиру, когда не было нас, не было тети Зины, значит, это было днем. Значит, этот некто свободно перемещается в рабочее время по территории!

Ну разве не здравая мысль⁈

Встрял и Жора:

— Это все вэрно. Но тут слишком широкий круг подозреваемых. Почтальоны, служба обеспечения…

— Шоферы! — вставил свои пять копеек и Яр.

— Погодите, погодите, — я ощутил необходимость дирижировать штурмом. — Действительно, слишком широко получается. Давайте зафиксируем первую точку. В городе действует группа людей, занимающаяся… чем?

— Шпионажем, надо полагать, — брякнул Татаренко.

— Принимаем как рабочую версию! Теперь дальше.

Я ощутил нечто вроде вдохновения. Расклады строились лихо. И я пересказал Иркин рассказ о покойнике Кленове. Об его отсутствующих тоскливых глазах. Ну, здесь, признаюсь, я добавил художественных красок от себя. Суть не исказил ни на йоту, но эффект усилил здорово. Кое-кто даже не поверил.

— Что, так и говорила⁈ — переспросил Яр.

— Именно так! Слушай, Ярый, ну ты же был там, сам его видел. Да и все были! Ничего не почувствовали, никаких странных впечатлений?

Парни переглянулись. Все честно сознались, что никаких предчувствий. Интуиция промолчала.

— А у нее, стало быть, запульсировала. Это у Ирки-то, — не без сарказма вымолвил Фрэнк, — где ума палата!

— Это не ум, — наставительно сказал я, — вернее, особый ум, не логический…

— Неклассический! — блеснул познаниями Вовка. — Квантовый!

Тут народ малость расшалился, мне пришлось вновь вводить всех в рамки темы.

— Так чего вы хотите? Нет, она не дура! Только мыслит не суждениями-выводами, а прямым контактом с миром.

— Ну, это ты мощно хватил, — усмехнулся Георгий.

— Нормально я хватил. Как бы там ни было — я Ирке верю на все сто! Вот обычного-то ума просто у нее не хватит сочинить такое. Значит, было! Кленов был чем-то озадачен, угнетен. Так? Так. Был угнетен, а через сутки — труп. Случайность⁈

Все помолчали, переглядываясь.

— То-то же, — сказал я профессорским тоном.

Георгий многозначительно откашлялся:

— По-моему, пришла пора взбодриться!

И взял бутылку.

Восприняли по рюмке. Закусили. Я заел лимонной долькой и изрек:

— Таким образом, мы можем выстраивать конструкцию…

Конструкция моя была такова: в Сызрани-7 действует вполне развитая вражеская агентурная сеть. Сколько их именно? — сказать наверняка нельзя, но явно не один. Члены этой группировки имеют возможность оперативно перемещаться по территории, изготавливать ключи, проникать, устанавливать прослушку. А главное — кто-то из них, возможно лидер, имеет доступ к оперативной информации. И через нее рвется уже к информации научно-технической, имеющей бесценное значение для потенциального противника.

— Можно сказать, что Кленов был членом этой шайки-лейки. И что-то у них там пошло не так. Настолько не так, что они его устранили. Пошли на это, конечно, не от хорошей жизни. И замаскировали под несчастный случай. Логично?

Парни переглянулись.

— Ну, в целом, да, — осторожно признал Фрэнк.

— Вот исходный пункт, от которого нам надо стартовать, — заявил я с торжеством.

Минашвили сделал чрезвычайно глубокомысленное лицо:

— Э-э, а кому это — нам? Мы имеем какое-то отношение к контрразведке?

Вопрос справедливый. Все примолкли, ожидая ответа от меня. И я сказал:

— Имеем.

Это прозвучало так твердо, что тишина сделалась тише.

— Поясню, — сказал я.

Разумеется, я понял скепсис Георгия. Всяк должен заниматься своим делом. Физики — думать над формулами, копаться в приборах; медики — лечить; а контрразведка — ловить шпионов. И это справедливо, кто бы спорил. Так я и сказал:

— … Кто бы спорил!.. Но есть нюанс.

— То есть?.. — Вован наладился подгрести столовым ножом икру из баночки.

— То есть, они — Пашутин и его команда — не знают того, что знаем мы. Это наш плюс. Вопрос времени — вот что главное. Вопрос времени! Допустим, побежим мы к Пашутину со своими грандиозными открытиями. Пока суд да дело… А если эта группа враждебная есть — а она, похоже, есть — то вскрывать ее надо как можно быстрей. Ведь посмотрите, дело дошло до убийства!

— Если это убийство…- осторожно поправил меня Вовка.

— Ты тоже прав, Вольдемар, — сделал я реверанс ему, — формально, разумеется, так говорить нельзя. Но к черту формальности!

Тут я почувствовал, что должен сейчас попасть в яблочко. Сказать то, что проймет моих друзей до самого душевного ядра. По крайней мере, до какой-то такой струны, что зазвучит в такт сказанному. Только надо верно подобрать слова! И зазвучит струна, не может не зазвучать. Или я не разбираюсь в людях. А я разбираюсь.

— Подумайте сами, товарищи ученые! Что сейчас перед нами? Задача со многими неизвестными. А что такое наука? Это решение сложных практических задач. И что — мы, профессионалы, не сможем сами решить эту задачу⁈ Да сможем, я уверен! Каждый давайте включим свою внутреннюю ЭВМ! — я легонько постучал пальцем по виску.

Сработало. Вдохновенная речь упала теплым дождем на подготовленную почву. Поперли всходы.

Первым поддержал меня Фрэнк:

— А что⁈ Разве игра в сыщика — не прокачка мышления вообще? Отличный тренинг! Давайте попробуем, ребята, я только за!

Эти золотые слова стали переломным пунктом, да к тому же Минашвили разлил по второй, то бишь финальной порции. Санька пробормотал:

— Ну, раз пошла такая пьянка…

— Режь последний огурец! — подхватил Яр.

— Огурец резать не надо, — весело сказал я, берясь за рюмку, — а вот думать — это да. Думать надо непременно. Ну-с, поехали? За что поднимаем бокалы?

— За научный поиск! — решительно произнес Фрэнк. — Открывающий любые загадки!

Насчет любых Саня, возможно, и погорячился, но возражать ему никто не стал. Выпили, закусили, мозговой штурм вздулся с новой силой.

— Ну пусть! — горячился Татаренко, — пусть эта группа есть! Допустим. Допустим, что покойник принадлежал к ней. Но как определить остальных⁈ Вот в чем вопрос, почти по Шекспиру!

— Надо искать его связи, — рассудительно предложил Гога. — По лаборатории. Среди женщин. Я так понял, что он тот еще Дон Жуан был?

— Казанова, — плеснул эрудицией Сашка, с удовольствием жуя бутерброд со шпротами и икрой — странноватое изобретение, но едок от него явно испытывал блаженство.

А Георгий внезапно сказал:

— Да, и ансамбль этот… песни и пляски народов Аляски. Как он там, «Большой взрыв»?

Я победно рассмеялся:

— Точно! Точно. Жорж, ты гений!

— Ну, где-то присутствует… — заскромничал эскулап.

Он сам, без всякой моей подсказки озвучил то, о чем я уже думал.

Все стрелки упорно сходились на Федорове. Он и покойник работали в одном корпусе. Участвовали в одном ансамбле. И наконец, не кто иной, как Костя Федоров заявился к нам в лабораторию со смутными разговорами. И вел себя… ну, не сказать, что подозрительно, но загадочно. Для версии этого хватит.

— А теперь, — сказал я Фрэнку, — напомни-ка нам, когда Серега Маслов отсюда смотал удочки?

— Да месяца два назад. Может, поменьше. В конце мая.

— В конце мая, значит. Так! А Костя когда объявился?

Сашка сдвинул брови:

— Сейчас припомню… А в самом начале весны! Может, даже конец февраля… Нет! Все-таки уже весна была. Март.

— Так, — утвердительно-задумчиво произнес я. — Как это в песне поется: отчего у нас в поселке вдруг такой переполох?

— Там не совсем так поется, — сварливо буркнул Вовка.

— Знаю. Это я для пущего эффекта! Значит, смотрите: появляется Костя. И почти сразу же началось! Как будто вселился к нам… кто?

— Злой дух Ямбуя! — брякнул Яр.

Фильм под таким названием — о приключениях геологов в немыслимой таежной глуши — недавно с большим успехом прошелся по экранам.

— Можно и так сказать, — промолвил я, по лицам приятелей читая, что они напряженно мыслят.

И в самом деле: дух-не дух, а стоило возникнуть в «семерке» гражданину Федорову, как странные и неприятные происшествия глухо поползли по городку. А он москвич, связи с Москвой у него никуда не делись. А столица, естественно — средоточие шпионской деятельности. Там и посольства, там тучи иностранных туристов. Среди которых, несомненно, есть разведчики… Там его и взяли в оборот. Предположим. Ученые в самых передовых дисциплинах — понятно же, зона риска! Объяснять не надо.

Примерно так я изложил свои соображения. К этой минуте я отлично видел, что «игра в шпионов» сильно захватила моих друзей. На самом деле, это ведь задача для интеллектуалов, да еще с принципиально открытым сюжетом, настоящий, самый реальный, жизненный детектив!

Но тут есть другая опасность. Можно перегнуть палку. Наплодить кучу версий и контрверсий, от которых у всех головы пойдут кругом.

Думаю, похожие мысли промелькнули и еще у кого-то. И я решительно сказал:

— Вот что, парни. Давайте пока остановимся на Федорове в качестве проверяемого. Как его можно прощупать, какие подходы искать? Продумаем. И соберемся здесь же. Жоржик, ты не возражаешь?

— Нэт. Напротив, приветствую.

— Тогда собираемся послезавтра. В это же время, в этом же составе. Идет?

На том и порешили.

…Возвращались мы с Володькой почти молча. Так, перекидывались фразами. Я думал о том, что надо жестче брать в руки инициативу. Костя, не Костя — вопрос другой, но вообще эту публику надо вытаскивать на себя.

Задумался. Вовка тоже о чем-то своем… Так и шли, два мыслителя. А уже у подъезда он вскинул взгляд и вдруг сказал:

— О! А это, похоже, к тебе.

Я повел взглядом по движению его руки и увидел, что у нашего подъезда топчется Кондратьев. И что он увидел меня, заволновался, затоптался еще сильнее

— О, — прокомментировал Володька. — Точно к тебе!

Ипполит Семенович нетерпеливым топтанием на месте до комичного напомнил пса, встречающего хозяина. Нормальный домашний собакен так выражает радость: лапами перебирает, корпусом виляет, хвостом машет что есть сил. У нашего главного снабженца хвоста не было, врать не буду, но в целом он сильно мне напомнил такого вот пса.

— Максим… Максим Андреевич! — с некоторым усилием вспомнил он. — Здра… Э-э… Добрый вечер! И вам, Володя, здравствуйте!

— Добрый, — я приостановился. — Вы к нам?

— То есть да, — от волнения Кондратьев сильно путался в словах, руками тоже сучил ненужно — потирал подбородок, хватался за воротник рубашки — все это были пустые, «мусорные», как говорят психологи, движения. — То есть, к вам, Максим!

Вован слегка комически вскинул руки:

— Нет вопросов! Иду.

— С Капустиным завтра переговори, — на всякий случай напомнил я ему о наших незаконченных рабочих делах. — Не забудь.

— Естественно! — и Мечников вошел в подъезд.

Кондратьев немедля встрепенулся:

— С каким Капустиным?

— Неважно, Ипполит Семенович, — тоном я обозначил, что любопытство неуместно — хотя уверен, что главснаб затревожился не по существу, а просто так, по привычке совать нос в любую щель. — Это наши научные проблемы, к вам отношения не имеют.

— А, ну да, ну да, — вспугнуто забарабанил Кондратьев. — Я к чему, Максим Андреич? Специально к вам пришел.

— Хотели поговорить?

— Ну да, ну да… Поговорить надо. Мы… давайте отойдем немного, ладно?

Смысла в отходе не было ровным счетом никакого, но я снисходительно списал чепуху на волнение Ипполита Семеновича.

— Конечно. Можем даже немного прогуляться.

Гулять в теплых июльских сумерках мой собеседник не захотел. Отошли метров на тридцать. Здесь Ипполит Семенович оглянулся — тоже вполне бессмысленно — и понизил голос:

— Я чего хотел-то, Максим Андреич…

— Оставим Андреевича. Просто Максим.

— Да? Ага, ага… Так я чего: дочку-то мою, Аэлиту, сегодня вызывали.

Последнее слово он произнес таинственным шепотом. И без указания адресата.

Но в этом и нужды не было. В СССР русский язык модернизировался так, что глагол «вызвали» не требовал никаких уточнений. Вызвали — значит, «туда». А куда — «туда», тоже было ясно без всяких лишних слов. В органы правопорядка. А еще точнее — госбезопасности.

Но я все-таки переспросил:

— Туда вызвали?

— Туда, туда, куда же еще. К Пашутину. И Зарубин еще был. То есть, она-то их, конечно, не знала, они вежливо так представились… Вообще, говорит, так очень любезно, обходительно все было. Впечатления, говорит, самые благоприятные.

Последнюю фразу Ипполит Семенович произнес как бы по памяти. Видимо, дословно воспроизводя то, что сказала дочь.

— Понятно, — ответил я и решил, что стоит рулить беседой самому:

— Стало быть, вы в курсе того, что произошло? Аэлита вам рассказала?

— Да, да. Сказала. Тот парень утонул. То есть не утонул, но непонятно что. Дочка у меня в шоке, все твердит: какой ужас, какой ужас… Максим Ан…

— Максим.

— Конечно, конечно. Я что хочу сказать: Максим, вы ее поддержите морально, ладно? Очень прошу! Вы для нее… ну, как бы моральный авторитет!

Я усмехнулся:

— Насчет этого утверждать не стану, но поддержу, спору нет.

— Ага, ага! Завтра по возможности загляните к нам, ладно? Посидим, чаю попьем… И вообще заходите всегда, будем рады!

Ишь ты, как запел старый хрыч! Неужели в зятья наметил меня?

Тут я поймал себя на том, что эта мысль вовсе не вызывает во мне отторжения.

Воображение мгновенно набросало мне образ Аэлиты. Нечего сказать, эффектная девушка. На редкость. Редкая красота досталась ей в наследство от матери. И потом, она же сама первая пошла мне навстречу! Что там ни говори, а мое Эго самолюбиво надулось после этого. Когда такая красотка сама делает первый шаг к тебе!

Но это все же не главное.

Главное, цеплявшее меня в Аэлите — ее странное, почти сверхъестественное сходство со Светланой из моей прежней жизни. Как будто между этими молодыми женщинами из разных эпох и мест есть некая таинственная связь, волшебная невидимая нить… А кто знает⁈ Может, эта нить генетическая, и никакой мистики в ней нет.

Ведь Свету я толком и не знал, хоть она вошла в мою судьбу раз и навсегда. Со счастьем и с душевной болью. Вот я живу уже другую жизнь, а помню, это не уходит из меня, как не уйдет однажды увиденный в детстве пожар рассвета на все небо. Кто она, эта Света, кто ее родители, вся прочая родня⁈ Не знаю! Не знал тогда, не знаю и сейчас.

— Конечно, зайду, — сказал я, и здесь меня внезапно накрыла интереснейшая мысль совсем из иной области.

Глава 15

Но я не подал вида. Повторил, что зайду, пошутил насчет пирогов к чаю, что Кондратьев воспринял всерьез и горячо, пустился в пылкие обещания, из которых я понял, что количество и качество выпечки будет первоклассным.

— Эх, Максим, да вы из-за стола не встанете! И еще добавки будете просить.

Ну а что? Тоже неплохо.

Благосклонно послушав это, я аккуратно вернулся к заинтересовавшей меня мысли:

— Послушайте, Ипполит Семенович. Вот какое дело! Вы ведь здесь старожил, в «Сызрани-7»?

— Я? Ну так-то да. Чуть ли не с первых дней. Не то, чтобы… Мы сюда в конце шестьдесят третьего приехали. Да! С Серафимой тогда еще.

Он горько, прерывисто вздохнул.

— Аэлитка совсем кроха была… Ну да что теперь об этом! Да. В самом начале зимы. Только-только снег выпал. А через месяц Рыбин появился. Под самый Новый год. Тогда кладовщиком был. Потом завскладом. А уж потом до завхоза вырос.

К чему он Рыбина приплел? Чудак.

Я тоже вздохнул сочувственно: да, мол, жизнь идет, годы летят, никто не молодеет… А сказал следующее:

— Я к чему клоню, Ипполит Семеныч? Вот вы уже пятнадцать лет здесь. Почти. Скажите, за эти годы были еще какие-то подозрительные случаи, вроде того, что вчера? Не то, чтобы преступления, хотя, и это тоже, кто знает. Но вообще всякие необычные события. Мало ли что!

Кондратьев уставился на меня с непониманием. Пришлось пояснить:

— Ну, что-то вообще происходило из ряда вон выходящее? Такое, что всколыхнуло бы весь город, о чем бы толковали, судачили… Что поразило бы всех! А может, и нет, но вас это удивило. Понимаете?

— А! — дошло до снабженца. — Из ряда вон? Понял. Да нет, такого не припомню. Ну, когда только начинали, отбор еще не ахти какой был, с бору по сосенке. И всякая публика попадалась. Конечно, боролись с этим. И сухой закон устанавливали. Но все равно разную дрянь пили. Спирт технический, шадым, политуру… Смертных случав не припомню, но травились, было дело. Откачивали. Драки случались по пьяному делу. Напьются дураки, потом друг другу морды чистят. Но это быстро все в порядок привели. Контингент чистили. У нас тогда — начальник кадров — ух какой был! НКВД-шник бывший. У него не забалуешь. Навел порядок. По струнке ходили. Года с шестьдесят четвертого таких обормотов больше не было. И тихо стало.

— Тишь, гладь, Божья благодать?

— Ну да, ну да… А! Вот хотя случай был. Хм! Странно…

Он крепко задумался.

— Что? — осторожно подтолкнул я.

— Да в семидесятом… Или в семьдесят первом? Эх, не вспомню уже! Ну, неважно. Осенью. Шофер один у нас аварию устроил. То есть даже катастрофу. Сам погиб. Ладно, не погубил никого! И слух такой был, что сознание потерял за рулем…

— Погодите, погодите, — зацепился я. — Ну-ка, с этого места поподробнее. Случилась авария, так?

— Так. Да! Это семидесятый год был. Точно! Вот пошла речь, и сразу все вспомнилось. Значит, ехал себе шофер, не здесь, за оградой. За продуктами послали, срочно привезти. Капусты три тонны. Это мы на зиму запасались, мне ребята из Райторга по дружбе подогнали. Ну вот я его и послал, этого парня. Пашка его звали, Савельев.

— А машина какая?

— Машина? Газон пятьдесят третий. Ну, вот послал я его на базу Райторга, это километров двадцать пять от силы. С погрузкой, со всякой бумажной волокитой — это сколько? Ну, три часа от силы. И то много. А его нет и нет, нет и нет…

Кондратьев вздохнул, заново переживая тот давний случай.

— Ну, а потом является ГАИ к нашему главному входу. И нам как снег на голову: так, мол и так. Авария со смертельным исходом. Что характерно: свидетелей никаких нет! Никто не видел, как случилось. Ехал какой-то частник на «Москвиче», смотрит: в кювете грузовик перевернутый валяется кверху колесами. Сообщил. Ну, дальше как положено: следствие, прокуратура, экспертиза, понятное дело.

— И к чему пришли?

— Если коротко: внезапно потерял сознание за рулем. Скорость порядка семидесяти. Так и ушел в кювет.

— Ну а почему потерял-то сознание?

— Так ведь это и загадка! Всякое потом болтали: пьяный, с похмелья… Да нет! Я ж его в тот рейс отправлял, своими глазами видел! Не пьяный, не с похмелья, не больной никакой! Медосмотр перед рейсом прошел, следователь все до запятой потом проверил. Здоров на все сто! И вот здоровый парень ни с того ни с сего отключается за рулем! Это как так?

— Причину не установили?

— Нет! Потеря сознания, и все тут. Алкоголя в крови нет, это проверяли. Ничего не нашли.

— М-да. Грустная история.

— Да уж веселого мало.

Похоже, Ипполит Семенович расчувствовался, вспомнив давнее происшествие. Я же вдруг ощутил усталость. Рассказ главснаба был интересен, но как его прицепить к уже имеющейся информации?..

Пока никак.

Тем не менее, я нутром чувствовал, что здесь зацепки могут быть.

Не знаю, что промелькнуло на моем лице, но Кондратьев как будто спохватился:

— Ладно, Максим, час поздний, вы отдыхайте. Я только прошу, чтобы завтра вы заглянули к нам, ладно? Я за Аэлитку переживаю, она ведь у меня одна-единственная на свете, никого больше нет! Серафима вот померла, детей больше у нас не было. А свою родню я всю в войну растерял. Я родом-то из Смоленской области, там представляешь, как война проклятая прошлась⁈ Два раза фронт все сносил! Сперва когда мы от немцев драпали, потом когда их, паразитов, гнали… Там живого места не было! Своими глазами видел. А после войны не никого своих не нашел, не встретил, не знаю, что с ними. И никто о себе не дал знать. Вот так!

Ипполит Семенович расчувствовался, заговорил без суетливого мельтешения, от души. Вздохнул:

— Ну да ладно, что теперь об этом. Жизнь прошла! Теперь у меня только одна мысль: о дочери… Так ты заходи, очень прошу!

Я тоже расчувствовался и пообещал:

— Обязательно! Только не обещаю, что завтра. Но на днях — зайду. Железно!

Распрощались. И я мгновенно переключил мысль на другое. Я это умею.

Весь короткий путь домой я думал о том, как же мы будет проверять проверяемого. Федорова то есть. Задачу-то я поставил всем, но и самому надо будет поразмыслить… Ну что ж! На то я и ученый. Профессионал.

Квартира вновь встретила меня ошеломительными запахами. В данном случае благоухал творожный пирог «Королевская ватрушка».

Зинаида Родионовна была раскрасневшаяся, румяная, счастливая. Очевидно, ватрушка удалась.

Тем не менее, хозяйка тут же пожаловалась на безвинного Демьянова:

— Ах, Максимушка, здравствуйте! Знаете, я с этим пирогом сегодня чуть не угорела. Не тянет вентиляция, и все тут! Это опять сосед наш со второго этажа нам житья не дает…

Вот черт возьми, как бы ее отвлечь от этой идеи-фикс? Побежит ведь еще к Демьянову ругаться, а тот ни сном, ни духом.

И я сказал как можно рассудительнее:

— Ну, Зинаида Родионовна, может, он вовсе ни при чем. Мало ли чем может засориться вентиляция с крыши? Упало что-то в трубу… Птицы, кстати говоря, часто попадают, увы. Голуби, например.

— Ах, какой ужас! Неужели так бывает⁈

— К сожалению.

И не успел я сказать это, как меня посетила замечательная мысль. Но к тете Зине она отношения не имела.

— Макс! — крикнул Вовка из хозяйской комнаты. — Двигай скорей, иначе я все съем! Удержаться невозможно.

— Поторопитесь, поторопитесь, — шутливо заговорила Зинаида Родионовна.

— Не бойтесь, — улыбнулся я. — Своего не упущу.

…А когда мы, отдуваясь, встали из-за стола, я пошутил:

— Ну, спасибо, Зинаида Родионовна! Боюсь, что с вашей кухней мы приобретем избыточный вес.

— Ах, Максим, да полно вам! В вашем-то возрасте все впрок, ешьте без оглядки. Молодой организм все проработает.

— Будем надеяться… — пропыхтел Вовка. Он обожрался похлеще моего. И когда мы вошли в нашу комнату, колодой повалился на кровать.

— Ф-фу! — выдохнул он. — Н-нет, так трескать нельзя, надо с этим кончать!

— По-моему, ты только начал, — сострил я, раздеваясь. И оставшись в трусах и майке, тоже с удовольствием прилег. Володька зевнул:

— Что, будем готовиться к отбою?

— Не совсем, — сказал я.

Он удивился:

— А что такое?

— Хотел обсудить кое-что по нашим делам. Шпионским страстям.

— А именно?

— Я предлагаю приступить к активным действиям.

— Это как? — в Вовкином голосе послышалось ехидство. — Организовать засаду? Провести войсковую операцию? Где мой черный пистолет⁈

— Юмор ценю, — суховато произнес я. — Но я о другом.

— О другом, так о другом. Слушаю!

— Смотри: мы обнаружили «жучка». Другими словами, выявили оружие противника. Значит, нам что надо сделать?

— Что? — приятель отразил вопрос зеркальным вопросом. Но я подачу принял:

— Значит, надо это оружие обратить против него! Классика жанра.

— Это как? — Вован не очень понял, но заинтересовался.

— Э, брат. Ну что тут не понять? Слушай! Нам надо в кухне сказать что-то такое, что их, — я указал пальцем на таинственных «них», — должно сильно заинтересовать. Но не до конца! Понимаешь? Такой смысловой крючок забросить, который сам заставит их на нас выйти. Они же не знают, что мы их подозреваем! А мы скажем это и будем ждать: кто завертится, заклубится вокруг нас.

— М-м… — Вовка задумался. Признал: — Согласен, в этом что-то есть. Но надо такое придумать, чтобы у них враз уши навострились.

— Так я тебе о чем и говорю! Вот это самое интересное и есть.

— И самое сложное.

— Ха! Но мы же работники науки, так? Думать — наша стихия.

— Не кочегары мы, не плотники, а мы научные работники…

Я ощутил лихой азарт. Сел на кровати.

— Слушай! Я вот что думаю. Если Кленова устранили свои, то по какой причине?

Вовка подумал. Осенило:

— Шантажировал их? Грозил пойти и сдаться?

— Вот именно! И у меня такая же идея.

— Может, в долгах завяз?

Я пожал плечами. В принципе, мысль здравая.

— В карты продулся, на том его и зацепили, — сказал Володька.

— Все может быть.

Сильно пролететь можно было в преферанс. Тешить себя этой игрой позднесоветская интеллигенция очень любила. Играли, разумеется, на деньги: благородно, по-взрослому. И по-разному. Были просто любители культурно отдохнуть под коньячок и умные разговоры. Были и профессиональные «каталы», шулеры — у этих, правда, главный доход шел с более примитивных игр, которыми «раздевали лохов». Однако и в преферанс картежники высокого класса, конечно, «катать» умели. Ну и бытовали полупрофессионалы: ребята из своей же среды, способные под бутылочку умело вынести приятелей на умеренные суммы. Так сказать, с миру по нитке. Каждую субботу по червонцу — чем не побочный доход, нормальный такой приварок к зарплате!

Я мгновенно прикинул все это. Резон тут был. Кленов мог профукать и задолжать большую сумму. Из-за этого, собственно, мог и ввязаться в шпионскую грязь. А еще вернее, его туда втянули…

Но это все пока домыслы! Одно ясно: в любом случае Кленов стал слабым звеном в большой игре. Настолько слабым, что его решили устранить.

Все это промчалось во мне вторым планом, а первым я вернулся к идее, которую до поры-до времени отложил.

— Слушай, Вован, — проговорил я. — Не будем гадать. А попробуем вот что…

И предложил свой план.

Володька, выслушав, сделал глубокомысленное лицо:

— Ну, это интересно, пожалуй. Только ведь надо разыграть как на сцене, без фальши.

— Непросто, — согласился я. — Но попробуем! Беру главную роль на себя. Твоя задача — подыграть. Вторым номером.

Он подумал, пошевелил бровями:

— Тогда давай обсудим подробности.

…И утром я проснулся с предчувствием удачи. Бывает так: ты чувствуешь, что жизнь вдруг покатила по нужным рельсам. Это сложно описать, это почти неуловимое чувство. Но несомненное.

И тут же открыл глаза Володька. Я ему подмигнул:

— Готов, товарищ Попов?

Шутка такая не самого высокого разряда.

— Стараюсь, — ответил он с легкой иронией.

— Тогда главное: как будто мы начали разговор где-то в комнате, и в кухню зашли уже с ним. Это будет достоверно. Идем?

— Прямо сейчас?

— А чего тянуть? Давай только еще раз сценарий повторим.

И мы повторили, попутно и оделись. И пошли в кухню. Зинаида Родионовна безмятежно дрыхла без задних ног, облегчая нам задачу. Сработать нужно было четко, естественно.

Я шепотом произнес:

— Начали!

Он лишь кивнул.

И я заговорил еще в коридоре, голосом раздраженно-наставительным:

— … А я тебе говорю, что верю ей! Она врать не будет. Хотя бы потому, что это ей не под силу. Головной мозг не той мощности.

— Ну, про себя она мне лихо врала, аж уши в трубочку скручивались, — парировал Володька. — Она и такая, она и сякая! И серебряная, и золотая…

— Такое врать легко, — отмахнулся я. — А тут… Ну сам представь, можно ли это придумать? Да я бы не смог выдумал, а тут какая-то дура!

Вовка с сомнением покачал головой:

— А зачем ему ей говорить⁈ Этому… Черт, забыл фамилию, как его?

— Кленов.

— Да! Зачем болтать⁈ Он же не дурак вообще-то.

— Нет, конечно. Но ты представь, в каком диком напряжении он жил! В тисках, можно сказать. Если вляпался в такую грязь. Пробки-то перегорают! А тут еще выпил. Стоп-кран и сорвало. Вот и разболтал как бы по секрету… Психология! Может, легче стало.

— Ага. В гробу. Там легче некуда.

— Ну, это другой оборот событий развернулся. Да и когда бухой, не думаешь же о последствиях. Вот и протрепался по пьяной лавочке.

— А она? Может, уже всем разнесла на хвосте!

— Нет, — твердо сказал я. — Она мне под страшным секретом рассказала. Здесь я ей тоже верю. Умом не блещет? Согласен! Но здесь не ахти сколько ума-то надо, чтобы перепугаться до икоты. И заткнуться с перепугу. Ты представляешь какое это дело⁈ Это ведь шпионаж самый натуральный! Тут ведь можно так влипнуть, что до конца жизни не отлипнешь, не отмоешься. Уж это она точно смекнула. И со страху затихла.

— Ха! А тебе зачем тогда проболталась⁈

— Ну, Володь, а ты женщин не знаешь! У них же в голове такая диалектика, что нам не снилась. Если о чем-то страшно говорить, значит кому-то одному обязательно надо рассказать!

— Тише ты, — цыкнул Вовка. — Разбудишь хозяйку.

— Ах, да! — как бы спохватился я. — Ладно… А где спички?

— Да вон они, — он сдержал улыбку. Видно было, что игра увлекла его.

Я погремел спичечным коробком, вынул спичку.

Мечников сделал значительное лицо:

— Тогда зачем она тебе сболтнула?

— Не сболтнула, — поправил я, — а рассказала! Совершенно осознанно.

И зажег конфорку.

Все эти звуки: тряска коробка, чирканье спички, шум горящего газа — делались сознательно, создавая эффект натуральности. И разговаривали мы с Володькой совершенно естественно, надо отдать ему должное. Да и мне тоже, отчего ж нет

— Почему рассказала? — повторил я. — Да потому же интересно ей до упаду, а сама идти туда боится.

— Туда — это где тетрадь спрятана?

— Тетрадь-не тетрадь… Может, это блокнот, а может, и вовсе листы бумаги. Ну, это, конечно, вряд ли. Но суть не в том! Я понял, где он это спрятал! Вот что главное!

— Ну уж! Она не поняла, а ты понял?

— Я — не она. Надеюсь, ты это успел заметить. Вот здесь как раз нужна логика. А она меня не подводила! Пока.

В голосе моем явственно прозвучал сарказм. Володька примирительно рассмеялся:

— Ладно, ладно, мыслитель! И где же это может быть?

— Я определил два места. Проверим оба.

— А что он в этой тетрадке мог написать?

— Ну откуда я знаю? Товарищ научный сотрудник, вы что-то существенное наверняка.

— Ага… Так ты Пашутину об этом не говорил?

— Нет! И ты помалкивай. Сперва сами проверим, найдем, потом уже пойдем по инстанциям… Кипит чайник, выключай! Ты бутерброды с чем будешь? Масло, колбаса?

— Тащи все. Кофе где у нас?

— Так вон же банка стоит!

— Ага, ага, вижу.

И разговор сошел на детали завтрака.

Главное было сказано. Оставалось ждать. Кто клюнет на этот разговор? И клюнет ли вообще⁈

Посмотрим.

Глава 16

Тут надо пояснить.

Вчера перед сном мы долго перетирали нюансы будущего разговора, предназначенного для шпионской сети. Кстати говоря, мы как-то незаметно стали обзывать ее Сеть — именно так, как имя собственное. И приклеилось. Ну, Сеть и Сеть, годится.

А получилось у нас следующее.

Мы исходили из того, что Сети известно: Кленов был на Иркиной вечеринке. А дальше уже погнали легенду: там, подвыпив, он растормозился, потерял над собой контроль и проболтался кому-то — неназываемой «ей» — о своей тайной жизни. И о том, что у него есть тайном дневнике, который прячет на территории «Сызрани-7». И что «она», сильно встревоженная этим рассказом, решила передать его мне.

Разумеется, мы предполагали, что в Сети расшифруют «ее» как Ирку, хозяйку светского салона. Но во-первых, мы «на микрофон» поведали бы так, что с нее взятки гладки, а во-вторых, то, что Кленов проболтался бы именно ей — выглядело достоверно. Ирка могла при желании обаять кого угодно. И в целом весь этот ручеек провокативной информации мы спланировали так, чтобы все свелось в идею: Максим Скворцов знает (предполагает), где находится дневник покойника, способный вскрыть Сеть. И когда-нибудь отправится за этим дневником.

— Слушай, — озабоченно произнес Володька по пути на работу, — а ты не думал, что это риск? Если уж они своего заглушили в пруду, так тебя им и вовсе раз плюнуть?

— Конечно, думал, — спокойно ответил я. — Ну, во-первых, им нужен не столько я, сколько дневник…

— Несуществующий…

— Так это мы с тобой знаем. А для них он пока существует. А во-вторых, мы подстрахуемся. Выберем такое место, откуда легко наблюдать со стороны. И попросим всю нашу команду там затихариться. А я полезу в это место. И как только вы увидите, что некто юркнул за мной…

— Вы сразу юркайте за ним. Или за ними.

— Примерно так.

Володька помолчал, посопел на ходу. Изрек:

— Рискованное все же дело…

— Ну, Володь, мне повторять банальности про шампанское?

— Да не надо, конечно.

И до первого корпуса мы дошагали, уже лишь перебрасываясь незначащими словечками и фразами. Предъявив новые удостоверения, миновали вохровский пост перед подземным коридором, и тут на нас налетел Рыбин.

— О! — воскликнул он. — А ну-ка, ребята, зайдите ко мне на склад.

— Зачем? — немедля спросил Вовка.

— Идем, идем, — завхоз загадочно улыбнулся.

Мы переглянулись, пожали плечами. Пошли. Зашли в склад. Рыбин для начала начал рыться в служебных бумагах:

— Так, ребята! Прошу извинить, один такой легкий Гондурас вышел. А именно: я вам имущество недодал. Не по своей вине, хочу сразу сказать! Неразбериха в руководящих документах. Я вам сколько пар носков выдал?

— Э-э… четыре кажется, — вспомнил Вовка.

Рыбин пошелестел накладными:

— Четыре, все точно! А надо шесть. Вот тут сказано. Посему еще две пары — получи и распишись!

Получили, расписались. Пока все это длилось, складской хозяин озабоченно шуршал листочками накладных и еще каких-то документов, а потом вдруг вскинул голову:

— Ну что, ребята, вы как? На новом месте освоились?

— Вполне, — слегка удивился Володька. — А вы почему спрашиваете?

— Да так, — чуть пожал плечами Рыбин. — Просто интересно.

Взгляд его, однако, при этом был странно серьезен.

— Нормально освоились, — аккуратно ответил я, видя уже, что завхоз спрашивал не просто так. — А почему что-то должно быть не так?

И вот здесь дело пошло еще интереснее. И стал похож на человека, приготовившегося рассказать о том, что он видел ночью на кладбище. От чего кровь может застыть в жилах.

— Да как сказать, — произнес он смутно.

— Что такое, Михаил Антонович? — вкрадчиво спросил я. — Чего-то не договариваете?

Он сделал совсем коротенькую паузу — но сделал-таки. И вдруг сказал решительно:

— Ладно! Все равно услышите от кого-нибудь. Про ваше это метро такие тихие легенды ходят… Ну, я в них не верю, конечно, но дыма-то без огня не бывает.

— То есть?

И тут завхоз поведал нечто совершенно невероятное.

В скупых словах он рассказал, что между работниками коллайдера змеятся слухи о призраках, странных звуках в тоннелях, необъяснимых страхах, охватывающих людей в определенных точках. Ощущениях чьего-то зловещего присутствия сзади, мучительных желаниях не то оглянуться, не то броситься без оглядки вперед…

Я саркастически усмехнулся:

— Вы это серьезно, Михаил Антонович?

— А я вообще вам ничего не говорил, — ответил он очень спокойно. — Не может ведь советский человек двадцатого века городить такую чушь, верно?

Я хмыкнул.

— Если не может, то зачем тогда городить?

— А вот это думайте, ребята, — столь же спокойно сказал Рыбин. — У вас ученые головы на плечах. Умом блистать — это же про вас, про физиков сказано. И все! Работать пора, опоздаете. Геннадий Кириллович по голове не погладит. Он мужик твердый.

На самом деле пришлось поспешать, чуть ли не бегом. И тут я почувствовал, что Володьку рассказ завхоза сильно поддел.

— Слушай. — задыхаясь, бормотал он, — а какого черта⁈ Неужели вправду эти слухи ползают⁈

— Да вообще-то не исключено, — говорил я. — Ты знаешь, человеческая психология такая штука… В нас всегда есть тяга к таинственному и жуткому. Ну, вспомни в детстве «страшные истории» друг другу не рассказывали, что ли?

— Ну, еще как! Черная рука, да заброшенный дом…

— Вот-вот! Оно самое.

— Но это же детская чушь!

— Ну! Детство проходит, а тяга к мистике остается. Приобретает иные формы. Вместо черной руки возникают Бермудский треугольник, Лох-Несское чудовище…

— Корабль «Оранг Медан»…

— Вот-вот!

Что верно, то верно: в 70-е годы ХХ века были весьма популярны истории сомнительной достоверности о необъяснимых событиях. Бесследные исчезновения кораблей и самолетов близ Бермудских островов. Нечто ужасное, якобы обитающее в шотландском озере Лох-Несс. Голландский корабль «Оранг Медан» обнаруженный с мертвой командой у берегов Индонезии… Ну и, конечно, бесконечные разговоры о контактах с инопланетянами. Космическая эра, что здесь скажешь! Особенно любили потчевать читателя подобными сказками журналы «Наука и жизнь», «Вокруг света» и «Техника — молодежи»

— Понимаешь теперь⁈

Тут я постарался растолковать приятелю, что интерес к потустороннему очень глубоко укоренен в нашей психике, и даже материалистическому воспитанию нелегко перебороть это качество.

— Это у нас в генах, понимаешь? Вплоть от первобытных предков. Страх темноты, полумрака… А все страшное притягательно. А там, в «метро», ты сам видел. И вправду полумрак, звуки искажаются, эхо гуляет. Да и подземелье как-никак…

И я продолжил: мол, иной человек сам не замечает, как у него вместо нормального сознания начинает работать вот эта самая память предков. Темная сторона души. Отсюда вывод: всегда сохранять ясность ума, критическое мышление, не давать призракам выползать из глубин собственного подсознания. Тогда никаких призраков и не увидишь.

— Вот так, коллега… Ну, пришли! Отпирай. Не опоздали?

— Нет. Нормально.

И понесся подземный рабочий день.

Как всегда, он был спрессован, загружен массой вопросов, задач, диалогов. Мартынюк умел сделать работу чем-то вроде спорта, дистанции с препятствиями. Я трудился, старался, искренне удивляясь, как вообще тут может мерещиться некая мистическая чушь. Это может быть только в том случае, если тебе делать не хрен, и ты балду гоняешь. А если делом занят — какие, к черту, голоса да привидения?.. Вздор!

Так-то оно так, но другая, хотя и соседняя мысль вползла в меня, да так и зацепилась.

А зачем вообще Рыбин вдруг рассказал нам эту паранормальщину? Просто так, хотел поделиться? Предупредить на всякий случай? Когда рассказывал, его топорное лицо было совершенно непроницаемо. И случись что, спокойно бы сказал: я ничего не говорил. Ничего не знаю. И точка.

Но все-таки сказал. Зачем⁈ Что кроется за этим?

Очень странно.

Мало нам вообще странностей, еще и завхоз решил добавить.

Впрочем, работа не давала увязнуть в размышлениях. Опыт опытом, мастерство мастерством, а нагрузить наш завлаб умел. К концу трудового дня во мне ненадолго поселилась мысль: черт возьми, как хорошо ничего не делать, ни о чем не думать…

Подозреваю, что и Вован подумал о том же, однако сегодня была его очередь идти за продуктами и готовить продукты. Рожу он, правда, сделал кислую, но куда ж деваться, поперся. А я пошел домой, и только приготовился включить мыслительный процесс, как меня окликнули:

— Э-э, Максим! Максим!

И передо мной возник Ипполит Семенович.

— Максим, привет, привет! — от усердия замахал он руками. — А я как раз тебя искал!

— Зачем?

— Зачем? Да как сказать… Ты знаешь, странно как-то…

Надо же! И у этого странно. Кругом странности!

Короедов мялся, ежился, корежился, не решался сказать. Сказал я:

— Это вы опять насчет того, чтобы я зашел? Зайду. Обещал — сделаю.

— Да, да, зайти… Конечно! Заходи. И чаем угостим, и всяким разным…

Он проборматывал это так, что ясно — не в том суть. А к сути почему-то прикоснуться не решался.

Тогда его подстегнул я.

— Слушайте, Ипполит Семенович, — начал я вкрадчиво, — я к тому нашему разговору, помните? Вчера.

— Конечно! — воскликнул он как-то чересчур, чуть не вздрогнул. — А что⁈

— Только это между нами! Строго.

— Конечно! Конечно, понимаю. Могила!

— Даже так? Ну ладно. Что-то мне не нравится возня вокруг гибели этого Кленова. Пашутин меня расспрашивал с пристрастием, теперь еще некоторые частные лица лезут с расспросами…

— Кто⁈ — так и вскинулся начснаб, словно его шилом снизу ткнули. — Кто расспрашивал?

Я сделал изумленное лицо:

— Господи, Ипполит Семенович⁈ Что это с вами?

Он смутился:

— Да нет, нет, Максим, это я так… За дочку волнуюсь, переживаю.

— Так и я о том же. К ней могут начать липнуть, выпытывать. Строго между нами, Ипполит Семеныч: кому-то очень интересно это знать. Зачем? Понятия не имею! Но лезут. Лезут в это дело.

— Так кто? Я и спрашиваю: кто⁈

— Например, Костя Федоров, — сочинил я.

От этого ответа снабженец точно остолбенел. Как будто совсем не это рассчитывал услышать.

— Кто⁈

— Федоров. Константин, — повторил я. — Что, не знаете такого?

— Нет, — обалдело произнес Кондратьев, но тут же спохватился: — А! Это москвич-то? Из четвертого?

— Он самый.

Собеседник вновь впал в ступор непонимания.

— Что такое, Ипполит Семенович?

— Да странно как-то… Ему-то зачем, Косте этому?

— Не знаю, зачем. Но вам за Аэлитой нужен теперь глаз да глаз!

— Ни-ни-ни! — затрепетал папаша. — Глаз не спущу! Она же у меня одна! Вот ведь история, а⁈ Здесь ведь казалось бы, тишина да покой, вовсе ничего происходить не должно, а тут такой переполох!

— Ну, пока еще переполоха нет, слава Богу, но бдительность необходима.

— Это в первую очередь, в первую очередь! — горячо заверил вдовец, но я по глазам угадал, что думает он уже о чем-то другом. И не дал ему отмолчаться:

— Еще что-то хотели сказать?

Ипполит Семенович начал скрести ногтем левую бровь. Замычал:

— М-м…

— Ну? — подстегнул я. — Да не смущайтесь вы, дальше меня не пойдет, да я и любую информацию готов воспринять. Самую невероятную! Думаю, меня уже ничем не удивишь.

— Гм! Да понимаешь, Максим… Вот в прошлый раз мы вспомнили случай с шофером, который разбился. В семидесятом году, помнишь?

— Конечно. И что?

— И я теперь только начинаю соображать одно дело… А! Нет. Пока нет. Чепуха! Надо еще… Все, пойду! Пойду! Бывай здоров!

После этой странной тирады он и вправду начал откланиваться.

— Погодите, Ипполит Семенович…

— Нет, нет! Потом. Побегу!

— Ладно, — сказал я, удивленный. — Помните насчет Аэлиты.

— А как же! Обязательно! Не забуду!

И вправду почти убежал — быстро, вприпрыжку засеменил в сторону дома. А я, продолжая удивляться, продолжил путь к себе. Что произошло с Кондратьевым? Какая муха его укусила?..

Володьке я пока ничего говорить не стал. Но когда мы после ужина, наконец, оказались в своей комнате, заговорил о другом:

— Итак, Владимир Юрьевич! Завтра у нас ответственный день.

— Пойдешь за этим сказочным дневником?

— Сам ты сказочник! — беззлобно отругнулся я. — Завтра многое должно решиться. И вот что, Вовчик! Завтра собираться не будем. Если за мной следят — то сообразят, что у нас какой-то сбор. Поэтому просьба у меня такая: ты обзвони всех наших, объясни ситуацию. Возьми все это на себя. И вы все где-то пол-восьмого вечера подходите к третьему жилкомплексу. Только незаметно, по-одному.

Это я успел продумать заранее. Третий жилой комплекс находился не сказать, чтобы на отшибе, но его окружали такие живописные заросли берез, рябин, черемухи… Словом, настоящая роща. Место тихое, почти безлюдное. Спрятать там что-нибудь — самое подходящее дело.

Вовка вполне проникся детективной задачей:

— Ага… А как нам быть незаметными?

— Ну, это нетрудно! Будьте в ближайшем подъезде, наблюдайте оттуда. Все видно! Заходите туда по одному, как будто каждый по своим делам. Смотри!

Я взял бумажку, ручку, набросал схему местности. Дома, проезды, тропинки, заросли.

— Представил?

Вован кивнул. Пространственное воображение у него было хорошее, я давно в этом убедился.

— Ну вот, смотрите отсюда. Между первым и вторым этажами. Все у окна не маячьте, один кто-то пусть будет. А вот если этот наблюдатель заметит, что за мной кто-то устремился…

— То устремляемся мы.

— И чем скорее, тем лучше. И победа за нами!

— Легко сказать! — проворчал Вовка.

Я и сам это понимал, что это нелегко. Но бывает, что идти на обострение необходимо. А кроме того, предчувствие удачи, лихого, дерзкого хода событий — это было, поджигало, заводило изнутри, как будто во мне вдруг включился внутренний реактор, начал вырабатывать энергию.

И спал я с этим чувством. Снилось то, что трудно описать: скорость, бег, полет через какие-то пространства, где мелькало нечто, чего не успеешь разглядеть. И это хорошо.

И весь рабочий день, который вновь прошел в «подземке» — мы монтировали сложный, не дававшийся нам узел — я провел с этим лихим и задорным чувством, похожим на азарт спортсмена перед выходом на ринг, на поле, на помост. И задержался на работе. Не в «метро», а в лаборатории, сказав Мартынюку, что наш монтаж может послужить темой для статьи в специальном журнале — что совершенная правда. Это увлекло, а завлаб меня поддержал прямо двумя руками.

Таким образом я от души поработал, на самом деле контуры статьи начали вырисовываться… Прямо не хотелось отрываться от наброска, но вот и время поджало. Я поскорей все запер, закрыл, опечатал, ключи сдал вохровцу и быстро пошел по вечереющим улицам.

Странное чувство: если я все верно просчитал, то сейчас должен находиться под наблюдением двух противоположных сил. За мной должен следить враждебный глаз, а потом я буду находиться под дружеским присмотром. Осознание второго вселяло уверенность, а от первого вовсе не было тревоги, вообще чего-то пугающего. Напротив, я чувствовал особенный кураж. Смотрите? Наблюдаете? Ну-ну!

При этом все мои действия были рассчитаны именно на них, наблюдающих. На подходе к Третьему комплексу я оглянулся раз, оглянулся два, как бы проверяясь. Никого, естественно, не увидел.

И вот вход во двор.

А здесь я уже ощутил себя спортсменом, выходящим на помост. Под взгляды переполненного зала. По рукам, по спине побежали покалывающие мурашки. Мысль вдруг сама по себе, мимо всякого желания начала отсчитывать шаги.

Раз. Два. Три. Че…

Тут я оборвал себя на полуслове. К черту!

Во дворе было пусто. Заросли уже погружались в сумеречную дымку. Я огляделся. Никого. И я шагнул в заросли, сознавая, что этот шаг отсекает многое из того, что было прежде, и переносит туда, где меня ждет то, чего я себе еще представить не могу.

Я стал осторожно углубляться в заросли, раздвигая ветви руками.

Пройдя несколько метров, остановился. Прислушался.

И вдруг отчетливо услышал за спиной шорох листвы и чьи-то шаги.

Глава 17

Я испытал странное чувство: одновременно и бешеную работу мысли и какой-то необъятный, незнакомый космос в голове.

Неизвестный по инерции шуршал еще секунды две и вдруг тоже стих — понял, что я его просек.

Странный ход мысли свел ее в один вопрос. Что делать⁈

Ну что делать? Вариантов немного, скажем прямо. А времени еще меньше.

На все-про все у меня ушло еще две секунды. Быстрое, пусть не самое верное решение лучше верного, но затяжного! — эту премудрость в меня вдолбили еще на студенческой скамье. И я резко обернулся и бросился навстречу преследователю.

Но не учел двух обстоятельств: сумерек и зарослей. Взаимосвязанных. Не будь сумерек… Но что уж там! Они были.

И в них я не заметил какой-то коряги-не коряги, пенька-не пенька… А может, корня. Запнулся. Не упал, но чуть не упал. И неизвестный с лютой быстротой метнулся от меня.

— А, м-мать! — ругнулся я, выпрямившись и видя, как мужская фигура мелькает, стремительно удаляясь.

То, что я счел выигрышными факторами, теперь обернулось против меня. Место глухое, безлюдное, лабиринтное: заросли и хозяйственные постройки. Сараи, гаражи и все такое.

И тут случилось то, во что мой взгляд в первый миг отказался поверить.

Преследуемый одним прыжком, ловко сгруппировавшись, взмахнул на сарай высотой под два метра.

Как гепард! Клянусь! Прогрохотал по жестяной крыше, спрыгнул с другой стороны. Я успел услыхать три-четыре поспешных исчезающих шага.

И все. Аут! Тишина.

Преследовать было бессмысленно. Так прыгнуть я, конечно, не смогу, а огибать сараи — пустая трата времени. Он уже смылся — ищи-свищи.

Сзади раздался топот. Я обернулся: Ярый! За ним, приотстав на несколько метров, спешили остальные.

— Н-ничего… Ничего себе! — задыхаясь, изумленно вскричал Татаренко. — Нет, ты видел⁈ Это как так? Это… Это же какой-то Джек-попрыгунчик!

Историческая справка: лет сто с лишним тому назад, в бедных предместьях Лондона вдруг объявилось нечто необъяснимое и кошмарное. А именно — в вечерних сумерках невесть откуда бралась демоническая фигура, совершавшая гигантские прыжки, оглашавшая окрестность дьявольским хохотом — и, естественно, пугавшая суеверных простолюдинов девятнадцатого века до ужаса. Слухи об этом вдруг сделались такой сенсацией, какую трудно списать на чье-то пьяное или больное воображение. Они выплеснулись на страницы газет, и под перьями бойких писак чудище обрело кличку Джек-попрыгунчик… Вообще странная история, неясная и по сей день.

Но этот-то, этот тип! Он же реально запрыгнул на сарай!

Тяжело дыша, подоспели остальные.

— Видали? — повернулся к ним Яр.

— Как горный козел! — прокомментировал Георгий.

— Между прочим, — заметил Фрэнк, — сиганул он профессионально! Тренированно. Просто так не прыгнешь.

Эта фраза неожиданно повернула ход моих мыслей.

— Постой! — заговорил я, еще не поймав то, что надо, но уже напав на след, — как ты говоришь?

— Как говорю? — повторил Фрэнк. — Прыгнул, говорю, спортивно.

И здесь как будто вспышка озарила.

— Есть! — торжественно провозгласил я. — Есть!

— Что есть? — недовольно спросил Вовка.

Ему сильно не нравилось, когда он чего-то не понимал.

— Профессиональный прыжок, — пояснил я. — Кто так может прыгнуть? Спортсмен! Легкоатлет. Прыгун в высоту.

— С шестом или без? — тут же деловито переспросил Яр.

— Неважно. И тот и этот. Прыжковые навыки отрабатывают в любом случае… Да, кстати! Может, и гимнаст.

— Акробат, — добавил Фрэнк.

— Вот! Значит, что делать надо? Аккуратно прощупать спортивные секции. И там сможем найти нашего Джека! Разумно⁈

Парни переглянулись.

— Пожалуй, — сдержанно признал Вовка.

Гоги авторитетно замотал головой:

— Гимнастика, акробатика — отпадают. Можно нэ искать.

— Почему? — живо спросил Яр.

— Телосложение не то. Вы что, нэ обратили внимание?.. Гимнасты, акробаты — народ мощный и нэбольшого роста, как правило. А этот — високий, худой. Рост порядка сто девяносто…

Слава наблюдательности доктора Минашвили! Я, честно говоря, только сейчас все это собрал воедино — а ведь на самом деле незнакомец был такой. Очень высокий и очень худощавый. И так лихо взмахнул ввысь! Нет, точно он легкоатлет и именно прыгун! Ну а при таких редких параметрах вычислить его будет нетрудно.

— Твоя правда, Георгий Победоносец, — я повернулся к медику. — Слушай, а вы за спортивными секциями надзор ведете?

Жора мгновенно ухватил мою мысль:

— Ты хочешь сказать, чтобы я прошелся по секциям под каким-то врачебным предлогом?

— Точно так! Возможно?

Носатое лицо эскулапа сделалось до смешного задумчивым.

— Все возможно в этом мире, — важно произнес он, соображая. — Ну, в принципе…

В принципе Минашвили нашел подход. Да, наша местная медицина курировала спортивные секции, которые, конечно, имелись. Ученые с удовольствием ходили на стадион и в бассейн, занимаясь там, понятное дело, чем-то вроде лечебной физкультуры, бега трусцой и тому подобными необременительными упражнениями. Но среди молодых были и те, кто спортом увлекался всерьез, были даже кандидаты в мастера спорта.

Так вот, план Георгия состоял в следующем. Завтра же пойти к главврачу и предложить заняться медицинской статистикой по секциям. Такая отчетность в поликлинике имелась. Вообще какой только бюрократии в советской медицине не было! Все это бумагомарание густо повисало на руководителях — и, разумеется, главврач будет рад, если молодой интерн по своей инициативе взвалит на себя один из муторных отчетных грузов.

— Пройдусь по секциям, — решил Георгий. — Ну, знаете: количество занимающихся, спортивные разряды, кто тренеры, как документация ведется… Думаю, нашего подозреваемого найти будет несложно. Все-таки слишком редкая фигура.

— Кстати, — смекнул Володька, — а вот так, навскидку: кто-то, может, сталкивался с похожим типом? По работе. Вспомним?

Стали вспоминать добросовестно и даже азартно, уже возвращаясь по домам, в густых сумерках. Но так и не вспомнили. Ярослав сказал неуверенно, что у них в лаборатории есть один инженер, как будто похожий… но он пониже ростом. Да и ни в какой атлетике, ни легкой, ни тяжелой замечен не был.

— Вряд ли, — заключил он.

И разговор перепорхнул на пустяки, стали подшучивать над Татаренко, который бодро обхаживал сразу нескольких девушек, включая Марину. Та наивно думала, что она одна такая роза расцвела для физика с княжеским именем… Ага, как же! Внезапно обнаружив, что у него есть еще кто-то, осатаневшая бухгалтерша устроила нашему Казанове такие вилы, что он теперь был весь в поту и в жару, не зная, как управиться со своими бабами. Впрочем, бодрился:

— Ну, где наша не пропадала? Настоящий мужчина должен быть полигамным. Рассеивать хромосомы по максимуму! Улучшать человечество. Эволюцию двигать!

— Слушайте, — сказал я, перебивая смешки-пересмешки, — а давайте-ка пораскинем мозгами… Вот смотрите: наша концепция подтверждается! Верно?

— Вэрно, — кивнул Георгий.

— Сеть нам поверила. В то, что в кустарнике этом спрятано нечто компрометирующее. Дневник мертвеца!

И развил мысль: существование Сети мы подтвердили. И даже вполне конкретный хвостик нащупали, за который можно ухватиться. Правда, и себя обнаружили. Теперь там точно поймут, что мы спровоцировали их, попытались выманить. За хвост-то ухватились, а вот репку выдернуть…

— Интересно, — сказал Сашка, — а этот тип, гусек-скакунок, он нас-то всех заметил?

Я вмиг восстановил в памяти картину короткой погони.

— Да не думаю. Он так летел, что вряд ли что и разбирал. А препятствие взял на классе, так сказать. На инстинкте.

— Так это хорошо! — воскликнул Фрэнк. — Значит, про нашу команду он ничего сказать и не сможет.

— Так-то оно так, но про нас с Володькой они точно поймут. Что мы их на крючок словили. Не дураки же они.

— А это уже не есть хорошо… — задумчиво проговорил Яр.

— Слушайте, дарагие товарищи физики, — сказал Минашвили. — Сдается мне, что мы несколько заигрались в Штирлицев. — Я, конечно, завтра пройдусь по секциям, половлю рыбу, так сказать. Ну, а потом… потом, наверное, надо будет идти к бальшим дядям.

Эти слова подействовали всерьез. Некоторое время шагали молча. Не знаю, как другие, а я понимал, что Жора глубоко прав. Наша самодеятельность хороша до поры, до времени — и вот эта пора и подошла.

Странно! Не могу объяснить, отчего от этой точки мысль моя свернула к Аэлите. А вернее — к загадочному пока для меня притяжению двух моих разных жизней. Здесь — Аэлита, там — Светлана. Почему эти две девушки из разных эпох вошли во мне в такой резонанс?.. Ну да, наверное, это можно как-то объяснить. И даже не как-то. Здесь, бесспорно, есть закономерность.

Только вот какая⁈

Назавтра у нас был «лабораторный день». Мы с Вовкой занимались своими делами по плану работ. Все шло своим чередом, когда раздался телефонный звонок.

У телефона в этот момент был Мартынюк — рассматривал график, сделанный чернильным самописцем на клетчатой «миллиметровой» ленте. Бурчал под нос нечто неодобрительное — похоже, результат не оправдывал ожиданий нашего завлвба. Трубку снял механическим движением руки, рассеянно произнес:

— Слушаю. Кого? Скворцова? Максим, тебя! По-моему, это наш новый доктор из поликлиники, как его… грузин?

— Минашвили.

— Да. Зачем ты ему?

— Понятия не имею, — ответил я равнодушно, а сердце мое прыгнуло так, что чуть не оглушило.

— Да, — я перенял трубку у Мартынюка, поплотнее прижимая ее к уху.

— Макс? — какой-то странно далекий и не очень внятный голос Жоры.

Телефонная связь той эпохи могла чудить непредсказуемо. Бывало — звонишь из Москвы в Хабаровск, слышно как в соседней комнате. А случалось, созвон в одном городе — слышишь абонента словно с Северного полюса.

В данном случае так и было.

— Я, Жора! Что случилось?

— Случилось, да! Нэмного, но интэресно!

Георгий, наверное, разволновался — плюс плохая слышимость, это в сумме делало его акцент сильней.

— Излагай.

— Слушай, нэ по тэлефону! Как бы нам увидеться? Чем скорей, тэм лучше!

Ты смотри! Вон как дело пошло. Я стремительно обдумал ситуацию.

— А ты можешь подойти к первому корпусу… — я глянул на стенные часы, — через полчаса?

— Канэчно, дарагой! — здесь Гоги уже нарочно стал утрировать акцент.

— Тогда решено. Через тридцать минут будь у крыльца.

И положил трубку.

Завлаб смотрел на меня со сдержанным любопытством.

— Можно узнать, зачем ты потребовался нашей медицине?..

— Нет, это по личному делу. Мы с ним друзья. С Минашвили. Медицина тут ни при чем.

Геннадий Кириллович понимающе кивнул:

— Только не за счет рабочего времени, — жестко напомнил он. — Не опаздывать!

Это означало то, что пообедать я могу и не успеть. Но что ж! Издержки важного дела.

Сказал об этом Володьке. У него перспектива остаться без обеда восторга, мягко говоря, не вызвала:

— Ну-у, Макс… Ты уж сходи к нему, к Жорке, а потом мне расскажешь, что там произошло.

— Ладно, — буркнул я.

И дождавшись обеденного часа, пустился вниз.

Георгий уже ожидал меня, топчась у крыльца.

— А Володя что? — спросил он.

— Иначе расставил приоритеты. Обед у него на первом месте.

— Ну, как медик я могу это лишь приветствовать!

Посмеялись. И тут же Минашвили стал серьезным:

— Ладно! Значит, так…

Трюк со статистикой сыграл прямо-таки замечательно. Главвврач, услыхав от интерна об его инициативе, чуть не подпрыгнул:

— Господи! Георгий Габриэлович! Да отцом родным станешь, если сделаешь! На мне ты знаешь, сколько этой чертовой писанины висит? И нужной, и дурацкой… Руководство всякую отчетность выдумывает, а выполнять нам, низовому звену. Короче говоря: когда хочешь приступить?

— Да чем быстрее, тем лучше. Сегодня. Сейчас! У меня как раз неприемный день.

— Н-ну, коллега, это знак судьбы, не иначе. Вот бланки, смотри.

И получив эти самые бланки и необходимые разъяснения, Минашвили отправился ревизовать наши спортивные закрома.

— Пэрвым делом направился в секцию легкой атлетики!

— Нетрудно догадаться, — усмехнулся я.

— И тут мне сразу же и павезло!

Везение состояло в тренере — молодом парне, который попал к нам сразу по окончании инфизкульта. Он со всем пылом, жаром человека, влюбленного в работу, пустился рассказывать о своей секции, о том, как он лично отбирает талантливых ребят, ходит по школам, теребит учителей физкультуры, просматривает их уроки…

В «Сызрани-7» имелись целых три средних школы.

— Ну, я тоже умное лицо сделал, — повествовал доктор, — спрашиваю: а как у вас обстоят дела в разных дисциплинах? Беговые, прыжковые, метания? Вот тут его и прорвало! В прыжках в высоту, говорит, у меня вэликолепный талант! Спрашиваю: кто такой? Техник — говорит. В четвертом корпусе работает. Смекаешь?

— С Федоровым, стало быть?

— Так точно!

— В одной лаборатории?

— Вот этого нэ выяснил. Но аккуратно расспросил и пришел к твердому выводу: это он, наш пэрсонаж. Таких совпадений просто не может быть! Нереально. Он — и никто другой.

— Имя?

— И отчество, и фамилия. Кузьмин Валерий Васильевич. Год рождения — тысяча девятьсот пятьдесят третий. Адрес — Восьмой жилкомплекс.

— Ты и адрес узнал⁈

— Естэственно! Все документы просматривал, журналы всякие. Вроде бы смотрел всех, но этого гражданина постарался зафиксировать жэлезно.

— Молодец, Жорж! Спасибо тебе от всей души. Объявляю благодарность с занесением из магазина. Обед с коньяком за мной!

— Э, таварищ дарагой! Коньяк — это банально. Нэ оригинально. А вот если хочешь, приходи с хорошим тортом. Или каробкой канфэт. «Ассорти». А я чай такой сделаю, что ты такого и нэ пробовал. Обещаю!

— Решено, — рассмеялся я. — Ты сейчас куда?

— В бассейн! Отчет же делать надо, взвалил на себя этот груз…

И он отправился в бассейн, а я в столовую, где успел хоть наспех, да пообедать. А в лаборатории Вован встретил меня любопытством:

— Ну что, как⁈

— Надо было пожертвовать своим брюхом — и узнал бы из первых уст!

Он слегка обиделся:

— Да ладно тебе! Между прочим, правильная организация питания — залог…

— Долгой половой жизни, понятно.

— Почему только половой? Всякой. В том числе интеллектуальной!

— Ладно, ладно. Не учи ученого. Слушай!

И я пересказал наш разговор с Гогой. Все это было, разумеется, вполголоса в углу лаборатории. Володька выслушал внимательно. Сделал задумчивый взгляд:

— Что ж это получается? Все пути-дороги идут к Федорову? Все стрелки на нем сходятся?

Я пожал плечами.

Конечно, с одной стороны вроде бы и так. А с другой…

Даже не знаю. Некий червячок сомнения ворочался во мне. И я ответил так:

— Посмотрим! А пока работаем.

Работа работой, но она не рассеяла моих основных мыслей. Вернее, не мешала им.

Чем дальше, тем отчетливее я сознавал, что наша версия насчет Кости Федорова — шаткая. Одни совпадения и подозрения. Конечно, совокупность фактов приличная! Она заставляет задуматься. Но не более того.

Итак, считаем, что в зарослях меня пытался преследовать именно Кузьмин. Пусть так! Но нить, ведущая от него к Федорову… Да, собственно, нет этой нити. Есть подозрения на нее. Но это пока пустое место.

В результате в меня вселилось предчувствие: что всех нас ждут сюрпризы еще те. А уж хорошими они окажутся или нет — зависит от нас. Как сумеем повернуть.

В этом состоянии я и возвращался домой. Володька, будучи «дежурным по камбузу», поплелся в магазин, а я шел весь такой задумчивый, взор в землю, повернул за угол нашего дома…

— Максим!

Женский возглас был таким отчаянным, что я резко вскинул голову.

Ко мне бросилась девушка. Все это было настолько внезапно, что в первый миг я не узнал Аэлиту. Узнал во второй.

Бог ты мой! Лицо заплаканное, в глазах страх.

— Что случилось⁈ — воскликнул я, мгновенно осознав, что вот они, предчувствия. Сбылись!

— Па… — с трудом выговорила Аэлита, глотая слезы. — Папа пропал!

Глава 18

Эти слова так шандарахнули мне по мозгам, что я сорвался на дурацкий вопрос:

— Как пропал⁈

— Так… — был ответ. — Не вернулся с работы

Из глаз ее побежали слезы, губы искривились в порыве плача.

— Стоп! — жестко заговорил я, вводя Аэлиту в более-менее рабочий режим. — Стоп. Давай по порядку. Как человек может пропасть в закрытом городе⁈

— Может, — всхлипнула она.

— Ладно. Давай по порядку.

Я говорил это, а сам стремительно соображал. Мысль настойчиво повела меня куда-то, в пункт назначения, которого я еще не знал.

Аэлита начала рассказывать — отчасти сбивчиво, но в общем, вразумительно.

Ипполит Семенович в последние дни был одержим темой безопасности дочери, поэтому с работы звонил домой, в коттедж чуть ли не каждые полчаса:

— Аэлита! Ты дома⁈ Все в порядке⁈ — и по правде говоря, порядком достал дочь своей заботой. В последний раз позвонил после обеда, предупредил, что придет пораньше. И не пришел. Ни пораньше, ни попозже. Исчез.

— Да погодите, Аэлита, — сказал я рассудительно. — Не пришел, так придет. Задержался где-то…

— Нет! — визгливо вскрикнула она. — Уж я-то знаю! Если он хотел прийти раньше — он расшибется, но придет! Не может по-другому быть… Нет, с ним что-то случилось!

Слова захлебнулись в рыданиях. Я начал было успокаивать ее, но толку из этого вышло немного. Редко мне доводилось видеть, чтобы человек был в таком отчаянном шоке. Ничего не осталось от той бойкой, самоуверенной, языкастой девчонки, какой я привык ее видеть.

— Ну, Аэлита, ну что ты, — приговаривал я, а потом приобнял, утешая — и она послушно уткнулась мне в плечо, продолжая всхлипывать.

Тут подоспел Вован с продуктами. Удивился, конечно:

— Что это у вас здесь происходит⁈

Я вкратце объяснил. Он озадачился:

— Да-а? Ну, точно тут что-то не так! Семеныч педант, он не опаздывает. Неужели дальше пошло? Все та же цепочка? Но где связь⁈

Услышав такое, Аэлита зарыдала сильнее, а я выразительно зыркнул глазами Вовке: тихо! Не сыпь соль на рану! Он сообразил, но тему повернул не слишком удачно:

— А-а… Ну, еще рано пугаться. То есть, тут еще надо разобраться…

Девушка вцепилось в меня сильнее, подняла заплаканное лицо:

— Максим! Я не останусь дома одна. Это ужасно! Я этого не переживу!

Володька растерянно уставился на меня, но я уже принял решение:

— Хорошо. Идем к тебе. Володь, ты ступай домой. Я провожу Аэлиту.

— Я одна не останусь!

— Ладно, ладно. Побуду с тобой. Все, Володь, давай! А мы пойдем.

Пошли. Аэлита немного успокоилась, хотя чувствовалось, что ее все еще трясет дрожь. Я понимал, что в этом случае пытаться говорить что-то вроде: ты не волнуйся, все будет хорошо — не годится. Нет. Нужно переключить внимание.

Тем более, что мысль моя покатила в интересном направлении.

Я вспомнил нашу последнюю встречу с Кондратьевым. Точнее, последний эпизод этой встречи. Когда он вновь вспомнил давнюю автокатастрофу, в которой погиб шофер Савельев. Что-то несомненно посетило тогда память снабженца! В том давнем случае он вдруг уловил связь с нынешними событиями.

Значит, и мне надо найти эту связь!

Задумавшись, я шагал широко, решительно. Аэлита, держа меня под руку, семенила рядом. Я отрывисто, деловито спросил:

— Слушай, а в последние дни ты ничего особенного не замечала? Отец ничего не говорил, не спрашивал? Чего-то необычного такого.

— Да не знаю, — неуверенно проговорила она. — Он, конечно, нервничал из-за меня, все говорил, чтоб я была осторожна… Постой-ка!

Последнее слово она прямо вскрикнула. Остановилась даже. Ладонь крепко стиснула мое предплечье.

— Ты знаешь, я вот сейчас только вспомнила… Вернее, не вспомнила, а обратила внимание. Вчера. Отец что-то писал в своей комнате! А я ведь даже не поинтересовалась. Думала, письмо кому-то пишет, мало ли что. А вот теперь думаю…

— Постой, постой! Письмо?

— Ну, я не знаю, письмо-не письмо, что-то писал, да так усердно!

— И куда все это делось? Написанное.

— Не знаю, — девушка горестно вздохнула. Но я постарался выдернуть ее из душевного омута, засыпав вопросами:

— Точно не знаешь? Не отправил? Не видела ты, чтобы в конверт запаковал?

— Да нет же! Честно говоря, я тогда и внимания не обратила. Ну пишет и пишет! А теперь-то думаю: это же неспроста! Ведь…

— Ведь он что-то хотел сказать! Поведать письменно. Так? Похоже на то.

Меня слегка залихорадило — в хорошем смысле. От азарта, от предчувствия близкой развязки.

— Похоже, — кивнула она. — Вообще, знаешь, я ведь уже отвыкла от родного дома, три года в общаге…

— Ты это к чему?

— Да к тому, что забыла кое-какие отцовские повадки. Надо же! Вот опять только сейчас вспомнила: он это делал, когда что-то обдумывал. Привычка такая.

— Стоп! С этого места подробнее: у Ипполита Семеновича есть привычка думать письменно, если я правильно понял?

— Можно и так сказать. Если сильно задумается, может сесть и писать. Как бы помогает себе. Чиркает, перечеркивает. Если честно, пишет безграмотно, но это понятно, образование у него…

— Ну, это понятно, — кивнул я, вспомнив слова Кондратьева о войне.

Мы уже почти дошли. Вечер быстро подступал к ограде коттеджного участка, погрузил в полумрак кусты вишни и смородины, и запах вечернего сада, позднего лета овевал нас.

Аэлита забренчала связкой ключей, отыскивая нужный:

— Где же он?.. А, вот.

Мы ступили на крыльцо. Девушка открыла дверь:

— Проходи. Есть хочешь?

— Не откажусь, — скромно молвил я.

— Сейчас разогрею. Котлеты, картошка жареная — годится?

— Вполне, — я скинул туфли, прошел в дом, где ощущался уютный, теплый дух хорошего, здорового жилья. Уютно. Хозяйка порхнула в кухню, загремела посудой. Зашумела газовая плита.

Я же решил с места в карьер взяться за дело.

— Аэлита!

— Да?

— Где отец где писал этот трактат?

— Да вот в той комнате, — она указала взглядом. — Можно сказать, это его рабочий кабинет.

— Я посмотрю с твоего позволения?

— Ты думаешь найти эту запись?

— Как минимум попробовать надо.

Она размышляла несколько секунд.

— Ну хорошо. Попробуй.

И я шагнул в кабинет. Совсем маленькая комнатка. Письменный стол, лампа, стул. Кровать. Старинная, массивная, из цельного дерева. Ковер на стене. Тоже мощный, огромный, с густой шерстью — все это вещи из эпохи, когда все делалось из натуральных материалов. При одном взгляде на ковер казалось, что он весит килограммов тридцать, если не больше.

Мысль моя закрутилась в нужном направлении.

Та-ак… Где прячут лист? В лесу. Древняя мудрость. Смысл: сперва ищи самое простое, даже примитивное решение. И только если оно не привело к результату, ищи что-то более сложное.

Огляделся. Стол, ага!

Тоже, подобно кровати и ковру, заслуженный, дубовый, с места не сдвинешь. Две могучие тумбы по три выдвижных ящика в каждом. Ну-с, по порядку: слева направо, сверху вниз…

И выдвинул верхний левый ящик. Там аккуратно были сложены листы писчей бумаги, а поверх них небрежно брошена обычная школьная тетрадка: зеленая обложка, 12 листов, цена 3 копейки.

Хм! Неужели так стремительно помогли древние мудрецы? Загадка решена⁈

Я схватил тетрадку, развернул — и понял, что нашел. Но загадка не решена.

Ипполит Семенович обладал почти каллиграфическим почерком и малой грамотностью. Писал ровно, старательно, но отрывочно, почти не признавая пунктуации и прописных букв. Собственно, текст был таков:

«А когда тогда с Пашей случилось так он тоже был там. А тут этот кленов он тоже пошел слишком много совпадений!!! Это сеть. она шире стала. Надо проверить, трудно поверить., но проверить надо»

Написано синей чернильной ручкой — а ниже две-три строки так густо замазаны этими самыми чернилами, что оторопь берет. Будто бы товарищ Кондратьев написал нечто, чего сам устрашился. Или не пожелал поверить в написанное. И зачеркнул со свирепым рвением, не пожалел чернил. Теперь, конечно, ничего разглядеть было нельзя.

Я направился в кухню, уже благоухавшую горячими блюдами:

— Аэлита! Взгляни.

Она всмотрелась:

— Похоже… Да, точно, тетрадка та же самая.

Прочла, непонимающе уставилась на меня:

— И что это значит⁈

— Вот и я хотел бы знать, что это значит.

Сомнений у меня не было. Очевидно, что чернила свежие, тетрадка новая. Та самая запись.

Аэлита перечитала, но вряд ли это помогло. В глазах вновь заблестели слезы:

— Слушай, что это значит? Что с ним могло случиться⁈ Какая это сеть?

Мне-то было понятно, что за Сеть, но поразило прямое совпадение. Кондратьев назвал ее точно так же, разве что со строчной буквы. И что Паша — это Савельев, а Кленов — это Кленов, тоже ясно. Ипполит Семенович догадался, что в этих двух смертях с разницей во много лет есть нечто общее. Сеть.

Но это значит, что Костя Федоров к Сети непричастен! К Савельеву он вовсе никакого отношения иметь не мог. Значит?

Значит, истина там, в чернильной замазке.

Строчки, сделанные отцовской рукой, видно, тронули тонкие душевные струны Аэлиты, она вновь приготовилась распустить нюни. Но я понимал, что этого допустить нельзя. Мы подобрались к рубежу. Моменту истины.

Похоже, что Кондратьев понял, кто глава Сети. И это поразило его до таких глубин, что он не хотел этому верить. Чисто психологически — такой удар, такой стресс, что даже видеть это он не смог. И в шоке наглухо зачернилил это имя.

Аэлита всхлипнула, но я тут же перебил:

— Стоп! Стоп! Аэлита, это очень важно: постарайся вспомнить, кого отец упоминал вчера, кому звонил. Может, случайно обмолвился. Еще раз, Аэлита, дорогая: вспомни! Пожалуйста! Это очень важно!

— А что, я уже дорогая? — она постаралась улыбнуться.

— Ну не дешевая же. Вспомни, пожалуйста!

Последней фразы я мог и не говорить, потому что лицо Аэлиты изменилось:

— Вспомнила!

— Ну⁈

— Вспомнила, — твердо сказала Аэлита. — Вчера. Вот он писал, писал, я на это не очень внимание обращала… А потом позвонил.

— Так, — повторил я, чувствуя, что азарт переходит в предстартовую дрожь и остужая себя: рано, рано! Еще не та стадия. Спокойствие, Макс, спокойствие. — Кому звонил?

— Он назвал — Андрей Иванович… — произнесла девушка не очень как-то уверенно

— Андрей Иваныч? — я нахмурился. На ум никто не приходил. — Это кто?

— Ну, это вроде бы его подчиненный, — произнесла Аэлита по-прежнему с сомнением, но тут же развеяла его: — Нет! Точно. Точно! Это его какой-то помощник. Андрей Иванович, да.

— И о чем говорили?

Она вздохнула горестно:

— Да я ведь и не слушала толком. Вот «Андрей Иванович» — это услышала. Да! Он Рыбина еще упомянул. Это вроде бы как хозяйственник ваш? Завхоз?

— Официальная должность — заместитель директора института по административно-хозяйственной части… — медленно выговорил я. Мысли начали сползаться в нечто, еще до конца не понятное, но жгуче интересное. Такое, что бывает лишь на верном пути, ведущем к разгадке. — А как упомянул, что сказал? Конкретно!

— Конкретно? — Аэлита сдвинула брови, закусила губу, вспоминая. Прояснилась: — А! Он спросил — ты, мол, завтра, с Рыбиным договаривался? А тот что ответил, не знаю. Папа сказал: хорошо. И трубку положил. Вот и все! Совсем короткий разговор.

Я вмиг представил этот разговор.

Видно, Ипполит Семенович спросил, где и когда Андрей Иванович с Рыбиным договаривался о некоей деловой встрече. И решил к этой встрече присоединиться. Зачем? И почему бы ему просто не позвонить Рыбину, своему старому приятелю, можно сказать другу?

Мысль эту я не успел додумать, поскольку Аэлита спросила:

— Так что, ужинать-то будем?

— Конечно, — сказал я, и в ту же секунду раздался телефонный звонок. Аэлита опрометью метнулась к аппарату:

— Да!

И лицо ее странно изменилось. Она скосила взгляд на меня, а пальцем ткнула в телефонный аппарат так, что я сразу все понял.

— Да, — продолжила она, — здравствуйте, Михаил Антонович. Ипполита Семеновича? Его нет еще, с работы не вернулся… Очень странно, сама удивляюсь, он всегда вовремя является. В кабинет ему звонила — трубку не берет. Даже не знаю, что думать…

Свою трубку Аэлита держала на небольшом расстоянии от уха — не знаю уж, сознательно, или само собой так вышло — и я услыхал, как там мягко, вкрадчиво зарокотало. Слов было не разобрать, но ясно, что голос стремится успокоить. Что-то он так гудел, бухтел басовито, как шмель, а девушка только повторяла:

— Да, да, конечно… да, понимаю… — и при этом вовсе не впадала в отчаяние, не рыдала и не причитала, говорила сдержанно, даже любезно, и попрощалась вежливо:

— До свидания, — и повесила трубку.

— Рыбин? — спросил я. Она кивнула:

— Очень удивился, когда я сказала, что отец с работы не пришел. Но сказал, чтобы я не волновалась, все такое. Мол, просто задержался где-то. Но я не верю! Не могло этого быть!

Губы вновь искривились, глаза поехали на мокрое место.

— Постой, постой, — заговорил я тоном психотерапевта, — спокойно! Главное — спокойствие. Все будет хорошо!

— Ой, Максим! Ну что ты меня утешаешь⁈ Я разве не вижу? Не вижу, что все нехорошо!

Говоря так, она шагнула-не шагнула, но как-то подалась ко мне, а я к ней…

Бывают в жизни такие мгновенья, когда и не поймешь: как так оно сбылось, как сладилось? Должно быть, про такие секунды и надо сказать — вот она, судьба, и она умнее нас. Я это к тому, что моргнуть не успел, как девушка очутилась в моих объятиях. А в следующий миг наши губы нашли друг друга. И не смогли друг от друга оторваться. И мы тоже.

Я проснулся посреди ночи, хотел глянуть на часы — но лежал я у стенки, отгороженный от миря чудесно теплым Аэлитиным телом, которое час-полтора тому назад было страстно-горячим. А теперь — умиротворенное, нежное, такая живая грелочка. Аэлита спала, пристроив голову на моей правой руке, и я ощутил, как эта рука затекла. Осторожно, по сантиметру, я высвободил ее, не потревожив сон обретенной мною женщины. И продолжая думать.

Все эти думы как-то так закономерно стекались к одной точке.

К Михаилу Антоновичу Рыбину.

Прежде всего, это касалось записки Кондратьева. Несомненно, что его ужаснул вывод, к которому он пришел. Также нет сомнений, что этот вывод касается Сети. А вот отсюда уже начинаются догадки.

Что мог автор столь яростно зачиркать пером? То, что потрясло его до глубины души. А что его потрясло? Да то, что он увидел главу Сети в ком-то давно и хорошо знакомом.

Ну и в ком он мог его увидеть?

Мой ответ — в Рыбине Михаиле Антоновиче.

Конечно, ни малейших доказательств этого у меня не было. Прямых. Но косвенные улики!.. Они сами собрались в кучу, как снежный ком, и к ним стали прилипать совсем уж призрачные психологические тонкости. Память начала рисовать мои нечастые встречи с завхозом, его слова, жесты, взгляды. Там, например, в подвальном хранилище.

Все тайное когда-нибудь становится явным… — говорил он.

И еще: эти ребята работать умеют… — про местную контрразведку во главе с Пашутиным.

И еще: меня жизнь учила лучше, чем всякий факультет… тебе такие университеты и не снились…

И еще: я когда-нибудь такого шороху наведу!..

Да отродясь бы я не вспомнил такие мелочи, если бы не поворот обстоятельств! А тут память начала исправно подсовывать все это, дополняя картину.

Но и этого мало! Добавился до кучи и странный рассказ Рыбина о таинственных явлениях в подземелье коллайдера. С иронической пометкой: а я вам этого и не говорил. То есть с готовностью в любой миг отказаться от своей мистической повести.

Но она была! Была. И никуда от этого не деться.

Напряженные раздумья довели меня до того, что во рту пересохло. Дико захотелось пить. Какое-то время я стойко терпел жажду, но затем все же решил ее удовлетворить, благодаря судьбу за то, что завтра суббота, можно дрыхнуть сколько влезет.

И начал осторожно переползать через Аэлиту. Ну здесь уже незаметно не вышло.

— Ты куда? — пробормотала она сонно и встревоженно, хватая рукой мою руку.

— Попить, — ответил я шепотом и поцеловал в щечку.

— А, — ответила она, поерзала щекой по подушке, прилаживаясь спать дальше.

Я перебрался через волшебно-теплое тело, ощупью нашел трусы.

Естественно, мы нежились под покрывалом в одеждах Адама и Евы. Идти даже на кухню, даже в темноте в этом костюме мне не позволяло воспитание — вот такой я деликатный молодой человек. И босиком терпеть не могу ходить. Оттого нашарил в темноте и тапочки, надел трусы, надел обувь, и осторожно двинулся на кухню.

Я старался шагать бесшумно, чтобы случайно не разбудить Аэлиту — видимо, именно поэтому разобрал еле слышный, но слышный скрип снаружи. На крыльце.

Кто-то пытался вскрыть дверь.

Глава 19

Даже не подумав ничего, чистым инстинктом я сперва застыл на миг — а затем так же бесшумно отманеврировал к двери. Теперь застыл здесь. И услыхал на дверным полотном опять же едва слышное, но слышное звяканье.

Это ключи! Связка ключей.

Мысль сразу отбросила все ненужное, типа: кто? Зачем?.. Все потом! А сейчас один вопрос: что делать⁈

Глаза, худо-бедно привыкнув к темноте, разобрали у левого дверного косяка хилую табуретку: дугообразные трубчатые ножки, крест-накрест схваченные болтиком, и сверху круглая фанерная сидушка. Такой эконом-вариант в модельном ряду табуретов.

Ключ с запредельной осторожностью, но для меня уже совершенно отчетливо заворочался в замке, и вслед за этим тихонько заскрипел ригель, вытягиваясь из подзамочного проема.

Других ответов на вопрос: «что делать⁈» не осталось. Я схватил табурет за ножку, перехватил поудобнее, горячо возблагодарив замочно-дверную конструкцию — как раз сработано мне под правую руку. И приник спиной к стене.

Ригель едва слышно щелкнул в крайней точке. Все! Дверь отперта. Я не стал дышать.

Дверь стала открываться.

— Тихо… — прошелестел голос. И в полутьму, к которой привыкли мои глаза, вошла совсем темная тень.

Я резко оттолкнулся от стены. Время как будто взорвалось, исчез бег секунд.

Н-на, сука — в жбан!

Конечно, я не рассчитал силу удара. Какой, к черту, расчет! Я же не профи. Бил во всю дурь, стремясь сразу закрыть проблему. И от такого удара табурет рассыпался на части — разлетелись кто куда что ножки-рожки, что фанерный диск.

Тень нелепо взмахнула руками, на миг застыла — и мягко, почти беззвучно повалилась на порог.

А дальше — я и представить не мог, что случится дальше. Одновременно с разных сторон вспыхнули лучи карманных фонарей, их огни заплясали в совершенно диком танце, стремительно сближаясь, будто дверь и крыльцо были для них сказочным магнитом.

Время вроде вернулось, но секунды понеслись впятеро быстрее против обычного. Пляшущие огни и за ними контуры мужских фигур сомкнулись на крыльце. И голоса сдавленным шепотом:

— Лежать! Лежать, паскуды! Руки за голову! Тихо! Тихо, сказал, башку сверну!

Вновь чисто инстинктивно я отступил назад, и правильно сделал, поскольку вся орава ввалилась в прихожую.

— Господи! — женский вскрик. — Что это? Что здесь происходит⁈

Аэлита! И в коротком халатике, хотя и босиком. Как она успела накинуть этот халат поверх «маминой одежки»? — ума не приложить. Но успела.

— Тихо, барышня! — цыкнул на нее один из незваных гостей, и я по голосу узнал Пашутина. — Не волнуйтесь, все в порядке! Специальная операция.

Фонарные лучи все метались по прихожей, придавая всей картине характер бредового Армагеддона.

— Тащи сюда! — вполголоса, но властно приказал Пашутин, и столь же жестко бросил Аэлите:

— Девушка! Где у вас шторы плотные в комнате? В какой?

— Где? — растерянно пробормотала та, но тут же нашлась, заговорила внятно: — Вот тут, в зале. А что?

— Задерните их!

— А они задернуты.

— Отлично. Какой-нибудь ночник там, несильный свет?

— Бра на стене.

— Еще лучше! Включите эту бру.

В Аэлите не вовремя проснулось профессиональное негодование:

— Да вы что? Это слово не склоняется…

— Быстро!

И полуголого лингвиста как ветром сдуло.

— Тащи туда! — скомандовал Пашутин.

Теперь я разглядел, что он в штатском, а прочие — четверо офицеров и прапорщиков. И среди них знакомый мне прапорщик Волчков!

Все они дружно подхватили нейтрализованных двоих и поволокли в зал.

Да, задержанных было двое. Тот, кого я ошарашил табуретом и еще один. В тусклом свете бра я разглядел: того второго я точно видел раньше, только не вспомню где. Но видел, видел, рожа знакомая! Первый же был не то, чтобы в полнейшей несознанке, но в нокауте средней тяжести — когда поверженный вроде бы шевелится, глазами ворочает, даже бормочет нечто — но ментально не совсем здесь, а сквозь фигуры ближнего мира видит звезды, туманность Андромеды, еще там черт-то что… а может и покойники с того света подъезжают в гости в подобных ситуациях, кто его знает.

— Лежать! Лежать, козлы, не двигаться! Чем ты его приголубил?

— Да что под руку подвернулось, — буркнул я. — Табуретка такая дохленькая.

— Но врезал хорошо, — прокомментировал незнакомый мне лейтенант, заметно немолодой для этого юниорского звания. — Рассыпалась она как карточный домик!

Не знаю уж, почему он выбрал такое сравнение.

Пашутин жестко схватил ошарашенного за волосы, поднял голову, всмотрелся.

— Вроде жить будет, — хмыкнул он. — К сожалению. Ты, жаба! Как здесь очутился? Кто послал? Говори, пакость!

— А-а… — пролопотал тот, — это… это на орбите… о… околоземной…

Бормотание было настолько неожиданным, что все прыснули со смеху, несмотря на остроту ситуации.

— Борис Борисыч, — усмехаясь, произнес Волчков, — он, похоже, с инопланетянами в контакте сейчас, и ты вряд ли чего добьешься. Давай-ка трясти другого.

— Другого, так другого, — охотно согласился Пашутин, отшагнул к другому и несильно, но болезненно, со знанием дела пнул того носком ботинка в бок. По ребрам. Тот дернулся, мякнул что-то.

— Больно? — с удовлетворением молвил наш главный особист. — А может быть еще больнее. Это мы умеем! То как зверь у нас завоешь, то заплачешь, как дитя. Понял, дуремар?

И пнул сильнее. В то же место. Задержанный взвизгнул.

— Не слышу ответа⁈

— По… понял!

— Василий Сергеич, — повернулся Пашутин к Волчкову, — как его зовут?

— Этот? Сидоренков, — прапорщик указал на пнутого, — монтажник в экспериментальном цеху. А этот, — ткнул в сторону жертвы табуретки, — Бубнов, водитель подсобного хозяйства.

И я заметил, как особист и прапорщик обменялись при этом многозначительными взглядами.

— А имена? — спросил шеф.

— Много чести, — усмехнулся прапор, — такому смраду. Хватит и фамилий.

— Это верно, — ухмыльнулся главный. — Сидоренков! Слышишь меня?

— Так… так точно.

— Молодец, правильно отвечаешь. Будешь дальше хорошо себя вести — глядишь, и выйдешь из этой истории сухим из воды. Обещаю! А начнешь крутить, мутить… врать, проще говоря — тогда обижайся на себя. Сядешь так, что уже не встанешь. Это я тоже обещаю! Усвоил?

— Да… Так точно…

— «Так точно» свое можешь бросить, говори проще. Сразу говорю, что мы про вас все знаем: вы шпионская сеть. Работали на противника. Все! Это не обсуждается. Не отпирайся, не трать время. Будет еще раз больно. И больнее. Усвоил?

— Так… да.

— Ладно. А отсюда мои вопросы и твои правдивые ответы. Итак, поехали! Отвечать быстро, кратко, ясно. Кто у вас главный, в вашей сети?

— Главный? Не знаю!

— Так, Сидоренков, ты меня не понял, что ли⁈ Сказал же: начнешь врать, поедешь уран добывать на рудники! И через год никто не узнает, где могилка твоя. Еще раз…

— Я правда не знаю! Всегда говорили: шеф, шеф… Как в этом… Ну, в кино!

— В «Бриллиантовой руке», — хохотнул старый лейтенант. — Все пропало, шеф!

— Тихо! — осадил его Пашутин. — Ладно, изменим вопрос: кто был самый старший для тебя? Из тех, с кем ты общался? Говори!

— Для меня? Для меня этот… Валерка Кузьмин из четвертого корпуса. А кто над ним — не знаю!

Особист глубоко вдохнул и выдохнул. Я безошибочно угадал в этом несколько наигранное, актерское разочарование.

— Так, — произнес он, — значит все-таки ты решил в шахтеры податься. Уран добывать. Нептун, Плутон… И сдохнуть на рудниках? Что ж, ладно. Дело твое.

Все это он говорил размеренно и равнодушно — и вдруг внезапно и резко топнул лежащего по щиколотке. Прямо по ахилловому сухожилию.

Но я видел, что он соразмерил силы. Бил чувствительно, но аккуратно, стараясь не покалечить.

Однако эффект был ошеломляющий. Наш пленник взвизгнул зайцем, а Пашутин тут же рявкнул, не дав опомниться:

— Еще хочешь⁈ Сейчас будет! Кто, я говорю⁈

— Рыбин! Рыбин! — плачевно простонал Сидоренков, — который завхоз! Но над ним еще кто-то, он сам говорил!

— Это он того шефом называл?

— Д-да…

Волчков и Пашутин вновь переглянулись. Прапорщик едва заметно пожал плечами. Контрразведчик вновь хотел что-то спросить у задержанного, но тут в тему ворвалась Аэлита:

— А папа! Это же они пришли… Значит, они к папе! Где он⁈ Он жив⁈

Одновременно ужас и ярость полыхнули в ней. Она фурией метнулась к Сидоренкову, но Волчков и еще один прапорщик успели перехватить:

— Стой! Стой! Девушка, вы что⁈ С ума сошли?

— Аэлита! — бросился я к ней, но она билась в руках военных, захлебываясь в рыданиях и ругани в адрес задержанных. Честно говоря, я попросту обалдел от этого, хотя чего тут не понять: стресс, шок, истерика! Совершенно естественно, хотя и необычно. Но сейчас все было необычно.

И это видимо, стало для критическим моментом для зашуганного, перепуганного Сидоренкова — какую-то пломбу в нем сорвало. Он сбивчиво, всхлипывая, затараторил:

— Я скажу, скажу! Да, Рыбин послал. Девчонку… извините, девушку припугнуть, чтобы язык держала за зубами. И тетрадку найти!

— Так-так-так, — торопливо и успокоительно заговорил Пашутин, чувствуя, что схватил кончик нити. И умело размотал Сидоренкова: тот, подстегиваемый направляющими вопросами, рассказал, что их срочно вызвал Рыбин и сказал:

— Так, слушай меня, агентура. У нас еще тот Гондурас вышел, — и рассказал, что к нему явился взбудораженный, взлохмаченный Кондратьев, с отчаянными откровениями: он догадался, что его старый знакомый, можно сказать, друг — глава шпионской сети! И забросал сослуживца горькими вопросами и упреками. В том числе сердясь и на свою собственную слепоту.

Видя, что он расколот, разоблачен, Рыбин вынужден был пойти на крайние меры.

— Убили⁈ — угрожающе вскрикнула Аэлита. — Да я сейчас сама вас тут убью!

— Тише! Да тише вы! — взмолились наши блюстители, боясь переполошить соседей.

— Нет! Нет! — умоляюще вскричал Сидоренков. — Да ни за что! Ну сами подумайте: только-только несчастный случай с этим…

— Кленовым⁈

— Да! Да! И так все на ушах, а тут еще главный снабженец исчезнет⁈ Да это невозможно! Нет. Его Рыбин нейтрализовал в погребе. Временно, говорит. Мы, говорит, все проблемы решим, не волнуйтесь, я все продумал…

— Как? Как собрался решать⁈

Пашутин чрезмерно взволновался, поймав сыщицкий кураж, и почуяв возможность сейчас вытряхнуть из предателя все — но вдруг вмешался Волчков:

— Потом! Борис Борисыч, надо срочно Рыбина брать. А Кондратьева спасти. Эти, — он кивнул на лежащих, — от нас не уйдут. Распотрошим до дна, все расскажут, всех сдадут! Сам видишь. А главаря надо брать сейчас.

Пашутин замешкался на секунду.

— Тогда как? — спросил он.

Волчков легонько ткнул ногой Сидоренкова:

— Ты, козлиная рожа! У него оружие есть?

— У Рыбина?

— Нет, у Луи де Фюнеса! Конечно, у Рыбина, у кого еще.

— Э-э… Вроде да, есть. Пистолет.

— Какой?

— ТТ вроде. Но не знаю точно.

— Хм, — насупился Пашутин. — Ладно. Так, этих двух заблокировать! Руки-ноги связать, чтоб шевельнутся не смогли. Веревки есть?

Веревки нашлись, конечно. Задержанных спеленали так, что они и вправду вряд ли могли двигаться. К Бубнову при этом начало возвращаться какое-то соображение, он забормотал:

— Серега! Серый!.. Где мы? Что за хрень?..

— Хрень у тебя на зоне будет, — пообещали ему. — Готовься! Если только лоб зеленкой не намажут.

Неизвестно, как задержанный воспринял такие прогнозы, но заткнулся. Пашутин стал было распоряжаться, велев мне и лейтенанту:

— Так! Ты, Иваныч, и Скворцов останьтесь тут, с хозяйкой, и этих двух обормотов посторожите на всякий случай…

Но Аэлита вмиг опрокинула эти ходы, вскричав:

— Нет! Я к папе! Где он⁈ Я тут не останусь! Где папа? Я к нему!

Голосила она бессвязно, но оторванно, чем начальника убедила. Вернее, жизненный опыт подсказывал ему, что с вошедшей в раж женщиной спорить бесполезно. Тут надо либо в пятак пробивать, либо уступать. Первое в данном случае невозможно, поэтому босс решил уступить, понимая встрепанные дочерние чувства.

— Ладно, гражданка Кондратьева, поехали. Только сидеть в машине, даже не высовываться! Ясно?

Гражданка Кондратьева кивнула. И тут встрял я:

— Я тоже! Не оставлю ее.

— О! А ты здесь кто? Зятек уже, что ли? Зять хочет взять?

— Неважно, — упрямо сказал я. — Поеду.

И здесь меня внезапно поддержал умудренный жизнью лейтенант Иваныч:

— Борис Борисыч! Да пусть едут. Что я, один эти два чувырла тряпочные не укараулю? Да они у меня и пикнуть побоятся!

— Иваныч, вот только твоих советов мне и не хватало! Титулярный советник, м-мать… — особист с усилием оборвал фразу. — Ладно, черт с вами! Кондратьева, вы как собрались ехать? С голой задницей?

— Что за лексикон проснулся, товарищи офицеры⁈ — строптиво заворчала Аэлита. Вновь вдруг из нее полез филолог.

— На войне, как на войне! — огрызнулся Пашутин. — Ну, чего стоим в трусах, Скворцов? Пинкертон хренов… Минута на сборы!

Мы метнулись в спальню.

— Папа, папа… — причитала Аэлита. — Только б жив был! Господи!

— Нормально! Все нормально будет, — твердил я.

Уложились секунд в пятьдесят.

— Вперед! — скомандовал Пашутин. — Иваныч, бдительность!

— Не учите воевать, лучше на поллитра дайте — был ответ.

Лейтенант был тот еще юморист.

УАЗ военных был припаркован в сторонке — сюда они подкрадывались тихим сапом. Мы добежали до машины, набились в нее, Волчков за руль — и понеслись, стиснувшись, как шпроты в банке.

В пути офицеры-прапорщики рассуждали о плане поимки Рыбина. У Пашутина имелся ПМ, у прочих автоматы АКС-74. Вроде бы огневое преимущество подавляющее. Но это с одной стороны.

А с другой — ночь, темень, сад. Это все факты против.

Завхоз проживал в таком же коттедже, что и Кондратьев. Один. Давно вдовец. И в этих условиях, разумеется, мог бы нанести урон атакующим. Конечно, в конце концов он был бы нейтрализован, однако и словить пулю из ТТ не хотелось никому.

Впрочем, что же поделать! Все люди служивые, все сознавали, что риск, в том числе смертельный — часть профессии и судьбы, которую они сами себе выбрали. И никто из них не струсил, не уклонился от этой своей судьбы.

Впрочем, что можно толком решить за пять минут пути от коттеджа до коттеджа? Да ничего. Ничего не решили, кроме того, что действовать по обстановке. Вышибить дверь, ворваться в дом, а там видно будет.

Поэтому, когда приостановились метрах в пятидесяти от дома Рыбина, заранее выключив фары, настроение у всех было решительное, но немного нервное.

— Так, — велел Пашутин, — Скворцов, Кондратьева, в машине остаетесь. Никуда из нее ни на шаг! Пока не позовем. Ясно?

— Конечно, — сказал я.

— Тогда еще раз: сидим, как приклеенные, ни шагу без нашей команды! Скворцов, машину водить умеешь?

— Да. Права есть. Категория «Б».

— Орел! Василь Сергеич, дай ему ключ на всякий случай. Остальные — вперед!

И они пошли вперед, крадучись цепочкой вдоль забора, поросшего вишней, смородиной, сиренью и рябиной — и растворились во тьме.

Пришла тишина. Мне казалось, я слышу, как стучит мое сердце.

— Папа… — заныла Аэлита.

— Тихо! — цыкнул я. Вышло грубовато, но эффективно. Заткнулась. Ночная тишина почудилась какой-то совершенно немыслимой, абсолютной.

Да ведь и час какой — самая глубина ночи перед третьими петухами. По народным поверьям самое зловещее время.

И вдруг темное безмолвие взорвалось гулким ударом, криком:

— Стой! — и гулко хлопнул выстрел.

— Папа! — взвизгнула Аэлита.

Я промешкал секунду, не успев ее удержать. Она стрелой вылетела из машины.

Я глазом не успел моргнуть — а она уже неслась вдоль забора.

— Стой! — я чуть не захлебнулся. — Стой! Куда⁈

И выскочил в другую, левую дверь.

В этом маневре я потерял секунды две. Но быстро настиг беглянку — скороход из нее был, прямо скажем, никакой.

— Аэлита, постой!

— Папа!

По ходу бега и выкриков я стремительно соображал. Единственный выстрел продолжения не имел. Значит?.. Значит, все кончилось.

Чем⁈

Глава 20

— Постой! — я бесцеремонно оттолкнул Аэлиту, первым вбежав на территорию участка.

Здесь над распахнутой входной дверью светила лампочка в плафоне, создавая странноватую освещенную зону, которую обступала тьма. И в эту зону света, то есть на крыльцо, из дома вышел прапорщик с автоматом.

Я не знал, как его зовут.

— А вы чего тут? — недовольно сказал он нам. — Сказано же было: сидеть в машине!

Я виновато развел руками:

— Да вот, не удержал. Дочка ринулась отца выручать, как только выстрел услышала. Как здесь удержишь!

Прапор усмехнулся. Закинул автомат за спину, простучал сапогами по крыльцу:

— Жив-здоров папаша ваш. В подполе был заперт, это верно. Уже вылезает.

— Папа! Папочка! — Аэлита ринулась в дом, прапорщик попытался было удержать ее, да куда там! Махнул рукой:

— Экая бестия, а? — но прозвучало это одобрительно.

— А Рыбин что?

— А этот не очень жив, — прапор умел в черный юмор. — И даже совсем не жив.

— Застрелился, что ли?

Тот кивнул:

— Да. Видать, понял, что дело швах и бахнул себе в башку. Избавил суд от лишних забот.

— И уголовно-исполнительную систему…

— А вот тут еще бабушка надвое сказала. По его делишкам-то наверняка бы вышка корячилась. Так что в суде бы все и закончилось.

Но тут из дома донесся девичий вопль восторга и знакомое счастливое бормотание:

— Аэлитка, дочка… Ты-то как здесь⁈

Ответа я не услышал, да и не надо. Все ясно. То хорошо, что хорошо кончается!

На крыльцо вышел Пашутин. Почти один в один произнес то, что я подумал:

— Ну что? Хорошо смеется тот, кто смеется крайним…

Но тут же добавил:

— А до края-то еще добраться надо!

Странноватое заявление.

Тут он взглянул на меня насмешливо:

— Что, зятек? С тестем-то обниматься будешь?

— Положим, пока еще не зять, — сострил я. — Пока еще не с тестем…

— Ладно, — особист сошел в сад, — это дело ваше, как вы там фигуры расставите. А наше вот какое: завтра будь у меня! Где-то во второй половине дня.

— Так завтра выходной, Борис Борисович! Суббота.

— У нас выходных не бывает, — наставительно сказал чекист. — Это во-первых. А во-вторых, разговор, что называется, не для протокола.

— По душам?

— Это как получится, — он вскинул руку, глянул на часы. — В пятнадцать ноль-ноль подходи. Адрес…

Остальное уже неинтересно. Разве кроме того, что и Аэлита и сам Ипполит Семенович наперебой приглашали меня остаться ночевать у них — папаша вмиг уловил перемену в отношениях и, похоже, был ей рад. Но я все же деликатно отказался, сказав, что сейчас им, отцу и дочери, лучше побыть вдвоем. И этим, похоже, приобрел дополнительные баллы в их глазах.

Домой заявился чуть ли не под утро. Все уже дрыхли самым крепким сном. Конечно, я старался быть бесшумным, но Вовку все же разбудил. Он сонно причмокнул губами и произнес сиплым со сна голосом:

— А, Казанова… Каковы успехи на ниве… ниве…

Не смог дальше подобрать слова. Я помог:

— Науки страсти нежной? — вспомнив Пушкина.

— Ну, типа того.

— Нормально, — я зевнул. — Как говорится, все по плану.

Наутро и Володька, и Зинаида Родионовна из деликатности ни словом не намекнули о моих ночных странствиях, и у меня не было никакого желания делиться сенсациями. Тем более до разговора с Пашутиным.

А до того мне хотелось пройтись, подумать. Вовке я туманно намекнул, что продолжаю вчерашнюю тонкую миссию, где много есть того, о чем не скажешь вслух. Он, конечно, понимающе закивал и лицо сделал такое многозначительное… Словом, мне удалось успешно сманеврировать из дома и отправиться в неспешную прогулку по пустым субботним улицам «Сызрани-7».

А думал я вот о чем.

По всему выходило так, что наши особисты во главе с Пашутиным нащупали Сеть уже давно. Ну, во всяком случае, не вчера. Отсюда вопросы.

Верно ли, что над Рыбиным во главе Сети стоял еще кто-то? Верно ли, что все наше дилетантское расследование проходило под присмотром «большого брата»? Впрочем, тут все ясно. Нас вели, но не мешали. Почему?

И еще были вопросы. На какие-то из них ответы брезжили в моем сознании, но я понимал, что это лишь рассветы истин, а до них самих еще надо дойти.

Ровно в три я был по адресу. Звякнул в дверь — она тут же распахнулась.

— Заходи, — улыбнулся Пашутин.

— Вы один? — как-то само собой вырвалось у меня.

— Один, один. Жена с сыном отдыхают. В Анапе.

— А вы? — я прошел в комнату, озираясь.

— А мы без сна и отдыха, как полагается. Почти. Служба такая! Проходи. Сюда садись! Чаю будешь?

Самая обычная, рядовая квартира. Примерно как у Жорика. Ничего особенного.

— Не откажусь.

— Ну, давай! И поговорим. Ты же догадался, что у меня к тебе серьезный разговор?

Я лишь усмехнулся на это, и он правильно понял мою усмешку. С удивительной скоростью накрыл стол, точнее говоря, журнальный столик: чай, сахар, лимон, печенье, сушки. Можно подумать, что чекистов специально учат сервировке.

— Вот так, скромненько. У нас ведь не пир горой, правильно? Рабочий полдник, скажем так.

— Согласен.

— Ну и отлично. Давай потолкуем! Это необходимо.

— Можно, я начну с вопросов?

— Можно, если по-умному.

— У меня по-глупому не бывает.

Пашутин пожал плечами. И я задал умный вопрос:

— Правильно понимаю, что Рыбина со всей его Сетью вы уже давно разрабатывали?

Особист кивнул, сделал глоток и сказал:

— Это как считать! Что от нас течет — это Лубянка установила года полтора назад. Незадолго до того стало ясно, что протекает вообще по линии науки. Пошустрили, подработали, выявили, что это «Сызрань-7». Тогда меня сюда и направили. Ну, внешне это выглядело, как нормальная замена кадров, но в самом деле я сразу имел четкую задачу.

— И задача была решена! — я улыбнулся.

Он чуть прервался, и взгляд его как будто затвердел. Но вмиг смягчился:

— Всего, понятное дело, я тебе сказать не смогу. Да оно и просто ни к чему. Скажу главное: был такой момент, когда всерьез подозревали Кондратьева. Уж больно комичный персонаж, как-то чересчур. Это и сбило с толку. Всерьез думали, что маска такая наигранная. И биография, главное, мутная: сам из оккупированной местности, все довоенные документы пропали — ни дна, ни покрышки. И вроде не придерешься: война все списала. Но все же послал Бог ума, разобрались. И даже сверх того: поняли, что кто-то по-умному наводит нас на ложный путь, на Кондратьева то есть! А отсюда… ну, опять же, всего говорить не буду — так и добрались до Рыбина. Который, как выяснилось, вовсе не Рыбин.

Я аж присвистнул:

— Ничего себе! Вот это сюрприз!

Признаюсь честно, что это изумление я отчасти разыграл. Не скажу, что прямо уж так взял и угадал до точки, но к такому повороту был готов.

Пашутин остался доволен эффектом:

— Так вот и есть. А вообще фамилия его Губин. Думаю, документы подделал по созвучию, чтобы привыкнуть проще. Губин, Рыбин… Все прочие паспортные данные тоже переделанные, но чем-то схожие. Дата, место рождения… С той же целью. Ну и ты, наверное, понял уже, в чем тут суть?

— Немцам служил во время войны.

— Конечно. И не рядовым полицаем, и даже не вообще в полиции, а в разведорганах. И дело свое знал, позорное отродье! Знал. Немцы его ценили. Награды от них имел.

— Почему же с ними не удрал?

— Ну, это сложно сказать. Пока нужен был, пользовались им, как бумажкой в сортире. Подтирались. А как самим небо с овчинку показалось, так не до него стало, Иуды. Здесь уж спасайся, кто как может. Кто-то успел с ними дернуть, кто-то нет.

— Но спасся все-таки.

— Да, как-то изловчился проскочить. После войны фильтрация была серьезная, процентов восемьдесят этой дряни отлавливали. Но этот ухитрился попасть в двадцать. И ладно бы затих, спрятался навсегда… Нет же! Натура такая гадская, не мог не продаться. И ведь умный же, не дурак! Как-то пролез сюда, в закрытый город, Сеть создал, и заработала она у него, у паскуды! Это же представь: надо суметь найти таких же продажных, такую же нечисть. Прямо какие-то магниты говенные у них внутри, друг к другу тянутся… А если серьезно — ты представь, каким психологом надо быть, чтобы отловить этих! Причем заметь: он это начал делать, еще не имея никакого выхода на закордон. Самодеятельность, так сказать.

— Чтобы потом предложить уже готовую Сеть…

— Вот именно. И сумел выйти на серьезных хозяев. Ну — голова, что уж там говорить.

— А мы — две головы!

— Это ты про себя? — Пашутин иронически прищурился.

— Это я в общем, — скромно отговорился я. — Про всех.

Он шевельнул бровями, глотнул чаю. Признал:

— Ну, в целом верно, коли расщепили мы их, а его до самострела довели. Это, правда, досадно, и нам еще за это прилететь может…

Тут он оборвал себя, спохватившись, что приоткрыл ведомственные тайны.

— … да он и понимал, что ему при любых раскладках яма будет. Сперва, конечно, расколют до промежности. А потом кол осиновый. Образно говоря. Ну, а всю прочую Сеть мы взяли. Допускаю, что один-двое затихарились, да они уж никакой погоды не сделают. Да и выловим мы их за месяц-другой.

— Кто они?..

— Да в основном из обслуги, но были и энэсы. И чисто научную информацию они уже стали качать. Ловко он их ловил, п-подлюга!

— За бабки?

— В основном. Но идейные тоже есть! Впрочем, у них это одно другому не помеха. Идея — хорошо, а идея плюс лавэ еще лучше.

— Так-то оно так… А что за история с шофером Савельевым?

— А здесь я до самого донышка еще не добрался, хотя в общих чертах картина обозначилась. Этого самого Савельева Рыбин вербанул, платил, а тому стало мало. Начал шантажировать. Ну и получил яд… то есть, это и ядом не назовешь, нечто вроде снотворного, что ли. Впрочем, зависит от дозы. Тогда следствие до этого не докопалось, но я уверен. Хотя неизвестно, получится ли доказать. Может, и нет. И никогда не узнаем. А мое мнение: Пашке этому пообещали повысить гонорары и как-то подсунули зелье. В чай, в компот, да мало ли куда. Действует оно постепенно. Так что уже на трассе парень вырубился — и в кювет.

— Но мог бы ведь и жив остаться?

— Мог. Вероятность невелика, но мог. Так что ж поделаешь? Риск — часть шпионской профессии.

— Но он погиб, — задумчиво продолжил я, — и все осталось шито-крыто…

— До поры-до времени, — уточнил Пашутин.

— Да. А Кленов? С ним примерно то же?

— Этот, надеюсь, не предатель. Хотя подъезжали к нему наверняка с теми же припевками. Это у них неплохо было построено: так, что и не придерешься — да я ж просто пошутил, да и все! Правда, за такую шутку можно было бы из «семерки» и вылететь, но это не так уж и страшно, в конце концов. И опять же, кто не рискует…

Он не договорил. Я понимающе покивал, соображая, что с Кленовым, должно быть получилось не совсем гладко, и имитацию самоубийства в пруду пришлось делать не от хорошей жизни, если так можно сказать. И этот случай, должно быть, стал последней каплей, выведшей работу чекистов из скрытой фазы в прямую.

— Так? — спросил я и получил утвердительный ответ с незначительными дополнениями. И кажется, начал догадываться еще о некоторых хитростях оперативной разработки.

— Скажите, а вы ведь знали о том, что мы начали самодеятельное расследование? — спросил я, на что собеседник лишь усмехнулся.

А когда сказал:

— Стало быть, глаза и уши везде? — то он усмехнулся еще загадочнее. И тогда я спросил:

— А почему сделали вид, что не замечаете? Хотя, наверное, вели нас?

— Вели, конечно, — спокойно подтвердил он. — А почему скрытно? Да в общем-то, это нам было выгодно. Пусть бы они, заразы, думали, что на них какие-то энтузиасты вышли и ведут самодельное следствие… А настоящее-то следствие кто ведет?

— Знатоки.

— Вот так оно и есть.

Вопросы сразу построились в моей голове в логический ряд.

— Хорошо. Тогда вопрос. Или нет, не вопрос! Скорее, предположение. Сопоставив кое-какие факты, вспомнив случай с Савельевым, Кондратьев пришел к мысли, что и с Кленовым тоже поработал его старый дружок…

— Да. Но не только это. Кондратьев мне сам рассказал: несколько странных, тревожных случаев он припомнил, и везде рядом оказывался Рыбин. Как-то так тихо, незаметно, но если вдуматься — рядом!

— Ты смотри-ка! — я мотнул головой. — Вдумался? Вот уж не знаешь, где таится алмаз! Ипполит Семенович — такой смешной чудак, ему вроде бы только в цирке народ смешить, а он, ты смотри-ка! Аналитик.

— О-о, брат! Интересный субъект. Мы же недаром его подозревать стали. Так, думаем, прикидывается старый черт шутом гороховым. То есть, пожалуй, у него есть это, покривляться малость. Но это уж так, школа жизни. Тоже ведь его судьба потерла. Якобы умному лучше не умничать, а придуриваться.

— Я с этим не соглашусь, — сказал я вежливо, но твердо.

— Тут, брат, диалектика, — усмехнулся Пашутин. — По ситуации. Когда как. А насчет Рыбина — он, Кондратьев-то, в грудь себя бьет: я, говорит, сперва поверить в это не мог, а лучше сказать, не хотел. Прямо все в душе сопротивлялось, не хотел верить в это! Говорит: как вспомню прошлое, сколько лет пройдено бок о бок… В общем, понять можно. Но логика и факты, они сильнее душевных волнений, хоть ты тресни.

Да уж — подумал я. И сам ответил на вопрос, почему Рыбин не стал устранять Ипполита Семеновича. Что, впрочем, и раньше понятно было: это было бы чересчур. Потому было принять рискованное решение, показавшееся главе Сети лучшим из худших: запугать отца с дочерью, смертельно боявшихся потерять друг друга. Дескать, этот страх сделал бы их сговорчивыми и послушными.

Обдумав все это, я сказал:

— Слушайте, а этот Рыбин-Губин… Он же умная сволочь. Он же прикидывал, наверное, что вокруг него тучи сгущаются! А?

— Конечно! И пути отхода намечал. Но не успел. Мы оказались быстрее.

— И мы тоже, — не забыл я свои пять копеек.

Пашутин посмотрел на меня столь проницательно-загадочно, что я тоже с загадкой улыбнулся в ответ:

— Я так понимаю, что наш разговор будет иметь продолжение в недалеком времени?

— Поживем-увидим, — был ответ.

Чай к этому моменту был почти выпит. Я одним махом допил остатки.

— И еще можно два вопроса напоследок?

— Ну, попробуй, — Пашутин тоже допил из своей чашки.

— Так я понимаю, что вы нас вели через ваши глаза и уши, о которых я пока не знаю?

Трудно описать выражение, появившееся на лице особиста, когда он произнес следующее:

— Почему — пока? Может статься, и совсем не узнаешь…

Я не стал копать тему. Кивнул:

— Понял. И второй вопрос: прапорщик Волчков. Он вообще кто?

Пашутин встал, давая понять, что беседа закончена:

— Вопрос преждевременный. Хотя интересный, — и улыбнулся. Я его понял.

Возвращался я домой, нагруженный размышлениями. Вернее, не возвращался. Неспешно бродил по улицам, овеваемый урожайными запахами зрелого лета. Думал сразу по нескольким фронтам. И чем больше думал, тем яснее понимал, что произошедшее — лишь старт событиям. А уж как они развернутся далее — зависит много от чего и от кого, в том числе от меня.

Во-первых, я четко понял: Пашутин мне сказал не все. Кое-что скрыл. Я ничуть не огорчился от этого, сознавая, что с лишними вопросами тут лезть незачем. Всему свое время! — точно, тут Борис Борисович прав на все сто.

Однако и тянуть нечего. Дело, в общем-то, не закончено. И более того, где-то в самом деле досадно смазано. Пашутин чуть сболтнул лишка. Хоть и поймал себя за язык почти в тот же миг — да я успел услыхать то, что мне надо. Как-никак мозги ученого, цепляют с полуслова.

Не хвастаюсь, говорю по факту.

А раз так, вот тебе еще задачка, младший научный сотрудник.

Кто в твоем окружении — секретный сотрудник? Ведь кто-то же есть, точно! Неужто я не разгадаю? И не попробую вытряхнуть из него то, что не договорил шеф контрразведки.

В этот миг я неспешно шагал по березовой аллее. На ней были и скамеечки для удобства гуляющих, почти пустые в выходной день, но я и не подумал сесть. На ходу мне думать сподручнее.

Сработало. Шагов через двадцать я резко остановился. Вскинул взгляд в небо. И торжествующе рассмеялся:

— Да как я раньше-то не догадался!..

Глава 21

И я сразу зашагал стремительно, повернув в нужном направлении

Вот интересная штука: когда ты принял некое решение, начал его исполнять — и если у тебя пошло как по маслу, разные случайности вдруг начали работать в твою пользу, это значит, что решение ты принял верно.

Я к тому, что быстрым шагом идя к цели, я проходил мимо гастронома. И только поравнялся с его крыльцом, как тяжелая стеклянно-металлическая дверь распахнулась, выпустив Сашку Фрэнка с авоськой, содержащей две бутылки пива «Ячменный колос» и еще какую-то снедь.

Случайность? Нет, не думаю!

— О! — воскликнул я весело. — Про волка речь, и волк навстречь!

— Это я — волк? — хмуровато отшутился Санек.

— Отчасти.

Он показался мне каким-то невесело озабоченным. Однако, придется его озадачить дополнительно.

— Александр, есть тема.

— Надолго?

— Как получится.

— Хм! Ну ладно.

— Пойдем, присядем вон на лавочку.

Честно говоря, у меня не было плана разговора. Просто не успел сложить. И теперь приходилось действовать экспромтом.

Присели. Сашка вынул сигареты.

Курил он как-то не всерьез. Сигарету-другую в день, а то и вовсе мог обойтись без табака. А тут вытащил пачку — болгарскую «Стюардессу». Значит, есть душевное волнение.

Я правильно это волнение разгадал. И решил не тянуть.

— Слушай! Я знаю, что все наши приключения… желтого чемоданчика контролировались кем надо. Вопрос: ты был координатором? Так сказать, держал вожжи? Рулил процессом?

Последние фразы я постарался произнести шутливо, чтобы снять естественную неловкость.

Фрэнк задымил сильнее. Молчал. Наверное, соображал, как быть. Решился:

— Ты сам понял? — спросил он глухо. — Или?..

Я хотел было сострить насчет ответа «вопросом на вопрос», но передумал.

— Нет, не или, — спокойно промолвил я. — Наблюдение, анализ — и результат. Не ошибся?

Он долгой струей выдул дым.

— Нет, — сказал кратко. — Скрывать не буду, но и к тебе просьба: не звонить.

— Мог бы и не говорить, — буркнул я. — Не дурак.

Конечно, я не мог сказать Сашке про мой жизненный опыт в двух столетиях. Но этот опыт говорил мне, насколько важна вот эта служба негласных гражданских сотрудников. Ни малейших предубеждений у меня, видевшего два разных общества, не было. Напротив, убежден, что спецслужбы должны вообще носом землю рыть в этом направлении. Я и больше скажу! Каждый нормальный гражданин должен быть своего рода таким внештатным сотрудником. В идеале. Который, конечно, недостижим, но стремиться к нему надо. Я же видел и срам девяностых, и мучительное возрождение нулевых — как результат распада СССР. Он не был идеальным обществом. Но распад стал тяжелейшим потрясением если не для всех, то для абсолютного большинства граждан. Поэтому я стал решительным сторонником сильного государства, стало быть, и умело работающих спецслужб. Умело работающий — значит, имеющих разветвленную сеть поддержки среди населения… а уж как это сделать — профессиональная задача.

— Я говорил с Пашутиным, — сказал я и кратко передал суть беседы. — Ты в курсе этого всего?

Фрэнк к этой минуте, видно, прокрутил мысленно варианты построения разговора. Решил остановиться на том, что юлить, крутить незачем. Надо говорить, как есть. И даже добавить.

— Да, — сказал он. — Но суть даже не в этом.

— А в чем? — так и схватился я за его слова.

Он не ответил. В глазах промелькнуло нечто решительное.

— Вот что! — сказал он. — Идем ко мне домой.

— Идем, — тут же согласился я.

Я не стал задавать дурацких вопросов типа: «зачем⁈» Раз сказал так — значит, имел резон. Порожняки гонять не станет.

И мы пошли. Совсем недалеко. По пути Фрэнк глянул на часы, удовлетворенно хмыкнул.

Пришли.

— Чай будешь? — спросил Фролов, проходя в свою тесненькую «однушку».

— Ты меня чай позвал пить?..

Он рассмеялся:

— Одно другому не помеха. А можно и пивка хлебнуть по самой малости. Я, правда, на тебя не рассчитывал, но ничего страшного.

— Ты ждешь кого-то?

Сашка еще раз бегло глянул на часы.

— Думаю, уже дождался. Дождались.

Как в воду глядел! Не успел сказать так, как грянул звонок. Я еще и от двери не успел отойти.

— Открывай, — сказал Фрэнк с многообещающим выражением лица.

Я открыл… и передо мной предстал Костя Федоров.

Жизнь научила меня если не удивляться, то не выдавать удивления.

— Привет, — сказал я.

— Взаимно, — был ответ дополненный рукопожатием.

— Что, — молвил Константин, — картина Ренина? «Не ждали»?

— Ну почему, — ответил я, — Александр ждет…

— Тогда поговорим конкретно, — он обозначил улыбку.

Конкретный разговор начался с того, что я уточнил:

— Так вы оба — бойцы невидимого фронта?

— И не только мы, — произнес Фрэнк, откупоривая пиво. — Система! Но остального знать не обязательно.

— Думаю, даже не нужно, — усмехнулся Костя, присаживаясь.

Я смекнул, конечно, что эти двое не просто по-умному нацелили нас на поиск. Они преследовали и другие цели. И сказал об этом.

Парни переглянулись. Конечно, я заметил, что в паре Федоров был старшим.

— Согласен, — подтвердил он. — Вы задачу выполнили хорошо. Я бы даже сказал, отлично. Подтвердили необходимые качества.

— И вы хотите мне предложить…

— Уже не хотим. Хотеть поздно. Считайте себя принадлежащим к нашей корпорации.

Костя произнес это вполне доброжелательно, но с таким стальным стержнем, в котором сомневаться не приходится.

И я, разумеется не стал впустую балаболить нечто вроде «без меня меня женили», «предложение, от которого нельзя отказаться»… и тому подобное, сознавая серьезность ситуации. Да я, собственно, и не собирался отказываться.

Я понял, что это и есть моя судьба. То, ради чего меня забросило сюда. Я должен противостоять силам, враждебным моей стране. Меня привело к этому, прямо-таки ткнуло: вот она, твоя задача! Никто, кроме тебя! Работай.

Конечно, они — то есть наши спецслужбы — негласно и жестко проверяли меня. Смотрели, как я поведу себя в ситуации, требующей размышлений и решений. Выплыву — не выплыву. Я выплыл.

И я кивнул.

— Ну вот и отлично, — подытожил Федоров. — Формальности потом, а сейчас к делу. Максим! Ты ведь понял, что дело не закончено?

— Оборвались связи Рыбина?

Парни переглянулись и невольно сделали коротенькую паузу, прежде чем Костя хмуро буркнул:

— Да. Причем ведут они в Куйбышев. Там где-то резидент.

— Кто — неизвестно, — сказал я скорее утвердительно, чем вопросительно.

Федоров в значительной мере утратил наигранную веселость.

— Вот именно, — обронил он.

— Записи какие-то?

— Все перерыли, ничего существенного. В телефонной книжке — только наши номера, общеизвестные. Ничего не дали.

— Все держал в памяти?

— Видимо, да, — вмешался Фрэнк. — Немцы их хорошо учили. Были специальные упражнения для развития памяти. Собственно, и сейчас есть, но теперь это рутина, а тогда только развивалось. Но он и сам, надо сказать, не дурак, — сквозь зубы признал он.

— Только со знаком «минус», — отметил я.

— М-да, — промычал Костя, наливая пиво в стакан.

Они решили распить по бутылочке для легкого расслабона, я отказался.

Костя с заметным удовольствием отпил пол-стакана. И сказал:

— Слушайте, ребята. Ситуация серьезная. Серьезней некуда. Связь Рыбина с резидентом потеряна. Искать его по всему Куйбышеву? Занятие скучноватое, мягко говоря. Вопрос: что делать?

— Ну, погодите, — возразил я, — а голова на что? Вернее три головы — и все научные сотрудники.

— Вот, — оживился Федоров, — вот на то и расчет! Мне Пашутин говорит: вся надежда только на вас, на ученых. Этого типа надо вытащить из ниоткуда, слепить из ничего. Здесь ваши мозги нужны! — и он допил стакан.

— Легко сказать… — протянул я. — И что, совсем никаких зацепок?

— Одна. Жидкая как стул младенца, — замысловато сострил Фрэнк. — Этот шофер… черт, как его фамилия? Забыл.

— Бубнов, — подсказал Костя.

— Точно! Бубнов. Тот самый, кого ты огорошил табуретом, — Фрэнк повернулся ко мне, — он говорил, что несколько раз возил Рыбина в командировку в Куйбышев. Вроде бы чисто деловые поездки, но один раз, говорит, заехали в чисто жилой массив. Пятиэтажки, девятиэтажки… И вот, он говорит, Рыбин попросил притормозить возле одного дома, вошел туда и с полчаса отсутствовал. Может, немного больше. Потом вышел, попросил помочь. Поднялись этаж на седьмой, восьмой, точно не помнит. Там два здоровых чемодана. Взяли вдвоем, отнесли в машину. Привезли сюда, занесли в дом к Рыбину. На этом все.

— Может, врет? — усомнился я.

Сашка пожал плечами:

— Может, и врет. Хотя какой смысл? Чемоданы при обыске действительно обнаружили. Но там какое-то житейское барахло, и больше ничего.

— А что, когда сюда въезжали, не проверили?

Фрэнк лишь рукой махнул. И в самом деле, Рыбина всякая собака тут знает, а на посту находился старый приятель-вохровец… Теперь концов не найти.

Я задумался. Смысла действительно вроде бы не было. Единственная нитка!.. И та едва живая.

— Слушайте, — спросил я, — а как будем объяснять смерть Рыбина? Шило в мешке ведь не спрячешь!

— Тут судьба идет нам навстречу, — пояснил Федоров. — Когда вы его брали, в соседнем коттедже никого не было. Никто не слышал выстрела.

— А когда у Кондратьева шум подняли?

— Тоже слава богу. Все-таки самая глухая ночь, как-то обошлось. Короче! Кроме нас, то есть участников операции, пока никто не знает о гибели Рыбина. Ну и Кондратьев с дочкой. Но они, естественно, будут молчать. Так что пара дней у нас в запасе есть. Уже решили пустить дезу, что он в командировку срочно уехал.

— А дальше?

— Там много чего можно придумать, — жестко усмехнулся Федоров. — Несчастный случай. Попал в морг местной больницы. Родственники тело забрали. Похоронили. Какова версия?

— Да честно говоря, я бы не очень поверил. Уж очень за уши притянуто.

— И тем не менее. Знаешь, поверил-не поверил, а проверить невозможно.

— А что с Бубновым?

— Ну а что? Придется ехать с ним, проверять, насколько он прав или нет.

Я с сомнением покачал головой:

— Очень ненадежно.

— Другого нет ничего, — с легким раздражением произнес Фрэнк. Похоже, он и сам отлично сознавал, насколько это слабая зацепка. Но на самом деле, никаких других вариантов не предвиделось.

Я тоже это прекрасно понимал. И все же некое сомнение-не сомнение… Так не скажешь, наверное! Скорее, нехорошее предчувствие. Как будто еле уловимый сигнал из будущего — что ничего хорошего из этой затеи не выйдет. Но кто знает!

А Костя неожиданно сказал:

— Слушай, Макс! А ты не хочешь принять в этом участие?

— В поездке в Куйбышев?

— Ну да. Так сказать, погрузишься в среду. Надо же начинать! Если попал в нашу сферу… тут вход бесплатный, а выход на замке.

Я подумал. Кивнул:

— Согласен.

Вправду, надо врубаться в новую жизнь.

Федоров допил пиво, кратко бросил:

— Хорошо. Поговорю с Пашутиным.

И на том, разговор, по сути, кончился.

Вернувшись домой, я встретил там Вована каким-то встревоженно-озабоченным:

— Слушай! — первое, что он воскликнул, — ты слышал новости⁈

— Наша жизнь — новости каждую секунду, — усмехнулся я.

— Ну, будет тебе! — поморщился он. — Я серьезно.

— Тогда поясни.

Володька откашлялся.

— Говорят… Рыбин сбежал.

Тут и я чуть не сел от неожиданности.

— Подожди. Как так — сбежал⁈

— Да вот так. Исчез куда-то.

Ничего себе. Как слухи расползаются! Да еще так перекошенно. Прячь тут шило в мешке…

Я сделал вид, что ничего не знаю:

— Постой. Чушь какая-то. От кого ты слышал?

Он чуть замялся:

— Да от Зинаиды нашей.

— Ну-у! — я аж присвистнул. — Нашел источник информации.

— Да не скажи, — слегка огрызнулся он. — Она как антенна, ловит волны. Прямо талант такой.

Я постарался отмахнуться, но неважные предчувствия усилились. Если уж слухи поплыли по городку, пусть даже ложные — значит, жди вскоре слухов совсем невероятных. Значит, на самом деле, вопрос надо решать как можно скорей.

От Володьки-то я кое-как отболтался, а вот душевная смута никуда не делась. Мало того, что я вовсе не был уверен в результативности этой поездки в Куйбышев — ну что найдет эта жертва табурета?.. Будем зря таскаться по кварталам, только и всего. Так вот, мало этого, я представления не имел, как нам выйти на резидента.

Да есть ли он вообще?..

Нет, по здравому-то смыслу должен быть. Как-то информацию Рыбин должен был передавать! Средства связи исключаются, здесь все под контролем. Единственный способ — личная встреча. Разумеется, известно, что он мотался в Куйбышев регулярно, но где там искать его контакты!..

В таких внутренних монологах прошел остаток выходных. Правду говоря, я ни на шаг не продвинулся к ответам на вопросы. А в понедельник утром, когда мы с Володькой лишь поднялись на крыльцо первого корпуса, нас уже там перехватил Мартынюк:

— Парни, привет! Скворцов, тебя вдруг Пашутин в свое распоряжение забирает на сегодня. Что случилось?

— Понятия не имею, Геннадий Кириллович, — сказал я как можно равнодушнее, но с оттенком легкого недоумения.

И Вовка на меня воззрился с тем же чувством:

— А правда, что такое? — задал и он не слишком умный вопрос.

— Володя, — я усмехнулся, — я ведь уже ответил. — Ничего дополнить не могу.

Оба они взглянули на меня так, что ясно — не слишком поверили. Однако, допытываться не стали. И я устремился в кабинет Пашутина, где прежде мне бывать не доводилось. Виделись с ним в разных местах, но только не здесь.

Встретил он меня приветливо, но озабоченно:

— Здорово, проходи! Познакомился, значит, с коллегами в новом качестве? С Фроловым да Федоровым?

— Да.

— Хорошо, — бросил он бегло. — Стало быть, в курсе основных наших дел.

— Да, — повторил я. — Борис Борисович, я поступаю в ваше постоянное распоряжение?

— Сегодня да, — ответил он. — А вообще…

Хотел что-то казать, но пресекся. Оборвал сам себя:

— Ладно! Короче, ты хотел погрузиться в рутину нашей работы?

У меня хватило ума не пожать плечами. Хотел я, не хотел — не имело значения. Массив спецслужб втянул меня в зону притяжения, как планета — метеорит, и теперь я, конечно, хочу. Другого не дано.

— Мне ребята сказали, — сдержанно ответил я.

Он усмехнулся:

— Значит, в курсе. Да, едем в область. Можно сказать, следственный эксперимент. На двух машинах…

Объясняя мне суть, он успевал отслеживать мою реакцию и, видимо, уловил скепсис в отношении мероприятия.

— Понимаю, — сказал он. — Сам не сильно в восторге. Но хоть какой-то шанс… Все, короче, едем!

Он, задержанный и пара сопровождающих погрузились в белую «Волгу», а в «Жигулях-копейке» — вот сюрприз! — оказались Волчков в штатском, некий незнакомый мне парень. И сюда же определили меня.

— Здравствуйте, товарищ прапорщик! Или… как вас называть? Вы, похоже, не очень прапорщик?

— Неважно, — усмехнулся тот. — Как меня по батюшке, не забыл?

— Василий Сергеевич.

— Вот так и зови.

И мы помчались. Выехали не через центральный выезд, а один из второстепенных, чтобы не привлекать внимания. От Сызрани до Куйбышева не близко, почти двести километров. «Волга» шла первой, мы следом.

Разговор с Волчковым, успевавшим и управлять машиной и беседовать, оказался внезапно интересным. Третий наш спутник всю дорогу молчал, как статуя с острова Пасхи, зато «прапорщик» посвящал меня в тонкости профессии, и это вправду было очень любопытно, узнавать в, казалось бы, настолько знакомых вещах то, о чем прежде и не задумывался… Вот уж точно, спецслужбы — это рентген общества, должны замечать и видеть то, чего никто другой не видит.

Так и доехали. В Куйбышеве попетляли по улицам, приехали в новостроечный район — стандартная планировка, пяти- и девятиэтажки, просторные дворы, зелень. Притерлись, наконец, к бордюру.

Волчков зловеще покачал готовой:

— Не нравится мне эта затея…

И меня не отпускало все то же мутное предчувствие. Усилилось оно при взгляде на Бубнова. Конечно, выглядел он вообще не ахти — мятый, плохо побритый, но дело не в этом. Взгляд! Застывший какой-то, безнадежный. Как будто не человек уже, а покойник, вставший из гроба.

— Ну? — спросил Пашутин.

— Вон, — вяло кивнул тот на ближнюю девятиэтажку. — Вот этот дом…

— Точно?

Тот вновь кивнул.

— И квартиру помнишь?

— Расположение-то да… А этаж то ли седьмой, то ли восьмой. Но узнаю.

— Ну, пошли. Скворцов! Идем тоже.

В доме Пашутин отправил задержанного и двух сопровождающих на лифте, а мы с ним пошли пешком. Подъезд овеял нас запахами кухни, стирки и тому подобным.

— Смотри, — вполголоса сказал он мне. — Все запоминай. Набирайся опыта.

Я кивнул. Настроение не улучшалось. Какая-то тяжесть на душе.

Поднялись на седьмой этаж. Трое уже стояли здесь.

— Ну, — велел шеф, — показывай!

— Вот, — Бубнов вяло ткнул пальцем в одну из квартир, — вот тут. Но не здесь. Восьмой этаж, значит.

— Ну, идем.

Бубнов зашагал по лестнице, сопровождающие рядом. А мы с Пашутиным за ними.

Все случилось так быстро, что потом я не мог себе поверить. Знал, что так было, а разум отказывался это сознавать. Секунда? Да куда там! Миг, не уловимый глазом, мозгом… чем мы там еще впитываем информацию.

Бубнов бросился вперед.

— Стой, гад!

Глава 22

По случаю летней жары окна в подъезде были распахнуты настежь. И я мгновенно все понял. Но ничего не успел сделать

— Стой, гад! — это крикнул один из оперов, бросаясь вслед.

Поздно. Одним магом беглец взмахнул на подоконник. Вроде бы на миг замер — не знаю, почудилось мне это или нет. А по большому счету и неважно! Миг, не миг — ноги в стоптанных ботинках мелькнули на фоне ярко-синего неба с белоснежным облаком в зените. И исчезли.

Мертвящее чувство — ледяной удар в низ живота, словно туда влетел снежный ком. Короткое ожидание чего-то ужасного…

И глухой шлепок оземь далеко внизу. И тишина.

Мы четверо застыли, как столбы.

— М-мать вашу… — злым свистящим шепотом прошелестел Пашутин. — Ну и куда смотрели, раззявы? О чем думали? Что, лычки на погонах жмут⁈ Теперь не будут!

— Т-товарищ полковник… — заикаясь, проговорил один.

— Да уже, наверное, подполковник! — Пашутин не потерял присутствия духа.

Вот оно что. Значит, наш Борис Борисович полковник. Так-так… Пока, во всяком случае.

— Ой, Господи! — заголосил внизу истошный бабий голос. — Ой, беда-то какая! Ой, спаси и помилуй!..

— Началось! — зло бросил Пашутин. И обрушился на своих: — Ну, чего встали, как пеньки с глазами⁈ Вперед!

Те двое виновато припустились вниз по лестнице.

…Не стану долго рассказывать о муторной возне с официальными лицами — Скорой помощью, милицией, о том, как Пашутин, отозвав в сторону милицейских офицеров, долго и невесело переговаривался с ними вполголоса. Насколько потрясло это событие окрестных жителей — тоже ни в сказке сказать, ни пером описать. В те благодатно-мирные, патриархальные годы жизнь людей текла так спокойно, так безоблачно и безмятежно, что таких диких сцен никто представить себе не мог.

И вдруг оно случилось. Невероятно!

Конечно, толпа зевак возникла как из-под земли. Ладно бы любопытные дети Тщетно милиционеры уговаривали граждан не тесниться, не волноваться, разойтись по домам и тому подобное. Граждане не расходились. Всех не то, что взволновало — все были просто в лютом шоке.

Обо мне в суматохе как будто позабыли. Я отошел чуть в сторону, к нашим машинам — «Волге» и «копейке». Здесь рядом, как нарочно, оказалась маленькая деревянная лавочка. Я на нее и присел.

Надо было подумать.

Дело даже не в том, зачем Бубнов покончил с собой. Мотивы тут могли быть разные, хотя их и немного. Скорее всего — отчаяние от взгляда в будущее. Вряд ли ему грозила вышка, но лет десяток отхватить он бы смог. Возможно эти десять лет и представились ему настолько безотрадными, настолько тяжкими, что мысли о них он вынести не смог.

Мотив — угрызения совести? Не похоже. Не тот типаж. Вряд ли у него есть эти угрызения. Мотив — страх выдать связи Рыбина? Да тоже вряд ли. Эту историю с домом он придумал только ради того, чтобы свести счеты с жизнью. Сам он мелкая сошка. То есть, он, конечно, ездил с завхозом в Куйбышев, и вполне вероятно, что Рыбин выходил на контакт с резидентом. Но уж Бубнова он точно в известность не ставил и контакт не раскрывал. Так что — внутренняя душевная драма. Психология!

Но ладно! Это второстепенно. Главное — что теперь делать? Как искать связь⁈

Вопрос-то этот я себе задал, а ответ что-то не просматривался. Эх, если б с кем посоветоваться!..

Не успел я так подумать, как по траве прошуршали мягкие шаги. И ко мне подсел Волчков. Я вежливо подвинулся.

Он усмехнулся:

— Доигрались, мать вашу… Но честно сказать, я такого трюка не ожидал. Карлсон, блин! Без пропеллера. Ты, небось, думал уже над поводом? Зачем он сиганул?

Замечательно, что Волчков говорил со мной так по-приятельски, как никогда раньше. Точно мы с ним самые закадычные друзья.

— Конечно, — ответил я. И изложил свои соображения.

Он задумчиво покивал:

— Резонно. Но это не главное.

— Один в один, — я усмехнулся. — То же самое себе сказал.

Он помолчал. И заговорил почему-то так, словно рассуждал сам с собой:

— Здесь ведь в чем загвоздка? Да во всем. Ни одной зацепки нет. Значит, что? Значит, надо их создать.

— Интересно вы говорите, товарищ… Кстати, кто вы все-таки по званию? Как вас называть?

— Так я уже сказал — Василий Сергеевич. Можно считать это званием.

— Даже так?

— А почему нет?

— Странно, — ухмыльнулся я. — Но ладно. Как скажете.

— Слушай, — вдруг быстро заговорил Волчков, — а теперь всерьез, без дураков. Без шуток-прибауток. Нам ведь совсем нечем зацепить связь Рыбина с резидентом. Что делать? Только думать! Вспоминать то, что было…

Но здесь разговор замялся, потому что нудная обязательная возня с телом самоубийцы на месте происшествия, похоже, подошла к завершению. Засуетились и правоохранители и медики, затормошились, замахали руками. Санитары выволокли из медицинского «рафика» носилки.

— Ага, — прервал себя Волчков, — кажется пошла вода в хату… Слушай! Нам тут больше делать нечего, погоди минуту. Поговорю с Борисычем, чтобы нам обратно ехать. Ему еще оформлять, да объясняться — такая бодяга! Часа на полтора минимум. Согласен? А мы домой. В пути поговорим.

— А третий? Который с нами ехал?

— Неважно. Может, с нами поедет, может, с ними. Это Витя, он парень надежный, как атлант. При нем все что угодно, можно говорить, он потом слова не скажет. И что он есть, что нет его — никакой роли не играет… Ладно! Посиди тут. Я сейчас.

И я увидел, как он подскочил к Пашутину, отвел в сторону, они коротко переговорили — и полковник устало махнул рукой. Без большого желания, но согласился. Давай, мол! Ладно.

Василий Сергеевич поспешил ко мне:

— Все, едем! Кстати: ты есть хочешь?

— Да уж потерпим до дому.

— Согласен! — воскликнул он с неожиданным воодушевлением. И мы сели в «Жигули» и помчались.

Пока выпутывались из городских улиц, помалкивали, разве что так, редкими словами перекинулись. А как выехали на трассу, погнали в Сызрань, тогда и заговорили.

Между прочим я обратил внимание на то, как здорово водит машину Волчков. Он мчался быстро, уверенно и осторожно, не рискуя, не дергаясь попусту. Казалось, будто авто само везет нас стремительно, ровно и плавно, без рывков и экстренных торможений. Наверное, и этому их учат там — профессиональному вождению.

Там — ясно, где.

— Слушай, — начал он, не отрывая взгляд от трассы, — я к той же теме… Что делать, когда ухватиться не за что?

— Создать, — усмехнулся я. — То, за что можно хвататься. Из ничего. Понял уже. Я работаю волшебником, где-то так?

Он ответил не сразу. Мы настигли старенький, ржаво громыхающий ЗИЛ-130, Волчков перебросил рычаг КПП из четвертой скорости в третью, мотор взревел — и мы по плавной дуге обогнали грузовик, вернувшись на свою полосу.

— Почти, — сказал Волчков, вновь включив четвертую. — Только это называется анализ и синтез. Логический.

Ты смотри, как заговорил!

— Так разве это не ваша работа?

— Отчасти, — согласился он. — Но у тебя… мы ведь на «ты»?

— Теперь да.

— Отлично! У тебя, у вас, твоих друзей есть огромный плюс: системное научное мышление. Так?

— Допустим, — согласился я, уже понимая, куда он сейчас повернет. Но говорить за него не стал. Пусть сам скажет.

— И допускать нечего! — махнул он правой рукой, левой крепко держа руль. — Конечно, какие-то задачи мы решаем лучше. Но здесь-то задачка совсем нетривиальная! Пойди туда, не знаю куда, найди то, не знаю, что! А у вас, ученых… Ну, вот смотри: штангист может поднять тяжесть, для других непосильную! Не обязательно штангу, а какой-нибудь там ящик пудовый. Обычный человек возьмется — и кишка лопнет. А такой атлет р-раз! — и поднял. Смысл понятен? У вас же мозг тренирован, как у штангиста мышцы! Вы найдете, угадаете, поймете там, где мы не увидим…

Я хмыкнул. Льстить решил, что ли? Да вроде бы не такой человек. Не похоже. Он и говорил серьезно, даже как-то страстно, с сильнейшим убеждением, как говорят о чем-то родном, выстраданном. Видать, немало думал об этом.

— … Ты понял, Максим?

— В целом да, но слушать интересно.

Он рассмеялся:

— Еще бы слушал, да слушал?

— Примерно так.

— Тогда ладно. Смотри: соберитесь вы всей своей умной оравой, постарайтесь вспомнить все о Рыбине. Что слышали о нем, от него. Вот ты же общался с ним?

— Было дело.

— Вот. Все вспомни! Всю информацию просей через себя! Да не ты один, все вы вместе. Что-то должно промелькнуть! Вот этот ворох всяких мелких фактов, словечек каких-то. В таких случаях и память и логика обостряются, а у вас они и без того как бицепсы штангиста по сравнению с обычными ручонками. Согласен?

Опять же он говорил без всякой лести, но со страстью, с надеждой. Впрочем, я его понимал: ему больше ничего не оставалось, кроме как надеяться на то, что из мозгового штурма интеллектуалов вдруг слепится нечто, какая-то связь фактов, одно зацепится с другим как шестеренки — и поехали!

Хм! Кстати, зацепило и меня. Я просто представил, как мы все: я, Володька, Жора, Фрэнк и Яр собираемся… Мы с Сашкой, конечно, ничего не говорим о том, что нам известно. А в остальном — да, слово за слово, и правда, что-то может просиять.

Я почувствовал, что начинаю заражаться этой идеей. Что это странно. Но реально.

— Надо попробовать, — сказал я.

— Попробуйте, — это прозвучало устало. Как будто выговорился «прапорщик» и устал. Будто выполнил какую-то тяжелую работу.

Больше в дороге мы об этом не говорили. Только уже перед самым въездом через КПП он сказал так, как говорят о чем-то твердо решенном:

— Когда соберетесь?

— Завтра, наверное.

— Не тяни. Счет у нас на дни, если не на часы. Насчет работы не волнуйся, ты пока в распоряжении Пашутина.

— Понял.

— Тебя домой? — зачем-то спросил он…

Вопрос точно встряхнул меня.

— Нет, — быстро сказал я. — Можешь к Кондратьеву подбросить?

Почему я решил заехать к Аэлите⁈ Оно вроде бы понятно, почему, но эта просьба вырвалась из меня совершенно спонтанно, я сам не понял, как вылетели эти слова.

Что еще раз подтверждает: судьба умнее нас.

Волчков понимающе усмехнулся:

— Вон оно что! Ну, конечно. Давай.

И вскоре притормозил у коттеджа. Лишних слов говорить не стал, распрощались, и он уехал.

А я остановился у забора. Даже не знаю, зачем. Дело уже шло к вечеру, хотя до сумерек было далеко. Я вдохнул поглубже…

И тут на крыльцо вышел Ипполит Семенович.

Увидев меня, он явно обрадовался, но без той сумбурной суеты, которая колбасила его прежде:

— А, Максим! В гости, на огонек?

Вообще он заметно изменился. Сильно сдал. Раньше я не замечал, а теперь вдруг увидел, что он все-таки сильно немолодой человек.

— Можно и так сказать. Принимаете?

— Что за вопрос, — он улыбнулся. Обернулся: — Аэлита! К нам гость.

…Мы сидели втроем за столом, пили чай. Я ненавязчиво, но умело свернул разговор к Рыбину:

— А как вы вообще поняли, что это он⁈

— Э, брат, — Кондратьев грустно усмехнулся, — Черт его знает. Я ж не философ, не психолог какой. Как объяснить? Просто задумался — и все сложилось. Даже сам не понял.

— Папа скромничает, — заявила дочка. — Все он продумал, все понял.

— Так-то, может, и так, да объяснить трудно, — честно признался глава семейства. — Это, знаешь, после того нашего разговора, — обратился он ко мне. — В самом деле, одно слово! Ты попросил припомнить случаи, вот я и вспомнил Пашку Савельева. Да я и думать про это забыл! А тут, как будто свет включили в голове. И все вдруг стало видно. Прямо чудо! Раньше как будто где-то в тени было, по углам пряталось, а здесь все стало видно! Все понятно!

Да, Ипполит Семенович не мастер был рассказывать, но тут возбудился, заговорил горячо, искренне, и все на самом деле было понятно. Между разрозненными событиями внезапно открылась связь. Самое разное, оно просто было, прошло мимо, сроду не подумаешь — а тут пелена упала с глаз, и до смешного ясно, что все это связано! Сковано одной цепью. А имя этой цепи — завхоз Рыбин.

— … Я поверить не мог! — горестно замотал головой Кондратьев. — В голове не укладывалось. А пришлось уложить. То есть, само вложилось, и хоть ты умри! И не перешибешь. Понимаешь? Это даже мысль, не рассуждение. А картина. Вот она стоит перед глазами, и все. И везде Рыбин. Он все собой соединяет!

Тут Кондратьев прервался. Заметно было, как руки дрожат. Я помог ему словом:

— И вы к нему рванули?

— Ха! Представь: я заставлял себя не верить в это. Так не хотел! Казалось, не выдержу этого. Башка лопнет!

— Пап… — тихо, просительно проговорила Аэлита.

— Да что там, — отмахнулся он. — На работе был сам не свой. Не хочу верить — а память сама, как нарочно, сует какие-то детали. Одно! Другое! Третье! Я не придумал ничего, на самом деле было! И все в одну струю, в одну точку. Да, это он. Да, это он! Ничего другого просто быть не может!

— И вы к нему?

— Даже работу бросил. Были еще дела — все кинул, побежал. Сперва позвонил, договорились у него дома. И знаешь — говорю и чувствую, что голос у него уже не тот, другой какой-то, незнакомый…

— … Миша! — умоляюще воскликнул Кондратьев, — скажи мне, что я ошибся! Что все это неправда! Ну?.. Что ты молчишь⁈

— Я не молчу, — спокойно молвил Рыбин, садясь напротив.

До этого он слушал гостя, расхаживая по комнате. А теперь сел, уставясь взглядом прямо в глаза.

И Кондратьева пронзило до глубины души.

Такого Рыбина он не знал.

Собственно, это был не Рыбин. Кто-то другой.

— Стоп, стоп, — перебил я, слушая с огромным интересом. Что-то уже забрезжило в этом рассказе. Что-то из того, о чем толковал Волчков. Какой-то тонкий запах истины, еще необъяснимый, но…

— Стоп! Еще раз: как это не Рыбин⁈

— Ну, Максим, — хозяин виновато развел руками, — я разве это объясню? Я ж не ученый какой… Понимать — понимаю, а объяснить вряд ли.

— Но вы попробуйте, — настойчиво сказал я.

И взгляд и лицо Рыбина были такие, каких Кондратьев никогда не видел. Как будто артист играл роль год за годом, все те годы, сколько Ипполит Семенович его знал. И вдруг снял маску. И явился его настоящий лик.

Кондратьев содрогнулся. А незнакомец ледяно усмехнулся:

— Миша, говоришь? Уверен? А может, я не совсем Миша? Или совсем не Миша. А?

Это «А?» он прямо выкрикнул — как выстрелил.

Сидя напротив, Кондратьев продолжал холодеть, сознавая то, чего сознавать отчаянно не хотелось. И от чужого взгляда оторваться не мог — как заколдовало.

— Так-то, Семеныч, — произнес этот тип чуть ли не сочувственно, но взгляд его все равно давил, гнул, ломал, и Кондратьев вправду ощутил слабость, чуть ли не сонливость. Словно душевно прохудился, и жизненные силы стали утекать в землю. А тот продолжил:

— Зря ты этот разговор затеял.

— Это почему?..

— Да потому, что жить и дышать теперь ты будешь так, как я буду тебе велеть. Ты же дочь любишь? Не хочешь, чтобы с ней случилось что-то плохое? Нет! И не случится, если будешь правильно себя вести.

От этих слов Кондратьева охватило нечто совсем невероятное: и ледяной холод и пламя. Вместе. Сразу. Как это могло быть — даже не спрашивайте. Было, и все.

— Как⁈ — вырвалось у него.

— Да очень просто, — был холодный ответ.

И тут огонь и лед кромешно взорвались. Силы взялись из ниоткуда.

Завхоз, видно, и представить себе не мог эти силы в тюфяке Кондратьеве. Тот барсом прыгнул вперед, схватил противника за горло, оба потеряли равновесие, грохнулись на пол и рука взбешенного отца так стиснула шею врага, что черт знает, чем это могло кончиться.

Но как нарочно в этот миг в дом ввалились Сидоренков с Бубновым: у них с Рыбиным была договоренность заранее. Увидев схватку, они на миг обалдели, но тут же смекнули — мозги у обоих крутились прилично, все же абы кого попало сюда вообще не брали, а Рыбин, несомненно, обладал умением подбирать себе не дураков.

Оба бросились на Кондратьева.

— Броситься бросились, — сказал он, — да тут он сам извернулся. Прямой ладонью так ткнул в горло! Видать, учили таким приемам. Ну, здесь у меня в глазах и потемнело. Отключился. Очнулся в подполе. Первая мысль: неужто с дочкой что-то сделают⁈ Пытался люк выломать, да куда там! У него, конечно, все надежно.

Он весомо покачал головой, вновь переживая те страшные часы неизвестности, когда он не знал, что с дочерью. Та положила ладонь на отцовское предплечье, успокаивающе похлопывала.

— Но как он смотрел! Как смотрел, сволочь! Взгляд — как змея! Удав! Тоже, наверное, учили этому в гестапо или где там у них… Я прямо плавиться начал от этого. Прямо Вольф Мессинг какой-то!

— Простите! — я вскинул руку. — Как вы сказали⁈

— Я говорю — как Мессинг. Гипнотизер.

И точно зарница вспыхнула во мне, озарив память.

Глава 23

— Постойте, — забормотал я, — постойте…

— Ты что? — удивилась Аэлита.

— Вспомнил, — твердо сказал я. — Да!

Вспомнил я наш разговор в подземном складе, где мы получали дополнительное вещевое довольствие. Я, Вовка, он. Теперь я допускаю, что он и выдумал эти лишние две пары носков нарочно для того, чтобы завести с нами эту беседу.

Я могу восстановить ее дословно! Так она застряла в памяти.

Видимо, в лице моем нечто изменилось сильно, потому что Аэлита едва ли не встревожилась:

— Да Макс! Что с тобой⁈

Ну, здесь я и повторил то, как Рыбин завел тему о таинственных призраках и голосах в подземных сумерках коллайдера.

Ипполит Семенович необыкновенно взбудоражился:

— Вот-вот! — заговорил он, — точно! В самую точку!

И тут же горячо распространился о том, что это и был первый психологический подход шпиона к нам, носителям секретных знаний. Проба. Проверка нашей внушаемости. С серьезным видом изложить что-то абсурдное-не абсурдное… Ну, так, наверное, не скажешь, но нечто крайне нестандартное. И цепляющее душу. Такой вот флер мистической тайны, с легким потусторонним оттенком — именно то и есть, что многих людей остро дергает за внутренние струны. И многоопытный агент вражеских спецслужб решил проверить нашу реакцию. Говорил как бы между делом, с иронией, но в то же время так извилисто — мол, я вроде шучу, конечно же, такого не бывает; но вы все же где-то намотайте на ус. А черт его знает, шучу я или нет…

Конечно, Кондратьев так не говорил. Это было бы выше его сил. Это я так додумывал, слушая его искреннюю, горячую, сбивчивую речь. Но пусть коряво, малограмотно — сказал он ровно то, что я подумал! Полный синхрон мыслей. Рыбин психологически раскачивал нас, четко отслеживал нашу мимику, выражение глаз, всю вот эту психомоторику. Он прекрасно читал по нашим лицам и соображал, кого проще будет взять в оборот. Кто более внушаем, более податлив. Разумно? Ну еще бы!

— Да уж, умел, паскуда, — с каким-то ожесточенным восхищением сказал Кондратьев. — И немчура сволочи, учить умели в своем этом гестапо… или как там он?.. Забыл.

— Абвер.

— Вот-вот! Делали этих психологов как на конвейере!

Аэлита улыбнулась:

— Тогда уж парапсихологов, пап. Кстати! Помнишь, ты рассказывал, как здесь у вас чуть было не выступил один такой?

— Я рассказывал? — удивился было Кондратьев-старший, но тут же прояснился: — А-а, да, верно! Было, было! Я и позабыл.

— Что было? — не уловил я.

— Да как же! С Мессингом-то с этим все же как с ума посходили. Так вот и до нас докатилось!

Действительно, эстрадный виртуоз Вольф Мессинг — на минуточку, заслуженный артист РСФСР! — выступавший как гипнотизер, и где-то даже экстрасенс, был очень на слуху. Сумел создать себе крайне необычное реноме мага-не мага, но человека со сверхъестественными способностями. Бог весть, какой был из него медиум и оракул, но технологиями пиара, саморекламы он владел блестяще. Гастроли проходили с фурором, народ валом валил.

Успех, как водится, породил последователей. Множество ловких пройдох, как отпетых мошенников, так и в самом деле одаренных людей, заколесили по городам и весям, со сцен районных, сельских клубов значительно тараща глаза, изрекая туманные, загадочные фразы… Мода, одним словом.

Странно, но эта мода не миновала и наукоград «Сызрань-7». А впрочем, странного и нет. Пытливые умы физиков, электронщиков, физико-химиков жадно интересовались всем на свете, жаждали разобраться во всем, включая загадки психики. Поэтому концерт гипнотизера прошел бы на ура. Этим делом бодро занялся культмассовый сектор комитета комсомола, и уже чуть было не организовал выступление. Однако в последний момент спохватилась парторганизация. Негоже вроде бы в цитадели советской науки устраивать такое! Уж больно того… Не то, чтобы клоунада, но в любом случае тема скользкая. Где-нибудь в цирках, в обычных дворцах и домах культуры — пойдет. Главное, деньги в бюджет государства! А здесь все-таки другое дело.

— И что? — осторожно спросил я, чувствуя в данной теме поживу, но еще не находя ее до конца.

— Решили, что негоже, — Кондратьев развел руками. — Дескать, мы-то кто? Передовой край науки! И вдруг какое-то поддувало со сцены будет чудить. Нет, вообще культурная-то программа у нас, конечно — ну ты сам знаешь! И Кобзон тут у нас выступал, и «Современник» был. Театр в смысле. Вроде бы даже Высоцкого хотели пригласить, да тоже в конце концов решили, что слишком уж того… Фигура спорная.

— Понял, — я вежливо вернул снабженца на главный путь беседы. — Так что с этим парапсихологом?

— А! Есть такой в Куйбышеве. Вроде как Мессинг местного разлива. Ну, конечно, слава не та, но по окрестностям чешет знатно, говорят, полные залы собирает. По Ульяновской по Саратовской областям жарит. Ну и у нас, само собой. Аншлаг! Ну вот, хотели его к нам заманить. Вроде бы уже все на мази было, да вдруг дирекция дала по тормозам. Партком, точнее. Шум подняли: да как так, да что за шарлатанство в научном городе! Отбой, короче говоря. Ну и по-тихому замылили это дело.

— А когда это было? — проговорил я, чувствуя, как логические шестеренки в голове завертелись с бешеной скоростью, и от счастливого предчувствия захватило дух! — тот случай, когда от предчувствия до открытия остался последний шаг.

— А позапрошлой осенью. Да, в семьдесят шестом. В октябре. А этого типа-то, который выступать был должен, знаешь, как зовут? То есть, сценический псевдоним. Захочешь — не забудешь: Лев Султанов! Это же надо такое придумать⁈

— С филологической точки зрения гениально! — рассмеялась Аэлита. — Когда имя-фамилия во-первых, дважды царские, а во-вторых, создают единую фразу. Ну, словосочетание. Я представляю, как это зрителям должно по мозгам бить!

— Как молотом, — согласился я, с трудом удерживая счастливую улыбку.

Учитесь властвовать собою! — сказало «наше все», то есть А. С. Пушкин. Золотые слова!

Я держал себя. Ничего не дрогнуло в лице, хотя в мозгу уже не зарница — а молния сверкнула.

Все! Все! Нашел!

Я уже абсолютно был уверен, хотя еще никаких доказательств не было. Ни малейших. Но их уже и не надо было. Интуиция мимо не стрельнет. Я уже видел, как все дальнейшие события послушно ложатся в эту догадку.

И у меня хватило самообладания еще с четверть часа попить чайку, поболтать с Кондратьевыми о пустяках, посмеяться. Но наконец сказал:

— Так, товарищи! Спасибо за хлеб-соль, то есть, чай-сахар, пойду. Пора! Дела есть.

Во взгляде Аэлиты прочитал немой вопрос: а что, не останешься?..

Не знаю, каким чудом угадал это Ипполит Семенович, но сказал совершенно простодушно:

— Максим! А ты дела закончишь-то, обратно приходи! А?

Вопрос во взгляде девушки превратился в мольбу.

— Да конечно! — бодро ответил я. — Снова готовьте чай да сахар.

Аэлита расцвела. А Семеныч окончательно расставил точки:

— Теперь наш дом — твой дом, чего уж там стесняться-то!

«Не зря яму под сортир копал,» — нелепо мелькнуло у меня.

— Договорились, — и встал из-за стола.

Пока прощался, выходил на улицу, в голове крутилось: а как мне Волчкова найти?.. Я знать не знал, где он живет! Но решение, конечно, пришло мгновенно: спешить в расположение роты. Так и сделал.

На мое счастье дежурным по части был пожилой лейтенант Иваныч. Меня встретил радушно-приветливо:

— А, старый знакомый! Каким ветром?

Вот интересно, почему он даже не старлей⁈ Наверное, из прапорщиков недавно вышел. Но матерые опытные прапора в офицеры совсем не рвутся: смысла нет. Нашли себя, другого не ищут. А здесь, видно, какой-то особый случай.

Впрочем, я тут же отбросил посторонние мысли.

— Здравия желаю! По делу. Волчкова ищу. Срочно. Он в расположении?

— Сергеич-то? Так он сегодня в командировке!

— Знаю. Вместе ездили в Куйбышев. Уже вернулись. И вновь понадобился.

— А, вот оно что! Так значит, дома.

И кратко, толково объяснил, где дом. Недалеко. Я тут же припустил туда.

Знакомые «Жигули» стоят возле подъезда. Отлично! Через полминуты Волчков открыл дверь квартиры:

— Здорово! — с легким удивлением. — Давно не виделись. Что случилось?

— Все! — с торжеством сказал я.

— Даже так? Ладно, — он вышел на площадку, прикрыл дверь. Объяснил: — Извини, домой не приглашаю. К моей подружки пришли, балаболят. Да и незачем бабам мужские разговоры слушать. Излагай!

— Василий Сергеевич! — сказал я с пафосом. — Ты даже не представляешь, насколько ты был прав!

— Уже интересно, — в голосе почувствовался азарт.

— Дальше еще интереснее будет, — пообещал я. — И я не знал, ты только представь! Что научное мышление реально создает суть дела из ничего. А оно создало!

— Так-так, — у особиста пробилась улыбочка, — ну-ка, с этого места подробнее…

И я все изложил подробно. Когда закончил, всякие улыбки на лице Волчкова выжег лихой сыщицкий кураж.

— Так! — сказал он как отрубил. — Кто у нас зав культмассовым сектором?

— Ох, — вырвалось у меня, — не знаю точно. Далек от этого.

— Зря, — усмехнулся он. — Татьяна Казакова. Знаком?

— Не очень. Видел на собраниях, не больше того.

— Ну вот и познакомишься. Давай вниз, жди меня там. Пять минут! Своей объясню, она поймет. И еще позвонить надо.

Точно через пять минут спустился. Объяснил:

— Сейчас к одному из ребят Пашутина заскочим. Для антуража. Я же для всех прапорщик из охраны. А этот парень пусть беседует.

И дальше все понеслось в бешеном темпе. Прямо на улице мы подхватили сотрудника Пашутина, молодого парня, бойкого, с хорошо подвешенным языком, погнали к Казаковой. Звали его Роман.

Татьяна, симпатичная худощавая блондинка, оказалась дома одна. Визиту нашему, конечно, удивилась, но вроде и обрадовалась:

— О, наши доблестные органы! Чем обязана?

Как высокопоставленная комсомолка, она, конечно, соприкасалась с миром местных спецслужб.

— Не до юмора, Татьяна Сергеевна, — холодновато осадил культорга Роман. — Мы же не на чай с бубликами к вам пришли. А по делу.

— А я разве что говорю? — вмиг перестроилась она. — Проходите, прошу.

— Разговор под грифом «секретно», — Роман произнес это помягче, но все же суховато.

— Понимаю.

И чекист тут же заговорил по-приятельски:

— Слушай, Тань! Ты помнишь, как года полтора назад хотели сюда гипнотизера из Куйбышева пригласить?

— А как же! Я, правда, тогда сектором не заведовала. Рядовой член. Этим не занималась, но все при мне происходило.

— Расскажи, как было.

— Да как было? Идет совещание, думаем: какие нам мероприятия устроить. Вдруг Димка Новиков и говорит…

— Стоп! Не знаю такого что-то.

— Да он перевелся потом в Подмосковье куда-то. Вообще-то спец по радиоволнам, не совсем наш профиль. Сейчас вроде бы кандидат уже. Буквально месяц-два как защитился. Кто-то обмолвился.

— Так. Значит, он эту идею предложил.

— Ну да. А! Еще вспомнила: говорил, что пару дней назад зашел к Рыбину по каким-то делам. Разговорились. И вот как-то слово за слово, не знаю уж, как там у них зацепилось, только Михаил Антонович и брякнул: есть, мол, в Куйбышеве такой деятель. Говорят, чудеса творит. Димка-то и загорелся, как член культсектора. Отличная идея! Да и всем интересно стало. Но партком зарубил.

— Почему?

Вопрос был совсем пустой, но я понял, что Роман задал его нарочно, чтобы отвлечь Татьяну от главного. Она действительно пустилась рассказывать с азартом, с увлечением, но я уже не слушал.

Я переживал про себя совершенно немыслимое упоение.

Ну что, неужто нашли⁈ — с восторгом спрашивал сам себя, не нуждаясь в ответе. Ответ — конечно! Таких совпадений быть не может. Нет, ребята, мы сделали это!..

А главное, на самом деле из ничего! Мы совершили чудо. Ведь после суицида Бубнова у нас ровным счетом ничего не было. Ни-че-го! Даже времени. А теперь есть. Правда, со временем и сейчас туго. И тянуть нельзя!

Роман еще поспрашивал Татьяну о ненужных нам подробностях, умело затушевывая главный интерес. Мы же с Волчковым скромно помалкивали, и я видел, как хозяйка изредка бросает на нас любопытные взоры. Кто мол, эти два безмолвных деятеля?.. Но спросить не решилась.

Наконец, распрощались. Роман спокойно, даже как бы лениво, нехотя промолвил напоследок:

— Татьяна Сергеевна, мы ведь уверены, что из нашего разговора ни слова, ни звука нигде не прозвучит? И что мы трое вообще к тебе заходили?

— Да что вы! Да похоронено навек! Как в индийской гробнице!

Роман хмыкнул:

— Ты прямо как поэт заговорила… Ладно! Верим.

Уже в салоне «копейки», когда уселись, с полминуты все трое молчали, еще не веря до конца, что поймали Фортуну.

— Ну что я говорил? — промолвил Волчков. — Вот вам и научное мышление! Всегда я был уверен, что это лучший инструмент. Ну, теперь только финиш не изгадить! Не дай Бог… Интересно, вернулись наши?

— По идее, должны, — сказал я.

— Рвем к Пашутину! — решительно объявил Волчков и включил стартер.

Шеф наш оказался дома, причем по его виду заметно было, как он сдал. Под глазами обрисовались темные круги. Но в этих самых глазах — я это видел ясно! — прямо-таки вспыхнула надежда, когда он увидел наши лица.

Тем не менее спросил спокойно, даже нарочито равнодушно:

— Ничего себе делегация. С чем пожаловали?

— С хорошими новостями, — не стал томить Василий Сергеевич. — Головы рубить не придется!

Надежда во взгляде полковника полыхнула как протуберанец в солнечной короне. Он помедлил секунду.

— Ну, входите.

Задачу изложить наши открытия и соображения дружно возложили на меня. Я это постарался сделать как можно четче и яснее. Вроде бы получилось. Закончил так:

— Посудите сами, Борис Борисович. Превосходная маска для резидента! Такая яркая фигура: эстрадный артист, да еще в столь оригинальном жанре. Ну кто на него подумает⁈ Вот и не могли подумать.

Пашутин слушал меня молча, ни слова не проронил. И мне казалось: слушая, он напряженно размышляет о чем-то своем, о чем пока молчит. И когда я закончил, он еще молчал секунд десять-пятнадцать. И никто не решился прервать это безмолвие.

И вот шеф решительно растормозился:

— Так! Роман, свободен на сегодня. Волчков, Скворцов, со мной. Вы на машине?

— На моей, — доложился Волчков.

— Поехали.

— Конечно, мы не спросили — «куда?» Поехали и поехали.

Приехали в первый корпус. Пожилой вохровец на вахте сперва заартачился было, но Пашутин цыкнул на него:

— Иван Игнатьевич! Ты меня знаешь? Я когда-нибудь туфту гнал⁈

— Да Борис Борисыч…

— Ну вот и пропускай! Ты же старый служака, ну что я тебе объяснять буду? Давай журнал твой, распишусь, вся ответственность на мне.

Старикан просиял, мигом сунул нам журнал регистрации и шариковую ручку.

— Эти двое со мной, — кивнул в нашу сторону Пашутин.

— Пусть тоже распишутся!

Полковник добродушно усмехнулся:

— Ну, Игнатьич, ты и бюрократ! Как ты при таких талантах в начальники не вышел?

— Так с образованием-то у меня швах! — охотно подхватил дежурный. — Где мне его было взять?

— Да я понимаю, что негде, — Пашутин передал ручку Волчкову.

— А-а, то-то и оно. Курсы младших лейтенантов — вот и все университеты. А дальше путь-дорога, пыль да туман…

В кабинете начальник сразу прошел к телефону.

— Садитесь, — махнул рукой на стулья вдоль стены.

Нам он больше ни слова не сказал, но по его переговорам я логически догадался, что звонит он в областное управление КГБ. И вызвонив хорошего приятеля, попросил того выяснить ближайшее расписание выступлений артиста оригинального жанра Льва Султанова.

Люди этой системы, видать, железобетонно усваивали два правила: ничему не удивляться и не задавать лишних вопросов. Если твой коллега спрашивает тебя, за сколько суток Юпитер совершает полный оборот вокруг Солнца или каков был состав московского «Динамо» в матче против лондонского «Арсенала» в 1945 году — значит, ему это жизненно надо. Вот именно что туфту гнать не будет. Не спрашивай, а ищи ответ.

Перезвоны Пашутина с областными коллегами длились порядка получаса. За это время он успел предложить нам чай, правда, без ничего. Себе тоже налил. Попивая чаек, мы переговаривались о пустяках, с натянутыми нервами ожидая звонка из Куйбышева.

И вот телефон загремел. Пашутин схватил трубку:

— Алло! Я, да. Слушаю, конечно. И пишу!

Схватив блокнот, ручку, и приговаривая:

— Так… так… — он начал быстро писать в блокноте, а потом сказал: — Спасибо, Игорек! За мной… Ну, ты понял, что за мной! Будь здоров.

И брякнув трубку на рычажки, окинул нас повеселевшим взглядом.

— Ну, сослуживцы, — провозгласил он, — вот теперь я верю, что вы правы!

И расхохотался.

Глава 24

Я слегка улыбнулся:

— Есть подтверждение?

— Есть, — кивнул Пашутин и тут же подтвердил.

Областные чекисты, отдадим им должное, сработали четко. Оперативно и толково. Как они это сделали⁈ — одним им ведомо. Но они выяснили расписание гастролей Султанова на ближайшую неделю. Оно было вполне щадящим: всего два выступления. Но самое главное…

— Самое главное, — с торжеством подытожил полковник, — что завтра у него творческая встреча! Нет, вы поняли⁈ Так и сказано: творческая встреча. Где? Как думаете?

Он обвел нас повеселевшим взглядом. Вообще заметно было, как он воспрянул.

— В Сызрани, — выдал я, мгновенно сопоставив объем фактов и интонаций.

Пашутин уставился на меня одобрительно. И после паузы:

— Верно. Как догадался, даже не спрашиваю.

— Научная подготовка, — усмехнулся Волчков. — Голова как ЭВМ. Скоростной анализ — и вывод.

— Все верно, — сказал Пашутин с воодушевлением. — Это меня и убедило! Честно говорю! Судьба идет навстречу? Да! А просто так это не бывает. Сама подсказывает нам: вот оно, решение. Вот она, разгадка!

И он крепко хлопнул ладонью по столу — так, что сам чуть смутился.

— Да, завтра он выступает в Доме культуры… Вот адрес, — он перекинул нам блокнот. — Завтра в девятнадцать ноль-ноль. Ожидается аншлаг.

— Будем брать? — спросил Волчков.

— Да, — без раздумий ответил начальник. — Если это он — а я уже не сомневаюсь — то он может почуять неладное. И тогда ищи ветра в поле. А возьмем его — считай, задачу выполнили.

— Риск, — Волчков невольно повел плечами, словно от озноба.

— Конечно, — согласился Пашутин. — А что у нас не риск? Мы сами выбрали этот путь в жизни, никто силком не тянул. Без риска — на огороде копаться, репу сажать, картошку, еще там что-то.

Он сказал это так просто и свободно, обращаясь к нам, как будто я уже был его человеком. Вопрос решен раз и навсегда.

И я вновь подумал о своем предназначении. Ну ведь иначе и не скажешь! Разве мог я там, в прежней жизни представить, что со мной будет!.. А оно стало. Стало быть, прав полковник Пашутин. Вопрос решен.

И полковник тут же заговорил:

— Скворцов! На завтра хочу тебя задействовать. Согласен?

— В принципе да. Но я же подчиненный Мартынюка. Как здесь быть?

— Урегулируем, — без тени сомнений отсек Пашутин. — Решу с Котельниковым, если надо — с Поливановым. Здесь ведь в чем дело? У этого отродья, судя по всему, чутье должно быть звериное. Да в любом случае лучше подстраховаться! Если в зал подсадить кого-то из наших людей… Ну, кто его знает! А вдруг он это дело просечет? И рванет когти. Нет, конечно, мы подстрахуемся! Но мы в любом случае подстрахуемся, а в зале глаза и уши должны быть. Твоя задача — просто за ним понаблюдать. Больше ничего. Нам нужен твой навык научного подхода. Посмотреть на этого типа глазами исследователя. Понимаешь?

— Разумеется.

— Вот и отлично. В этом деле ты сможешь увидеть то, что другие не увидят. А остальное мы сделаем. А ты потом изложишь впечатления. Это будет ценно.

— В письменном виде?

— Там посмотрим. Но желательно. Все! Завтра ты в нашем распоряжении. До обеда можешь отдыхать, а в пятнадцать ноль-ноль жду тебя здесь. У себя. С начальством решу, не волнуйся. Свободен!

Так я получил внезапный отпуск почти на сутки. Вышел на почти ночную улицу, ощутил легкую прохладу, особенный ночной запах… И пошел к Кондратьевым.

Там меня, конечно, ждали. Я уже не был в этом доме гостем. Хозяин?.. Ну, не знаю. Здесь еще, как говорится, поживем — увидим. А сейчас — захлопотали, вновь чай организовали, попили. И Семеныч быстро так, деликатно стушевался в дальнюю комнату, оставив в нашем распоряжении всю прочую квартиру.

Аэлита посмотрела мне в глаза не прямо, а искоса. Смущенная улыбка поплыла по лицу.

— Ну что, — сказала она, — вот и ночь пришла?

— Сказочная, — я с трудом удержал зевоту, чувствуя усталость. — Согласна?

…Конечно, в эту ночь спать нам довелось немного. Но и в самые бессонные минуты я с удовольствием вспоминал, что нахожусь в своего рода «творческом отпуске», завтра мне рано не вставать… то есть не мне, а нам… и правду сказать, я не помню, когда сон наконец принял нас в свои объятия.

А проснулся я уже засветло. Аэлита спала как убитая, что и было понятно. Я будить ее не стал, осторожно встал. Семеныч, надо полагать, уже упорол на работу, не забыв заботливо оставить нам завтрак: разные бутерброды, аккуратно нарезанные ломти пирога с яблоками, а возле плиты стояла цветная жестяная коробочка с грузинским чаем.

Я успел улыбнуться этому, и тут в кухню вошла заспанная Аэлита, благовоспитанно одетая в халатик и шлепанцы.

Естественно, мы обнялись и запечатлели друг другу долгий томный поцелуй — и меня все не отпускала счастливая мысль: как хорошо, что выпали эти несколько часов неожиданной свободы! Воистину, все, что ни происходит, должно вести к лучшему. То есть, к выполнению того, ради чего ты оказался в данном месте в данное время. Сейчас я это сознавал полностью.

Ровно в три пополудни, как договаривались, я был у Пашутина. Тот выглядел заметно измотанным, что и понятно. Меня, тем не менее, встретил очень приветливо:

— А, прибыл! Давай-давай, входи, садись.

Несмотря на явно усталый вид, он выглядел довольным — я это уловил сразу, несмотря на озабоченность шефа: пригласительно махнув рукой, он продолжал бегло писать что-то в рабочем блокноте. И в этот миг зазвонил телефон.

Пашутин снял трубку:

— Да! Слушаю тебя. Не спеши! Вот так. Понял.

С минуту молча слушал собеседника, после чего уложился в четыре слова:

— Да. При встрече. Отбой!

И трубку положил.

Жизнь научила не говорить лишнего по телефону. Да и вообще говорить поменьше. Только по делу.

Я тоже успел усвоить эту мудрость, потому вопросов задавать не стал, а молча ждал, что будет сказано.

Тактика оказалась верной. Набросав еще пару фраз в блокноте, Пашутин обратился ко мне:

— Готов к работе?

— Думаю, вполне. Задание несложное.

— Надеюсь, для тебя да. Мы с Волчковым вчера долго еще толковали, он мне все мозги пропилил о преимуществах научного мышления. Да я это и без него знаю! Но он умеет говорить интересно и доходчиво, прямо заслушаешься… Ну да ладно! Это детали. А тебе задача ясна.

— Конечно. Однако вопросы есть.

— Это естественно, — одобрил босс.

— Как думаете, это совпало так, что у него концерт в Сызрани, или что-то его встревожило? И он сюда вырвался на разведку?

— Ну, так быстро вырваться он не мог. Выступление согласовано еще в начале лета. А вот то, что у него контакт с Рыбиным запланирован — это очень может быть. Задержанных мы расспросили аккуратно. Никто ничего не ведает, и это похоже на правду. Видимо Рыбин с Султановым замыкались друг на друге, и всякий третий здесь был лишний.

— Так это и разумно.

— Так они и не дураки, — Пашутин усмехнулся. — Мягко говоря. Есть опасение, что Султанов насторожится, если не увидит Рыбина. Очень можно допустить, что у них был уговор встретиться в зале. Или где-то возле Дома культуры. И если этот чертов факир не обнаружит… Черт его знает!

Тут меня озарила блестящая, но и тревожная идея:

— Слушайте, Борис Борисыч! А Султанов точно не знает, что Рыбин уже покойник?

— Пока утечки не было. Блокируем. Отслеживаем бдительно. Пока даже слухов не поползло про Рыбина. Уехал в командировку и уехал. Пока версия держится, слава Богу.

— А если Султанов для проверки звонил Рыбину⁈ Домой или на работу… Звонит, а трубку не берут! Что он подумает?

Пашутин усмехнулся, давая понять, что одобряет мою смекалку:

— Мысль здравая. Это мы в первую очередь предусмотрели. На домашний телефон женщину посадили — как бы уехал он и попросил убраться, вот она случайно трубку и взяла. А на рабочем телефоне — там его помощник был. Тоже легенду бы ответил.

— Но…

— Но никто посторонний не звонил. Пара наших местных звонков была, это несущественно.

— Все ясно, — закончил я.

У меня вправду вопросов больше не было. Я убедился, что наши контрразведчики постарались предусмотреть все, что возможно, а вообще все предусмотреть нельзя. И уж как пойдут события — тут не зевай, лови удачу. Но пока все в нашу сторону!

Об этом я тоже говорить не стал, чтобы не сглазить.

Пашутин начал детально объяснять задачу:

— Смотри! Зрительный зал небольшой. Ожидается аншлаг. Вот твой билет. Второй ряд, десятое место.

Он вручил мне самый настоящий входной билет на представление: на плохонькой бумаге, с фиолетовым штампом, с отрывным корешком.

— Имей в виду: билет блатной, можешь оказаться в массовке.

— На сцену вытащат?

— Не исключаю. Надо быть готовым. Вести себя естественно.

Я пошутил:

— Вот и посмотрим, разгадает ли он во мне спецагента!

Полковник шутку принял, ухмыльнулся, но добавил:

— Повторю: веди себя естественно, нормально — и тогда вообще никто в душу не залезет, никакой гипнотизер, никакой прохвост… Ну, еще поговорим об этом, — он кинул взгляд на стенные часы, — а пока, думаю, самое лучшее отдохнуть, сил набраться. Извини, вопрос с другого фланга: ты у Кондратьевых прочно на постой встал?

— Похоже на то.

— Ну и ладно! Я вижу: девушка серьезная, хорошая. Красивая. Одобряю!

Я пожал плечами — типа, разберусь сам.

На том для меня подготовка к спецоперации закончилась. Пашутину же предстояли еще увязки, утряски, и он отпустил меня отдыхать, предупредив, чтобы в 17.50 я был на одном из КПП (контрольно-пропускных пунктов). Стартуем оттуда.

И я пошел к Аэлите, вновь испытывая странное чувство свободы посреди рабочего дня. Не успел привыкнуть. Да и не надо. Отдыхать еще не скоро буду. Впереди работа.

Примерно так и сказал Аэлите, явно ждавшей от меня активных действий — понравилось, смотри-ка! Ладно, заносим себе в актив… Но сейчас надо четко расставить приоритеты.

— Слушай, царевна лебедь! У меня сегодня ответственное мероприятие по линии госбезопасности. Совершенно секретно!

Девушка вытаращила глаза:

— То есть как⁈

— Больше сказать не могу, — отрезал я. — Давай перекусим, но чуть-чуть. Чтобы подкрепиться, но не расслабиться.

Что мы и сделали. Аэлита молодец, не стала приставать ко мне с любопытными вопросами, а я ощущал спортивную предстартовую лихорадку, стараясь не расплескать нервную энергию.

Ну вот и время, наконец! Мы распрощались, расцеловались, и я отбыл к указанному КПП. Там меня уже поджидал знакомый «Жигуль».

Волчков встретил со сдержанной улыбкой:

— Ну что, едем? Экипаж машины боевой!

— Выдвигаемся несколькими группами? — спросил я вместо ответа.

— Все по правилам особой операции, — усмехнулся он.

И объяснил, что к Дому культуры подъедем на нескольких машинах разными путями, делая вид, естественно, что никакого отношения друг к другу. Что задействовали и Сызранский горотдел КГБ, не раскрывая, впрочем, городским чекистам сути операции. Что раздобыли схему ДК, просмотрели все возможные входы и выходы, постарались все заблокировать мобильными группами на машинах…

— Как серьезно все! — усмехнулся я.

— А то! — в тон откликнулся Волчков. — Но я их понимаю. Сейчас ситуация такая, что-либо грудь в крестах, либо голова в кустах. А так как голову в кусты бросать никому не хочется…

— Ясно, — кивнул я.

Мы уже мчались по недлинной дороге, соединявшей наш наукоград с собственно Сызранью — типичным советским городом, великоватым для среднего райцентра, но маловатым для областного. Дом культуры, о котором шла речь, не самый большой и престижный в городе, какой-то заводской, не знаю уж почему. Ближе к окраине. Но оживляж вокруг небольшого зданьица, построенного с классической претензией — треугольный фронтон, имитация колонн — был знатный. Действительно, аншлаг, народ клубился. Иные подъезжали на машинах, без проблем вставали вдоль бордюров. Проблемы парковки тогда не существовало.

— Ты смотри, — пробормотал Волчков, и я ощутил, что его тоже предстартово потряхивает. — Зрители-то на кудесника нашего прут толпой…

Он осторожно вырулил влево, притормозил так, чтобы видно было и центральный вход в ДК и боковой служебный выход. Там тоже стояли несколько машин, «Жигулей» и «Москвичей», и один «ушастый» «Запорожец». Я подумал почему-то, что Султанов подъедет сюда, а может быть, уже и подъехал. Но тут вдруг Василий Сергеевич подтолкнул меня локтем:

— Смотри! Вон он едет. Ну, пижон!

К ДК подкатывала сияющая лаком «шестерка» ярко-алого цвета с нестерпимо сверкающими на вечернем солнце хромированными колпаками.

ВАЗ-2106, самая новейшая модель «Жигулей» — недостижимая мечта для большинства граждан, была, как выясняется, доступна популярному артисту местного значения. Даже в Куйбышевской области, где эти машины, собственно, и производились, они были страшнейшим дефицитом. А тут смотри-ка!..

Явление Султанова народу в самом деле было пижонским, рассчитанным на внешний эффект. Моднейший алый автомобиль, конечно, привлек всеобщее внимание. Показалось, все взгляды сразу обернулись на него, аккуратно притормозившего у главного входа.

И вот дверца распахнулась и вышел он…

Лев Султанов оказался необычайно импозантным мужчиной: выше среднего роста, шатен с благородной проседью, в слегка затененных очках. В шикарном светлом костюме — цвет нечто среднее между «слоновая кость» и «кофе с молоком». Белоснежная рубашка, каштановый галстук. Коричневые туфли. В провинциальной толпе он казался Евгением Онегиным, прибывшим из Петербурга в деревню. Но, конечно, постарше. Я определил его возраст в районе сорока пяти.

— Ты смотри, какой франт! — рассмеялся Волчков. — Ну, иди, занимай место. А мы его тут будем караулить.

Султанов горделиво прошествовал в главный вход, и вокруг него топа как бы закипела, зарябила от почтения. Естественно, его узнали. Но он, ни на кого не обращая внимания, ступил на крыльцо, и тут же ему навстречу выскочила суетливо-замусоленная тетенька в кримпленовой паре — пиджачок-юбка ядовито-голубого цвета — должно быть, администратор клуба. А может, и директор, кто знает.

— Встреча дорогого гостя! — прокомментировал Волчков. — Ну ты идешь?

— Иду, — сказал я и пошел.

Предъявив билет, я оказался в переполненном фойе. Народ бурлил, гудел в ожидании чудес со сцены. Я уловил обрывки фраз:

— … мысли читает… профессию человека угадывает!..

И тут же голос скептика:

— Так, небось, подставные у него в зале!

И невнятный, но возмущенный гул в ответ.

Подставные, не подставные, меня это не колышет. Мне надо проверить, какие еще выходы здесь есть.

Мне надо! — сказал я про себя, по правде говоря, не очень представляя, зачем мне это надо. Просто ощутил себя заправским сыщиком, вот и приспичило.

И я сделал вид, что пошел в туалет. То есть, оно бы и в самом деле стоит, но это можно и потом. Мужской туалет — вон он, видно, слева от входа в зрительный зал… Ага! — установил я. А вон та самая дверь которую я видел снаружи, где «Запорожец» стоял. Дальше технический коридор и небольшая лесенка на второй, тоже, видимо, технический этаж.

Так, понятно. Еще какие тут могут быть выходы…

Мысль оборвалась на половине, потому что по этой самой лесенке быстрым шагом сбежал Султанов. Зыркнул на меня — ну, конечно, он не мог меня не заметить! Стремглав подскочил к запасной двери, толкнул ее…

И она открылась. И роскошный денди выскочил в нее.

Не могу сказать, что я подумал в этот миг. Инстинкт сильнее разума! Я бросился следом, вылетел в ту же дверь — и увидел, как Султанов поспешно лезет в правую переднюю дверь машины — белой «трешки». ВАЗ-2103. А за рулем там кто-то сидит.

Мотор взревел. «Треха» рванула с места.

Я бросился к нашей «копейке», отчаянно махая руками. Слава Богу! Волчков уже мчался ко мне, я впрыгнул на переднее сиденье на ходу так, как никогда не смог бы раньше.

— Ты видел⁈ — задыхаясь, выкрикнул я. — Сбежал!

— Видел! Но не сбежит. Держись!

И мы понеслись за белой машиной.

Глава 25

«Трешка» резко взяла влево, нырнув под «кирпич» — знак «проезд запрещен».

— Вот сука! — в злом азарте выкрикнул Волчков, мчась следом.

Невольно приходилось нарушать.

Отчаянно и возмущенно загудел встречный микроавтобус РАФ — белые «Жигули» летели на него лоб в лоб, водитель «рафика» судорожно вильнул влево, налетев колесом на бордюр. Машину подкинуло как пружиной, и вой клаксона прервался на свирепой ноте.

Резким вывертом руля вправо «трешка» влетела во двор — а там, не разбирая пути, понеслась по траве — газоном это не назвать, просто заросшее травой пространство — и шмыгнула в узкий проем меж ветхими сараями.

Волчков начал сквозь зубы материться, но пока цепко держался на хвосте — сбросить нас у беглецов не получалось. Пролетев меж сараями, и они и мы вырвались на улицу индустриального вида: за бетонным забором виднелись какие-то цеха и складские помещения.

Где были наши прочие коллеги, зевали они, не зевали — черт их знает, я не видел.

У Волчкова затрещала, захрипела рация — черный «кирпич», которым при желании убить можно.

— Ответь! — крикнул он мне, изо всех сил гоня за «трешкой». — Ответь, кнопка приема… Нажми и держи!

Если б еще знать, где там эта кнопка⁈

— Вот эта?

— Да! Нажми, держи, ответь!

Я нажал:

— Прием! Прием!

Из динамика бешено заклокотало:

— … где… р-р-р…хр-р-р… мать вашу… где⁈

— Нажми кнопку передачи! Ответь!

Я нажал другую кнопку:

— Это Скворцов, Волчков! Преследуем преступника! Белые «Жигули» третьей модели! Номер восемнадцать-двадцать шесть! Повторяю: восемнадцать-двадцать шесть! Перехожу на прием.

— б-б-ж-ж… мэ-э… п-ш-ш…

Волчков заматерился пуще прежнего:

— … нет, ну что это за музыка⁈ Когда не надо — хоть с Хабаровском говори! А когда надо — так хоть плачь!

Я обернулся — наших не видать.

— Раззявы! — зло процедил Волчков. — Как смотрели? Куда⁈ Пеньки с глазами!

Доля правды в этой критике была. Готовились-готовились, планы прорабатывали — а в реале все планы как ветром сдуло. Радиосвязь — ни к черту! Теперь вся надежда на нас двоих.

Мы вырвались из города и мчались по шоссе средь полей, перелесков. Куда несся водитель «Жигулей», неясно, зато ясно, что водитель он супер-класса. И на ровной пустой трассе он стал уверенно отрываться от нас.

— Отстаем! — взвыл Волчков. — Отстаем… Ну, конечно! У «трешки» мотор — семьдесят пять лошадей! У нас — шестьдесят… Уйдут ведь, а⁈

Я тоже видел, как разрыв нарастает.

— Максим! — выкрикнул Василий. — Стреляй! У меня справа «Макар» в кобуре, достань… Стреляй, пока мы не отстали. Авось попадешь! Скорей!

— Где?

— Вот тут. Давай! Умеешь?

— Учили на военке в институте.

— Уже неплохо. Лупи! Затвор не дергай, патрон в стволе. Бей!

«Треха» ушла от нас метров тридцать. Впереди на шоссе замаячил какой-то не то грузовик, не то автобус. Мешкать нельзя!

Я открутил окно, тугой встречный ветер ударил в лицо.

— По колесам бить?

— Как выйдет! Куда получится! Не до жиру!

Ветер хлестал в лицо так, что глаза слипались сами. Целиться — прорезь, мушка — я вас умоляю! Какой прицел⁈ Мотает так, что положиться можно только на везуху… Ладно! Везет не дуракам, вранье это! Везет тем, кто за правду.

Первый выстрел — самовзводом, очень тугой ход спуска…

Бах! Затвор дернулся назад-вперед, выплюнув стреляную гильзу. Мимо!

— Бей! Бей! Уйдут!..

Выстрел! Выстрел! Выстрел!

Заднее стекло белых «Жигулей» вдруг разлетелось вдрызг.

Машина припадочно вильнула, точно раненая. И понеслась в правый кювет.

Не знаю, что там делали внутри. Может, пытались что-то предпринять. Но счет шел на мгновенья, и какой-то доли секунды не хватило.

Правые колеса «трешки» сорвались с асфальта. Машину крутануло сильней, она стала неуправляемой, передние колеса оказались в воздухе — и лишенный опоры автомобиль клюнул вниз, бампером и колесами боднул обратный откос кювета, вспахал дерн и замер.

— Ай да Скворцов! — ликуя, вскричал Волчков.

— Ай да сукин сын! — в тон ему воскликнул я, смеясь.

Не знаю, как он, а я испытал совершенно дикое облегчение. Мы взяли их! Вот точно, сила в правде.

Секунда, две — мы подлетели к потерпевшей аварию машине. Правая передняя дверца с великой натугой приоткрылась, и встрепанный, помятый, без очков Султанов стал выползать в образовавшуюся щель.

И сразу же я увидел, что его роскошный светлый костюм забрызган кровью.

Волчков лихо притерся к обочине. Из «копейки» мы выскочили синхронно, но у меня путь был покороче, и к беглецу я успел первым.

— Не спешите, Лев… Как по отчеству?

Он поднял искаженное болью лицо, постарался улыбнуться, но вышло криво и страдальчески:

— Неважно. Да и не Лев.

— И не Султанов?

— Нет, конечно.

— А как же?

— Да теперь уж и не скажу. Знаете ведь как: я менял города, я менял имена… А с чего все началось, право, не помню. Так давно это было!

— Ну, пошел балаболить, гадское отродье! На Лубянке все вспомнишь, — зловеще пообещал подоспевший Волчков. — И чего не было, вспомнишь. Почему побежал, как таракан от тапка⁈

Лже-Султанов поморщился:

— Помогите мне, пожалуйста. Мне кажется, я сломал ногу. Правую. В голени.

Я глянул на его правую ногу — она в самом деле была неестественно вывернута.

— Василий, — окликнул я, — похоже на правду с ногой-то…

И осекся, взглянув левее.

Водитель сидел в самой странной позе: откинувшись на спинку кресла, закинув голову за нее так, что небритый подбородок остро торчал вверх, а обе руки плетьми свисали вдоль тела.

Подголовников в креслах первого ряда тогда еще не было.

— Помоги этому выйти, — скривился Волчков. — Пушку верни!

Он протянул руку над крышей машины, и я передал ему пистолет.

— Смотри, осторожней, — предупредил он меня, — чтобы эта сволочь чего-нибудь не выкинула! Фортель какой-то. От него всего можно ждать!

— Да полно вам, — пострадавший крепко вцепился мне в предплечья, не в силах опереться на сломанную правую ногу. — Снявши голову, по волосам не плачут. Игра сыграна, пришла пора расплаты.

Произнес он это совершенно спокойно.

Волчков ухмыльнулся, отправляя пистолет в кобуру:

— Философом стал! Как башкой долбанулся о переднюю панель, так и талант прорезался.

Разбитые очки и верно, валялись на резиновом коврике на полу машины.

Тут вдруг в «копейке» ожила брошенная рация, и даже осмысленно:

— … ответьте второму! Пятый, ответьте второму!

— Ну вот! — Василий кратко рассмеялся. — Вот что за смех и грех⁈ Когда не надо… — и оборвал себя: — Ладно! Помоги этому фантомасу, я сейчас. Но все-таки осторожнее с ним будь! Чем черт не шутит.

И побежал к своей машине.

Я помог Султанову сесть на траву.

— У вашего друга, — морщась, произнес тот, — отменное чувство юмора. Полагаю, мог бы со сцены выступать. Как конферансье, например.

— Думаю, он нашел себя в жизни, — ответил я суховато.

Мне совсем не улыбалась такая соплежуйская болтовня. Не в тему, ни к месту, ни ко времени. Да и вообще никак.

— Да ведь как сказать, — живо возразил он. — Сплошь и рядом бывает такое, что судьба у человека одна, а призвание другое… Вот вы, кстати, не очень похожи на чекиста. А вернее, совсем не похожи.

— Знаете, Султанов-не Султанов-неважно кто, — жестко промолвил я, — давайте помолчим. Мне от этого разговора тошно. И вообще говорить с вами не хочу. Готовьтесь к разговорам в другом месте, а здесь ставим точку.

— Знаете, это может оказаться многоточием…

— Точка, я сказал. Точка.

И отвернулся.

Я ничуть не боялся, что он «выкинет фортель», по словам Волчкова. Я это почувствовал по всем его, то есть Султанова, повадкам. Он в самом деле очень измотан, утомлен, выгорел изнутри от сволочной шпионской жизни, и сейчас если не рад, что она кончилась, то во всяком случае, как гора с плеч у него свалилась. Что будет дальше — неведомо, а пока так.

Но я не испытывал к нему ни малейшего сочувствия. И к покойнику, стывшему в жуткой неестественной неподвижности. За что боролись, на то и напоролись. И никаких интеллигентских передряг: ах, я стрелял, я убил! И что сейчас творится в моей душе?.. Да ничего не творилось. Да, стрелял. Да, убил. На войне, как на войне.

Волчков, меж тем, потолковав по рации, зачем-то полез в багажник своей машины, а вынырнул из него, держа в руках две недлинных доски.

— Первая помощь из подручных материалов, — пояснил он, сбежав ко мне. — Эй, инвалид! Ложись, сейчас шину наложу. Костюмчик твой теперь только в помойку годится, так что пачкай смело. Готовься к тюремной робе!

— Поговорили? — спросил я, разумея радиосвязь.

— Да, сейчас тут будут, — отозвался Волчков, накладывая шину на сломанную ногу. — Перелом несложный, — сказал он, — уж не знаю, тебе от этого легче будет или нет. В принципе плясать сможешь.

— Конечно, это утешает, — невозмутимо заявил задержанный. — Могу переквалифицироваться по сценической специальности. В танцоры.

— Ну, это вряд ли, — с неподражаемо-ехидной интонацией произнес Волчков, продолжая ловко фиксировать шину. — Хотя поживем — увидим! Жить все равно придется, пусть и недолго.

— Это вы в мой адрес?

— А то в чей же!

— Хм. А вот у меня предчувствие, что жить я буду долго и, надеюсь, комфортабельно.

— Ну, если на том свете… И все, хватит пустых разговоров! Если уж толкуем, то по делу. Мертвяк в машине, шоферюга — кто таков? Поясняй, паразит.

— А стоит ли? Документы при нем. Посмотрите, все выясните.

— Ты здесь не умничай, куриная жопа! Поздно умничать. Говори, когда спрашивают!

Султанов вновь ответил горделиво-туманно, и оба пустились в препирательства — со стороны это выглядело так, как будто два приятеля подкалывают друг друга, довольно остро, но в общем, беззлобно.

Но я уже не очень слушал. Мне было ясно, что моя жизнь окончательно свернула на иную дорогу, мне теперь идти по ней. И куда она приведет меня⁈

Ответа на вопрос, конечно, не было. Но я все равно думал об этом. Теперь я сознавал, что надо смотреть в будущее, надо пытаться предвидеть его, прогнозировать свои действия. А то, что мое будущее влечет меня в мир таинственный, скрытый от большинства людей — это мне было ясно. Он и для меня был таинственный, я чувствовал себя путешественником, кем-то вроде казака из отряда Ермака, в какой-то миг увидевшего перед собой необъятные таежные просторы. Ну что ж! Выходит, я вот так нашел себя в этом мире. Путь избран, надо идти вперед.

Тут подоспели наши коллеги на трех разноцветных «Волгах». Распахнулись двери машин, бравые парни в штатском дружно высыпали из них.

— К шапочному разбору, — проворчал вполголоса Волчков. — Явились-не запылились!

Ребята, видать, в глубине души сознавали свой косяк, поскольку действовали излишне шумно, агрессивно, напоказ. Можно было бы поспокойнее и потише.

Пашутин сразу подскочил ко мне:

— Взяли⁈

— Так точно, — я позволил себе скупо улыбнуться.

— Отойдем в сторонку.

И мы отошли.

— Слушай, — сказал он приглушенно, чтобы никто не слышал, — во-первых, спасибо тебе… вам с Васькой, что взяли этого черта! Ведь еще бы немного — и упустили. Ну, конечно, мы здесь маху дали, говорить нечего…

— Так вроде бы все ходы-выходы перекрыли?

— Вот в том и дело, что вроде — в огороде! Перекрыть перекрыли, да. А ребята расслабились. Перекусить решили. Бутерброды там какие-то, боржоми, что ли. Балбесы! Ну, я им еще клизму вставлю по полной. Короче, когда этот черт в машину шмыгнул, они пока хватились, глаза дурацкие протерли, пока мотор запустили… А потом те как дернули по встречке! Вы-то проскочили, а там микроавтобус, «рафик»…

— Я его помню.

— Вот-вот. Его занесло, развернуло поперек дороги, и заглох, как назло. Ну, сам понимаешь… А вы просто молодцы! Слов нет!

— А награды есть? — спросил я с максимально невинным видом.

Пашутин разулыбался, подмигнул лукаво:

— Зришь в корень! Вопрос законный. Решаю не я, сразу скажу. Но принял к сведению. Что от меня зависит, то сделаю. Мое мнение: заслужили!

Я кивнул. И сказал:

— Борис Борисович, еще дело есть.

— Слушаю.

— Шофера-то я завалил. Собственно, не хотел. Надо было их задержать, а при такой гонке… Ну, вы понимаете. Куда попал, туда попал. Как говорится, надо было остановить любой ценой.

Полковник сделал решительно-отсекающий жест:

— Даже не думай! Тут все верно, разумно и так далее. Это я решу. Сто процентов! Я же тебя в эту операцию привлек со стороны, я и объясняться буду. Ну и все на том!

— Понял, — сказал я, про себя подумав, что разговор еще не закончен. Но расспросы ни к чему. Все постепенно станет ясно.

— Борис Борисович! — крикнул один из оперов. — Задержанный готов к транспортировке.

— Ну если готов, так транспортируйте, — малость сварливо ответил Пашутин. — Я тут при чем? И смотрите, головой за него отвечаете! Глаз не спускать!

Спрашивающий замялся:

— А куда его? В городское управление?

— Ну при чем тут город⁈ К нам везите. Сперва в больницу, пусть гипс наложат, или что у них там… А дальше я с ним буду разбираться. Насчет ответственности все понятно?

— Так точно! Есть!

Несколько человек подхватили зафиксированного в шине Султанова, поволокли к одной из «Волг». А Пашутин окликнул Волчкова:

— Василь Сергеич! Подойди.

Тот подошел, с брезгливым видом отряхивая руки.

— Слушай, — в голосе полковника зазвучали просительные нотки, — можешь считать, что не в службу, а в дружбу: останься тут, обыщи покойника. Всю предварительную информацию из него выжми. Потом доложишь. Труп в городскую судмедэкспертизу, там начальник отличный мужик.

— Знаю.

— Тем лучше. Скорая, ГАИ — проследи чтобы все было по закону, комар носа не подточил. Мы все еще по краю ходим, найдется кому нам палки в колеса сунуть.

— Да уж теперь, я думаю…

— Не думай! Делай, как я говорю.

— Вот я и хотел сказать, что думаю все так и выполнить, — вывернулся Волчков. — Если по правде, так мне самому не терпится узнать, что это за тип.

— Ладно. Возьми себе одного в помощники… Стеценко!

— Я! — откликнулся молодой, лет двадцати пяти, парень.

— Останешься под началом Волчкова.

— Есть!

— Ну, а мы поедем.

И мы взяли курс домой, на «Сызрань-7». Я, Пашутин и водитель, до крайности дисциплинированный мужик, за всю дорогу не промолвивший ни слова. Как робот. И начальник, видимо, доверял ему до самого дна. Считал, что при нем можно говорить все.

Впрочем, до поры-до времени шеф помалкивал. А потом вдруг обернулся ко мне с переднего сиденья:

— Честно сказать, еще не верится. Ведь мы сделали дело! А все висело на волоске. Буквально.

Я лишь кивнул, чувствуя очень странное: что мне хотя бы для видимости, пусть на несколько дней придется возвращаться в прежнюю жизнь, к прежним друзьям: в лабораторию, в коллайдер, к Володьке, хозяйке Зинаиде Родионовне, к другим… Странно то, что в это невозможно было поверить, все это, еще несколько дней назад бывшее моей жизнью, теперь унесло куда-то немыслимо далеко. И ведь не то, чтобы я ко всему этому охладел, как-то стал иначе относиться! Нет, просто эти дни изменили все. Поставили меня на те рельсы, по которым теперь мчаться дальше. А назад возврата нет. Вот и все.

Не знаю, угадал ли мои мысли Пашутин или нет, но сказал он так:

— У тебя как самочувствие?

И я ответил честно:

— Пока не совсем понимаю, на каком я свете. Скажем так.

Но полковника это вполне удовлетворило:

— Это нормально. Боевое крещение, скажем так. Тебе раньше стрелять доводилось?

— На военных сборах по мишеням.

— Ну, это совсем другое дело. А тут по врагу. Бой самый настоящий… Ты вот что: завтра отдыхай. С начальством я решу. А послезавтра утром в кабинете у Котельникова. Задача ясна?

— Совершенно.

— Тебя куда подбросить?

— Домой.

— Точнее? Ты ведь теперь на два дома, — Пашутин рассмеялся.

— По старому адресу.

И когда мы уже в сумерках въехали на территорию, подкатили к нашему жилкомплексу, шеф сказал, как бы извиняясь:

— Мы тебя вот тут высадим, ладно? В больницу надо срочно, этого гада трясти…

И высадили меня метров за двести от дома. «Волга» тут же поспешно рванула в сторону больницы, а я пошел домой.

Прошел примерно полпути, когда сзади окликнули:

— Макс!

Глава 26

Я резко обернулся.

Меня догонял Фрэнк.

Даже в полумраке видно было, что он как-то неуверенно улыбается.

— Привет, — сказал он, подойдя.

— Здорово.

Мне почудилось, что он мнется, не решаясь сказать нечто.

— Ты что? Спросить что-то хотел?

— И это тоже, — странновато ответил он.

— Но не только, — улыбнувшись, помог я ему.

— Да. Но разговор категорически тет-а-тет.

— Ты знаешь, я уже привык к этому. Вся моя жизнь вдруг начинает протекать под грифом «секретно».

— Согласен. Ты прав. А что, тебе это не нравится?

— Эх, Александр! — сказал я умудренно. — Здесь ведь вопрос такого масштаба, что категории «нравится-не нравится» становятся неприемлемы. Как законы Ньютона на околосветовых скоростях. Ты же физик, ты меня понял, я думаю?

— Врубился, да.

— Ну вот. Нравится мне или нет, значения не имеет. Я это принял. И не возражаю. А если я во что вникаю, я делаю это на все сто. Железно!

Тут мне показалось, что Фрэнк вздохнул с облегчением.

— Так я и подумал, — сказал он. — Тогда…

Замялся слегка. Я помог:

— Саня! Ну мы же решили — отсюда ни слова не выйдет. Что теперь мнемся, жмемся?

— Ладно! — махнул он рукой. — В самом деле, чего тут колесить вокруг да около. Короче, так: имею оперативную информацию, что тебя хотят привлечь в Комитет. На службу. Вот так!

Совсем не скажу, что меня это оглоушило обухом по голове. Даже напротив. Ждал ли я этого? Пожалуй, да. И уж точно был готов к такому развитию событий.

И Сашка подтвердил это чуть ли не слово в слово:

— Ну я так понял, что для тебя это не новость?

— Если формально и да, то морально — нет. А у тебя информация от Кости?

Сашка слегка покоробился:

— Ну при чем тут Костя? Сам не лаптем щи хлебаю.

— Да, извини. Конечно. И я так понимаю, что мне об этом объявят официально?

— В ближайшее время. Будь готов.

— Всегда готов, — ответил я по-пионерски.

А Фрэнк как будто загрустил:

— Да… Вот так жизнь и проходит. Встречи, расставания…

Я пожал плечами. Что было на это сказать?

— Жизнь не проходит, Саня. Жизнь идет.

— Ну, что что в лоб, что по лбу!

— Да как сказать…

— А, ладно. Никак говорить не надо. В самом деле, чего тут нюни разводить?

— Незачем.

— Вот-вот. Главное, не забудь отвальную сделать, — пошутил он. — На сколько персон?

— Видно будет, — улыбнулся я.

— Ну, бывай! — и после крепкого рукопожатия он исчез в ночи.

А я прошел домой. Володька на меня воззрился как на пришельца из четвертого измерения:

— Здорово… А мы уж здесь тебя потеряли!

— Поспешили, — буркнул я.

Вовка больше не спрашивал, но уставился на меня так, что я усмехнулся:

— Владимир, в вашем взоре вижу я немой вопрос. Ответить пока не могу. Ты ведь догадался, что за ведомство привлекло меня в свои ряды?

— Чего тут догадываться-то!

— Тоже верно. Ну, а слухи какие блуждают по белу свету на данную тему?

Володька сделал сложное выражение лица:

— Н-ну, не без этого…

— Точнее?

И он поведал, что уже потекло неведомо откуда, что с Рыбиным не все гладко, не все чисто. Что ни в какой он не командировке, а что его тайком взяли и нейтрализовали. Что он агент иностранной разведки. Конкретно — ЦРУ. Что он завербовал еще нескольких обитателей «Сызрани-7». Что планировал еще расширить эту сеть… Особо продвинутые ученые просекли повышенную суету нашей службы режима, откуда, разумеется, начали громоздиться версии. И в целом, надо признать, они блуждали где-то вокруг да около истины. Хотя всей истины, конечно, интеллектуалы не знали.

Но дальше скрывать ее бессмысленно. И даже вредно. Поскольку разгоряченные неизвестностью пытливые умы могут удариться в такую конспирологию, что и представить себе трудно.

Так я подумал, выслушав приятеля. И он сам к такому же выводу пришел — да тут ведь и не надо семи пядей во лбу:

— Боюсь, что такого могут насочинять, что сами очумеют.

— Это запросто, — процедил я, мысленно прикинув возможный полет мыслей наших ребят. — Только, Володь, имей в виду: я тебе сейчас всего не могу сказать. Я и завтра в распоряжении Котельникова, — малость слукавил я. — А дальше видно будет. У вас-то как дела, в лаборатории?

Володька расплылся в улыбке:

— У-у!.. Последние дни в «метро» пропадаем. Один узел тяжело монтировался. Бились, бились с ним, сделали, наконец! Ну, здесь конечно, Мартынюк. Его заслуга — сто процентов! Слушай, вот ведь золотая голова, а⁈ Нашел нестандартный ход, даже усовершенствовал конструкцию…

Вован увлекся, стал рассказывать о научно-трудовых подвигах коллектива и лично завлаба Мартынюка. Я слушал это, улыбался, кивал, а самому было немного грустно: теперь все это, будни, заботы и перспективы лаборатории чудились такими далекими, точно и не моими они когда-то были…

Завтрашний день у меня вновь оказался раем земным. Володька ни свет ни заря вскочил, полетел в коллайдер на крыльях энтузиазма, а я валялся на кровати, балдея от ощущения приятного безделья. Впрочем, долго прохлаждаться я не собирался, быстро вскочил, умылся-побрился, ловко отделался от любопытства Зинаиды Родионовны:

— Отпуск взял на несколько дней… Да, по личным обстоятельствам. Есть дела…

Ну и так как-то отболтался. Позавтракал и понесся.

К Аэлите, естественно. Не зная, застану ли ее дома.

Застал. Она радостно ахнула, кинулась мне на шею… и надо ли объяснять, во что переросли эти объятия.

Потом, тесно прижавшись друг к другу в постели, мы полусонно трепались о такой чепухе, что если бы кто нас сейчас услышал — лопнул бы от смеха. Но ясное дело, такая вздорная болтовня влюбленных — самое нормальное дело. Не о квантовой же физике, не о полифонии Достоевского говорить в обнимку… Так что порядок!

Однако я, даже поддакивая милому и бестолковому девичьему бормотанию, успевал думать о серьезном. А именно — о том, как завтра построится разговор в кабинете Котельникова. Я пытался смоделировать эту беседу, не сомневаясь, что присутствовать будем трое: я, Котельников, Пашутин. Что они мне скажут…

— Что? — встрепенулась Аэлита, и тут только я сообразил, что произнес эти слова вслух. И рассмеялся:

— Пустяки! Ничего особенного. Прогнозы на завтра.

Она поерзала немного, прижимаясь ко мне поплотнее.

— А что у тебя завтра?

Я помолчал.

— Пока не знаю. Но что-то важное. И даже судьбоносное.

— Вот как!..

— Так и есть. Прости за лишний пафос, но он тут не лишний.

Теперь сделала паузу она. Я точно разгадал ее молчание, и через десяток секунд услышал то, что ожидал услышать:

— Скажи… а я у тебя включена в судьбу? В будущее твое.

— Конечно, — немедля ответил я и покрепче обнял девушку.

Ясное дело: любой другой ответ вызвал бы у нее острый душевный геморрой, который она тут же постаралась бы перекинуть на меня. Но я и не соврал. Я в самом деле ощущал, что с каждым днем эта девушка — а уж если быть точным, эта женщина — мне все дороже и дороже. Иначе говоря, это моя женщина. Единственная на всю жизнь. Я не оставлю ее. Я никому ее не отдам. А лучше сказать — я сделаю все, чтобы она сама навсегда стала считать себя моей.

В ответ на мои объятия Аэлита прильнула ко мне крепко-крепко, наградила нежным поцелуем… а что стало происходить дальше и произошло не раз — повторяться не стану. Скажу лишь то, что все это, конечно, усилило мои чувства. Теперь я твердо знал, что мы с ней ныне, и присно, и во веки веков.

А завтра утром, именно в восемь пятьдесят восемь я был в приемной Котельникова. Секретарша только вскинула на меня глаза — и сразу:

— Скворцов?

— Он самый.

— Заходите. Ждут.

Вот так: ждут — в множественном числе. Ну, так и должно быть. И я вошел.

Пашутин и Котельников оба сидели за столом совещаний, куда кратким безмолвным жестом пригласили и меня. Совсем как своего. И рукопожатием удостоили. Сдержанным, деловым. Переглянулись меж собой — и это от меня не ускользнуло.

Этот мгновенный обмен взорами значил мысленный пас. Как говорится, мяч принял Пашутин.

— Максим Андреевич, — начал он, — я надеюсь, можно обращаться на «ты»?

— Конечно.

— Вот и хорошо. У нас к тебе, есть разговор — ты, наверное, уже это понял. Но прежде… Словом, есть ли у тебя вопросы? Проясним все, что можно.

— Есть.

— Давай.

— Что там с Султановым, который не Султанов?

— Тебе хочется знать его подлинное имя?

— Да Боже упаси. Хоть Дуремар Бармалеевич. Признал ли он вину, работу на иностранную разведку… На какую, кстати?

— Ну, а куда ж ему деваться? Он же не дурак.

В последней фразе явно промелькнула какая-то злая насмешка. Я вопросительно посмотрел, и особист правильно меня понял.

— Это не комплимент, — усмехнулся он. — А лишь признание факта. Он все верно просчитал. Не только признал, но согласился на сотрудничество. Перевербовку, другими словами. И не то, что согласился, а сам сразу о том и заговорил. Уверен, что заранее думал об этом. И продумал хорошо. Все у него покупается, все продается… Главное, расчет-то правильный у сукиного сына! Все наперед знал. Что наши пойдут на это. Естественно, пошли. Слишком ценный кадр. Да, есть риск, что он может просигналить: «работаю под контролем». Объяснят ему, конечно, что так делать нехорошо. Вежливо так… Но я думаю, здесь даже страховаться нечего. Он своих хозяев продаст влегкую, как сморкнуться. Ни чести же, ни совести. Ни стыда. Один только ум. Он уже говорил, что может наших ребят психологическим трюкам толковым обучить. И не врет, думаю.

— Считаете, что может?

— Вполне! И выступал он профессионально. Я убедился. Много чего считывал по лицу, одежде, по жестам… Словом, прямо тебе Шерлок Холмс. Да и вообще — ну, что уж там, талант. Башка работает как ЭВМ. Противно такое про гада говорить, да что ж поделать, если правда.

— А как они с Рыбиным законтачили? Сказал?

— Еще бы он не сказал! Рыбин, сволочь… прости, Алексей Степаныч…

Тот отмахнулся:

— Да ладно! И не такое эти стены слышали.

— Короче: Рыбин ведь начал здесь шпионить на свой страх и риск. Так сказать, по зову гнилой души. И лишь потом начал искать выходы на хозяев. И нашел! Тоже работать умел, конечно. Вот тогда те и забросили сюда Султанова. А он давний агент. Так и нашли друг дружку.

— Понятно. Значит, психологические подходы Рыбина — они не столько от немцев, сколько от него. Он и натаскивал нашего завхоза?

— Естественно! Но фрицы, собачьи дети, тоже в этом толк знали. Школа еще та!

— Понятно. А сам Султанов? Он-то как вышел на эти шпионские страсти?

— Тут темнит. Говорит: натура у меня слишком уж любознательная. Хочу все знать! Жадный, говорит, был до жизни, хотелось не пойми чего, но с творчеством, говорит, с острыми ощущениями. Дескать, и в художественном училище побывал по классу живописи, бросил. Потом чуть было в профессиональные картежники не затесался, и вроде даже карта поперла как Ивану-дураку! Но и тут показалось не по росту. Достоин большего!

— Поверили?

— Ты знаешь, отчасти да. А вообще, полуправда, ясно-понятно. Где-то недоговаривает, где-то сочиняет… Но правду из него тянуть — уже не наша забота.

— Забрали? — улыбнувшись, я вскинул взгляд в потолок, обозначая тех, кто забрал.

— Почти. Вчера прилетели, целая бригада. Четверо. Уже с ним толкуют. Я, собственно, уже сдал им его с рук на руки. Сказал, что к оперативной игре он пригоден, ну а дальше…

Пашутин слегка пожал плечами. Вид постарался сделать равнодушный, но я видел, что ему невесело. Да, наверное, его поощрят за сделанное. Сеть в «Сызрани-7» ликвидирована, курирующий эту сеть резидент выявлен и взят в оперативную разработку. Важнейшая задача решена. Все замечательно. Но грустно, должно быть, для контрразведчика расставаться с делом, в который вложено столько много сил, действий, мыслей, нервов. С делом, где удача и неудача мотала нас как на качелях, точно судьба нарочно придумала острый детективный сюжет и решила поиграться вволю, чтобы участники ее игры хватанули всю гамму чувств. А ей, судьбе, вроде бы это в кайф.

И вот после всего пережитого, после такого душевного накала… Ну, понятно, насколько трудно расставаться с этим всем! Отходняк по сути тот же, что у спортсмена после финального матча, только градус эмоций умножь на десять.

И я сказал:

— Слушайте, Борис Борисович. Ведь дело-то не кончено! По городку уже слухи ползут…

— Знаю, — кивнул он без удивления. И даже подмигнул по-дружески: — А как же не знать? Зарплату нам зря платить не будут. Глаза и уши… Гм! Ладно, не о том речь. А если о том — то конечно, это не спрячешь. Но теперь можно завесу приоткрыть. Так, Алексей Степанович?

Тот сумрачно промолвил:

— Так-то оно так. Но еще подумать надо как это подать. Под каким соусом.

— Согласен. Надо. Только быстро. Очень быстро. Думать.

Котельников кривовато ухмыльнулся:

— Мы, физики, думаем обстоятельно. Быстро думать — это к вам… Шучу, шучу, — поспешно оговорился он, но беглый взгляд на часы бросил. — Максим Андреевич, — неожиданно сказал он, — у вас еще вопросы к нам есть?

Я четко понял, чего от меня хотят замы.

— Нет. Все, что хотел выяснить, выяснил.

— Тогда переходим к главному.

Сказав так, Котельников выжидательно глянул на Пашутина, но тот лишь улыбнулся, чуть пожал плечами:

— Сам и изложи, Алексей Степаныч.

— Хорошо, — кратко сказал тот. — Получено предписание, Максим Андреевич. Вас вызывают в Москву.

В отличие от полковника, зам по науке придерживался более официального тона. «Вас вызывают…» — безличная форма сразу предполагала, кто вызывает. Умей слышать не сказанное, читать невидимое.

— Когда выезжать? — спросил я. — В смысле, вылетать.

— Можно и выезжать, — благосклонно уточнил Котельников. — Сегодня же. Ближайший поезд через два часа. К полуночи будете в Москве. Там встретят. Сейчас срочно домой, соберитесь по-минимуму. На вокзал — и счастливого пути.

Я стремительно прибросил все расклады.

— Товарищи заместители, тогда еще пара вопросов.

— Давай, — Пашутин уже взял какую-то папку, раскрыл ее.

— Я понимаю, что сантиментам в нашей жизни места мало, но все же хочу спросить: мои друзья и… и девушка. Мне им ни слова нельзя молвить?

— Девушка — это Кондратьева? — Пашутин поднял взгляд от папки, и взгляд этот был уже ровно-профессиональный, без выражения.

— Да.

Тут во взгляде промелькнуло нечто вроде сочувствия, но так мимолетно, что я толком не успел понять — было это, не было. И ответ прозвучал жестко:

— Сейчас это лишнее. Что в нашей жизни сантиментам места мало — это ты точно сказал. А лучше бы и вовсе не было. Но это нереально. Все же люди, а не роботы.

Тут пришла совсем маленькая пауза — и он пообещал:

— Кондратьевой я скажу. И Семенычу тоже. Он мужик серьезный, все поймет. Не волнуйся. Ты вот что скажи: у тебя с ней все серьезно?

— Да, — твердо сказал я.

Он кивнул, повторил:

— Не волнуйся. Все будет сделано. А сейчас твоя задача вот такая, как сказано.

— Понял.

— Да, я тебя провожать не поеду, светиться незачем. Леша все сделает.

— Леша — это?..

— Водитель мой. Ну, бывай! Удачи!

И все понеслось в бешеном темпе.

Конечно, я и прежде сознавал, в какую огромную и мощную машину попал, но сейчас я стал прямым свидетелем ее возможностей. Мы с твердокаменным Лешей подъехали к вокзалу за пять минут до того, как поезд прибыл, вышли на перрон, и не успел состав толком остановиться, как к нам подскочила начальник поезда в форме МПС — вся в служебном рвении и где-то даже напуганная.

— Здравствуйте! Это насчет вас?..

— Да, — кратко обронил Леша, предъявив удостоверение. Кивнул на меня: — Наш сотрудник. До Москвы. Купе. СВ — еще лучше.

— СВ нет, — виновато забормотала тетенька, ежась от невозможности выполнить требование. — Все занято… А купе есть!

— Нормально, — сказал я. — Если можно, верхняя полка.

— Есть! Есть!

И я поехал. Путь недолог. К полуночи, точно, прибыл на Казанский вокзал. Встретили двое в штатском, вовсе не в костюмах с галстуками, а так полуспортивно, совершенно незаметные в толпе.

— Скворцов? Максим Андреевич?

— Я сам.

— Очень приятно. Прошу!

Приятная, даже любезная интонация. Говорил один, второй — ни слова, даже «здрасьте».

Сели в неприметный «Москвич-412»: молчун — за руль, любезный — рядом, я сзади. Впрочем, молчали все трое. Разумеется, я с расспросами не лез.

Между прочим, заметил, что мотор у рядового автомобильчика работал чуть ли не подобно самолету. Шут знает, что там было под капотом, но понеслись мы легко, мощно, ровно. По уже почти пустому Садовому кольцу до Таганки, оттуда на Волгоградский проспект до метро «Кузьминки», и там свернули во дворы.

Подъехали к одной из многих пятиэтажек, поднялись на четвертый. Вежливый чекист отомкнул дверь:

— Прошу.

Стандартная квартира-«двушка». Провожатый сказал:

— Располагайтесь. Белье, душ — к вашим услугам. Продукты на кухне. Ужинайте, отдыхайте, завтракайте. К вам придут. Вот ключ! Всего хорошего!

И оба исчезли.

Из любознательности я, конечно, обревизовал холодильник. Сверхъестественных деликатесов не ожидал — их и не было. Но сыр, масло, колбаса, молочное, консервы, кофе, чай… Это все свеженькое, аккуратное, запакованное. Фирма, черт возьми!

Не без удовольствия принял душ, поужинал. Выспался вволю. Приготовил завтрак, насладился ароматом кофе…

И тут щелкнул дверной замок.

Я не стал торопить события, подождал, когда пришедший войдет на кухню. Он и вошел: среднего роста шатен в джинсовом костюме. Во всем облике — нечто неуловимо располагающее к себе. Улыбнулся:

— Максим Андреевич?

— Я.

— Очень рад. Ваш тезка, Максим Петрович. Ну что ж, давайте знакомиться…

Глава 27

С самого начала Владимир Петрович произвел на меня очень хорошее впечатление.

При совершенной внешней неприметности — один раз увидел и позабыл, как выглядит — он умел подать себя. Очевидно, это входило в набор навыков оперативного сотрудника КГБ. Способность входить в контакт, в разговор, выжать из собеседника все по максимуму… Впрочем, в нашем случае из меня выжимать ничего не надо было, я не собирался ничего скрывать, прятать, и беседа наша носила совершенно доверительный характер.

— Можно на «ты»?.. — спросил он на третьей-четвертой фразе. Конечно, я не возражал, но сказал, что мне в ответ на «ты» перейти сложно.

— Ну и не надо, — легко согласился он. — Чайку сообразим на двоих? Хотя ты, я смотрю, решил на кофе приналечь? Ну и хорошо! А я, с твоего позволения, все же чаю выпью. Под это дело и потолкуем.

Так по-дружески он заговорил, а я охотно поддержал.

— Слушай, — сказал он, — ты, надеюсь, понимаешь, почему мы решили привлечь тебя? Нам нужен сведущий человек, который смог бы помочь нам решить ряд вопросов.

Я молча кивнул.

Конечно, я это понял сразу. Еще в Сызрани. Как-никак соображаю. Мягко говоря. И мне было несложно понять, к чему ведут ходы местных спецслужб вокруг меня. Да, вряд ли я конкретно мог сказать, как именно сложатся события. Но вот к такому их развитию, как сейчас, я был готов.

Владимир Петрович призадумался. Не картинно, не для ролевой игры. Нет. Всерьез. Я видел, что он размышляет над тем, как четче построить то, что хочет мне сказать. Нечто критически важное. А я, между тем, еще даже никакого отношения к КГБ не имею. Официально.

Не знаю, какие инструкции получил мой собеседник, но вот он поразмыслил — и решился.

— Ладно! — сказал, как отрубил. — Максим Андреич! Ты, понятное дело, пока еще не наш сотрудник. Это, правда, дело времени, но… Словом разговор наш на дружеском доверии. Понимаешь, о чем я?

— Разумеется. Ни слова, ни звука. Что прозвучало здесь, то умерло.

Владимир Петрович поощрительно усмехнулся:

— Иного и не ждал. Ну что ж, тогда разговор всерьез. Видишь ли, мы убеждены, что у нас серьезная утечка. Откуда-то льется информация к противнику. Прямых доказательств — никаких. Но по косвенным… ну, очень на то похоже, скажем так. Где-то течет, и мы не знаем, где.

Мысль моя сделала стремительный пируэт.

Так! Меня, похоже, хотят зарядить в какой-то научный центр, где, по мнению контрразведки, может быть утечка информации. И вероятнее всего, этот центр находится в Москве.

— Извините, Владимир Петрович, можно вопрос?

— Конечно.

— А что из нашей «Сызрани-7» протекало, тоже поначалу установили по косвенным признакам?

— Да. Это, знаешь, всегда становится заметно, даже когда еще ничего точно не установлено. По данным внешней разведки вдруг видно, что на Западе вдруг в каких-то там лабораториях начинают работать в том или ином направлении… Ну это точно наше направление! Наши разработки!..

— Теоретически они и сами могли бы до такого додуматься, без нас.

— Учитываем это. Но перепроверить не мешает. Отсюда начинается поиск: где могло прохудиться? И машина включается! А кто у нас ищет, тот всегда найдет!

И улыбнулся как-то так жестко, и в глазах промелькнула льдинка.

Я тоже ухмыльнулся в ответ. Что сказать? В нашем случае мы нашли — и никаких гвоздей. Победителей не судят. А вот теперь к нам приходит другой случай. И мне в нем отводится если не главная, то существенная роль.

— Значит, сейчас снова предстоит искать?

— Да. По предварительным прикидкам дырка у нас в одном или нескольких НИИ, схожих по тематике. Пока не знаем, где. Естественно, своя агентура у нас везде, но кое-где, считаем, надо усилить. Ты, надеюсь, уже понял, каким образом.

— Естественно, — спокойно ответил я. — Но есть встречный вопрос.

— Слушаю.

— Вы не думали, что «крот» не в самом научном центре находится, а в вашем аппарате? В научно-технической разведке, например?

Владимир Петрович уставился на меня не то, чтобы с любопытством — не пристало сотруднику КГБ глазеть так. Но с особым прищуром. Мол, а ты парень, не прост, зришь в корень…

Пауза.

— Почему такое мнение?

Как-то слишком замысловато спросил.

Я пожал плечами:

— Простая логика. Такому человеку гораздо проще выйти на контакт с противником. Там, где физик или химик будет это делать неуклюже, он же во всем этом как рыба в воде… Профессионал! Это же очевидно.

Он хмыкнул:

— Очевидно? Да для кого как.

И вновь умолк, а взгляд при этом сделался таким, будто он смотрел в какую-то неведомую мне дальнюю даль.

Так оно собственно и было. Несколько секунд. После чего взор перефокусировался на меня.

— Послушай, Максим… — медленно произнес он. — Я вижу, что с тобой можно говорить совершенно по-взрослому. И вот я говорю. Я в этой теме глубоко, поверь. И тоже так считаю. Что искать этого крота… а лучше сказать, червя, нужно именно там. По тем же самым причинам, что ты назвал. Но беда в том, что до начальства эту точку зрения не донести.

— Пробовали?

— Спрашиваешь!

В ответе прозвучала горечь, и я не стал приставать с расспросами. Ясно же: попробовал Владимир Петрович высказать эту идею начальству — и в ответку получил такие вилы, после которых пропало всякое желание повторять данную точку зрения.

И мало того, я понял невысказанное: за нервной реакцией руководства кроется испуг, который можно понять. Крот, он же червь внутри КГБ — это всегда ошибка, у которой есть имя, отчество и фамилия. Всегда чей-то промах, недогляд, нерадивость. И соответственно, «оргвыводы»: погубленная карьера, в лучшем случае выговор, тихая отставка, и при любых раскладах нервотрепка, которая никому не нужна.

Да, ничего этого собеседник мне не сказал. Но я понял его без слов. И понял, что нужно сказать сейчас.

— У вас уже есть подозреваемый?

— Явного нет.

Такой ответ опять же многое открыл мне. Показалось, что я прямо-таки читаю мысли Владимира Петровича. Подозреваемые, конечно, есть. Круг лиц, которые, по его мнению, заслуживают пристального внимания. Он пока ни с кем не делился этой темой из осторожности, что и понятно. Меньше говоришь даже с сослуживцами — спокойнее живешь. Но вот подвернулся надежный новичок… И ситуация повернулась неожиданной стороной.

Независимое расследование! Пусть официально все идет своим чередом, и мы в нем будем дисциплинированно участвовать. Но параллельно мы с этим парнем можем сварить и свою кашу. И в подходящий момент передать наши результаты кому-то повыше нас, кто сумеет сыграть в свою игру с нашими козырями. Выдернет реального червя из норы, окажется на коне — и нас не забудет.

Все это, я уверен, опытный чекист свел-развел в голове за секунды. И решился. Стоит взяться! Риск есть, да. Но без риска нет вовсе ничего. И я счел нужным поддержать:

— Владимир Петрович! Если у вас есть соображения, то давайте рассмотрим в приватном порядке. Вы ведь уже поняли, что со мной можно иметь дело. Я вас не подведу. Можете на меня положиться.

Визави глянул на меня с одобрением, постаравшись скрыть истинные чувства, хотя я разгадал, что к подобным уверениям он относится сдержанно. Впрочем, в данном случае он готов был мне поверить.

— Тогда твои предложения, — умело отпасовал он мне инициативу.

— Давайте вместе проанализируем список проверяемых (я намеренно не сказал «просмотрим» и «подозреваемых», подчеркнув, что вижу тонкости. Сказал именно так, как надо).

И сказал смело, зная, что в этой квартире прослушки нет. Владимир Петрович сам дал мне это понять, переведя разговор на доверительные рельсы. И добавил:

— Все-таки здесь моя научная подготовка должна сработать. Научное мышление универсально: дай ему любой объект, любую задачу — должно решить. Ну, практически. Попробуем, Владимир Петрович?

Последнюю фразу я произнес вполне корректно, но с неуловимым психологическим нажимом. Сработало. Хотя мой куратор все же счел необходимым многозначительно помолчать, а потом неожиданно сказать:

— Вот что. Давай еще чаю выпьем. Или ты опять кофе?

— Сейчас можно и чай.

— Ну давай.

И мы вновь поставили чайник на огонь.

Нехитрый маневр был мне легко понятен: немного потянуть время и прикинуть окончательно все «за» и «против». Видимо, так он и сделал, пока кипятилась вода, пока по новой заваривался чай… Дело какое-то уютное, что ли, позитивное, настраивающее на благодушное настроение. Владимир Перович так и поговорил о чем-то незначащем, а я поддакивал — и наконец, приступили к чаепитию.

— Хорошо, — произнес он то, что наверняка уже решил, но еще прогонял в мыслях для надежности. — Готов признать, что список, как бы сказать, претендентов у меня есть. И даже не просто список, а с подробными характеристиками. Но он у меня хранится особо. Давай сделаем так: я сейчас по своим делам, а ты здесь посиди, не светись, из квартиры не выходи. Я часам… — он вскинул левую руку, глянул на часы, — часам к семнадцати буду. И потолкуем. Продукты у тебя все есть, с голоду не помрешь, — торопливо пошутил он, и я видел, что он уже захвачен идеей. Напоследок он сообщил мне еще ряд конспиративных правил — и ушел, совершенно бесшумно прикрыв за собой дверь. Эта бесшумность, в общем-то, была не нужна, но такова уж чекистская выучка.

А я, оставшись наедине с собой, с удовольствием прилег на диван, закрыл глаза. Память вторично побежала по той же самой дорожке…

Разумеется, я излагал Владимиру Петровичу свои соображения не просто так, а с «преимуществами послезнания».

Там, в двадцать первом веке, я знал о шпионских выходках подполковника ПГУ (Первого главного управления КГБ СССР) Владимира Ветрова, специалиста по научно-технической разведке, чья жизнь — смесь морального уродства, таинственных игр спецслужб и роковых решений на самых верхах мировой политики. Как это получилось? А вот как.

В середине 50-х годов, означенных мощнейшим ростом научно-технического прогресса, руководство КГБ прекрасно сознавало необходимость кадров, получивших самое передовое образование. Начался прилив в систему госбезопасности выпускников физических, химических, технических вузов. Среди них и очутился выпускник Бауманского училища, молодой инженер Владимир Ветров, получивший второе специальное образование в школе КГБ и определенный во внешнюю разведку, причем с «французским» уклоном — видимо, французский язык он освоил лучше английского. Естественно, главной спецификой офицера-интеллектуала стало выявление секретных разработок ученых таких стран, как Франция, Бельгия, Канада. И поначалу у него все шло очень гладко, он сделался на хорошем счету у руководства. Росли звезды на погонах, появлялись награды на кителе… Однако, потом что-то пошло не так. Трудно сказать, где, как и почему произошел душевный надлом, но из одной командировки в Монреаль Ветрова пришлось возвращать по «аморалке»: пил, скупал и перепродавал ювелирку, попался на этом, случился скандал. Опять же Бог весть почему, разведчику дали шанс исправиться, хотя перевели на внутреннюю службу, уже без выездов за рубеж. И рост в званиях прекратился. Офицер надолго (как потом оказалось, навсегда) застрял в подполковниках, когда его успешные ровесники стали полковниками и генералами.

Он не исправился. И даже, сверх того. «Аморалка» пошла расти как ядовитый гриб. Имея семью, подполковник спутался с молодой коллегой по службе, переводчиком. Причем нашли друг друга: особа хваткая, лишенная нравственных устоев, она принялась беззастенчиво доить горе-ловеласа, требуя денег и подарков, а также развода и женитьбы — на ней, понятное дело.

Загнав себя в житейскую ловушку, продолжая заливать проблемы алкоголем, сотрудник Лубянки вышел через давние связи на французскую разведку и стал передавать ей ценнейшие секретные сведения. За деньги, разумеется.

Конечно, он понимал, какому риску подвергается, и испытывал страшные психические перегрузки. А переводчица не унималась, шантажировала, требовала развода. Есть небеспочвенные предположения, что она догадывалась про его измену и намекала ему об этом… Петля сжималась, и на этом фоне у Ветрова, скорее всего, начала «ехать крыша». Иначе просто невозможно объяснить тот дикий вздор, который он начал творить дальше.

Он решил убить любовницу.

По-видимому, она допекла его до днища. И на 23 февраля 1982 он в честь праздника пригласил ее поехать на его машине за город, выпить шампанского… Какой кайф пить шампанское зимой в салоне «Жигулей»? — вопрос не ко мне. Не знаю. Тем не менее, сидели и пили. И тут Ветров начал приводить план в действие. Набросился на жертву, ударил бутылкой, затем стал бить то ли ножом, то ли отверткой. Женщине удалось вырваться, она побежала по сугробам, крича во все горло от ужаса, но он догнал ее, продолжил бить, то есть конкретно убивать. На свою беду, крики услышал случайный прохожий, бросился на помощь, разъяренный подполковник его тоже ударил — и сразу насмерть. Любовница перестала двигаться, он подумал, что и она убита, поспешил покинуть место преступления.

На самом деле трудно, даже невозможно понять, чем он думал, затевая такое. На что рассчитывал⁈ Полумертвая женщина очнулась, сумела добраться до людей. Выжила, хотя осталась инвалидом. А Ветрова задержали.

Сказать, что на Лубянке были в шоке — ничего не сказать. Там не могли поверить, что их офицер способен на такое. Тем не менее, следствие, суд. Естественно, разжалование, естественно, лишение наград, и приговор: пятнадцать лет колонии. Хотя вдова погибшего и искалеченная переводчица писали жалобы, требуя высшей меры, приговор остался прежним. При этом никто еще не подозревал, что осужденный — предатель. Он отправился отбывать срок за убийство и тяжкие телесные.

И там совершил очередную глупость. В одном из писем жене — а писал он ей много, с философией, нытьем и просьбами о прощении — он намекнул на то, чтобы ее брат вышел на контакт с французами и поведал о его судьбе. Брат жены, кстати говоря — известный певец-шансонье Лев Барашков — собирался на гастроли в Венгрию и теоретически мог оттуда маякнуть в Париж. Но делать этого он, конечно, не стал, а письмо, конечно, было прочитано и насторожило кого надо.

Как раз в это время во Франции становится президентом социалист Франсуа Миттеран, отчего приходит в ужас президент США Рейган, для которого социалисты были чем-то вроде ночных кошмаров. Стремясь задобрить американцев, Миттеран сообщает им все, что удалось узнать от Ветрова — а это просто грандиозные сведения! Частично наши агенты разоблачены, высланы, арестованы, а кому-то начинают сливать дезинформацию, заводящую отечественные разработки в тупик… Вот тут-то наша контрразведка убедилась, что не обошлось без некоего «крота», имевшего доступ к самым важным секретам. Определить, что это ныне осужденный Ветров, не составило особого труда. Да он и сам не стал отпираться, напротив, накатал некий пространный труд с глубокомысленными объяснениями своему предательству. А руководство КГБ и СССР — уже в эпоху Андропова — пережило вторичный столбняк от невиданного потрясения. Ущерб, как говорят, оказался непоправимым. И бывший подполковник на сей раз безоговорочно встал к стенке.

Я вспомнил эту невеселую и поучительную историю, предполагая, что и здесь, в данной ветке времени «протечка» случилась все от того же Ветрова. А не случилась, так может случиться. Там, в «прежней ветке», изменник ударился во все тяжкие в 1980–1981 годах, но ведь ветка ветке рознь! А кроме того, здесь у нас есть шанс подсечь мерзавца, так сказать, на взлете, пока он, возможно, еще не успел так нагадить. И возможно, именно в том заключается моя миссия, для того меня и забросило сюда, чтобы я предотвратил предательство!..

Мысль эта настолько взволновала меня, что я не смог с ней расстаться. И все поглядывал на стенные часы, где стрелки неумолимо, но медленно приближались к 17.00. Конечно, не обязательно в это время придет Владимир Петрович. Но психологическую метку он во мне поставил. Теперь мой взгляд приковался к циферблату. Я не сомневался, что чекист принесет список. Но будет ли в нем фамилия «Ветров»⁈ Вот в чем вопрос. Если нет, значит, все мои размышления впустую. Ну, не впустую, ладно, но тогда придется начинать с абсолютного нуля, из ничего… Господи, скорее бы он пришел!

Не знаю, были мои молитвы услышаны или нет, но ключ в замке скрипнул в 17.43. И я понял, что Владимир Петрович сам испытывает нетерпение, сам спешит скорей взяться за дело.

Я вскочил с дивана ровно в тот момент, когда он вошел в комнату, держа в руке дешевую папку из кожзаменителя.

— Отдохнул? — он улыбнулся. — Это хорошо. Обедал?

— Нет. И пока не хочу.

— Хм! Ладно. Тогда к делу?

— Конечно, — сказал я как можно спокойнее, чувствуя, что от волнения у меня пересыхает во рту.

Владимир Петрович присел за стол, тоже стараясь показать невозмутимость. Я присел с другой стороны стола.

Он открыл папку, улыбнулся:

— Готов?

— Всегда готов, — пошутил я.

Последнее слово далось немного с трудом: на самом деле во рту стало сухо. Слава Богу, куратор этого не заметил. Он уже раскрыл папку, шуршал листами.

— Ну вот… — сказал он, — сам собирал эти досье. Имена, должности, звания, краткие характеристики. Люди очень разные. Возможно, здесь не все, кто стоит внимания. Но я уверен, что на правильном пути. Утечка скорее всего отсюда, из научно-технической разведки.

— Можно взглянуть?

— Конечно. Затем и принес.

Я взял машинописные листки. Где-то ведь ухитрился отпечатать! Уж явно не на службе. Молодец.

Мой взгляд быстро заскользил по тексту. Отпечатано четко, структурно, с номерами, абзацами. Видно человека, умеющего работать системно.

Та-ак, ну-ка…

Есть!

Глаз зацепился за № 3. Вот он!

Ветров Владимир Ипполитович. Есть!

У меня как гора с плеч свалилась. Значит, все не зря! Значит, я верно угадал свою задачу здесь! Да, ничего случайного нет в мире, и я прибыл сюда, чтобы спасти страну. И… и найти любовь.

А как же без этого!

— Ясно, — сказал я. — Ну что ж, начнем по порядку…

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Товарищи ученые

Content

Товарищи ученые

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Nota bene