Ювелиръ. 1808

Пролог

Декабрь 1807 года

Где он⁈

Вопрос, брошенный в темноту чужим, скрипучим голосом. Катя. Варвара. Там, в этом коридоре.

В голове билась одна-единственная мысль: «Не успею, не успею». И чтобы заглушить этот вой, мозг сделал то, что умел лучше всего — начал считать. Расстояние до двери — десять шагов. Время — две секунды. Рука наткнулась на обломок дубовой доски, оставленный плотниками, — шершавый, тяжелый. Подойдет. Глупо наверное я выгляжу, в одной руке циркуль, в другой доска.

Я несся. Сердце колотилось где-то в горле. Дверь в их комнаты была приоткрыта, из щели пробивалась тонкая полоска света. Я уже занес доску, готовый вышибить эту хлипкую преграду, когда из дверного проема на меня выплеснулась тень.

Человек в темном. В руке его мелькнуло что-то короткое. Он двигался быстро и скупо. Ощущение, будто он просто делал работу. Заметил меня.

Я видел, как лезвие идет мне в живот. Медленно, неотвратимо. Я уже чувствовал фантомный холод стали. Я просто выставил доску. Больше ничего не оставалось.

И в этот самый последний миг, когда мир сжался до этого острия, его опорная нога вдруг поехала в сторону. Просто скользнула на какой-то жалкой горстке стружки, оставленной рабочими. Он качнулся, всего на мгновение потеряв ось атаки. И его нож, вместо того чтобы войти в меня, с глухим, чавкающим звуком вгрызся все же в доску.

На мгновение мы замерли, связанные этой доской и ножом. Он — пытаясь вырвать застрявший клинок, я — вцепившись в дерево, ставшее моим спасением. В его глазах я увидел холодное недоумение часовщика, у которого в механизме вдруг сломалась главная пружина.

Время остановилось. Страх исчез. Мозг, натренированный тысячами часов работы с микронами, выдал решение. Я видел сложный механизм. Рычаг. Шарнир. Уязвимая точка.

Он все еще пытался выдернуть нож. Я провернул доску, используя застрявший в ней нож как ось. Тяжелый дубовый обломок развернулся, и острый, заскорузлый сучок нацелился точно в локтевой сустав его руки. Я вложил в это движение весь свой вес.

Сухой хруст отдался в моей собственной руке, в доске, которую я сжимал. Будто я сломал не его кость, а толстую сухую ветку. Я почувствовал этот перелом всем телом. И сразу за этим — тонкий, пронзительный вой, от которого заложило уши. Рука его выгнулась под неестественным углом. Нож выпал из разжавшихся пальцев. Человек осел, обхватив изуродованную конечность.

Из темноты зала метнулась вторая тень. Он увидел своего товарища, воющего на полу. Сильный толчок в грудь — и я, потеряв равновесие, полетел на пол. Спину обожгло осколками разбитого стекла, голова ударилась. Падая, рука наткнулась на что-то острое. Осколок стекла? Я сжал его, пальцы мгновенно стали липкими от собственной крови.

Но второй уже не смотрел на меня. Он подхватил раненого и метнулся к разбитому окну. Мгновение — и в темном проеме остались только осколки стекла и вой ветра.

Они ушли.

Я лежал на полу, тяжело дыша. В ушах звенело. Сквозь этот туман до меня снова донесся тот звук.

Этот тихий, сдавленный плач был заставил забыть и о боли в затылке, и о липкой крови на пальцах. Я вскочил. Голова кружилась, комната плыла. Оперевшись о дверной косяк, я ворвался в комнату.

Свет от ночника выхватывал из полумрака опрокинутый стул, разбросанные вещи. Но я видел только Варвару. Она лежала на боку. Под головой медленно расползалось темное, мокрое пятно, жадно впитывающееся в светлые доски пола. Ее рыжие волосы слиплись от крови в уродливые, страшные пряди.

Я бросился к ней, упал на колени. Скользкие пальцы дрожали, когда я пытался нащупать пульс на ее шее. Ничего. Холодная, неподвижная кожа. Господи, нет… Я прижался сильнее, вслушиваясь. И вот он. Слабый, едва уловимый толчок. Еще один. Жива.

В этот момент из своей каморки высунулась взъерошенная голова Прошки.

— Барин, что за вой?..

Он замер. Его взгляд зацепился и за кровь, и за тела в коридоре. Он уставился на нож, торчащий из доски.

— Это… это вы их, барин? — прошептал он, и в его голосе был не страх, а какой-то жуткий, мальчишеский восторг. И только потом он увидел Варвару на полу, и лицо его исказилось.

— Прохор! — мой окрик вырвал его из ступора.

Он подбежал, спотыкаясь. В темном углу сидела Катенька. Она сидела, раскачиваясь взад-вперед, и тихо, монотонно мычала, как больное животное. Глаза ее были широко открыты и смотрели в пустоту.

— Забери ее, — приказал я. — Уведи. В мою лабораторию. Наверх. И запритесь. Ни звука. Понял?

Мальчишка кивнул с какой-то взрослой, жуткой уверенностью в своих силах. Он подбежал к Кате, что-то зашептал ей, взял за руку и потащил за собой. Я слышал, как их шаги затихают на лестнице, как щелкает замок. Прошка молодец, специально вел ее так, чтобы она не видела свою мать.

Теперь Варвара.

Жива. И что дальше? В голове всплывали обрывки инструкций: «прямое давление», «чистая ткань». Слова были правильные, но руки не слушались. Они тряслись, как у пьяного. Я посмотрел на свою рубаху. «Чистая ткань». Да она вся в пыли и моей крови! Я оглядел комнату в поисках чего-то еще — простыни, полотенца. Ничего. К черту! Я сорвал с себя рубаху, нашел наименее грязный кусок на спине и разорвал его, матерясь сквозь зубы на собственную беспомощность.

Осторожно, боясь причинить еще большую боль, я повернул ее голову. Наверное, так нельзя делать, но и бездействовать я не мог, да и спросить не у кого. Рваная рана на затылке. Я сложил кусок ткани в плотный тампон и прижал к ране. Кровь тут же пропитала его, чуть вдавил. Кровотечение замедлилось.

Теперь — повязка. Я разорвал рукав на длинные полосы. Пальцы, не привыкшие к такой работе, путались, но я снова и снова, вязал узлы, создавая тугой бандаж.

Когда я закончил, ее дыхание стало ровнее. Пульс — все еще слабый, зато уже более уверенный.

Я сидел на полу рядом с ней. Руки были липкими от крови. В нос бил тошнотворный, сладковатый запах. Я посмотрел на свои ладони, на эту красную грязь.

Вот так, значит. Вот она, цена.

Время потеряло свою текучесть, превратившись в тягучую массу. Я слушал дыхание Варвары. Слушал далекий, приглушенный плач Катеньки, доносившийся сверху, где Прошка пытался совершить невозможное — объяснить ребенку, почему мир вдруг сошел с ума. Слушал, как воет ветер в разбитом окне.

Потом я встал. Адреналин, гнавший кровь по жилам, иссяк, оставив после себя странную, звенящую пустоту. Я вышел из комнаты в парадный зал. Луна заливала его холодным, безжалостным светом. И в этом свете бойня предстала во всей своей уродливой реальности.

Тела Федота и Гаврилы лежали там же. Кровь на полу начала сворачиваться, превращаясь в черные, лаковые пятна. Я заставил себя подойти ближе. Заставил смотреть. Не на раны. На лица. На удивление в стеклянных глазах Федота. На стиснутые зубы Гаврилы. Они были солдатами. Но они не были готовы к смерти здесь. Они были моей первой линией обороны. И ее прорвали, не заметив.

Моя крепость. Моя цитадель. Какая идиотская, мальчишеская самонадеянность. Это не крепость, а ловушка. Они вошли сюда, как в трактир. А я, гений точной механики рисовал завитушки на авторучке.

Ярость ушла внутрь, превратившись в холодное желание мстить. А лучше, для начала — строить защиту.

Я огляделся. Что у меня есть? Молоток? Слишком громоздко. Штихель? Слишком короткий. Нож, который я вытащил из доски? Его не спрячешь. Нужно что-то, что всегда при мне… Что я всегда ношу? Ключи? Кошель? Циркуль… Стоп. Циркуль.

Нужен стилет. Тонкий, трехгранный клинок из лучшей пружинной стали, способный пробить и толстое сукно, и кожу. Скрытый в тяжелом латунном циркуле. Я уже видел механизм: нажал на неприметную кнопку, замаскированную под регулировочный винт, — и из полой ножки циркуля, как жало змеи, на пружине вылетает тонкое, смертоносное лезвие. Просто, эффективно, неожиданно.

Дальше — сигнализация. Забаррикадироваться? Это пассивная оборона, они просто выломают дверь. Нужно знать, когда они придут. Поставить часового? У меня нет людей, моих единственных часовых убили. Значит, дом должен стать моим продолжением. Единым чувствительным нервом. Я мысленно начал чертить схему. Тончайшая стальная проволока, почти невидимая в полумраке, протянутая вдоль всех окон и дверей первого этажа. Малейшее давление — и проволока натягивается, освобождая тяжелый свинцовый груз. Груз падает и срывает чеку с простого, но оглушительно громкого механизма. Не колокольчик. Я возьму часовой механизм с боем, усилю его резонатором. Громкий, резкий, разрывающий тишину треск, который поднимет на ноги не только меня, но и весь квартал. Этот дом будет не просто защищен. Он будет кричать.

И, наконец, третье. Кто?

Первая мысль — Дюваль. Эта французская крыса! Завистливый ублюдок! Нанять отморозков — в его стиле! Я почти физически ощутил злорадное удовлетворение, представив его лицо, искаженное завистью. Но голос разума начал задавать вопросы. А откуда у него такие люди? Профессионалы? Это не трактирные громилы. И резня в доме, который находится под покровительством Государя… это слишком грубо, слишком рискованно для него.

Тогда — Оболенский? Мысль была гадкой. Напугать? Поставить на место, чтобы я приполз к нему за покровительством? Вполне в его духе, но он не глуп. Вряд ли до такого опустится. Я вспомнил его холодный взгляд в карете, его желание контролировать. Он способен на это, но убивать двух своих же гвардейцев… Это скандал, который похоронит его карьеру.

Если не Дюваль и не Оболенский… то кто? Кто-то, кого я даже не знаю. Кто-то, кто все это время наблюдал из тени. Кто-то, кто понял, что я не просто модный ювелир, а носитель знаний, которые стоят дороже любых бриллиантов.

Раньше я думал, что борюсь за какие-то высокие материи — за искусство, за свое имя. Какая чушь.

Воздух в комнате пах тошнотворно-сладко, мозг отказывался работать. Он заклинил. В голове, как заевшая пластинка, крутилась одна-единственная, идиотская мысль: «Нужно вызвать скорую. И полицию».

Скорую. Полицию.

Голова раскалывалась, в затылке стучал молот. Какая, к черту, скорая? Здесь нет врачей, есть костоправы. Цирюльники, которые пустят ей кровь, чтобы «снять жар», и она умрет. От заражения, от их невежества. От одной мысли об этом к горлу подкатила желчь. Нет. Никаких лекарей. Не сейчас. Я сам. Холод, покой, чистая вода. Я справлюсь. Должен.

Хорошо. Со «скорой» — нет. Теперь полиция. Позвонить… Куда звонить? Телефонов нет. Бежать? Куда? В памяти всплыло лицо того квартального, которого я видел на Невском — заплывшее, красное, с мутными глазами. Он придет сюда, принюхается, перекрестится, глядя на трупы, и скажет: «Пьяная драка». Запишет что-то в свою грязную тетрадь и уйдет. И все. Дело закрыто. Им плевать.

Я вдруг отчетливо понял, что в этом мире нет системы, на которую можно опереться. Нет закона, который работает сам по себе. Здесь все решает статус. Слово. Влияние.

Что делать? Что, твою мать, делать? Я посмотрел на свою руку, на глубокий порез от стекла. Кровь уже почти не шла. Нужно промыть. Заражение… Здесь от царапины умирают. И тут же — мысль о Варваре. Ей хуже. Гораздо хуже. И никакого стерильного бинта, никакого хирурга. Только я. И этот город, который убьет ее своим «лечением» быстрее, чем рана.

Если я сейчас подниму шум, вызову этих… «полицейских», что произойдет? Начнутся допросы. Меня, главного свидетеля, будут таскать по канцеляриям. Моя стройка встанет. Моя репутация «гения» мгновенно покроется грязью слухов. «А что это за мастер, в доме у которого по ночам людей режут?». Все, кому я перешел дорогу, с наслаждением будут подливать масла в этот огонь. И я окажусь в ловушке. Пока они будут вести свое «следствие», настоящие убийцы растворятся без следа.

Нет. Так не пойдет.

Нужно, чтобы сюда приехали другие. Те, кто испугается, для кого убитый гвардеец — это событие.

Оболенский.

Да. Нужно звать Оболенского. Эти гвардейцы — его люди. Это удар по его чести. Он не сможет остаться в стороне. Он будет вынужден задействовать все свои связи. Не ради меня, а ради себя родимого.

И Сперанского… Нужно, чтобы он узнал. Нападение на меня — это срыв государственного проекта. Только тогда они зашевелятся по-настоящему.

И пока они будут действовать через свои каналы, я должен делать то, чего они сделать не могут. Искать сам. Тихо. Методично. Как я ищу дефект в камне. Мне нужны не детали, которые они пропустят. Тот нож, что торчит в доске. Любая мелочь.

Я медленно, опираясь о стену, поднялся. План был готов.

Я посмотрел на запертую дверь лаборатории, за которой прятался Прошка. Придется его отправить в ночь. Одного. Другого выхода нет.

Друзья! Если Вам не сложно, жмите лайки, это мотивирует автора.

Огромное спасибо! Вы — лучшие Читатели!

Глава 1

Воздух в парадном зале пропитался тошнотворно-сладким запахом, от которого першило в горле. Я сидел на полу, привалившись спиной к холодной, недостроенной кирпичной стене. Руки, лежавшие на коленях, были чужими. Липкие, бурые, с грязью под ногтями, смешанной с запекшейся кровью — моей, чужой, какая теперь, к черту, разница. В голове было тихо и от этой тишины закладывало уши. Все мысли выгорели дотла, оставив лишь пепел и ощущение — сухой, отвратительный хруст ломающейся кости.

Я искалечил. Спас. Защитил. Слова крошились, теряя смысл. Факт был один: они пришли, чтобы убить меня. Начали с моих людей. А я в решающий момент смог противопоставить им только обломок дубовой доски. Абсурд.

На улице послышался тревожный свисток, затем торопливые, тяжелые шаги и приглушенная перебранка. Кто-то снаружи заметил разбитое окно. Хорошо. Или плохо. Я уже не понимал.

Дверь, которую я наскоро забаррикадировал опрокинутым верстаком, содрогнулась от тяжелого удара. Затем еще один, и снаружи донесся сиплый, простуженный бас, полный казенной власти.

— Именем закона, отворяй!

Пришел. С опозданием. Кое-как поднявшись на ватных ногах, я отодвинул верстак. Скрип железа по камню прозвучал кощунственно громко.

На пороге, в клубах морозного пара, стоял закон и порядок в одном лице, затянутом в сальную полицейскую шинель. Тучный, обрюзгший мужик, из-под мундира которого выпирало необъятное пузо. Лицо его хранило следы вчерашней попойки, а изо рта несло перегаром, я даже невольно отшатнулся. Квартальный надзиратель.

Он переступил порог, его сапоги зачавкали в липкой луже крови. Мельком глянул на тела, как мясник на туши, и сразу перевел взгляд на то, что ему было понятно, — на разбитое окно и опрокинутую мебель. Картина в его голове сложилась мгновенно — простая, удобная, не требующая лишних умственных усилий.

— Та-а-ак, — протянул он, доставая из кармана засаленную тетрадь. — Грабеж, значит. Со смертоубийством. Что унесли?

Я посмотрел на два трупа, на темное пятно, расползающееся из-под двери комнаты Варвары. Он даже не спросил, кто я.

— Ничего не унесли, — голос прозвучал чужеродно.

— Как это ничего? — квартальный недоверчиво уставился на меня. — А чего ж тогда вломились? Погреться? Ты мне тут не темни, парень. Я на таких делах собаку съел. Говори толком, мне бумагу в Управу подавать.

Бесполезно. Перед ним была задача — заполнить графы в формуляре. Два трупа, разбитое окно — идеальный «висяк», который можно списать на разбой и спокойно положить под сукно. Он не искал правды, искал предлог, чтобы как можно скорее вернуться в теплую караулку, к прерванной партии в штосс и графинчику водки.

— Я не видел их лиц, — отрезал я, отворачиваясь.

Мой холодный тон его, кажется, задел. Он подошел ближе, и вонь перегара стала невыносимой.

— Ты это… не дерзи мне тут. Мастер, говорят… — он обвел взглядом недостроенный зал. — Деньги, видать, водятся. А где деньги, там и воры. Все сходится. Так что рассказывай, как было. А то, может, это ты их сам… того… в пьяной драке? А теперь на разбой списать хочешь?

Он смотрел на меня маленькими, заплывшими жиром глазками, и в них плескалась самодовольная уверенность человека, обладающего крошечной, но абсолютной властью. В эту секунду я его почти возненавидел. Не убийц, ворвавшихся в мой дом, а этого — представителя «закона», который своей тупостью раздражал до печенок.

Я уже открыл рот, чтобы высказать ему все, что думаю о нем и его собачьей работе, когда парадную дверь снова сотряс удар. На этот раз — не пьяный пинок, а три коротких стука костяшкой пальца.

Квартальный вздрогнул и недовольно поплелся к выходу, бормоча проклятия в адрес «непрошеных гостей». Распахнув дверь, он застыл на пороге, его красное лицо начало медленно терять цвет, приобретая сероватый оттенок.

В холл вошли трое.

От них веяло ледяным спокойствием. Двое в строгих, темно-зеленых мундирах без всякого шитья. Их сукно было подогнано безупречно. И двигались они так, будто не ходят, а просачиваются сквозь стены. Третий, шедший чуть впереди, был в штатском — безупречный черный сюртук. Его лицо цвета старого пергамента было совершенно лишено эмоций. Особая канцелярия?

Тот, что в штатском, даже не взглянул на квартального. Его холодные, выцветшие глаза сканировали зал — трупы, разбитое окно, меня. Он будто читал донесение. Старший из военных, высокий, сухощавый капитан с жесткой линией рта, шагнул вперед и остановился перед квартальным, который все еще загораживал проход.

— Капитан Воронцов, — представился офицер. — По высочайшему повелению. Далее этим делом занимаемся мы.

Квартальный что-то промычал, попытался выставить вперед свою засаленную тетрадь, как охранную грамоту.

— Ваши бумаги, — Воронцов даже не опустил взгляда, — можете оставить для отчета вашему начальству. А теперь будьте любезны освободить помещение. Вы мешаете следствию.

Последняя фраза прозвучала как приговор. Квартальный сдулся. Ссутулившись, он боком протиснулся мимо офицера и, не оглядываясь, почти бегом выскочил на улицу, в свой мир пьянства и мелких взяток.

Дверь за ним захлопнулась. Я остался один на один с этими тремя.

— Господин мастер Григорий Пантелеевич, я полагаю? — Воронцов подошел ко мне. — Нам предстоит долгий разговор. Прошу вас рассказать все с самого начала. Без утайки. Малейшая деталь может оказаться важной.

Он говорил, а я смотрел в его глаза и видел там не человека, а функцию. Механизм, запущенный волей Сперанского или, может, самого Государя. И этот механизм сейчас будет препарировать меня.

Я рассказывал. Голос звучал почти отстраненно. Слова сами складывались в сухой, протокольный отчет: шум, спуск по лестнице, тела, плач ребенка, схватка. Когда я дошел до момента с ударом, Воронцов поднял руку.

— Утверждаете, что сломали ему руку обломком доски, будучи безоружным?

— Да.

— Покажите, — приказал он.

Второй офицер подошел и протянул мне ту самую дубовую доску с торчащим из нее ножом. Она была тяжелой. Я встал в позицию. Левая рука держит доску, как щит. Правая — наготове. Я повторил тот самый поворот. Короткое, экономное движение бедром, всем телом, вкладывая вес в конечную точку. Сучок на доске прочертил в воздухе короткую, смертоносную дугу. Я видел, как напряглись лица офицеров. Они мгновенно оценили эффективность и простоту этого приема. В нем не было ничего от фехтовальной стойки или трактирной драки. Это была постая механика.

— Откуда у вас такие познания, господин мастер? — голос Воронцова оставался ровным, но в нем прорезался металл. — Этому не учат в ремесленных училищах.

Я опустил доску.

— Он завяз ножом в доске, капитан. Потерял равновесие. Я просто… повернул доску. Как рычаг. Уперся сучком ему в руку. Остальное сделал его же собственный вес. Я много работаю с механизмами, с передачей усилия. Тело само нашло точку, где нужно давить.

Я не лгал. Я просто перевел язык анатомии XXI века на язык механики века XIX. И этот ответ произвел на них большее впечатление. Я видел это в их взглядах. Уважение? Нет. Подозрение. Они смотрели на меня и не видели жертву нападения. Они видели нечто иное, непредсказуемое.

В этот момент атмосферу допроса разорвал грохот. Парадная дверь распахнулась настежь, и в холл, неся с собой вихрь морозного воздуха, ворвался князь Оболенский. За его спиной маячили двое вооруженных слуг.

Князь был бледен от бешенства. Растрепанные волосы, сорванный набок галстук, горящие глаза. Он увидел тела своих гвардейцев, и его лицо исказилось.

— Кто⁈ — прорычал он. — Кто посмел⁈ Где этот квартальный болван⁈ Почему ничего не делается⁈

Он метался по залу, его рука то и дело ложилась на эфес шпаги. Он был хозяином, пришедшим навести порядок.

— Князь, — голос Воронцова прозвучал тихо, но Оболенский замер на полуслове, словно налетел на невидимую стену. Он медленно обернулся, только сейчас осознав, что он здесь не один.

— Капитан Воронцов, Особая канцелярия, — представился офицер. — Дело находится под высочайшим контролем. Прошу вас, ваше сиятельство, не мешать следствию.

Оболенский знахмурился. Особая канцелярия. Это подействовало на него, как ушат ледяной воды. Его аристократическая спесь мгновенно испарилась. Он столкнулся с силой, которая не подчинялась ни его титулу, ни его связям.

Он перевел растерянный взгляд на меня. В его глазах я прочел целый ураган эмоций: шок, гнев на убийц, но главное — досаду. На меня?

Князь открыл было рот, чтобы что-то сказать, возможно, отдать приказ, но, встретив ничего не выражающий взгляд Воронцова, осекся. Понял, что любое его слово здесь будет неуместным. Сделав над собой видимое усилие, он чуть склонил голову.

— Я… я окажу всяческое содействие, капитан, — процедил он сквозь зубы.

Я вернулся в комнату Варвары. Здесь воздух был другим — тяжелым, пахнущим кровью. Она дышала. Тихо, с едва заметным сипом.

По распоряжению капитана явился штаб-лекарь — пожилой немец с седыми бакенбардами и ловкими руками. От него пахло дорогим табаком. Молча, без лишних слов, он склонился над Варварой, его тонкие пальцы осторожно ощупали края раны, проверили зрачки, пощупали пульс. Я стоял за его спиной, так вцепившись пальцами в ладони, что ногти впились в кожу, и не дышал, следя не за его лицом, а за его руками — за тем, как точно и безжалостно они делают свою работу.

Заметив мою самодельную повязку, он хмыкнул, пробормотав себе под нос что-то по-немецки. Затем достал из своего саквояжа инструменты, сверкнувшие в свете свечи, и принялся за дело. Он промыл рану чем-то едким, от чего даже я поморщился, затем несколькими точными, быстрыми движениями наложил швы и закрыл все это тугой повязкой из чистого полотна.

— Ну-с, молодой человек, — произнес он наконец, выпрямляясь и вытирая руки. Говорил он с сильным немецким акцентом, тщательно выговаривая каждое слово. — Рана глубокая, удар был сильным. Но Господь милостив, кость черепа цела.

Я выдохнул. Но он тут же поднял руку, пресекая мою радость.

— Кровь я остановил. Самое страшное теперь — не рана. Самое страшное — горячка. — Он посмотрел на меня усталыми глазами. — Если в ближайшие три дня она не начнет гореть, если не будет бреда… то, даст Бог, выживет. Сейчас ей нужен абсолютный покой. Прохладный, чистый воздух и холодные компрессы на голову. И никаких цирюльников с их кровопусканиями, упаси вас Господь! Это ее убьет.

Он собрал свои инструменты, коротко кивнул и вышел. Три дня. Семьдесят два часа. Целая вечность.

Я вышел из комнаты. В парадном зале Воронцов уже заканчивал инструктаж. Его люди выносили тела Федота и Гаврилы, завернутые в грубую парусину. Оболенский стоял у окна, отвернувшись.

Капитан подошел ко мне.

— Мы закончили, мастер. Мои люди останутся здесь до утра, для вашей безопасности. А завтра мы продолжим. Есть ли у вас предположения, кто мог желать вашей смерти? Враги? Конкуренты?

Я посмотрел на его бесстрастное лицо. Сказать ему про Дюваля? Про Оболенского? Про свои смутные догадки о том, что охотятся за моими знаниями? Бессмысленно. Для него это будут лишь слова, домыслы. Ему нужны факты, зацепки, имена. А их у меня не было.

— Нет, капитан. У меня нет врагов, которых я бы знал в лицо.

— Что ж. Тогда мы будем их искать, — он кивнул. — И еще одно. Ваши бумаги… те, что из Гатчины… Они в сохранности?

— Да. В моей лаборатории, под замком.

— Хорошо. За ними прибудет специальный курьер.

С этими словами он развернулся и вышел, оставив в зале двух своих офицеров, которые тут же заняли посты у входа и у лестницы, превратив мой дом в настоящий охраняемый объект. Их присутствие не успокаивало.

Теперь понятно откуда они так бысто явились — это те самые люди, которых еще Прошка заметил. Их задача — обеспечить сохранность государственного проекта. Сохранность меня, как носителя этого проекта. Они — стражи машины, а не люди. Искать тех, кто убил Федота и Гаврилу, кто чуть не убил Варвару, придется мне самому.

Оболенский тоже не задержался. Ушел, сухо мотая головой.

Я поднялся наверх, в свою лабораторию. Дверь была приоткрыта. Внутри, в самом темном углу, свернувшись на охапке стружки, спала Катенька. Она всхлипывала во сне. А рядом с ней, не смыкая глаз, сидел Прошка. Он выглядел старше на десять лет. При моем появлении он вскочил.

— Барин…

— Тише. Пусть спит.

Мы вышли в коридор, прикрыв за собой дверь. Я опустился на ступеньку лестницы. Мальчишка присел рядом.

— Как она? — прошептал он, кивая вниз.

— Будет жить. Если Бог даст.

Мы помолчали. Звуки города уже просачивались в дом — далекий скрип телеги, первый крик петуха. Начинался новый день.

— Прохор, — я повернулся к нему. — Мне нужна твоя помощь.

Он поднял на меня свои красные от бессонницы глаза.

— Все, что прикажете, Григорий Пантелеич.

Я достал из кармана несколько серебряных рублей.

— Это тебе. На расходы. Слушай внимательно. — Я понизил голос до шепота. — Я сломал одному из них руку. Правую. Локоть. Это особая травма. Рано или поздно ему понадобится лекарь. Мне нужен список всех костоправов, цирюльников и знахарок в городе, к которым за последние сутки обращался человек с такой бедой. Особенно в бедных кварталах, на Песках, за Лиговкой — там, где не задают лишних вопросов.

Я пытался вбить в него всю важность этого дела.

— Слушай в кабаках, в банях, у больниц. Везде, где люди чешут языками. Ищи тех, кто слышал о «мокром деле» на Невском. Кто-то что-то видел. Кто-то что-то слышал. Рубль — на еду и разговоры. Остальное — плата за молчание. Если кто спросит, чей ты, — молчи, как могила. Твоя жизнь теперь стоит меньше, чем эти монеты. Будь тенью. Можешь нанять мальчишек-беспризорников, пусть поработают. Понял?

Эта ночь изменила и его.

— Все пронюхаю, барин, — выдохнул он. — Не сомневайтесь.

Он взял деньги, сунул их за пазуху и, не оглядываясь, скользнул вниз по лестнице. Через мгновение я услышал, как тихо скрипнула задняя дверь, ведущая во двор. Он ушел.

Я не мог просто сидеть и ждать. Нужно было что-то делать, что-то строить, подчинять себе материю, чтобы не сойти с ума от мысли, что я не могу подчинить себе судьбу. Заглянув в комнату, убедился, что Катя спит.

Вернувшись в лабораторию, я сел за свой верстак. Чертеж. План. Система. Это был единственный мир, где я снова становился хозяином. Руки сами потянулись к инструментам, к чертежам. Я строил ловушку.

Взгляд упал на катушку тончайшей клавесинной струны, которую я купил для экспериментов. Прочная. Почти невидимая в полумраке. Пальцы сами потянулись к угольку. На чистом листе бумаги, рядом с чертежом гильоширной машины, начали появляться другие линии. Схемы. Рычаги, блоки, пружины.

Эта крепость больше не будет картонной. Этот дом научится кричать и кусаться.

Я перестал различать дни. Было только два состояния: тупое, вязкое бодрствование у постели Варвары, где время измерялось сменой холодных компрессов и тихим шелестом ее дыхания, и обжигающая, ясная лихорадка в лаборатории, где оно сжималось до секунд между ударами молотка. Мир раскололся надвое, и обе его части были адом — одна была адом беспомощности, другая — адом ярости.

На третий день лекарь, осмотрев Варвару, удовлетворенно хмыкнул и сказал, что «самое страшное позади». Но я видел темные круги у нее под глазами, видел, как вздрагивают ее ресницы во сне. Тело заживало. Вроде.

Беспомощность у ее постели я компенсировал лихорадочной деятельностью у верстака. Проект гильоширной машины был безжалостно сметен со стола. На его месте раскинулись другие чертежи. Мрачные. Зубастые. Без капли изящества. Я ушел в них, как монах в келью. Каждая линия, выведенная угольком, была молитвой

Первым делом — стилет. Взяв кусок лучшей шведской пружинной стали, я часами ковал его в горне. В этом процессе было что-то первобытное: огонь, металл, ритмичные удары молота, выбивающие из раскаленной заготовки не только шлак, но и мою собственную ярость. Затем, сменив молот на напильник, я начал выводить форму. Не нож. Именно стилет. Тонкий, трехгранный клинок, созданный не резать, а колоть. Оружие последнего шанса.

Затем началась микромеханика. Я разобрал свой тяжелый циркуль — верный инструмент, который был со мной с первых дней. Работая с точностью часовщика, я встроил в его полую ножку сложный пружинный механизм. Легкое нажатие на неприметную кнопку, замаскированную под регулировочный винт, — и из ножки, как жало змеи, на пружине вылетало тонкое, вороненое лезвие. Бесшумно. Мгновенно. Когда я собрал циркуль, он ничем не отличался от прежнего. Но теперь это был волк в овечьей шкуре. Я положил его в карман сюртука.

Дальше — «нервная система дома». На бумаге рождалась сложная, многоуровневая система сигнализации. Протянуть струны от клавесина вдоль окон и дверей было лишь первым шагом. Главная хитрость крылась в спусковом механизме. Я спроектировал систему из подпружиненных рычагов, где тончайшая проволока удерживала рычаг во взведенном состоянии. Малейшее натяжение или обрыв — и рычаг срывался, с силой ударяя по спусковому крючку старого часового механизма с боем. Ночью он будет приводить в действие оглушительный трезвон, усиленный большим медным тазом в качестве резонатора. Днем — тот же спусковой механизм будет соединен с маленьким серебряным колокольчиком в моей лаборатории. Тихий сигнал, что кто-то пересек периметр.

А у того самого разбитого окна в зале я спроектировал ловушку. Там падающий груз был соединен с рычагом, удерживающим небольшой бочонок, подвешенный под потолком. Внутри — густая, липкая смесь из дегтя и сажи. Не убьет. Но остановит, ослепит. И оставит метку.

Прошка вваливался в дом уже затемно. Каждый вечер он выкладывал передо мной свою пустую добычу — обрывки слухов, тупиковые версии, пьяную болтовню. Город молчал. Ни один лекарь не признавался, что лечил человека со сломанным локтем.

На четвертый день после нападения, когда я как раз заканчивал сборку первого спускового механизма, внизу раздались голоса. Услышав спокойный голос Варвары Павловны, я выдохнул. Она уже вставала, передвигалась по дому, опираясь на палку. Ее лицо было осунувшимся, но взгляд был прежним. Прямым, ясным, не терпящим возражений. Она вернулась.

Я спустился вниз. В холле, в окружении моих мастеров, стоявших с понурыми лицами, она отчитывала подрядчика.

— … и пока последняя щель в крыше не будет заделана, вы не получите ни копейки. И не смотрите на меня так. Можете жаловаться хоть самому Государю.

Она была великолепна.

Пока она командовала, я отозвал Илью, своего лучшего полировщика.

— Илья, бросай все. У меня к тебе особое поручение.

Я привел его в свою лабораторию, показал чертежи стилета и спусковых механизмов. Он смотрел на них, нахмурив брови. Он не был дураком. Он прекрасно понимал, что это не детали для станков.

— Илья, ты служил. Знаешь, что такое настоящее железо, а не безделушки, — сказал я, глядя ему в глаза. — Мне нужны руки. Надежные.

Он ничего не спросил. Просто кивнул.

— Будет сделано, Григорий Пантелеич.

Я отдал ему чертежи. Я нарушил свое главное правило — делать все самому. Но я больше не мог. Мне нужны были руки.

В тот вечер, когда я сидел у кровати Варвары, проверяя ее повязку, она вдруг заговорила.

— Вы не должны были… рисковать всем ради нас. Теперь они придут снова. Из-за вас.

Я промолчал, поправляя ей подушку.

— Они пришли не из-за вас, — сказал я наконец, не глядя на нее. — Они пришли за мной. А вы просто оказались на пути.

Она повернула голову и посмотрела на меня своими огромными, серьезными глазами.

— Спасибо, — прошептала она.

Я не нашел, что ответить. Просто махнул гривой и вышел из комнаты.

Вернувшись в лабораторию, я снова сел за верстак

Дверь в мою контору распахнулась без стука. В комнату вошел Оболенский, неся с собой запах дорогих сигар. Он был без пудры, и его кожа казалась серой и пергаментной. Уголки губ были опущены, а во взгляде плескалась усталость. Бойня в моем доме оставила шрам и на его репутации.

Он молча прошел к столу и тяжело опустился в кресло. Я отложил чертежи.

— Ничего, — бросил он, глядя в стену. — Пусто. Твой капитан Воронцов и его ищейки перерыли весь город. Нашли двух пьяных дезертиров с похожим ножом и после недели допросов отпустили. Они ищут призраков. Убийцы словно в воздухе растворились.

Он достал из кармана золотой портсигар, щелкнул крышкой, но, не взяв папиросы, захлопнул его и бросил на стол.

— Моих людей похоронили вчера. Тихо. Без почестей. Это удар по мне, Григорий. Плевок в лицо. Они думают, что я не смогу защитить даже тех, кто носит мою ливрею.

Он поднял на меня тяжелый взгляд.

— Я пришлю еще двоих. Лучших. Они будут жить здесь, в доме. Станут твоей тенью.

Я дождался, пока он выговорится, и только потом, глядя ему прямо в глаза, едва заметно повел головой из стороны в сторону.

— Нет.

Он удивленно вскинул бровь.

— Ты в своем уме? После того, что случилось?

— Вполне. Ваши люди — гвардейцы. Прекрасные солдаты. Они умеют стоять на посту и умирать с честью. Я видел. — Я сделал паузу. — Но мне нужны глаза во дворе и на улице. Уши в трактирах. Мне нужны волки, а не парадные псы. Люди, которые сольются с толпой и будут верны мне, а своему полковому командиру.

Оболенский застыл.

— Ты… — он начал было, но осекся.

Я знал, что он хотел сказать. Что я неблагодарный щенок. Но он не сказал. Скривив губы в горькой усмешке, он откинулся на спинку кресла. Он уступил. Но он не был бы Оболенским, если бы не попытался превратить свое поражение в новый ход.

— Что ж… воля твоя, — процедил он. — Хочешь играть в свои игры — играй. Но где ты, мастер, найдешь таких… волков?

Он смотрел на меня с циничным любопытством.

— Я думал спросить у вас совета, ваше сиятельство. Вы знаете этот город лучше меня.

Лесть была грубой, зато она сработала. Уголки его губ дрогнули. Он снова был в роли наставника.

— Ищи в трактирах у Измайловских казарм, — сказал он, входя в роль. — Там прозябают десятки отставных унтеров и вахмистров. Герои былых сражений. Люди, которые двадцать пять лет своей жизни отдали Империи, а взамен получили дырку от бублика. Они истосковались по делу. По командиру, который будет их уважать. — Он сделал паузу. — За верность, горячую похлебку и пару рублей в месяц, они тебе любую глотку перегрызут. Только выбирай тех, кто еще не совсем спился. Смотри в глаза. Если ясные и не бегают — значит, человек еще не конченый.

Он встал, давая понять, что аудиенция окончена.

— Что ж, дерзай, набирай свою личную гвардию, — бросил он уже у двери. — Только смотри, чтобы эти твои «волки» не перегрызли глотку сперва тебе самому.

Дверь за ним захлопнулась.

На следующий день, оставив Варвару и Катю под присмотром Ильи и Степана, я отправился на охоту. Я сменил свой добротный сюртук на простую куртку из грубого сукна и вышел из дома через заднюю дверь.

Трактир «Старый гренадер» был именно таким, каким я его себе представлял. В нем стояла вонь дешевой водки, въедливого дыма махорки и чего-то еще — застарелого пота и прокисших щей. За грубыми столами сидели тени прошлого.

Я сел в углу, заказал кружку пива и стал ждать. Прошел час, другой. Я уже начал думать, что совет Оболенского был злой шуткой.

И тут я заметил любопытного персонажа. Он сидел один, спиной к стене — привычка солдата. Седой, подтянутый, с прямой, как палка, спиной. На щеке — старый, белый шрам от сабельного удара. Он не пил водку. Перед ним стояла кружка кваса, и он медленно, с достоинством, ел кусок черного хлеба с солью. Но главное — глаза. Спокойные, ясные, чуть усталые. Взгляд человека, который видел слишком много, чтобы суетиться.

Я подошел к его столу.

— Разрешите присесть?

Он медленно поднял на меня глаза. Оценил мою простую одежду, руки в мозолях. Не признал во мне барина.

— Садись, коли места другого нет.

Я сел напротив.

— Вы под Аустерлицем были.

— Был, — коротко ответил он.

— Мне нужны люди, — сказал я прямо. — Люди, которые умеют не только пить водку.

Он отложил хлеб и посмотрел на меня в упор.

— Что за работа?

— Охранять дом. И людей в нем. Работа опасная. Неделю назад двоих моих зарезали.

Он молчал, но я видел, как в его глазах что-то изменилось. Появился интерес.

— Плата — пять рублей в месяц каждому. Полный пансион: кров, еда, обмундирование. И сто рублей подъемных на семью. Но главное — дело. Настоящее дело.

Пять рублей. Для него это было состояние. Но он даже бровью не повел.

— Сколько людей нужно?

— Четверо. Включая вас. Вы будете старшим.

Он снова замолчал, обдумывая. Затем кивнул.

— Приходи завтра к полудню. Я соберу тех, за кого можно поручиться.

На следующий день я ждал его у трактира. Он появился ровно в полдень. За его спиной стояли трое.

— Вот, хозяин. Как договаривались, — пробасил Ефимыч. — Семен, бывший гренадер. Лука, егерь. Игнат, из улан. Все прошли огонь и воду. За каждого головой ручаюсь.

Я смотрел на них. Огромный, бородатый Семен, похожий на медведя, но с на удивление добрыми, чуть грустными глазами. Сухой, жилистый Лука с привычкой постоянно оглядываться. И совсем молодой парень Игнат, с лицом ангела и рваным шрамом через всю бровь, теребивший в руках старую пулю на шнурке. Это были не наемники. Это были осколки великой армии, выброшенные на берег.

— Добро пожаловать домой, — сказал я.

В этот момент я окончательно понял, что моя жизнь изменилась. Проекты, заказы, слава — все это отошло на второй план. Я принял на себя ответственность за жизни других людей. Теперь главной задачей было создание крепости, способной защитить тех немногих, кто стал моей семьей: раненую Варвару, напуганную Катю, верного Прошку. И этих четверых, которые смотрели на меня с надеждой.

Инженер-ювелир умер в ту ночь, когда в мой дом вошли убийцы. На его месте родился инженер-фортификатор. Война за выживание началась по-настоящему.

Глава 2

Интерлюдия.

Декабрь 1807 года

Пламя свечи в бронзовом канделябре стояло ровным столбиком. Его неподвижность лишь подчеркивала застывшее напряжение в кабинете. За окном выла декабрьская вьюга, однако сюда, в промороженную тишину Зимнего дворца, долетал только ее призрачный вой.

Отложив перо, император Александр Павлович потер переносицу, пытаясь согнать тупую боль, что гнездилась за глазами еще со времен Тильзита. Наконец он поднял глаза на единственного человека в комнате.

У края массивного стола из карельской березы стоял Михаил Михайлович Сперанский. Сухой, подтянутый, в безупречном черном сюртуке, он сам походил на точный часовой механизм, в котором нет ни одной лишней детали. Его лишенный всяких эмоций голос был единственным звуком в кабинете, не считая треска поленьев в камине.

— Государь, по делу мастера Григория с Невского. Новости неутешительные.

Александр медленно свел пальцы в замок. Отчет капитана Воронцова из Особой канцелярии лежал перед ним, однако он предпочитал слушать выжимку от Сперанского. Государственный секретарь умел отделять зерна от плевел, преподнося суть дела с точностью аптекаря, взвешивающего снадобье, да и сам Сперанский виделся не раз с Григорием.

— Ночью на третье число на его дом было совершено нападение, — продолжил Сперанский. — Двое сторожей, предоставленных князем Оболенским, убиты. Управляющая получила удар по голове, но, по донесению лекаря, останется жива. Шли, несомненно, за мастером.

Император чуть склонил голову. Семнадцатилетний мальчишка, а вокруг него уже столько крови… Что за чертовщина творится в его столице?

— Сам мастер, — Сперанский будто прочел его мысли, — уцелел. И более того, умудрился в схватке нанести тяжкое увечье одному из нападавших. Скорее всего перелом локтя. Это и вынудило второго уносить раненого, что, по сути, и спасло юношу.

Александр промолчал. Юнец, выросший в грязи, калечит ночного убийцу. С самого начала этот Григорий был явлением странным, из ряда вон выходящим.

— Что известно о нападавших? — тихо спросил Александр.

— Ничего, государь. И в этом главная препона. По донесению капитана Воронцова, действовали нездешние: бесшумно, споро, без малейшего интереса к наживе. Это не тати. Весь столичный воровской мир, от карманников до душегубов, у нас наперечет, и никто бы не посмел учинить такое в доме, привлекшем внимание Двора. Подобная дерзость стала бы для них концом.

Сперанский сделал короткую паузу.

— Мы имеем дело с людьми бывалыми. Скорее всего, пришлыми. Они уже покинули столицу, и сыскать их теперь — что ветра в поле ловить.

«Бывалые». Слово ему не нравилось. Против кого? Против ювелира? Александр провел пальцами по гладкому дереву столешницы. Нелепица. Им нужен не ювелир.

— Англичане? Французы? — бросил он в пустоту.

Сперанский едва заметно качнул головой.

— Сомнительно, ваше величество. При всех наших нынешних затруднениях, ни одна держава не стала бы затевать столь шумное дело ради одного ремесленника, пусть и самого искусного. О подлинной важности его работы для казны… о деле защиты ассигнаций… ведает не более пяти человек во всей Империи. Чтобы слух прошел — немыслимо. Стало быть, у нас нет ни единой нити, которая вела бы за границу.

Был слышен треск полена в камине да сухое шелестение бумаги под рукой Сперанского. Тупик. Самое ненавистное для правителя слово, означавшее бессилие.

Выдержав паузу, Сперанский заговорил снова, его голос стал чуть ниже, словно он предлагал некий политический ход.

— Однако, государь, есть одна догадка, весьма удобная для дознания. И для того, чтобы отвести праздные толки.

Подняв бровь, Александр пригласил его продолжать.

— Убитые — люди князя Оболенского. Сам князь, как вам известно, человек крутой и азартный, имеет множество связей и не меньшее число недругов. Вполне можно подать дело так, будто нападение метило в него. Попытка уронить его честь, показать слабость. А мастер Григорий, его выдвиженец, стал лишь случайной жертвой в чужой игре.

Император нахмурился. Эта версия была очевидной ложью, ширмой для укрытия государственного интереса. Она уводила сыск от истинной причины — от самого Григория и его знаний, — но в то же время была здравой и не требовала огласки тайных дел.

— Хорошо, Михаил Михайлович, — медленно произнес он. — Пусть Воронцов ведет дознание в эту сторону. Громко. Пусть перетряхнет всех должников и неприятелей Оболенского. Князь будет недоволен, зато это поумерит его пыл. Главное, чтобы наше внимание к Григорию осталось в тени.

Сперанский поклонился. Первую, самую явную угрозу удалось облечь в приемлемую для света форму, однако настоящая беда никуда не делась. По его столице разгуливала неведомая сила.

Поднявшись из-за стола, Александр прошелся по кабинету и замер у камина, глядя на пляшущие языки огня. Внутри заворочалась досада. Провал. Два трупа у порога дома, который, по идее, находился под пристальным, хоть и незримым, надзором. Это ставило под удар весь замысел, опоре ослабевшей казны Империи.

— Под Аустерлицем я потерял честь армии, Михаил Михайлович, — глухо произнес император, не оборачиваясь. — А теперь теряю людей в собственной столице из-за мальчишки-умельца. Потому что мы с вами понадеялись на людей спесивого князя.

Слова были несправедливы, и оба это понимали. Оболенский был лишь удобной фигурой, однако гнев требовал выхода.

Уловив перемену в настроении государя, Сперанский кашлянул — сухой, корректный звук, вернувший разговор на землю. Из папки он извлек еще один лист.

— Есть еще одно обстоятельство, ваше величество. Весьма занятное. По вашему указанию, вся переписка мастера Григория просматривается. Неделю назад он отправил письмо в Нижний Новгород. Ивану Петровичу Кулибину.

Александр медленно обернулся. Кулибин. Имя, отзывавшееся в нем давней досадой. Гениальный механик, чьими затеями восхищалась еще его бабка. Он пытался вернуть старика ко двору, сулил ему и деньги, и почести, но Кулибин, обиженный прошлым невниманием, упорно отмалчивался в своем нижегородском уединении.

— И что же он ему пишет? Просит совета, как лучше камни гранить?

— Не совсем, государь. — В голосе Сперанского впервые промелькнуло замешательство. — Под видом учтивого вопроса о движении он излагает самые причудливые механические фантазии. О «самобеглой коляске», что движется без лошадей. И прилагает весьма замысловатые чертежи. Нечто, именуемое им «огненным сердцем», где сила рождается от горения паров вина или угольной пыли. Сущий бред, на первый взгляд.

Подойдя к столу, император взял лист с выписками. Строчки, переписанные рукой канцеляриста, описывали нечто невообразимое, однако за этой фантастической оболочкой проступала едва уловимая им логика. Сам не чуждый наукам, Александр не понимал и десятой доли изложенного, но нутром ощущал, что это не пустые мечтания.

— Этот язык поймет только Кулибин, — тихо сказал император, и на его лице промелькнула увлеченность. — Это приманка. Один чудак пишет другому. Возможно, этот мальчишка сумеет сделать то, что не удалось мне. Выманит старого лиса из норы.

Александр вернул бумагу Сперанскому.

— Возьмите это под строжайший надзор. Вся их переписка должна ложиться мне на стол немедля. Никаких препятствий. Напротив, всяческое содействие. Если понадобится, отправляйте письма императорскими гонцами. Если мы вернем Империи Кулибина… это будет великое дело.

Но увлеченность тут же сменилась жесткой складкой у губ.

— Все это возможно, лишь если сам мастер доживет до ответа, государь, — словно прочитав его мысли, произнес Сперанский. — Его нынешнее жилище — не укрытие, а западня. Дом на Невском, в окружении десятка темных дворов и переулков, устеречь невозможно.

Александр снова нахмурился. Сперанский был прав.

— Мои люди доносят, — продолжил тот, — что незадолго до нападения Григорий присматривался к другому месту. К особняку. Тому, что числится за супругой Давыдова.

— За женой Александра? — удивился император, вспомнив молодого офицера и отчаянную голову. — Что там за история с этим домом?

— Давыдова втайне от мужа хочет продать его и купить лучше. Наши люди полагают, что мастер хотел его выкупить. Место выбрано с поразительной сметкой.

Развернув перед императором план той части города, Сперанский указал на нужный дом. Император махнул рукой, усаживая Сперанского, что считалось высочайшим дозволением. Сперанский всегда с пиететом к этому относился.

— Взгляните сами. Особняк стоит отдельно, обнесен высокой каменной оградой. Всего двое ворот, которые легко держать на запоре. С тыла — Нева, что отсекает всякий доступ с той стороны.

Александр смотрел на план, и в голове само собой выбилось слово: «цитадель». Однако у этого плана был один изъян.

— По тем же сведениям, дело не сладилось. Молодая хозяйка, Аглая Антоновна, наотрез отказалась продавать свое гнездо. Полагаю, не сошлись в цене. А может, еще что.

Император смотрел на карту, но видел уже не схему улиц. Упрямство, даже самое очаровательное, не должно стоять на пути интересов государства. Особенно когда в руках есть чем утешить и строптивую хозяйку, и ее удалого супруга, который давно засиделся в своем чине.

Александр встал, Сперанский подскочил. Отойдя от стола, император подошел к окну. За двойными рамами бушевала непроглядная темень, из которой на него глядело лишь собственное смутное, призрачное отражение. И в этой черноте стекла решение пришло само. Когда он обернулся к Сперанскому, он уже знал выход.

— Давыдов… — задумчиво начал он. — Тот самый?

— Он, ваше величество, — подтвердил Сперанский. — Отчаянная голова. Предан вам безмерно.

— Отчаянным головам нужно признание, Михаил Михайлович. Иначе они ищут славы не там, где должно. Давно он засиделся в своем чине. Подготовьте представление о награждении его. И подыщите ему место в столице. Хватит ему прозябать в армейских. Жена будет довольна.

Сперанский молча склонил голову. Перевод в гвардию — знак высочайшей милости.

— Что до самой Аглаи Антоновны… — на губах Александра мелькнула легкая, почти невесомая улыбка. — Передайте ей, что я буду рад видеть ее на ближайшем балу у Кочубеев. Я сам поговорю с ней. Объясню, сколь важен для Отечества ее вклад. Мысль о том, что ее дом послужит нуждам человека, который нужен государству, непременно утешит ее. Разумеется, казна щедро возместит эту уступку.

Щедрая цена, подкрепленная монаршей волей и внезапной милостью к супругу, — этого будет более чем достаточно. Легкий нажим, отеческая забота, намек на то, что такие услуги не забываются… Она согласится — у нее не будет иного выбора.

— Дело о покупке оформите как частное, — добавил он. — Пусть все выглядит так, будто мастер Григорий сам договорился с хозяйкой. Никаких упоминаний казны. Чем меньше толков, тем лучше.

Вопрос с крепостью был решен. Оставалось разобраться с ее стражей.

Словно ожидая этого, Сперанский перешел к последнему пункту.

— Есть еще одно, государь. Касательно личной охраны мастера. Не дожидаясь нашей помощи, он проявил удивительную прыть: самолично нанял себе в услужение четырех отставных солдат. Люди битые, не робкого десятка.

— Что ж, похвально, — заметил Александр. — Он учится. Быстро учится.

— Слишком быстро, — тихо поправил Сперанский. — Князь Оболенский, разумеется, тут же попытался пристроить к этой четверке своего человека, дабы иметь уши и глаза в доме.

— И что же? — с иронией спросил Александр.

— Приключилось несчастье, ваше величество. Весьма досадное, — без тени улыбки ответил Сперанский. — Этот человек свалился в трактире, сломал ногу. Полагаю, лечение будет долгим.

Император и его статс-секретарь обменялись понимающими взглядами.

— Так что одно место оказалось свободным, — продолжил Сперанский. — И мы позаботились, чтобы в нужное время оказался человек с безупречной службой.

Александр медленно кивнул. Изящно. Мальчишка-гений, уверенный, что сам вершит свою судьбу, в действительности лишь подбирал фигуры, расставленные на доске чужой рукой. Он сам впустил в свою крепость лазутчика.

— Этот человек… надежен? — спросил император, хотя уже знал ответ.

— Он обязан нам не только свободой, но и жизнью своей дочери, государь. Будет предан, как пес.

Когда огонь в камине угас и тени в углах кабинета сгустились, вьюга за окном уступила место морозной, звенящей тишине. Александр откинулся в высоком кресле, подперев подбородок рукой. Все рычаги были приведены в движение, невидимые нити натянуты, но за всей этой механикой власти таился главный вопрос.

— А что он за человек, этот Григорий? — Голос императора звучал устало. — Оставьте донесения. Мне нужно ваше мнение.

На мгновение задумавшись, Сперанский подобрал слова с точностью часовщика, собирающего сложный механизм. Он смотрел не на императора, а куда-то в пространство, словно читал невидимый отчет, составленный разумом.

— Он — причуда природы, государь. В нем странный разлад. Ум его зрел и проницателен, как у умудренного мужа, тогда как повадки и горячность — как у необузданного юнца. Он видит не только колесо, но и всю карету целиком, прежде чем она построена. Но при этом дичится людей, резок, никому не верит. Вокруг него есть слуги, подчиненные, но нет ни единого человека, кому бы он открыл душу. Он один. И в этом одиночестве его главная слабость.

Один. Самый опасный и самый уязвимый тип людей. Ими трудно управлять, зато их легко сломать.

— Такой человек, — голос Сперанского стал еще тише, почти доверительным, — нуждается в опоре, дабы его талант служил нам долго и без сбоев. Первое — ему надобен собеседник.

— Собеседник? — иронично переспросил император. — Вы предлагаете подыскать ему товарища для ученых бесед?

— Именно так, ваше величество. Человека, способного говорить с ним на одном языке. Кого-то достаточно образованного, чтобы понимать его замыслы, поддерживать его, стать для него отдушиной. Человека, которому он сможет доверять. И который, разумеется, будет докладывать нам о его истинных настроениях и мыслях. Это надежнее любого соглядатая.

Император промолчал, оценивая идею. Тонко. Внедрить в его жизнь исповедника, которому гений добровольно выложит все свои тайны.

— А второе? — спросил он.

Сперанский аккуратно поправил стопку бумаг, словно этот жест помогал ему облечь в слова щекотливую материю.

— Второе, государь… касается его естества. В нем кипит молодая кровь. Эти страсти, если не дать им разумного выхода, могут затуманить ум, толкнуть на безрассудства или ввергнуть в черную тоску. Что повредит делу.

Он поднял на императора свои бесцветные глаза, в которых не было ни стыда, ни смущения.

— Возможно, стоит подыскать для него… приятельницу. Из тех девиц, что умеют не только тело утешить, но и беседу поддержать. Тактичную, умную, которая сможет скрасить его одиночество. И, само собой, поделиться с нами своими наблюдениями.

На мгновение Александр застыл. Брезгливость, мелькнувшая на его лице, тут же сменилась циничным весельем, и он тихо рассмеялся — негромко, с отчетливым лязгом стали в голосе.

— Право слово, Михаил Михайлович, — произнес он, отсмеявшись. — Слушаю вас и думаю, что мы не гения на службу Империи определяем, а породистого орловского жеребца к случке готовим. Чтобы кровь дурная в голову не била и в работе был спокоен.

Сперанский не дрогнул, не изменился в лице, принимая слова императора как одобрение прагматичности своего подхода. Для него человек, даже гений, был ресурсом — инструментом, который нужно правильно настроить и грамотно использовать во благо государства.

Император снова повернулся к темному окну. Да, именно так. Найти «друга» для контроля над душой. Подослать женщину для власти над телом. Окружить заботой, что на деле станет самой надежной тюрьмой. Именно так надо гранить гениев. Вон, Кулибина не удержали. А ведь могли бы.

— Ищите, — бросил он, не оборачиваясь. — Ищите ему и собеседника, и… приятельницу. Без спешки. Сперва пусть обживется в своей новой крепости. Пусть поверит, что он в полной безопасности.

Глава 3

Декабрьский холод въедался под кожу, превращая недостроенный зал в ледяной склеп. Я лежал на брюхе, прижимаясь щекой к шершавым половицам. Синие непослушные пальцы, пытались закрепить кронштейн для направляющего блока. Металл обжигал кожу, каждый поворот отвертки отзывался болью в застывших суставах. Изо рта вырывался пар, оседая инеем на дереве. В такие моменты я ненавидел этот век, его примитивные инструменты и эту проклятую, бесконечную зиму. Но эта ненависть была хорошим топливом. Она согревала.

— Ефимыч, подсоби, — просипел я, не в силах в одиночку натянуть тонкую клавесинную струну.

Из полумрака выросла тень. Мой комендант присел рядом на корточки. Он не задавал вопросов. С того дня, как я нанял его, он наблюдал, как я превращаю дом в хитроумную ловушку. В его взгляде читалась солдатская прямота: он не понимал и половины моих затей, но видел в них смысл, эдакую систему. А все, что имело систему, заслуживало уважения.

— Погоди, барин, — пробасил он. — Пальцы-то себе отморозишь.

Он протянул мне перчатки без пальцев. Простая, бесценная в этом холоде вещь. Я с благодарностью натянул их. Мы работали в молчании. Был слышен только скрип ворота, которым мы натягивали струну. Она звенела, как живой нерв, протянутый вдоль стен этого дома.

Простая растяжка у окна — детские игры. Я готовил нечто иное. Я учил этот дом дышать со мной в унисон. Его половицы станут моими ушами, его стены — кожей, которая почувствует чужое прикосновение.

— Теперь сюда, — скомандовал я, указывая на разобранный участок пола у подножия лестницы.

Там, между могучими балками перекрытия, я заканчивал монтаж своего главного сюрприза. Хитросплетение рычагов из вороненой стали, маленьких противовесов и одной-единственной пружины, которую я трижды переделывал, пока она не перестала заедать от загустевшего на морозе сала. Когда я уложил последнюю половицу на место, пол выглядел совершенно обычно. Но я знал, что он лжет. Теперь это была нажимная плита. Чувствительная, как весы аптекаря.

— Если они перережут струну, Ефимыч, — объяснял я, разминая затекшие пальцы, — их выдаст пол. У любой крепости должен быть тайный ход. У нашей — будет второй голос.

Старый солдат ничего не ответил, только задумчиво потер шрам на щеке. Мои слова, похоже, легли на его богатый боевой опыт.

Вся неделя превратилась в адский марафон. Я почти не спал, питаясь кое-как и поддерживая себя горячим сбитнем, который заставляла пить Варвара. Моя лаборатория превратилась в мозг крепости. На отполированной до блеска дубовой панели я монтировал ряды латунных рычажков. Каждый — произведение микромеханики. Я вытачивал их ночами, согнувшись над верстаком при свете сальной свечи, и каждый заусенец, каждая сотая доля миллиметра несоответствия отправляли деталь в утиль. Боль в спине стала моим постоянным спутником.

Над каждым рычажком я закрепил тонкую стеклянную трубку. Внутри, как драгоценность, покоился маленький свинцовый шарик, на котором я лично выгравировал номер. Это была панель управления. № 1 — парадный вход, где убили Федота. № 3 — окно в зале, через которое они ушли. № 7 — черный ход, где теперь спал на посту огромный Семен.

— И как эта штуковина нам поможет? — спросил Илья, мой самый толковый подмастерье. Он с суеверным трепетом смотрел на ряды блестящих рычажков и шариков.

— Она подарит нам время, Илья. Бесценное время, — я указал на медный лоток под панелью. — Когда враг коснется струны или наступит на плиту, один из этих шариков с тихим звоном упадет сюда. Мы не будем гадать, где они. Мы будем знать. И у нас будет десять секунд, пока они еще думают, что их никто не слышит.

Десять секунд. Я отмерил их с помощью старого анкерного механизма, который доводил до ума двое суток. Десять ударов часового сердца, прежде чем дом закричит. И этот крик должен был разбудить, вывернуть душу, парализовать волю, заставить пожалеть о том, что ты вообще родился на свет. В подвале, на специально построенном помосте, ждал своего часа огромный медный таз, больше похожий на церковный колокол. Над ним, на волоске спускового механизма, висела пятипудовая гиря. Мой «Крик Дома».

Вечером, когда петербургский мрак окончательно поглотил город, я собрал свою маленькую армию. Ефимыч, Семен, Лука и Игнат. Четыре осколка великой армии, нашедшие приют в моем странном доме.

— Учения, — коротко бросил я. — Лука. Ты — ночной тать. Задача — проникнуть в дом. Тихо. Через любое место. Если система не сработает, и ты дотронешься до меня, — ведро водки твое, и я признаю себя болваном. Если дом тебя поймает… водка все равно наша.

Лицо Луки, бывшего егеря, человека-тени, озарилось азартной улыбкой. Он привык считать себя лучшим. Вызов принят. Он просто исчез, шагнув за порог в чернильную темень двора.

Мы ждали. Время превратилось в холодный кисель. В зале было темно, тусклый свет от фонаря на улице еле пробивался сквозь заиндевевшее стекло. Я стоял наверху, у своей панели, и чувствовал, как напряжение заставляет кровь стучать в висках. Семен замер у лестницы, превратившись в глыбу мышц. Игнат положил ладонь на эфес сабли.

И вдруг… тихий, почти музыкальный «дзынь!».

Я увидел, как в лоток скатился шарик с цифрой «4». Окно в каретном сарае. Самое темное, самое неочевидное место. Ефимыч, стоявший внизу, даже не обернулся. Он просто поднял два пальца, и Семен с Игнатом без единого звука скользнули в сторону двора. Это радовало глаз, они двигались, как волки, загоняющие зверя.

Я начал считать про себя. Один… два… три… Лука, наверное, уже на подоконнике. Опытный, осторожный, прислушивается к каждому шороху. Семь… восемь… Он уже внутри. Уверен в своей победе. Девять… Десять.

Дом закричал.

Это была физическая атака. Низкий, вибрирующий гул, который начался где-то в преисподней, под ногами, прошел сквозь каменные плиты пола, ударил в грудь, заставив сердце споткнуться, и взорвался в голове, вытесняя все мысли. Стекла в рамах задрожали мелкой дрожью. Воздух стал плотным, его было больно вдыхать.

Через мгновение дверь распахнулась, и в зал ввалили Семен и Игнат. Между ними, как мешок, висел Лука. Он был цел, ни царапины, но лицо его было белым как полотно. Он смотрел в одну точку и часто мотал головой, пытаясь вытряхнуть из ушей этот инфернальный вой. Нужно подумать как защитить от этого звука своих. Вон Варвара с Катькой выскочили, но сразу ушли, как стало ясно, что все в порядке. Да уж, «дружественный огонь» получился. Придумаю потом что-нибудь.

— Поймали, Григорий Пантелеич, — пророкотал Семен, и в его голосе звучал почти детский восторг. — Он спрыгнул на пол, а тут оно как бабахнет… Он так и сел на месте, будто его сам Всевышний с небес покарал.

Лука медленно поднял на меня глаза. В них какое-то солдатское уважение к оружию, которое он не понимал, но мощь которого ощутил на собственной шкуре.

Ефимыч подошел ко мне и, забыв о чинах, крепко стиснул мое плечо.

— Ну, барин… Ну, голова, — выдохнул он, в его голосе я впервые услышал не просто лояльность наемника, а восхищение солдата своим командиром. — Теперь пусть только сунутся, черти. Мы им такую музыку закатим.

Рёв моего «Крика» еще, казалось, дрожал в самом воздухе, когда в парадный зал, не дожидаясь приглашения, шагнул капитан Воронцов. Он вошел без стука. Его глаза без удивления просканировали сцену: моих солдат, пытающихся придать лицам суровое безразличие, и удивленного Луку, которого Семен неуклюже хлопал по спине.

— Шумно у вас, господин мастер, — его голос был спокоен, но я уловил в нем нотки одобрения. Он подошел ближе, его взгляд зацепился за еще не замаскированные натянутые у плинтусов струны. — Эффектно. Но громко. Весь квартал теперь знает, что у вас в доме что-то происходит.

— Пусть знают, — ответил я, спускаясь ему навстречу. — Пусть думают, что у меня тут пороховой склад, и боятся чиркнуть спичкой. Страх — лучшая стена.

Он перевел взгляд на меня.

— В моем рапорте было указано, что вы применили доску как рычаг. Сперва я подумал, что ваши люди приукрасили, дабы выставить вас героем. — Он сделал паузу, и в полумраке зала его глаза блеснули. — Теперь я понимаю, что они просто не смогли толком объяснить, что видели. У вас склад ума фортификатора.

Это был комплимент. Или диагноз.

Каждый его визит — это зонд, попытка нащупать границы моих знаний. Но в его глазах не было жадности Оболенского, просто почти научное любопытство.

Варвара Павловна, привлеченная моим голосом, вышла из своей комнаты. Она передвигалась уже без палки. Увидев капитана, она не выказала удивления, Воронцов к нам зачастил. И мне кажется Варвара была реальным источником частоты этих посещений.

— Алексей Кириллович, — обратилась она к Воронцову. — Прошу простить беспорядок. У нас… технические испытания.

— Я вижу, Варвара Павловна. И весьма впечатлен, — он склонил голову с таким неподдельным уважением, что я невольно усмехнулся. Этот человек из тайной канцелярии, которого боялся весь Петербург, перед ней превращался в учтивого гостя.

— Проходите в контору, — сказала она тоном, не терпящим возражений. — Холод собачий, а вы оба в одном сюртуке. Я велю принести сбитня.

В моей конторе, при свете лампы, Воронцов развернул на столе план дома. Он пришел не просто так.

— Вы укрепили стены, — сказал он, водя кончиком пальца по чертежу. — Но любая крепость падет, если оборону строить только по периметру. Давайте мыслить как они. Забудьте, что это ваш дом. Это — объект, который нужно взять. Ваши действия?

Он смотрел на меня в упор.

К чему это он ведет? Хочет помочь мне укрепить дом? Найти изъяны? Или посмотреть на нападение с моей точки зрения, с учетом моих знаний? Странный он человек. Но, насколько я знаю, эта когорта людей всегда была немного не понятной простым обывателям. У них иное мышление.

Он предлагал мне стать его соавтором в этом мрачном деле вскрытия моего собственного ювелирного магазина. Я пожал плечами. Мозговой штурм — это полезно для Гришки, нужно мозг грузить, налаживать нейронные связи, чтобы я ничего не забыл.

— Я бы не полез в лоб, — я склонился над планом. — Теперь это для глупцов. Полез бы оттуда, где не ждут. С крыши. С соседнего дома перекинуть веревку — дело одной минуты.

— И приземлятся аккуратной замерзшей тушкой во дворе, — с кривой усмешкой закончил Воронцов. — Тоже улика. Но вы правы, лучше ловить их теплыми. Значит, дозор на крыше. Еще?

— Подвал. Старая кладка. Разобрать пару камней, и ты внутри. Тихо и незаметно. Но нужно еще подкоп совершить. Муторно.

— Еженедельный осмотр кладки, — он делал пометки на полях плана своим мелким, убористым почерком. — Что еще? Где главная брешь?

— В людях, Алексей Кириллович. Всегда в людях, — я поднял на него глаза. — Можно обвешать дом самыми хитрыми ловушками. Но достаточно найти одного человека, у которого больна дочь или висит карточный долг… И он сам откроет вам любую дверь. Искать нужно не тех, кто полезет через забор, а тех, кто подойдет к моим людям с уговорами.

А вот тут я задумался. А ведь действительно…

Он отложил перо и посмотрел на меня долго, изучающе.

— Вы опасный человек, Григорий Пантелеич, — сказал он наконец. — У вас ум преступника.

— Чтобы ловить крыс, нужно залезть в их шкуру, — парировал я.

В следующий раз он пришел через два дня, когда я как раз возился с прототипом нового механизма. Он молча положил на мой верстак тяжелый сверток.

— Это вам. Думаю, оцените.

Я развернул промасленную ткань. Внутри лежал немецкий циркуль-делитель. Инструмент невероятной точности, из лучшей золингеновской стали. Я взял его, и мои пальцы сами начали проверять его — плавность хода винта, отсутствие малейшего люфта, идеальную заточку игл. На несколько секунд я забыл и о капитане, и об угрозе, полностью растворившись в совершенстве этого механизма. Это был язык, который я понимал лучше слов.

Воронцов наблюдал за мной с легкой усмешкой.

— Благодарю, — сказал я, наконец оторвавшись от циркуля. — У меня для вас тоже есть… подарок.

Я протянул ему нож убийцы.

— Я тут его рассмотрел под лупой. Хотите услышать, что он мне рассказал?

— Каждое слово, — его лицо вновь стало непроницаемым.

— Сталь — чужая. Слишком плотная, однородная. Не наша работа. Но это мелочи. Главное — заточка. — Я взял в руки лупу. — Подойдите. Видите? Кромка выведена под идеальным, неизменным углом. Руками так не сделать. Это станок. Так точат инструменты, а не оружие. И еще вот тут, у основания. Микроскопические следы от зажима. Этот нож для работы. Тихой. Его владелец не размахивает им в драке. Он знает, куда бить. Один раз.

Воронцов взял нож и долго смотрел на лезвие, будто пытался увидеть то же, что и я.

— Значит, след… — начал он задумчиво.

— … должен быть не рваным, а ровным, почти полированным, — закончил я.

Он резко поднял на меня глаза. Лед окончательно тронулся. Он мыслил так же. От детали — к системе. От следствия — к причине.

Варвара Павловна вошла с подносом.

— Господа, вы засиделись, — ее голос вырвал нас из размышлений. — Выпейте сбитня.

Она поставила чашки и на мгновение задержала взгляд на Воронцове. Он, в свою очередь, смотрел на нее. Ох, капитан, охмурят тебя, как пить дать.

Этот дом становился для Воронцова чем-то большим. Здесь он находил и улики, и двух странных людей — мальчишку-гения со стариковскими глазами и женщину с волей фельдмаршала. Островок осмысленности в океане придворных интриг. В лице этого опасного человека я, возможно, обретаю единственного во всем Петербурге союзника.

Я частенько оставлял Варвару наедине с Алексеем Воронцовым.

Не знаю, понимали ли они, что я пытаюсь свести их, но со стороны только слепой не заметил бы, что между ними что-то искрит.

В такие моменты я уходил и с головой нырял в работу. Заказ императрицы стал моим лекарством, способом доказать себе и этому миру, что логика и красота сильнее грубой силы.

Я собрал Илью и Степана в мастерской. Между нами на верстаке лежал развернутый чертеж — анатомия будущего чуда.

— Вот, — я постучал по бумаге. — Наша новая битва. Корпус — малахит. Нужен идеальный цилиндр, полый внутри. Степан, твоя часть — золото. Оправа, колпачок. Все по размерам, до сотой доли дюйма.

Они смотрели на чертеж. Степан, мой бородатый бог огня и металла, недоверчиво хмыкнул. Илья же, чьи руки чувствовали душу камня, взял заготовку малахита, взвесил на ладони, посмотрел на свет, словно пытаясь прочитать в его зеленых узорах будущую судьбу.

— Тут не сверло нужно, Григорий Пантелеич, — выдохнул он наконец. — Тут Божье благословение надобно. Камень капризный, живой. Чуть передавишь — и все, пойдет трещинами, обратной дороги не будет.

— Значит, будем молиться и работать, — я хмыкнул. — Сверло я вам дам. От вас — все ваше умение. И ни капли спешки.

И адская работа закипела. Я был конструктором, дирижером этого сложного оркестра, слышал жалобный визг станка, которым Илья, обливаясь потом, миллиметр за миллиметром проходил малахит, пока подмастерье непрерывно лил на камень холодную воду. Я видел, как Степан, зажмурившись от жара, выдувал через трубку идеальное пламя, чтобы отлить золотые кольца без единого пузырька. Я доверил им внешнюю оболочку, и они, чувствуя эту ответственность, превосходили самих себя.

Моей же территорией была душа механизма.

Первая битва — поршневой механизм. Выточить детали было несложно. Проклятием была герметичность. Мой первый поршень с уплотнителем из лучшей кожи, который я собрал с гордостью, бесстыдно протек после десятого же цикла. Чернила сочились, превращая сложный механизм в бесполезную пачкающую железку. Я в ярости едва не раздавил его молотком. Дело было в пористости. Кожа дышала. И тогда, после бессонной ночи, пришло решение. Я несколько часов вываривал тонкий лоскут телячьей кожи в кипящей смеси пчелиного воска и льняного масла, пока он не превратился в эластичную, упругую, совершенно непроницаемую мембрану. Новый уплотнитель, зажатый между латунными шайбами, скользил в цилиндре сухо и плотно. Победа.

Вторая битва — перо. Степан принес мне золотой клинок, само совершенство. Но я знал, что это совершенство временно. Золото мягкое, оно сотрется. Мне нужна была вечность. И у меня был козырь — пузырек с серым иридиевым порошком. Дорогая штука, которую я случайно увидел у торговца редкостями. Но как соединить несоединимое? Иридий плавился при температуре, которую не давал ни один горн в этой эпохе. Моя первая попытка закончилась катастрофой. Я попытался вковать крупицу в золото, но не рассчитал усилие, и хрупкое перо просто треснуло. Степан, наблюдавший за мной, сочувственно покачал головой.

Я не сдавался, построил микро-горн, сфокусировав пламя горелки и через систему линз контролировал обжигающую точку. Я довел золото вокруг иридиевой крупицы до состояния кипения, используя сам иридий как крошечную неплавкую наковальню. Я вплавлял. Обжимал твердейший металл в мире расплавленным, податливым золотом. Под лупой, сдерживая дыхание, я наносил микроскопические удары, пока два металла не стали одним целым. Это была работа на грани зрения и чувств. Когда все остыло, я провел кончиком пера по стеклу. На поверхности осталась тонкая белая царапина. Перо было невредимо. Вторая победа.

Но все это было лишь подготовкой к главному сражению. За сердце авторучки. За фидер — такая штука, втулка особой формы с вырубленными в ней капиллярными каналами и ребрами коллектора.

Я снова позвал старших мастеров.

— Закачать чернила внутрь — просто, — сказал я им. — Фокус в том, чтобы заставить их вытекать правильно. Равномерно. Без клякс. Природа не терпит пустоты. Если чернила вытекают, на их место должен зайти воздух. Иначе все остановится. Нам нужен двусторонний мост.

Они слушали, и я видел в их глазах недоверие. Для этого «моста» мне нужен был материал, которого в этом мире еще не существовало. Я создал его сам. Ночами моя лаборатория наполнялась тошнотворно-сладким запахом горящей серы и жженого каучука, который я тоже достал у того торговца редкостями — Савельича.

Я проводил свои тайные опыты по вулканизации. Первые попытки давали то липкую вонючую жижу, то хрупкий уголь. Мои ученики шарахались от двери, шепчась о чернокнижии. Но на пятый раз я получил эбонит. Твердый, черный, как ночь, и абсолютно инертный.

Это была кульминация. Зажав в своей миниатюрной бормашине самодельное сверло толщиной с волос, я приступил к священнодействию. Я работал часами, не разгибая спины, пока глаза не начинали слезиться от напряжения. Сначала — центральный канал для чернил. А потом — самое сложное. Я прорезал в эбонитовом стержне несколько тончайших боковых канавок, похожих на жабры крошечной рыбки. Это и была душа механизма. Невидимая система дыхания, которая позволит ручке жить.

Финальная сборка проходила в тишине. Илья и Степан стояли за моей спиной, боясь дышать. Я соединял детали. Холодный и гладкий, как шелк — малахитовый корпус. Золотые кольца. Поршень. И, наконец, пишущий узел с черным эбонитовым сердцем. Тихий щелчок. Она была готова.

Я взял чернильницу. Медленно повернул торцевой винт. Мы все, как завороженные, смотрели, как темная жидкость послушно втягивается внутрь.

На листе чистой бумаги моя рука сама, без участия разума, нарисовала сложный геммологический символ из моей прошлой жизни — знак чистоты камня. Перо пело. Линия была совершенной. Я резко встряхнул ручку. Ни кляксы. Перевернул пером вниз. Ни капли.

Степан протянул руку и с благоговением, будто беря святыню, взял авторучку. Взвесил на своей широкой ладони кузнеца, ощущая ее идеальный баланс. Илья подошел и коснулся пальцем гладкой поверхности малахита, того самого камня, который он несколько недель боялся испортить. Его глаза подозрительно блестели. Кажется я не прогадал со своими мастерами.

Они не до конца понимали, как это работает, зато видели, что работает. И это было совершенство. Глядя на их лица, я выдохнул. Значит и императрице понравится.

А через пару дней наш хрупкий мир порядка сломался в тот миг, когда во внутренний двор, разбрасывая снежную кашу, влетел верховой. Фельдъегерь. Человек-функция, человек-приказ. От одного звука его сапог, ударивших о наледь, мои солдаты, курившие у крыльца, застыли по стойке «смирно».

Он вошел. Молча протянул мне плотную картонку и запечатанную записку.

В записке, написанной почерком, похожим на кружево, говорилось о «семейной переписке» и о необходимости передать ее с «верным курьером». Варвара, стоявшая рядом, поняла все без слов. Через минуту она вынесла запечатанный пакет. Фельдъегерь сунул его в специальный подсумок, щелкнул замком, и я физически ощутил, как невидимая нить, связывавшая меня с императрицей, оборвалась. Дело было сделано. Тайна была передана.

Я посмотрел на картонку. Золотое тиснение, витиеватая вязь букв. И слова, от которых по спине пробежал холод, не имевший ничего общего с декабрьской стужей.

«Вдовствующая государыня императрица Мария Фёдоровна будет рада видеть Мастера точной механики Григория Пантелеевича на Новогоднем маскараде…»

О как.

— Что там? — нетерпеливый голос Варвары вырвал меня из оцепенения.

Я протянул ей приглашение. Она пробежала его глазами, и я увидел, как с ее лица сходит кровь.

— Нет… — прошептала она.

— Похоже, что да.

— Григорий Пантелеич… — она запнулась. — Это змеиное гнездо! Они только и ждут, чтобы вы оступились, дабы посмеяться над «выскочкой»! Одно неверное слово, один не такой поклон — и нас смешают с грязью!

А в этом что-то есть. Она в чем-то права. С другой стороны, зачем я им? Ювелир? На балу? Бред. Если только им нужен не я сам, а моя слава. Диковинка. Русский самородок, которого можно с гордостью показать иностранным послам, как показывают нового скакуна. Вот оно что. Я — экспонат.

Следующие три дня превратились в пытку. Мой дом наводнили чужие люди. Главным мучителем был вертлявый француз-портной, который ахал и охал, снимая с меня мерки, и бормотал что-то о «варварском телосложении». За ним следовал учитель танцев, высохший старик, похожий на цаплю, который пытался вбить в мое тело, привыкшее к статике верстака, грацию менуэта. Я чувствовал себя медведем, которого учат ездить на велосипеде. Я был неуклюж, хотя и пытался понять эту систему, разложить ее на составляющие.

Так, поклон… это не нагибание. Это сложный механизм. Центр тяжести — на пятках. Спина — как стальной стержень. Наклон корпуса — ровно на тридцать градусов, не больше и не меньше. Я пытался взломать их код, но он не поддавался.

В разгар очередного урока экзекуции, когда я, запутавшись в собственных ногах, едва не свалил учителя, в комнату вошел Воронцов. Он застал меня в самый жалкий момент. Взъерошенный, потный, в тесных панталонах.

На его губах промелькнула усмешка.

— Готовитесь к новой битве, Григорий Пантелеевич?

— К той, где вместо пули можно получить что-то явно больнее, — проворчал я.

Он подошел ближе. Лицо снова стало непроницаемым.

— Бал?

Я махнул гривой.

— Я буду там, — сказал он тихо. — Меня, к сожалению, тоже обязали присутствовать. Будем страдать вместе.

Этот простой товарищеский тон обезоруживал.

— Держитесь в стороне, — продолжил он. — Вы — художник. Говорите только о камнях и металле. Это ваш щит. — Он помолчал, а потом добавил: — Если станет совсем невмоготу, найдите меня. Я вытащу.

Мне стало чуточку легче. Хорошо, когда есть люди, на которых можно опереться.

И вот я стою перед зеркалом. Из его глубины на меня смотрит ряженый. Шелк душит, кружева на манжетах кажутся нелепыми, напудренный парик сидит на голове как чугунный шлем. Красивая, дорогая клетка. Я машинально сую руки в карманы. Пальцы касаются холодной, гладкой поверхности шкатулки, в которой покоится авторучка. Порядок. Контроль. Мир, который я создал и понимаю.

Глядя на свое отражение, я понятия не имел, что меня ждет на это маскараде.

Глава 4

31 декабря 1807 года

Зимний дворец меня поглотил. Стоило лакею отворить передо мной створки дверей, как я из тихой, морозной ночи я шагнул в самое нутро работающей доменной печи. Свет тысяч свечей, умноженный зеркалами, ударил по глазам — эдакая как вспышка расплавленного металла. Шум сотен голосов, сплетенный с музыкой, навалился физически, будто сотни молотов разом ударили по наковальне где-то внутри черепа. Воздуха не хватало, на мгновение я снова ощутил себя на дне моря, а не в сияющем зале.

Мой костюм, который казался мне не плохим, теперь висел на мне, как одежда пугала. Темный камзол петровской эпохи, тяжелый парик… Я думал, это будет тонкий намек, дань уважения русскому мастерству. На деле же, в этом кипящем котле из шелка, газа и сверкающих эполет, я выглядел как чугунная гиря в лавке кружевницы. Парик стал клеймом. Здесь их почти никто не носил, и я чувствовал на себе любопытные взгляды, как физические уколы. Спасало лишь то, что я был не единственным чудаком. В дальнем конце зала маячила группа бояр в расшитых соболями шубах, тоже гости из прошлого. Маскарад, одним словом.

Я заставил себя двигаться, проталкиваясь сквозь плотную, пахнущую духами и вином толпу. И уперся в затор. Люди стояли, вытягивая шеи. Впереди, у входа в главный бальный зал, разворачивалось действо.

Сама Вдовствующая императрица, окруженная фрейлинами, играла в свою игру. Перед ней на столике стоял резной сундучок, полный венецианских масок. Каждому гостю она с улыбкой и парой слов вручала личину, и вельможи расцветали, кланяясь чуть ли не в пояс. Те, кто был предусмотрителен и пришел со своей, с поклоном опускали ее в другую шкатулку — дар государыне.

Вот это, конечно, облом. Старый, самонадеянный идиот. Просчитал «нервную систему» дома, выковал вечное перо, но не удосужился узнать простейших правил этой клоунады. У меня не было маски. Я пришел с пустыми руками. Позорище.

Очередь таяла. Вот уже передо мной осталась всего одна спина. Я чувствовал себя голым под взглядами сотен глаз.

Настал мой черед. Я шагнул и поклонился, глядя в паркет.

— А вот и наш чудотворец, — голос императрицы был полон веселья. — Какую же маску-диковинку вы нам принесли, мастер? Удивите меня.

Я поднял голову. Ее глаза смотрели на меня испытывающе. Она наслаждалась моментом.

Мой рот был сух, как пустыня. Я открыл его, закрыл… и вдруг слова нашлись сами. Остапа понесло.

— Ваше Императорское Величество, — мой голос прозвучал спокойно, без малейшей доли волнения. — Я не посмел принести скороспелую работу в дар той, кто является мерилом истинной красоты.

По толпе пронесся едва слышный шелест. Это было дерзко.

— Но я клянусь, — я чуть повысил голос, — если вы окажете мне эту честь, я создам для вас маску, подобной которой не видел свет. Не украшение, но чудо.

Я замолчал, сжав кулаки. Несколько секунд, показавшихся вечностью, она просто смотрела на меня. Я видел, как подрагивают перья на ее прическе. Она рассмеялась. Громко, властно, и этот смех прокатился по залу, смывая напряжение.

— Ловко! Вот уж не ожидала! — она хлопнула в ладоши. — Ваша клятва принята, мастер! Но вы уже однажды обещали меня удивить. Жду с нетерпением. А пока, чтобы мой искусник не скучал без личины, я подберу ему нечто особенное.

Ее пальцы, унизанные перстнями, нырнули в шкатулку и извлекли оттуда нечто странное, темное, гибкое. Это была маска из черненой, вороненой стали, сделанная в виде саламандры, мифической ящерицы, живущей в огне.

— Вот, — протянула она мне. — Создание, рожденное в пламени, для того, кто повелевает огнем. Носите.

Я взял маску. Металл был холодным, тяжелым. Я надел ее, и мир изменился, подернулся легкой дымкой, скрыв меня от сотен любопытных глаз. Самовнушение — великая вещь. Но я чувствовал их на себе. Мой провал обернулся триумфом. Я выкрутился, получил новый заказ и стал обладателем странного символа, который уже приклеился ко мне на весь этот вечер. Я стал «Саламандрой».

Скрытый за личиной, я наконец смог дышать. Анонимность. В этом мире это была главная роскошь, и я упивался ей. Отойдя к массивной мраморной колонне, я прислонился к ее прохладной поверхности и стал смотреть. Я не знал этих людей, не понимал их интриг, но я читал их язык, который они считали тайным. Язык камней.

Мой мозг начал холодную, циничную каталогизацию.

Вот прошествовал мимо высокий военный, чья грудь была вся в орденах. Марс в сияющих латах. Но я смотрел на его манжеты, а не на награды. На них горели два сапфира размером с перепелиное яйцо. Цейлон. Безупречная вода. Я мысленно присвоил ему имя — «Два Сапфира». Человек, который не нуждался в словах, чтобы заявить о своей власти. Его камни делали это за него.

У стола с яствами, подобно горе из шелка, возвышалась дама в маске Коломбины. На ней висело целое состояние, но какое-то стыдное, неумытое. Бриллианты были крупными, да. Но они не играли, а тускло глазели, как рыбьи глаза. Старомодная голландская огранка убивала в них жизнь. Я видел желтизну и внутренние дефекты. «Мутные Алмазы». Деньги, которые давно забыли, что такое вкус, и помнили лишь о собственном весе.

Мимо пролетела юная бабочка, оставив за собой облако жасминового аромата. Ее шею и руки обвивал жемчуг. Идеальный. Крупный, с глубоким внутренним светом. И эта безупречность была пошлой. Будто ее владелец не нашел другого способа сказать «я могу себе это позволить», кроме как вывалить на нее все содержимое своей шкатулки. Я окрестил ее «Река Жемчуга». Не женщина, а витрина чужого богатства.

И повсюду мельтешили «Стекляшки». Юнцы с горящими глазами, чьи перстни сверкали слишком нагло, слишком радужно. Богемское стекло. Свинцовый хрусталь. Фальшивки. Они отчаянно пытались сойти за своих в этом мире настоящих хищников, не понимая, что их блеск — дешёвый и пустой.

Я изучал этот аквариум, когда мой взгляд выхватил из толпы знакомое, ни с чем не сравнимое сияние. Живой, дышащий огонь, запертый в кристалле. Мой огонь. На руке мужчины в тяжелом костюме венецианского дожа горел перстень, который я сделал для князя Оболенского.

Он был не один. Рядом с ним, как вертлявая тень, стоял человек в пестром костюме Арлекина. Князь заметил меня. Его палец в перстне указал в мою сторону.

— А вот и наша Саламандра! — голос князя был пропитан шампанским и самодовольством. — Поздравляю, мастер, ваш выход был достоин лучших сцен французского театра! Выкрутиться из такой западни… Это талант! Не успели зайти, как весь свет только о вас и говорит.

Я поклонился, ощущая на себе взгляды его окружения.

— Ваше сиятельство, вы мне льстите.

— Григорий! — он дружески приобнял меня за плечи. — Я тут размышлял о том мерзком нападении. И мне в голову пришла ужасная мысль. Представляете, мне тут нашептали, что это могла быть месть… мне! А вы, мой друг, просто оказались под рукой. Ужасно, не правда ли? Впрочем, это лишь досужие сплетни, конечно…

Вроде логично. Но что-то не верится мне. Но я подыграю, мне не сложно.

— Что вы, ваше сиятельство, — сказал я с самым сокрушенным видом, на который был способен. — Я и подумать такого не мог.

Мой взгляд скользнул на его спутника. Арлекин. Под маской я разглядел презрительно поджатые губы придворного ювелира Дюваля. Его ядовито-синие глаза смотрели на меня с тонной высокомерия.

— Месье Дюваль, какая приятная встреча.

Он не удостоил меня даже взглядом. Он повернулся к Оболенскому и произнес, с преувеличенной усталостью в голосе:

— Mon Prince, здесь стало как-то душно. Не правда ли?

Он проигнорировал меня. Мелочный человек. Или это зависть? Попытка принизить меня?

Я ощутил, как к лицу приливает кровь. Так вот оно что. Я для них не конкурент. Я даже не человек. Я грязь на сапоге, которую брезгуют заметить. Ну что ж. Посмотрим, кто кого перешагнет, месье Арлекин.

Даже Оболенский почувствовал неловкость.

— Ах, месье Дюваль сегодня страдает мигренью, — пробормотал он. — Ужасная хворь. Пойдемте, друг мой, прогуляемся, свежий воздух вам поможет.

Он поспешно увлек ювелира прочь, оставив меня одного. Я смотрел им вслед. Князь, который пытается выглядеть благородным, и дружок, который не считает нужным быть вежливым. По крайней мере, здесь все было честно. Без масок.

Я пришел сюда не для того, чтобы выслушивать оскорбления. Пора было найти своего единственного проводника в этом лабиринте. Но как отыскать одну тень среди сотен других? Я блуждал по залу, тщетно пытаясь выцепить взглядом знакомую фигуру, пока тихий, чуть насмешливый голос не раздался прямо за спиной.

— Костюм мастера петровской эпохи. Я так и думал, что вы выберете образ, подчеркивающий ремесло, а не происхождение. Весьма предсказуемо и… правильно.

Я обернулся. Передо мной стоял безупречный денди в простом черном домино. Воронцов. Я узнал его по этой хищной неподвижности, по тому, как он стоял — в постоянной готовности. Он не удивился моему костюму. Он его одобрил. Хотя он его уже видел, когда заходил ко мне в дом. Или он так на публику играет?

— Алексей Кириллович, — я поклонился. — В этом маскараде без проводника — как в лесу без компаса.

— Именно поэтому я вас и нашел, — он усмехнулся одними глазами. — Перестанем быть тенями, пора заняться делом. Пойдемте, нас ждут.

Он уверенно повел меня сквозь толпу. Мы подошли к группе у высокого окна, за которым чернела ледяная Нева. В центре стояла женщина в маске Дианы-охотницы. Когда она обернулась, мое сердце сделало лишний удар. Аглая.

— Госпожа Давыдова, — произнес Воронцов, — позвольте представить вам мастера Григория.

— Мы знакомы, — холодным тоном ответила она. Девушка обратилась прямо ко мне, и ее тон стал официальным. — Сударь, я хотела сообщить, что мы с супругом пересмотрели наше решение. Мы готовы уступить вам дом.

Я был ошеломлен. Так просто? А еще меня радовало, что организм перестал на нее так бурно реагировать. Видимо стресс от обстановки.

— Это… крайне неожиданно, сударыня.

— Жизнь вносит свои поправки в наши планы, — отрезала она, и в ее голосе я уловил едва заметную горечь. — Все необходимые бумаги и доверенность от мужа у меня. Я бы предпочла закончить с этим как можно скорее. Назовите день.

Она говорила безупречно вежливо. Такое ощущение, что она избавлялась от дома, а не продавала. Странно. Очень странно.

Я получил то, что хотел. Мне отдали дом, как откупаются от назойливого просителя. И что-то в ее взгляде заставило меня почувствовать себя именно им.

— Я буду к вашим услугам в любой день, — сказал я, стараясь говорить так же отстраненно. — Все документы будут оформлены на имя Григория Пантелеевича.

Она коротко кивнула и, извинившись, отошла. Я остался с неприятным осадком.

Не успел я ничего сказать Воронцову, как к нам, расталкивая толпу, приблизился грузный генерал в маске Бахуса.

— Алексей Кириллович, голубчик! — проревел он. — Так вот он, ваш мастер-чудотворец! Сейчас только о нем и говорят!

— Он самый, ваше превосходительство, — спокойно представил меня Воронцов. — Генерал Громов. Артиллерия.

Генерал смерил меня взглядом, в котором пьяное веселье боролось с трезвой оценкой.

— Чудеса — это прекрасно! Но меня интересует другое, — пробасил он. — Скажи мне, умник, отчего пушку после сотни выстрелов разрывает к чертям? Говорят, металл «устает». Это как? Он что, на караул ходил?

Вопрос был издевательским, благо я уловил в нем неподдельную боль практика.

— Представьте, ваше превосходительство, — ответил я, — что ствол — это человек, которого постоянно бьют. Снаружи синяков может и не быть, а внутри кости трескаются. Сначала маленькие трещинки, волоски. Но удар за ударом — и однажды кость ломается. Так и с металлом. Он не устает, он ломается изнутри. Ему нужна упругость. Чтобы он мог принять удар, прогнуться и вернуться в исходное состояние, а не треснуть.

Я говорил о накоплении дефектов в кристаллической решетке, но облекал это в понятные ему образы. Маска Бахуса была неподвижна. При этом я видел, как внимательно слушают меня его глаза.

— Упругость… Ломается изнутри… — пробормотал он. — Черт побери, звучит толково. Очень толково. Зайдите ко мне на Литейный на днях, молодой человек. Есть у меня пара образцов… шведских. Поглядите на них своим глазом. Может, и впрямь что путное скажете.

Он с силой хлопнул меня по плечу, из-за чего я чуть не выронил бокал, и, довольный, двинулся дальше.

Я посмотрел на Воронцова. Он стоял с непроницаемым лицом.

Время в этом золоченом аквариуме текло иначе. Оно то застывало в вязкой патоке пустых разговоров, то неслось вскачь под звуки оркестра. Я был канатоходцем, идущим над пропастью, и только присутствие Воронцова где-то рядом служило мне страховкой.

И вот куранты ударили полночь. Новый, 1808 год. Зал взорвался звоном бокалов. Императрица сняла свою маску, и сотни лиц обнажились. Игра закончилась.

Началась церемония подношения даров. Когда камергер коснулся моего плеча, я почувствовал, как ноги стали чужими. Весь этот огромный, сверкающий зал смотрел на меня. На безымянного мастера в старомодном парике. В руках я сжимал простой футляр.

Я опустился на одно колено перед Марией Фёдоровной.

— Ваше Императорское Величество, позвольте преподнести вам скромный плод моих трудов.

Она с любопытством открыла футляр. На бархате лежала моя авторучка. По залу пронесся шепот. Изящно. Но не более. Похоже по стилю на ее чернильницу, которая находилась тут же, возле трона. Там возле кипы бумаг она служила владельцу, являясь и украшением.

— Это перо, Ваше Величество, — сказал я, поднимаясь, — которое не ведает, что такое чернильница.

На глазах у всего двора я продемонстрировал механизм. Как чернила втягиваются внутрь. Как перо оставляет на бумаге идеальную, непрерывную линию. Императрица ахнула. Она взяла ручку и с явным удовольствием вывела свой сложный, витиеватый вензель. Без единой кляксы.

— Чудо! Оно пишет само! — ее восторг был искренним и громким.

Эффект был подобен взрыву. Придворные, забыв о чинах, хлынули к помосту. Я видел лица. Искаженное от зависти и злобы лицо Дюваля. Сложное выражение на лице Оболенского — смесь гордости за своего протеже и досады от того, что его «игрушка» обрела собственную волю. Одобрительный бурчание генерала Громова.

Императрица что-то шепнула своему секретарю и снова повернулась ко мне. Ее голос зазвучал торжественно.

— За столь искусную работу и за ум, что служит красоте и пользе, я объявляю Мастера Григория Пантелеевича моим личным ювелиром!

Я чуть челюсть не уронил. Это было объявление личного покровительства. Любой, кто отныне посмел бы тронуть меня, становился личным врагом Вдовствующей императрицы.

— И в знак моего благоволения, — продолжила она, — примите это. На развитие вашего таланта.

Она протянула мне тяжелый, туго набитый кошелек из красного бархата. Я поклонился, принимая дар. Это было очень неожиданно.

Когда страсти улеглись, и гости начали разъезжаться, меня нашел Воронцов.

— Вы сегодня выиграли знатную битву, — сказал он без иронии. — А теперь пора отдохнуть. По-настояшему.

Я был выжат до капли, но его предложение заинтриговало.

— Есть в Петербурге одно место, — понизил он голос. — Там нет титулов и масок. Там собираются люди, которые на самом деле плетут ту самую «паутину», о которой шепчутся во дворце. А мы с вами пришли посмотреть на пауков. Поехали.

Это было предложение, от которого веяло интригой. Я согласился.

Перед выходом я снял тяжелую маску саламандры. Я смотрел на нее с интересом.

«Создание, рожденное в пламени, для того, кто повелевает огнем».

В моей голове вдруг родилось Имя. Не для меня. Для моего дела, для будущего дома на Невском.

Дом «Саламандра». La Salamandre.

Звучало. Я бережно убрал маску во внутренний карман сюртука. Она стала символом. Думаю, в свете последних событий, такое название ювелирного дома будет отличным брендом.

Мы сели в закрытые сани. Кучер погнал лошадей по темным, незнакомым переулкам. Я пытался запомнить дорогу, но быстро сдался. Наконец сани остановились у высокого, глухого особняка без вывески. Швейцар в темной ливрее беззвучно открыл тяжелую дверь. Изнутри пахнуло дорогими духами, табаком, вином, и донеслась тихая музыка и женский смех.

Я с вопросом посмотрел на Воронцова. Он усмехнулся.

— Парадный Петербург вы видели. Пора познакомиться с его изнанкой. Она куда интереснее и, уж поверьте, влиятельнее.

Я шагнул через порог. Это был храм порока и власти, самое сердце теневой империи. Воронцов привел меня сюда, чтобы показать, как на самом деле работают шестеренки этого мира. И, возможно, чтобы сделать меня одной из них. Я зашел внутрь, и меня встретил запах французских духов.

Циник во мне сразу сказал, что меня привели в дорогущий бордель.

Глава 5

Новогодняя ночь 1808 года

Стоило мне шагнуть через порог, как мир за спиной перестал существовать. Тяжелая дубовая дверь с тихим щелчком отсекла морозную ночь, улицу, весь привычный Петербург, и я очутился в теплом полумраке, пропитанном ароматами, которых мое новое тело еще не знало. Запах воска от сотен свечей смешивался с горькой нотой дорогого табака, терпкостью вина и дурманящим запахом женских духов, волос, теплой кожи. Воздух, который можно было пить.

Из глубины особняка доносились тихие, бархатные переливы клавесина, и на эту музыку, словно нити на веретено, наматывался приглушенный женский смех. Не развязный, не громкий — мелодичный, уверенный, принадлежащий женщинам, знающим себе цену. Никакой пошлости, никакого трактирного гвалта. Это место дышало роскошью и тайной.

— Запомните, — едва слышно проговорил Воронцов. — Здесь нет имен. Есть роли. Говорите о деле, не о себе. Слушайте больше, чем говорите. И никогда, — он сделал паузу, — не пытайтесь заглянуть под маску. Это главное правило.

Молча приняв его слова к сведению, я уже скользил взглядом по залу, впитывая детали. Нет, это был не бал, а скорее сложный, идеально срежиссированный спектакль, разыгрываемый в приглушенном свете темных зеркал. Мужчины в строгих сюртуках и домино служили здесь лишь фоном, тенями, тогда как настоящими хозяйками этого театра были женщины.

На лицах у всех были тончайшие венецианские полумаски — из черного шелка, кружева, бархата. Они скрывали глаза, но не изгиб губ, не точеные подбородки, не лебединые шеи, украшенные жемчугом и бриллиантами. Они вели игру. Вот одна, чья маска была украшена павлиньим пером, легким движением руки остановила какого-то грузного вельможу, собиравшегося наполнить ее бокал. Прошептав ему что-то, она заставила его смущенно поклониться и отойти. Она не отказала. Она отложила его просьбу.

Во мне проснулся внутренний оценщик, старик-геммолог из прошлой жизни. Я принялся читать этот мир на единственном языке, который понимал досконально, — языке камней. У камина, насупившись, стоит человек, чья булавка в галстуке — крупный, но мутный, желтоватый алмаз старой голландской огранки. «Старые Деньги». Богатство унаследованное, тяжелое, лишенное вкуса. А вот прохаживается юноша, чей перстень вспыхивает радужным огнем — слишком нагло, слишком ярко. Богемское стекло. Фальшивка. «Выскочка», отчаянно пытающийся сойти за своего. Я видел их насквозь: их страхи, их амбиции, запечатанные в металл и камень. Это были не люди — живые витрины своих пороков и желаний.

Внезапно клавесин умолк. Все разговоры стихли. Из анфилады комнат в центр зала вышла знакомая мне фигура.

Женщина из церкви.

Она была без маски — и это простое обстоятельство превращало ее из хозяйки в богиню этого места. На ней — простое, темно-изумрудное шелковое платье, которое в свете свечей казалось живым, переливающимся. Никаких украшений, кроме едва заметной золотой змейки, обвивавшей запястье. Ее красота ударила по мне физически, заставив на мгновение забыть, как дышать. Красота нетронутого снега, идеальной кристаллической решетки — совершенная и холодная.

Она обвела зал медленным, изучающим взглядом, и даже самые важные господа невольно выпрямили спины. Ее глаза остановились на Воронцове, а затем впились в меня. То был взгляд мастера, оценивающего необработанный алмаз, прикидывая, сколько в нем скрытых трещин и сколько карат можно из него извлечь.

Скользящей, плавной походкой она подошла к нам.

— Капитан, — ее голос, низкий, с легкой хрипотцой, окутал меня, — вы привели мне диковинку. Я люблю диковинки.

Затем она повернулась ко мне.

— Говорят, вы творите чудеса с огнем и металлом. Что вы видите, глядя на меня, мастер?

Вызов. Тест. Она предлагала оценить ее, как я оцениваю камень. Хороша, не поспоришь.

— Я вижу редчайший уральский демантоид, сударыня, — ответил я, не отводя взгляда. — Камень, чья игра света превосходит даже алмаз. Но вся его красота раскрывается лишь в руках мастера, способного подобрать ему достойную оправу. В одиночестве он просто холодный зеленый кристалл.

На ее губах промелькнула тень улыбки. Только потом я вспомнил, что демантоид еще не открыт. Значит она не поняла всю подоплеку. Но играетхорошо.

— Вы не только мастер, но и поэт. Пойдемте, я покажу вам свой сад. Там много редких цветов, которым не хватает достойной оправы.

Она повела меня вглубь зала, и толпа безмолвно расступалась перед ней. Мы остановились у высокого окна, за которым чернела ледяная Нева.

— Взгляните, — прошептала она, указывая на человека в маске Меркурия. — Говорят, он может скупить половину Петербурга, но не может купить сон для своей жены, которая чахнет от тоски. Может, ей не хватает маленького чуда на бархатной подушке? А вон тот, в маске Марса… Он готов отдать состояние за саблю, которая не сломается в бою. Он ищет не оружие — он ищет уверенность.

Она показывала мир человеческих слабостей, который я мог превратить в золото. Соблазняла меня безграничными возможностями. То, что она говорила между строк — завораживало открывающимися перспективами.

— Мой дом, мастер, — это место, где желания обретают форму. Мои девушки — лучшие в мире слушательницы. Они узнают о самых сокровенных мечтах этих людей. И могут нашептать им ваше имя.

Она посмотрела на меня в упор.

— В моем саду растут самые дорогие цветы. Но чтобы они цвели, их нужно щедро поливать. Я уверена, вы найдете способ показать свою благодарность за доступ к этому саду.

Вот оно. Предложение, завернутое в метафору. Обещание и едва уловимая угроза. Мне сдали на руки четыре туза, но сидел я за одним столом с самим дьяволом. Шестидесятипятилетний старик во мне кричал: «Ну его, обойдемся!», однако организм семнадцатилетнего авантюриста пьянел от азарта.

— Ваш сад, сударыня, — ответил я, склоняя голову, — получит самого преданного садовника.

Мадам Элен улыбнулась и оставила меня у окна, но ее слова.

Цену она не назвала. Придется поторговаться в будущем.

Из полумрака снова вырос Воронцов; в его глазах плясали отблески каминного огня.

— Что ж, мастер, — тихо произнес он, — посвящение состоялось. А теперь пора показать товар лицом.

Он повел меня к группе у камина, где в глубоком кресле восседал человек в маске Меркурия — тот самый «Финансист», от которого веяло тяжестью золота и холодом государственной власти. Лениво вращая в пальцах бокал, он любовался игрой огня на огромном рубине в своем перстне. Камень был великолепен: чистый, густого кроваво-красного цвета, размером с голубиное яйцо.

— А вот и наш чудотворец, — пророкотал он, не вставая. В голосе слышалось ленивое любопытство. — Говорят, вы, мастер, видите камни насквозь. Удивите меня. Что скажете об этом красавце? Я отдал за него целое состояние одному левантийскому купцу.

Вокруг воцарилось молчание. Все ждали моей оценки. Интересный вызов. Скажешь, что камень хорош, — прослывешь льстецом. Скажешь, что плох, — наживешь смертельного врага.

Слегка склонив голову, я приблизился ровно настолько, чтобы свет от камина упал на камень под нужным углом.

— Камень исключительный, ваше превосходительство. Такой густой, ровный цвет… — сделав паузу, я вгляделся в глубину рубина, где мой натренированный глаз мгновенно зацепился за крошечную аномалию. — Левантиец, должно быть, очень хвалил его сиамское происхождение? Говорил о легендарных копях Бирмы?

Финансист заметно напрягся.

— Именно так и говорил. Утверждал, что это камень из сокровищницы самого раджи.

— Он почти не солгал, — я понизил голос так, чтобы слышал только он. — Верхняя часть, корона камня, действительно безупречный бирманский рубин. Однако нижняя, павильон, — это гранат-альмандин. Два камня искусно склеены под рундистом — это такой поясок. Это дублет. Старый, как мир, фокус, доведенный до совершенства, а оправа сделана так, чтобы скрыть шов. Но свет… свет не обманешь. Видите, как он преломляется на границе? Внутри камня будто дрожит тонкая, едва заметная линия.

Мой тихий, доверительный тон преследовал одну цель: я не разоблачал его публично, а делился профессиональным секретом, делая соучастником маленького открытия. Так я давал ему оружие против обманщика-купца, а не выставлял его дураком.

Финансист замер, его пальцы сжали ножку бокала. Он медленно поднес перстень к огню, пытаясь разглядеть то, о чем я говорил. Лицо под маской осталось бесстрастным.

— Вы… зоркий человек, мастер, — произнес он наконец. — Очень зоркий. Зайдите ко мне на днях. У меня есть пара вещиц, нуждающихся в осмотре зорким глазом.

Он дал понять, что услуга принята и будет оплачена. Я избежал гнева и приобрел могущественного клиента. Или поставщика.

Не успел я перевести дух, как Воронцов уже вел меня к новой фигуре — высокому, прямому, как натянутая струна, мужчине в маске Марса. «Генерал». С видимым усилием тот вытащил из ножен парадную саблю, чей усыпанный бриллиантами эфес сверкал до слепоты.

— Раз такая история… Вот, — пророкотал он. — Подарок. Красиво, спору нет. Но на параде я с ней стою, как с якорем в руке. Тяжелая, неуклюжая. В бою с такой и пяти минут не протянешь. Бесполезная игрушка.

Он протянул саблю мне. Приняв ее, я едва не согнулся под ее весом. Причина была очевидна.

— Простите мою дерзость, ваше превосходительство, — сказал я, возвращая оружие, — но перед вами не сабля, а ювелирное изделие, насаженное на клинок. Вся тяжесть в эфесе: каждый камень сидит в своем массивном золотом гнезде. Лишний металл, лишний вес.

— И что же ты предлагаешь? Выковырять бриллианты? — хмыкнул генерал.

— Ни в коем случае. Можно облегчить ее вдвое, не потеряв ни единого камня и не пожертвовав прочностью. Если использовать другую технику закрепки — паве, где камни ложатся на общую поверхность, удерживаемые крошечными «лапками» металла. А сам эфес сделать пустотелым, но с внутренними ребрами жесткости, как свод в соборе. Будет и легче, и прочнее.

Взяв со столика салфетку и уголек из кальяна, я быстро набросал эскиз. Несколько штрихов — и на белой ткани возник изящный, легкий эфес, сохранивший весь блеск, но лишенный прежней цыганской тяжести.

Генерал долго смотрел на мой рисунок.

— Пустотелый… как свод в соборе… — пробормотал он.

— Да, отдайте любому оружейнику этот эскиз и вам сделают в лучшем виде.

— Ты, парень, соображаешь. А то все ювелиры только и знают, что золота побольше навесить. Зайди ко мне на Литейный. Поговорим.

— Я — ювелир, а не оружейник. Вряд ли смогу сделать лучше…

— А это мы обсудим.

Он предложил разговор. Но в этом мире разговор с таким человеком стоил дороже любого заказа. Мне оставалось тоько вежливо махнуть гривой в знак согласия.

Я не искал встреч — они находили меня сами. Я стал центром паутины, где каждое мое слово и жест рождали новые, невидимые нити.

И тут мадам Элен вновь поднялась на возвышение. Зал затих. Она взяла бокал с золотистым токаем.

— Господа, — ее голос был тих, но проникал в каждый уголок. — Говорят, в огне рождается истина. А иногда в нем рождаются легенды. Сегодня я хочу поднять этот бокал за человека, который не боится пламени. Ни огня в горне, ни огня зависти. За мастера, который пришел к нам с бала, где мудрая государыня нарекла его именем существа, живущего в пламени.

Сделав паузу, ее серые глаза нашли меня в толпе.

— Я предлагаю тост за человека, который, я уверена, станет символом нового русского гения. Господа, за нашу Саламандру!

Десятки бокалов взметнулись вверх. Десятки взглядов из-под масок впились в меня. Гениальный ход. Она закрепила за мной прозвище, данное самой императрицей, превратив его в мой титул в этом теневом мире. Ну как теперь отказаться от идей названия ювелирного дома? Если раньше это было рабочим названием, то теперь сама судьба велит.

Я поднял свой бокал.

Шампанское в крови пело песню триумфа. На вершине мира — молодой, всемогущий бог, которому подвластны и металл, и людские души. Но тут из тени возник Воронцов. Ни слова, едва заметный кивок в сторону лестницы, ведущей на второй этаж. Словно паук, вышедший проверить свою сеть. Эйфорию как рукой сняло. Что еще он задумал?

Мы поднимались по широкой дубовой лестнице. Звуки праздника — музыка, смех, звон бокалов — таяли за спиной, тонули в тяжелых коврах. Здесь, наверху, царила иная атмосфера. Тишина, наполненная запахом старых книг, кожи и остывающего воска. Остановившись перед массивной дверью, Воронцов бесшумно приоткрыл ее и жестом пригласил меня войти. Сам он остался в коридоре, притворив за мной створку. Щелчок замка прозвучал громко.

Я оказался в кабинете, от пола до потолка зашитом темным мореным дубом. В камине медленно тлели угли, отбрасывая на полки с книгами и кожаные кресла багровые, дрожащие блики. Воздух был наэлектризован.

У камина, стоял человек.

Одинокая, неподвижная фигура в простом черном домино и гладкой, лишенной украшений маске. Глядя на огонь, он заложил руки за спину. Вся его поза, от прямой, как у гвардейца на параде, спины до безупречно сидящего сюртука, кричала о власти. Не показной, что бряцает орденами и титулами, а абсолютной, врожденной, что не нуждается в доказательствах. Власть чувствовалась в том, как он занимал собой пространство, в том, как сама тишина, казалось, почтительно обтекала его.

Шестидесятипятилетний старик во мне мгновенно вынес вердикт, от которого у семнадцатилетнего мальчишки подогнулись колени. Я знал, кто он.

Он медленно обернулся. Маска скрывала черты, но его тяжелый, изучающий взгляд я почувствовал кожей.

— Вы быстро учитесь плавать, мастер, — его голос был тихим. — Но этот пруд глубок, и в нем водятся акулы. Ваша слава — это и щит, и мишень. Что вы намерены с ней делать?

Он спрашивал о намерениях, а не о планах. Вопрос был тоньше и глубже. Выдержав паузу, я отогнал остатки хмельного тумана.

— Слава — инструмент, — я выдохнул. — Инструмент, чтобы привлечь лучшие умы и самые умелые руки России. Моя цель — создать место, где талант сможет работать спокойно, не оглядываясь на темные переулки. Безопасность — не самоцель, а лишь условие для созидания, для служения Отечеству.

Он молчал. Его взгляд буравил меня сквозь прорези маски. Кажется, ответ его устроил.

Сделав шаг ко мне, он заставил меня невольно выпрямиться.

— Служить Отечеству — красивые слова, — произнес он бесстрастным тоном. — Их говорят многие. Но что скрывается за ними? Что станет вашей конечной целью, мастер, когда вы насытитесь славой и золотом? Что дальше?

Главный вопрос. Он требовал сути. Моего кредо. Мне кажется сейчас, в этом тихом кабинете, решается моя судьба. Я решил пойти ва-банк. Я долго думал о том, что я делаю в этом мире. И сейчас появилась возможность получить шанс на реализацию своих мыслей.

— Точность. Вот чего я хочу. Я хочу изменить саму музыку боя.

Он чуть склонил голову набок. Интерес пойман. Я продолжил.

— Сейчас на поле брани побеждает тот, у кого больше пушек и крепче строй. Я же предлагаю сделать так, чтобы один русский егерь стоил целой вражеской батареи.

— Продолжайте, — приказал он.

Я не буду рассказывать о том, что хотел бы лишить Наполеона всех его гениальных генералов. Не поймет. Поэтому начну с малого.

— Представьте себе лучшего французского канонира. Опытного, хладнокровного. Он пристрелялся к нашей гвардии, и следующий его выстрел унесет десятки жизней. Он готовится поднести фитиль… и в этот миг падает замертво. Никто не видел, откуда прилетела пуля. Второй номер в ужасе подбегает к орудию — и падает рядом. Расчет в панике бежит. Пушка, целая и невредимая, замолкает навсегда. Ее заставил умолкнуть один человек с расстояния в полверсты.

Я сделал паузу. Надеюсь эта картина укореняется в его воображении.

— Мое служение — в создании «дальнозоркой трубки». Инструмента, который позволит нашему меткому стрелку видеть одну-единственную, самую важную цель. Будь то канонир у орудия, барабанщик, задающий темп атаки, или знаменосец, чье знамя — душа полка. Мы перестанем стрелять по площадям. Мы будем вырезать из вражеского войска ключевые нити, и вся их ткань расползется. Это будет хирургия, а не бойня. Один точный выстрел, сеющий суеверный ужас и спасающий сотни наших солдат. Вот в чем я вижу истинную службу точности, Ваше Величество.

Я замолчал, намеренно указывая его титулование.

Он стоял неподвижно. Секунда. Другая. Целая вечность, пока в камине с треском не упало прогоревшее полено.

— Любопытная идея, — произнес он, в голосе прорезался интерес. — Очень любопытная. И очень дорогая. Государству нужны не фантазии, а результаты. У вас есть один долг перед казной — машина для защиты ассигнаций.

Он подошел вплотную.

— Сделайте ее. Докажите, что ваш ум способен не только рождать идеи, но и воплощать их в металле. И когда первая ассигнация с новым, не подделываемым узором ляжет мне на стол, мы вернемся к разговору о вашей «дальнозоркой трубке». И тогда казна не поскупится, чтобы вооружить этой «хирургией» нашу армию.

О как, получилось. Император не купился на красивые слова. Он поставил условие.

Не проронив больше ни слова, он развернулся и так же беззвучно вышел из кабинета, оставив меня одного.

Воздух в комнате вдруг стал разреженным. Судорожно втянув воздух, я понял, что все это время не дышал.

Кажется, эту ночь я запомню навсегда.

Спускаясь по лестнице, я слышал только эхо шагов в опустевшей голове. Тело стало свинцовым, разум — выжженным дотла. Разговор в кабинете вытянул все силы, оставив пустоту. Внизу еще играла тихая музыка, но праздник умирал: гости, кутаясь в меха, разъезжались, и зал постепенно пустел, обнажая свою позолоченную, холодную суть.

Из полумрака возникла мадам Элен. Подойдя ко мне, она странно на меня посмотрела.

— Вы устали, мастер, — тихо сказала девушка. — Битвы ума изматывают сильнее, чем битвы на шпагах. Пойдемте. Вам нужно отдохнуть.

Она взяла меня под руку. Ее прикосновение было легким, почти невесомым. Сопротивляться не хотелось. Она повела в боковую анфиладу, в свои личные покои.

Здесь все было иначе. Показная роскошь исчезла, уступив место почти аскетичному вкусу: стены, обитые светло-серым шелком, простая мебель из темного дерева, несколько акварелей в тонких рамах. Ничего лишнего. Только в углу, на столике, стояла ваза с живой, цветущей орхидеей — невероятная диковинка для морозного Петербурга. Комната походила на свою хозяйку — безупречная, строгая, таящая скрытую, экзотическую жизнь.

Она указала мне на глубокое кресло у камина, где весело потрескивали поленья.

— Садитесь.

Сама же подошла к шкафу, достала графин с темно-рубиновой жидкостью и два тонких бокала.

А потом она подошла сзади и осторожно, двумя пальцами, сняла с моей головы проклятый парик, тяжелый, как чугунный шлем. Я вздрогнул. Ее прохладные пальцы коснулись моих волос, взъерошив их, возвращая к жизни — невероятно интимный жест.

— Так лучше, — прошептала она. — Вся эта мишура… она так утомляет.

Напряжение, скручивавшее мышцы в тугой узел, начало медленно отступать. Она села в кресло напротив, подогнув под себя ноги. В отблесках пламени ее лицо казалось мягче, моложе; холодная королева исчезла, уступив место просто красивой, немного усталой женщине.

— Расскажите мне о камнях, — попросила она без капли притворства. — Не о цене. О душе. Я слышала, вы видите их насквозь. Это правда?

Она так любопытно придвинула голову, что я не удержался и заговорил. Вино развязало язык, а ее искренний интерес — душу. Я говорил об игре света в алмазе, о том, что каждая грань — ловушка для луча, заставляющая его метаться внутри, прежде чем вырваться наружу ослепительной вспышкой. О «шелковых» нитях рутила в сапфире, что создают эффект астеризма, зажигая на поверхности камня живую звезду. О хрупкости изумруда, о его внутреннем саде — «жардене», который нельзя трогать маслом, чтобы не убить его нежный, туманный блеск.

Она слушала затаив дыхание, в ее глазах отражался огонь камина. Она задавала вопросы. Впервые за эти месяцы я говорил с кем-то так свободно. Передо мной сидела родственная душа — еще один фанатичный ценитель абсолютного, бескомпромиссного совершенства. Усталость и напряжение окончательно отступили, уступив место тихому, умиротворяющему теплу.

— Вам пора спать, — сказала она наконец, когда поленья в камине превратились в груду тлеющих углей. — Вы едва держитесь на ногах.

Она провела меня в небольшую спальню, примыкавшую к кабинету. Там была широкая кровать под простым темным покрывалом и открытое в морозную ночь окно, затянутое тонкой кисеей.

Я лег, не раздеваясь, прямо поверх покрывала. Она присела на край кровати. Элен провела прохладными пальцами по моим волосам.

Она была похожа на редчайший камень. Днем, при холодном свете интриг и власти, она была безупречной, зелено-стальной, непроницаемой. Но сейчас, в теплом, интимном полумраке камина, в ней проступили иные, скрытые тона — теплые, винно-красные, живые. Я видел идеальную «огранку» и ее внутреннюю жизнь — крошечные, едва заметные «включения», которые не были дефектами, а лишь доказывали ее природное происхождение.

Она наклонилась, и ее губы коснулись моих. Это было прикосновение ювелира к только что найденному самородку — осторожное, благоговейное, полное любопытства. Я ответил. Ее кожа была идеальной полировки, как у кабошона из лунного камня, с едва заметной, прохладной иризацией. Ее руки, скользнувшие по моей шее, двигались точно и легко, как штихель, снимающий тончайшую стружку с золота.

В эту ночь я изучал ее, как самый сложный и прекрасный кристалл, пытаясь разгадать его тайну. И чем глубже я погружался, тем яснее понимал, что ее холодная внешняя оболочка — защитный слой, скрывающий под собой живой, трепетный, внутренний огонь.

Ювелир, наконец-то, обрел физическое спокойствие.

Глава 6

Январь 1808 года

Сначала была тяжесть шелкового одеяла на теле и прохлада тонких простыней под щекой. Не звук, не свет — чистое ощущение. Открыв глаза, я утонул в жемчужном полумраке незнакомой спальни. Воздух здесь был пропитан ароматом сандалового дерева и еще чем-то тонким, едва уловимым, что осталось на подушке от ее волос. Впервые за все это время в голове стояла тишина — лишь эхо ночной бури, оставившее после себя странное, зыбкое умиротворение.

Я повернул голову. Тело отозвалось ленивой, сладкой болью в мышцах, пробуждая во мне и 17-летнего юнца с его приливом сил, и 65-летнего старика с его давно забытой легкостью бытия.

В глубоком кресле у окна, закутавшись в кашемировый халат, сидела Элен. Ее волосы, скованные в неприступную прическу, тяжелой медной волной рассыпались по плечам, в этом утреннем беспорядке она выглядела уязвимой. Не глядя на меня, она держала тонкую фарфоровую чашку, с преувеличенным вниманием изучая крошечную трещинку на глазури, словно та была важнейшей загадкой мироздания. Не знала, что я уже не сплю.

Мой взгляд заставил ее вздрогнуть. Легкое, почти незаметное движение плечом, в котором, однако, были и секундная растерянность, и трещина в ее привычном контроле. Она медленно подняла голову.

Ее глаза.

Эх, Толя, молодец.

Льда в них больше не было. В дымчатой глубине плескалось любопытство, удивление и что-то насмешливое. Она смотрела на меня так, как я смотрю на необработанный алмаз, пытаясь угадать, какой огонь скрыт внутри.

— Кажется, Петербург нас дождался, — прохрипел я, нарушая тишину.

Она не сразу ответила, только чуть склонила голову, словно прислушиваясь к моему голосу.

— Петербург всегда ждет, — произнесла она бархатным голосом. — Он любит смотреть, как заканчиваются красивые истории.

— А я думал, они только начинаются.

Откинув одеяло, я сел. Она поднялась и подошла к столику, где на серебряном подносе дымился кофейник. Двигалась она плавно, без прежней отстраненной механики. Она налила чашку, и когда протянула ее мне, наши пальцы соприкоснулись. Ее прохладная, гладкая кожа, как отполированный лунный камень, задержалась на моей на мгновение дольше необходимого.

— Вы вошли в мой дом как протеже капитана Воронцова, как диковинка, о которой гудит весь свет, — сказала она, когда мы устроились в креслах у догорающего камина. — Теперь вы сидите здесь. Пьете мой кофе. Кем вы стали, мастер Григорий?

Вопрос был без метафор. Ей нужна была ясность?

Я сделал глоток. Крепкий, обжигающий кофе с пряной ноткой кардамона.

— Тем, кто увидел, что у этого города есть душа. И у этой души — хранительница. — Я посмотрел на нее. — И теперь я не знаю, что восхищает меня больше.

На ее губах промелькнула легкая, невесомая улыбка. Мой, лишенный лести ответ, кажется, попал в цель.

— Душа города капризна и требует жертв, — тихо сказала она. — А ее хранительница… еще капризнее.

— Я умею работать со сложными материалами. Чем больше в них внутренних трещин, тем интереснее результат.

Она рассмеялась. Тихо, негромко, но так искренне, как, я был уверен, не смеялась уже много лет.

— Вы опасный человек, Саламандра, вы видите то, что должно быть скрыто.

Она поднялась.

— У вас впереди трудный день. После вчерашнего весь город захочет оторвать от вас кусочек — кто славы, кто денег. Вам понадобятся союзники.

Подойдя к резному бюро, она достала небольшой, запечатанный сургучом конверт и протянула его мне.

— Это часть моего мира, которой я готова поделиться. Там имена и нити, за которые можно дергать. Но помните, — ее взгляд стал серьезным, — каждая нить, за которую дернете вы, задрожит и в моих руках.

Взяв почти невесомый конверт, я ощутил его тяжесть. Тяжесть доверия.

— Это щедро, — сказал я просто.

— Это взаимовыгодно.

Я оделся и собрался выйти, когда меня нагнал ее поцелуй в щеку. Мне даже показалось, что она покраснела слегка.

Из ее покоев я вышел в пустой зал. Словно выросший из-под пола швейцар бесшумно распахнул передо мной массивную дверь.

Морозный воздух хлестнул по лицу, возвращая к реальности. Город шумел, жил, требовал, но я уже был другим. Эта ночь подарила мне могущественную союзницу и вернула то, что я, казалось, давно похоронил под толщей цинизма. Она вернула мне вкус к жизни.

Когда над крышами Петербурга едва забрезжил скупой январский рассвет, я вернулся в свой дом. Меня окутал запахом остывающей золы и свежей стружки. У входа, в руке — заряженный штуцер, дремал на посту огромный, как медведь, Семен. При моем появлении он вскинулся, и его глаза мгновенно прояснились. Все в порядке. Система работала.

Первым делом я отыскал Варвару. Она не спала: в своей маленькой конторе при свече разбирала счета от подрядчиков. Лицо осунулось, под глазами залегли тени, взгляд оставался прежним — острым, ясным, не терпящим суеты.

— Варвара Павловна, — начал я, кладя перед ней тугой кошель, полученный от императрицы. — Вот наш капитал. Каждую копейку — в дело. Мне нужен особняк.

Она молча пересчитала золотые, отодвигая в сторону бумаги. Вкратце я ей пересказал диалог с Аглаей.

— Я так понимаю, согласие госпожи Давыдовой у нас есть, — сказала она. — Но сделка не оформлена. Нужны поверенные, внесение в книги… Это займет время. И потребует присутствия.

— Этим займетесь вы. Я подпишу все необходимые доверенности. Будете моими глазами, ушами и голосом во всех этих канцеляриях. Обустройте тот дом, сделайте его неприступным. Моя тихая гавань. Главную битву мы дадим здесь, на Невском.

Она кивнула, мгновенно уловив суть. Ее лицо преобразилось, эта женщина была рождена для сложных задач.

— А стройка… — я вздохнул, — нам нужно закончить все за три недели.

Ее бровь удивленно поползла вверх. Спорить, однако, она не стала. С такими деньгами любой каприз исполним.

— Будет сделано, — коротко ответила она. И я знал, что так и будет.

Оставив Варвару ковать тылы моей маленькой империи, я отправился на передовую. Следующие дни слились в калейдоскоп встреч, закреплявших мой успех. Вместо того чтобы поражать новых покровителей революционными идеями в чуждых мне сферах, я говорил с ними на единственном языке, которым владел в совершенстве, — языке абсолютной точности и безупречного качества.

Генералу Громову я продемонстрировал, как с помощью ювелирной точности можно усовершенствовать то, что уже есть. На примере его же эполета я объяснил, как облегчить вес офицерского снаряжения без потери прочности, используя пустотелое литье с ребрами жесткости — технику, которую я применял в оправах. Он, как старый вояка, ценящий функциональность, тут же ухватился за идею и выдал мне заказ на разработку нового стандарта для офицерских пряжек, пуговиц и элементов формы — легких, прочных и дешевых в производстве. Если все получится великолепно, он презентует его императору.

С Финансистом все вышло еще проще. Я просто забрал один из его «безнадежных» рубинов и за ночь переогранил его: убрал мутное пятно за счет потери веса, но многократно увеличил игру света и, соответственно, цену. Он повертел камень в руках, перевел взгляд на меня, потом снова на камень.

— У меня есть еще, — сказал он.

— Только рад, — ответил я, получая доступ к его сокровищам на условиях реализации.

Главный же визит я нанес главному поставщику драгоценных камней ко двору — Александру Боттому. Встретил он меня как родного, помнит прошлую встречу.

— Чем могу служить юному дарованию? — спросил он с елейной усмешкой.

На стол перед ним легли несколько мелких, дефектных камней.

— Александр Иосифович, — сказал я, — вы продаете совершенство. А я пришел предложить вам скупить мусор.

Он удивленно вскинул брови.

— Я хочу скупить у вас весь неликвид. Камни со сколами, с трещинами, с плохим цветом. Все, что годами лежит мертвым грузом. Заплачу половину цены.

Его глазки сузились, пытаясь разглядеть подвох.

— И что же ты, голубчик, будешь делать с этим хламом?

— То, что вы потом захотите купить у меня втридорога, — ответил я. — Но это уже моя тайна.

Он смотрел на меня несколько долгих секунд, а потом громко, раскатисто рассмеялся.

— А ты, пострел, не так прост! Люблю таких! Рисковый! — он хлопнул ладонью по столу. — Была не была! Забирай! Все равно пыль собирают.

Уходил я от него с несколькими туго набитыми мешочками, получив материал для своей главной идеи: доказать, что гений мастера важнее изначального совершенства природы.

Вернувшись, я разделил задачи. Степану достался военный заказ генерала и оправы для камней Финансиста. Илье, чьи руки чувствовали душу камня, я отдал «мусор» от Боттома и свои эскизы.

— Вот, — сказал я, показывая ему эскиз броши в виде виноградной грозди. — Каждая ягодка — желтоватый алмаз. Но вместе, в тени изумрудных листьев, их цвет будет казаться теплым, медовым. Мы не скроем недостаток, превратим его в эффект.

Я перестал стоять у них над душой. Моя роль изменилась: я стал мозгом, они — руками. Я генерировал концепции, они — воплощали их в металле и камне. На моих глазах мастерская превращалась из кустарного цеха в мануфактуру, где каждый знал свою роль в сложном, идеально отлаженном механизме. Ковка империи началась. Сам же я буду брать только эксклюзивные заказы. А их у меня предостаточно. Начиная от маски императрицы, заканчивая гильошинной машиной императора.

Три недели. Двадцать один день, пролетевший как один бесконечный вдох, как один удар молота. Воздух сгустился от запахов: острая известковая пыль щекотала ноздри, к ней примешивался терпкий дух свежей древесины и горьковатый аромат горячего льняного масла для дубовых панелей. Под железной волей Варвары Павловны люди двигались с молчаливой точностью солдат, возводящих редут перед боем.

И вот, в одно морозное, хрустальное утро, когда Невский еще спал под тонким одеялом инея, леса убрали. Петербургу открылся фасад, не похожий ни на один другой. Глубокий, почти черный полированный гранит, в котором, как в темной воде, отражались бегущие облака. Огромные окна — каждое единый лист кристально чистого стекла в тончайшей бронзовой раме. И над входом, на вороненой стали, изящной французской вязью выведено одно слово: «La Salamandre».

Никаких гербов, виньеток и обещаний «лучших бриллиантов». Только это имя, уже ставшее в городе легендой и сплетней.

Но настоящий шок ждал внутри. Войдя в готовый зал, я сам на мгновение замер. Идея, жившая в моей голове, обрела плоть — и оказалась совершеннее самых смелых моих мечтаний. Пространство дышало прохладой и тишиной. Матовые плиты пола из серого камня съедали звук шагов, заставляя говорить шепотом. Стены, обшитые темным, почти черным мореным дубом, будто впитывали свет. Все здесь — от высоты потолков до строгости линий — подчинялось одной цели: заставить посетителя забыть о суете улицы и сосредоточиться на главном.

А главным был бренд. В самом центре зала, на постаменте из цельного куска черного мрамора, под массивным стеклянным колпаком, в воздухе парила стальная маска саламандры. За этой иллюзией стояла неделя бессонных ночей и сложная система из тончайших клавесинных струн, скрытых зеркал и линз, фокусировавших свет от спрятанных свечей. Медленно, почти незаметно вращаясь в потоках теплого воздуха, маска отбрасывала на стены живые, рваные тени, словно языки невидимого пламени. Сердце дома, его талисман и страж.

Вдоль стен располагались витрины, но они были пусты. Вместо бархатных лотков с готовыми изделиями я создал «Галерею Замысла». В каждой витрине, на грубом, неотбеленном льне, покоился один-единственный необработанный камень от Боттома — мутный изумруд, желтоватый алмаз, сапфир с внутренним изъяном. Рядом с этим «гадким утенком» лежал детальный, проработанный до мелочей эскиз будущего «лебедя» — колье, броши, перстня. И подпись: «Колье „Дыхание Леса“. Изумруд уральский, 18 карат. Чернение. Срок воплощения — 4 недели. Цена — 2000 рублей».

Я продавал чудо преображения, приглашая клиента стать его свидетелем и соучастником. Я выставлял на показ то, что мои конкуренты тщательно скрывали: несовершенство. И объявлял его своей силой.

У противоположной стены разместилась «Галерея Мастерства». По моей просьбе Илья и Степан несколько недель трудились над созданием точных копий популярных в свете, но безвкусных украшений. Теперь в витринах соседствовали два почти идентичных предмета. Слева, под табличкой «Шаблон», — копия. Справа, под табличкой «Воплощение», — тот же дизайн, но исполненный нами. Тот же камень, но с идеальной огранкой. Та же форма, но с безупречной полировкой, облегченной оправой и более детализированной. Разница была колоссальной. Один предмет был мертвой, хотя и дорогой вещью. Другой — дышал, играл светом, жил. Это было наглядное пособие, доказывающее, что имя мастера уже говорит само за себя.

В глубине зала открывалась широкая, витая лестница из дуба, ведущая на второй этаж. Там, за огромной стеклянной стеной, располагалась святая святых — мастерская. Я намеренно сделал ее видимой. Любой гость мог подняться по лестнице и с галереи второго этажа, как из театральной ложи, наблюдать за таинством рождения шедевра: видеть сосредоточенные лица мастеров, блеск инструментов, огонь в горне. Моей целью было показать высочайшее ремесло, граничащее с искусством.

Когда последние штрихи были нанесены, я собрал свою команду. Варвара Павловна, Ефимыч с его солдатами, Илья, Степан и Прошка. Они стояли посреди зала, озираясь с благоговейным молчанием. Они видели, как все это росло, но только сейчас осознали, что именно я создал.

— Вот, — сказал я, мой голос разнесся под высокими сводами. — Это наш дом. Наша крепость. И наше оружие. С завтрашнего дня Петербург узнает, что ювелирное искусство — это наука, а не торговля побрякушками.

За день до открытия я совершил самую отчаянную ставку в своей новой жизни. Вместо того чтобы рассылать сотни приглашений, пытаясь согнать в свой дом пеструю толпу, я отправил только одно. С курьером, прямиком в Гатчинский дворец. На плотном листе голландской бумаги каллиграфическим почерком Варвары Павловны было выведено всего несколько строк: «Ваше Императорское Величество, осмелюсь просить Вас освятить своим присутствием рождение нового русского искусства. Ваш покорный слуга, мастер Григорий».

Переписывая послание, Варвара Павловна смотрела на меня как на безумца. И была права. Мальчишка-ремесленник, без году неделя обласканный двором, приглашал на открытие своей лавки саму Вдовствующую императрицу. Дерзкий поступок на грани фола. Либо я взлетал на самую вершину, либо меня стирали в порошок за неслыханную наглость.

В день открытия я не устраивал приема с шампанским. На втором этаже размесились музыканты. Полилась спокойная расслабляющая музыка. Ничего, дойдут руки и д музыкального автоматона.

Я приказал Ефимычу распахнуть тяжелые дубовые двери. Мой дом должен был говорить сам за себя. И он заговорил. Сначала робко, потом все громче и увереннее. Первыми заглянули зеваки с Невского, привлеченные невиданными окнами-витринами, где на манекенах из черного дерева сверкали несколько моих лучших работ. Пролетающие мимо кареты замедляли ход, дамы приникали к стеклам, разглядывая смелую вывеску «La Salamandre».

К полудню молва сделала свое дело, и в зал начали входить те, ради кого все и затевалось. Каждого именитого гостя я встречал лично у входа. Первым, разумеется, явился князь Оболенский с видом триумфатора.

— Ну, Гришка, поразил! — пророкотал он, стискивая мою руку. — Дерзко! Свежо! Весь город только о тебе и говорит!

Я с поклоном принял его похвалу и, проводив к центральной витрине, уже встречал следующего.

Вот, брезгливо поджав губы, вошел месье Дюваль. Его профессиональный взгляд скользнул по залу, оценивая качество дубовых панелей и чистоту стекол. Не удостоив меня даже кивком, он надолго застыл у витрины «Шаблон/Воплощение», и на его лице отразилось то ли презрение, то ли уважение. Он, как никто другой, понимал, какой уровень мастерства стоит за этой кажущейся простотой.

Постепенно зал наполнился. Шелест шелковых платьев, тихий звон шпор, приглушенный гул светской беседы. Воздух пропитался ароматами дорогих духов, табака и морозной свежести. Двигаясь среди гостей, я отвечал на вопросы, объяснял суть своих идей. Я просвещал, чувствуя себя куратором на собственной выставке.

Время шло, а из Гатчины не было ответа. Кажется, я переборщил с этим приглашением. Мой безумный вызов остался без ответа.

И как раз тогда, когда я почти смирился с поражением, ко мне быстрым шагом подошел Ефимыч. Мой верный комендант был бледен, лицо выражало крайнее изумление.

— Григорий Пантелеич… — выдохнул он, — там… гость. Прибыл. Говорит, из Нижнего Новгорода. По делу.

Дыхание перехватило. Да неужели? Только одного человека из Нижнего я ждал.

— Как… как он представился?

— Сказал, механик Кулибин. Иван Петрович. Сердитый какой-то, на шум ругается.

Он здесь, приехал. Старый лев, гений, единственный, кому я осмелился написать. Моя приманка сработала.

Я ринулся к выходу, машинально извиняясь перед гостями, на которых натыкался. Мне нужно было его увидеть. В мыслях я уже представлял, как мы поднимемся в мою лабораторию, как я покажу ему чертежи, как его выцветшие глаза загорятся огнем понимания…

Но я не успел.

Внезапно весь шум в зале стих, будто его отрезало ножом. Разговоры оборвались на полуслове. Люди застыли, как восковые фигуры, и все головы разом повернулись к огромным окнам.

Улица за стеклом пылала. Свет сотен факелов конной стражи заливал мостовую трепещущим, кроваво-золотым светом, отражаясь в лицах и драгоценностях моих гостей. И в этом нереальном сиянии, раздвигая толпу зевак, как ледокол, к дверям «Саламандры» медленно, с королевским достоинством, подкатила черная карета с золотыми гербами, запряженная четверкой вороных лошадей в парадной сбруе.

Императорская.

По залу пронесся вздох, похожий на стон. Лакей в ливрее распахнул дверцу. На мостовую ступила нога в атласной туфельке. Из кареты, опираясь на руку камергера, вышла Вдовствующая императрица Мария Фёдоровна.

Она приехала. Все же получилось. Не знаю как и почему — но она здесь.

В глазах Оболенского я увидел триумф, в глазах Дюваля — незамутненную ненависть.

Я пошел ей навстречу, пытаясь унять дрожь в руках и вспомнить все уроки этикета. Но в тот же миг улица снова взорвалась криками.

Из-за поворота выехала вторая карета. Еще больше, еще пышнее, запряженная шестеркой белоснежных лошадей. И герб на ее дверце был не просто императорским.

Карета остановилась. Замерло все: улица, гости в зале, мое собственное дыхание. Дверца отворилась. И из нее, в простом гвардейском мундире без всяких регалий, вышел Император Александр I.

Глава 7

Мир сжался до размеров моего зала, до двух фигур у порога, вытеснив за свои пределы и шум Невского, и шум толпы, и мое собственное дыхание. Внезапная тишина давила на уши. Глядя на них, я ощутил, как от пяток пополз вверх холод, не имеющий ничего общего с январской стужей.

Страх? Нет. Этот визит — не честь, а публичное клеймо, выжженное на глазах у всего света. Отныне я — «государева диковинка». Ценная, полезная, но принадлежащая короне. Меня брали под защиту, превращая в самый охраняемый экспонат в государственной сокровищнице.

Я двигался на автомате, подчиняясь заученным правилам, пока мозг на бешеной скорости рвал в клочья заготовленные речи. Импровизируй, Толя, импровизируй, иначе съедят.

— Ваше Императорское Величество, — я склонился в глубоком поклоне перед Марией Фёдоровной, стараясь не смотреть на ее сына. — Оказанная мне честь… она ошеломляет.

— Полно, мастер, — ее голос был по-настоящему теплым, в нем слышалось живое любопытство. — Мы с Государем не могли пропустить рождение чуда, о котором уже слагают легенды. Удивите нас.

Выпрямившись, я встретился взглядом с Александром. Он стоял чуть позади матери. Лицо его не выражало ничего, зато глаза говорили о многом. Они вскрывали, препарировали, ища суть.

Я поклонился и Государю.

— Прошу, Ваше Величество. — Мой приглашающий жест был адресован обоим. — Позвольте мне стать вашим проводником в мир, где красота рождается из расчетов.

Мой рассказ начался у парящей в воздухе маски. Мария Фёдоровна ахнула, с детским восторгом разглядывая «иллюзию». А ведь именно она дала имя моему ювелирному дому. Думаю, она более чем польщена этим.

— Колдовство!

— Лишь немного законов природы, Ваше Величество, — ответил я, но смотрел на императора. — Тех же самых законов, что управляют игрой света в алмазе.

Александр чуть прищурился, пытаясь разгадать секрет невидимых струн. Он оценил и фокус, и мысль.

У «Галереи Замысла» я обратился к императрице, указывая на мутный уральский изумруд:

— Ваше Величество, мы привыкли ценить в камне его чистоту. Но я верю, что истинное искусство — не работать с идеалом, а заставить несовершенство служить красоте.

Тут из-за спин придворных раздался тихий ядовитый голос Дюваля, говорившего по-французски:

— Философия лавочника, пытающегося продать бракованный товар.

Толпа замерла. Это был удар на глазах у монархов. Александр медленно повернул голову в сторону ювелира.

Я среагировал моментально.

— Месье Дюваль совершенно прав, — громко произнес я, явно выдавая свое знание языка. Ох, Толя, палишься. — Это философия выгоды. Позвольте, Государь, я поясню. Этот камень, — я указал на изумруд, — из-за внутреннего изъяна был бы расколот на мелкие осколки. Казна и владелец потеряли бы большую часть его веса и цены. Мой же подход иной: не прятать изъян, а делать его сердцем узора. — Я указал на эскиз. — Такая работа сберегает камень почти целиком, а цена готового изделия возрастает многократно. Это разумное сбережение достояния. И казны, и подданных.

Я сделал паузу. Зрачки императора сузились. Он услышал главное.

— То же и с золотом, — я перешел к другой витрине. — Зачем обременять изящную диадему лишним весом, если можно использовать более прочный и легкий сплав, сэкономив металл без малейшего ущерба для блеска? Красота должна быть легкой, Государь. А казна — полной.

Говорил я просто, избегая заумных слов. Говорил как рачительный хозяин, показывая ремесло, доведенное до уровня государственной пользы.

Александр медленно переходя от витрины к витрине. Он не проронил ни слова. Мария Фёдоровна задавала вопросы, восхищалась эскизами, но ее голос доносился до меня словно издалека. Все мое внимание было приковано к этому высокому, молчаливому человеку.

— А что это? — вдруг спросил он, останавливаясь у эскиза диадемы со сменными центральными камнями. В его ровном голосе впервые прозвучал живой интерес.

— Это, Ваше Величество… способ одной вещью заменить целую шкатулку, — ответил я. — Позволяет владелице менять облик украшения под цвет платья, не тратя лишнего. Удобство и экономия.

Он долго смотрел на чертеж крошечного замкового механизма. А потом перевел взгляд на меня. И в его холодных глазах впервые отразилось нечто иное, нежели оценка. Понимание.

Пока я вел свою рискованную игру под высочайшим взором, в зале разворачивался другой безмолвный спектакль. Я отмечал его течение лишь краем глаза, но каждой клеточкой ощущал, как меняется сама атмосфера дома. В тот миг, когда вошла императорская чета, из боковых дверей, словно из складок дубовых панелей, выступили десять девушек. Все, как одна, в строгих платьях из темно-зеленого, почти черного бархата, который будто впитывал свет свечей. Простой до аскетизма фасон — глухой ворот, длинные рукава — облегал фигуры с такой безупречностью, что напоминал вторую кожу, не открывая ничего, но и не скрывая совершенства линий. На лицах — белые атласные полумаски, на руках — белоснежные перчатки с вышитой огненным шелком крошечной саламандрой.

Они буквально просочились в зал, начиная свое беззвучное движение. С серебряными подносами в руках, на которых стояли бокалы с ледяным морсом и крошечные пирожные, они скользили между гостями. Их экономные движения были лишены малейшей суеты. Вместо того чтобы навязывать угощение, они появлялись именно в тот миг, когда гость только-только думал промочить горло. Легкий наклон головы, изящный жест — и рука сама тянулась к бокалу.

В зале, где каждый шепот был оружием, а каждое слово — ходом в партии, их абсолютная безмолвность казалась чем-то инородным, почти сверхъестественным. Они общались между собой едва заметными взглядами, легкими движениями пальцев — сложный, непонятный язык, делавший их похожими на членов тайного ордена.

Это действовало на гостей безотказно. Разговоры не прекращались, но становились тише. Привыкшие к лебезящим лакеям, люди невольно выпрямляли спины, когда рядом проходила одна из этих безмолвных теней. Само их присутствие заставляло вести себя строже, сдержаннее. Не прислуга, а жрицы этого храма. Их молчание было частью ритуала.

Не ускользнуло от меня и то, как изменилось лицо князя Оболенского. Прислонившись к колонне, он не сводил глаз с девушек, и его обычная самодовольная улыбка угасла, уступив место хмурой, напряженной задумчивости. Он, в отличие от прочих, не довольствовался загадками — он искал ответы. И сейчас с досадой понимал, что у него их нет. Он попытался заговорить с одной из девушек, что-то спросить с покровительственной улыбкой.

Она не ответила. Остановилась, чуть склонила голову в вежливом поклоне, жестом указала на ближайший столик с напитками и, не взглянув на него, бесшумно отступила. Князь остался стоять в растерянности. Ему не нахамили, его не оскорбили — ему просто и вежливо показали, что он всего лишь гость, а правила здесь устанавливают не титулы. Тень пробежала по его лицу, когда он, кажется, впервые по-настоящему осознал, что его «птенец» выпорхнул из гнезда и строит собственную стаю, и вожак в ней — не он.

Я же, продолжая свой рассказ для монархов, мысленно благодарил Элен. Моя идея ей казалась странной, но она ее выполнила. Она предоставила персонал и окутала мой дом аурой тайны и силы. Надеюсь никто и никогда не узнает кто именно под этими масками. Иначе будет конфуз.

Сейчас же десять безмолвных девушек сделали для моей репутации больше, чем бриллианты в витринах. Они превратили открытие магазина в событие, а меня — в его загадочного хозяина.

Эта уверенность передавалась и мне. Чувствуя за спиной идеальный порядок, я говорил с императором как мастер, уверенный в своем деле.

Одна из девушек — самая высокая, с почти военной выправкой — подошла к императрице и безмолвно протянула ей на серебряном подносе маленькую бархатную подушечку. На ней лежала влажная, пропитанная розовой водой салфетка из тончайшего полотна. Мария Фёдоровна, привыкшая к самому изысканному служению, и та была удивлена этой предусмотрительностью. Она взяла салфетку.

— Благодарю вас, дитя мое, — сказала она с улыбкой.

Девушка в ответ лишь сделав глубокий книксен, растворилась в толпе.

Александр проводил ее долгим, задумчивым взглядом. Он, как никто другой, понимал цену такой дисциплины. Даже проверил эту дисциплину вытянув руку в сторону девушки с бокалами. Она мигом повернулась и предоставила ему напиток.

Моя экскурсия закончилась у подножия широкой дубовой лестницы, ведущей в мастерскую. Гости, осмелевшие под монаршим присутствием, обступили нас плотным кольцом. Довольная Мария Фёдоровна с улыбкой принимала восторги, однако в воздухе вокруг императора что-то изменилось. Его публичная роль была сыграна.

— Матушка, — произнес он тихо, — ваше любопытство к прекрасному, я вижу, удовлетворено. Теперь позвольте мне удовлетворить свое — к ремеслу. Мастер, я хотел бы взглянуть, где рождаются эти замыслы.

Это прозвучало как приказ. Императрица, уловив перемену в настроении сына, лишь коротко кивнула.

— Прошу, Ваше Величество, — я склонил голову, указывая на лестницу.

Вдвоем мы поднимались по лестнице. С каждой ступенькой шум голосов внизу таял, тонул в толще дубовых перекрытий. Мир сузился до этого лестничного пролета, до скрипа моих башмаков и поступи.

Я открыл дверь в свой кабинет. Ничто здесь не напоминало о роскоши первого этажа. Здесь все подчинялось работе: огромный чертежный стол у окна, заваленный эскизами и листами с формулами; на полках — ряды банок с минералами и образцы металлов. В воздухе стоял запах древесного угля, масла и остывшего металла.

Александр вошел и комната стала вдвое меньше. Он медленно прошелся по кабинету, взял со стола сложную латунную шестерню, забракованную мной из-за микроскопического дефекта. Повертел ее в пальцах, его ноготь с тихим скрежетом прошелся по идеально выточенным зубцам. Его молчание нервировало.

Наконец он остановился у стола, спиной ко мне, глядя в темное окно, где отражались свет лампы и две наши смутные фигуры. Внизу виднелись гости.

— Ваши успехи впечатляют, мастер. Вы умеете заставить говорить о себе. Весьма полезное качество.

Я молчал. Вряд ли это похвала.

— Но казна ждет, — продолжил он, не оборачиваясь. — Я дал вам время освоиться. Оно вышло. Как продвигается работа над… моим заказом?

Вот и главный вопрос. Вся эта мишура с его визитом — всего лишь прелюдия.

— Замыслы готовы, Ваше Величество, — ответил я. — Все расчеты проверены. Машина, которую я спроектировал, будет способна наносить узор такой сложности, что подделать его будет невозможно в ближайшие сто лет.

— Замыслы, — он медленно обернулся. — Замыслы — это дым, мастер. Мне нужен огонь. Мне нужен металл. Когда я увижу станок?

Я сделал глубокий вдох, собираясь с духом.

— Никогда, Государь. Если я буду строить его с теми людьми, что есть в Петербурге.

На его лице не дрогнул ни один мускул. Он ждал пояснений.

— Не поймите меня превратно. Мои мастера, как и лучшие механики с верфей, — золотые руки. Они могут выточить любую деталь по чертежу. Но эта машина… — я запнулся, подбирая слова, — она требует понимания на уровне чутья. Здесь нужно ловить не десятые, а сотые доли дюйма. Чувствовать, как поведет себя сталь при закалке. Мои чертежи для них — письмена на чужом языке. Они могут их скопировать, но не прочесть. И в итоге мы получим красивый мертвый механизм.

Я замолчал. Пусть осознает масштаб проблемы.

— И что же вы предлагаете? — не знаю где было холоднее — на улице или в его голосе. — Привезти мастеров из Англии?

— Нет, Ваше Величество. Зачем искать за морем то, что, возможно, есть у нас под рукой? Мне нужен соавтор. Гений. Человек, для которого шестерня — это буква, а сложный станок — целая фраза. Человек, способный мыслить металлом, чувствовать его напряжение, его душу. Тот, кто сможет взять мою идею, опережающую век, и вдохнуть в нее жизнь.

Император смотрел на меня долго, изучающе. Я выдержал этот взгляд. Скрывать было нечего — я действительно не мог построить эту машину один.

Наконец, на его тонких губах промелькнула тень улыбки — не улыбка, а лишь ее призрак.

— Вы просите у меня гения, мастер, — произнес он тихо. — Забавно. Гении — товар штучный, и они редко приходят по приказу. — Он обернулся к окну всматриваясь в толпу посетителей. — Но, возможно, вам повезло. Пойдемте.

Развернувшись, он вышел из кабинета, не дожидаясь меня. На мгновение я завис, пытаясь осознать сказанное, и тут же поспешил за ним.

На лестнице мир снова хлынул на меня шумом голосов, хрустальным звоном бокалов, обрывками музыки. Я шел за ним, как лунатик, не видя лиц и не слыша слов. Что он задумал?

Толпа в зале расступилась перед ним. Люди кланялись, дамы делали глубокие книксены, но император, казалось, не замечал никого. Он шел прямо, к самому центру зала — к постаменту с парящей маской.

И там, спиной к нам, стоял седой, суровый старик в потертом простом сюртуке. Он был островком тишины и сосредоточенности посреди этого бурлящего светского моря, полностью игнорируя и блеск бриллиантов, и шепот гостей. Сцепив руки за спиной, чуть наклонив голову, он изучал мою конструкцию, пытаясь разгадать секрет ее левитации, проследить путь невидимых струн, вычислить расположение зеркал.

— Иван Петрович, — позвал старика Александр.

Старик вздрогнул и медленно, с неохотой, оторвался от созерцания. Когда он обернулся, я увидел его морщинистое лицо. Руки рабочего, с въевшейся в кожу металлической пылью. И глаза — выцветшие, усталые, но с острым, цепким зрачком, который смотрел на мир, как свежезаточенный штихель.

Увидев императора, он не выказал ни подобострастия, ни страха. Нехотя поклонился в рамках дозволенных этикетом и крякнул.

— Ваше Величество. Какими судьбами?

— За делом, Иван Петрович. За важным государственным делом, — ответил Александр. Я впервые услышал от него почти отеческие нотки. — Позвольте представить вам человека, чьи замыслы, я уверен, покажутся вам достойными вашего ума.

Сам император меня представляет — это не слишком ли?

Иван Кулибин, а это был именно он, медленно перевел взгляд с императора на меня.

Взгляд его как прикосновение точнейшего измерительного инструмента, который не замечал ни модного сюртука, ни прически, а смотрел глубже, оценивая конструкцию, ища изъяны.

Я произнес:

— Иван Петрович, за честь посчел бы…

Он не дал мне договорить. Его взгляд сперва скользнул по моим рукам — гладким, без мозолей, рукам теоретика, — а затем обвел презрением зал, полный праздных богачей. Губы скривились в горькой усмешке.

— Так вот ты какой, самобеглых колясок сочинитель, — проскрипел он. — Я твое письмишко получил. Читал. Думал, может, хоть один путный человек в столице сыскался, что о деле мыслит, а не о барышах. А ты…

Он помолчал, словно подбирая самое точное, самое обидное слово. Его взгляд остановился на парящей маске, затем снова вернулся ко мне.

— Все то же. Пыль в глаза. — Он махнул рукой в сторону моих витрин, гостей, всего моего сверкающего мира. — Вместо дельной машины — потешные огоньки да стекляшки для ворон. Пустомеля ты, парень. Прожектёр Пустозвонный.

Глава 8

Воздух в зале стал наэлектризованным, воцарившаяся тишина давила на уши. Ее можно было почти потрогать: скрипнул паркет под чьим-то сапогом, сухо шелестнул веер в руках дамы. Десятки глаз впились в меня, ожидая представления и жаждая крови. Краем глаза я поймал вытянувшееся лицо Оболенского. А где-то в толпе, не сомневался я, ухмыляется Дюваль, наслаждаясь моим публичным унижением.

Я был удивлен. Обида не зацепила мальчишку-Гришку — она прошла мимо, наткнувшись на кого-то глубоко внутри. На старика-Звягинцева. И для него эти слова прозвучали заезженным диагнозом, который он сам ставил другим десятки раз.

Глядя на Кулибина, на его морщинистое, сердитое лицо, на руки рабочего с въевшейся в кожу металлической пылью, которую не смыть никакой водой, я чувствовал, как готовая вскипеть ярость остывает, уступая место пониманию. Передо мной человек, сломленный собственным гением. Сколько раз его, великого механика, хлопали по плечу сильные мира сего, восхищаясь его «потешками»? Его чудо инженерной мысли — часы-яйцо, так и остались дорогой игрушкой для императрицы, а не прототипом для серийного производства хронометров, до зарезу нужных флоту. Его идеи умирали в пыльных папках канцелярий или превращались в придворные диковинки. Годы, десятилетия восхищения без реального применения… Да от такого кто угодно озвереет.

Он приехал сюда, прочитав мое письмо, в надежде найти родственную душу. А наткнулся на блеск, роскошь и придворного фаворита, показывающего «фокусы» с парящей в воздухе железкой. Если я правильно понял логику его действий, он был обманут в последней своей надежде. Его гнев — это крик боли.

Однако сочувствие испарилось вмиг, уступив место злости. При этом, не на старика, а на ту дремучую, слепую силу, которую он олицетворял. Он ведь даже не пытался понять, увидев лишь обертку. Обесценил не меня, а сам принцип, подход. Расчет. Теорию. Науку. Эти слова были оскорблением не для местного ювелира Григория — они хлестнули Звягинцева.

Тишина натянулась струной.

— Уважаемый Иван Петрович, — мой голос прозвучал на удивление громко. — Судить обо мне по этому блеску — ваше право. Но право судить о моих работах вы получите только тогда, когда сумеете хотя бы понять, как они сделаны.

Шепот, пробежавший по залу, был похож на шелест сухих листьев.

— Вы видите «потешные огоньки», — я кивнул на маску, — однако ваш прославленный ум даже не пытается постичь суть этого простого устройства. Это не придворный фокус, а оптика. Физика. Точный расчет преломления света. Наука, которая, боюсь, осталась за пределами вашего, без сомнения, великого дарования.

Лицо Кулибина пошло багровыми пятнами. Он тяжело задышал, но я не дал ему и шанса ответить, продолжая рубить сплеча.

— Ваш гений, Иван Петрович, неоспорим. В одиночку вы способны создать вещь, которую не повторит никто в целой Империи. И в этом, — я чуть понизил голос, заставляя всех вокруг напряженно вслушиваться, — ваша главная беда… и трагедия для всего нашего Отечества. Ваш дар уникален, а потому смертен. Его нельзя передать, нельзя научить ему сотни других.

Мой жест указал на витрины, где рядом с уродливыми камнями лежали изящные эскизы.

— А моя цель — создать порядок, а не создать еще одно неповторимое чудо. Систему, чертежи, станки и методы, которые позволят тысячам простых мастеров, не гениев, делать вещи точно и правильно. Вы всю жизнь создавали уникальные часы. Я же хочу построить мануфактуру, которая даст по тысяче точных хронометров в год! Вы — великий мастер-одиночка. А я, Иван Петрович, — ювелир. В этом веке, нравится вам это или нет, победу одержит правильно устроенное дело, а не одинокий гений

Громом пораженный, Кулибин стоял с землистым лицом; его руки безвольно обвисли вдоль тела. Удар пришелся в самую суть его трагедии, и он, кажется, впервые за много лет услышал безжалостный анализ своего пути. Кадык его дернулся, но слова застряли в горле. Он молчал.

Мне тяжело было все это говорить. При всем восхищении этим великим человеком, я не мог иначе.

Зал, казалось, перестал дышать. Происходящее вышло за рамки светского конфуза. На глазах у всего двора, на глазах у Императора, мальчишка-ремесленник публично отчитал живую легенду, и той нечего было ответить. Мельком взглянув на Александра, я заметил, что он больше не сторонний наблюдатель. Легкое любопытство в его глазах сменилось досадой. Что за балаган я тут устроил? Положение у него было отчаянное: осадить Кулибина — значит оскорбить «народный гений»; позволить ему растоптать меня — расписаться в том, что государев протеже — пустышка.

— Довольно!

Голос Императора заставил всех вздрогнуть. Он встал между нами. На его лице не было и тени улыбки.

— Что за представление вы тут устроили? Перед всем светом! — он обвел зал тяжелым взглядом, и придворные невольно потупились. — Один попрекает другого в безделье, другой — в невежестве. Стыдно, господа. Стыдно!

Повернувшись к окну, за которым сгущались синие январские сумерки, он спустя несколько секунд задумчиво произнес, будто обращаясь к самому себе:

— Вчера горела Гороховая. Дом выгорел дотла. Люди на улице. А почему? Потому что вода из пожарных труб едва долетала до окон второго этажа. Вот где настоящее дело, а не в спорах о том, чья гордыня выше.

Он резко обернулся. Кажется, император нашел выход — столкнуть нас.

— Я назначаю пари, — сказал он так, словно зачитывал приговор. — Императорское пари. Я хочу видеть машину. Отбросим ваши словесные баталии, докажите все на деле. Сделайте пожарную помпу, какой еще не было в России.

Не давая нам опомниться, он чеканил слова, как монеты:

— Задача такая. Срок — месяц. Казна выделяет тысячу рублей на расходы. Мастерская — вот эта, — он тыкнул пальцем на второй этаж моей мастерской. — Ответственность делите.

Его палец указал на меня.

— Вы, мастер Григорий, хвалитесь расчетами. Будьте добры, представьте мне проект. Полный, детальный, с чертежами и выкладками. Чтобы любой толковый механик понял, что к чему.

Затем его палец нацелился на Кулибина.

— А вы, Иван Петрович, хвалитесь руками. Вот и докажите, что они способны построить то, что начертает этот… хм… теоретик. Вы отвечаете за металл и сборку.

Лицо Кулибина скривилось в презрительной гримасе. Работать с этим «пустозвоном»? Для него это было хуже каторги. Меня и самого бросило в холод от перспективы впрягаться в одно дело с упрямым, ненавидящим меня стариком, который наверняка будет саботировать каждый шаг. Это же безумие.

— Требования к машине простые, чтобы не было кривотолков, — продолжил Александр, отрезая нам путь к отступлению. — Первое: чтобы с ней управлялись двое, а не десять человек. Второе: чтобы была на колесах, легкая, поворотливая. И третье, — он поднял палец, — чтобы струя воды из рукава доставала до конька вот этого самого дома!

Он ткнул пальцем в потолок моего зала. Задача при технологиях этого века была почти невыполнимой.

— Если через месяц, — его голос стал ледяным, — вы представите мне здесь, перед этим домом, действующий образец, я утрою награду и дарую вам обоим патент. Если же нет… то оба отправитесь работать над государственными заказами на год. Вместе. В молчании и согласии. Как провинившиеся школяры. Выбор за вами, господа.

Он замолчал. В тишине было слышно как кровь стучала в моих висках. Это был ультиматум. Отказаться означало признать свое бессилие и навсегда стать посмешищем. Согласиться — впрячься в одну телегу с человеком, который тебя презирает, и тянуть заведомо неподъемный груз.

Император смотрел на Кулибина, ожидая ответа. Старик молчал, желваки перекатывались под кожей. В его глазах боролись уязвленная гордость, азарт механика, которому бросили вызов, и лютая ненависть ко мне. Наконец, с трудом выдавив из себя и не глядя ни на меня, ни на государя, он прохрипел:

— Дело… путное. Быть по-вашему.

Теперь все взгляды впились в меня. Я — канатоходец над пропастью. Один неверный шаг — и конец. Но именно в этом и был мой единственный шанс. Единственный способ заполучить гения, сломать его упрямство и заставить работать.

— Я принимаю ваше пари, Ваше Величество, — сказал я, склоняя голову.

— Вот и славно! — На лице Императора мелькнуло облегчение. Не дожидаясь, пока мы передумаем, он продолжил: — Надеюсь, господа, ваш вынужденный союз принесет Империи больше пользы, чем вреда.

Его едва уловимый, повелительный жест в нашу сторону был не приказом — скорее, намеком. Но в этом зале намеки государя были весомее всего на свете. Он хотел скрепить сделку. Публично.

Тяжело вздохнув, словно собирался нырнуть в ледяную воду, Кулибин медленно повернулся ко мне. Из его глаз исчезла открытая ненависть. Не глядя на меня, он устремил взгляд куда-то в пространство, словно прикидывая в уме вес будущей конструкции или прочность металла, и нехотя, будто отрывая от себя, протянул руку.

Я вложил в нее свою. Его пальцы сомкнулись с силой кузнечных клещей. Короткое, жесткое, лишенное всякого тепла рукопожатие. Мы зафиксировали условия капитуляции перед непреодолимой силой.

— Что ж, господа, — кивнул Александр, довольный соблюдением ритуала. — Не смею более мешать вашим трудам.

Император с матерью, которая почему-то была довольна всем произошедшим, вместе со свитой двинулись к выходу. Зал тут же ожил, зашелестел шелками, зазвенел шпорами. Гости, бывшие свидетелями публичной порки, спешили засвидетельствовать почтение монарху, унося с собой главную новость сезона. Завтра весь Петербург будет обсуждать императорское пари, а не мои драгоценности.

Пиар. Он, наверное, полезен.

Отвечая на поклоны, я провожал их взглядом, уже не различая лиц. В голове намертво отпечатались и пульсировали цифры: тысяча рублей, месяц, два человека, три этажа. Мысли неслись вскачь, обгоняя друг друга. Поршневой насос — отказать: слишком большие потери на трении, неравномерный ход. Нужна крыльчатка, центробежная сила. Однако для нее требуется скорость вращения, которую не дадут два человека, просто качая рычаг. Значит, нужен редуктор, повышающий обороты в десятки раз. А это — шестерни. Идеально подогнанные, с минимальным зазором, из прочной, но легкой стали. И все нужно подогнать с ювелирной точностью.

— Эй, сочинитель!

Скрипучий голос Кулибина вырвал меня из транса. Зал почти опустел. У лестницы сбились в кучку мои встревоженные мастера, а Варвара Павловна смотрела на меня с восхищением.

— Хватит столбом стоять, — проворчал старик. — Деньги казенные, срок царский. Где у тебя тут кузня? Не в этом же балагане железо мять. Я пока без твоей мазни попробую что-то придумать.

Обведя мой сверкающий зал презрительным взглядом, он задержал его на парящей маске.

— И эту твою штуку сними. От нее только мухи дохнут да голова кружится.

Пришлось сделать глубокий вдох, чтобы собрать в кулак остатки самообладания. Спорить с ним все равно что переубеждать гранитную скалу. Инициативу нужно было перехватывать, иначе этот старый черт сядет мне на шею и свесит ноги.

— Кузня у меня есть, Иван Петрович, — ответил я максимально спокойно. — И горн, и наковальня, и все, что нужно для начала. Но прежде чем мять железо, надобно решить, где будете мять перину вы.

Он удивленно вскинул выцветшие глаза.

— Чего?

— Где вы остановились, спрашиваю? — я посмотрел на его дорожный, потертый сюртук, на отсутствие всякого багажа. — Вряд ли в ваши планы входило задержаться в столице на месяц.

Он нахмурился, явно застигнутый врасплох этим простым, бытовым вопросом.

— Да какая тебе разница? — буркнул он. — На постоялом дворе переночую. Не на бархате привык спать.

— На постоялом дворе, значит, — я покачал головой. — Где клопы размером с ноготь, а из щелей дует так, что к утру примерзнешь к подушке? И бегать оттуда сюда через весь Невский? Нет, так дело не пойдет. Нам месяц работать бок о бок, а не в догонялки играть.

Повернувшись к Варваре Павловне, с напряженным любопытством следившей за нашей перепалкой, я попросил:

— Варвара Павловна, голубушка, распорядитесь, пожалуйста. Комната для гостей, та, что рядом с вашей, свободна? Нужно ее срочно приготовить для Ивана Петровича. Постель чистую, воды горячей для умывания, да самовар поставить. Человек с дороги, устал.

Варвара, мгновенно оценив мой ход, бросила на Кулибина строгий, хозяйский взгляд и удалилась отдавать распоряжения. Старик застыл в полном замешательстве. Готовый к спору, к драке, к саботажу, он оказался совершенно не готов к такой прозаичной, въедливой заботе.

— Это еще что за выдумки? — проворчал он, хотя в голосе уже не было прежней агрессии. — Я тебе не кисейная барышня, чтобы обо мне так пеклись.

— Вы мне не барышня, — согласился я. — Вы мне теперь — самая дорогая и капризная деталь в механизме. Если эта деталь простудится, схватит горячку или, не дай Бог, ее покусают клопы, вся машина встанет. А у нас срок — месяц. Так что будьте любезны, Иван Петрович, не хворать и позволить себя обиходить. Не любезность — производственная необходимость. Или вам так хочется с годик поработать на благо Отечества в захудалой государственной мануфактуре?

Он открыл рот, но возразить было нечего. Моя железная логика обезоруживала. Он посмотрел на меня, на моих мастеров, потом наверх, в сторону мастерской. В его взгляде промелькнула усталость. Он приехал сюда на битву, а его заставляют мыть руки и пить чай.

— Прошка! — позвал я.

Мальчишка тут же подлетел ко мне.

— Сбегай на постоялый двор, где остановился Иван Петрович, забери его вещи. Если они есть.

Кулибин только махнул рукой.

— Нету там никаких вещей. Сумка со сменой белья да вот этот узелок, — он кивнул на сверток, который все это время держал в руке. — Я ведь на день-два ехал. Поглядеть на тебя, пустозвона, да обратно.

Слово «пустозвон» прозвучало уже беззлобно, по привычке. Он был обескуражен. И, кажется, впервые за весь вечер по-настоящему устал.

— Тем более, — заключил я. — Значит, завтра первым делом отправимся покупать вам все необходимое. А сейчас — ужинать и отдыхать. Война войной, а обед, вернее уже ужин, по расписанию.

Я поручил Прошке проводить его наверх. Старик пошел, не споря, только на лестнице обернулся и бросил на меня задумчивый взгляд.

Лишь когда их шаги затихли наверху, я позволил себе прислонится к стене. Ноги гудели. День выдался на редкость длинным. Глядя на огоньки многочисленных свечей, я пытался осознать все, что произошло: триумф, унижение, безумное пари, невыносимый союзник под моей крышей… Голова шла кругом.

Боковым зрением я заметил фигуру. Капитан Воронцов. Прислонившись к косяку, он молча наблюдал за мной. Сколько он здесь? Видел ли сцену с Кулибиным? Его непроницаемое лицо не оставляло сомнений, что все он видел.

Появление Воронцова стало логичным завершением этого безумного дня.

— Ну что, мастер, поселил у себя грозу? — тихо произнес Воронцов, проходя в зал. — Думаешь, справишься?

Я пожал плечами, следя, как он подходит.

— Выбора у меня немного, капитан. Придется справляться.

— Спокойствие твое напрасно, — он повернулся, и его глаза блеснули. — Ты приютил смертный приговор для всего пожарного дела в столице. И те, кому этот приговор не по душе, уже точат ножи.

Я не понял к чему он клонит. Под кожей шевельнулся холодок.

— Думаешь, почему Кулибин так долго сидел в своем Нижнем, а его гениальные идеи пылились без дела? — Воронцов усмехнулся, но усмешка вышла злой. — Дело не только в косности чиновников. Любая его толковая машина грозила оставить без хлеба десятки, а то и сотни людей, кормившихся с поставок и ремонта старого барахла. Его несколько раз пытались… образумить: пара сожженных сараев, пара крепких молодцев в темном переулке. Он упрямый, однако не дурак. Затих.

От его слов картина мира, которую я так старательно выстраивал, трещала по швам.

— А теперь ты вытащил его на свет божий, — продолжал Воронцов, — и те, кто его караулил, пошли следом. Мои люди сняли двоих с его хвоста на въезде в город. Очень любопытные господа. Говорят, некий купец попросил их «присмотреть» за стариком. Уберечь от напастей.

— Я…

— Погоди, — он поднял руку, останавливая мой готовый сорваться с языка вопрос. — Давай сначала на «ты». После ночных прогулок по заведениям мадам Элен, думаю, мы можем себе это позволить. Не находишь?

Неожиданный переход сбил меня с толку.

— Так вот, Григорий, — он подошел ближе. — Купец этот — верхушка. А под ним — целая свора шакалов. Артельщики с Лиговки, мелкие подрядчики… Все те, для кого твоя новая «водокачка» — убыток. И они не будут ждать, пока ты его доделаешь. Нападение на твой дом не их дело, конечно. Но то, что сам факт нападения был уже говорит о том, что можно списать на этих нападавших свои делишки.

— Не очень-то у них вышло, — пробормотал я, вспоминая хруст кости под дубовой доской.

— Вот именно, — жестко сказал Воронцов. — Ты не испугался — ты огрызнулся. А сегодня еще и впряг в это дело Кулибина. Теперь вы оба — кость в горле. Идеальная мишень под одной крышей.

Он замолчал, давая мне прочувствовать всю глубину ямы, в которую я угодил. Я-то искал союзника, чтобы менять мир, а получил напарника по расстрельному списку.

— Что же мне делать? — вопрос вырвался глухо.

— То, что и всегда, — пожал плечами Воронцов. — Работать. Строить свою машину. И превратить этот дом в настоящую крепость. Я обеспечу наблюдение снаружи. Но то, что происходит внутри, — твоя забота.

Он посмотрел наверх, в сторону комнат.

— Государь не любит, когда срывают его планы. Особенно из-за такой мелочи, как чей-то труп в канаве. Так что береги своего старика.

С этими словами он, не прощаясь, ушел в ночь, растворившись в ней так же бесшумно, как и появился.

Глава 9

Утро после императорского пари было неоднозначным. Моя «Саламандра», дала трещину, разделившись на два враждующих мира. По одну сторону тяжелой дубовой двери, в сверкающем торговом зале, царила моя стихия: прохлада, тишина, аромат дорогого воска и морозная свежесть, которую заносили на мехах редкие посетители. Здесь все подчинялось логике и красоте. По другую же сторону, во дворе, начинался ад. Оттуда несся грохот, рваный ритм молота о наковальню и сердитое ворчание — презрев моих мастеров, Иван Петрович Кулибин в одиночку раздувал горн, начиная свою личную войну с металлом. Как и с кем он договорился, чтобы притащили материалы для горна за такой промежуток времени — для меня тайна.

Изображая радушного хозяина для графини Зубовой, я за конторкой проводил экспресс-диагностику ее фамильных драгоценностей. Так, посмотрим… камни чистые, «первой воды», однако огранка — «роза». Прошлый век. Явное наследство. Оправа тяжеловесная, золото почти красное — меди не пожалели. Экономили, даже когда сорили деньгами. Вся эта конструкция держится на честном слове да паре крапанов, готовых вот-вот разжаться. Продать боится — память. Носить — уже неприлично. Классический случай «собаки на сене».

— Мы вернем им голос, ваше сиятельство, — раскладывая перед ней эскиз, убеждал я. — Дадим воздуха, легкости. Камень должен парить, а не лежать на груди булыжником. Платина даст холодный блеск, который заставит их внутренний огонь вспыхнуть с новой силой.

Она слушала, затаив дыхание, лицо аж засияло. Отобразить в драгоценностях это ее настроение — вот в чем состояла моя работа.

Тяжелая дверь со двора распахнулась так резко, словно по этому гладкому паркету провели грубым напильником. Неся с собой облако угольной пыли, в зал ввалился Кулибин. Лицо в саже, руки по локоть черные, кожаный фартук прожжен в нескольких местах. Не удостоив меня и взглядом, он прошагал в сторону графини.

Остановившись, он с прищуром оглядел ее, будто перед ним была непонятная конструкция. Его взгляд впился в ее колье.

— Разрешите, матушка, — пробасил он и, не дожидаясь ответа, протянул свою мозолистую, черную от металла ладонь. Графиня, оцепенев от такой наглости, машинально сняла колье и вложила ему в руку.

Кулибин взвесил украшение, подбросил его несколько раз, как мешок с картошкой.

— Экая тяжесть! На шее-то носить — всё равно что кандалы. Золота сюда навалили без толку, будто мост строили, а не побрякушку. Шею-то не ломит к вечеру? То-то же. Наш-то умелец из этой вот штуковины три таких же сделает, да еще и легче будут! Что есть то есть, ему только с побрякушками возиться.

Графиня ахнула. Я мысленно закатил глаза. Старик-то, конечно, был прав — даже он, не ювелир, видел инженерный просчет в работе старых ювелиров. Однако общаться так с клиенткой! Ох, и намучаюсь я с этим гением.

С непроницаемым лицом из-за колонны выскользнула Варвара Павловна и тихо приказала Прошке, дежурившему у входа:

— Прохор, проведи Ивана Петровича на кухню, блины готовы. Горячие.

Однако графиня Зубова, оправившись от первого шока, оказалась дамой не робкого десятка. Она смерила Кулибина оценивающим взглядом и игриво поинтересовалась:

— А вы, сударь, я погляжу, не только в механизмах, но и в женских шеях толк знаете?

Кулибин, не уловив иронии, серьезно кивнул и вернул ей колье.

— В тяжестях, матушка, в тяжестях. Лишний вес — враг любого дела, что в самобеглой коляске, что на дамской шейке.

Я постарался отвлечь Зубову, поглядывая на удаляющуюся фигуру Кулибина, которого вели поесть блины.

Когда графиня, оставив за собой облако пудрового аромата, наконец отбыла, день покатился под откос. Мой же замысел обернулся ловушкой. Я хотел создать театр, но забыл, что в нем нужны не только режиссер и актеры, но и билетеры.

Весь день я разрывался между двух огней. То мелкий вельможа битый час выматывал нервы, торгуясь из-за серебряных запонок, чтобы в итоге уйти ни с чем. То приходилось гасить конфликт между Кулибиным и Степаном, моим мастером: привыкший считать себя главным по железу, Степан едва не сошелся в кулачном бою с гением, который без обиняков обозвал его работу «бабьей» и отобрал самый удобный молот.

Я должен стоять здесь, в зале, улыбаться и продавать безделушки, пока в голове гудят формулы, а во дворе старый черт пытается заново изобрести колесо. Варвара Павловна, при всем ее гении, — фельдмаршал тыла, а не авангарда. Она способна управлять стройкой и вести счета, однако продавать легенду — не ее стезя. Мне нужен человек на передовую. Актер, искуситель, который сможет отличить настоящую нужду от пустого любопытства. Но где такого взять в этом мире лавочников и приказчиков? Нужно будет навестить Элен, думаю, у нее будет пара мыслей на этот счет.

Ночь принесла выстраданное одиночество. В тишине дома я поднялся в свой кабинет и зажег свечу. Ее дрожащий свет выхватил из полумрака листы бумаги, увлекая меня в единственное, что имело сейчас значение, — в холодный, беспощадный мир цифр.

Именно там, в тишине, меня и накрыло отчаяние, что приходит от усталости. Шаг за шагом я методично вскрывал суть императорского пари, и с каждым новым разрезом надежда умирала.

Сначала — требуемая мощность. Я мысленно поставил на рычаги двух моих гвардейцев, Семена и Луку. Потом еще двоих. И еще… Картинка получалась абсурдная: условно, чтобы забросить ведро воды на крышу Зимнего, мне понадобится взвод солдат, качающих один несчастный насос. Император не просил построить галеру. В цифрах этот абсурд выглядел так: высота конька — около восемнадцати метров, поток — ведро в секунду. Итоговая мощность — не меньше трех-четырех лошадиных сил. Приговор.

Затем — доступная мощность. В памяти всплыли ощущения из прошлой жизни: работа на станке, усталость в мышцах, предел. Два здоровых мужика, работая на износ, выжмут из себя чуть больше одной «лошади». И то — лишь на несколько секунд. Дальше силы начнут таять, как снег на ладони. Разрыв между нужным и возможным оказался не просто большим — он был абсолютным. Все равно что пытаться расколоть гранит молоточком для чеканки. Усилие есть, а толку ноль.

Прямой привод невозможен. Вывод был беспощаден. Любой, даже самый совершенный поршневой насос Кулибина, был обречен. Скомкав лист с расчетами, я швырнул его в темный угол и подошел к окну. Внизу чернел Невский. Редкие фонари выхватывали из темноты пролетающие сани. Город жил своей жизнью, не ведая о моих проблемах, и я почти физически ощутил на себе насмешливую улыбку императора. Он подсунул нам нерешаемую задачу. Чтобы сломать. Чтобы показать, чего на самом деле стоит наша гордыня. Или он так хотел «привязать» нас к его проектам?

Я налил в стакан воды. От резкого движения на дне заплясали крошечные пузырьки воздуха, рвущиеся вверх, к свободе. В голове возникла дурацкая картинка из детства: я надуваю воздушный шарик, а потом отпускаю, и он с визгливым шипением носится по комнате. Неуправляемая, бесполезная сила… зато какая мощная!

Этот детский образ зацепил.

Хорошо, Толя. В лоб не получается. А если обойти? Если я не могу генерировать нужную мощность в реальном времени, могу ли я ее… накопить заранее?

Накопить. Аккумулировать. Пружина? Нет, слишком громоздко. Гиря? Неэффективно. А если… воздух? Как в том шарике. Он ведь сжимается. Вода — нет. Закон Бойля-Мариотта. Бросившись обратно к столу, я разгладил скомканный лист и на обратной стороне начал быстро набрасывать схему.

Вот оно! Пневматический аккумулятор!

Идея оказалась до смешного простой. Я не буду создавать энергию — я буду одалживать ее у времени. Я потрачу десять минут слабой, неспешной работы двух человек, чтобы сконцентрировать всю их мощь в одном коротком, тридцатисекундном сверхмощном выбросе.

Обман? Ну уж нет. Правила пари выполнены. Хитрость. Единственный путь.

Радость от найденного решения была острой. Однако ее тут же сменила более сложная проблема — из мира людей, а не физики. Как заставить гордого, упрямого Ивана Петровича Кулибина, презирающего мои «бумажные выдумки», строить машину по чертежам какого-то «пустозвона»? Он никогда не согласится. Он будет до последнего биться над своим поршневым насосом, пока не провалит пари и не утянет меня за собой на дно.

Тяжелая голова и вкус вчерашнего отчаяния — таким я встретил утро. Ночь, проведенная в обнимку с расчетами, выпила все соки, оставив после себя лишь пустоту. Спустившись в торговый зал выжатым лимоном, я тут же попал под хмурый взгляд Варвары, уже распоряжавшейся у конторки.

— Григорий Пантелеич, на вас лица нет, — произнесла она тоном, не терпящим возражений. — Мешки под глазами — хоть картошку в них носи. Идите-ка к себе, поспите пару часов. С посетителями я денек и сама справлюсь.

Спорить с ней было бессмысленно. Да и права она. Я поплелся наверх и свалился в кровать прямо в одежде.

Проснулся после обеда, покрутился в зале, клиентов не было, зато под вечер заявился Воронцов. Войдя, он принес с собой запах мороза и смерил меня насмешливым взглядом.

— Ну и видок у тебя. Словно всю ночь с русалками на Неве хороводы водил. Хватит киснуть в четырех стенах. Пойдем, проветримся. Я покажу тебе кое-что.

Его дружеская ирония взбодрила. Я накинул сюртук и под одобрительный взгляд Варвары поплелся за Алексеем.

Через черный ход мы нырнули из парадного Невского в его темную, зловонную изнанку, мимо остывшего горна Кулибина. Мы шли по щелям между домами. Мне казалось, что можно дотянуться руками до обеих стен, над головой висел узкий клочок о неба. Воняло так, что слезились глаза. Безнадега будто въелась в стены домов, где люди перестали мечтать. Да уж, знатные виды Петербурга.

Мы остановились в тени напротив неказистой и оживленной чайной. В глаза сразу бросался диссонанс: у грязного, обледенелого крыльца останавливались слишком дорогие, ухоженные кареты, из которых, озираясь, выходили солидные господа и тут же исчезали внутри.

— Не простая чайная, — произнес я.

Воронцов одобрительно кивнул. Указав на только что подъехавшую карету, из которой вышел грузный, уверенный в себе человек в бобровой шапке, он пояснил:

— Вовремя мы. Граф Фёдор Васильевич Ростопчин. Недавно вернулся в Петербург. Умен, деятелен и люто ненавидит все новое, особенно идеи Сперанского. Считает их французской заразой.

Минуту спустя к крыльцу подошел другой человек, в мундире.

— Обер-полицмейстер Эртель. Его глаза и уши в городе.

Я пытался вспомнить что помню про указанных лиц, но что-то не очень хорошо получалось.

— Ростопчин собирает вокруг себя всех недовольных реформами, — продолжил Алексей. — А для большой политики нужны большие деньги. Теперь, — он сделал паузу, — смотри, кто у них казначей.

К чайной подкатил простой и крепкий возок. Из него вышел Артамон Сытин, подрядчик по пожарным трубам. Держался он уверенно, по-хозяйски, и бросил монетку нищему явно чтобы показать свою власть, а не из жалости.

— Сытин поставляет гнилые рукава. Он же поставляет Ростопчину наличные. А взамен получает полную безнаказанность. Его люди не тушат пожары, Григорий. Они ими управляют. Приезжают без воды, с «испорченными» помпами. Ждут, пока огонь разгорится, а потом вымогают деньги у погорельцев. Кто не платит — сгорает дотла. Такое редко, конечно бывает, в основном — явные недруги «больших» людей.

Значит, я мешаю воровать. Более того, я лезу в карман к людям, которые решают, кому завтра править Россией. За такое не бьют канделябром по голове. За такое стирают в порошок, не оставляя даже имени.

Обратно мы возвращались в тишине. Мой жизненный опыт опыт подсказывал, что лобовая атака на такую систему — глупость. Победить их как ювелир я не смогу. Я должен переиграть их как стратег.

Вернувшись в мастерскую, я уселся в кресло на втором этаж и лениво поглядывал в вниз через стеклянную стену.

Для врагов угроза — это я, Григорий Пантелеевич. За мной они и следят. А этот старый, ворчливый механик для них — безобидный чудак, живая реликвия. В этот миг Кулибин из проблемы превратился в решение. В мое главное оружие, в щит, идеальное прикрытие.

Пусть все, и враги в том числе, сосредоточат свое внимание на последней гениальной работе великого Кулибина. Пусть они следят за ним, за его насосом, за его ворчанием во дворе. А я нанесу удар оттуда, где его не ждут.

Но тут еще требовалось решить проблему вовлечения Кулибина в мою орбиту. План, прямо скажем, был грязный. Манипулировать стариком, было мерзко. Но шестьдесят пять лет жизни, а особенно последние месяцы, научили меня: когда на кону стоит всё, сантименты — непозволительная роскошь. Я не мог позволить его упрямству похоронить нас обоих.

Два следующих дня я не выходил из своей лаборатории, превратив ее в операционную, где готовился к сложнейшей манипуляции. Прежде чем запереться, я выглянул в торговый зал. Внизу Варвара Павловна с ледяным спокойствием объясняла какому-то разгневанному барону, почему его заказ будет готов на день позже: «Форс-мажорные обстоятельства государственного значения, ваше сиятельство». Тыл был надежно прикрыт.

Кулибину я был не нужен, поэтому какое-то время у меня есть. Я строил ловушку для гения. Каждая деталь в ней имела двойной смысл. Корпусом стала толстостенная аптекарская реторта из богемского стекла. Работая с ней, я ловил себя на мысли, что обращаюсь нежнее, чем с самым дорогим алмазом. Она должна была треснуть, но не взорваться — красивый, наглядный провал. Мембрану я склеил из нескольких слоев тончайшего шелка, пропитывая их липким, вонючим раствором каучука, который я раздобыл у торговца редкостями — Савельича. Единственное успокоение я находил в привычной, микронно точной работе, вытачивая из латуни насос и клапаны.

Когда все было готово, я пригласил Кулибина в лабораторию, нарочито подчеркивая контраст с его грязной уличной кузней.

— Иван Петрович, — обратился я тоном прилежного и сомневающегося ученика. — Мои расчеты говорят, что давление можно накопить. Но бумага не знает жизни. Нужен ваш глаз практика, чтобы найти изъян.

Он вошел, оглядел мою стеклянную конструкцию с презрительной усмешкой.

— Опять твои аптекарские штучки? Ну, давай, показывай свой фокус. А то я уже думал, ты там от страха в своей норе забился.

Мы начали эксперимент. Кулибин, с видом человека, делающего великое одолжение, взялся за ручку насоса. Процесс пошел. Вода поступала в реторту, сжимая воздух. Ртутный столбик в манометре медленно и уверенно полз вверх. Скепсис на лице Кулибина начал отступать под натиском любопытства.

— Три атмосферы… Четыре… — комментировал я показания.

Давление достигло расчетной отметки.

— Держит! — с наигранным триумфом воскликнул я.

Резко открыв выпускной кран, я выпустил напор: мощная, резкая струя воды вылетела из сопла, с металлическим звоном ударив в медный таз на другом конце лаборатории. Принцип был доказан.

И в ту же секунду ловушка захлопнулась.

Раздался тихий, отчетливый треск. По стеклу реторты мгновенно разбежалась изящная паутина трещин, а из-под латунного хомута одновременно забили тонкие, как иглы, струйки воды.

Кулибин смотрел на треснувшее стекло и на лужицу, расползавшуюся по чистому полу. На его лице не было злорадства, что радовало. Зато было видно профессиональное удовлетворение диагноста, чей мрачный прогноз полностью подтвердился.

— Стекло! Что ты ждал от стекла? У него нет души, оно хрупкое. И тряпка твоя… шов не выдержал, — проворчал он, подсознательно признавая саму идею. — Принцип-то твой, может, и верен. Да только исполнение — мальчишеское баловство.

Прежде чем я успел разыграть свою сцену капитуляции, он ткнул в мою конструкцию мозолистым пальцем.

— Хорошо, теоретик. А как ты собираешься эту бочку на морозе отогревать, когда в ней вода замерзнет? А? Бумажка твоя об этом что говорит?

Он проверял меня, смотрел, думаю ли я о реальной жизни, а не только о формулах.

— Паяльной лампой, — ответил я без запинки. — Спиртовой. Я сделаю чертеж.

Он крякнул, явно не ожидая такого ответа. Вот теперь можно было наносить главный удар. Я с сокрушенным видом развел руками.

— Вы правы, Иван Петрович. Абсолютно правы. Мои расчеты не учли слабости материала. Я могу рассчитать давление, но не знаю, как сделать котел, который его выдержит.

Это был акт капитуляции теоретика перед практиком.

Кулибин нахмурился. Он смотрел то на меня, то на дверь, видимо вспоминал свою «кузню».

— Потому что ты думаешь, как аптекарь! Лить он собрался! Давлением любой твой шов разорвет! Здесь ковать надо, понимаешь? Ко-вать! Чтобы металл жил, тянулся, а не лопался, как стекло твое дурацкое.

Взяв кусок угля, он на чистой дубовой доске, лежавшей на верстаке, начал делать первые, уверенные наброски. Надо же, все-таки пользуется банальными эскизами.

— Дурак, котел нужно не лить, а ковать. Из меди. В два слоя. Со швом в замок, как на добром самоваре… А эту, как ты сказал…

— Мембрану.

— Да, «мембрану» твою… кожу нужно брать, бычью кожу, да вываривать в сале, чтобы податливой была…

Кулибин не замечая этого начал воплощать идею, улучшать, делать своей. Он уже не спорил с ней.

Ловушка захлопнулась.

Глава 10

Задетый за живое необходимостью возиться с моей «бочкой», Кулибин решил для начала доказать, что его дедовские методы чего-то да стоят. Саботаж? О нет, это было бы слишком примитивно для старого интригана. Вместо этого он предпочел нанести удар с фланга: создать такой безупречный механизм, который одним своим видом низвел бы мои «бумажные выдумки» до уровня детских каракуль.

За его работой я следил с тревогой и восхищением. На моих глазах разворачивался театр одного актера. Часами, согнувшись над верстаком, он притирал медный клапан к седлу — пальцем. Капнув масла и посыпав деталь тончайшей кирпичной пылью, он круговыми движениями доводил поверхность до такой зеркальной гладкости, что две детали слипались намертво, будто живые. Это было какое-то колдовское священнодействие, ритуал, в котором металл покорялся воле мастера. В итоге он создал два мощных сердца, работающих в идеальной противофазе. Пока одно выталкивало воду, второе уже всасывало новую порцию, не теряя ни единого мгновения, ни капли давления. Этот старый черт заставил бездушный металл дышать без малейшей одышки, как живое существо.

В день испытаний был трескучий мороз. Пар клубился изо рта, а под ногами хрустел снег. Во дворе, среди покрытых седым инеем стройматериалов, собралась вся наша честная компания: Варвара Павловна, кутавшаяся в тяжелую шаль и с тревогой поглядывавшая то на меня, то на грозную машину; Прошка, который с разинутым ртом взирал на чудо-механизм; солдаты, которых позвал Ефимыч за дополнительную плату, перешучивались и разминали замерзшие руки. В центре всего этого, черный от копоти и масла, с лихорадочно горящими глазами, стоял Кулибин. Он похлопывал свое творение по бронзовому боку, как любимого коня. Перед самым началом, к моему немалому удивлению, он истово перекрестился и сплюнул через левое плечо.

— Ну что, счетовод-выдумщик? — проскрипел он, глядя на меня. — Бумажки свои отложил? Пойдем, поглядим, как настоящее железо воду двигает, а не цифирь на пергаменте.

Я молча пожал плечами, предоставляя металлу самому вынести свой вердикт. Все то время, что он потратил на эту самодеятельность мне было жалко. Время играло против нас. А этот человек вроде как принял мою идею, но все равно ее переиначил.

Для чистоты эксперимента он решил испытать только насосную часть, подключив рукав напрямую. Четыре дюжих солдата, что уже нарушало техзадание императора, выдыхая облака пара, ухватились за мощные дубовые рычаги. С первым же качком насос ожил. С ровным, сытым урчанием он принялся всасывать ледяную воду из подставленной бочки. Лицо старика озарил незамутненный триумф. Он побеждал.

Но этот триумф оказался недолговечным. Стоило струе ударить из брандспойта, как на лице механика проступило недоумение. Вода била мощно, ровным, литым потоком, без малейших пульсаций. Она с силой впилась в стену дома… вот только долетала едва-едва до подоконников второго этажа. Солдаты, багровея от натуги, налегали на рычаги всем весом. Мышцы бугрились под форменным сукном, жилы вздулись на шеях. А струя, словно насмехаясь над их титаническими усилиями, не поднималась ни на вершок выше.

Императорское техническое задание было провалено.

После того, как солдаты, выдохшись, бросили рычаги, было слышно как капает вода с мокрой стены да недовольно каркает ворона на обледенелой крыше. Осунувшийся Кулибин стоял у своего идеального и бесполезного творения. Медленно подошел к стене, растер пальцем темное мокрое пятно, будто проверяя качество полива, и с горечью проворчал в пространство:

— Стены мыть — в самый раз. Или господам летом пыль с карет сбивать…

Он в сердцах пнул свое творение, сбивая с него несколько деталей. Я подобрал подкатившийся к ногам кусок. Глядя на его ссутулившуюся спину, я почти физически ощущал бушевавшую в нем бурю: гордость за безупречную работу схлестнулась с горьким осознанием провала. Блистательная тактическая победа механика обернулась сокрушительным стратегическим поражением инженера. Он создал лучший в мире ручной насос, который, однако, не мог решить поставленную задачу.

Он не мог не признать, что без моего шарлатанского «фокуса» с гидроаккумулятором не обойтись.

Глядя на Кулибина, я еле сдерживал появившуюся злость. Гормоны юношеского тела вновь вскипели. Впустую! Драгоценные дни, слитые в унитаз инженерного эго, чтобы доказать свою правоту и в итоге прийти ровно к тому, что я рассчитал на клочке бумаги в первую же ночь. Меня так и подмывало подойти и высказать старому упрямцу все, что я о нем думаю. Однако я сдержался. Сжав кулаки до белых костяшек, я развернулся и зашагал в свой кабинет. Споры сейчас были бессмысленны. Мне нужно было остыть и чем-то занять руки, пока они не наломали дров в самом прямом смысле этого слова.

Спасение всегда было в работе — в тихом диалоге с металлом и камнем, в рождении идей и эскизов. Усевшись за стол, я уставился на девственно-чистый лист бумаги.

Отринем все, что было. У нас есть заказ. Маска. Обещание, данное Вдовствующей императрице. Пора. Взяв уголь, я попытался поймать нужную волну. Так, что у нас на пике моды? Ампир, чтоб его. Римская и греческая строгость, летящие ткани, камеи, инталии — вся эта пресная «цивилизованная» скука. Несколько быстрых штрихов — и на бумаге появилась холодная Диана с полумесяцем во лбу, еще пара — и рядом возникла строгая Минерва в шлеме. С отвращением я перечеркнул оба наброска жирным крестом. Нет, не то. Вялые акантовые листья, безжизненные античные профили. Мертворожденная красота. Беззубая эстетика. Такое мог нарисовать любой смазливый французский щеголь, а я ведь обещал чудо.

Творческий тупик ощущался почти физически — как вязкая трясина, в которую погружается мозг. Моя голова пасовала перед этой эфемерной, туманной эстетикой. В сердцах отбросив уголь, я взял в руки то, что машинально прихватил со двора, — небольшой бронзовый рычаг, выкованный Кулибиным. Грубый, неотполированный. На его матовой поверхности остались следы молота, крошечные вмятины. Он был лишен салонного изящества, зато в нем жила первобытная мощь.

Именно в этот момент, когда пальцы ощутили живую фактуру металла, в голове промелькнула интересная мысль, на краю сознания. Я всеми силами пытался ее ухватить. А что, если маска будет не изящной, а… сильной? Не венецианской, а… скифской?

Закрыв глаза, я увидел яркую вспышку из прошлого. Эрмитаж. Золотая кладовая. Мальчишкой, еще в той, другой жизни, я прилип носом к витрине со скифским золотом. Эта пектораль… Там не было ни единого полированного сантиметра. Все дышало, все было живым, рваным, полным необузданной ярости. Кони, грифоны, терзающие оленей люди… Смерть и жизнь, сплетенные в тугой, неразрывный узел. Вот она, подлинная роскошь — роскошь неприкрытой силы, а не выхолощенного богатства.

Я выдохнул. Руки летали сами, опережая мысль. Хватит подражать. Хватит врать самому себе. Пора создавать свое поле, свои правила игры.

Эскиз рождался в лихорадке. Основой маски стало черненое серебро, которому я придам фактуру грубой, выдубленной кожи. Формой — хищная, стилизованная морда снежного барса. Вместо глазниц — два крупных уральских александрита. При свечах бала они будут гореть кроваво-красным, а при дневном свете — холодеть до зелено-стальной синевы. По контуру я пустил грубую, «варварскую» россыпь мелкого, несовершенного речного жемчуга, будто мех хищника тронул иней. И никаких атласных лент. Крепиться маска будет на тонком, прочном обруче, полностью скрытом в прическе.

Отложив уголь, я взглянул на рисунок. Это было дерзко, опасно, на грани приличий.

Мысль, освобожденная от оков чужих канонов, полетела дальше. Как одержимый, я начал развивать эту новую эстетику, набрасывая эскиз за эскизом. Массивный браслет: переплетение из черненого серебра и красного золота, имитирующее кольчужное плетение, с огромным, почти необработанным, мутно-зеленым хризопразом в центре. Настольное пресс-папье для мужского кабинета — обломок дикого гранита, обвитый литой бронзовой змеей.

Этот стиль я мысленно окрестил «варварским», или «скифским». Но для публики требовалось что-то более благозвучное и интригующее. «Русский стиль»? Банально и отдает лубочностью. «Новорусский»? Пошло до зубовного скрежета. А может «Стиль Саламандра»? Да. Звучало таинственно и уже было неразрывно связано с моим именем.

Я снова посмотрел на эскиз маски. Это манифест. Я не собирался следовать моде — я намеревался ее диктовать. Все зависело от того, хватит ли у меня мастерства и дерзости, чтобы заставить этот снобистский, преклоняющийся перед всем французским Петербург влюбиться в свое собственное, дикое и яростное прошлое.

Творческую лихорадку, кипевшую в кабинете, сменил озноб. Меня будто выжали. Внутри — пустота и холод. Выйдя из своего убежища, я вернулся в реальность. За огромными окнами мастерской валил липкий снег, глушил тусклый свет дня и превращал наш двор в замкнутый, изолированный снежный кокон. Внизу, в торговом зале, Прошка уже зажигал первые свечи, готовясь к редким вечерним посетителям. Из кухни доносился густой запах свежеиспеченного хлеба — это Варвара Павловна командовала подготовкой к ужину. Жизнь в доме текла своим чередом, однако ее сердце — огромная мастерская — замерло. Безупречный, но бесполезный насос Кулибина был стыдливо накрыт брезентом, словно покойник. Сам же старик, как шепнула мне Варвара Павловна, заперся в своей каморке и не отзывался. Провал ударил по нему сильнее, чем я мог предположить.

Кипевшая во мне после испытаний ярость остыла. Идти сейчас напролом, сотрясая стены обвинениями? Глупо и контрпродуктивно. Старик сейчас — как раненый медведь в берлоге: любого, кто сунется, молча порвет на куски. Или просто пошлет в далекое путешествие. Значит, зверя нужно выкуривать. Медленно и без лишнего шума. Поднявшись на второй этаж, я остановился у его двери. За ней — тишина, которую подчеркивало тоскливое завывание ветра в печной трубе. Стучать я не стал. Просто встал рядом и негромко заговорил, чтобы каждое слово прошло сквозь толстую дубовую доску.

— Иван Петрович. Насос ваш — зверь, спору нет. Но силенок ему не хватает, сами видели. А моя бочка без него — просто кадка с водой.

Сделав паузу, я напряженно прислушался. Ни скрипа, ни вздоха.

— Чертежи на верстаке. Просто примите к сведению.

Я развернулся и ушел. Я оставил его наедине с уязвленной гордыней, поражением и — я на это ставил все — его неутомимым инженерным зудом. Это была наживка, брошенная в берлогу. Вызов соавтору поневоле.

Ночь прошла в лаборатории, за доведением до ума чертежей котла-ресивера, хотя надежды на успех почти не было. В голове упрямо вертелась картина: утром я найду старика, увязывающего в узел свои скудные пожитки. Не выдержав напряжения, ближе к полуночи я тихонько спустился в мастерскую. Она тонула в чернильной темноте, тусклый свет из моего кабинета наверху бросал на станки длинные, уродливые тени. Я осторожно приоткрыл дверь в каморку Кулибина. Пусто. Аккуратно застеленная кровать нетронута.

Ушел?

В самом дальнем углу, при неверном свете единственной сальной свечи, я его и увидел. Неспящий Кулибин застыл у верстака, на котором были небрежно разбросаны мои чертежи. Сперва он просто смотрел на них с брезгливым презрением. Потом взял кусок угля и зло зачеркнул мой расчет толщины стенки. До меня донеслось глухое ворчание:

— Безрукий… теоретик… тут же разорвет к чертям….

А затем его рука начала двигаться. Он стал исправлять, рисовать прямо поверх моих линий, выводя свою конструкцию. Инженер в нем победил обиженного старика. Он не мог пройти мимо инженерного вызова, не приняв его. Я тихо прикрыл дверь и вернулся к себе.

Утром, когда мастерская уже наполнилась привычным шумом, он сам подошел ко мне. В руках — мой чертеж, весь исполосованный его правками. Ни извинений, ни рукопожатий. Он ткнул грязным от угля пальцем в изображение мембраны.

Неужели не спал даже? Всю ночь корпел?

— Тряпка твоя! — проскрипел он, будто гвоздем по металлу. — Да ее давлением в клочья порвет в первое же мгновение! Неужто не сообразил, счетовод?

Я сдержал «хмыкание».

— И котел твой… — он перешел к главному листу. — Лить его — гиблое дело! Раковины будут, пузыри воздушные внутри останутся. Рванет под давлением, как пушка бракованная, всех нас тут и покалечит! Ковать надо! Из красной меди! В два слоя!

Он предлагал компромисс, улучшал мою идею, спасая ее от моей же «теоретической глупости». Он брал на себя ответственность за самую сложную, материальную часть проекта.

Это и было начало нашего сотрудничества. Мы работали бок о бок, однако это напоминало войну двух генералов, вынужденных заключить временный союз против общего врага. Мы спорили до хрипоты. Я доказывал ему что-то с помощью формул на грифельной доске; он в ответ притаскивал два куска металла и ломал их у меня на глазах, демонстрируя разницу. Он по-прежнему звал меня «счетоводом» и «пустозвоном», я его в ответ — «упрямым самоваром» и «ворчливым дедом». Но под этой словесной перепалкой рождалось нечто новое.

Я восхищался его звериным чутьем к металлу, его способностью видеть внутреннее напряжение там, где я видел гладкую поверхность. А он, хоть бы и под пыткой не признался, начал прислушиваться к моим расчетам, ворчливо убеждаясь, что цифры на бумаге каким-то чудом превращаются во вполне осязаемую прочность. Впервые мы работали вместе. Над общей целью.

Наш хрупкий союз держался исключительно на общем деле. И меня это не устраивало. Стоило закончить с насосом, и он мог просто уехать. Значит, его нужно было зацепить чем-то. Нужна была приманка, причем такая, чтобы этот старый щукарь заглотил ее вместе с крючком.

К концу недели грохот и копоть вымотали нас до предела. Вечером Варвара Павловна, смерив наши почерневшие физиономии строгим взглядом, вынесла безапелляционный вердикт:

— На вас обоих смотреть страшно, как из трубы вылезли. Во дворе банька готова, я велела истопить. Идите, смойте с себя эту гарь да усталость, а то и до горячки недалеко.

Идея была гениальной. В дальнем углу двора банька топилась по-черному, с открытой каменкой, но для нас, промерзших, уставших и въевших в кожу металлическую пыль, этот сруб был сущим раем.

В густом пару мы молча отмокали. Кулибин, смачно крякая, с первобытной яростью охаживал себя березовым веником, сбивая с него тучи листьев. Я же просто растянулся на верхнем полке, позволяя горячему, влажному воздуху, пахнущему дымком, березовым листом и распаренной сосной, проникать в самые кости. В этой расслабленной, неформальной обстановке наша вечная производственная война взяла перемирие.

— Эх, кожа-то у тебя барская, белая, — проворчал Кулибин, с любопытством оглядев меня. — Не то что у нас, мастеровых. Тебя веником-то тронь — синяк вскочит. А ну, поддай пару!

Я плеснул на раскаленные докрасна камни ковш воды с мятным отваром. Баня взорвалась новой волной обжигающего и ароматного пара.

— Иван Петрович, — я начал осторожно прощупывать почву, когда мы уже сидели в предбаннике, остывая и потягивая ледяной квас из запотевших деревянных кружек. — Голова кругом идет от одной задачки, совсем запутался. Может, вы, на свежую голову, что присоветуете?

— Опять со своими финтифлюшками? — отмахнулся он. — У нас тут дело государевой важности не доделано, а он узоры малюет! Девкам на сарафанах вышивать, что ли?

— Государю на ассигнациях, — невозмутимо поправил я, сдерживая улыбку из-за того, что так удачно свернул разговор в нужное русло. — Чтобы фальшивок меньше было. Задачка, доложу я вам, похлеще нашей помпы будет.

Выхватив уголек возле печки, я прямо на чистой сосновой доске, служившей нам столом, начал рисовать.

— Представьте, — сказал я, выводя схему, — что мне нужно заставить иголку вышивать узор, который никогда не повторяется. Управляют же этой иголкой три танцора, и каждый пляшет свой, отдельный танец. Как мне сложить их движения в один, но всегда новый и непредсказуемый рисунок?

Кулибин нахмурился, подался вперед, забыв и про квас, и про усталость. Его разум мгновенно вцепился в проблему. Это была задача по его части — элегантная, сложная, на грани невозможного. Головоломка из чистого движения.

— А ты не заставляй их танцы складывать, — проворчал он, ткнув мозолистым пальцем в мой рисунок. — Ты их на карусель поставь. Пусть каждый пляшет на своей лошадке, а сама карусель-то вращается! И иголка твоя, что в центре торчит, будет выписывать и танец лошадки, и большой круг самой карусели. Вот тебе и узор, который сам черт не повторит!

Просто. Гениально. Планетарная передача, объясненная на языке ярмарочных каруселей и пляшущих скоморохов. Решение, которое лежало на поверхности, но до которого мой, привыкший к абстракциям мозг, так и не додумался. Я смотрел на него, и злость, накопившаяся за все эти дни, сменилась детским восхищением.

— Иван Петрович, вы гений.

Он довольно крякнул, но тут же напустил на себя привычно суровый вид.

— То-то же. А то всё «расчеты», «формулы»… Головой думать надо, а не только цифирью по бумаге водить.

С хитрым прищуром он оглядел меня с ног до головы.

— Ну что, счетовод? Задачку-то я твою решил. Теперь с тебя магарыч. Да не деньгами, а делом. Завтра поможешь мне кожу дубить. Поглядим, как твои белы рученьки с ворваньим жиром да дубовой корой справятся!

Меня прорвало на смех. Искренний, громкий. Ключ. Я нашел ключ к этому вечно ворчащему гению. Теперь, даже когда мы закончим с помпой, он не уедет. Не сможет. Я забросил в его беспокойный мозг такую наживку, которую он будет обдумывать месяцами. И я найду еще. И еще. Он попался.

Глава 11

Январь 1808 года

Вечер. Январская темень за окнами Зимнего дворца впивалась в свет редких уличных фонарей, заставляя казаться, будто Петербург утонул в ледяных чернилах. Здесь, в высоком кабинете Императора, было тепло и тихо. Настолько тихо, что треск березы в камине звучал оглушительно, а лишенный всяких эмоций голос государственного секретаря Сперанского казался единственным звуком.

— … по донесению из Вены, посол князь Куракин имел аудиенцию у императора Франца. Австрийцы выказывают крайнюю обеспокоенность усилением Бонапарта, однако на прямой союз идти не спешат, выжидают.

«Обеспокоенность! — мысленно усмехнулся Александр, не отрывая взгляда от пляшущих в камине языков пламени. — Трусы. Ждут, на чью сторону качнется удача, чтобы примкнуть к сильному. Как было всегда. А ведь еще вчера клялись в вечной дружбе против „корсиканского чудовища“».

— … из Парижа посол граф Толстой доносит, что Бонапарт через своего министра Талейрана намекает на желательность наших активных действий в отношении Швеции. Французы не будут возражать, если мы для обеспечения безопасности столицы присоединим Финляндию. Думаю, что они готовы даже официально выйти с таким предложением.

Мышцы на скулах Александра чуть заметно напряглись, его пальцы стиснули резной подлокотник вольтеровского кресла. «Не будут возражать». Какая имперская щедрость! Бросает ему Финляндию, как кость сторожевому псу, чтобы втравить в войну и окончательно рассорить с Англией и всей старой Европой. Хитрец. Память услужливо подсунула встречу на плоту посреди Немана: умные, пронзительные глаза, обещавшие вечную дружбу и раздел мира. И вот они, плоды этой дружбы — унизительный Тильзитский мир, глухой ропот в собственной стране и совершенно ненужная война на пороге.

Сперанский, стоявший у стола, казался высеченным из серого гранита. Сухой, подтянутый, в черном сюртуке, он без паузы перешел к внутренним делам.

— … купечество Архангельска и Санкт-Петербурга выражает крайний ропот. В портах скопилось леса и пеньки на миллионы рублей, товар гниет — английские корабли не идут. Континентальная блокада душит торговлю. Казна пустеет, Ваше Величество, и пустеет стремительно.

Поднявшись с кресла, император пересек кабинет и склонился над огромной картой Европы, разложенной на отдельном столе. Палец с досадой прочертил линию вдоль границы с Пруссией, где до сих пор, словно незаживающая рана, стояла армия Наполеона. Ропот — он застывал в воздухе, когда государь входил в залы, холодил осуждающими взглядами гвардейских офицеров, помнивших славу Суворова и не простивших позора Аустерлица. Он сочился ядом из салона его собственной матери, вдовствующей императрицы, где, как доносили, уже в открытую шептались о «позоре Тильзита» и о том, что «Государь слишком увлекся опасными идеями господина Сперанского».

— … наконец, прошение о выделении дополнительных средств на закупку английских станков для Александровской фабрики. Полагаю, следует отказать.

Взяв со стола тяжелое пресс-папье из уральской яшмы, Александр с силой сжал его в руке.

— Отказать, — глухо повторил он. — Опять. Вечно просить, покупать, зависеть. Неужели мы сами не можем? Неужели во всей огромной Империи не найдется ума, способного сделать не хуже? Все упирается в деньги и технологии, Михаил Михайлович. Деньги-то мы напечатаем. А вот умы… умы не напечатаешь. Мы отстаем. И это отставание однажды нас погубит.

Тяжелое пресс-папье с глухим стуком ударилось о пергамент карты — в кабинете этот звук прозвучал очень громко. Замолчав, Александр обвел взглядом свой роскошный, душный кабинет. Стены словно сдвинулись, превращая его в позолоченную клетку. Не ловушка ли? Собственный трон, ожидания всего света, гений этого проклятого корсиканца — всё стягивалось в тугой узел. Посреди этого потока дурных вестей он отчаянно цеплялся за единственную мысль, последнюю соломинку, которая могла хоть что-то изменить.

— Кстати, об умах. Что там наш… ювелир?

Сперанский выдержал паузу.

— Да, вопрос, не требующий протокола. О нашем ювелире.

Внезапно Александр оживился. Медленно развернувшись, он посмотрел на секретаря, в его глазах вспыхнул интерес. Безвольно опущенные уголки губ дрогнули и поползли вверх, меняя все выражение лица. Государь даже подался вперед.

— А-а-а, — протянул он. — Вот мы и дошли до самого занятного.

Он указал рукой на кресло напротив себя.

— Садитесь, Михаил Михайлович. Ноги-то не казенные.

С легким поклоном Сперанский опустился в кресло. Он никак не привыкнет к этому. Простой жест — приглашение сесть в присутствии государя — сам по себе был знаком высочайшего доверия.

— Ну так что там? Как поживает наша Саламандра? — спросил Император, в голосе его зазвучали насмешливые нотки. Прозвище, данное матушкой на балу, прижилось в их узком кругу.

Сперанский не улыбнулся. Из тонкой папки он извлек один-единственный лист бумаги, исписанный его мелким, убористым почерком. Сухая выжимка, самая суть.

— Поживает шумно, Ваше Величество, — доложил Сперанский. — И, боюсь, слишком опасно для самого себя.

Александр подался вперед. Показная усталость испарилась без следа, уступив место сосредоточенному вниманию. Пальцы сами нашли на столе небольшой бархатный футляр, крышка откинулась. Внутри, на выцветшем шелке, покоилась печать — тот самый подарок матушки, наделавший столько шума на балу. Тяжелый, холодный камень лег в ладонь. Александрит. Сейчас он густо, тревожно алел, наливаясь кровавой краснотой. В его глубине оживала в отблесках пламени фигура воина на фоне битвы. Одинокий воин — точь-в-точь он сам под Аустерлицем.

— Подробнее, Михаил Михайлович, — потребовал он, не отрывая взгляда от камня, словно ища в его глубине ответы. — Со всеми деталями. И без утайки.

Сперанский развернул свой единственный лист — квинтэссенцию многочасовой работы аналитиков и соглядатаев.

— Как я ранее докладывал, наш механик, сам того не ведая, умудрился настроить против себя сразу две весьма влиятельные силы. Открыл войну на два направления. Первое — придворные.

Он выдержал короткую паузу, будто предлагая Императору приготовиться к потоку дурных вестей.

— Придворный ювелир француз Дюваль успех Григория воспринял как личное оскорбление. Само это возвышение, да еще и с подачи Вашей матушки, подрывает монополию иностранцев на хороший вкус и, что важнее, на самые дорогие заказы. Вокруг себя он немедля сколотил коалицию из женевских и парижских мастеров, держащих лавки на Невском. Действуют, разумеется, тонко, по-европейски.

Презрительная усмешка тронула губы Александра. Уж он-то знал их методы: не кинжал в спину, а яд слухов, что проникает в уши и отравляет душу.

— По гостиным и салонам поползли сплетни, — безэмоционально продолжил Сперанский. — Одна ядовитее другой. Шепчут, будто Григорий — вовсе не самородок, а выкупил за бесценок секреты у некоего спившегося немецкого механика Штольца, умершего в долговой тюрьме на Васильевском острове. Разумеется, такого человека никогда не существовало, мы проверили. Хотя история звучит правдоподобно. Но самое опасное — они бьют по его репутации как мастера. Утверждают, что уральские камни, с которыми он работает, — второго сорта, «мусор», годный для поделок, и весь его талант — в умении ловко маскировать дефекты. Фокусник, а не ювелир.

— Фокусник? — Александр медленно повернул печать в пальцах. Камень поймал свет, пробившийся сквозь щель в тяжелых портьерах, и мгновенно, на глазах, сменил цвет, став холодным, серо-зеленым, как балтийский лед. Алый воин исчез, уступив место строгой фигуре законодателя со свитком в руках. — Этот «фокусник» заглянул в меня глубже, чем собственный духовник. Он разглядел и строителя, и солдата, понял все без лишних слов. Думаете, такой человек станет заниматься дешевым обманом?

— Я — нет, Ваше Величество. Однако свет верит слухам охотнее, чем собственным глазам. Княгиня Голицына хотела сделать крупный заказ на свадебный гарнитур для дочери, но уже отказалась, сославшись на «неоднозначную репутацию» мастера. Мелочь, но это первый звонок. Их цель — создать вокруг него выжженное поле. Уничтожить его репутацию, подточить доверие Вашей матушки. Едва Ее Величество поверит, что имеют дело с обманщиком, его карьере придет конец.

Александр нахмурился. Он знал, что война слухов порой опаснее открытого боя.

— Матушка моя хоть и любит блеск, но не глупа, — сказал он наконец, кладя печать на стол. — Она ценит настоящее мастерство, а не болтовню завистников. Пока он удивляет ее своими работами, никакие Дювали ей не указ. Что на втором направлении? Там, полагаю, одним шепотом не обойдется.

Перевернув лист, Сперанский заговорил еще тише.

— Второе направление, Ваше Величество, серьезнее. Капитан Воронцов подтверждает наши худшие опасения. Купец Артамон Сытин, наш подрядчик по пожарным трубам. Ваше пари, Государь, стало для них прямым вызовом. Успех Кулибина и Григория — это потеря денег для Сытина. И, что важнее, подрыв всей его монополии, а значит, и ослабление финансовой мощи партии графа Ростопчина. Эти будут действовать иначе.

Император слушал, сцепив пальцы в замок. Он понимал, на что идет, когда объявлял это пари. Но одно дело — предполагать, и совсем другое — слышать сухие факты.

— Дом на Невском взят под наблюдение. В соседних дворах и трактирах, уже не таясь, околачиваются люди Сытина — из бывших армейских и простого лиговского сброда. Собирают слухи, пытаются заводить разговоры с работниками, сулят деньги за любую весть.

— Были попытки? — в голосе Александра прорезался металл.

— Была одна. Весьма топорная, но показательная. Один из приказчиков Сытина пытался подкупить старшего мастера по металлу, некоего Степана. А человек этот — старый суворовский солдат, кремень. Сытинский приказчик сулил ему большие деньги за то, чтобы тот «случайно» испортил отливку для насоса или подсыпал песка в подшипники.

— И что же?

— Мастер Степан, — Сперанский позволил себе выказать уважение в голосе, — вышвырнул приказчика за шиворот, пригрозив переломать ему ноги. Теперь Сытин затаил на него личную злобу. Воронцов опасается не только за Григория, но и за его людей. Пока они выжидают, Ваше Величество. Надеются, что два упрямца, запертые в одной мастерской, сами себя изведут и провалят пари. Но, по донесению Воронцова, если они почувствуют, что дело движется к успеху… они ударят. По вашему приказу.

В кабинете снова стало тихо. Александр смотрел на свой кулак, лежавший на столе. Взгляд его стал жестче.

— А то, первое нападение? Дело, что мы для отвода глаз повесили на Оболенского?

— Ожидаемо зашло в тупик, — бесстрастно ответил Сперанский. — Воронцов для вида допросил всех известных недругов и кредиторов князя. Перетряхнул игорные дома — ни единой зацепки. Нападавшие словно в воздухе растворились. Дело можно спокойно сдавать как нераскрытое. Свою роль ширмы оно выполнило.

Александр лишь махнул рукой.

— Профессионалы… Это не Сытин, у него руки грубее. И не Дюваль, он слишком труслив. Это кто-то третий, кто понял истинную ценность нашего «ювелира» раньше нас. И вот это, Михаил Михайлович, тревожит меня больше всего.

Он поднялся и подошел к окну, вглядываясь в темный, заснеженный город. Теперь у Григория появился враг внутренний. И этого врага следовало быстро и безжалостно уничтожить.

Сперанский встал. Не гоже ему сидеть, когда Император стоит. Дождавшись, пока Александр закончит свою невеселую думу у окна, Сперанский кашлянул — сухой, корректный звук, вернувший разговор в рабочее русло.

— Есть и хорошие новости, Ваше Величество. Или, по крайней мере, занятные. Касательно тех, кого мы приставили к нашему ювелиру для надзора и содействия. Они выполняют свои функции — возможно, даже слишком усердно.

Медленно обернувшись от окна, Александр с промелькнувшим в глазах любопытством вернулся к столу. Садиться он не стал, оперся о резную столешницу кончиками пальцев, вопросительно склонив голову.

— Начнем с капитана Воронцова, — Сперанский сверился со своими записями. — Почти ежедневно капитан посещает мастерскую на Невском. Официально — для контроля над ходом расследования. Неофициально же… консультирует Григория по вопросам обороны дома, делится сведениями о людях Сытина. Фактически, он превратился в его неофициального начальника личной охраны.

— Неужели? — Император удивленно приподнял бровь. — Мой верный ищейка вызвался в телохранители к мальчишке-ювелиру? Что же на него нашло?

— Кажется, капитан нашел в этом мастере нечто, что импонирует его собственной натуре, — ответил Сперанский, тщательно подбирая слова. — Прямоту. Острый, аналитический ум. И абсолютную нелюбовь к придворным интригам. Воронцов — человек дела, Государь. Всю жизнь он имел дело либо с преступниками, либо с царедворцами, и те, и другие лгут по своей природе. А Григорий… говорит на языке фактов и чертежей. Для Воронцова общение с ним — как глоток чистого воздуха.

Из груди Александра вырвался короткий, скептический смешок. Он отошел к массивным книжным шкафам и провел пальцем по золоченому корешкам книг европейских мыслителей.

«Свобода, равенство… красивые слова. А на деле — все та же придворная ложь, лишь завернутая в иную обертку».

— Равного по уму собеседника? — задумчиво произнес он. — Странно все это… Воронцов — ледяная глыба, а тут такое рвение… Что он в нем нашел? Ум? Да, умен, спору нет. Но мало ли в Петербурге умных? Должно быть что-то другое…

— Искренность, Ваше Величество. Как мне кажется. Воронцов видит, что этот человек не играет, не притворяется, не ищет выгоды. И это подкупает его.

Картина и впрямь выходила презанятная. Его самый верный пес… обрел друга?

— А что наша вторая пташка? — спросил он, намеренно понизив голос. — Какие вести от мадам Элен?

Здесь тон Сперанского стал еще более осторожным. Прежде чем ответить, он поправил наплыв на свече, давая себе секунду на точную формулировку.

— Хозяйка известного вам салона не просто предоставляет информацию. Она начала действовать на опережение. По ее наводке речная полиция задержала баржу купца Сытина с огромным перегрузом зерна, что привело к казенному разбирательству и немалым убыткам. Это был тонкий удар. Она защищает его, как свой самый ценный актив. Возможно, даже слишком рьяно. При этом, насколько нам известно, делает это из личных побуждений.

Он сделал паузу.

— Наши люди, что имеют доступ в ее дом, доносят о частых и… уединенных встречах. Обстоятельства, Ваше Величество, указывают на… интерес, выходящий далеко за рамки делового партнерства.

Тихий, лишенный веселья смех сорвался с губ Александра, когда он откинулся на спинку кресла.

— А чему вы удивляетесь, Михаил Михайлович? Поставьте себя на их место. На место Воронцова, человека чести, задыхающегося в мире лжи. И на место… Элен, женщины, которая видит насквозь всю пустоту и алчность этого города. И тут появляется этот мальчишка.

Император замолчал, подбирая слова.

— Деньги, слава, покровительство моей матушки… все это свалилось на него в одночасье. Любой другой на его месте что бы сделал? Купил бы имение, завел рысаков, проигрывался бы в карты до утра, увивался бы за фрейлинами. А он что? — Александр подался вперед, и в его голосе зазвучало неподдельное удивление. — Он строит. Вкладывает каждую копейку не в утехи, а в станки, в камни, в свой дом. И как вы сами говорите, особняк Давыдовой берет не для балов, а чтобы устроить там лабораторию! Подумать только, вся аристократия ставит на кон состояния ради благосклонности матушки, а этот мальчишка добился ее, просто сделав удобное перо. Забавно. И весьма поучительно.

Он в упор посмотрел на Сперанского.

— Они видят в нем другого. Он не просит, не льстит, не интригует. Он просто делает свое дело. И это, Михаил Михайлович, обезоруживает.

В кабинете оба собеседника задумались. Сперанский, всегда ценивший порядок и предсказуемость, впервые ощутил легкую неосязаемую тревогу.

— Искренняя симпатия, Ваше Величество, — нарушил он тишину, тщательно взвешивая каждое слово, — делает этих людей более надежными исполнителями… однако и менее управляемыми людьми. Они могут начать действовать по своему усмотрению, защищая Григория, а не государственные интересы.

— Вот! — Александр резко вскинул палец. — Именно это важно. Так что же мы имеем в сухом остатке, Михаил Михайлович? Двух верных слуг, которые вдруг стали слишком усердны. И одного ювелира, который, сам того не желая, превращается в центр силы. Хорошо это или плохо? Я не знаю. Но то, что это делает все это более непредсказуемым, — несомненно. Наблюдайте. Наблюдайте за всеми троими. Пристально.

Александр подошел к камину, протягивая руки к огню. Губы его тронула хитрая усмешка.

— А ведь задачка-то, что мы им подсунули, была с двойным дном, Михаил Михайлович. Ваша работа, я помню. «До конька» и «двумя человеками». Жестоко, не скрою. Но изящно.

Уголки губ Сперанского дрогнули в подобии улыбки, что для него было равносильно раскатистому смеху.

— Я исходил из предположения, Ваше Величество, что если запереть в одной клетке лису и волка, они либо перегрызут друг другу глотки, либо научатся охотиться вместе. В обоих случаях мы бы узнали о них нечто весьма полезное.

— И что же мы узнали? — обернувшись от огня, спросил Александр. — Перегрызлись? Или все же охотятся вместе? Что доносят соглядатаи? Увидим мы чудо, или придется готовить казенную мастерскую для двух провинившихся гениев?

Сверившись со своим листом, хотя все цифры и факты давно отпечатались в его памяти, Сперанский продолжил сухим, констатирующим тоном:

— На чудо рассчитывать не приходится, Ваше Величество. Они действительно перегрызлись. Вместо совместной работы первую неделю они потратили на выяснение отношений: Кулибин, обуянный гордыней, пытался в одиночку строить собственный насос; Григорий же заперся с расчетами. Драгоценное время упускается.

Он добавил:

— Сейчас, по последним сведениям, они вроде бы трудятся вместе, однако и здесь нет согласия — спорят из-за каждой шестерни. А главное, они уперлись в проблему, которую не в силах решить. Технологический тупик.

— Подробнее, — потребовал Император.

— Давление, которого они пытаются достичь, попросту разрывает любой, даже самый лучший, клепаный кожаный рукав. По донесению, они испортили уже три. Без надежного напорного рукава вся их затея — пустой звук. А до срока мало времени. Боюсь, они обречены.

Отойдя от огня, Александр приблизился к огромному глобусу. Легкий толчок — и материки, страны, океаны смазались в единое пестрое пятно.

— Жаль, — произнес он наконец, в его голосе прозвучало неподдельное разочарование. — Право слово, жаль. Я почти поверил в это маленькое чудо.

Вращение глобуса он остановил одним пальцем, наугад. Палец замер на крошечной точке в океане. Остров Святой Елены.

Однако разочарование на лице императора быстро сменилось расчетливостью. Обернувшись к Сперанскому, он произнес:

— Знаете, Михаил Михайлович, в чем истинная прелесть абсолютной власти? Можно извлекать пользу даже из чужих неудач. Их проигрыш — это тоже мой успех.

Подойдя к столу, он резко задул одну из свечей, погружая часть кабинета в густую тень.

— Согласно условиям, они оба на год поступят в ваше полное распоряжение. В казенную мастерскую. Под замок. И там, без публики, без гордыни и споров, под вашим неусыпным присмотром, они, возможно, и создадут то, что не смогли создать на спор. Либо сделают то, что нужно нам. Для начала — гильоширную машину. В итоге я получу двух озлобленных и усмиренных гениев, готовых работать за казенный паек. А это, уж поверьте, куда надежнее, чем гении, окрыленные успехом и требующие наград да почестей.

Он выпрямился, давая понять, что аудиенция окончена. Сперанский, поклонившись, вышел, оставив Императора одного в полумраке его кабинета.

Вновь оказавшись у темного окна, Александр смотрел на далекие, редкие огни города, на свою замерзшую, упрямую, необъятную Империю. И хотя разум уже смирился с провалом пари, а расчет Сперанского был безупречен, где-то в глубине души все еще теплилась иррациональная надежда, что эти двое — мальчишка со стариковскими глазами и старик с душой мальчишки — все-таки смогут его удивить.

— Гордыня… — прошептал он в холодное, ничего не отражающее стекло. — Да, она губит. Уж я-то знаю.

В этот миг говорил просто человек, так и не забывший сокрушительного поражения под тем далеким декабрьским солнцем Аустерлица.

Глава 12

Воскресный день в моем новом мире неизменно начинался с бархатного перезвона колоколов. По заведенному Варварой Павловной, блюстительницей не только счетов, но и нравов, непреложному порядку работа в мастерской замирала, и вся наша «артель» — от мастеров до вертлявого мальчишки Прошки — чинно отправлялась в храм. Я и не думал спорить: во-первых, себе дороже, а во-вторых, это была единственная возможность увидеть город не из окна мастерской, а своими ногами пройтись по его гулким улицам.

Сквозь высокие окна собора на Невском пробивалось скупое, белое солнце ясного морозного дня. Его лучи били в глаза, заставляя свежевыпавший снег сверкать мириадами ледяных искр — аж до слез.

Собор поглотил нас, окутав прохладой, смолистым запахом ладана и терпким духом воска — ароматом старого камня. Под расписанным ангелами куполом раскатывались басы хора. Могучие голоса взмывали вверх, бились о стены и возвращались обратно, заставляя сам воздух дрожать и петь. Прислонившись к массивной колонне, я отстранился от происходящего.

В голове заработал механизм оценщика. Какова прочность на разрыв у этой веры? Что за химический состав у этого клея, что скрепляет воедино и безграмотного мужика, и просвещенного Императора? Убери его — и что, все рассыплется? Или просто найдут новый, с улучшенной адгезией? Взгляд на иконостас — и снова не благоговение, а холодный анализ: сусальное золото, положенное на полимент. Технология соблюдена безупречно, но без души. Добротное ремесло, а не искусство.

Что только не приходит в голову с утра пораньше.

Скользнув по пестрой толпе, мой взгляд зацепился за что-то. В боковом приделе, чуть поодаль от основной массы молящихся, в глубокой тени от колонны, стояла Элен. Она была в простом, но безукоризненно скроенном темном бархатном платье и скромной шляпке с густой вуалью. Впрочем, даже эта завеса не могла скрыть ее точеного, гордого профиля. Она не молилась. Наши взгляды пересеклись поверх голов, и на долю секунды возникло странное чувство узнавания, будто два шпиона обменялись условным сигналом. Она едва заметно склонила голову и вновь устремила взгляд на алтарь.

Когда служба подошла к концу, тишина сменилась шелестом платьев и шарканьем сотен ног — толпа хлынула к выходу, на морозный, залитый солнцем воздух. Я намеренно замешкался, пропуская вперед своих, и вышел одним из последних. Ее карета, запряженная парой вороных, поджидала чуть в стороне от общей суеты. Она ждала меня.

— Вы не молились, мастер, — произнесла она, когда я подошел. Голос, даже приглушенный вуалью, прозвучал хрустальным звоном.

— Я изучал, — честно ответил я, выдыхая облачко пара.

— И что же?

— Что вера — самый прочный из всех известных мне материалов. Не ломается, не гнется, и обработке поддается с колоссальным трудом.

Уголки ее губ, видимые сквозь вуаль, дрогнули в усмешке.

— А я сегодня наблюдала за вашим маленьким войском. У вас удивительная управляющая. Я видела, как у входа она одним взглядом усмирила двух начавших было спорить подмастерьев. Железная женщина.

— Она — мой фельдмаршал, — согласился я. — Однако фельдмаршал хорош на поле боя, а не в торговой лавке. — Я задумался. — Мне нужен другой человек. Варвара Павловна — гений порядка, но она отпугивает клиентов почище гвардейца на посту. Мне нужен тот, кто будет не отпугивать, а соблазнять. Актер. Искуситель. Человек, способный продать заключенную в камне мечту.

Элен долго молчала, глядя куда-то вдаль, на сверкающие под солнцем купола. Затем медленно повернула голову и посмотрела прямо на меня. И этот взгляд выбил воздух из легких. Долгий, странный, задумчивый, в котором и удивление, и неподдельный интерес и какая-то глубоко запрятанная, непонятная мне мысль.

Ее взгляд, будто замкнул цепь. Время раскололось на «до» и «после». На одно ослепительное мгновение исчез Григорий, семнадцатилетний юнец, подающий надежды ювелир. Растворился морозный Петербург 1808 года. Остался только я — Анатолий Звягинцев, двадцатилетний студент в пыльной аудитории геологического факультета, а напротив — моя будущая жена. Я только что сморозил какую-то ученую чушь про кристаллические решетки, отчаянно пытаясь ее впечатлить, а она смотрела на меня вот так же. С тем же удивлением, с той же глубокой, непостижимой задумчивостью, словно увидела во мне какой-то путь. Этот взгляд, отпечатавшийся в памяти, я пронес его через всю свою жизнь.

Воспоминание обожгло так резко, что я невольно вздрогнул.

— Что с вами, мастер? — Голос Элен вернул меня из небытия.

— Ничего, — я тряхнул головой, отгоняя наваждение. — Просто… замерз. Так что вы думаете? Найдется в Петербурге такой человек?

Она не ответила сразу. Ее странный взгляд стал еще глубже.

— Актер… который продаст мечту… — произнесла она тихо, почти про себя. — Возможно, Григорий, вы ищете совсем не того, кого думаете.

Не сказав больше ни слова, она развернулась и села в карету. Дверца захлопнулась, и экипаж тронулся, оставив меня в полном недоумении наедине с ее загадочными словами.

Слова Элен могли бы крутиться в голове до самого вечера, но реальность в лице Кулибина, нашедшего меня после обеда, имела на этот счет свое мнение. На его морщинистом лице играла мальчишеская ухмылка.

— Ну что, счетовод, — проскрипел он. — Душу в храме облегчил? Пора и за ремесло браться. Магарыч-то за мной, помнишь?

Понятно. Отступать некуда, час расплаты настал. Ну что ж, Анатолий Звягинцев, вот он, пик твоей карьеры. Человек, привыкший к стерильным лабораториям и микронной точности, сейчас отправится в средневековье — мешать дохлую корову палкой. Блестящая траектория.

Старик потащил меня на задний двор, за кузню, где располагался его личный филиал преисподней. Воздух здесь был плотным. Удушливый смрад бил в нос с силой кулачного удара — дикая смесь из аммиачных нот гниющей плоти, терпкой кислоты дубильных веществ и рыбного духа китового жира. Посреди двора дымили два огромных чана. В одном, в мутной, коричневой жиже, отмокала исполинская бычья шкура. В другом, над жаровней, лениво булькало, выпуская жирные, радужные пузыри, нечто серое и омерзительное.

— Вот, — с гордостью истинного алхимика изрек Кулибин. — Слева — дубильня. Справа — жировальня. Ворвань. Китовый жир, то бишь. Вонюч, зараза, зато кожу делает мягкой, аки девичья щека, и воды не боится.

Он протянул мне длинный, тяжелый, грубо оструганный шест.

— Твоя задача, теоретик, — простая. Мешать. А я пока огнем займусь.

Я обреченно принял орудие пытки. К горлу подкатил тугой комок, но я сглотнул, закатав рукава. Погрузив шест в холодную, слизкую жижу, я навалился всем весом, пытаясь сдвинуть с места тяжелую, осклизлую шкуру на дне.

Кулибин не заставлял меня выполнять самую черную работу, но он требовал моего присутствия. Участия. Поддерживать огонь под чаном с ворванью. Таскать ведра с отваром. Пробовать на ощупь жесткость кожи, пачкая пальцы в этой дряни. Первые полчаса я действовал на автопилоте, отключив мозг и стараясь дышать ртом, однако исследовательская натура взяла свое. Отвращение уступило место любопытству.

— Иван Петрович, а почему ивовая кора? — не выдержал я, улучив момент. — В дубовой же танинов больше.

Он оторвался от своего ведьмовского варева и вперился в меня маленькими, острыми глазками.

— Ишь ты, слово-то какое выучил — та-ни-ны! — проворчал он с хитрым прищуром. — Пока ты свои танины по книжкам вычитывал, у меня дед еще этой вот ивой кожу для царских сапог мял. Дуб, он колом ставит, жестит, как полковник-немец. А ива — она душу дает, мягкость. Учись, счетовод, пока я жив.

Заметив мой неподдельный интерес, старик вошел в раж. Его ворчание сменилось азартом наставника, делящегося сокровенным знанием. Он показывал, как определить готовность кожи по тонкому скрипу, который она издает, если провести по ней ногтем; объяснял, почему так важно не «передубить» ее, не сделать хрупкой. Я слушал его дедовские методы пока они не начали укладываться в стройную и понятную химическую теорию. Этот старый черт на чистом чутье делал то, для обоснования чего в моем мире работали целые лаборатории.

— А если в отвар добавить немного извести? — предположил я. — Щелочная среда должна ускорить гидролиз коллагена. Процесс пойдет быстрее. Это как катализатор.

Тьфу, забылся. Старик же ничего не понял.

Кулибин нахмурился, почесывая в затылке.

— Ка-та-ли-затор… Ты мне голову-то не морочь своими немецкими словесами. Ты по-нашему скажи: быстрее будет? Ну, тогда можно и попробовать. На краешке. Ежели шкура твоя в кисель не обратится, хваленый ты теоретик.

К вечеру я был с ног до головы в грязи, а руки, окрашенные дубильным раствором в стойкий желто-коричневый цвет, казалось, навсегда впитали этот адский запах. Когда огромная, эластичная, темно-коричневая шкура была наконец растянута для просушки на деревянной раме, я, растирая ноющие плечи, выдохнул:

— Это не ремесло, Иван Петрович, а целая наука.

Кулибин крякнул, вытирая руки пучком соломы.

— Наука наукой, — проворчал он, но в его глазах я впервые уловил нечто похожее на уважение. — А руки марать все одно надобно. Ну вот, теперь от тебя не фиалками пахнет, а настоящим мастеровым. Может, и впрямь толк выйдет. Пойдем, Варвара Павловна грозилась самовар поставить. Заслужили.

Мы не стали друзьями в тот день, но в смраде и грязи дубильни между нами провалилась еще одна стена. Я заплатил свою дань этому миру грубых рук и вековых секретов, и Кулибин это принял.

Что только не сделаешь, чтобы заслужить уважение старика.

На следующий день шутки остались позади — началась настоящая, тяжелая работа. Моя роль в этом действе была четко определена: я — «мозг». Ночи напролет, при свете сальной свечи, я корпел над чертежами котла-ресивера, выводя идеальные параболы. Я проектировал совершенную «яичную скорлупу» — форму, где внутреннее давление равномерно распределяется по всей поверхности, делая ее почти неуязвимой. Однако малейшая трещина в этой скорлупе — и она разлетится на смертоносные осколки. Моя задача — нарисовать им это идеальное медное яйцо. Готовые листы я передал Кулибину утром.

— Красиво малюешь, — проворчал он, с недоверием изучая чертежи. — Как девкам в альбом. Поглядим, как твое бумажное колдовство железу-то понравится.

Кулибин и Степан стали «руками» этого проекта, и с этого момента мастерская превратилась в филиал преисподней. Воздух сотрясали рев горна и ритмичные, оглушающие удары молотов; в ушах стояло шипение раскаленной меди, погружаемой в чан с водой. Работая в паре, Кулибин и Степа напоминали двух атлетов в дьявольском танце: один наносил мощный, формирующий удар тяжелым молотом, а другой тут же отвечал серией частых, выравнивающих ударов легким молоточком. На наковальне раскаленный лист меди «дышал», переливаясь цветами от вишнево-алого до тускло-красного. Пахло окалиной, каленым железом и едким мужским потом. Я не лез под руку. Я не кузнец. Моя роль была иной: я стал их «глазами».

После каждого этапа ковки и каждой заклепки наступал мой черед. Склонившись с асферической линзой над еще пышущим жаром металлом, я осматривал каждый сантиметр. Я искал врага в микроскопическом масштабе: микротрещины, поры в швах, малейшие дефекты, способные стать причиной будущей катастрофы. Кулибин, утирая пот, не упускал случая беззлобно съязвить:

— Ну-ну, гляди в свое колдовское стеклышко. Ищешь, где черти отметину оставили? Мы тут железо потом и кровью гнем, а он с лупой ходит, как барышня, блоху ищущая!

Степан же, напротив, молчал, на его лице читалось почти суеверное уважение. Он доверял моему прибору безоговорочно.

Переломный момент настал через несколько дней, когда привезли новую партию листовой меди от проверенного поставщика. Безупречные, гладкие листы, отливающие на солнце теплым золотом. Степан уже примеривался пустить один из них в дело, но что-то меня насторожило.

— Погоди. Дай взглянуть.

Я начал медленно, методично водить линзой по металлу, сантиметр за сантиметром. И почти в самом центре листа мой взгляд зацепился за аномалию. Крошечное, почти неразличимое расслоение, похожее на тончайший темный волосок, вросший в самую толщу меди.

— Иван Петрович, Степан, подойдите.

Они склонились над листом. Степа нахмурил густые брови.

— Не нравится мне это, Григорий Пантелеич, — пробасил он. — На царапину не похоже. Будто волос под кожу загнали.

Кулибин же отмахнулся с шутливой досадой.

— Да это муха села, пока медь горячая была, вот и впеклась! Ерунда! Прокуем — и следа не останется!

Но мой опыт, впечатанный в подкорку, бил тревогу. Такие «волоски» — самые коварные дефекты. Это раковая опухоль внутри, начало усталостной трещины, которая под давлением пара расползется по котлу, как молния по грозовому небу.

— Нет, — произнес я, выпрямляясь. — Это внутренний расслой. Лист — брак. В работу не годится.

— Да брось, счетовод! — взорвался Кулибин, правда без злости, с одним лишь азартом практика, столкнувшегося с теоретиком. — Ты всю жизнь бумажки марал, а я это железо нутром чую! Спорим на штоф лучшей водки, что я его прокую так, что он станет крепче твоего слова!

— Спорим, — спокойно ответил я. — Только проверять будем не ковкой, а прямо сейчас. Степан, сделай одолжение. Согни лист. Вот здесь. И посильнее.

Степан, переведя взгляд с меня на старого мастера, взял тяжелый лист. Уперев его в край наковальни, он налег всем своим богатырским весом. Раздался сухой, резкий треск, похожий на пистолетный выстрел. Лист меди переломился точно по линии проклятого «волоска». На изломе, как срез больного дерева, была видна темная, слоистая структура металла. Скрытый дефект прокатки.

В мастерской воцарилась тишина. Степан с ужасом уставился на сломанный лист и размашисто перекрестился. Он понимал: останься этот дефект незамеченным, и наш котел разорвало бы на первом же испытании. Осколками распороло бы всех, кто оказался бы рядом.

Никакого саботажа. Наверное. Просто случайный, смертельно опасный заводской брак, который произвел на Кулибина сокрушительное впечатление. Он медленно подошел, словно к покойнику, взял в мозолистые руки обломки, всмотрелся в больной излом, потом поднял глаза на меня. Его интуиция, опыт, натруженные руки — все они пропустили смертельную угрозу.

Он ничего не сказал. Просто вернулся к верстаку. Но с этой минуты все изменилось.

Случай с бракованной медью стал тем самым изломом, который меняет структуру металла. Его ворчание никуда не делось, однако из него исчезла презрительная желчь. На смену ей пришла требовательность. Теперь перед каждым новым этапом он отрывался от работы и зычно кричал через всю мастерскую:

— А ну, счетовод, неси свою стекляшку! Гляди, нет ли тут какой дьявольской пакости!

Так я стал неотъемлемой частью процесса. Мой маленький кабинет превратился в штаб, а мастерская — в поле боя, где мы вели войну со временем и несовершенством материала. Работа набрала невиданный темп, заставив нас перейти почти на трехсменный режим. Днем мастерская содрогалась от грохота молотов, а по ночам, когда все затихало, наступало мое время — время чертежей и расчетов.

Глаза слипались, в висках стучал тяжелый молот усталости. Я пил ледяную воду из ведра, тер виски, чтобы не отключиться прямо на чертежном листе. Но стоило взять в руки циркуль, как усталость отступала, вытесненная ясностью мысли. В этом мире безупречных кривых я был дома. Я проектировал сопло, зная, что можно создать колоссальное давление, но если неправильно направить его высвобождение, вся наша титаническая работа пойдет прахом. Я вычерчивал идеальный профиль сопла Лаваля. Чтобы объяснить принцип его работы Кулибину, я выточил несколько деревянных моделей. Посыпая их мукой и продувая через меха, я наглядно показал, как из моего «хитрого» сопла мучная пыль вылетает, а плотной сфокусированной струей, а не рыхлым облаком.

— Хитро, — проворчал он, почесывая бороду. — Как у сокола, у которого ноздри для скорости сделаны. Давай свою мазню, выточу из бронзы.

Однако первая же модель, выточенная им «на глазок», провалила испытания. Струя «срывалась», била неровно — переход от узкой части к широкой старик сделал слишком резким. Мне пришлось, тыча пальцем в расчеты, доказывать ему, что здесь важна не интуиция, а математически точная плавная кривая. Он долго матерился, проклиная «немецкие фокусы», но в итоге переделал.

Следующим барьером стала пайка швов. Обычный оловянный припой «плыл» и горел под жаром горелки.

— Тут серебром паять надобно, — вынес вердикт Кулибин. — Припой тугоплавкий нужен, серебряный.

Неужели я не смогу сварить какой-то примитивный припой?

На глазах у изумленного старика и Степана я развел в плавильне огонь и начал свое колдовство, смешивая серебряный лом с медью и цинком. Первая плавка пошла насмарку — сплав получился зернистым и хрупким, слишком много цинка.

— Ну что, алхимик, доколдовался? — не упустил случая съязвить Кулибин.

Я вылил брак в изложницу, пересчитал пропорции, увеличив долю меди для пластичности, и вторая плавка дала идеальный результат — прочный, текучий, как ртуть, серебряный сплав.

Криво поглядывая на свой чертеж восьмиметровой стеклянной трубки и понимал, что это глупость какая-то. Мы потратим неделю только на то, чтобы ее изготовить, рискуя разбить при первом же неосторожном движении. Ртутный манометр не подойдет. Нужно было что-то компактное, надежное и понятное даже Кулибину. Нужен был механический манометр.

Я подошел к верстаку, где лежали обрезки металла. В голове уже складывалась простая, как все гениальное, конструкция. Взял короткий, толстостенный бронзовый цилиндр, оставшийся от каких-то экспериментов. Идеально. Это будет корпус. Внутреннюю поверхность я несколько часов притирал с помощью свинцового конуса и самой мелкой абразивной пасты, пока она не стала гладкой, как зеркало.

Затем — поршень. Я выточил его из той же бронзы, с минимальным зазором. Нарезал на нем несколько тонких канавок — они должны были задерживать воду, создавая гидравлический затвор, чтобы ничего не травило под давлением.

— Что за игрушку мастеришь, счетовод? — проворчал Кулибин, наблюдая за моей возней.

— Прибор, Иван Петрович. Чтобы наш котел нам головы не снес, — ответил я, не отрываясь от работы.

Самой сложной деталью была пружина. От нее зависело все. Мне нужна была мощная, упругая сталь, которая бы сжималась равномерно и не «уставала». Я взял кусок лучшей шведской пружинной стали, которую берег для особых случаев. Сам отковал, сам закалил, несколько раз отпуская в масле, пока не добился нужной упругости.

— Вот весы, — объяснил я Кулибину, собирая механизм. — Снизу, через эту трубку, будет давить вода из котла, толкая поршень вверх. А сверху на поршень будет давить вот эта пружина. Чем сильнее давление — тем выше поднимется поршень.

— И как ты собрался на это смотреть? — хмыкнул старик. — Каждый раз линейкой мерить?

— А вот для этого — фокус.

Я показал ему последнюю деталь. Тонкая стальная пластинка, на которой я с ювелирной точностью нарезал мелкие зубцы. Зубчатая рейка. Я прикрепил ее к верхушке поршня. Рядом, на оси, я установил крошечную латунную шестеренку, соединенную со стрелкой.

— Когда поршень пойдет вверх, — сказал я, двигая рейку пальцем, — он повернет эту шестеренку. А шестеренка — стрелку.

Перед нами, на деревянном основании, стоял готовый прибор. Оставалось только его откалибровать. Мы приспособили для этого простой рычаг и безмен. Давя на поршень с известным усилием, я наносил на циферблат риски: одна атмосфера, две, пять…

Кулибин долго молчал, глядя на то, как простая механика превращается в точный измерительный инструмент.

— Хитро, — пробормотал он наконец. — Почти как часы. Только наоборот. Ладно, счетовод. Убедил.

И вот он, момент истины. Огромный, пузатый котел, спаянный блестящими серебряными швами, стоял посреди двора, похожий на древнего идола. Перед началом испытаний Кулибин отвел меня в сторону.

— Ты вот что, парень, слушай сюда. Я в Туле раз видал, как паровую машину рвануло. От литейщика, что рядом стоял, только сапоги с ногами и нашли. Так что, как начнем давить, ежели услышишь что не так — скрип, треск, — беги. Беги и не оглядывайся. Железо — оно дурное, шуток не любит.

Выгнав всех со двора, мы остались втроем. Все отверстия котла были наглухо заделаны, кроме одного, к которому мы подсоединили ручной насос высокого давления. Я занял пост у своего самодельного манометра, а Кулибин и Степан, крякнув, взялись за длинные рычаги насоса.

Медленно, скрипя рукоятями, мы начали нагнетать в него воду.

— Две атмосферы… — отчитался я, и собственный голос показался мне чужим, хриплым.

— Три… Пять…

Стрелка ползла. Котел безмолвствовал.

— Восемь…

Внезапно тишину разорвал громкий, зловещий щелчок. Мы замерли, вслушиваясь.

— Металл усаживается, — выдохнул Кулибин, не сводя с котла напряженного взгляда. — На место встает. Давай дальше.

— Десять!

Предельное расчетное давление было превышено вдвое. Я напрягся. И тогда котел запел. Тихий, высокий, почти ультразвуковой стон — так поет металл за мгновение до того, как разорваться на части.

— Хватит! — скомандовал я.

Насос остановился. Давление замерло на отметке. Секунда. Десять. Минута. Котел держал. Ни капли, ни шипения. Он выдержал.

Кулибин вытер со лба пот грязным рукавом рубахи.

— Держит, чертяка… — выдохнул он.

Это была наша первая настоящая общая победа. Он подошел и с такой силой хлопнул меня по плечу, что я едва устоял на ногах.

— Держит, счетовод! Твоя цифирь и мои руки… держат!

Он удовлетворенно посмотрел на меня. Неужели получилось?

Глава 13

На следующий день, посреди двора, отбрасывая на девственно-чистый снег длинную синюю тень, застыло наше детище. Его сердце — выкованный Кулибиным пузатый медный котел-ресивер — тускло поблескивало на скупом солнце, соединенный с идеальным насосом. Все было на своих местах. Я испытывал легкое волнение.

С почти суеверным трепетом я взял в руки свое творение — идеально выточенное Кулибиным по моим чертежам сопло Лаваля. Холодная и изящная деталь из блестящей бронзы. В успехе я не сомневался ни на миг. Именно эта форма — ключ к сверхзвуковой скорости потока, к настоящему прорыву. Это символ превосходства моих знаний, материальное доказательство того, что я прогрессор.

Никому не доверяя, я сам прикрутил сопло к концу толстого кожаного рукава, ощущая пальцами холод металла. Наблюдавший за мной Кулибин крякнул, выпуская в морозный воздух густое облако пара.

— Ну, с Богом, счетовод. Или с кем вы там у себя в книжках молитесь… с Архимедом, что ли? Гляди, чтоб твоя хитрая дудка нам всем портки не промочила.

Я лишь криво усмехнулся на его добродушное ворчание. Сегодня все расчеты подтвердятся на деле.

По моей команде двое дюжих солдат Ефимыча, скинув тяжелые полушубки и оставшись в одних рубахах, взялись за длинные дубовые рычаги насоса. Лица у них были сосредоточены, как у атлантов, готовящихся взвалить на плечи небосвод.

— Потихоньку, ребятушки, без рывков, — скомандовал Кулибин непривычно тихо. — Накачиваем.

Они начали. Заскрипели просмоленные оси, и насос ответил сытым, всасывающим звуком, который отдавался у меня в груди. Вцепившись взглядом в манометр, я следил, как стрелка дрогнула и медленно, в такт каждому качку, поползла вверх по часовой стрелке.

— Две атмосферы… три…

Котел отозвался тонким, едва слышным пением напряженного металла — звук, знакомый мне по стону камня под резцом.

— Пять… шесть…

Мышцы на спинах солдат вздулись буграми, лица налились кровью от натуги. У дверей мастерской замерла Варвара Павловна, невольно сжав кулаки. Из окна второго этажа, разинув рот, высунулся Прошка. Семь атмосфер… Боже, это же давление воды на глубине в семьдесят метров. Если рванет — разнесет в клочья, и собирать будет нечего. Давай, детка, держи…

— Семь! — мой голос прозвучал хрипло и чуждо. — Довольно!

Солдаты с облегчением отвалились от рычагов. Десятки глаз уставились на нас с Кулибиным. Старик стоял у массивного выпускного вентиля, положив на него широкую мозолистую ладонь. Я встретился с ним взглядом и коротко кивнул.

Он резко, одним слитным движением, повернул вентиль.

И в этот миг все пошло прахом.

Вместо тугой, разящей струи из сопла с оглушительным ревом вырвался жалкий, бесформенный веер брызг. Облако водяной пыли, шипя, словно пробитый паровик, не долетело и до середины двора. Оно бессильно осело, превратив сверкающий снег в грязное месиво. Гигантская садовая лейка, а не брандспойт.

Я удивленно пялился на результат. Но почему?

Рев стих через несколько секунд вместе с давлением, сменившись ленивым журчанием струйки, которой впору было поливать герань, а не тушить пожары. Воцарилась тишина. Этого не могло быть. Расчеты. Теория. Все было безупречно. Что, черт возьми, пошло не так?

Кулибин молча подошел к все еще шипящему соплу. Осторожно поднес к нему руку, ловя ладонью остатки пара и брызг. Затем, к моему полному изумлению, он приложил ухо к гудящему от напряжения медному котлу.

— Внутри кипит… — пробормотал он себе под нос, — как в самоваре перед самой заваркой.

Он выпрямился и медленно повернулся ко мне. На его лице виднелос мрачное, укоризненное любопытство.

— Поздравляю, счетовод. Ты, никак, самовар изобрел? Чай заваривать — в самый раз будет. Вода-то почти кипяток.

И тут до меня дошло. Кавитация. Холодное кипение. В расширяющейся части сопла, где скорость потока достигла пика, давление упало ниже точки кипения воды при данной температуре. Жидкость превратилась в пар. Яркая картинка из учебника физики… и полное забвение дьявола, что кроется в деталях. Я, гений-самоучка, применил законы газодинамики к несжимаемой, мать ее, жидкости! Мои знания из будущего, вырванные из контекста и примененные с тупой самоуверенностью, меня же и предали.

Самое обидное, что все это произошло на глазах у человека, чье уважение я только-только начал завоевывать. Наверняка я ему теперь казался не гением, а самонадеянным дилетантом.

Кулибин медленно, словно ступая по тонкому льду, подошел к моему соплу, сиротливо лежавшему в грязной снежной каше. Подняв его без единого слова, старик повертел бронзовую безделушку в мозолистых руках, и его взгляд впился в меня.

— Сними. Эту. Дрянь, — отчеканил он.

В его голосе — одно сплошное разочарование. Наш хрупкий союз умирал на моих глазах, я мог только беспомощно наблюдать за его агонией. Любой ответ или попытка оправдания застревали в горле тугим комком стыда.

— А ведь давление-то есть, — глухо проговорил он, больше для себя, чем для меня. — Я его нутром чую.

Развернувшись к углу двора, где на деревянных колесах застыл старый городской пожарный насос, привезенный «для образца», он схватил инструменты. Этот ржавый, неуклюжий монстр был его последней надеждой. Скрипя зубами от натуги, Кулибин бросился к нему, чтобы скрутить примитивный чугунный наконечник. Последний, отчаянный жест инженера, упрямо не желавшего признавать поражение.

— Степка! — рявкнул он в пустоту. — Помоги!

Растерянный Степа подскочил к нему. Вдвоем они кое-как скрутили тяжелую чугунную деталь и, матерясь сквозь зубы, навинтили ее на тонкую, чужеродную резьбу нашего рукава. Сочетание грубого наконечника с нашим тонко сработанным устройством было гротескным.

— А ну, ребята, еще разок! — крикнул он солдатам. — Качайте до упора!

Солдаты, переглянувшись и вновь навалились на рычаги. Я остался в стороне, уже чужой на этом празднике упрямства, просто ожидая финала.

— Пять… Семь… Восемь! Хватит! — скомандовал Кулибин. Он не смотрел на манометр — он будто кожей чувствовал давление, нарастающее в жилах машины.

Крепко ухватив тяжелый рукав, он направил его жерло в небо, на крышу мастерской.

— А теперь гляди, теоретик!

И он рванул кран на себя.

На этот раз все было по-другому. Из наконечника вырвалась мощная, плотная, тяжелая струя. Она взмыла вверх, перелетела второй этаж… Неужели? Так все дело было в моем проклятом сопле? Простое, дедовское решение оказалось единственно верным?

Но это триумфальное мгновение оборвалось.

Оглушительный хлопок заложил уши. Не выдержав чудовищного внутреннего давления, клепаный кожаный рукав лопнул посредине с отвратительным, влажным звуком рвущейся плоти. Высвобожденные десятки ведер воды затопили двор. Обезглавленной гигантской змеей, рукав забился в диких конвульсиях, хлеща во все стороны. Один из таких ударов сбил Кулибина с ног, отшвырнув его в мокрую снежную кашу. Водяной смерч пронесся по двору, окатывая промокших солдат, разметав по углам инструменты и с такой силой ударив в стену мастерской, что с нее посыпалась штукатурка.

Полный провал по всем фронтам.

Я рванул к Кулибину, помогая ему подняться. Он не обратил на меня ни малейшего внимания. Поднявшись на ноги, он, не замечая холода и не отряхиваясь, побрел к тому месту, где в луже плавал разорванный рукав. Он опустился на корточки прямо в ледяную воду и долго, будто не веря своим глазам, разглядывал рваные, разлохмаченные края кожи.

Побледневший Кулибин так и остался сидеть посреди двора, глядя в одну точку.

Вот и все. Финал. Мы создали машину, которая была слишком сильна для этого мира. Слишком сильна для кожи, железа и дерева, которые были у нас под рукой.

До срока оставалась неделя. И, что самое неприятное, — в голове была звенящая пустота. Ни одной идеи, как выбраться из этой ямы.

Ночь опустилась на мастерскую тяжелым, холодным саваном. Солдаты давно разбрелись. Степан и Илья, бросив на меня полные неловкого сочувствия взгляды, тоже испарились. Вскоре я остался один. Кулибин, не проронив больше ни слова, заперся у себя в каморке. Из-за двери доносились мерные шаги — от стены к стене, как ходит старый медведь в тесной клетке. Это давило на нервы.

Разбитый и выпотрошенный, я сидел в своем кабинете. Перед глазами навязчиво проигрывалась картина двойного провала: мое гениальное сопло, оказавшееся бесполезной плевательницей, и кожаный рукав, лопнувший, как перезрелый плод. Я снова и снова прокручивал в голове каждую секунду, каждый расчет, каждое слово. Где? Где именно я так фатально ошибся?

Сопло Лаваля? Точно! Вся моя спесь строились на этом единственном знании из будущего, и оно меня предало. Не потому что сам принцип был неверен, а потому что я применил его вслепую. Пытался заставить воду подчиняться законам газодинамики там, где правила бал простая, безжалостная гидравлика. Перемудрил. Это как лекарь, который лечит открытый перелом травяными припарками, забыв, что кости для начала нужно просто сложить. Внезапно в голове прояснилось, все начало раскладываться по полочкам. Я вспомнил главное правило своего мира: цифры не лгут.

Смахнув со стола бесполезные чертежи, я отправил их в угол. Красивая, умная, но ложь. Я пытался заставить рыбу летать по законам аэродинамики.

На чистом листе бумаги заскрипел уголь. Все с нуля. Простая конусная трубка, как и ворчал Кулибин. «Дедовский метод». Что ж, даже самый примитивный инструмент можно превратить в оружие, если довести его до совершенства. Никаких «на глазок». Я рассчитаю его так, как не делал еще никто.

Закрыв глаза, я представил себе поток воды — как живое, упругое тело. Как толпу, бегущую по сужающемуся коридору. Если стены гладкие, а сужение плавное — толпа лишь ускорится, вылетев наружу плотной массой. Но если на стенах заусенцы, выступы, если сужение слишком резкое… начнется давка. Хаос. Поток потеряет импульс и рассыплется на выходе.

Турбулентность. Вот имя этого врага.

Уголь замелькал по бумаге, выводя расчеты. Идеальный угол сужения, не создающий «давки». Та золотая середина, которая позволит потоку сжаться максимально плавно, без вихрей и потерь. А потом — стены. В памяти всплыли чугунные наконечники городских помп. Грубое литье. Их внутренняя поверхность была как наждак, шершавая, испещренная раковинами. Вода не текла по ним — она скреблась, терлась, теряя драгоценную энергию.

И тут сработала интуиция геммолога. Самое простое и гениальное решение. Полировка.

Внутреннюю поверхность нашего наконечника нужно сделать гладкой. Степан и Илья отполируют ее до зеркального блеска, как цейлонский сапфир, как самую дорогую оптическую линзу. Ни единого заусенца или царапины.

Надо заставить воду скользить.

Из наконечника Кулибина она вырвется разъяренной толпой. А из моего — отточенным, монолитным клинком. Сохранив всю свою плотность и силу. И эти последние, сэкономленные на трении проценты энергии дадут нам те несколько саженей высоты, что отделяют триумф от позора.

Я посмотрел на новый чертеж. Точный хирургический инструмент. И в этом была вся разница между ремеслом и наукой.

Работа захлестнула меня. Впервые за эти страшные часы я почувствовал твердую почву под ногами. Сквозь заиндевевшее стекло в кабинет заглядывала холодная луна. Далекий бой часов на городской башне отсчитал полночь. Шесть дней. У нас оставалось шесть дней.

Через открытую дверь кабинета я заметил тень. Кулибин с красными воспаленными глазами и серым лицом. Он тоже не спал. Не удостоив меня взглядом, он прошел мимо и отправился вниз, во двор, в свою импровизированную «мастерскую». Заинтригованный, я бесшумно последовал за ним, накинув на плечи сюртук.

Он миновал и насос, и котел. Его целью был разорванный кожаный рукав, валявшийся на земле, как мертвая змея. Его огромная тень, отбрасываемая лунным светом, накрыла его. Постояв с минуту, он присел на корточки, поднял обрывок и долго вертел его в мозолистых руках.

Затем он молча пошел к верстаку, взял катушку тонкой медной проволоки и, вернувшись, уселся прямо на землю. И начал медленно, виток к витку, обматывать кусок кожи.

Глядя на него из темноты галереи, я видел отчаянно работающий мозг старика. Идея корсета была гениальна в своей простоте. И ошибочна. Металл по гладкой коже — проволока неминуемо соскользнет под давлением. Внешний каркас не сцеплен с основой, ему нужно трение, нужна фактура, за которую можно зацепиться. И в голове лихорадочно, обгоняя друг друга, замелькали варианты. Пенька! Липкая, просмоленная пеньковая веревка! Если сначала обмотать рукав ею, она создаст рельеф, канавки, в которые проволока ляжет, как влитая. Кожа держит воду. Пенька распределяет давление. Проволока стягивает всю конструкцию. Это же многослойная броня! Композитный материал, черт побери!

Я едва не крикнул от восторга, вовремя прикусив язык. Я видел его ошибку так же ясно, как и свою собственную час назад. Но я видел и другое: сейчас он не услышит. Раненый зверь, зализывающий раны, любое вмешательство воспримет как нападение.

Ладно, нужно обмозговать появившуюся идею.

Я тихо вернулся в кабинет, оставив старика в холодной мастерской. Одного, наедине с его гениальной, но неполной идеей. Завтра будет очень тяжелый день.

Пока я, сосредоточенно высунув язык, доводил до зеркального блеска внутреннюю поверхность нового конического наконечника, Кулибин впал в священное безумие. Одержимый идеей победить рвущиеся рукава, он работал в одиночку, по-своему, по-ремесленному. Взяв новый кожаный рукав, он принялся виток за витком обматывать его медной проволокой, создавая внешний корсет, броню.

Наблюдая за его одержимостью, я не мог не видеть фатальной ошибки. Однако я молчал. Гордость не позволила бы ему принять подсказку от меня. Он должен был сам дойти до этого. Сам удариться о стену. Мое молчание было жестокой необходимостью, а не малодушием. Тем более, я уже прикинул что и как сделать.

В самый разгар этой лихорадки, когда мир сузился до куска металла в моих руках, я и заметил в зале новых посетителей.

Сквозь стеклянную стену галереи в торговый зал легко и бесшумно вошла Элен. Она была не одна. Рядом с ней была дама лет пятидесяти, может, чуть больше. Ее я видел впервые. Строгое, темно-лиловое платье, безупречная осанка и ни единого украшения, кроме скромной камеи у ворота. Ювелир во мне одобрительно хмыкнул: вкус безупречен. Но какого дьявола их принесло сюда именно сейчас?

К ним тут же метнулась Варвара Павловна, готовая, как всегда, грудью встать на страже моего уединения. Но Элен, видимо, сказала ей нечто такое, отчего моя железная управительница удивленно вскинула бровь и отступила. Элен и ее спутница целеустремленно направились к широкой дубовой лестнице.

Я устало поплелся к двери.

— Элен, извини, но я занят, ей-богу! — произнес я, когда их силуэты появились на галерее. — У нас каждая секунда на счету!

— Я знаю, — ее голос был обманчиво спокоен. — Именно поэтому я здесь. Григорий, я привела человека, который тебе нужен.

Я проворчал:

— Мне сейчас нужен не человек, а двадцать пять часов в сутках.

— Ты искал актера, искусителя, способного продавать мечту, — продолжала она, игнорируя мое ворчание. — Я долго думала. Тебе не нужен льстивый приказчик или смазливый щеголь. Тебе нужен тот, кто сам одержим красотой. Кто сможет говорить о как… ученый.

Раздраженно вытирая руки о ветошь, перепачканную полировальной пастой, я перевел взгляд на спутницу Элен. Проницательные глаза гостьи обводили взглядом нашу мастерскую, хаос из инструментов, чертежей и деталей. Она смотрела без праздного женского любопытства, это был скорее оценивающий интерес исследователя.

— Познакомьтесь, — произнесла Элен с лукавой улыбкой, явно наслаждаясь эффектом. — Мадам Лавуазье.

На мгновение все мысли выскочили из головы. Я переспросил, потому что уши отказывались верить собственным нервным окончаниям:

— Простите… как?

Для Григория, безродного петербургского счетовода 1807 года, эта дама была просто пожилой француженкой. Но для Анатолия Звягинцева из двадцать первого века, эта фамилия была одним из столпов, на которых держалась химия. Фундамент. Это было все равно, что услышать: «Познакомьтесь, это госпожа Ньютон» или «мадам Эйнштейн». Имя из пантеона научных богов.

Мозг лихорадочно скрипел, сопоставляя факты. Я был не в силах вымолвить ни слова.

Глава 14

Я смотрел на эту женщину с огромным интересом. Лавуазье.

Невозможный, абсурдный сон наяву.

— Григорий Пантелеич? — Тревожный голос Варвары Павловны вырвал меня из оцепенения. Судя по ее лицу, вид у меня был совсем никудышный.

Тряхнув головой, я попытался вернуть на лицо подобие светской маски.

— Прошу прощения, сударыни. У нас тут… рабочий беспорядок. Прошу в мастерскую.

Справившись с собой, я распахнул перед ними тяжелую дверь. Гостей немедленно окутал плотный мир запахов: горячего металла, масла, сосновой смолы и растворов. Кулибин, раздраженный бесцеремонным вторжением, демонстративно отвернулся к своему станку для навивки. Он покинул свою уличную кузню, чтобы в моей мастерской доделать свою задумку. Он замер с молотком в руке, недоверчиво прищурился и смерил незваных гостей взглядом быка, на чье пастбище забрели павлины, после чего вопросительно уставился на меня: «Это еще что за чудо?»

Элен было попыталась начать светский разговор, но мадам Лавуазье, остановив ее легким жестом, даже не удостоила меня взглядом. Ее внимание целиком поглотила наша мастерская, которую она изучала с неподдельным научным интересом. Скользнув мимо меня, она подошла к медному котлу и провела пальцем в тонкой перчатке по его еще теплому боку, внимательно изучая блестящий серебряный шов. И выглядела она так, будто смотрит не из праздного женского осмотра диковинок. Взгляд был цепкий, анализирующий, мгновенно начавший препарировать увиденное на составляющие.

Игнорируя и меня, и Элен, она направилась прямиком к Кулибину. Старик, заметив ее приближение, нахмурился еще сильнее, готовясь к обороне.

В шаге от него мадам Лавуазье остановилась.

— Мсье, — произнесла она с чистым парижским акцентом, лишенным манерной певучести. — Ваша идея с усилением этого рукава… она гениальна в своей простоте. Вы использовали принцип, который применял еще великий Вобан при укреплении орудийных стволов!

Кулибин медленно выпрямился, неловко вытирая огрубевшие ладони о кожаный фартук. Он явно ждал чего угодно — светской болтовни, праздных вопросов, насмешек, — однако никак не такого интереса.

— Так… надобно, — пробурчал он, явно не зная, как реагировать. Впервые за все время нашего знакомства старый мастер был сбит с толку.

Она поняла. Мгновенно, с одного взгляда! Она видит железяки и кожу, видит физический принцип, лежащий в основе!

— Вы создаете единое целое, где каждый материал выполняет свою задачу! — продолжала она, ее глаза горели. — Кожа держит воду, а проволока — силу. Мой покойный муж, Антуан, предсказывал великое будущее за такими… сопряженными материалами.

Кулибин окончательно смешался. Гений-самоучка привык к непониманию и снисходительности, а тут вдруг встретил человека, который говорил с ним на одном языке — читал его мысли.

Элен, заметив, что лед тронулся, тут же решила ковать железо, пока горячо:

— Мадам Лавуазье оказыжет честь, консультируя салон по вопросам искусства и науки.

Но мадам Лавуазье ответила уклончиво, не сводя с Кулибина своих проницательных глаз.

— Мадемуазель Элен, я приехала в Россию изучать… диковинки. И этот господин, — она сделала легкий жест в сторону Кулибина, — и его мастерская — самая интересная диковинка из всех, что я пока видела. Я буду приходить. Наблюдать. Возможно, напишу о нем для Парижской Академии. Что до работы… поговорим после того, как они закончат свою машину. Я не имею привычки впрягаться в повозку, которая еще не выехала.

С этими словами она развернулась и направилась к выходу. Но, поравнявшись со мной, замерла. Я пытался уложить в голове случившееся.

— У вас поразительная лаборатория, молодой человек, — сказала она тихо, так, чтобы слышал только я. — Особенно ваши сплавы. Тот серебряный припой… Я заметила его на швах котла. В нем есть цинк, не так ли? Для текучести.

Ее тихий голос заставил меня встряхнуться.

— Да, мадам. Цинк. Для снижения температуры плавления и улучшения текучести припоя, — ответил я, на автомате.

Она коротко кивнула, на лице промелькнуло профессиональное одобрение.

— Я бы хотела взглянуть на ваши опыты поближе… когда у вас будет время.

Они ушли, оставив за собой тонкий шлейф незнакомых духов. Я проводил их взглядом и обернулся к Кулибину. Тот все еще стоял столбом, машинально почесывая в затылке и глядя вслед удаляющимся дамам. На его суровом лице отражалась целая гамма чувств: изумление и какая-то задумчивая искра, которой я прежде не замечал.

Визит мадам Лавуазье взбудоражил наш ювелирный дом. Весь вечер Кулибин ходил сам не свой, бормоча что-то про «французских умниц» и «Вобана» — похвала из уст ее ученого, очевидно, проняла. Меня же, напротив, этот визит совершенно выбил из колеи. Встреча с человеком из пантеона науки, будто выдернула из глубин сознания прежнего Анатолия Звягинцева, заставив с новой, острой силой ощутить всю абсурдную нереальность моего положения здесь, в 1808 году.

На следующий день, пытаясь отогнать посторонние мысли, мы с головой ушли в работу. Пришла пора воплощать в металле и коже идею Кулибина об армировании рукава. Старик, уверенный в своем методе как никогда, руководил процессом с суровой уверенностью генерала, ведущего в бой последний резерв. Заскрипел наш самодельный станок, собранный из старой самопрялки, и на новый, промасленный кожаный рукав легла первая петля тонкой медной проволоки. По его замыслу, плотная навивка прямо по гладкой коже должна была удержать саму себя за счет силы трения.

Я наблюдал не вмешиваясь. Больше помогал Варваре по залу, иногда общаясь с клиентами. Пусть старик ошибется. Однако чем дольше я смотрел на эту бессмысленную работу, тем сильнее скреблись на душе кошки. Дело было не в его ошибке — в ней-то я не сомневался. А во времени. Мы теряли драгоценное время, утекавшее как песок сквозь пальцы. Ну же, старый хрыч, додумайся быстрее!

Работа, надо признать, шла споро. К полудню уродливый, блестящий медью рукав был готов, выглядя при этом мощно.

— Ну что, счетовод? — нехотя проворчал Кулибин, с плохо скрываемой гордостью оглядывая свое творение. — Поглядим, как твоя водяная кишка теперь плясать будет.

Испытание решили провести на малом давлении. Подключив рукав, мы принялись накачивать воздух, и все взгляды устремились на стрелку манометра.

— Держит! — радостно выдохнул Степан.

Но радость была преждевременной. Проволока и впрямь не лопнула, рукав не разорвало. Однако под давлением, распиравшим кожу изнутри, гладкая медь, не имея надежного сцепления, начала медленно, но неумолимо сползать по скользкой поверхности. Витки сбивались в кучу, образуя на поверхности рукава безобразные вздутия, похожие на грыжу. Через несколько секунд наш мощный «панцирь» превратился в жалкое, перекошенное нечто.

Снова неудача.

На скулах Кулибина заходили желваки. Не говоря ни слова, он стравил давление и, не глядя ни на кого, круто развернулся и ушел в свою кузню. Оттуда почти сразу же донесся яростный, оглушающий грохот молота — старик вымещал досаду на куске раскаленного железа. Он был в ярости. И не скажешь, что у старика столько сил.

Тяжелое молчание повисло в мастерской. Мастера замерли у своих верстаков, боясь издать лишний звук, даже Степан, кажется, перестал дышать. Нужно было срочно что-то предпринять, разрядить эту гнетущую атмосферу, пока он в гневе не наломал дров.

Вечером, дождавшись, когда вымотанный Кулибин немного остыл и вышел из своей кузницы-берлоги, я подошел к нему с альбомом в руках. Ни слова о насосе.

— Иван Петрович, отвлекитесь на минуту. Я тут бьюсь над замком для одной вещицы. Никак не могу придумать, как сделать его и надежным, и незаметным. Может, вы что присоветуете?

Я показал ему эскиз маски снежного барса, заказанной для Императрицы. Он с неохотой принял альбом.

— Варварщина какая-то, — проворчал он, однако палец его уже сам собой обводил хищные линии эскиза. — А крепить как? Обручем? Свалится.

— Вот над этим и бьюсь, — подлил я масла в огонь, делая вид, что полностью озадачен.

Он взял уголек, и мы, склонившись начали спорить, чертить разные варианты креплений. И в пылу этой маленькой инженерной дуэли, в споре о рычажках и пружинах, старик начал оттаивать на глазах.

Наш разговор о маске сработал как предохранительный клапан, стравивший излишки давления. Кулибин отправился спать в почти благодушном настроении. Однако утро не принесло ему забвения, только вернуло к горькой реальности — рукав по-прежнему не работал, и эта проблема вновь стояла перед ним. Мне кажется, что он начал о чем-то догадываться, замечая мою отстраненность к проекту. Может и это добавило ему вредности.

Я как раз проверял чертежи нового сопла, когда он подошел. Без предисловий он бросил на верстак кусок кожи и остро заточенный сапожный нож.

— Придумал, — проворчал он, и в голосе его звенело упрямство человека, отказывающегося признавать поражение. — Скользит — значит, сделаем так, чтоб не скользило.

На коже виднелись частые, неглубокие поперечные надрезы.

— Насечки сделаем. Как на винте резьбу. Проволока ляжет в эти канавки и никуда не денется.

Я скосил глаза на Колибина. Ослаблять материал, который и так работает на пределе прочности? Создавать сотни концентраторов напряжения? Это было глупо. Все равно что надпиливать канат, чтобы он не скользил в руках. Но я промолчал. Он должен был сам дойти до конца этого тупикового пути.

— Здравая мысль, Иван Петрович, — только и сказал я, чувствуя себя немного неловко. — Попробуйте.

Кулибин как-то подозрительно уставился на меня. Кажется точно что-то подозревает. Он схватил материал и ушел задумчиво что-то бубня про себя.

На это самоубийственное предприятие ушло еще полдня. Кропотливая, нудная, монотонная работа, от которой ломило спину и сводило пальцы. Степан, матерясь сквозь зубы, специальным резцом наносил на драгоценный рукав тысячи мелких насечек. Я в этом не принимал участия, хватало дел в зале.

Кулибин и Степа заправили рукав в станок и начали навивку. На этот раз проволока ложилась идеально ровно, с приятным щелчком вставая в подготовленные для нее канавки. Кулибин ходил вокруг, что-то приговаривая. Мне кажется, что он сам не верил, что получится что-то путное. Или ему казалось, что он обманул саму физику.

Второе испытание. На этот раз решили поднять давление чуть больше. На само испытание меня позвали. Я внимательно смотрел на процесс, развернувшийся во внутреннем дворе.

Кулибин дирижировал.

— Качаем!

Солдаты с натугой взялись за рычаги. Рукав держался. Никаких вздутий, как в прошлый раз. Проволока сидела на месте, вгрызшись в кожу, как влитая.

— Победа! — выдохнул Степа, вытирая пот со лба.

— Рано, — оборвал его Кулибин, но в его голосе уже пробивалась предательская надежда. — Дай подержать. Пусть постоит под давлением.

Мы ждали в напряженной тишине. Минуту. Две. И вот на поверхности рукава проступила первая, крошечная, почти невидимая капелька. За ней — вторая. Третья.

— Иван Петрович… — едва слышно позвал я.

Он затих, его взгляд прикипел к темнеющему пятну. Проволока, впившись в ослабленную надрезами кожу, под чудовищным давлением изнутри начала ее медленно, прорезать. Из сотен микроскопических порезов сочилась вода. Наш рукав начал «плакать». Еще несколько минут под таким давлением, и он превратился бы в решето.

Снова провал.

Кулибин смотрел на эти предательские бисеринки воды, довольно отстраненно. Он не сказал ни слова. Просто молча повернулся и, тяжело волоча ноги, побрел в свою каморку, плотно прикрыв за собой дверь.

Это была черная меланхолия раздавленного человека. Он, великий Кулибин, гений-самоучка, не смог решить эту простую задачу. Он уперся в стену. Он исчерпал себя.

Если я сейчас ничего не сделаю, мы потеряем не только пари.

Я оставил его на час — наедине со своим поражением. Наконец, собравшись с духом, я подхватил с верстака доску с нашими чертежами маски и вошел к нему. Дверь в каморку была не заперта. Он сидел на кровати, сгорбившись, словно под непосильной ношей, и буравил взглядом одну точку в полу. В каморке стоял тяжелый запах остывшего самовара.

Я положил доску ему на колени.

— Иван Петрович, посмотрите.

Он нехотя опустил взгляд.

— Пустое все это… побрякушки, — отозвался он.

— Не пустое, — возразил я, стараясь говорить как можно убедительнее. — Насос — это грубая сила, железо и пар. А это… это чистая, точная механика. Искусство. То, в чем вам нет равных во всем свете.

Он молчал, но палец его уже невольно потянулся к рисунку, обводя контур пружины. Его неукротимый гений, его инженерное любопытство еще боролось с черной апатией, отказываясь сдаваться. Я нарисовал очередную идею с маской. Дополнил саму маску вуалью, которая начиналась по низу маски и укрывала скулы и рот носителя маски.

— Тут замок нужен, — пробормотал он, уже забывая обо мне. — Пружинный. Чтобы на обруче сидела, как влитая. И чтобы одним нажатием…

Внезапно в его потухших глазах вспыхнул огонек. Словно искра перескочила на нужный контакт, и заржавевший механизм его мысли пришел в движение. Он забыл о обо всем.

— Одним нажатием из нее вуаль из шелка выпадала! Тонкая, как паутина! Представляешь? Стоит она, вся такая царица, а потом — раз! — и лицо под флером! Вот это будет фокус для твоей государыни!

Схватив уголек, он с лихорадочным азартом принялся дорабатывать механизм, сбивчиво объясняя мне тонкости работы с пружинами, рычажками, спусками. Он снова был в своей стихии. Я поддакивал, задавал уточняющие вопросы, искренне восхищаясь его решениями.

Работа над маской стала отдушиной, островком незамутненного творчества посреди производственного ада. Здесь мы спорили о плавности хода. Я мысленно вытачивал крошечные детали, он, словно волшебник, собирал их в единый механизм. И в эти часы передо мной был счастливый, азартный ребенок, увлеченно собирающий лучшую в мире игрушку.

На следующий день, воодушевленный нашим маленьким успехом, Кулибин выдвинул третье, последнее решение для рукава.

— Кожа по коже! — объявил он утром с порога. — Не проволокой, а тонкими кожаными ремнями обмотаем. Крепкими. Как кнут плетут. Кожа к коже прилипнет, скользить не будет.

Я поднял глаза от микромеханики замка, над которым мы бились, к нашему почти готовому творению, изящно лежавшему на верстаке. Мы вчера спорили, как заставить шелковую вуаль выпадать плавно, без рывка. Решение Кулибина было гениальным: крошечная пружинка-демпфер, гасящая инерцию. И вот, глядя на эту пружинку и на наш чудовищный, брутальный насос, я вдруг увидел их вместе.

Проблема была не в рукаве. Вернее, не только в нем. Проблема была в самом ударе. В том, как мы открывали вентиль. Слишком резко. Мы создавали пиковую нагрузку, гидравлический удар, который не выдержит ни один материал.

— Иван Петрович, — сказал я тихо, боясь спугнуть мысль. — Посмотрите на этот замок. Он работает плавно. Он не срывает, а отпускает.

Кулибин медленно посмотрел на мои эскизы.

— А что, если… — я говорил, и у меня самого перехватывало дыхание от дерзкой простоты решения. — Что, если нам нужен не просто кран «открыто/закрыто»? Что, если нам нужен предохранительный клапан? Который будет открываться не мгновенно, а постепенно, стравливая пиковое давление? Который будет работать на том же принципе, что и этот пружинный замок, только в чудовищном масштабе!

Он посмотрел на чертеж маски, на крошечную пружинку, потом на наш огромный, ревущий котел. И в его глазах стало зарождаться понимание.

Маска, задуманная как побочный проект, как психологическая уловка, неожиданно дала нам ключ к решению одной из главных проблем нашего «государственного дела».

— И пенька, — добавил я, уже не боясь. — Просмоленная пеньковая веревка под проволоку. Чтобы создать трение. Чтобы не скользило.

Он смотрел на меня так, что мне стало даже неловко. Кажется, он догадался, что эта мысль про пеньку у меня «не свежая», обдуманная не раз. Его брови начали сходится друг к другу.

Ой, что сейчас будет…

Глава 15

Прямо на моих глазах в его голове одна идея сцеплялась с другой, образуя единую конструкцию. Понимание на лице сменилось недоумением, а следом — подозрением.

— Пенька… — тихо проговорил он, пробуя слово на вкус. — Просмоленная пеньковая веревка… Ты…

В его глазах на миг вспыхнула искра понимания и тут же погасла, оставив после себя ярость.

— Ты ведь с самого начала знал! — его дотоле тихий голос зазвенел от ярости. Кусок кожи с грохотом полетел на землю. — Знал про пеньку, но молчал! Смотрел, как я, старый дурак, бьюсь головой о стену! Как три дня драгоценных теряю! Ты меня за дурака держал, мальчишка⁈ Ты издевался надо мной⁈

Один-единственный шаг — и он уже вплотную. Его огромное тело выпрямилось, нависая надо мной грозовой тучей. Кулаки размером с мою голову сжались с хрустом. Его трясло от обиды. От праведного, чистого, как алмаз, гнева человека, которого водили за нос, которого выставили дураком.

В наступившей тишине потрескивала тонкая корочка льда в лужах, оставшихся после наших провальных испытаний. Тяжело, с хриплым присвистом, вырывался воздух из его груди. Глядя в его выцветшие глаза, я был уверен: сейчас его хватит кондратий.

И когда я уже открыл рот, чтобы сказать хоть что-то, любую глупость, лишь бы прервать это молчание, тяжелая дворовая калитка со скрипом отворилась.

В тишине этот звук буквально прогрохотал.

Мы оба резко обернулись. Степа ошалело пялившийся на нас вместе с солдатами тоже повернул голову.

Во двор, окутанный облаком морозного пара, вошел Воронцов. Начищенные до блеска сапоги хрустели по подмерзшему снегу. Он шел не спеша и, остановившись в нескольких шагах от нас, окинул все цепким взглядом. Взгляд привыкший мгновенно оценивать обстановку, скользнул по моему напряженному лицу, по трясущимся от ярости рукам Кулибина, по разгрому во дворе — разорванному рукаву, опрокинутым ведрам, замерзающим лужам. Степке с воинами.

Кулибин будто окаменел. Ярость застыла, превратив его живое, подвижное лицо в неподвижную маску. Он даже дышать перестал.

Это Алексей вовремя зашел. Спас меня. Ангел-хранитель в мундире тайной канцелярии. Какая ирония. Внутри меня что-то хихикнуло.

Пользуясь этой спасительной паузой, когда мир затаился, я бросился навстречу гостю с самой преувеличенной и самой фальшивой радостью, на какую был способен.

— Алексей Кириллович! Какими судьбами! Вот уж не ждали! Радость-то какая! Прошу, прошу в дом, у нас тут… творческий беспорядок, — затараторил я.

Воронцов смерил меня своим непроницаемым взглядом, правда в уголках его глаз я уловил тень понимания.

— Вижу, работа кипит, — ровным голосом произнес он, без капли иронии. Просто констатация факта, дающая мне возможность продолжить эту нелепую игру.

— Кипит, еще как кипит! — подхватил я, почти силой увлекая его к двери в основной дом. — Идеи так и бьют ключом! Иногда даже через край, — добавил я, бросив быстрый взгляд через плечо.

Испепеляющий взгляд Кулибина прожигал мне спину сквозь сюртук и кожу. Забавный он все же старик.

Мы вошли в торговый зал. После холодного, грязного двора нас встретили тишина, порядок и тепло. Пахло сбитнем с травами. Высокие напольные часы в углу мерно и успокаивающе тикали, отсчитывая секунды мирной жизни. «Саламандра» была уже закрыта для посетителей, и в этой тишине каждый звук казался преувеличенно громким. В центре зала, на постаменте из черного мрамора, под массивным стеклянным колпаком парила в воздухе маска. Тени от нее, отбрасываемые хитрой системой свечей и зеркал, медленно, гипнотически плясали на стенах, обшитых темным мореным дубом.

Воронцов, привыкший к вечному хаосу и грохоту в нашей мастерской, замер на пороге. Он снял свою тяжелую, покрытую инеем офицерскую шинель, отдал ее подбежавшему Прошке и огляделся с удивлением.

— Все никак не привыкну к этому чуду, — только и сказал он, поглядывая на маску.

Из конторки со свечой в руке вышла Варвара Павловна. Ее появление окончательно развеяло призраков из двора.

— Алексей Кириллович, добрый вечер. Прошу к столу. Ужин почти готов.

Ее спокойный голос обладал удивительным талантом — одним своим звучанием превращать любой хаос в строгий, предсказуемый порядок. Воронцов с видимым облегчением принял приглашение.

Ужин, поданный по распоряжению Варвары Павловны в моей малой столовой, проходил в гнетущем молчании. На столе стояли простые, сытные блюда, пахло гречневой кашей с жареным луком и квашеной капустой. Мрачный Кулибин, умытый и переодетый в чистую рубаху, сидел напротив грозной тучкой. Ел он молча, с показной злостью, демонстративно громко хлебая щи и стуча деревянной ложкой по глиняной миске. Варвара Павловна метнула в его сторону строгий взгляд, но тот сделал вид, что не заметил.

Чувствуя, как накаляется обстановка, Варвара Павловна пыталась разрядить ее светской беседой, рассказывая Воронцову о городских новостях. Капитан отвечал ей вежливо, даже рассеянно, его взгляд скользил от меня к Кулибину. Наконец, отодвинув тарелку, он решил прекратить эту комедию.

— Ну что, господа, хватит в молчанку играть, — его голос в тишине прозвучал необычно громко. — Судя по разгрому во дворе, битва у вас сегодня была жаркая. Давайте выкладывайте, чья взяла?

— Железо, — глухо буркнул Кулибин, не поднимая головы.

— Не совсем, — осторожно поправил я. — Мы, кажется, нашли решение.

Воронцов удивленно приподнял бровь. Стараясь не смотреть в сторону Кулибина, я вкратце обрисовал ему нашу двойную идею.

— Так значит… пари будет выиграно? — в его голосе прозвучало настоящее изумление.

Я медлил с ответом. Тяжелый, враждебный взгляд Кулибина, тревожный — Варвары Павловны, пронзительный — самого капитана, — все они сошлись на мне. Во мне схлестнулись двое. С одной стороны — творец, который ночами не спал над чертежами и кончиками пальцев чувствовал биение рождающейся машины. Он жаждал признания, триумфа, изумления на лице Императора и унижения на лицах врагов. С другой — 65-летний стратег, помнивший смрадные переулки Лиговки. Второй тихушничал.

Воронцов, видя мое затянувшееся молчание, чуть наклонился через стол и понизил голос, но говорил так, чтобы слышали все.

— Григорий, я ведь пришел не просто так, — начал он. — Имею донесения. Мои люди, что слушают разговоры в городе, доносят: господин Сытин и его… приятели… в полной уверенности, что вы провалились.

Он сделал паузу.

— Они празднуют. В трактирах на Лиговке, говорят, уже второй день пьют. Угощают всех желающих. Распускают по городу самые нелепые слухи. Будто Иван Петрович, — он едва заметно кивнул в сторону Кулибина, — запил с горя и пытается разобрать вашу машину на медные кастрюли. А ты… — уголки его губ усмехнулись, — будто бы сбежал с казенными деньгами в Англию, прихватив с собой лучшую танцовщицу из театра. И это… хорошо.

— Хорошо⁈ — вырвалось у меня.

Грязные сплетни — это хорошо? Во мне все кипело от возмущения. Спокойнее Толя, вот ведь возбудился.

— Да, — отрезал Воронцов. — Пусть сидят в своих трактирах и радуются. Пусть считают вас двумя неудачниками, проевшими государевы деньги. Сытый и довольный враг, Григорий, теряет бдительность. Он становится ленив и неосторожен. А вот враг напуганный, враг, который чует ваш успех, — он подобен загнанной в угол крысе. Начинает нервничать, делать глупости, бросаться на все, что движется. Подсылать людей с ломом, устраивать поджоги… Оно тебе надо?

Он в упор посмотрел на меня.

— Мой тебе совет, как человека, который немного в этом понимает: не спеши трубить о победе. Наоборот. Сделай так, чтобы до самого последнего момента все, абсолютно все, думали, что у вас ничего не выходит. Пусть ваша неудача станет для них утешительной сказкой на ночь. А ваш успех — вспышкой пламени.

Я создавал чудо техники, сидел за столом с офицером тайной канцелярии, обсуждая тактику обмана и дезинформации. Прекрасный новый мир.

Тут раздался скрипучий, пропитанный горечью голос Кулибина.

— Капитан прав, — проворчал он, впервые за вечер поднимая на меня глаза. В них все еще плескался гнев, но к нему примешивалось что-то тяжелое, выстраданное знание жизни. — Ох, как прав. Было у меня дело. Давно. Сделал я для графа Орлова самобеглую коляску. Пружинная, как часы, на сорок верст ходу без подзаводки. Чудо, а не машина. Так мне эти извозчики, ироды, пока я ее строил, трижды мастерскую поджигали. А как закончил — чертежи украли. Да что там чертежи… собаку мою, Буяна, отравили, чтоб по ночам не лаяла, когда они шастали.

Он замолчал, сжав в руке деревянную ложку.

— Сволочной народ. От них добра ждать — что от козла молока. Так что пусть уж лучше эти кровопийцы думают, что мы тут с тобой лапти плетем, чем снова какую пакость учинят.

Я переводил взгляд с Воронцова на Кулибина. Холодный, расчетливый слуга системы и гений-самоучка, битый жизнью, — что могло быть у них общего? Однако оба они, с совершенно противоположных сторон, говорили об одном и том же. О том, о чем я в своем мире чистых расчетов почти забыл: об иррациональной силе человеческой подлости.

Решение было принято. Да и выбора у меня не было. Я согласно мотнул головой. Тяжелая атмосфера за столом начала рассеиваться. Кулибин, высказавшись, будто сбросил с души камень. Он даже позволил Варваре Павловне подлить ему квасу — знак величайшего благодушия. Воронцов, умело сменив роль сурового наставника на роль светского гостя, решил закрепить перемирие.

— Кстати о слухах, — сказал он с легкой усмешкой. — Мне доносят, что у вас сегодня были и другие именитые гости. Весьма неожиданные. Говорят, сама мадам Лавуазье почтила ваш Дом своим визитом. Что привело сюда королеву химии? Неужто прослышала о каких-то ваших алхимических опытах?

Вопрос был брошен как бы невзначай, но я не обманулся: это была проверка, насколько я готов делиться информацией. Я вкратце пересказал ему идею с продавцом, закончив мыслью, что мне отчаянно не хватает нужного человека в торговый зал.

— Я бы и сама справилась, — поджала губы Варвара Павловна. В ее голосе прозвучала обида, но за уязвленной гордостью была тревога.

Я улыбнулся ей так тепло, как только мог.

— Варвара Павловна, голубушка, да я ни на секунду в вас не сомневаюсь. Вы — мой тыл и моя крепость. Ваше дело — управлять этим домом, вести счета, командовать и следить за порядком. Вы — фельдмаршал. А фельдмаршалам не пристало расшаркиваться перед каждым кошельком, зашедшим с улицы. Для этого нужен другой человек. Человек для… театра.

— Театра? — недоуменно переспросил Воронцов.

— Именно. Наш салон — это сцена. А продажа драгоценностей — спектакль. И мне нужен главный режиссер, а не приказчик. Вот я и поделился этой мыслью с мадемуазель Элен. А у нее… весьма своеобразное чувство юмора. Она и предложила эту кандидатуру.

Отложив вилку, Воронцов недоуменно поднял бровь и уставился на меня.

— Постойте. Я правильно понял? Вдова великого Лавуазье, одна из ученейших женщин Европы, — будет стоять у вас за прилавком? Григорий, это… очень странно.

Даже Кулибин, оторвавшись от своей каши, с любопытством посмотрел в мою сторону и проворчал:

— Вот оно что… ученую француженку уже привадил. Скоро тут у нас не мастерская будет, а пансион благородных девиц. Лишь бы не работать.

— Я и сам пока не до конца понимаю, — честно признался я. — Но мысль в этом есть. Элен сказала, что мне нужен не тот, кто говорит о красоте, а тот, кто ее понимает. Мадам Лавуазье — ученый. Представьте, Алексей Кириллович! Приходит к нам княгиня Белосельская. А мадам Лавуазье ей не про «каратность» рассказывает, а про то, что синий цвет ее сапфира — это титан и железо, попавшие в кристалл миллионы лет назад! Это же не торговля, это путешествие вглубь земли! Да любая светская дама умрет от восторга, чтобы потом на балу блеснуть такими знаниями!

Воронцов долго молчал. Его ум аналитика, очевидно, оценивал стратегический потенциал идеи.

— Лавуазье… — произнес он наконец. — Это доступ в научные круги Европы. Это репутация, которую не смогут очернить никакие Дювали. Хитро, Григорий, очень хитро. Правда, наслышан я о ее непростом характере…

Он посмотрел на меня с лукавой усмешкой. Вот то, что будет не легко с этой француженкой, я понимал, нутром чуял.

— Что ж, план хорош. Мадемуазель Элен оказала тебе неоценимую услугу. На твоем месте я бы подумал, как ее отблагодарить. И не деньгами — ее ими не удивишь. А чем-то… особенным. Ты ведь ювелир. Подарок от души, сделанный твоими руками… Это жест. А она, уж поверь, жесты понимает.

Ужин подходил к концу. Воронцов поднялся.

— Что ж, господа, не смею вас более отвлекать. У вас впереди две решающие ночи. Григорий, помни о моем совете. Тише воды, ниже травы.

Он галантно подошел к Варваре Павловне и поцеловал ей руку. Мой слух, натренированный звуком резца по металлу, уловил его тихий шепот, не предназначенный для меня:

— Надеюсь, когда вся эта суета закончится, вы позволите мне сопроводить вас как-нибудь на прогулку в Летний сад, Варвара Павловна?

Легкий румянец тронул щеки моей железной управительницы.

— Я подумаю, Алексей Кириллович, — так же тихо ответила она.

Воронцов ушел. Кулибин, уже полностью погруженный в новые идеи, тоже поднялся — снова в своей стихии, ворчливый, деятельный, полный энергии.

— Ты, счетовод, завтра весь день ной, что все пропало, — проворчал он на прощание, направляясь в мастерскую. — Стенай, рви на себе волосы, можешь даже слезу пустить для правдоподобия. А я пока твоим клапаном займусь. И чтобы слухи о нашем фиаско до самого Зимнего дошли!

Он ушел. До окончания срока оставалось два дня.

Ночь. Кулибин, забрав чертеж моего клапана и бутыль квасу, ушел к себе «думать думу» — верный знак, что до утра его никто не увидит. Варвара Павловна, за строгим лицом скрывая беспокойство, удалилась в конторку, справляясь со стрессом привычным манером: проверкой счетов.

В пустом, залитом холодным, призрачным лунным светом торговом зале тишина казалась неестественной и оглушающей. После дневного грохота и яростных споров она давила на уши. Медленно пройдясь вдоль витрин, я всматривался в свое смутное отражение в темном стекле: там, в глубине, стоял незнакомый мне мальчишка в странной одежде.

У галереи, на грубом, неотбеленном льне, лежал мутный, испещренный трещинами уральский изумруд — гадкий утенок, от которого отказались бы все ювелиры города. Рядом — мой эскиз колье, превращавший его недостатки в уникальный, созданный природой узор. В соседней витрине покоились два почти одинаковых перстня. Один, сделанный по всем канонам петербургских мастеров, тускло поблескивал — мертвый, тяжелый, дорогой кусок металла. Другой, мой, с измененной, математически рассчитанной огранкой и облегченной оправой, будто дышал, ловил каждый случайный лунный луч и взрывался холодным внутренним огнем.

Все это — мое детище. Мой мир, манифест. Но после разговора с Воронцовым и Кулибиным, это казалось наивной игрой из другой жизни.

Поднявшись в кабинет, я наконец оказался дома. Запахи кислот, масел, сургуча и остывшего металла. Идеальный порядок на верстаке, где каждый инструмент знал свое место. Уставшие руки просили привычной, тонкой, осмысленной работы. Эскиз маски-барса лежал на столе, но сейчас на это не было ни сил, ни времени.

В углу стола мой взгляд зацепился за несколько запыленных холщовых мешочков. «Мусор». Неликвид, который я за бесценок выкупил у Боттома. То, что он презрительно назвал «хламом». Большую часть я уже разобрал. Остались только эти камни, к которым я не прикасался с момента покупки. Их час настал.

Развязав самый большой мешок, я осторожно высыпал его содержимое на сортировочный лоток из темного бархата. Тусклая, невзрачная груда камней: мутные аквамарины, похожие на осколки бутылочного стекла; слишком темные, почти черные аметисты; турмалины с внутренними трещинами, напоминающие колотый лед. Я запустил в них руки. Это была как медитация. Мозг, измученный насосами и интригами, отдыхал, а кончики пальцев, обладающие собственной памятью, делали свое дело, отделяя безнадежное от того, что еще можно спасти.

И вдруг пальцы затаились, наткнувшись среди серых булыжников на несколько мелких кристаллов с необычно острыми, режущими гранями. Я выудил их из общей кучи. Сквозь налипшую грязь пробивался яркий, сочный, травянисто-зеленый цвет. Я поднес их к свече. Протер один о ветошь. Идеальная кубическая форма. Яркий, почти алмазный блеск, в котором пламя свечи рассыпалось на сотни радужных искр.

Демантоиды. Да ладно!

Уральские зеленые гранаты. В моем веке они ценились выше многих бриллиантов за свою редкость и невероятную игру света — дисперсию выше, чем у алмаза. А здесь, в 1808 году, их почти не знали, считая разновидностью хризолита, камнем второго сорта. А Боттом, старый лис, видимо, счел их слишком мелкими и отбраковал. Глупцы. Сидели на сокровище и не видели его.

Я перебирал их, как ребенок, который нашел горсть изумрудных леденцов. Их внутренний огонь согревал мне пальцы. И тут среди них мой взгляд выцепил один, самый крупный камень. Непрозрачный, в форме гладкого кабошона, он был не похож на остальные. Его цвет был необычным, желтовато-зеленым, как у недозрелого крыжовника. Он таил в себе шелковистое, матовое свечение, будто внутри клубился туман.

Взяв лупу, я поднес камень к пламени. И застыл с открытым ртом.

Усталость, насос, интриги — все ушло, испарилось. Внутри камня, точно по центру, пролегала тончайшая, идеально ровная, серебристая полоска света. Она была будто нарисованной, она была живой. Я медленно поворачивал камень, и лучик, не распадаясь и не меняя формы, плавно скользил по его выпуклой поверхности — как зрачок хищника, следящего за добычей.

Эффект «кошачьего глаза». Разновидность хризоберилла.

Я откинулся на спинку стула. По спине пробежали мурашки. Я держал в руках сокровище — редкое, уникальное. Идеальный «глаз» такого размера и чистоты — находка, которая случается раз в жизни. Он был живой. Загадочный. С характером.

Я знал, что сделаю из этого камня. На лице появилась улыбка.

И знал, кому я его подарю.

Глава 16

Ночь после находки «кошачьего глаза» я провел без сна. Запершись на засов в своей лаборатории, я смотрел, как на задворках сознания отступают и насос, и пари, и сам Император. Все съеживалось, тускнело, уступив место маленькому, светящемуся изнутри камню, который лежал передо мной на черном бархате. В нем, ловившем дрожащий свет огарка, жил характер. В нем таилась загадка. Живая, переливающаяся серебристая полоска скользила по гладкой поверхности, точно зрачок хищника, наблюдающего из темноты. Идеальный камень для Элен.

Подарок. Слова Воронцова о «жесте» прочно впились в память. Простой безделушкой ее не удивить — женщина, наверняка видевшая все сокровища Петербурга, ждала иного. Ей нужно было нечто, говорящее об уме, а не о богатстве.

И тут мой разум, нырнув в заваленные хламом архивы памяти, вытащил на свет Божий неожиданный образ. Всплыли пыльные лекции по истории ювелирного искусства, перед глазами встала Франция кануна Революции, эпоха агонии аристократии Людовика XVI. Тогда, на грани банкротства, когда земля уходила из-под ног, а титулы переставали быть гарантией богатства, родилось удивительное искусство обмана — украшения-трансформеры — «Bijoux à transformation». Одно-единственное пышное колье, надетое на бал у короля, на следующий день при помощи скрытых замков и винтов разбиралось на пару серег, скромную брошь и браслет. Разорившаяся маркиза, распродавшая половину имений, могла каждый день создавать иллюзию нового гарнитура, пуская пыль в глаза кредиторам и завистливым подругам. Ювелирное искусство? Нет, это была стратегия выживания. Театр одного актера. Блестящая ложь. В XXI веке это бы назвали «многофункциональностью» и продавали втридорога как образец прагматизма.

И именно в этот миг у меня сложилась в голове идея. Словно в сложном замке провернулся единственно верный ключ. Я не повторю эту идею, а выверну ее наизнанку. Их трансформеры разбирались на части. Мой — будет меняться, оставаясь единым целым. Не разборный, а динамический. Украшение-хамелеон.

Пальцы сами потянулись к угольку, и я, забыв обо всем, принялся лихорадочно набрасывать эскиз. В основе — перстень. Относительно массивный, в моем новом «варварском» стиле. В центре — тот самый «кошачий глаз», закрепленный на невидимой оси, способный вращаться. А вокруг него — сложнейшая подвижная система из десятков крошечных, взаимосвязанных «перьев», похожих на лепестки диковинного цветка. Каждое перо — двустороннее: одна сторона из вороненой стали, покрытая тончайшим слоем черной, почти поглощающей свет эмали; другая — из полированной платины, усыпанная мельчайшей алмазной крошкой, «паве», что вспыхнет мириадами искр при малейшем движении. При этом будет люфт, который будет изображать «подрагивание» перьев, оживляя украшение.

Механизм рождался в голове, опережая руку. Поворачиваешь центральный камень по часовой стрелке — и скрытая в толще оправы система микрорычагов и шестеренок, подобная часовому механизму, одновременно переворачивает все «перья» черной стороной вверх. Перстень обращается в «Ночную Птицу» — мрачную, готическую, таинственную. Украшение, созданное для интриг в полумраке салона Элен.

Поворачиваешь камень против часовой стрелки — и «перья» снова приходят в движение, являя миру свою светлую сторону. И вот на пальце уже не ночной хищник, а «Дневная Птица» — сияющая, яркая, торжественная, способная затмить блеск любой дворцовой люстры. Элен, которая ходит в храм.

Я продумал все до мелочей: высокий кабошон для камня, чтобы максимально раскрыть эффект «бегающего зрачка»; скрытый фиксатор, дабы механизм не срабатывал случайно. Это была задача для гения микромеханики.

И тут меня посетила еще одна мысль.

Сделать ее в единичном экземпляре я смогу, справлюсь. Но если поставить такое на поток? Эта мысль немедленно вернула меня к Кулибину.

Едва дождавшись утра, я подкараулил его за завтраком. Старик, на удивление, был в хорошем расположении духа и почти не ворчал.

— Иван Петрович, — начал я без обиняков. — Отвлекитесь от каши. Задачка для вас есть.

На столе перед ним лег мой ночной эскиз. Кулибин долго хмуро разглядывал рисунок, вникая в разрезы, показывающие сложнейший внутренний механизм.

— Это что еще за чертовщина? — пробасил он наконец. — Опять твои потешные игрушки? Шарманка на палец, что ли?

Сбивчиво, перескакивая с одного на другое, я стал растолковывать ему свою задумку: про вращающийся камень, двусторонние «перья», про скрытые в толще металла шестеренки. Он вяло слушал и поначалу на его лице был один лишь скепсис, но постепенно, по мере того как я углублялся в механику, в глубине его глаз разгорался огонек чистого инженерного любопытства.

— Сложно, — вынес он вердикт, когда я наконец выдохся. — И глупо. Побрякушка. — Однако он не отводил взгляда от чертежа, водя по линиям огрубевшим пальцем. — Но… ежели подумать… задачка-то красивая. В ней музыка есть, как в добрых часах.

Зацепило. Но тут же он поднял на меня свои выцветшие, ставшие за эти дни какими-то очень усталыми глаза, и посерьезнел.

Он очень странно посмотрел. Такого взгляда у него я еще не наблюдал. Мудрого. Даже не так — умудренного.

— Ты вот что, счетовод. У тебя силенки-то есть на такие фокусы? Одно дело — насос строить, дело государево. А это… это ж куча кропотливой, блошиной работы.

В этот момент я впервые увидел в нем просто очень пожилого, измотанного человека. И я решился.

— Иван Петрович. А зачем вам Нижний? Что вы там забыли? Сидеть в четырех стенах и мастерить для себя, в стол? Ваши идеи должны работать, жить в металле. Не в одном экземпляре, как диковинка для графа, а в сотнях, в тысячах. Я могу предложить вам стать сердцем этого дома. Главным механиком «Саламандры». У вас будет своя мастерская. Лучшие инструменты, какие только можно достать за деньги. Любые материалы. И ученики, которым вы сможете передать свое знание. Мы вместе будем делать вещи, которых этот мир еще не видел. Я сейчас не про насосы и перстни. Часы, автоматы, станки… Все, что родится в наших головах.

Получилось немного сумбурно. ДА и для самого себя — неожиданно. Выложив на стол все свои козыри, я замолчал. Я предлагал ему наследие, а не работу.

Кулибин долго молчал, глядя куда-то в сторону своей кузни, где уже разгорался утренний огонь. Его совершенно непроницаемый взгляд, был устремлен на меня, но, казалось, видел что-то иное. Ответа не последовало. Ни да, ни нет.

Кулибин неопределенно махнул рукой и отвернулся к своей каше. В этот момент подошла Варвара, накладывая и мне еду. Мы стали завтракать.

Я решил не поднимать еще раз эту тему. Будет еще время. Да и не отказал он мне сразу, значит есть еще шанс.

Начинался предпоследний день нашего пари — день большого спектакля.

Заговорщиков было трое. За чашкой утреннего чая мы втроем — я, Кулибин и Варвара Павловна — провели короткий военный совет. Суть плана сводилась к простому: разыграть перед невидимыми зрителями грандиозную ссору, полную взаимных обвинений. Роли распределились сами собой.

— Ну, с Богом, — проворчал Кулибин, допивая чай и тяжело поднимаясь из-за стола. — Пойду в комедианты записываться. Жаль, денег за это не платят.

Моей же задачей было сыграть карикатуру на самого себя — мелочного, придирчивого теоретика-чистюлю, для которого чистота механизма важнее его работы. От этой роли меня мутило, правда выбора не было.

Выждав с полчаса в своем кабинете, для вида перебирая бумаги, я спустился во двор. Пора. Вокруг кипела обычная уличная жизнь: скрипели полозья, надрывался разносчик. И все же спиной я чувствовал чужие взгляды. Может, вон тот прохожий, что слишком уж долго изучает вывеску напротив? Или тень, мелькнувшая в окне доходного дома через дорогу? Неважно. Зрители заняли свои места.

Кулибин как раз возился с предохранительным клапаном, с видимым удовольствием смазывая его какой-то густой, темной дрянью из горшка. Лучшего повода для ссоры и придумать было нельзя. Едкий запах ворвани ударил в нос еще на подходе.

— Иван Петрович! — гаркнул я так, чтобы слышали и за воротами. Мой голос дрожал от «праведного» гнева, в который я вложил всю свою злость на этот спектакль. — Что вы творите⁈ Это же ворвань! Китовый жир, от которого во дворе дышать нечем! От него же вся медь позеленеет! — мой голос с непривычки перескочил на фальцет, — Окислится! Варварство! Вы портите точнейший механизм!

Кулибин медленно выпрямился. Усы старика подрагивали от сдерживаемого смеха — он явно наслаждался моментом. Роль свою он играл блестяще.

— Ах ты, неженка! — взревел он и с отмашкой швырнул на землю промасленную тряпку. Жирные брызги полетели во все стороны. — А чем мне его мазать было⁈ Твоим французским одеколоном⁈ Ворвань — она жирная, ход мягкий дает, ржаветь не даст! А что пахнет — так это дело рабочее, не фиалки нюхаем! Ты бы еще велел мне его бархатом протереть, счетовод!

На шум из мастерской выскочили Степан и Илья. На их лицах отразился неподдельный ужас. Непосвященные в наш план, они стали лучшей декорацией для этого спектакля.

— Иван Петрович! Григорий Пантелеич! Да что ж вы как дети малые! — запричитал Степа, бросаясь между нами, пытаясь предотвратить возможную драку. — Негоже так! Дело-то общее!

— Да пошел он к лешему со своим делом! — орал Кулибин, входя в раж. — У него все на бумажке гладко, а как до железа дойдет — так то одно не так, то другое! Ноги моей здесь больше не будет! Уеду в свой Нижний, от греха подальше! С вами каши не сваришь!

Солдаты Ефимыча, курившие у крыльца, с живейшим интересом наблюдали за представлением. Я краем уха уловил, как один из них, Лука, шепнул другому: «Ставлю рубль на старого. Глотка у него луженая».

Мой верный оруженосец Прошка с ужасом следил за нашей перепалкой. Услышав про отъезд Кулибина, мальчишка сорвался с места и в панике бросился в дом, к единственному человеку, который мог остановить эту катастрофу, — к Варваре Павловне. Его страх был убедительнее любой актерской игры.

Спектакль шел по плану.

Через полчаса, когда страсти якобы улеглись, из ворот выскользнул Прошка. Шмыгая носом и вытирая глаза грязным кулаком, он опрометью бросился в соседнюю булочную — наше главное «информационное агентство». Расчет был верным: через час весь квартал будет знать, что «у Саламандры дела табак, баре переругались вконец из-за какой-то вонючей смазки, и скоро всех выгонят на улицу».

Этот цирк мы повторили еще дважды. Днем я устроил новый скандал, обвинив Кулибина в том, что он неправильно проковал рычаг и тот стал слишком тяжелым. В ответ Кулибин обозвал меня «очкастым кротом» и пригрозил засунуть мои чертежи прямиком в печку. Каждый раз наши мастера честно пытались нас примирить. И каждый раз Прошка, искренне веря в наш раздор, мчался с последними новостями в булочную. Подкармливали его там что ли за сплетни.

Когда сумерки окончательно поглотили город, наш маленький театр закрыл занавес. За ужином в малой столовой нас было четверо — я, Кулибин, Варвара Павловна и Катенька, которая уже почти оправилась от пережитого ужаса и теперь тихо возилась со своей деревянной куклой у камина. На чистой льняной скатерти дымилась гречневая каша с жареным луком и грибами, в глиняной миске белела квашеная капуста, темнела краюха ржаного хлеба — простые, сытные блюда, от которых шел густой запах

Я поймал себя на мысли, что мы были похожи на сообщников после блестяще проведенной операции. А где-то на кухне ужинали Степан, Илья и остальные, все еще уверенные в нашем раздоре.

Отхлебнув квасу из большой оловянной кружки, Кулибин смахнул крошки с бороды и с хитрым прищуром посмотрел на меня.

— Ну что, счетовод, — протянул он. — Хорошо сегодня слезу пускал? Прямо как актер из французского театра. Я, признаться, сам чуть не рассмеялся, когда ты про мою ворвань заголосил. Не, не заголосил, а пропищал аки кой-чего прищемил, — он придержал смешок, глянув на Варвару. — А Степан-то наш поверил! До сих пор ходит, вздыхает, де, как же так, такие умные, а ругаются из-за сущего пустяка.

— Вы тоже хороши, Иван Петрович, — не удержался я от усмешки. — Про Нижний так кричали, что я сам почти поверил, будто вы уезжаете.

— А я, может, и уехал бы, — проворчал он, правда беззлобно, накладывая себе еще каши. — Кабы не насос твой проклятый. Интересно же, чем эта комедия закончится. А, черт с ними! Варвара Павловна, плесни-ка еще кваску! Завтра бой, так сегодня хоть брюхо набьем.

Варвара Павловна, слушая нашу перепалку, лишь неодобрительно качала головой, но в уголках ее губ, когда она думала, что никто не видит, пряталась легкая улыбка.

Но мне кусок не лез в горло. Спектакль окончен, но тревога с силой вцепилась в меня ледяными пальцами. Я ковырял вилкой кашу, в голове вместо вкуса грибов крутились одни и те же проклятые вопросы. Выдержит ли пайка на котле? Я сам ее делал, но под таким-то давлением… Не заест ли клапан? Пружина… правильно ли мы рассчитали ее упругость? А рукав? Мы его создали, но не испытали итоговый вариант…

— Все это хорошо, Иван Петрович. Сытина мы, может, и обманули. Но мы ведь так и не провели финальный тест, — негромко произнес я. — Мы собрали все воедино, однако как оно заработает под полным давлением — одному Богу известно. Мы идем в бой вслепую.

Веселость мигом слетела с лица Кулибина. Перестав жевать, он ответил:

— А как ты его себе представлял, это, счетовод? Мы и так весь день рисковали, таская эту бандуру туда-сюда по двору. Благо, спрятали в кладовой, убрали со двора. Дескать, все равно сломалась, чего добру пропадать. Любой глазливый человек уже мог смекнуть, что мы что-то хитрое умыслили. Благо, спектакль этот отвлек изрядно. А если бы мы еще и водой поливать начали? Да еще с такой силищей? Шум, пар от горячей воды, крики… Да к нам бы весь Невский сбежался поглядеть. И люди Сытина — в первых рядах. Они бы тут же поняли, что их за нос водят. И тогда… — он не договорил, но я и так все понял. — Нет, парень. Нельзя было. Никак. Теперь придется на удачу надеяться. На авось.

На авось. Я, человек XXI века, привыкший к многократным тестам, проверкам, сертификации, должен был положиться на «авось». Все мои расчеты могли разлететься на куски из-за одной-единственной, не замеченной нами мелочи.

Наше тягостное молчание прервала Варвара Павловна. Она тихо кашлянула, привлекая внимание.

— Завтра у нас будут гости, — произнесла она, аккуратно складывая свою салфетку.

Мы с Кулибиным уставились на нее.

— Сегодня днем я встречалась с Алексеем Кирилловичем по делам охраны. Он просил передать, что завтра, к полудню, ваше испытание почтят своим присутствием Государь Император и господин Сперанский.

Она произнесла это будничным тоном, будто сообщала, что завтра к чаю подадут свежие булочки. Но в тишине столовой, с учетом немного взвинченного состояния, это прозвучало как раскат грома.

Император. Лично.

Мой взгляд прикипел к Варваре Павловне. К легкому, почти неуловимому румянцу на ее щеках, который не мог скрыть даже тусклый свет свечей; к тому, как она, сообщив эту новость, тут же занялась салфетками, не поднимая на меня глаз.

«По делам охраны»… Ну да, конечно. Летний сад, видимо, самое подходящее место для таких дел. В памяти тут же всплыло, как менялось лицо Воронцова, когда он говорил с ней — как исчезала его обычная ледяная маска, уступая место чему-то более теплому и человеческому. Кажется, я теперь начинаю понимать интерес капитана к моему ювелирному дому.

Новость о визите Императора напрягала. Это был государственный экзамен. И у нас не было права на ошибку. Ни малейшего. А мы, гении, шли на него, даже не зная, заведется ли наша адская машина.

Когда ужин закончился и все разошлись по своим комнатам, дом «Саламандра» этой ночью не спал. Напряжение пропитало воздух, затаилось в тишине, в тревожном скрипе половиц и в том, как за окном завывал ветер, предвещая метель. Завтра все решится.

Меня не тянуло к камням — не в таком настроении. Я спустился вниз, в темень кладовой под лестницей. Тусклый, дрожащий свет единственной зажженной лампы, поставленной на старый верстак, выхватывал из мрака нашего монстра. В причудливых, пугающих тенях машина походила то ли на гигантского паука, то ли на скелет доисторического чудовища.

Стянув с нее грубую ткань, я остался с ним один на один. Вот он. Наше детище. Я начал свой ритуал, знакомый любому инженеру перед первым запуском: проверка каждого винта, каждой гайки, легкая подтяжка ключом. Ладонь легла на холодный металл предохранительного клапана. Я невольно заметил, что руки дрожат. Слегка, почти незаметно, но дрожат.

Да что ж такое! Глупое, нетренированное тело мальчишки. Старик-Звягинцев не позволил бы себе такой роскоши.

Память подкинула воспоминание из прошлого, такое яркое, что я зажмурился. Мне сорок. Уже не мальчик, уже мастер с именем. Первый по-настоящему серьезный заказ — огранка сложнейшего желтого алмаза для какого-то арабского шейха. Камень с крошечным, почти невидимым внутренним дефектом, расположенным так, что малейшая ошибка — и он рассыплется в пыль. Я не спал тогда всю ночь, проверяя расчеты. Помню, как, стоя у станка, почувствовал ту же дурацкую испарину на ладонях, ту же дрожь в пальцах. Подошедший старый учитель, Абрам Маркович, увидев мои руки, не стал ругать. Он усмехнулся в свои седые усы и сказал: «Боишься, Толя? Это хорошо. Значит, понимаешь цену ошибки. Бояться надо самонадеянности. Страх — это инструмент. Он делает тебя внимательнее».

Я открыл глаза. Дрожь в руках не прошла, но она перестала злить.

Тихий скрип половиц за спиной заставил меня обернуться. Вошел Кулибин. В одной ночной рубахе, накинув на плечи тулуп, он тоже не мог уснуть.

Ни слова не говоря, он подошел к машине с другой стороны и начал свой собственный осмотр. Его мозолистые, узловатые пальцы методично ощупывали каждую деталь, а после он покачал главные рычаги насоса, проверяя их ход.

— Пружину… — вдруг заявил он. — Я трижды перекаливал. Должна держать. Но сталь — она как баба, с норовом. Никогда не знаешь, что у нее на уме.

— А я за пайку боюсь, — признался я. — Серебро, хотя его и не так много в пайке — металл мягкий. Давление высокое…

Он подошел к котлу, постучал по нему костяшкой пальца, прислушиваясь к гулкому звуку.

— Слышал я, что перед спуском корабля на воду, его «окрестить» надобно. Вином о борт. А мы нашу посудину и не «обмыли» толком.

Мы стояли у своего творения в тишине. Этот молчаливый, совместный осмотр был чем-то сближающим нас, как творцов проекта.

— Знаешь, парень, — снова заговорил он, не глядя на меня. — Когда я свое часы-яйцо для Государыни делал, там была одна шестеренка, самая мелкая, с волосок толщиной. Так я ее семь раз переделывал. Семь ночей не спал. А как отдавал, так руки тряслись, что думал, уроню. Стыда боялся.

Он замолчал, а потом положил свою тяжелую руку мне на плечо.

— Не робей, счетовод. Мы с тобой такую кашу заварили, что сам черт ногу сломит. А где черт пасует, там русский мужик проходит. Иди спать. Утро вечера мудренее.

Развернувшись, он так же бесшумно скрылся в темноте.

Я остался один. Эта простая, грубоватая фраза старика и его признание, его тяжелая рука на моем плече сделали то, чего не могли сделать расчеты — они дали мне уверенность.

Часы пробили три. До рассвета оставалось совсем немного.

Глава 17

Утро последнего дня выдалось серым и безрадостным. С неба сыпалась колючая ледяная крупа, а ветер в печной трубе завывал так тоскливо, словно плакал покинутый ребенок. С самого рассвета я маялся по дому, не находя себе места в этой нервной, напряженной суете. Нашего монстра мы наконец выкатили из кладовой во двор. Один за другим мы монтировали последние, решающие детали: тяжелый, похожий на змеиную кожу армированный рукав, новый, хищно блестящий наконечник. Массивный предохранительный клапан, похожий на сердце всей конструкции уже красовался на нем.

Свою роль старого театрального актера Кулибин разыгрывал с упоением. Пока солдаты, кряхтя, суетились, он картинно семенил вокруг, громко, на весь двор, причитая и охая:

— Ох, чую, не хватит силенок-то! Слабо тянет, иродка! Придется, видать, вчетвером на рычаги налегать, а то и вшестером! Да и то, дай Бог, чтоб эта посудина хоть до середины второго этажа доплюнула! Посрамимся перед Государем, ох, посрамимся…

Не в силах выносить это срежиссированное напряжение, я сбежал в лабораторию. Попытался отвлечься, взялся за эскиз маски для будущего проекта, однако настроение было не ахти. Тревога подкрадывалась со всех сторон, сжимая горло тисками.

К полудню, будто по заказу свыше, небо прояснилось. Метель утихла, и сквозь рваные тучи даже пробилось бледное, акварельное зимнее солнце. И вместе с первыми его лучами на нас обрушилось светопреставление.

Сперва донесся далекий, нарастающий гул — ропот десятков людей, заполнивших Невский. Следом, чеканя шаг по мерзлой брусчатке, возник конный эскорт. Словно оловянные солдатики из дорогой коробки, появились кавалергарды в ослепительно белых колетах, с начищенными до зеркального блеска кирасами и в касках с высокими, колышущимися султанами. Они безмолвно оцепили наш двор и прилегающую часть проспекта, оттесняя уже сотню зевак, облепивших оцепление.

Затем начали съезжаться кареты, одна пышнее и нелепее другой. На крыльце, в своем лучшем, только что отутюженном сюртуке, я ощущал себя актером на премьере заведомо провального спектакля. Приходилось кланяться, улыбаться, отпускать какие-то пустые, вежливые любезности. Из карет выплывали они — дамы в шелках и мехах, кавалеры в сияющих орденах, чьи лица выражали плохо скрываемое отвращение. Все они с брезгливым любопытством разглядывали наш грязный, мокрый двор и нашу грубую, чугунно-медную машину. Варвары, выставленные на потеху в Колизее.

Мелькнул Оболенский — улыбается. А вот и сам граф Ростопчин, собственной персоной. Он не удостоил меня взглядом — его цепкий взор был прикован к насосу. Этот-то прекрасно понимал, что на кону стоит больше, чем светское пари.

Мой взгляд шарил по пестрой толпе, выискивая врагов, и почти сразу наткнулся на них. В окружении крепких бритоголовых детин с бычьими шеями, по-хозяйски стоял Артамон Сытин. Его свиту я видел впервые, зато прекрасно прочитал в их взглядах, устремленных на наш насос, откровенную насмешку. Стая волков, явившаяся на растерзание агнца. Сытин поймал мой взгляд и нагло, самоуверенно усмехнулся, словно уже праздновал победу.

Оглянувшись, я увидел Ефимыча и его солдат. Выстроившись у стен дома в чистых мундирах, их позы дышали напряжением. Его губы едва шевельнулись, отдавая тихий боевой приказ: «Глаза в оба! Чуть какая заварушка — к барину!». Напряжение Ефимыча было искренним; он не сомневался в нашем провале и готовился к худшему из возможных сценариев.

Наконец, улица замерла. Ропот толпы мгновенно стих. К нашему крыльцу подкатила узнаваемая карета. Дверца отворилась. Первым вышел Сперанский, а следом за ним — Император Александр. В простом гвардейском мундире, без всяких регалий. Его лицо было спокойным, правда в его взгляде, скользнувшем по толпе придворных, я уловил нетерпение.

Я вышел вперед, сгибаясь в глубоком, положенном по этикету поклоне.

— Ваше Императорское Величество…

— Довольно, мастер, — громко пресек меня император. — Мы прибыли не речи слушать, а на дело смотреть. Где ваше чудо-устройство?

Выпрямившись, я указал в центр двора.

Наш насос, вычищенный и надраенный до блеска, сверкал под холодным солнцем. Блестел вычищенный до зеркального состояния медный котел, в котором отражалось хмурое небо. Вороненая сталь клапана и рычагов отливала черным бархатом. Он был красив хищной, функциональной красотой, которую в полной мере может оценить только инженер. Или солдат.

Император медленно подошел к машине. Обошел ее вокруг, не упуская ни одной детали. Провел пальцем в белоснежной перчатке по нашему уродливому, мощному армированному рукаву. Потрогал клапан. Лицо его по-прежнему не выражало ничего.

— Что ж, — произнес он наконец, отступая на шаг. — Выглядит внушительно. Посмотрим, каков он в деле. Начинайте.

Глубоко вдохнув обжигающий легкие воздух, я обернулся к Ефимычу. Поймав мой едва заметный кивок, тот отдал команду. Вместо четверых здоровяков, как, без сомнения, ожидала вся эта нарядная публика, к насосу подошли двое: Семен, гренадер ростом с молодого медведя, и Лука, жилистый егерь.

Скинув тяжелые шинели и оставшись в одних мундирных колетах, они неторопливо, даже с какой-то ленцой, заняли свои места, взявшись за длинные дубовые рычаги. Все их движения подчеркивали, будто им поручили самую постылую и бессмысленную работу на свете.

— Не спеша, ребятушки, — проворчал Кулибин так, чтобы его услышала вся площадь. — Вполсилы работайте. А то, не ровен час, сломается чего…

По толпе придворных пронесся сдержанный смешок. Стоявший в первых рядах Сытин самодовольно ухмыльнулся и что-то шепнул своему соседу, окладистому бородатому купцу. Идиоты. Они пришли посмотреть на фокус, на мгновенное чудо, на провал. А настоящее чудо — терпение и давление, медленно накапливаемая, неумолимая мощь — разворачивалось у них перед носом, но его они в упор не видели.

По команде солдаты принялись за работу. Двор наполнил мерный, похожий на стон скрип просмоленных осей. Насос отвечал им ритмичным, чавкающим звуком всасывающих клапанов. Никакого рева или грохота. Все выглядело до обидного буднично, почти жалко. Я же впился взглядом в манометр, прикрепленный к котлу. Его большая стрелка дрогнула и, словно нехотя, толчками, в такт каждому качку насоса, поползла по циферблату.

Минута тянулась вечность. Солдаты продолжали свою монотонную, усыпляющую работу. В рядах зрителей, ожидавших грохота и пламени, скука начала расползаться, как масляное пятно. Дамы, плотнее кутаясь в собольи меха, завели тихий шепоток, обмениваясь язвительными взглядами. Их кавалеры принялись картинно зевать, прикрывая рты надушенными перчатками. До моих ушей долетали обрывки фраз:

— Et c’est tout?.. (И это все?..)

— La montagne a accouché d’une souris… (Гора родила мышь…)

Кто-то из свиты Сытина не выдержал и громко, с издевкой, брякнул по-русски:

— Комедия. Деньги государевы на ветер пустили.

В толпе согласно хмыкнули. Я не обращал на них внимания, мой мир сузился до медного круга и ползущей по нему стрелки. Три атмосферы. Четыре. Котел безмолвствовал, тоненькая, почти на грани слуха, нота «пела» в его медных недрах от нарастающего внутреннего давления. Краем глаза я видел, как Кулибин, застывший у выпускного вентиля, незаметно для других приложил ладонь к медному боку — слушал металл, чувствуя его растущее напряжение.

Три минуты. Пять. Каждая секунда — удар молота по нервам. Это была пытка ожиданием. Скука в толпе переросла в откровенное раздражение. Император, стоявший со скрещенными на груди руками, уже нетерпеливо постукивал пальцем по плечу. Он тоже начинал терять терпение.

Зато Сытин больше не ухмылялся. Его взгляд был прикован к манометру. Этот, в отличие от придворных щеглов, начал что-то понимать. Он видел, что давление, пусть и мучительно медленно, но растет. На его лице появлялась растущая тревога. Кажется, до него начало доходить, что его маленький праздник может сорваться.

Стрелка показывала семь атмосфер. Восемь. Расчетное рабочее давление. Теоретически, этого уже могло хватить для выполнения задачи. Но мне требовалось перевыполнить ТЗ. Я хотел их сокрушить и размазать.

— Еще, — тихо скомандовал я, подойдя к солдатам. — Еще немного. Навалитесь как следует.

Семен и Лука, обливаясь потом, несмотря на мороз, налегли на рычаги с новой силищей. Их дыхание стало рваным, вырываясь изо рта облаками пара. Представление кончилось. Теперь они работали на пределе человеческих возможностей.

Девять атмосфер. Десять. Господи, десять атмосфер. Тонны давления на крышку котла. Я проверял расчеты трижды, четырежды, но бумага — это одно, а живой, стонущий от натуги металл — совершенно другое. Один непроваренный шов или микротрещина, которую я не заметил, — и всех нас в радиусе десяти шагов снесет. Котел запел громче. Этот высокий, звенящий, болезненный стон был слышен, я уверен, по всему двору.

— Григорий Пантелеич, — прошептал Лука. — Может, довольно?

Я не ответил, мой взгляд был прикован к крыше соседнего дома. Там, на фоне ясного зимнего неба, жарко горел смоляной факел, установленный Ефимычем. Наша цель.

Десять атмосфер. Предел прочности.

— Хватит! — скомандовал я.

Солдаты с облегчением бросили рычаги и, шатаясь, отошли, хватая ртом воздух. Во дворе снова абсолютная тишина. Все взгляды были прикованы к нам.

Я встретился глазами с Кулибиным и едва заметно махнул.

Он положил обе свои огромные, мозолистые руки на массивный штурвал выпускного вентиля. На его лице не дрогнул ни единый мускул. Скала. Вся наша многодневная работа свелась к этому одному-единственному, плавному движению.

В тот же миг мир схлопнулся до одной-единственной точки: массивного штурвала и двух мозолистых рук, лежавших на нем. Все вокруг потонуло в нереальной тишине.

Кулибин медленно навалился на вентиль и провернул его.

Звук, вырвавшийся из нашей машины, не походил ни на что земное. Сперва — сухой, оглушающий хлопок, словно выстрел из крепостной пушки. Гидравлический удар заставил наш спасительный клапан с лязгом и стоном сжать свою мощную, выкованную из пушечной стали пружину, и весь корпус насоса видимым образом содрогнулся. И сразу за этим ударом родился нарастающий, низкий, вибрирующий гул, от которого задрожала, кажется, сама брусчатка под ногами.

Из отполированного до зеркального блеска сопла, который держал я, ударил поток — из него вырвался твердый, монолитный, почти стеклянный жгут воды: темный, плотный, сверкающий на солнце, как полированный обсидиан. Не изгибаясь и не распыляясь, он летел по прямой, как копье, брошенное рукой титана, заставляя воздух вокруг выть и стонать. Кулибин подбежал, чтобы помочь удержать «брандспойт».

Пересекая двор в одно мгновение, поток взмыл вверх. Его полет напоминал траекторию ядра, рассчитанную гением-артиллеристом. Он пронесся над головами ошеломленных придворных, поднялся на уровень крыши моего дома и на одну невозможную, остановившуюся секунду завис в высшей точке своей траектории, сверкнув на солнце.

А затем с грохотом влетел на крышу соседнего здания.

Удар был такой силы, что взметнулся фонтан черепицы и снежной пыли. Шест, на котором горел факел, разлетелся в щепки. Сам факел, сбитый с высоты трехэтажного дома, кувыркаясь и разбрасывая горящие угли, полетел вниз и с громким шипением утонул в сугробе, оставив после себя облако грязного пара.

Толпа ахнула — единый, вырвавшийся из сотен глоток вздох изумления, неверия и даже страха. Смешки, шепотки, самодовольные ухмылки — все смыло чудовищным по силе потоком. Мой взгляд метнулся к Сытину. Он стоял с отвисшей челюстью, его багровое, самоуверенное лицо стало белым как бумага. Он не верил и не мог поверить, что весь его мир, построенный на гнилых рукавах и слабеньких насосах, только что был уничтожен. Сам Император подался вперед, на его непроницаемой маске впервые проступило живое, мальчишеское любопытство.

А струя продолжала бить, не ослабевая. Наше медное сердце, аккумулятор, уверенно держал давление. Тридцать секунд. Сорок. Стрелка манометра медленно, очень медленно, ползла вниз. Девять атмосфер. Восемь. Поток все еще с прежней яростью хлестал по истерзанной крыше.

Минута.

Давление упало до пяти атмосфер. Струя начала терять свою копьевидную ярость, превращаясь в более привычный, хотя все еще невероятно мощный поток.

— Хватит! — крикнул я Кулибину, перекрывая гул.

Он отошел и с трудом налегая всем телом, провернул вентиль в обратную сторону. Рев мгновенно стих. Наступила звенящая тишина, в которой было слышно как с крыши и стен стекает вода да как где-то в толпе истерически всхлипнула какая-то дама.

Я дрожащими руками опустил шланг, Кулибин стравил давление.

Мы сделали это. Мы победили.

Я повернулся к Кулибину. Опершись о насос, он тяжело дышал. Его лицо блестело — то ли от брызг, то ли от пота. Он вытер лоб тыльной стороной ладони и посмотрел на меня. На лице этого сурового, ворчливого старика расцвела широкая улыбка, абсолютно счастливая, даже детская. Он сиял.

И тут меня прорвало. Я рассмеялся, беззаботно, так, как не смеялся уже много лет. Как не смеялся с тех самых пор, как умерла жена — Аня. Это был смех облегчения, восторга и абсолютной абсурдности всего происходящего. Кулибин, глядя на меня, тоже затрясся в старческом смехе. Мы стояли посреди этого потопа, два сумасшедших и хохотали, не обращая внимания ни на Императора, ни на его свиту, ни на весь этот ошеломленный мир.

Наш выстраданный триумф.

Неуместный смех, почти кощунственный в этой напряженной тишине, затих так же внезапно, как и начался. Словно очнувшись, мы с Кулибиным осознали, где находимся. В нескольких шагах от нас стоял Император всероссийский. Он долго смотрел на нас — изучающе, его взгляд был непроницаем.

Когда Император медленно двинулся к нашему мокрому, уродливому монстру, придворные почтительно расступились, образуя живой коридор. За его спиной Сперанский извлек из кармана маленький блокнот и что-то быстро, убористо черкнул. Для него это был новый инструмент государственной мощи.

Обойдя насос, Император провел пальцем в белоснежной перчатке по серебристому шву на медном котле. Задержал взгляд на массивном предохранительном клапане. Его молчание немного напрягало. Зря мы не сдержались и расхохотались. Но напряжение этого месяца требовало выхода. Краем глаза я заметил Сытина. С лицом серого, землистого цвета, тот резко развернулся и, бесцеремонно расталкивая людей, принялся протискиваться сквозь толпу к выходу — паническое бегство с поля боя.

Наконец, обойдя машину, Император остановился и повернулся к нам. Мы с Кулибиным вытянулись, как два провинившихся школяра перед директором.

— Я вижу, — произнес он тихо, — что спор ваш принес добрый плод. Государство получает машину. Вы оба — мою личную благодарность. И патент.

И тут он сделал то, чего не ожидал никто. Он положил одну руку мне на плечо, а другую — на плечо Кулибина. Хватка у самодержца оказалась на удивление сильной, цепкой.

— Союз ума и рук, — проговорил он, и в его голосе впервые за этот день прозвучали теплые нотки. — Расчетов и опыта. Запомните это, господа. Именно так, и только так, Россия и будет побеждать.

Убрав руки, он без единого слова направился к своей карете. Свита ожила. Дамы, шурша шелками, бросились к экипажам, спеша разнести новость по всем салонам Петербурга. Мужчины сбились в кучки, возбужденно обсуждая увиденное. За несколько минут двор из театра превратился в растревоженный муравейник.

Уже садясь в карету, Император обернулся и, поймав мой взгляд, добавил более неформальным тоном:

— Ах да, мастер. Матушка просила передать, что будет рада видеть вас на ближайшей ассамблее в Гатчине.

Дверца захлопнулась. Карета тронулась. Представление закончилось.

Значит, Императрица ждет обещанную маску. Торопит она меня. Какая, к лешему, ассамблея, когда мы только что свернули горы?

Мы остались одни посреди двора, превращенного в грязное болото. Вокруг снова бурлила жизнь, но я ее будто не замечал. Пари было выиграно, мы победили. Однако вместо триумфа навалилась пустота. Невероятная усталость, о которой я забыл в пылу сражения, вдруг вернулась, наливая руки и ноги тяжестью. Повернув голову, я увидел Кулибина. Он тоже молчал, не отрывая взгляда от насоса. Улыбка давно сошла с его лица, уступив место привычной ворчливой сосредоточенности. Он смотрел на наше общее детище.

Я подошел и встал рядом. Боковым зрением заметил как Варвара с Катенькой и Прошкой нервно посматривают на нас.

Кулибин не повернул голову. Его взгляд был прикован к предохранительному клапану. Я видел, как в его голове уже вращаются шестеренки более сложного механизма: запуск насоса в производство. Сталь для пружин, качество литья, допуски, обучение рабочих — сотни мелочей, отделяющих уникальный прототип от надежной, массовой машины.

Уголки моих губ дрогнули в усмешке.

— Все это мы сделали, Иван Петрович, — сказал я тихо, скорее самому себе, чем ему. — В нашей с вами мастерской.

Он медленно повернул голову и с хитрым прищуром посмотрел на меня.

— Это еще в чьей это, в «нашей»? — наконец проскрипел он.

— В нашей, — подтвердил я с ухмылкой. — Если, конечно, вы согласитесь стать ее полноправным хозяином. Главным механиком дома «Саламандра».

Глава 18

Кулибин молчал, тяжело опершись на раму своего насоса. В его суровом, обветренном лице не читалось ничего, кроме въедливой задумчивости. Его взгляд, устремленный на наше общее детище, оценивал начало более трудного пути. Я подошел и встал рядом. Остывающий металл котла отдавал последнее тепло, этот пар был похож на усталый выдох гиганта.

— Иван Петрович, — упрямо повторил я, глядя на его изрезанный морщинами профиль. — Я не шучу. Этот дом, мастерская… здесь вы сможете заняться настоящим делом, а не теми «потешками», которыми вас понуждали развлекать вельмож и в Нижнем, и при дворе.

Он медленно повернул голову. В его выцветших глазах не было радости. Я мгновенно осознал, что он калькулирует цену, которую сейчас потребует с меня.

— Дело — это хорошо, — проскрипел он, методично вытирая въевшуюся в кожу сажу о подол своего потертого сюртука. — Только у дела хозяин нужен. А я в работниках набегался. По самое горло. Чтобы мне какой-нибудь молокосос… — он осекся, однако его тяжелый взгляд закончил фразу без всяких слов, — указывал, где гвоздь забить. Нет уж.

Я не реагировал, дал ему выпустить пар. Любое слово сейчас было бы лишним. Он должен был выговориться, выложить на стол все свои обиды за годы унижений, всю горечь гения, которого заставляли мастерить механические безделушки для скучающей знати.

— Хочешь, чтобы я остался? — Он ткнул в себя мозолистым пальцем с такой силой, что затрещала ветхая ткань. — Тогда слушай. Я — сам по себе. Что хочу, то и ворочу. Сегодня — твой насос. А завтра, может, мне в башку стукнет блоху подковать, и никто мне слова поперек не скажет. Ни ты, ни твоя… эта… управительница. Уразумел?

Горький комок подкатил к горлу. Это было требование о праве на самодурство, на каприз гения, который не связан никакими обязательствами. Глядя на этого старика, я физически ощущал, как вся моя хитроумная корпоративная стратегия, отточенная годами, рассыпается в пыль перед лицом первобытной силы. Передо мной был старый, упрямый русский мужик, которого не сломать, не купить и не обмануть. Его можно было только увлечь.

— Мастерская, та, что во флигеле, — моя, — продолжил он чеканить условия. — Со всем, что в ней есть. И чего нет — принесешь. А не нравится — скатертью дорога. В Нижнем меня и с пустыми руками примут, не сумневайся.

— Хорошо, Иван Петрович, — выдохнул я. Напряжение, копившееся последний месяц, наконец начало отступать. — Ваша взяла. Вольница так вольница. Мастерская — ваша.

Его губы дрогнули — кажется, он не ожидал такой быстрой и безоговорочной капитуляции.

— Но, — я поднял палец, перехватывая инициативу, — будет у меня к вам одно дело. Одно-единственное. Такое, что вам ночами спать не даст, пока не сделаете. А пока — отдыхайте. Сил набирайтесь. Хозяин.

Последнее слово я произнес с едва заметным нажимом, вложив в него всю доступную мне иронию. Он ее уловил. Впервые за долгое время по его суровому лицу скользнула мальчишеская ухмылка. Он протянул мне свою огромную лапу.

— По рукам, счетовод. Готовь свою задачку. А я пока твой сарай под себя перестрою.

Договор был заключен.

И тут же старик преобразился. Его поза, взгляд, манера держаться — все изменилось. Секунду назад он был стариком-упрямцем, теперь же стал полноправным хозяином. Не сказав больше ни слова, он развернулся и, заложив руки за спину по-барски, начал свой первый обход владений. Придирчиво осмотрел кузню, с силой пнул ногой наковальню, проверяя, хорошо ли та закреплена, подергал цепь на подъемном механизме. Его взгляд уже не был гостевым — он прикидывал, что здесь нужно переделать, что выбросить к чертям, а что — довести до ума.

Проводив его взглядом, я побрел к себе в кабинет. На плечи легла тяжелая задача. Теперь мне нужно было набросать чертежи гильоширной машины. Мне предстояло создать для этого старого медведя такую берлогу из расчетов, схем и инженерных вызовов, из которой ему самому не захочется вылезать. Сконструировать головоломку, интеллектуальную приманку, способную удержать его гений в нужных мне рамках. Я сел за стол, разложил чистые листы и обмакнул в чернильницу перо. Что ж, Иван Петрович, вы хотели задачу? Вы ее получите.

Пока я, затворившись в кабинете, выстраивал из линий и цифр интеллектуальную западню для Кулибина, жизнь в «Саламандре», зажила собственной непредвиденной жизнью. И дирижером этого странного оркестра стала женщина, чьего появления здесь я не представил бы даже в самом лихорадочном бреду, — мадам Лавуазье. Вдова великого химика, изгнанная из своего парижского научного рая, нашла в моем доме что-то большее, чем просто способ убить время.

Она не стала моей приказчицей. Само это слово по отношению к ней звучало бы пошлостью. Вместо этого она превратилась в «ученого консультанта», как гласила бы вывеска в моем веке. Вскоре ее визиты сделались регулярными. Обычно она появлялась после полудня, принося с собой морозную свежесть Невского и неуловимый аромат парижских салонов. Да и посетителей обычно с утра не было — баре любили отоспаться. Тихая, строгая, в неизменном темном платье, она не вмешивалась в грохот мастерской и не отвлекала меня от расчетов. Ее царством стал торговый зал, в этом царстве она начала творить свою элегантную революцию.

Варвара Павловна, поначалу встретившая гостью с настороженным, почтительным холодком, очень быстро смекнула, какой козырной туз свалился ей в руки. Моя железная управительница была гением порядка, однако откровенно страдала от необходимости вести пустые, выматывающие светские беседы с жеманными графинями. Она блестяще составляла договоры и выбивала долги одним взглядом, зато совершенно терялась, когда нужно было продавать мечту. Эту роль, с изяществом великой актрисы, взяла на себя мадам Лавуазье. И это было удивительно. Я наслышан был о ее скверном характере.

Сквозь стеклянную стену галереи внизу передо мной разыгрывался завораживающий спектакль. Вот в салон, шурша шелками, вплывает очередная стареющая княгиня, увешанная бриллиантами, как рождественская елка. Цель ее визита до смешного проста — убить скучный час, поглазеть на диковинки, о которых гудит весь город, и, возможно, заказать очередную бессмысленную безделушку. Навстречу ей с вежливым выражением лица выдвигалась Варвара Павловна, а лицо княгини тут же скучнело в предчувствии унылого разговора о ценах и каратах. Но в этот момент из тени кресла у камина, где она просматривала свежую газету, поднималась мадам Лавуазье.

— Княгиня, простите мне мою дерзость, — ее голос, лишенный манерной сладости, заставлял даму обернуться. — Я слышала, вас интересует этот камень. Позвольте дилетанту поделиться с вами мыслью, которая, быть может, покажется вам забавной.

Она брала сам мутный, невзрачный кристалл и подносила его к высокому окну, впуская в его глубину скупой зимний свет.

— В Париже, в Королевской академии, мой покойный муж доказал, что самый чистый алмаз и уголь, которым топят ваши камины, — по сути, одно и то же. Представляете, княгиня? Роскошь и грязь — близнецы. Вся разница в порядке. В том, как природа выстроила невидимые частицы под чудовищным гнетом земли в те незапамятные времена, когда твердь земная только обретала свой облик.

Приоткрыв рот, княгиня смотрела на эту странную француженку. Варвара Павловна застыла у конторки, напрочь забыв про счеты.

— Этот сапфир, — продолжала Лавуазье, теперь уже указывая на другой образец, — был бы бесцветным, скучным кристаллом, не попади в его душу при рождении случайные странники — толика железа и щепотка того, что мы, химики, зовем титаном. Они не грязь, не порок. Они — его цвет. Его небесная синева. Это не камень, княгиня. Вы покупаете счастливую случайность, случившуюся, когда мир был еще молод.

На галерее у меня по спине пробежали мурашки. Она ведь делает то же, что и я: берет природное несовершенство и превращает его в легенду. С той лишь разницей, что мои инструменты — огонь и металл, а ее — слова. Взгляд княгини не скользил по ценнику; он был прикован к сапфиру, будто к амулету, к фрагменту мироздания, хранящему древнюю тайну. В ее глазах разгорался знакомый мне до мелочей огонь обладания. Однако сейчас она жаждала завладеть частью великой истории сотворения мира, а не дорогой безделушкой.

Варвара Павловна с абсолютно бесстрастным лицом направляется к ним с книгой заказов.

Дюваль и прочие продавали стекляшки. А мы — продаем тайны вселенной.

Варвара Павловна преобразилась. У нее разгладилась вечная тревожная складка меж бровей, она перестала вздрагивать от звона колокольчика, возвещающего о новом посетителе. Теперь, проходя мимо ее конторки, я видел фельдмаршала в своем штабе: спина прямая, перо в руке летает, а на лице — то сосредоточенное, почти счастливое выражение, какое бывает у человека, нашедшего свое место в мире. Она была пауком, плетущим финансовую паутину нашего дома, в этом деле ей не было равных. Я лишь изредка спускался к ней, чтобы подписать очередную кипу бумаг. При этом каждый раз дивился, как этот хрупкий на вид организм справляется с нагрузкой, которая свалила бы и дюжину приказчиков.

Однажды вечером, застав ее за счетами при свете единственной свечи, я не выдержал.

— Варвара Павловна, голубушка, да вы себя в могилу сведете. Уже полночь, а вы все над бумагами корпите.

Подняв на меня свои усталые, но ясные глаза, в которых не было и тени жалости к себе, она ответила:

— Порядок, Григорий Пантелеич, любит тишину. А дела не ждут. Пока вы с Иваном Петровичем железо гнете да камни граните, кто-то должен следить, чтобы это железо было из чего покупать.

Она была права. Без ее железной руки, вся гениальность — моя и Кулибина — рассыпались бы в прах, не найдя материального воплощения. Мы были двумя крыльями этого дома — буйными, творческими, непредсказуемыми.

Я наконец вырвался из Дома. Мне нужно было увидеть собственными глазами то место, что должно было стать моим настоящим домом, крепостью и главной лабораторией — особняк Давыдовой.

Мы ехали в простых городских санях: я, Варвара Павловна, закутанная в тяжелую шаль, и Ефимыч, восседавший на облучке с заряженным штуцером на коленях. Чем дальше мы отъезжали от шумного центра, тем тише становился мир. Грохот полозьев по брусчатке сменился мягким, убаюкивающим скрипом по укатанному снегу. Воздух сделался чище, колким, пахнущим морозом и сосновой смолой от ближайшего перелеска.

Особняк стоял на высоком берегу Невы. Когда сани остановились у кованых ворот, я понял, почему Аглае не нравилось это место. Он не походил на помпезные дворцы столичной знати. Небольшой, двухэтажный, в строгом палладианском стиле, особняк выглядел не парадной резиденцией, а настоящим родовым гнездом — уютным, защищенным, построенным для жизни, а не для балов.

Согбенный ключник, похожий на старый корень старик, со скрипом отворил тяжелые ворота. Мы въехали во внутренний двор. И вот тут я по-настоящему оценил замысел. Окруженный высокой каменной оградой, с обрывистым берегом Невы в тылу, дом представлял собой идеальную естественную крепость.

Пока Варвара Павловна с ключником гремели ключами у парадного входа, я остался во дворе. Впервые за долгое время я дышал полной грудью. Но эта тишина была обманчива. Ночь, когда в мой дом на Невском ворвались убийцы, не давала мне расслабиться в полной мере. Глядя на этот идиллический пейзаж, я видел тактическую карту, полную угроз.

Медленно шагая вдоль ограды, я искал изъяны. Вот густые заросли старой сирени. В воображении сама собой возникла картина: в густой тени затаилась фигура с ножом, выжидая удобного момента…

— К черту эту романтику, — пробормотал я, жирно перечеркивая на плане злополучные кусты. — Вырубить. Все подчистую. Двор должен простреливаться от стены до стены.

Ефимыч, шагавший за мной, понимающе хмыкнул. Старый вояка мыслил теми же категориями.

Двое ворот. Две дыры в обороне. Вторые, хозяйственные, выходили в какой-то глухой овраг — идеальный путь для отхода. Или для нападения. Воспоминание о том, как убийцы ушли через разбитое окно, заставило поморщиться.

— Заложить, — сказал я Ефимычу, ткнув пальцем в план. — Наглухо. Чтобы и мышь не пролезла. И здесь, — мой палец указал на угол стены, — поставить вышку. С бойницей. Часовой должен держать под прицелом единственные ворота.

— Толково, барин, — пробасил Ефимыч с явным одобрением в голосе. — Сразу видать, что не только в каменьях смыслишь. Офицера бы нам сюда хорошего. Чтобы все по науке устроил, а не на авось.

И он назвал имя: капитан Игнатьев, Артемий Семенович. Однополчанин по суворовским походам. Герой Измаила. Человек несгибаемой чести и такой же несгибаемой бедности. Идеальный кандидат.

— Найди его, Ефимыч, — приказал я. — Скажи, что мастер Григорий предлагает ему дело. Не охрану. Строительство самой надежной частной крепости в Российской Империи. И командование ее гарнизоном.

Вернувшись в дом, я нашел Варвару Павловну в большом зале, где гуляло эхо и воняло мышами. Она стояла у высокого, заиндевевшего окна, глядя на заснеженную реку.

— Здесь тихо, — произнесла она, не оборачиваясь. — После Невского — оглохнуть можно от тишины.

Я подошел и встал рядом.

— Варвара Павловна, с хозяйством вы разберетесь лучше меня. У меня к вам другая просьба. Мне нужны рабочие. Много. И лучшие каменщики, каких только можно сыскать. Мы будем копать.

На пыльном паркете я разложил свои наброски.

— Вот здесь, — я ткнул пальцем в план, в место под главным домом, — будет мое святилище. Под землей. Стены в три наката кирпича. Ни единого окна. Только одна, обитая железом дверь.

Она с недоумением смотрела на чертежи.

— Но зачем… под землей?

— Чтобы никто не видел, чем я занимаюсь. Чтобы никто не слышал.

В ее глазах промелькнул испуг. Я быстро перешел к следующему листу, чтобы сменить тему. Мне еще предстояло решить вопрос с освещением.

— Мой кабинет мы разделим на три зоны. Первая — геммологическая лаборатория. Здесь мне понадобится специальный стол, обращенный к северному окну, чтобы избежать бликов. Понадобятся полки для образцов минералов и отдельная, абсолютно черная комната для работы с люминесценцией камней. Второй зоной станет ювелирная мастерская: верстак, вальцы, фильеры для проволоки, печь для эмалей. И наконец, третья, «мокрая» зона. Там разместятся кислоты для травления и гальванические ванны, если я их когда-нибудь соберу. Все это — под отдельной, мощной вытяжкой, выведенной в старый дымоход.

Теперь она смотрела на меня как на сумасшедшего алхимика. Ну да, столько непонятных слов. Потом ей растолкую, пусть улавливает суть. Я поспешил ее успокоить, перейдя к более понятному.

— А вот здесь, — я провел линию от подземной лаборатории в сторону сада, — мы пророем крытую галерею. И она выведет нас сюда.

Мой палец остановился на большом квадрате, нарисованном на месте старого фруктового сада.

— Это будет тир. Тоже подземный. Длиной в двести саженей. С системой подъема мишеней и пулеулавливателями из песка и бревен. Они… так, понятно, что ничего не понятно вам. Я потом все подробно распишу, чтобы доходчивее было.

Идея оптического прицела не покидала меня. Она была моим главным секретным проектом. Моим настоящим служением.

— А над всем этим, — я обвел рукой остальную территорию, — вырастет производственный цех. И склады. Все под одной крышей, соединенное с домом и лабораторией теплыми переходами.

Это был чертеж автономного, замкнутого на себя производственно-исследовательского комплекса. Мечта любого инженера из моего времени. Идеальная «шарашка», где можно жить, творить и обороняться, не выходя за периметр.

Домой м вернулись затемно. Варвара была задумчивой.

Пока я готовил ТЗ для будущей гильоширной машины, Иван Петрович откровенно маялся. Для него наш договор о «вольнице» обернулся настоящей пыткой. Человек, чей разум и руки не могли и минуты прожить без осмысленной задачи, теперь оказался в вынужденном простое. Словно старый медведь, которого разбудили посреди зимы, он слонялся по своей вотчине во флигеле. То с грохотом переставлял станки, то без цели гонял стружку на токарном, то часами сидел на заснеженном крыльце, глядя в серое питерское небо и слушая, как Ефимыч с солдатами у ворот вполголоса обсуждают последние вести, принесенные с почтовым дилижансом.

— Перешли границу, говорят, девятого февраля, — доносились до меня обрывки их разговора, когда я выходил проветриться. — В аккурат под Або. Шведы-то, видать, не ждали, по всем весям наши полки идут почти без боя.

Разговоры о войне со Швецией просачивались в дом со всех сторон. Она шла где-то там, далеко, в заснеженных лесах Финляндии, однако ее холодное дыхание ощущалось и здесь: в подорожавшем свинце, в тревожных лицах купцов, в том, как напряженно ловили мои ветераны каждое слово о передвижении войск. А я строил свою маленькую империю, и грохот имперских пушек был для меня фоном. Порой, отрываясь от чертежей, я понимал, что этот дом на Невском становится мне тесен. В воображении уже рисовался отдельный кабинет, «салон», где можно было бы принимать не просто клиентов, а людей дела — того же Воронцова, генерала Громова. Поставить там в центре на постаменте нечто особенное, не на продажу, а как символ… Но я тут же одергивал себя. Какой, к лешему, салон? Каждый раз я спотыкался об эту простую истину: я здесь мещанин, ремесленник. Они приходят ко мне в лавку, однако никогда не переступят порог моей гостиной. Я все время забывал свое место в этом мире.

Однажды, вернувшись в кабинет, я застал Кулибина у своего стола. Он с нескрываемым презрением разглядывал эскизы императорской авторучки.

— И вот на эту-то чепуху ты столько времени убил? — проскрипел он. — Малахит, золото… финтифлюшки. Тьфу. — Его мозолистый палец ощупывал чертеж фидера. — А вот эта штуковина… хитрая. Дышит, значит. Это ты сам додумался, счетовод?

— Сам, Иван Петрович, сам. Это законы природы.

— Физика — она в голове, а не в книжке, — проворчал он. — Идея-то путная. Полезная. А исполнение твое… богатое, да бестолковое.

С этими словами он развернулся и ушел к себе. Я пожал плечами и вернулся к работе.

В следующие дни из его флигеля доносились непривычные звуки, и Прошка, носивший ему обед, докладывал, что старик заперся и что-то мастерит, бормоча под нос ругательства и почти не притрагиваясь к еде. Я, впрочем, был слишком поглощен работой, чтобы обращать на это внимание. Мой мир сузился до чертежей.

И вот, поздним вечером, когда за окном выла метель, а в доме стояла тишина, дверь моего кабинета тихо скрипнула. На пороге стоял Кулибин. Под глазами у него залегли тени, но в них плясали хитрые, мальчишеские огоньки.

Он подошел и положил на мои чертежи длинный предмет из вороненой стали. Утилитарный, грубый, лишенный всякого изящества. Инструмент.

Что это? Ручка?

Я взял ее в руку. Ее приятная, деловитая тяжесть наполнила ладонь. Под открученным колпачком оказалось простое стальное перо. Конструкция была до смешного простой и гениальной: вместо моего сложного поршня — эластичный мешочек из бычьей кожи и стальная пластина-рычаг. Нажал, опустил в чернила, отпустил. Ручка с тихим, сытым вздохом втянула в себя жидкость.

Я провел линию — идеально ровную, сочную, непрерывную — и вывел несколько формул. Перо не скрипело, оно пело, скользя по бумаге.

Я медленно поднял глаза на Кулибина. Он стоял, скрестив руки на груди, и наблюдал за мной с лукавым прищуром.

Я, гений-попаданец, вооруженный знаниями XXI века, потратил кучу времени и задействовал двух своих лучших мастеров для создания уникального шедевра. Этот же старый черт, самоучка из дремучего XVIII века, в одиночку, за три дня, из куска стали и обрезка кожи собрал вещь, которая была лучше. Проще. Надежнее. Дешевле.

Какой там подарок. Это была неприкрытая демонстрация силы, чудовищной, пугающей производственной мощи одного-единственного человека. Он не копировал мою идею. Он взял ее за основу, вышвырнул всю ювелирную составляющую и оставил только функцию.

Я улыбнулся. Уж я-то, дитя XXI века прекрасно осознавал открывшиеся перспективы.

Глава 19

Мое творение для Императрицы — скрипка Страдивари, вещь, созданная восхищать. Эта же ручка — надежный, простой, вечный топор, созданный рубить.

В тот же день я с почти физическим отвращением сгреб со стола гусиные перья и швырнул их в камин. Их агония в огне принесла мне мстительное удовлетворение. Прощайте, капризные, скребущие монстры, вечно норовящие поставить кляксу на самом чистом расчете. Прощай, средневековье.

Перо Кулибина стало продолжением моей мысли, убрав эту проклятую, бесящую задержку между идеей и ее воплощением на бумаге. Запершись в кабинете, я отгородился от всего мира. Теперь он сузился до шагов Варвары Павловны в коридоре да далекого, сердитого грохота из флигеля, где Кулибин с яростью первопроходца обустраивал свою берлогу. А я, впервые за долгое время, оказался дома в своем мире.

Работа над гильоширной машиной из нудной повинности превратилась в пьянящий, одержимый полет. Перо летело, оставляя за собой ровный, сочный след. Я мог чертить часами, не отрываясь, чтобы окунуть кончик в чернильницу. Мысль, больше не спотыкаясь об этот дурацкий ритуал, не теряла темп. Я упивался этим потоком, ощущением абсолютной власти над линией и цифрой.

Казалось бы — такая мелочь, а как она облегчала мой труд.

Проект разрастался, как живой организм, обрастая плотью деталей. На бумаге рождалась не схема станка — это была поэма из стали и бронзы, которую я записывал на языке, понятном одному-единственному человеку в этом мире — старому ворчуну из флигеля.

Фундамент. Эта махина будет дрожать, как в лихорадке, если ее не приковать к земле. Чугун. Только тяжелый, мертвый, пожирающий любую вибрацию чугун. Я рисовал чертежи литейных форм, высчитывал допуски на усадку, представляя, как горячий металл остывает, сжимаясь, и как в нем рождается внутреннее напряжение. Я плохо помнил все это, все же не ювелирное это дело, поэтому пришлось изрядно потрудится. В уме я спорил со своими давно умершими учителями, доказывая им, что ребра жесткости нужно расположить именно так, а не иначе.

Затем — сердце, привод. Бездушная, абсолютно стабильная сила. Тяжелая гиря, как в часах моего деда, медленно ползущая в глубокую шахту под станком. И хитрый механизм, похожий на улитку, который заставит ее тянуть всегда с одной и той же силой, как упрямый, честный вол. Я рисовал, и под кончиком пера оживала музыка — тиканье анкерного спуска, задающего машине строгий, неизменный ритм.

Но настоящая одержимость начиналась с души машины, с узла, который будет ткать узор. Проектируя механизм, я, по сути, создавал язык. Десятки сменных дисков-копиров, каждый со своей уникальной, высчитанной по сложнейшим формулам кривой. Из них, как из букв, можно будет сложить миллионы разных слов, и ни одно из них фальшивомонетчик не сможет прочесть. Мое перо летало, выводя эти кривые, превращая меня в демиурга, создающего новую вселенную, пусть и заключенную в рамки одного станка. Если раньше я просто сделал набросок, суть идеи, то сейчас я готовил ТЗ для создания машины.

О еде я вспоминал, лишь когда Варвара Павловна, с укоризной глядя на меня, ставила поднос прямо на чертежи. Нередко я засыпал прямо за столом, уронив голову на руки, и просыпался через пару часов от догоревшей свечи, с отпечатком какой-нибудь шестеренки на щеке. Эта работа превратилась в запой. Я все еще не привык к тому, что у меня молодой организм, который не устает по сути. Поэтому тяжело знать меру. Да и привык я уже к вспышкам адреналина, это позабытое чувство дарит стимул жить, дарит желание творить безостановочно.

Впервые за эти месяцы судорожное выживание сменилось творчеством. И в этом творчестве я был свободен и по-настоящему жив.

Иногда, разминая затекшую спину, я подходил к окну. Внизу мадам Лавуазье с холодным изяществом вела очередную княгиню в путешествие по истории минералов. Со двора доносился грохот и отборный мат Кулибина, уронившего что-то тяжелое. Дом жил своей жизнью, империя строилась. А я, в тишине своей башни, выковывал для нее самое мощное оружие из всех — технологию.

Спустя неделю на моем столе выросли стопки исписанных листов — моя исповедь на языке шестеренок. Мое самое убедительное и самое опасное доказательство того, что я — не отсюда.

Мозг плавился. В тишине кабинета, среди призраков шестеренок и рычагов, сама реальность истончалась, превращаясь в бесконечный лист ватмана. Гильоширная машина высосала все соки, делая придатком к кулибинскому перу.

Спасение явилось в виде другого листа бумаги — большого, чистого, с планом нового имения. Я развернул его на столе, и шум невидимых станков в голове утих. Передо мной лежала чистая земля, белая, как нетронутый холст. На этом холсте был изъян, одна заноза — старый, запущенный сад.

На этот сад я смотрел не как помещик, а как геммолог на необработанный, дефектный камень.

Английский парк… живописный хаос, имитирующий природу. Оставить на камне природные щербинки и трещинки, назвав их «живописными включениями», — чистой воды самообман. Французский, с его симметрией, — еще хуже: грубая, примитивная огранка «розой», подчиняющая все геометрии и убивающая игру света.

Вместо пера я взял в руки лупу. Свою старую, верную асферическую лупу, и склонился над планом, будто это был огромный, мутный кристалл. Передо мной были не деревья и аллеи, а внутренняя структура.

Вот здесь, на южном склоне, — «окно». Чистый, свободный от дефектов участок, где камень максимально прозрачен для света. Здесь свет должен падать — он должен работать. Моя ручка заскользила по бумаге, и на месте «окна» выросло длинное, приземистое здание оранжереи. Стеклянная ловушка для света. Я мысленно гранил ее, как алмаз, поворачивая под идеальным углом к зимнему солнцу, чтобы ни один фотон не пропал даром.

А под ней — скрытая жизнь камня. Его «жарден», его внутренний сад из включений. На бумаге появилась система траншей, заполненных навозом. В этом веке — грязь, отходы. Для меня — источник энергии, «шелковые» нити рутила, создающие под поверхностью скрытое тепло. Получалась не просто теплица, а камень с эффектом астеризма, где под поверхностью горит внутренняя звезда.

Дальше — вода. План испещряли капиллярные трещины, идущие от пруда. Их можно было либо скрыть, либо использовать. Я выбрал второе. На бумаге родилась сеть тонких глиняных трубок, каждая — продолжение природной трещины. Вода не хлынет потоком, размывая и уничтожая, а будет сочиться, проникать вглубь, подобно маслу, заполняющему трещинки в изумруде и делающему его цвет глубже и насыщеннее. Это была процедура «облагораживания» почвы, а не банальный полив.

И тут я подошел к главному. К самой огранке. Взяв ручку, я безжалостно разделил весь сад на четыре симметричных сектора. Четыре главные грани будущей площадки.

Я работал как одержимый. Я не сажал растения, а располагал грани. Каждая группа — корнеплоды, вершки, бобовые — служила инструментом с определенными свойствами. Одни, как абразив, рыхлят и вскрывают «материал». Другие, подобно полировальному кругу, насыщают его, добавляют блеск. Четвертая грань, оставленная «под паром», была темной стороной камня, той, что лежит в оправе, отдыхая и набирая силу.

Севооборот. Здесь это слово прозвучало бы дико. Хотя для меня это был всего лишь технологический процесс, последовательность операций при огранке. Сначала обдирка, потом нанесение граней, потом полировка. Нельзя полировать камень, пока ты его не огранил. И нельзя сажать «вершки» на землю, которую не «вскрыли» корнеплоды.

Откинувшись на спинку стула, я смотрел на результат. План заурядного огорода на моих глазах преобразился в чертеж идеальной огранки куска земли. Я, ювелир, впервые в этой жизни собирался обработать саму жизнь.

Проект сада, выплеснутый на бумагу, сработал как громоотвод, забрав излишки напряжения и вернув меня в состояние хрупкого, драгоценного равновесия.

На следующий день, всматриваясь в утренний туман в окне, я решил заняться зовом маленького камня из бархатного мешочка. «Кошачий глаз».

Я высыпал его на ладонь. В тусклом свете свечи он выглядел невзрачным, но стоило чуть качнуть рукой, как в его глубине оживал призрак — тонкая, серебристая полоска света, скользящая по гладкой поверхности. Живой, наблюдающий, насмешливый зрачок.

Камень Элен.

Перстень-хамелеон. Украшение с двойной душой.

Достав чудовищную лупу с немыслимым увеличением, я погрузился во вселенную, где песчинка казалась валуном.

Это была работа, которую любой здешний мастер счел бы безумием. Сердцем механизма должны были стать шестеренки. Взяв тончайшую пластинку из закаленной шведской стали, я закрепил ее на капельке сургуча. Склонившись так, что носом почти касался верстака, я привел в движение бормашину. Под жужжание привода крошечный, заточенный мной же резец вгрызся в металл. Дыхание замерло. Одно неверное движение, дрогнувшая рука — и хрупкая стальная звездочка лопнет. Пять испорченных заготовок. Пять часов ада, ломоты в спине и тихих, грязных ругательств. Пятый диск я в ярости швырнул об стену — он со звоном отскочил и канул в пыль. Лишь на шестой раз на бархатную подложку легла первая идеальная шестеренка. Размером с маковое зерно. К концу второго дня их было семь — семь крошечных выстраданных стальных солнц.

Затем — оси. Я взял самую тонкую клавесинную струну и, снова и снова протягивал ее через алмазную фильеру до нужного диаметра. Последовали часы монотонной, отупляющей полировки кожаным жгутом и самой мелкой абразивной пастой. Под лупой я проверял каждую ось на биение: они должны были вращаться идеально, без малейшего люфта.

Как-то раз в лабораторию заглянул Кулибин. Он застал меня согнувшимся в три погибели над верстаком: с пинцетом из китового уса в руках я пытался насадить микроскопическую шестеренку на ось.

— Ты что это, счетовод, блоху подковываешь? — пробасил он.

— Часы собираю, Иван Петрович. Только они будут не время показывать, а настроение, — ответил я, не отрываясь.

— Настроение… — проворчал он. — Баловство опять. Вот ежели б ты эту свою блоху к пушке приладил, чтоб сама целилась, — вот это было бы дело. А так… игрушки.

Он хмыкнул и ушел. Я специально не подходил к нему с чертежами машины. Все ждал, когда он сам заинтересуется. Не может этот деятельный человек просто сидеть без дела, обязательно придет. Сам.

Самым сложным оказались «перья» — двадцать четыре штуки. Каждый я выковал двусторонним: одну сторону из вороненой стали, которую затем покрыл глухой черной эмалью; другую — из «белого золота», моего собственного сплава золота с палладием, дававшего холодный, лунный блеск. На светлую сторону я должен был нанести «паве» — усыпать ее алмазной крошкой так, чтобы металла не было видно.

Это был персональный ад. Закрепив золотую пластинку на сургуче, я начал сверлить. Сотни микроскопических отверстий, похожих на уколы иглы. В каждое предстояло посадить крошечный алмазный осколок. Затем начиналось самое мучительное. Штихелем я должен был поднять четыре крошечных «лапки» металла и обжать ими каждый камень. Руки затекали, глаза слезились от напряжения, но я упорствовал. Под лупой это походило на возделывание крошечного, сверкающего поля, где вместо зерен — осколки звезд.

Когда все детали механизма, похожие на россыпь диковинных насекомых, лежали на бархатной подложке, я выдохнул, ошибочно полагая, что самое сложное позади. Теперь предстояло заняться душой перстня — его центральным камнем.

Мой «кошачий глаз» лежал отдельно, похожий на невзрачный, желтовато-зеленый речной голыш. Он скрывал свою тайну. Чтобы заставить его заговорить, предстояла тончайшая работа: превратить его в идеальный высокий кабошон — гладкую, выпуклую линзу. И главное — сориентировать так, чтобы тысячи невидимых внутренних нитей рутила легли строго перпендикулярно будущему «зрачку». Малейшая ошибка в угле — и эффект смажется, превратившись в мутное пятно.

Закрепив камень на китте, специальной ювелирной смоле, я приступил к обдирке. Никаких станков — только деревянные круги, обтянутые кожей, и абразивные пасты, от грубой до самой тонкой, почти пылеобразной. Эта работа превратилась в медитацию — часы монотонных движений. Я искал форму, слушал камень. Под пальцами он теплел, оживал. С каждым часом его мутная поверхность становилась все прозрачнее, и дремавший внутри свет начинал проступать наружу.

Когда форма была найдена, началась полировка алмазным порошком, смешанным с оливковым маслом. Движения стали еще медленнее, нежнее — уже, а ласка, уговор раскрыться — именно так можно было назвать эту полировку. И камень ответил.

Под лупой серебристая полоска внутри стала острой, четкой. Больше не расплывчатый блик, а живая сущность. Я медленно поворачивал камень, и «зрачок» неотрывно следил за мной — умный, хищный, полный какой-то древней, нечеловеческой мудрости. Он был готов.

Наставал финал. Мой кабинет превратился в операционную. С благоговением, которого я не испытывал, работая даже с самыми дорогими алмазами, я взял пинцетом центральный камень. Он лег в свое гнездо, в самый центр механического цветка. Я закрепил его на невидимой оси, выверенной до сотой доли миллиметра. Перстень был собран.

Он лежал на верстаке, правда истинная его суть была в движении. С колотящимся сердцем, я протянул руку и коснулся пальцем гладкой, теплой поверхности камня. Легкий поворот по часовой стрелке, всего на несколько градусов, до едва слышного щелчка фиксатора.

Механизм ожил. С тихим, бархатным шелестом, похожим на вздох, двадцать четыре пера одновременно пришли в движение. Они плавно, без единого рывка, перевернулись, явив миру свою темную сторону. Сияющая дневная птичка на моих глазах умерла, превратившись в черную, готическую звезду. «Ночная Птица». Я затаил дыхание. Работает.

Легкий поворот в обратную сторону. И снова — шелест, плавное, гипнотическое движение. Чернота отступила, и перстень ослепил. Каждый крошечный алмаз поймал свет свечи и швырнул его обратно, превратив палец в маленький, яростно горящий факел. «Дневная Птица».

Откинувшись на спинку стула, я выдохнул. Руки мелко дрожали. Я создал чудо. Механическую метафору, живую душу, заключенную в металл.

Эта работа стояла особняком от государственных интересов и борьбы за выживание. В ней была дистиллированная страсть творца. И еще кое-что, в чем я боялся признаться даже самому себе. Этот перстень был моим признанием, написанным шестеренками и алмазной пылью. И я надеялся, что она сумеет его прочесть.

Перстень лежал на черном бархате в глубине лаковой шкатулки, и в тусклом свете свечи в нем словно билось живое сердце. Я закрыл крышку. Тихий, плотный щелчок замка прозвучал как точка в конце длинного, изматывающего романа. Все. Я сделал что мог.

Сладкое, почти болезненное предвкушение прокатилось по нервам. Вот она берет его; ее тонкие пальцы касаются металла. Она поворачивает камень — и на ее лице сперва недоумение, а затем восторг.

Плеснув в медный таз ледяной воды, я с наслаждением опустил в нее лицо, смывая усталость и пыль последних дней. Переоделся в лучший сюртук. С шейным платком пришлось повозиться: нужно было завязать его не так вычурно, как требовал этикет, но и не совсем по-ремесленному. Сердце стучало неровно, как молот в неумелых руках подмастерья. Семнадцатилетнее тело мальчишки бунтовало, предвкушая встречу, а старик внутри иронично хмыкал: «И чего разволновался, дурень? Как в первый раз».

Шкатулка находилась во внутреннем кармане сюртука. Я был уже на полпути к двери, когда из полумрака коридора навстречу шагнула тень.

— Собрался на подвиги, Саламандра?

Воронцов. Капитан как всегда возник бесшумно, будто материализовался из воздуха. На нем была простая дорожная шинель, но под ней угадывался парадный мундир.

— Алексей Кириллович? — растерялся я. — Я… собирался отлучиться ненадолго. По делу.

Его взгляд скользнул по мне.

— Дело благое. Но подождет. Я как раз за тобой. Поехали, развеемся. Есть место, где наливают лучший в городе кофе и не задают лишних вопросов. Да и мне отдохнуть от бумаг не мешает.

Желания ехать куда-то еще не было ни малейшего, однако спорить с Воронцовым — затея безнадежная. С досадой буркнув что-то невразумительное про вредных капитанов, я натянул тяжелый тулуп. Воронцов тихо посмеивался.

Сани неслись по вечернему Невскому, залитому огнями фонарей и витрин. Воронцов нарушил молчание первым:

— Ну что, как твой старик? Не съел еще тебя с потрохами?

— Работает, — пожал я плечами. — Заперся у себя и что-то мастерит. Никог не пускает.

— Еще бы, — хмыкнул Воронцов. — Тайну хранит.

Он вынул несколько сложенных вдвое листов бумаги и протянул их мне.

— На, полюбуйся на своего гения. Из Мануфактур-коллегии прислали, на согласование.

В тусклом свете уличного фонаря я пробежал глазами строки. «Прошение… на получение привилегии… на самопишущее перо упрощенной конструкции…». Так вот оно что. Старый лис. Пока я витал в облаках высокого искусства, он занимался делом. Дойдя до графы «изобретатели», я удивленно вскинул брови. Там, выведенные каллиграфическим почерком, стояли два имени: «механик Иван Петрович Кулибин и мастер ювелир Григорий Пантелеевич, прозванный Саламандра».

Мой взгляд медленно поднялся на Воронцова.

— Он… вписал меня?

— А ты сомневался? — Капитан усмехнулся. — Старик твой хоть и ворчун, но не подлец. Он прекрасно понимает, что без твоей идеи он бы не додумался до итогового решения. Он взял твою «душу» и облек ее в простое и надежное «тело». Честный дележ. По-моему, у вас складывается неплохой союз.

Откинувшись на спинку сиденья, я смотрел на проносящиеся за окном огни. Душу затопило неожиданное тепло. Этот жест старика говорил больше любой его ворчливой тирады. Он вписал мое имя — публично, перед государевыми чиновниками, признал меня равным. Соавтором.

— Кстати, о союзах, — Воронцов сменил тему. — Как дела у мадам Лавуазье? Прижилась?

— Более чем, — признался я. — Она превратила мой торговый зал в филиал Парижской академии. Княгини теперь едут к нам не за бриллиантами, а за научными лекциями о них.

— Вот и славно, — кивнул он. — Значит, все идет по плану.

Не знаю по какому плану все идет, меня отвлекло то, что я узнал знакомый переулок, в который въехали наши сани. Мы остановились у высокого, глухого особняка без вывески.

— Кофе здесь и впрямь отменный, — бросил Воронцов, спрыгивая.

Швейцар в темной ливрее беззвучно открыл тяжелую дверь. Сегодня здесь было тихо и почти безлюдно, без громкой музыки и шумных компаний. В большом зале у камина сидело всего несколько человек, ведущих тихую беседу. Нас встретила сама хозяйка в простом домашнем платье из темно-зеленого бархата, она походила на хозяйку старинного замка. Волосы были собраны в простой узел. Эта строгость подчеркивала безупречность ее черт.

— Капитан. Григорий, — Элен улыбнулась нам, в ее голосе прозвучали теплые нотки. — Рада вас видеть.

Глава 20

Мы прошли вглубь зала, где у жарко пылающего камина были расставлены глубокие кресла. Воздух здесь был иным, нежели в прошлый мой визит: показная суета уступила место рабочей тишине. Пахло крепким кофе, сандаловым деревом и воском — запахи кабинета, а не салона для утех.

Экономным, лишенным всякой театральности жестом Элен указала нам на кресла. В этой домашней, почти аскетичной простоте чувствовалось больше власти, чем в блеске всех придворных бриллиантов. С видимым облегчением, словно офицер, наконец снявший тесный кирасирский панцирь, Воронцов опустился в глубокое кожаное кресло. Я последовал его примеру, и обволакивающее тепло огня тут же принялось выгонять из костей въевшийся уличный холод.

— Сытин забился в нору, — начал Воронцов без предисловий, принимая из рук Элен тонкую фарфоровую чашку с густым, горьковатым ароматом. — Мои люди докладывают: мечется, как крыса в затопленном подвале. Ищет предателей, рвет и мечет. Он боится. Вчера ночью пытался добиться срочной встречи с Ростопчиным, просидел в приемной два часа, но тот его даже не принял. Велел передать, что «граф утомлен и не принимает по пустякам». Паника — плохой советчик, и сейчас наш купец наделает глупостей.

Сделав глоток, он устремил взгляд на пляшущие в камине языки пламени.

— Мы немного помогли ему запаниковать. Двое его самых ретивых «помощников», что слишком уж назойливо крутились у твоего дома, задержаны городской стражей. Официально — за пьяный дебош и оскорбление представителя власти. Один пытался доказать квартальному, что его сапог стоит дороже всего околотка, второй просто уснул лицом в бочке с кислой капустой. Посидят в холодной пару дней, подумают о своем поведении. Это даст тебе небольшую передышку. Однако расслабляться не стоит. Загнанный в угол зверь становится вдвойне опасен.

Отпивая обжигающий, терпкий кофе, я слушал. Картина вырисовывалась странная. Наш триумф не уничтожил врага, а сорвал с него маску благочинного купца, обнажив оскал хищника. И этот хищник теперь знает, что я не беззащитная овца. Он затаился, зализывает раны и, без сомнения, готовит новый удар. Что ж, хорошо. Ненависть предсказуемее страха. Она действует по прямой.

— Я тоже не сидела сложа руки, — подхватила Элен, и ее низкий, бархатный голос заполнил тишину, заставив забыть о грубой реальности лиговских трактиров. — По городу уже ползет слух. Одна из моих пташек, юная Лиза, вчера «случайно проговорилась» за карточным столом у княгини Мещерской. Сегодня утром уже весь Английский клуб гудит. Шепчут в нужные уши, что маска, которую ты готовишь для Вдовствующей государыни, содержит некую «загадку». Нечто доселе невиданное, способное посрамить самого Бреге.

Она посмотрела на меня с лукавой усмешкой. Не знаю как это могло играть мне на руку, мне кажется, что наоборот, только ухудшало положение. Поэтому я был немного напряжен. Зачем распускать такие слухи?

— Весь свет теперь заинтригован твоим ювелирным талантом, а не насосами. Я подбросила им блестящую безделушку, чтобы они отвлеклись от настоящего сокровища. Пусть ахают, предвкушая новый придворный фокус. Это отвлечет от тебя ненужные глаза и даст время закончить дела поважнее.

Я откинулся на спинку кресла. Если с этого ракурса смотреть, то можно понять. Напряжение, державшее меня последние дни, начало медленно отступать. Передо мной сидели два мастера своего дела: один рубил узлы, как армейский хирург на поле боя, другая плела тончайшую паутину, в которой вязли слухи и чужое любопытство. Кулак и яд. Я больше не был один против всего мира — у меня появились партнеры по очень рискованному предприятию. Информационная завеса. Классика. Воронцов действует силой, Элен — интригой. А я — причина всего этого переполоха.

Допив кофе, Воронцов поднялся.

— Дела не ждут. Рад был видеть, что все под контролем. — Он вежливо поклонился Элен, затем его взгляд остановился на мне. Он с едва заметной усмешкой добавил: — Действуй, мастер. Такие партии дважды не разыгрывают.

Дверь за ним закрылась, оставив нас вдвоем. Тишина в комнате стала плотнее, деловитость уступила место напряженному ожиданию. Я смотрел в огонь, кровь ровно и мощно стучала в висках. Это было волнительно. Нужно подарить перстень и посмотреть на реакцию. Я знал цену своему творению, этот жест должен был определить правила нашей дальнейшей игры.

Моя рука легла на внутренний карман сюртука. Нащупав пальцами холодную, гладкую поверхность лаковой шкатулки, я извлек ее и без лишних слов положил на столик между нами. Простая, черная, без украшений. Сама суть, без мишуры.

Элен вопросительно подняла бровь, ее лицо оставалось бесстрастным.

— Вы видите слабости людей в их желаниях, — спокойно прокомментировал я. — Я вижу их в камнях. Я попытался создать нечто, что поймете только вы. Это не подарок. Это… хм… послание.

Она долго смотрела мне в глаза, пытаясь прочесть то, что не было сказано. Потом ее взгляд опустился на шкатулку.

— Донесения бывают опасны, мастер, — тихо ответила она. — Особенно те, что написаны без слов.

Ее тонкие пальцы легко коснулись крышки и подняли ее. Я не сводил с нее глаз, отмечая каждую перемену в выражении лица, как геммолог, следящий за реакцией камня на свет.

На черном бархате лежал перстень.

В ее взгляде мелькнуло вежливое недоумение. Она, без сомнения, оценила мастерство, необычный «варварский» стиль, однако чуда не увидела. В тусклом свете камина центральный камень, «кошачий глаз», выглядел почти безжизненным. Искусная работа, не более. Для женщины, в чьих руках бывали сокровища европейских дворов, это было просто еще одно красивое украшение.

Подняв на меня глаза, она изобразила вежливую, выверенную улыбку.

— Благодарю вас, Григорий. Это… весьма оригинально.

Она уже собиралась закрыть шкатулку.

— Постойте, — остановил я ее. — Это еще не все. Посмотрите внимательнее.

Ее рука замерла над шкатулкой. На лице — вежливое недоумение, профессиональная маска, надеваемая сотни раз при виде бесполезных, хоть и дорогих подарков. Ее ум уже вешал на мой перстень ярлыки: «оригинально, грубовато». Сейчас она произнесет дежурную любезность, закроет тему и переведет разговор на что-то более существенное. Этот сценарий нужно было жестко ломать.

— Наденьте его. — мой голос прозвучал с легкой долей приказного тона.

Элен удивил тон. С легкой тенью сомнения, промелькнувшей на ее лице, она подчинилась. Прохладные пальцы извлекли перстень из бархатного гнезда, и он скользнул на ее безымянный палец — сел идеально, плотно. Я потратил кучу времени вспоминая ее пальцы, чтобы добиться этой посадки. Прецизионная точность, немыслимая для этого века. Она этого не знала, однако наверняка почувствовала.

— Почувствуйте его, — продолжил я, подавшись вперед и понизив голос. — Вес сбалансирован, он не мешает руке, он станет ее продолжением. А теперь… коснитесь центрального камня. Слегка.

Ее палец нащупал едва уловимое движение, крошечный, выверенный до микрона люфт, который любой другой ювелир счел бы браком. Бровь Элен едва заметно дрогнула. Первая трещина в броне вежливого безразличия. Интрига началась.

— Поверните его. По часовой стрелке. До щелчка.

На ее лице промелькнуло явное сомнение, смешанное с упрямым любопытством игрока, который не может отказаться от предложенной партии. Ее палец, будто нехотя, коснулся теплого от кожи кабошона и медленно, с едва заметным усилием, повернул его.

В густой тишине комнаты щелчок прозвучал оглушительно. Тихий, сухой, породистый — звук затвора дорогого английского ружья, взводимого в умелых руках.

И в тот же миг перстень на ее руке ожил.

Десятки крошечных платиновых лепестков, до этого бывших единым целым с оправой, беззвучно пришли в движение, распускаясь, словно бутон диковинного механического цветка.

Элен ахнула и резко отдернула руку, словно ее ужалила металлическая оса. Она смотрела то на свою ладонь, то на меня, и в ее глазах смешались первобытный испуг и детский, неподдельный восторг. Это была реакция человека, впервые столкнувшегося с магией.

Я не сдержался и позволил себе легкую, едва заметную усмешку.

И эта усмешка стала детонатором. Элен, выглядевшая как напуганная девочка, вдруг запрокинула голову и рассмеялась — глубокий, грудной, абсолютно искренний смех — звук, который, я был уверен, в этих стенах не звучал никогда. Смех освобождения, в котором удивление переплавилось в чистое, незамутненное удовольствие.

Отсмеявшись, она смахнула выступившую в уголке глаза слезинку и снова протянула руку, но уже медленно, почти с благоговением. Ее взгляд был прикован к перстню, который теперь лежал на ее пальце уже не украшением, а живым, дышащим артефактом. Теперь она вглядывалась в него с какой-то любовью.

Она смотрела на чудо. Хотя, нет. Это не было чудом — чудеса лишь обман зрения, фокус для ярмарок. Это была безупречная, завораживающая механика. Двадцать четыре полированных платиновых «пера», сверкавших в свете камина, одновременно приходили в движение. Без рывка и дрожи, с едва слышным шелестом, похожим на вздох расправляющей крылья ночной бабочки, они плавно перевернулись.

Сияющее украшение умерло.

Теперь на ее пальце лежала черная, готическая звезда. Глухая, поглощающая свет эмаль превратила перстень в нечто мрачное, таинственное, полное скрытой силы. И на этом матовом, бархатистом фоне тусклый «кошачий глаз» преобразился: его внутренний зрачок вспыхнул, став хищным, живым, наблюдающим. Он больше не отражал свет — он его порождал.

Элен замерла. На ее шее напряглась тонкая жилка. Ни вздоха, ни вскрика — она перестала дышать. Медленно, словно во сне, она подняла руку, поворачивая ее, пытаясь осмыслить увиденное. Во взгляде ее был шок. Она столкнулась с явлением, для которого в мире не было категории. Она смотрела на оружие, искусно притворяющееся безделушкой; на артефакт из ее тайной, ночной жизни.

— А теперь обратно, — мой голос вывел ее из оцепенения.

Рука ее заметно дрогнула, когда она снова коснулась камня. Поворот против часовой стрелки. Тот же сухой, уверенный щелчок.

И снова — гипнотическое, бесшумное движение. Чернота отступила, и перстень взорвался холодным, колючим светом. Сотни алмазных осколков поймали отблески пламени, превратив ее палец в сгусток ледяного огня, в осколок замерзшей звезды. Сияющая, торжественная вещь, достойная императорского бала.

Она опустила руку и долго смотрела на меня. В ее глазах плескалось смятение.

— Дневная и Ночная птица, — сказал я, отвечая на ее безмолвный вопрос. — Две души в одном теле.

Констатация факта. Мое донесение, написанное на языке шестеренок, было доставлено и прочитано. Я не льстил, а показывал, что вижу ее насквозь: и холодную светскую львицу, и хозяйку теневого мира. Что принимаю обе ее ипостаси и, более того, — восхищаюсь ими.

Элен медленно, с почти благоговейной осторожностью, сняла перстень. Положила его на ладонь и долго смотрела, как он переливается в свете огня. Затем ее взгляд поднялся на меня. Лед в ее глазах треснул, обнажив ошеломленную, ранимую уязвимость. Та самая трещинка в идеальном кристалле, которую видит только мастер. Она смотрела на человека, который понял ее двойную игру, принял ее, восхитился ею и воплотил в металле. Перстень стал ключом.

Она не произнесла ни слова. Поднявшись, она медленным, почти ритуальным движением снова надела перстень на палец. Затем властно и просто, не допуская сомнений, протянула мне руку. Я вложил свою ладонь в ее. Ее пальцы сомкнулись на моих — уверенный, цепкий захват партнера, проверяющего надежность инструмента.

— Пойдемте, — сказала она. — Ужин остынет.

Она повела меня из зала в свои личные покои. Здесь показная роскошь салона уступила место строгой элегантности. На столике у окна, в хрустальной вазе стояла одна-единственная, невероятная для морозного Петербурга, цветущая черная орхидея. Комната была точным слепком своей хозяйки. Несмотря на то, что я здесь уже был, сегодня я увидел комнату немного под другим углом.

Ужин подали без слуг. На небольшом столе у камина уже стояли два прибора, простое блюдо с запеченной птицей, сыр и бутылка темного, почти черного вина. Мы ели в молчании. Треском поленьев аккомпанировал нашему ужину.

— Саламандра, вы создали мне оружие, — вдруг заявила девушка, когда мы остались с бокалами вина у огня. Она повертела перстень на пальце, и черная эмаль хищно блеснула в свете пламени. — А что вы будете делать со своим? Ваш насос — такое же оружие.

— Я просто выиграл пари, — ответил я, глядя, как огонь играет в темной глубине ее бокала.

— Не притворяйтесь, — усмехнулась она. — Вы не из тех, кто играет в игры ради забавы. Вы бросили вызов, и теперь тот кто посчитал себя оскорбленным захочет вас сожрать. Сытин, Ростопчин… Это люди, считающие себя истинными хозяевами страны. Для них вы — выскочка, угроза их миру. Что дальше? Будете строить насосы для всей Империи, пока вас не прирежут в темном переулке?

Ее вопрос ударил точно, вскрывая самую суть. Доверится ей?

— Я бы хотел строить заводы, — сказал я, и слова, которые я так долго держал в себе, наконец обрели голос. — Не один насос. Тысячи. Массовое производство. Хронометры для флота. Стандартизированное оружие для армии. Станки, которые изменят эту страну. Я бы много чего хотел изменить, но я всего лишь ювелир.

— Еще недавно вы ходили в подмастерьях, теперь же — мастер, обладатель патента, особого расположения как вдовствующей императрицы, так и самого императора. А еще Сперанский вам явно благоволит, судя по тому, что я знаю.

— Все меняется, — я пожал плечами, — сегодня я в милости, а завтра нет.

— А война? Вас не пугает, что война не даст вашим творениям обрести жизнь. Ведь вместо того, чтобы делать такое, — он вытянула руку, вновь любуясь перстнем, — вас заставляют делать насосы.

— Война. — Произнес я задумчиво. — Все говорят о гении Бонапарта. О его тактике. Чушь. Его настоящая сила — в его артиллерии, в его инженерах. В точности. А мы до сих пор воюем числом и храбростью. Пушечным мясом. Я бы хотел дать русскому солдату инструмент, который сделает его одного равным десятерым. Вот мое настоящее дело. А насос… насос — всего лишь демонстрация.

Она слушала не перебивая. Она видела во мне человека, чьи амбиции не уступали ее собственным.

— Вы хотите подчинить себе материю, — произнесла она наконец. — А я — умы. Но цель у нас одна.

Она подняла свой бокал.

— За наш союз, Григорий.

Я поднял свой. Мы смотрели друг на друга поверх бокалов.

Позже, в тишине ее спальни, слова уступили место иному диалогу. В полумраке, освещенная углями догорающего камина, она была подобна редчайшему кристаллу — александриту. Да, наверное именно ему. Двойственному, меняющему цвет: днем, в холодном свете интриг — безупречно-стальная; сейчас, в теплом интимном полумраке — проступающая скрытыми, винно-красными, живыми тонами.

Мои руки изучали ее. Она была как «жарден» — сложная внутренняя структура из потерь, шрамов и несокрушимой воли. Я видел в них уникальные включения, создающие ее неповторимую суть. Я пытался ее прочесть, найти ту единственную ось, вдоль которой ее внутренний свет раскрывается в полной мере.

В этой комнате происходило взаимное преображение. Два сложных, израненных существа нашли друг в друге недостающую часть самих себя. Это была ночь абсолютного доверия, когда все маски сброшены, и можно наконец услышать, как звучит душа другого.

Я проснулся внезапно. Меня вырвали из глубокого сна без сновидений. Пробуждение пришло изнутри, инстинктивное, как у зверя, учуявшего изменение давления перед бурей. В комнате царила абсолютная тишина, лишь остывающие угли в камине потрескивали. Их багровые отсветы лениво плясали на высоком потолке, превращая лепнину в причудливые, движущиеся тени.

Доверчиво положив голову мне на плечо, Элен спала. Ее теплое дыхание согревало мою кожу. Рука, покоившаяся на моей груди, приятно грело что-то внутри. В тусклом свете лицо Элен, лишенное дневной маски контроля, казалось беззащитным и удивительно юным. Волны ее рассыпавшихся по шелковой подушке волос пахли чем-то неуловимо знакомым, чем-то из той, другой жизни.

На одно невозможное, остановившееся мгновение меня накрыл абсолютный, оглушающий покой. Все битвы остались где-то там, за стенами этой комнаты, во враждебном мире. Впервые за эти бесконечные, чужие месяцы, и, может быть, впервые за последние десятилетия своей прошлой жизни, я был в безопасности — я был дома.

И этот миг покоя разорвал вой инстинктов.

Что-то было не так. Неосязаемая, невидимая аномалия в идеальной картине этого мира. Я прислушался. Сквозняк? Тяжелые бархатные портьеры висели неподвижно. Запах? Все тот же аромат сандала и остывающего воска. Звук? Тишина. Абсолютная, неестественная, ватная тишина — вот неверная нота в этой мелодии. Мой слух, привыкший к ночным шорохам большого дома, не улавливал ни скрипа половиц под ногами прислуги, ни далекого храпа Кулибина.

Медленно, боясь потревожить ее сон, я повернул голову.

У изголовья кровати, там, где должна была быть тень от резного столбика балдахина, стояла другая тень. Гуще, плотнее, чем мрак комнаты. Обретшая человеческую форму. Неподвижная.

Мозг мгновенно выдал серию холодных, отточенных команд: «Кричать. Двигаться. Бить». Но расслабленное, разнеженное сном тело предало. Налитые свинцовой ватой мышцы отказались подчиняться. Попытка сбросить с себя ее руку и вскочить вышла вялой, замедленной, как в кошмарном сне, где ноги увязают в трясине.

Тень шевельнулась.

Все произошло в одно неуловимое мгновение. Короткое, экономное движение.

Боли не было — два резких толчка под ребра, слева. Первый, и тут же, в то же место, второй. Узкое лезвие рвануло мышцы, со скрежетом прошло по ребру и провалилось вглубь. Из легких с хрипом вышибло воздух. А потом по телу изнутри начал стремительно расползаться лед, словно в меня влили два ведра стылой воды.

Я опустил глаза. На моей груди, левее ладошки Элен, там, куда пришлись удары, в тусклом свете углей расплывались два темных, быстро растущих пятна.

Тень беззвучно скользнула к двери, растворяясь в полумраке. Ни звука — работа профессионала, не нуждающегося в проверке.

Я попытался поднять руку. Пальцы не слушались. Силы уходили из тела с пугающей, немыслимой скоростью. Во рту появился приторный, металлический вкус крови. Легкие горели, пытаясь вдохнуть, но вместо воздуха в них что-то булькало.

Мое судорожное движение разбудило Элен. Она открыла глаза, сонно моргнула.

— Григорий?.. Что ты?..

Голос ее оборвался. Ее взгляд метнулся к моему лицу, искаженному болью, и тут же соскользнул ниже. На мою грудь. На ее собственную руку, пальцы которой уже стали липкими и темными от крови.

Ее зрачки расширились от ужаса. Секундная немая сцена, застывшая во времени, пока мозг отказывался принять увиденное.

А потом ее крик разорвал тишину дома — животный, первобытный вой раненой волчицы, полный ярости и детского неверия. Вой существа, у которого на глазах отнимали самое дорогое.

— Помогите! Сюда! Стража!

Срываясь на истерические рыдания, она вскочила, пытаясь зажать мои раны руками, но кровь текла сквозь ее пальцы, заливая шелк простыней, ее руки.

Я слышал ее крик как будто издалека, сквозь толщу воды. Сознание угасало, сворачиваясь в узкий, темнеющий туннель. В ушах нарастал шум. За дверью послышались топот ног, испуганные крики слуг. Мир за пределами комнаты ожил, но для меня он уже умирал.

Последняя мысль, как укол, пронзила угасающий разум.

Невозможно. Ее дом. Ее крепость. Самое защищенное место в Петербурге. Никто не мог войти. Ее дом охраняла не только стража, но и репутация тех, кто сюда заходил.

Предательство?

Свет окончательно померк. Я умирал на руках у женщины, в самом безопасном месте на земле.

Глава 21

Гатчинский дворец, февраль 1808 года.

В звенящей, промерзшей до самого сердца тишине Гатчинского парка, под высоким, бессильным солнцем, снег под копытами хрустел так оглушительно, будто трескалось само мироздание. Любой звук здесь обретал вес и плотность. По нетронутому снежному савану тянулись длинные синие тени от голых, обледенелых деревьев, вычерчивая причудливый, застывший узор. Чистый, колкий воздух обжигал легкие, заставляя кровь бежать быстрее — единственное, что в этом царстве ледяного покоя напоминало о жизни.

Великая княжна Екатерина Павловна сидела в седле так, словно родилась в нем. Спина — натянутая струна, подбородок чуть вздернут, а поводья вороного английского скакуна в руках, облаченных в тонкие перчатки из оленьей кожи, казались продолжением ее воли. Каждый мускул ее тела выражал нетерпеливую, сдерживаемую силу, как у породистой борзой перед охотой.

На полкорпуса позади держался граф Фёдор Васильевич Ростопчин. Поза верного вассала, поза царедворца. Его неподвижное, высеченное из камня лицо с мертвенной бледностью, которую не мог одолеть даже лютый мороз, не выражало ничего. Однако в холодных, внимательных глазах шла непрерывная работа: он взвешивал каждое слово и движение своей спутницы. Эта прогулка была важной частью игры, которую он вел много лет — с того самого дня, как новый император указал ему на дверь.

Они выехали на длинную, прямую аллею, в конце которой темнел строгий силуэт любимого дворца ее отца. Остановив лошадь, Екатерина натянула поводья.

— И здесь запустение, — ее голос прозвучал с металлическом скрипом. — При отце такого не было. Каждый куст был на счету. Садовники дрожали над каждой веткой.

Ростопчин мысленно кивнул.

— Ваш покойный батюшка, Ваше Высочество, понимал, что Империя — это порядок. Во всем. От гвардейского смотра до дворцового парка. Ныне же в моде иные веяния. — Позволив себе поравняться с ней, он смотрел, как его гнедой мерин фыркнул, выпуская густое облако пара. — Окна в Европу надобно прорубать топором, Ваше Высочество, а не распахивать настежь, как в парижском борделе, впуская сквозняки и заразу. Боюсь, как бы не выстудило всю Россию до самого основания.

Ее пальцы в перчатке стиснули поводья. Она была согласна с графом.

— Мой брат слушает не тех, кого должно. Он окружил себя мечтателями и законниками, что мнят себя вершителями судеб. Они вбили ему в голову глупости. Они забыли, что Россия держится на воле одного, а не на болтовне многих.

В ее голосе прорвалась двойная горечь: и дочери монарха, оскорбленной политикой брата, и женщины, чью судьбу этот брат решал, подготавливая для очередного династического брака. Ростопчин уловил эту ноту и тут же нажал на нее.

— Государь увлекся игрой в республику, забыв о долге самодержца. Ваш отец, да упокоит Господь его душу, был другим. Он умел ценить верность. — Ростопчин выдержал паузу, его голос наполнился скорбью. — И умел карать предательство. Ныне же предатели, запятнавшие себя его кровью, вершат дела в Зимнем дворце.

Екатерина резко повернула к нему голову, ее темные глаза полыхнули холодным огнем.

— Вы говорите о себе, граф.

— Я говорю о всех, кто остался верен его памяти. Тех, кто был ему предан до конца, отстранили первыми. Моя верность покойному Государю стала моим преступлением в глазах его убийц. Я ведь потому и оказался в опале, что не умел кланяться заговору графа Палена.

Он смотрел на нее взглядом преданного солдата, несправедливо изгнанного со службы. И она поверила. Или, вернее, выбрала поверить, потому что его слова стали тем самым бальзамом для ее уязвленной гордости. Он разделял ее судьбу. Он — ее, такой же изгнанник, как и она в собственном доме.

Они молча тронули лошадей, двигаясь шагом по аллее. Скрип снега, фырканье лошадей, тишина. Их объединяла прочная связь — общая обида, общие враги, общее прошлое.

— Россия больна, — нарушила она молчание. — И лечить ее надобно железом, а не микстурами.

Ростопчин склонил голову, скрывая торжествующую улыбку. Первый рубеж был взят. Теперь можно переходить от общих слов к конкретным именам, к той самой занозе, что раздражала их обоих.

— Болезнь эта пускает метастазы, — подхватил он. — Она проявляется во всем. В ослаблении армии, в унизительном мире с корсиканским выскочкой… Но хуже всего, Ваше Высочество, когда эта зараза проникает в самое сердце. Когда она унижает величие вашего рода.

Снова выдержав паузу, чтобы она вдумалась в его слова. Он не торопился, наслаждаясь моментом: тем, как он, опальный граф, изгнанный из власти, здесь, в этом заснеженном парке, плетет паутину, в центре которой будет сидеть она.

— Простите мне мою дерзость, но я не могу молчать. В вас, и только в вас, течет истинная кровь Великого Петра и вашей великой бабки. Кровь самодержцев, строителей, а не мечтателей. Брат ваш, при всех его душевных качествах, унаследовал любовь к красивым словам. Он забыл, что Романовы призваны править, а не философствовать.

Его слова были чистейшим ядом, обернутым в бархат преданности. За лестью скрывалось большее: он вручал ей знамя, напоминал о праве. Глядя в ее загоревшиеся глаза, Ростопчин уже видел в них отблеск будущей короны. Он, верный солдат старой, сильной России, обретал своего истинного монарха. Оставалось лишь указать на врагов, мешающих взойти на престол.

— Болезнь всегда имеет имя, — пробормотала она. — И мы оба его знаем. Этот… «новоявленный чудотворец» с Невского.

Ростопчин мысленно кивнул. Она сама назвала его, сама вынесла на свет, и теперь он мог говорить свободно, не опасаясь показаться навязчивым. Она не в первый раз упоминала свое недовольство этим Саламандрой.

— Имя этому недугу, Ваше Высочество, — безродный мещанин, которому ныне благоволит вся императорская фамилия.

При этих словах лицо Екатерины будто покрылось тонкой ледяной коркой — подлинное превращение, а не маска светского безразличия. Живая, дышащая плоть на ее скулах окаменела, кожа натянулась, а в глубине темных глаз погас последний отблеск зимнего солнца. Глядя на сверкающий снег, она видела сквозь него лицо брата, озаренное тем самым восторгом, который так ненавидела.

— Пока он был забавой матушки, — проговорила она медленно, чеканя каждое слово, — я могла это терпеть. Вдовствующая императрица вольна иметь свои причуды. Механическая блоха, ученый кот… теперь вот говорящий ювелир. Но это была ее личная причуда, не более. Забавная диковинка для Гатчинского уединения.

Резко повернув голову, она впилась в Ростопчина взглядом так, что тот невольно выпрямился в седле.

— Но его взял под опеку мой брат! Государь! Император! Вы же знаете, что он приставил к этому выскочке личную охрану? Гвардейцев! Охрану, как к члену императорской фамилии! Вчера в салоне у Кочубеевой только об этом и говорили. Все смеются за спиной, граф! Смеются над ним, а значит, и над всеми нами!

Голос ее стал ниже.

— Вы понимаете, что это значит? Меня, свою родную сестру, он без тени сомнения готовит отдать замуж за какого-нибудь австрийского уродца, чтобы укрепить шаткий союз! Я для него — разменная монета, которую можно пожертвовать ради сомнительной выгоды. А этот… этот мещанин… для него — государственное достояние! В него вкладывают деньги, ему оказывают почести, его берегут!

Она замолчала, тяжело дыша. С ресниц сорвались две злые, тут же замерзающие на морозе слезинки, вспыхнув и погаснув. Резким, нетерпеливым движением перчатки она смахнула их.

Ростопчин не шевелился, впитывая каждое слово. Вот оно. Не государство. Личное. Гораздо лучше. Он ждал, позволяя ее гневу достичь точки кипения. Она не впервой возмущается, а Ростопчин готов внимать. И не только внимать. Он ее обрадует.

— Он унижает меня, Фёдор Васильевич, — выдохнула она. — Он показывает всему свету, что безродный мастеровой для него ценнее, чем сестра крови императорской. Я говорила об этом… но никто не смеет перечить Государю. Все лишь кланяются и улыбаются его причудам. Я не хочу это терпеть.

Растопчин сдержал ухмылку. Теперь его задача — направить этот гнев в нужное русло, облечь мелкую женскую месть в благородные одежды защиты престола.

— Вы правы, тысячу раз правы, Ваше Высочество, — заговорил он, в его голосе зазвучало искреннее сочувствие. — Здесь не просто досадное недоразумение, а оскорбление, нанесенное вам лично. И, как верный слуга вашего покойного батюшки, я не могу оставаться в стороне, когда честь его дочери попирается.

Он подъехал ближе, так что его лошадь почти коснулась крупа ее скакуна, и пространство между ними сжалось.

— Такое покровительство черни подрывает священные устои монархии, — говорил он доверительно, словно делился государственной тайной. — Это позор для имени Романовых. Какой пример Государь подает аристократии? Что отныне не кровь и честь, а умение мастерить побрякушки открывает двери во дворец? Потакая этой блажи брата, вы невольно предаете память своих великих предков. Тех, кто строил эту Империю, не щадя ни чужой, ни своей крови. Вы, с вашим умом и волей, видите это. А другие — молчат, боясь навлечь на себя гнев.

Екатерина глядела на темный силуэт дворца. Ее лицо вновь стало непроницаемым, однако Ростопчин знал, что под этой маской бушует пожар. Он поднес спичку. Теперь оставалось отойти в сторону и смотреть, как пламя делает свою работу. Он видел, что она уже примеряет на себя роль защитницы устоев, хранительницы чести рода — более достойное облачение для ее гнева.

— Что-то надобно с этим делать, — произнесла она.

— Непременно, Ваше Высочество, — тихо согласился Ростопчин. — Нельзя позволить одному случайному человеку бросать тень на величие целой династии. Иногда, чтобы спасти больное дерево, приходится отсечь одну зарвавшуюся ветвь, пока она не заразила весь сад.

Он получил то, за чем приехал: негласное, пассивное одобрение. Он, как верный слуга, всего лишь исполнит ее невысказанную волю. И она позволит ему это сделать, сохранив свои руки чистыми. Он почти читал ее мысли: в ее голове уже строилось будущее — мир, где этой раздражающей «ветви» больше нет, и ее посрамленный брат, наконец-то обратит на нее свое внимание. О последствиях она не думала; все ее существо жаждало триумфа. И в этом была ее главная слабость, которую он собирался использовать.

Ростопчин ждал. Она думала. Переваривала. Привыкала к мысли, облекала ее в приемлемую форму. Он дал ей это время. Нельзя торопить момент, когда человек принимает решение, которое все изменит.

Наконец, на выезде из аллеи, где парк снова распахивался, открывая вид на замерзшее озеро, Ростопчин, словно вспомнив незначительную городскую новость, небрежно бросил:

— Впрочем, Ваше Высочество, кажется, эта досадная проблема разрешилась сама собой. До меня дошли слухи из города, будто этого ювелира на днях прирезали.

Сейчас. Главное — тон. Скучающий. Словно о погоде. Он произнес это безразличным голосом, глядя куда-то в сторону, на темную линию дальнего леса. Каждое слово, однако, было точным уколом, прощупывающим ее реакцию. Боковым зрением он ловил малейшие изменения: замершие плечи, дрогнувшую ресницу.

Екатерина так резко натянула поводья, что ее вороной скакун вкопанным замер на месте, выдыхая густые клубы пара. Она медленно повернулась к Ростопчину. На ее лице застыла безупречная маска царственного негодования, на которой она с точностью великой актрисы разыграла всю гамму подобающих ее сану чувств: удивление, недоверие, гнев. Но как же дрожали уголки губ в устремлении возликовать.

— Как⁈ — ее голос деланно зазвенел от возмущения. — Вы хотите сказать, в столице Империи, средь бела дня режут людей⁈ До чего мой брат довел страну! В Петербурге ныне опаснее, чем в разбойничьем лесу!

Она смотрела на него. Эта игра предназначалась не ему — он-то знал правду. Она обращалась к собственной совести, произнося слова, которые должна была произнести, и тем самым создавая себе алиби перед лицом вечности. Формальное осуждение беззакония снимало с нее всякую ответственность. А внутри разливалось теплое, мстительное удовлетворение. Получил, братец? Получил за свое высокомерие? Вот цена твоим гвардейцам, твоей охране, твоему покровительству! Твоя любимая игрушка сломана. Навсегда.

Ростопчин выдержал ее взгляд. Превосходно, Ваше Высочество. Вы рождены править. Он чуть склонил голову, принимая ее игру, превращая обмен слухами в тайный доклад об исполнении приказа.

— Не средь бела дня, Ваше Высочество, — мягко поправил он ее. — Все было сделано ночью. Тихо, без лишнего шума и свидетелей.

Он сделал короткую паузу.

— Что, впрочем, сути не меняет. Порядка в столице действительно нет.

В этой маленькой поправке — «ночью» — и крылась суть, понятная только им двоим. Короткая фраза содержала все: и время, и способ, и результат. Ростопчин уже не пересказывал сплетню — докладывал, демонстрировал свою осведомленность, свои возможности и исполнительность.

Он будто говорил: «Я услышал Вас. Я сделал. Я докладываю».

Екатерина молчала. Ее «гневный» взгляд стал задумчивым. Она видела не опального царедворца, а человека, который услышал ее невысказанный приказ. Такого человека, который взял на себя грязную работу, оставив ее руки чистыми. Идеальный инструмент власти — острый, бесшумный и абсолютно преданный. На мгновение ей стало жутко от той легкости, с которой он говорил о смерти, однако это чувство тут же вытеснила волна обретенной силы. Она больше не была беспомощной фигурой в игре брата. У нее появился свой меч.

На ее лице не отразилось ничего. Она просто кивнула, едва заметное движение, которое могло означать что угодно. Но для Ростопчина оно означало: «Принято».

Затем она тронула поводья, и лошадь снова двинулась вперед, по направлению к дворцу.

Ростопчин последовал за ней. Ритуал состоялся. Он проявил похвальную исполнительность в деле защиты чести императорской фамилии. Она приняла его отчет. Ответственность была снята, цель достигнута. Теперь можно переходить к следующему этапу.

Сужавшаяся аллея заставляла их ехать почти вплотную. Голые, обледенелые ветви старых лип сплетались над головами, образуя темный свод, который крал свет и звук. Здесь, в этом туннеле, тишина была тяжелой, наполненной невысказанными словами. Екатерина смотрела прямо перед собой, на узкую полоску света в конце аллеи, и на ее лице застыла улыбка.

Наблюдая за ней краем глаза, Ростопчин видел в ней женщину, наслаждающуюся предвкушением мести. Как это мелко, — подумал он без осуждения. Ее взгляд прикован к одной фигуре, сметенной с доски. Его — ко всей партии.

Проехав так с минуту, Екатерина, будто размышляя вслух, нарушила молчание. Ее голос был спокоен.

— Удивительно, как это удалось. Ведь, говорят, уже была попытка, и весьма неудачная.

Ростопчин распознал в этом приглашение к откровенности. Она желала убедиться, насколько остер и надежен клинок, который обрела в его лице. На его губах проступила снисходительная усмешка.

— Промахнуться можно единожды, Ваше Высочество. Когда доверяешь важное дело дилетантам. Тому пьяному сброду, что кормится с руки купчишек вроде Сытина. Их метод — дубина и крик. Они умеют поджигать амбары да вымогать деньги у погорельцев, действуя с изяществом уроненной на пол наковальни. Однако для настоящего… дела… нужна иная порода людей. Для этого нужно ремесло.

Он посмотрел на нее.

— Верный слуга Вашего покойного батюшки не имеет права на повторную ошибку. Я нашел человека, для которого это — работа. Искусство, если позволите. Он не промахивается.

Последние слова он произнес почти беззвучно. Это была клятва, принесенная на крови другого человека, завуалированное признание в собственной эффективности. Он доказывал, что способен решать проблемы тихо и наверняка. Что он — идеальное орудие в ее руках.

Екатерина опустила глаза, медленно поглаживая шею своего скакуна. Она не ответила. Она уже представляла лицо брата, искаженное бессилием, и вкус этой воображаемой победы был слаще меда. Мелкая, раздражающая проблема решена. Его любимая игрушка сломана.

— Что-то прохладно становится, граф. Пора к камину.

Она бросила это легко, почти весело, словно завершая приятную светскую беседу. Легким движением поводьев она пустила своего вороного в рысь, взрывая копытами пушистый снег. Не оглядываясь, мыслями она уже была там, в тепле дворцовых залов, в предвкушении маленького, такого сладкого триумфа. В ее воображении уже рисовалась картина: следующий бал, ее невинный, сочувствующий взгляд, вопрос брату об ужасном убийстве его протеже. Его растерянность, уязвленная гордость, бессилие. От одной этой мысли на замерзших щеках проступил румянец.

Ростопчин не спешил, оставшись на месте и провожая ее взглядом. В ее гордой, царственной посадке и в уверенности, с которой она держалась в седле, он видел красивую, избалованную женщину, наслаждающуюся своей маленькой победой.

Дитя, — подумал он без с холодной отстраненностью.

Убийство ювелира было для нее конечной целью. Мелкой, женской местью, уколом самолюбию брата. Она жаждала доказать уязвимость его фаворитов, оспорить безграничность его власти, заставить считаться с ней не как с династической единицей, а как с силой. И она получила свое. Теперь она будет упиваться успехом, не замечая, что за ее спиной разворачивается настоящая игра.

Для него же это был первый шаг. Первый выстрел для проверки надежности оружия и реакции. Он прокручивал в голове результаты эксперимента. Первое: инструмент надежен. Человек, найденный им, сработал безупречно — тихо, чисто, без следов. Второе, и самое важное: система уязвима. Легкость, с которой удалось убрать человека под личной, высочайшей охраной, вскрывала слабость всей государственной машины. Гвардейцы, люди Сперанского — все оказалось бессильно перед одним точным ударом стилета в правильном месте и в правильное время. А если так легко убрать безродного мальчишку, которого берегут как зеницу ока, то насколько же уязвим сам Сперанский? Этот выскочка-семинарист, мозг нынешнего царствования, главный архитектор всех либеральных реформ, что ведут Россию в пропасть?

Этот ювелир был проектом Сперанского, воплощением его идей. Инструментом для укрепления экономики, обретения технологического преимущества, избавления от унизительной зависимости от английских станков. Уж он-то знает что творится в окружении врага — доброхотов хватает. Ростопчин не просто убил человека — он нанес удар по будущему, которое строил его главный враг. Запустил первый камень, который вызовет лавину. Показал, что может добраться до любого, кто дорог его врагам. И теперь он будет ждать их ответного хода, чтобы нанести следующий удар.

Он смотрел на ее удаляющуюся фигуру, на волевой профиль, и его воображение переносило ее из Гатчины в Успенский собор, возлагая на ее голову тяжелую шапку Мономаха. Он видел в ней будущую императрицу Екатерину III. А себя — ее первым министром, канцлером, серым кардиналом, вернувшим себе власть и возможность строить Империю по заветам Павла I, без либеральной гнили и французских мечтаний. Александр был слаб, играл в Европу, не чувствовал России. Он не удержит престол. А она — из той же породы, что и ее великая бабка. Жестокая, властная, сильная. Идеальная фигура, чтобы стоять на троне, пока за ее спиной правит он.

Именно это возвращение утраченной власти и было для него главной целью. После трагической гибели императора Павла I, которого Ростопчин боготворил и чьи принципы он считал единственно верными для России, для графа наступили годы политического небытия. В одночасье он лишился всех высочайших постов и доверия, которые с таким трудом заслужил. Из всесильного генерал-адъютанта и фактического главы Иностранной коллегии, одного из самых приближенных к монарху людей, он превратился в изгоя. Новый император, Александр I, чьи либеральные взгляды Ростопчин презирал, сразу же отстранил его от двора. Он потерял и должности, и реальные рычаги управления: контроль над внешней политикой, влияние на армию и, что важнее всего, право прямого доступа к уху самодержца. Его откровенная преданность покойному государю, его непримиримая позиция по отношению к заговорщикам, среди которых он с горечью подозревал и самого Александра, сделали его «persona non grata». Те реформы, которые он начинал при Павле в области торговли и промышленности, были свернуты. Его голос, звучавший в кабинетах Зимнего дворца, был заглушен шепотом опального царедворца, вынужденного наблюдать со стороны, как «мечтатели и законники» вроде ненавистного ему Сперанского губят дело его покровителя.

Его нынешние интриги — это попытка реванш, стремление вернуть себе утраченное положение и отомстить тем, кто разрушил «истинную» Россию Павла и погрузил страну в тлетворный морок либеральных иллюзий. Поддержка Екатерины Павловны, которая унаследовала жесткий нрав отца, была для него единственным шансом перезапустить всю государственную машину, уничтожив наследие правления Александра и восстановив идеалы павловской эпохи, где порядок и железная воля стояли выше «красивых слов».

Убийство ювелира — не финал. Пролог.

И она, его будущая императрица, не догадывалась, что эта прогулка в заснеженном парке была прологом к государственному перевороту. Уверенная, что мстит за свои обиды и ставит на место зарвавшегося брата, она не знала, что в этой игре она — главная фигура, но ходы делает совсем другой человек. Она была его знаменем, под которое он соберет всех недовольных. Его оружием, которое он направит на своих врагов.

И, наконец, она была его жертвой. В тот день, когда она взойдет на трон, она окончательно перестанет принадлежать себе, став символом, фасадом власти, которую он возьмет в свои руки. Ростопчин тронул поводья, и его конь неспешно пошел по ее следу. Он не торопился. Времени у него теперь было достаточно.

Следующая книга цикла: https://author.today/reader/506567/4775271

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.

У нас есть Telegram-бот, для использования которого нужно: 1) создать группу, 2) добавить в нее бота по ссылке и 3) сделать его админом с правом на «Анонимность».

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

Ювелиръ. 1808

Content

Ювелиръ. 1808

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Nota bene